Москва, 2024 год

Часы на телефоне показывали четыре утра, когда я, наконец, прочитала последнюю строчку и закрыла диалоговое окно на экране ноутбука. Папки с документами к завтрашнему — уже сегодняшнему — суду укоряюще смотрели на меня из самого дальнего угла стола, в который я их задвинула несколько часов назад, когда случайно набрела в Интернете на исторический роман про древнюю Японию и самураев.

Все было забыто: необходимость поработать с документами, пробежаться по материалам дела, набросать примерный план речи для судебных прений. Я не вспоминала ни о чем, пока вместе с автором путешествовала по страницам романа, знакомилась с героями, вникала в интриги самурайских кланов.

Эх, вот бы мне попасть в этот мир хотя бы на пару дней. Посмотреть на все своими глазами, познакомиться с героями, побродить по поместью Минамото, прикоснуться к нежному шелку кимоно Наоми, увидеть, как Такеши сражался одной рукой…

Стрелки часов упорно приближались к пяти утра, рабочий вторник почти наступил. Нужно хотя бы немного подремать сейчас, чтобы не заснуть прямо во время судебного заседания чуть позже днем.

Я зевнула и потерла слезящиеся, воспаленные от недосыпа глаза. Нужно найти капли, наверняка проснусь утром с полопавшимися капиллярами. Такое случалось со мной каждый раз, если я долго пялилась в экран, а при моей профессии это было практически неизбежно.

Конечно же, утром я проспала. Не помогли четыре заведенных будильника: я проснулась на двадцать минут позже, чем самый последний из них. Как бешеная, я носилась по квартире, пытаясь одновременно почистить зубы, надеть чулки, вызвать такси и закапать в красные глаза проклятые капли. Напоследок я забыла на столе злополучные папки, к которым вчера так и не притронулась, и вернулась за ними уже практически с улицы.

Как назло, такси останавливалось на всех светофорах. Черт бы побрал это невезение. Когда я никуда не опаздывала, машина всегда с ветерком проезжала на «зеленый». Сейчас же везде мигал «красный».

Я уже написала в мессенджере коллеге, чтобы подстраховал меня: могу задержаться на несколько минут. Из машины я выпрыгнула чуть раньше, чтобы не ждать, пока таксист сделает огромный крюк и подъедет к зданию суда с другой стороны. Поэтому излишне громко хлопнув дверью, я побежала через дорогу наискосок, чтобы сэкономить несколько минут.

Две полосы в одну сторону, что могло произойти?

Боли от тупого удара я уже не почувствовала. Не почувствовала я также и то, как меня подкинуло в воздух вместе с чемоданом, в котором лежали документы. От толчка он открылся, и сотни белых бумажных листов взмыли в воздух, и ветер подхватил их, унося далеко-далеко.

Но всего этого я уже не увидела.

Я была мертва.

Я открыла глаза в комнате, до боли похожей на традиционный японский дом. Именно такой, каким я его представляла, пока читала в романе описание поместья Минамото. Если бы не это странное совпадение, я бы никогда в жизни не смогла правильно назвать все те предметы, которые меня окружали.

Я лежала спиной на футоне, а голова покоилась на жесткой подушке. Я провела рукой по полу и почувствовала кожей слегка шершавую поверхность сделанных из тростника татами. Голова закружилась, когда я резко села и огляделась по сторонам. Комната была совершенно пуста: лишь в дальней от меня стене находилась ниша с пейзажем, на котором была изображена гора Фудзи, и стояла ваза с засохшими цветами.

Вместо привычных стен меня окружали скользящие перегородки фусума, обклеенные с двух сторон плотной бумагой васи. Сквозь решетчатые переплеты седзи, ячейки которых были также затянуты бумагой, пробивался солнечный свет, мягко и ровно рассеиваясь по комнате. На татами он падал ровными, слегка вытянутыми квадратами.

Там выглядит жизнь после смерти? Но причем тут древняя Япония? Нас не связывало ничего, кроме одного единственного прочитанного мной романа.

Когда перед глазами перестали расползаться круги, я осторожно встала на ноги. Если это посмертие, то почему на мне та же самая одежда, в которой я умерла? Строгий деловой костюм в темных цветах, он так сильно и остро контрастировал с окружавшим меня светом и умиротворением, что мне захотелось уйти из комнаты как можно скорее.

Снаружи послышался чей-то смех, и этот звук одновременно обрадовал меня и заставил насторожиться. Стараясь ступать бесшумно, я подошла к седзи и слегка потянула легкую деревянную створку в сторону. Она послушно скользнула влево, и я увидела перед собой залитую солнцем деревянную веранду-энгава и густой сад, утопавший в зелени. В глубине в кронах деревьях щебетали птицы, неподалеку звонко журчал ручей.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь лучами солнца на своем лице.

Из умиротворения меня вывел повторившийся смех — уже совсем близко. Отработанным до автоматизма движением я отпрыгнула назад, встав в защитную стойку, и открыла глаза.

— Глупая девчонка, — сказала мне рыжеволосая женщина, похожая на лисицу, в белых одеяниях с девятью хвостами. — Здесь тебе некого бояться.

Наверное, я не лишилась сознания лишь потому, что уже умерла. И невозможно рухнуть в обморок, если ты уже находишься в серединном мире между живыми и мертвыми.

Одежда женщины была мало похожа на кимоно, как я себе его воображала. Скорее, она напоминала летящее платье из прозрачных, легких тканей, с длинным подолом и рукавами, что развивались за спиной незнакомки. Когда я перевела взгляд вниз, то увидела, что женщина парила в воздухе.

— Кто… — голос подвел меня, и я откашлялась. — Кто вы?

Она рассмеялась звонким, переливчатым смехом и, склонив голову на бок, посмотрела на меня словно на глупое дитя. Она была красива, эта незнакомая женщина. С белоснежной кожей, огромными глазами с длинными, пушистыми ресницами; кукольным, небольшим носом и пухлыми, чувственными губами.

— Ай-яй-яй, — она шутливо погрозила мне одном пальцем. — Неужели ты так невнимательно читала тот исторический роман?

Женщина, взмахнув длинным рукавом, в одно мгновение переместилась прямо по воздуху в сторону от меня, и теперь нас разделяло несколько шагов.

— К-какой роман?

Кажется, пытаясь справиться со всем, что на меня навалилось, мозг включил одну из защитных реакций, и теперь я смотрела на вещи слегка притупленно, через прозрачную пленку. Словно они происходили не со мной. Наверное, это был единственный выход для меня окончательно не сойти с ума.

— Я — богиня Кицунэ, — кажется, ей надоело играть со мной.

Она расправила плечи и окинула меня взглядом свысока. Налетевший сильный ветер подхватил ее одежду и длинные волосы, и они взмыли в воздух за ее спиной, где по-прежнему неподвижно парили девять лисьих хвостов.

— По глазам вижу, что ты меня не знаешь, — она скрыла досаду за хищной улыбкой. — Но я не буду тебя винить. Ведь ты познакомилась с нашим миром через взгляд этого заносчивого Минамото, — проворчала она.

Ветер усилился. Кажется, поводом для того послужил гнев богини.

— Своим незнаниям я не хотела тебя обидеть.

Кицунэ лишь рассмеялась в ответ и покачала головой.

— Ты не можешь меня обидеть, глупая ты смертная. Ты не виновата. Вся вина лежит на проклятом Минамото.

Я прикусила губу, чтобы не начать с ней спорить. Такеши Минамото был замечательным персонажем. Или уже человеком? Господи, все перемешалось в моей голове. Так он реален? Это не вымысел? А может, я все-таки впала в кому? И это лишь мой сон?..

— Что я здесь делаю? — спросила я, имея в виду сразу все: и странную комнату, и сад, и разговор с Кицунэ. — Разве я не умерла?

— Не совсем, — отозвалась она и посмотрела куда-то вперед. — Идем. Я кое-что тебе покажу.

И она поплыла по воздуху, по-прежнему не касаясь земли. Я последовала за ней по деревянной веранде, которая шла вдоль всего строения, оказавшегося традиционным одноэтажным японским домом. Вскоре роскошный, полный зелени сад закончился, и мы оказались перед вишневым деревом, одиноко растущим посреди поляны. Сотни розово-белых лепестков срывались с его густых ветвей и кружили вокруг, медленно оседая на землю.

— Тысячи человеческих жизней сейчас парят вокруг тебя, девочка, — Кицунэ подошла к дереву и небрежно подула на лепестки, и те разлетелись в разные стороны. — Среди них и твоя. Ты веришь, то мы живем не единожды? — спросила женщина, и впервые в ее словах не прозвучала насмешка.

С серьезным, слегка нахмуренным лицом она разглядывала невесомые, прозрачные лепестки, которые все парили и парили вокруг нее.

— Не верю, — я поджала губы и покачала головой.

Я уже ничего, совсем ничего не знала. И с каждой минутой все больше и больше пугалась того, что происходило.

— Давай я расскажу тебе то, чего ты не знаешь. То, о чем не было написано в глупом романе, который ты прочитала, — женщина щелкнула пальцами, словно пыталась вспомнить название, а потом махнула рукой. — Такеши Минамото не верил в Богов, но мы существуем. Я являюсь хранительницей его рода, — она ощерилась в пугающей улыбке. — И он, и его никчемный отец отринули меня, отреклись. Но я никуда не ушла. Я просто не могу: я привязана к крови Минамото своей кровью.

Она вздохнула так пронзительно, что мое сердце преисполнилось жалости. Как, должно быть, тоскливо и больно чувствовать себя отверженной. Ненужной. Брошенной. Позабытой.

— И за такое святотатство я бы стерла весь его род с лица земли, — снова оскалилась Кицунэ, и мою жалость как рукой сняло. — Но, увы. Не в моих силах осуществить подобное, и Боги приняли иное решение. Потому-то Минамото до сих пор жив.

Мне захотелось зажмуриться и закрыть уши руками, но я заставила себя слушать дальше. Все сказанное совершенно отказывалось укладываться в голове.

— Такеши не заслужил и крупицы того, что он получает от Богов. И они вновь позволяют ему втаптывать нас в грязь, когда решают спасти. В очередной раз, — по ее красивому лицу пробежала гримаса, словно она хотела сплюнуть.

Я хотела бы задать ей тысячу вопросов, но даже не знала, с какого лучше начать. И поэтому промолчала.

— Знаешь, жалкая смертная, — теперь уже богиня смотрела на меня с жалостью. — Очень опасно что-то желать, ведь наши желания могут однажды исполниться.

— Что? О чем ты?

— Хотела встретиться с людьми, о которых прочитала в глупой книжонке? — прошипела Кицунэ, прищурившись. — Так вот ты с ними встретишься! Только, боюсь, эта встреча не придется тебе по нраву!

— Что? О чем ты говоришь?

— Слушай и запоминай внимательно, глупая девчонка, — богиня повелительно взмахнула рукой, заставив меня замолчать. — В следующий раз ты уже очнешься младшей и единственной дочерью сёгуна Нарамаро Татибана — Йоко.

Кажется, Кицунэ лишила меня способности говорить, потому что, как бы я ни пыталась, не могла выдавить из себя ни звука. Только и могла таращиться на нее, широко распахнув глаза, и втягивать воздух, словно рыба без воды.

— Проклятый Такеши Минамото не смог отказать сёгуну, когда тот предложил поженить детей и укрепить их союз. Но дочь сёгуна умерла, и потому ее место займешь ты. Чтобы выйти замуж, и чтобы не распался союз, который нужен Минамото. Боги зачем-то его хранят.

Ледяной ветер налетел на поляну, когда в воздухе отзвучали ее последние, до безумия напугавшие меня слова. Он подхватил невесомые лепестки вишни и безжалостно вовлек их в быстрый вихрь, унося прочь. Лишь лисьи хвосты Кицунэ продолжали неподвижно парить за ее спиной.

Мои ноги сделались ватными, и я осела прямо на траву, под цветущую вишню, и увидела, как надо мной кружат тысячи лепестков. Веки налились свинцом, и я закрыла глаза, провалившись в туманное полузабытье. Мне казалось, я покачиваюсь на волнах в лодке посреди бурной, широкой реки, и волны с ласковым шипением наталкиваются на ее деревянные борта. Я чувствовала себя в безопасности — совсем как в далеком детстве, когда были живы родители.

Когда лодка из моего сна резко остановилась, напоровшись на берег, я открыла глаза. И с кристальной ясностью поняла, что больше не сплю. И не грежу.

Я очнулась в помещении, которое было мне одновременно знакомым и нет. Я словно провела тут множество дней и видела его в первый раз. И тело казалось таким же: чужим и моим. Все казалось нереальным, ненастоящим, но встречу с Кицунэ я помнила вплоть до мельчайших деталей. И была уверена, что она мне не приснилась.

— Йоко-химэ! Йоко-химэ!

Сёгунат Татибана

1212 год

Я зажмурилась, мечтая лишь об одном: открыть глаза и увидеть знакомые стены московской больницы. Я готова к каким-угодно травмам и последствиям аварии. Переломы — хорошо, внутреннее кровотечение, ушибы, синяки — я все стерплю.

Лишь бы не та комната в японском стиле, в которой я очнулась.

Но реальность оказалась безжалостной. Меня позвали во второй раз, и снова по имени, которое одновременно казалось до безумия знакомым и до безумия чужим.

— Йоко-химэ! Йоко-химэ! Слава Богам, вы очнулись, госпожа!

Если бы могла — я бы потеряла сознание во второй раз. Но почувствовав аккуратное прикосновение чужой ладони к своему плечу, я открыла глаза и вся мысленно сжалась. Я догадывалась, что увижу.

На меня широко распахнутыми глазами смотрела взволнованная девушка-подросток в одежде темных цветов, в которой я узнала кимоно. Ее черные волосы были гладко зачесаны в высокий пучок на затылке и скреплены длинными заколками, похожими на спицами. Ее звали Саюри, и она была моей служанкой.

Служанкой девушки по имени Йоко. Так будет правильнее.

Стоило об этом подумать, в голове вспышкой разорвалась острая боль. Виски закололо, словно кто-то бил тяжелым молотом по железным пластинам, и я не сдержала тихий стон.

— Госпожа? — Саюри сразу же встрепенулась. — Что у вас болит?

— Голова, — голос был одновременно чужим и моим.

Когда я размышляла об этом, то чувствовала, как к горлу подступала тошнота.

— Я позову вашу матушку и лекаря!

Я закрыла глаза и услышала шум удалявшихся шагов Саюри. Потом раздался легкий шелест — она сдвинула в сторону перегородку-фусума и покинула спальню.

Я повернулась на спину, и жесткая подушка врезалась мне в затылок. Значит, мне ничего не приснилось. Ни Кицунэ, ни наш разговор, ни моя собственная смерть под колесами какого-то урода-водителя. Замерев на мгновение, я прислушалась к своим ощущениям. Я не чувствовала прежнюю хозяйку этого тела. Девушку по имени Йоко. От ее сознания не осталось и следа, белый чистый лист, словно она никогда не существовала.

Это было ужасно. Во рту стало кисло, и я с трудом сглотнула. Я чувствовала себя убийцей и воровкой, ведь ее память стала моей памятью. Ее тело — моим телом. Я смотрела на мир ее глазами. Мне в голову приходили ее мысли. Именно так я поняла — догадалась? — или просто знала, что Саюри — служанка. А я лежу в чужой комнате и очнулась после долгой болезни.

Вернее, очнулась Йоко. Я-то уже никогда не очнусь.

Господи, как же мучительно сильно болела голова всякий раз, когда я пыталась отделить сознание Йоко от своего собственного. Когда пыталась провести между нами параллель и разграничить две жизни.

Я, наверное, сойду с ума, если буду продолжать это делать. Но иначе я пока не могла. Мне уже казалось, что я лишилась рассудка. Чувствовала себя героем фильма «Остров проклятых» с Леонардо ДиКаприо. Он тоже верил, что все происходящее — правда. А потом очнулась в психиатрической лечебнице. Ждет ли меня через пару дней встреча с лечащим врачом?..

Тихий шелест раздвигаемых створок обозначил присутствие Саюри. Не открывая глаз, я почувствовала, как она села рядом с моим футоном, а потом мне на лоб опустилась приятно прохладная, влажная повязка.

— Ваша матушка уже идет, Йоко-химэ. И лекарь тоже скоро будет, — она разом вывалила на меня столько информации, и, конечно же, результатом этого стал новый прострел в районе висков.

— Саюри, — сказала я, — у меня болит голова. Говори тише.

Пока служанка извинялась, я снова прислушалась к своим ощущениям. Йоко она нравилась. Она доверяла Саюри — а людей, которым она доверяла, было немного. Делилась с ней глупыми девичьими секретами. Защищала от нападок старших слуг.

Это хорошо. Нам с Йоко понадобится… понадобится друг.

Раздвижные двери распахнулись, и в комнату в сопровождении слуг вошла женщина в темно-сером кимоно, расшитым по подолу скромным узором.

Мать Йоко. Моя матерь.

Акико Татибана, жена сёгуна.

Она была очень, очень красива: даже после рождения трех детей сохранила свою природную хрупкость и изящество. Ее темные волосы были убраны в высокий, идеально гладкий пучок на затылке, который был украшен многочисленными заколками с драгоценными камнями и подвесками. Они тихо звенели, когда она едва слышно ступала по татами.

В душе всколыхнулась неприязнь, и я с удивлением к себе прислушалась. Йоко не любила мать? Возможно ли такое? Ведь Акико была самой кроткой женщиной, которую было можно вообразить… Такой я запомнила ее в прочитанном романе.

Но жизнь оказалась совсем непохожей на книгу.

— Здравствуй, матушка, — сказала я, удивившись тому, как хрипло звучал голос.

— Йоко, девочка, — произнесла она мелодичным голосом и, изящно подобрав подол кимоно, опустилась на татами рядом с моим футоном. — Ты нас очень напугала. Ты не приходила в себе четыре дня.

Она протянула руку и погладила меня кончиками пальцев по щеке. От ее прикосновения и голоса веяло холодом, в ее словах звучал укор, и внутренне я поежилась, пытаясь понять, что произошло между матерью и дочерью. И как мне нужно себя вести…

Я не нашлась с ответом. В том, что я так долго была без сознания, не было ни моей вины, ни вины Йоко.

— Отец будет рад услышать, что ты очнулась, — Акико укоризненно посмотрела на меня. Кажется, ей не понравилось мое молчание.

— Он и Такеши-сан как раз должны вернуться завтра вечером в поместье. Их поездка по землям Минамото слишком затянулась…

Поспешно я перевела взгляд с ее холеного лица на татами, чтобы ничем не выдать своего изумления. Я очнулась не во дворце сёгуна? Мы все в поместье Минамото? Но как…

Голова снова заболела, и я поморщилась. Попытка вспомнить последние дни перед тем, как настоящая Йоко умерла, закончилась лишь очередной вспышкой боли. Воспоминания словно были заблокированы, к ним не было доступа. Но кто и зачем мог такое сделать?…

— Юкико-чан тоже про тебя спрашивала. Я пришлю ее к тебе, — непреклонным голосом сказала Акико, вздёрнув бровь на мою попытку помотать головой. — Нужно оказывать должное почтение твоей старшей сестре, Йоко, — назидательно промолвила женщина. — Юкико очень помогала мне за тобой ухаживать.

Двоюродная сестра — в голове всплыл невероятно яркий образ. Юкико была двоюродной сестрой Йоко, не родной.

Почему-то это казалось очень важным.

Сжав губы, я посмотрела на Саюри, так и замершую подле дверей. Я была уверена, что именно служанка ухаживала за Йоко все время, пока та болела.

От чего же могла умереть молодая девушка, дочь сёгуна, в поместье лучшего друга и союзника того самого сёгуна?.. Кицунэ ничего об этом не рассказала, но с каждой минутой эта мысль терзала меня все сильнее и сильнее.

Акико ушла, напоследок одарив меня еще одним недовольным взглядом. Кажется, отношения Йоко с матерью были непростыми — мягко говоря.

Когда закрылись двери, я выдохнула с неимоверным облегчением, осознав, что задерживала дыхание почти все время, пока Акико со мной разговаривала.

Я не собиралась спать, тем более Акико обещали прислать Юкико, но заснула, едва закрыв глаза. Впрочем, никакой загадки в этом не было, ведь во сне я снова встретила Кицунэ. Наверное, богиня хотела со мной поговорить, но могла делать это, только когда я спала.

— Ну, что, Йоко-химэ, — иронически протянула женщина-лисица, прогуливаясь все под той же цветущей вишней в том же саду. — Как тебе твоя новая жизнь?

Насмешка в ее голосе меня покоробила. Ей нравилось издеваться надо мной, и она даже не пыталась это скрыть. Зачем? Она — великая богиня, я — пыль под ее ногами. Таким она видела мир.

Только вот я не была частью этого мира. И Кицунэ не была моей богиней. И, тем более, я не просила ничего, что со мной случилось. Нельзя считать просьбой единожды высказанное желание встретиться вживую с героями полюбившейся книги!

— Растим зубки, а, Йоко-химэ? — она верно считала мое настроение и сразу же посерьезнела. — Я бы не советовала мне перечить.

— Иначе что?

— Иначе я сделаю твою жизнь невыносимой. Ту жизнь, в которой ты очутилась. Жизнь глупой дочки сёгуна.

— Ты уже сделала мою жизнь невыносимой, — я усмехнулась. — Как это назвать? То, что ты сотворила? Убила меня и поместила мое сознание — мою душу? — в тело незнакомой мне девушки. В каком веке я вообще очутилась?!

— Тебе лучше знать, Йоко-химэ, — фыркнула Кицунэ, задетая за живое моими словами. — Ты читала тот роман. Ты неосторожно пожелала встретиться с его героями. Так чего же ты теперь винишь меня? Пеняй на себя!

Она недовольно повела хвостами, и налетевший ветер буквально сбил меня с ног, бросил перед ней на колени. Я не могла распрямиться, как бы сильно ни пыталась. Когда богиня снова заговорила, ее голос казался стократно усиленным. Он стал намного громче, он звучал в моих ушах тяжелым набатом, прижимавшим меня к земле.

— Ты была выбрана, и этого уже не исправить. Я тоже исполняю чужую волю: волю Богов, решивших, что жизнь Такеши Минамото и сохранение его проклятого клана стоят любых жертв. И потому, негодная девчонка, только попробуй выкинуть какую-нибудь глупость и меня подвести! Я заставлю тебя страдать каждую секунду твоего жалкого существования, и в конце ты будешь умолять меня убить тебя, но я этого не сделаю!

Она говорила и говорила, и ее жуткие слова гремели надо мной подобно раскатам грома. Они оглушали и лишали воли. Волна липкого, удушающего страха разрасталась внутри меня, и я чувствовала, что дрожу.

— А потом ты, именно ты станешь женой его недоноска-сына! А если ты ослушаешься, если, упаси тебя Ками-сама, вздумаешь рассказать кому- правду либо о себе, если я хоть на мгновение в тебе усомнюсь, то ты познаешь гнев богини Кицунэ!

Она снова взмахнула хвостами — на сей раз, чтобы меня ударить. Меня подкинуло вверх и отбросило далеко в сторону, и я закричала, пока падала спиной на землю.

Все еще крича, я очнулась в той самой комнате, в которой заснула. Картинка от столкновения с твердой поверхностью была столь яркой, а ощущение — столь острыми, что меня до сих пор колотила сильная дрожь. Лоб покрылся холодной испариной. В ушах все еще стоял мой крик.

Я обессиленно откинулась обратно на футон, снова ударилась затылком о твердую поверхность специальной подушки для сна, но даже не обратила внимания. Слезы хлынули из глаз сами собой, и я сползла еще ниже, прижала колени к груди, укрылась с головой легким, тонким одеялом и разрыдалась.

Боже мой, куда я попала?.. Что теперь со мной будет?.. Как мне здесь выжить?..

Камакура, столица сёгуната Татибана

1094 год

В ту ночь разразилась страшная гроза. Крупные капли косого дождя барабанили по крышам, ветер пригибал к земле столетние деревья, срывая с веток листву. Старики молчаливо возносили молитвы Богам, посматривая на потолок невысоких, деревянных домов. Даже крикливые младенцы притихли и не плакали, а испуганные матери перестали их укачивать. От громовых раскатов сотрясались тонкие стены, не заглушавшие пронзительных завываний ветра снаружи.

Именно такую ночь выбрала она, чтобы, переодевшись в одежды служанки, тайно выскользнуть из дома. Никем не узнанная, не остановленная ни одним самураем, она бежала наверх по гравийной дорожке, и деревянные гэта скользили по мокрым булыжникам. Ветер трепал полы темно-серого, простенького кимоно. Дождь хлестал по лицу и обнаженным рукам, которыми она придерживала платок, покрывавший голову — она не хотела быть узнанной.

Когда впереди, сквозь пелену воды и брызг, показался небольшой храм, женщина обрадовалась, позабыв про осторожность. И тотчас поскользнулась и упала прямо на мощеную дорожку, острыми булыжниками изранила красивые, холеные руки, не знавшие тяжелой работы.

От нечаянной боли на глазах навернулись слезы, и она зло их смахнула, и заспешила наверх по холму.

Место, которое она называла храмом, напоминало скорее небольшой каменный алтарь, укрытый от дождя деревянным навесом. Она уговорила мужа возвести его неподалеку от их дома, в тихом и уединенном месте. Кроме нее сюда никто не ходил. Даже ее дети. Что ж. То, о чем она раньше печалилась, сейчас обернулось благом. Не будет ни одного свидетеля того, что она задумала.

Перешагнув через последнюю каменную ступень, она остановилась под деревянной крышей. Вода нескончаемым потоком стекала с темных волос и лица; она вымокла насквозь. Мокрая нижняя рубашка противно облепила ледяное тело; грубо скроенное кимоно служанки впивалось в подмышки. От холода и страха женщина дрожала, непрестанно клацая зубами.

Но это ее не остановило. После пережитого не существовало силы, которая могла бы помешать ей сегодня осуществить задуманное.

Осуществить свою месть.

Сшибаемая с ног ветром, она подошла к огромному серому валуну и остановилась напротив него, опустилась коленями на острые камни. Хорошо бы запалить огонь, но в такую грозу не стоило и мечтать. И потому она достала из-за пояса небольшой, изящный нож, размером с женскую ладонь, и быстро полоснула себя по предплечью. Кровь выступила на белоснежной коже тонкой линией, и женщина поспешно поднесла руку к валуну и сжала кулак.

Словно завороженная, она глядела, как тягучие, густые капли неохотно, медленно стекали по ее запястью и срывались с изящных пальцев, багровыми кляксами оседая на темно-сером камне.

Да. Для такого дела огонь бы ей пригодился.

Но она зажжет его завтра.

Сегодня же пламенем ей послужит жгучая ненависть, за много лет дотла иссушившая ее сердце. Она попросит Богов воздать по заслугам проклятому клану, сгубившему множество невинных жизней. Чудовищам, чьи души чернее самой темной ночи. Тем, на чьих руках лежит кровь людей, которые были ей дороги.

Клан Минамото.

Она была уверена, что Боги услышат ее просьбу.

Не могут не услышать, ведь Минамото не единожды попрали и самих Богов. Они не верили ни во что, кроме силы своей руки и остроты лезвия катаны, и подобное не должно оставаться безнаказанным. Долго, очень долго им покровительствовали, их прощали. Но у всего есть предел, и клан, который смеется Богам в лицо, должен быть уничтожен, а все воспоминания о нем — забыты, вытравлены из людской памяти.

А сколько горя Минамото причинили ей… Многого, очень многого она лишилась по их вине. И она ничего не забыла. Она знала, она верила, что однажды день, когда она сможет им отомстить, настанет. Отомстить за все: за каждую пролитую слезинку, за загубленные жизни ее семьи, за ее страдания.

Она ждала и дождалась. Накануне ей приснилась девятихвостая богиня Кицунэ, и теперь женщина в мельчайших деталях знала, что должна делать.

Она всхлипнула, не сдержавшись, и посильнее сжала кулак. Скрючившись в одной позе, она наблюдала, как густая, жертвенная кровь орошала камень. Ее губы непрерывным шепотом повторяли одни и те же слова, призывая кары на клан Минамото и — особенно — на его главу.

Такеши Минамото, ты ответишь за все.

Йоко

Ночь я провела без сна. Саюри заходила несколько раз, спрашивала, нужно ли мне что-либо. Она же поведала, что старшая двоюродная сестра Йоко, Юкико, была очень недовольна тем, что я заснула перед ее приходом.

Мое положение в семье вызывало все больше и больше вопросов. Я — дочь сёгуна. Человека, намного более могущественного, чем сам Император. Он назначал правительство-бакуфу и единолично управлял армией.

Отчего мать Йоко относилась к ней с небрежной прохладой? Почему двоюродная сестра позволяла себе проявлять недовольство?.. Я же не в теле бесправной служанки очутилась, которую мог ругать почти каждый.

Я не спала, но время без сна провела с толком. Воспользовалась возможностью побыть в тишине и одиночестве и спокойно обо всем поразмышлять.

Умирать во второй раз и навлекать на себя гнев Кицунэ мне не хотелось совершенно. Она предельно ясно и четко продемонстрировала мне, на что способна, и, наверное, это была лишь малая часть ее возможностей. Я не хотела, чтобы она применила все свои силы на мне. Идею признаться во всем родителям Йоко я тоже отвергла. Сразу после странного поведения матери.

Люди не были добры в мире, в который я попала. А та, которая должна была любить Йоко с рождения, кажется, испытывала к ней неприязнь.

И я решила, что попробую. Умереть я всегда успею — мне ли теперь не знать. Но я попробую еще немного пожить. Присмотрю к Йоко. К ее семье. К книжному миру, который теперь меня окружал. К героям, с которыми я была уже словно знакома, ведь я столько про них читала.

Мне было всего двадцать семь лет, когда я умерла. Там, в своем прежнем теле и своей прежней жизни. И это чертовски мало. Я столько не успела сделать, столько не успела почувствовать. Не вышла замуж, не стала матерью.

Как бы то ни было, Кицунэ подарила мне второй шанс. И, если хорошенько подумать, не таким уж плачевным было мое положение. Я знала мир, в который попала — и не только на уровне ощущений и эмоций Йоко. Я очутилась в теле дочери сёгуна, а не несчастной крестьянки, которая вынуждена горбатить спину, день и ночь выращивая рис.

У меня все может получиться. Надо только не наделать глупостей в первые дни, не привлечь к себе излишнего внимания, ни во что не вляпаться. А потом — выйти замуж за Таро Минамото, старшего сына и наследника Такеши Минамото.

Что может быть проще, да?..

Я — Йоко Татибана, единственная дочь сёгуна Нарамаро Татибана. У меня есть два старших брата и старшая двоюродная сестра, которая фактически выросла со мной во дворце. С Юкико мы не ладили с самого детства.

В памяти одно за другим проносились воспоминания Йоко: как Юкико требовала самые лучшие отрезы шелка и самые красивые украшения. Как смеялась над долговязой и нескладной Йоко, обидно обзывала ту неуклюжей цаплей. Как мать — Акико — не заступалась, не делала замечаний, не пресекала детские капризы.

Я подавила горькую улыбку. Что-то в людской природе никогда не меняется — будь ты в двенадцатом веке или в двадцать первом.

Рано утром меня пришла будить Саюри.

— Ваша матушка велела вам присоединиться к завтраку вместе с женщинами, — она заметно смущалась, когда передавала слова Акико. — Мы принесем воды для купания.

Любопытно. Было ли то, что она пересказать не решилась? Или намеренно оставила при себе, чтобы не расстраивать Йоко, с которой они были не просто близки как служанка с госпожой. Их отношения были гораздо теплее, чем между двоюродными сестрами.

Я кивнула. Какой у меня оставался выбор?

Саюри с поклоном вышла из комнаты и вернулась уже вместе с еще девушками, имен которых я не помнила. Пока они таскали воду в соседнее помещение, которое скрывалось за раздвижной дверью, я медленно поднялась с футона и подошла к седзи и слегка сместила в сторону одну из створок.

Сквозь решетчатые переплеты в комнату ворвался теплый ветер, принесший с собой аромат цветов из сада. Я на мгновение прикрыла глаза, позволив легким дуновениям коснуться моего лица. Кажется, в этом мире совсем недавно началась весна.

Седзи выходили прямо на роскошный, утопающий в зелени сад. Окинув его неторопливым взглядом, я увидела четырех самураев, что стояли на деревянной веранде-энгава по обе стороны от меня. Они были одеты в темно синие, почти черные кимоно — традиционный цвет клана Минамото.

В лучах мягкого, рассеянного солнечного света я смогла, наконец, рассмотреть комнату, в которой очнулась. Меня поразило богатое убранство, на которое прежде я не обращала внимания.

Первой в глаза бросилась изящная ширма-перегородка, что разделяла спальню на две части. Материалов обивки служил светлый, песочный шелк, густо расшитый золотой нитью. Сплетались воедино витиеватые узоры, распускались на створках неведомые мне цветы, стебелек бежал за стебельком. Поневоле я залюбовалась и подошла к ширме, коснулась прохладной поверхности шелка раскрытой ладонью.

— Все готово, Йоко-химэ, — окликнула меня Саюри.

Сопровождаемая ее слишком внимательным взглядом я прошла в соседнюю комнату, где располагалась деревянная бочка-бадья, размером как раз для девушки. Я бездумно позволила себя раздеть и залезла в бадью. Обнажаться в присутствии других женщин, пусть даже служанок, было неловко.

В этой непривычной, странной купели я, наконец, смогла внимательно себя рассмотреть. Гордость Йоко — длинные, блестящие и гладкие как шелк черные волосы. Когда служанки сняли с меня нижнюю рубашку-хададзюбан, кончики распущенных прядей защекотали ягодицы.

Руки оказались не такими нежными и мягкими, как я представляла. На ладонях нашлось даже несколько мозолей, которые я точно не ожидала увидеть у дочери сёгуна. А на предплечье я заметила длинный, витой шрам. Давно затянувшийся, он был получен несколько лет назад, если не больше. На белой коже эта отметина казалась инородной. Чужой.

Как и я сама.

Когда тело и волосы натерли мыльным корнем, а потом обмыли вновь принесенной водой, служанки с величайшей осторожностью поднесли мне круглый предмет на длинной ручке. Одна его сторона выглядела как обычное зеркало. Она была сделана из полированной бронзы и в самом деле могла отражать людей или предметы. Обратная сторона была украшена различными иероглифами и узорами.

Все еще не веря своим глазам, я заглянула в бронзовое зеркало и впервые увидела свое лицо. Лицо Йоко.

Миловидная, приятная девчушка. Слегка вздернутый курносый нос, бледное после болезни, исхудавшее лицо с тонкой фарфоровой кожей. Если хорошенько присмотреться, я могла различить голубые, едва заметные линии вен у себя под глазами — настолько прозрачной была кожа.

Темно-карие глаза миндалевидной формы смотрели таким узнаваемым, моим взглядом из прежней жизни. Кажется, на щеках я увидела небольшую россыпь веснушек.

Так странно. Смотреть на себя и не узнавать. Смотреть — и узнавать.

Йоко была хорошенькой, но не особенной. Симпатичной, но не ослепительно красивой. И я пока не знала, к добру ли это.

Мне помогли вылезти из бочки-купели и завернули в белоснежные простыни, оставив волосы тяжелыми, мокрыми прядями лежать на спине.

Я услышала шум из соседней комнаты и кивком головы велела Саюри узнать, кто пришел. Надеялась лишь, что мать Йоко не решила навестить дочь прямо с самого с утра. Но вернувшаяся служанка развеяла мои опасения.

И дала почку для новых.

— Госпожа Наоми Минамото хотела бы проведать вас, — немного сконфуженно проговорила Саюри, и я похолодела.

Наоми Минамото. Жена Такеши Минамото. Хозяйка поместья.

— Конечно, конечно, — пробормотала я, странным образом ощущая, как пиетет Йоко перед этой женщиной смешивается с моим собственным восхищением книжной героиней.

И вот она живая, из плоти и крови. И мне предстоит с ней встретиться.

Саюри на скорую руку помогла мне облачиться в простое хлопковое кимоно — юката — и я вышла из комнаты. Наоми Минамото уже дожидалась меня в спальне: совершенно точно такая же, какой я ее представляла, и одновременно не похожая на книжное описание.

Вспомнив, что я должна поприветствовать ее, я поспешно склонилась. Тело помнило привычные, повторенные тысячи раз движения.

Женщина улыбнулась мне, и от уголков глаз в разные стороны разошлись лучики морщин.

— Здравствуй, Йоко-химэ, — сказала она.

Они были ровесницами с Акико, но прожитые годы и испытания, через которые пришлось пройти Наоми, отпечатались на ее лице гораздо сильнее, чем на матери Йоко. В ее темных волосах виднелись седые пряди, вокруг глаз и губ расходились морщины. Война, которую клан Минамото вел с кланом Тайра, пленение ее мужа, два выкидыша — конечно, они сказались на Наоми. Не могли не сказаться.

На Йоко — на меня — она смотрела с теплотой, в которой можно было купаться, как в солнечных лучах.

— Твоя матушка сказала, что тебе уже лучше. Мы все были очень рады это услышать, — Наоми продолжала говорить, пока я исподтишка рассматривала ее кимоно насыщенного, темно-синего цвета, украшенное по подолу и вороту вышивкой в виде сливовых лепестков.

— Благодарю, Наоми-сан, — привычное обращение само сорвалось с губ. — Я прошу прощения, если доставила вам беспокойство.

— О чем ты говоришь! — Наоми махнула рукой. А вот голос у нее звучал словно у молодой девчонки. — Это нам следует просить прощения, что не смогли защитить наших гостей в нашем поместье. Впрочем, Такеши-сама уже все обсудил с твоим отцом.

Я могла лишь стоять и растерянно хлопать глазами. Что она имела в виду, когда сказала, что они не смогли защитить гостей?

В памяти Йоко события нескольких дней, предшествовавших ее болезни, не отложились. Она — я — даже не помнила, как проделала весь долгий путь до поместья Минамото. Ведь очнувшись, я была уверена, что нахожусь во дворце сёгуна.

А теперь могло оказаться, что Йоко вовсе и не болела. Но что тогда? Отравление? Случайное или намеренное? Покушение? Попытка убийства?

От вопросов закружилась голова, и я пошатнулась, что не укрылось от внимательного взгляда Наоми. Она шагнула ко мне и протянула руку.

— Не рано ли ты встала с футона, Йоко-химэ? — спросила она, цокнув языком. — Сегодняшнюю трапезу можно отменить, если тебе не здоровится.

— С моей дочерью все хорошо, благодарю, Наоми-сан, — раздвинулись в стороны двери, и в спальню вошла мать Йоко. — Вам не о чем беспокоиться, она обязательно будет присутствовать на вечерней трапезе, — с нажимом произнесла Акико.

Ее давление было почти физически ощутимо. Я накрыла ладонью локоть и прижала согнутую руку к животу в интуитивном, защитном жесте.

Наоми молчала несколько долгих секунд. Сузив глаза, смотрела на Акико, словно что-то решала в уме. А после в одно мгновение расслабилась и приветливо улыбнулась.

— Конечно. Как скажете, Акико-сан, — она снова улыбнулась и перевела взгляд на меня. Мне показалось, он самую малость потеплел.

— Очень рада, что тебе лучше, Йоко-химэ, — слегка склонив голову, она развернулась и с идеально ровной спиной покинула комнату.

За ней едва успели закрыться раздвижные створки, как Акико набросилась на меня, зашипев подобно разъяренной кошке.

— Что ты ей наговорила, глупая девчонка?! Совсем потеряла стыд?! Знаешь же, что Наоми Минамото изначально была против этого союза… Чего ты пытаешься добиться?! Хочешь притвориться немощной, чтобы Минамото отказались от церемонии? Этого не будет, заруби себе на носу! Мы с твоим отцом этого не допустим! — и она с силой ущипнула меня за руку повыше локтя; так, что я почувствовала боль даже через плотный хлопок юкаты.

— Я ничего ей не говорила! — кровь хлынула к щекам, но я заставила себя сдержаться.

Едва ли Йоко дерзила матери в своей прошлой жизни.

— У меня закружилась голова, я слегка пошатнулась, а Наоми-сан просто проявила участие…

Почему-то мои слова разозлили Акико еще сильнее. Она сузила глаза и цепко схватила меня за подбородок, и дернула на себя так, что я с трудом устояла на ногах.

— Участие? Эта женщина не способна на участие… Уж поверь мне, я знаю это лучше всех, кто бы что ни говорил. Она уничтожит тебя и даже не обернется, чтобы посмотреть, — шепот Акико разливался по комнате подобно яду. Ее глаза горели лихорадочным огнем, щеки раскраснелись. — Поэтому не смей больше оставаться с ней наедине, ты поняла меня, девчонка?

Женщина крепче сжала пальцами мой подбородок, и я поспешно закивала. Ее вид одновременно пугал и завораживал своим яростным сумасшествием. Когда она отпустила меня, я шагнула назад. Хотелось оказаться от Акико как можно дальше.

— Поторапливайся со сборами и не заставляй никого себя ждать. Ты достаточно уже внимания к себе привлекла, — она строго посмотрела на меня, без капли тепла во взгляде.

Совсем не так, как смотрят на любимое дитя, единственную и младшую дочь.

Акико плавно развернулась и медленно вышла из спальни, и мы с Саюри остались вдвоем. Бедная девочка от смущения не знала, куда деть глаза. Она позвала еще двух служанок, и втроем они умело и споро надели на меня кимоно. Кто бы мог подумать, что это будет так сложно… В одиночку было невозможно справиться, всегда требовалась чужая помощь. Получалось, японская женщина даже не могла самостоятельно надеть кимоно.

Девушки подобрали для меня простое, скромное фурисодэ песочного оттенка с цветочным узором по подолу, рукавам и воротнику. Мокрые волосы ловко спрятали в высокую прическу на затылке, закрепили заколками и украсили красивым черепаховым гребнем.

Сославшись на плохое самочувствие, я попросила Саюри проводить меня до нужной комнаты, потому что боялась заблудиться. А лишние подозрения мне сейчас ни к чему. Хватало и странного, необъяснимого поведения матери Йоко.

Пока мы шли по многочисленным коридорам родового поместья Минамото — величественных в своей аскезе — я смотрела на затылок Саюри и размышляла о том, как бы мне выудить у нее побольше информации. И заодно себя не выдать.

И еще Акико. И ее очевидная неприязнь к Йоко, которую та не старалась даже скрыть. И ощущение, бушевавшие внутри меня при каждой встрече с ней. Отголоски тех чувств, что испытывала Йоко.

Ну, что же. Это пятнадцатилетнюю, скромную и застенчивую Йоко могла запугать собственная же мать. Но я — не она. И не позволю обходиться со мной словно с вещью, пусть даже и женщине, которая являлась в этой мире моей матерью.

И обязательно докопаюсь до корней неприязни.

На завтраке, куда меня торжество сопроводила Саюри, я впервые встретилась с Юкико.

Она была настоящей красавицей. Если Йоко можно было назвать луной, то ее двоюродную сестру — ярким солнцем. Идеально правильные черты лица, в меру пухлые губы, нос без малейшего изъяна, никаких веснушек на щеках, длинные пушистые ресницы и глаза необычного цвета: небесно-голубые. Они запоминались, на них хотелось смотреть еще и еще. Мимо Юкико не пройдешь просто так, от нее не отвернешься. Она притягивала, манила взор, и я почувствовала, как глубоко души шевельнулась ревность.

Болела старая рана Йоко. При красавице-сестре, любимом и последнем ребенке, она выросла неуклюжей, обычной цаплей.

Я ощущала отголоски ее прежних чувств. Семейные сборища, а именно о них напоминал ей вид длинного, заставленного многочисленными пиалами стола, она терпеть не могла.

— Неважно выглядишь, сестра,

Когда я вошла в комнату, Юкико в одиночестве уже сидела на татами перед низким столом. Вместо теплого приветствия она одарила меня насмешливым взглядом.

— Так бывает, когда ходишь по тонкой грани жизни и смерти несколько дней.

Услышав мой ответ, Юкико вспыхнула. Я же молча прошла вперед и опустилась на место напротив нее. Краем глаза я отметила, что расставлены пиалы и чашки еще для двух человек. И, словно вторя моим размышлениям, дверь распахнулись, и внутрь вошли Наоми и Акико. Юкико торопливо встала с татами, и я последовала ее примеру.

Наоми заняла место во главе стола, мать Йоко — напротив меня, рядом с Юкико. Со своей стороны я сидела в одиночестве, по левую руку от госпожи Минамото.

— Итадакимас! — она произнесла традиционное пожелание перед трапезой, и мы взялись за палочки.

Вопреки моим опасениям, руки прекрасно помнили, как их правильно держать. Искоса я разглядывала содержимое многочисленных пиал, расставленных перед нами: рис, несколько видов свежей рыбы, водоросли нори. Свой выбор остановила на том, что казалось самым безопасным: рисе.

Заметив это, Юкико многозначительно хмыкнула.

— Ты должна есть. Твоя матушка тебе уже не раз говорила, что тощие невесты никому не нужны, — сказала она и потянулась палочками за добавкой.

Лицо Наоми застыло, когда она это услышала, а Акико бросила укоризненный взгляд на не в меру разговорившуюся девушку.

— Я не очень голодна. Наверное, болезнь дает о себе знать…

Я потянулась к пустой чашке и не успела моргнуть, как ко мне подошла служанка и с серией поклонов наполнила ее ароматным напитком бледно-желтого цвета.

— Может быть, тебе стоило отлежаться еще пару дней? Ни к чему спешить, если ты плохо себя чувствуешь, — Наоми заговорила со мной, добродушно улыбнувшись. — Мужчины вернутся лишь сегодня ближе к вечеру, и мы могли бы перенести торжественный пир в честь сёгуна.

Мне показалось, или ее голос слегка изменился при упоминании отца Йоко? Что-то неуловимое, едва слышное. Словно меч плавно рассекал воздух и внезапно напоролся на камень. Так и в словах Наоми заскрежетала сталь.

Она второй раз предлагала перенести пир. Было ли это лишь заботой о бедной, больной девочке? Или же за словами Наоми стояло нечто большое? Как и за словами каждого, с кем мне удалось пообщаться за этот короткий промежуток времени.

Я не знала. Я совсем ничего не знала. Кому верить, что говорить, как жить.

Как выжить.

Задумавшись, я запоздала с ответом. Акико шумно втянула носом воздух и нахмурилась. Крылья ее носа рассерженно затрепетали.

— Моя дочь полностью здорова. Нет смысла затягивать. Мы все знаем, что поместье Минамото никогда не было добро к юным девушкам, поэтому мы не хотим задерживаться больше необходимого.

Исказившись, лицо Наоми застыло. Я бросила быстрый взгляд на Акико: та совсем не чувствовала себя виноватой за ужасные слова, что намеренно сорвались с ее губ.

— Вот как ты настраиваешь будущую жену моего сына, — помедлив, Наоми покачала головой.

Она прищурилась, и я узнала в ней женщину, о которой читала.

Которая одна управляла поместьем, нося под сердцем своего первого ребенка, пока ее муж был в плену, а отец мужа — на войне. Которая, не дрогнув, отдала приказ казнить собственного отца за предательство. Которая пережила потери детей и выносила двух здоровых сыновей, отдав все здоровье. Чьи до времени поседевшие волосы и морщины безо всяких пояснений говорили о том, что ей пришлось пережить.

Наоми отложила в сторону палочки, разом утратив аппетит. Впрочем, как и мы все. Если бы я и была голодна, то после такого кусок в горло мне бы не полез. Даже Юкико притихла и уже не стреляла в мою сторону надменным, дерзким взглядом. Остаток трапезы мы провели в ледяном молчании.

Акико и Наоми подчеркнуто смотрели в разные стороны, притворяясь, что не замечают друг друга. У обеих женщин были напряжены шеи: я видела натянутые жилы, когда они изо всех сил отворачивали головы.

— Что ж, — Наоми эта пытка надоела первой. — Наши мужья вернутся ближе к вечеру. Будем встречать их у главных ворот поместья, — не прибавив больше ни слова, она поднялась с татами и, бесшумно ступая, вышла из комнаты.

— Зачем же ты так… — я повернулась к Акико, но она оборвала мою речь пощечиной.

— Замолчи, глупая девчонка! — прикрикнула она, пока я прижимала к щеке ладонь, растерянная и униженная. — Не смей лезть в то, что тебя не касается!

Она взвилась на ноги и вылетела прочь: слуги едва успели раздвинуть перед ней двери. Мы с Юкико снова остались вдвоем.

Я потрогала кончиком языка губу: кажется, после пощечины осталась отметила в уголке.

Последний, пообещала я себе. Последний раз, когда она меня ударила.

— Моя мать, — впервые произнести эти слова было нелегко, ведь я разделяла себя и Йоко, — ненавидит поместье Минамото, но, тем не менее, меня пророчат в жены наследнику клана. Этот дом однажды станет и моим домом.

Мне нужна была информация, и я подумала о том, что поговорить с Юкико — неплохой вариант. Возможно, в своей колкой злости она поможет мне пролить свет на малопонятные вещи?

— Какая же ты глупая, Йоко, — двоюродная сестра в сердцах покачала головой. — Сколько можно уже говорить о том, как сильно этот союз нужен твоему отцу, нашему достопочтимому сёгуну!

Я нахмурилась. Интересно, в чем заключалась такая острая нужда? Разве не был сёгун величайшим полководцем с могущественной и многочисленной армией? Разве не отошел Такеши Минамото от дел, не отказался от жизни в столице, в Камакуре, предпочтя уединение своего поместья?..

— И ты должна уважительнее говорить со своей матушкой, Йоко! Бедная Акико-сан, сколько же всего она пережила. Они отобрали у нее и любимого брата, и невестку, и племянницу… Конечно, ей тяжело вновь оказаться в месте, где она так страдала.

— Но причем тут Минамото? — я посмотрела на Юкико, которая снова накладывала себе в пиалу палочками рис. — Моя дядя совершил сэппуку, и его жена ушла следом за ним. Они же и доверили воспитание своей единственной дочери Такеши-саме.

— Да что с тобой сегодня такое! — Юкико всплеснула руками, выронив из них даже палочки — так сильно разозлилась. — У твоей матери отобрали племянницу, единственную память о брате! О чем ты говоришь!

— Хватит. Прекрати так громко кричать, я сижу рядом и слышу тебя, — произнесла я, поскольку смертельно устала от ее повышенного голоса.

Юкико опешила. Кажется, к отпору со стороны Йоко она не привыкла.

Теперь придется привыкать. Я не позволю никому обращаться со мной так, словно я мебель или служанка. Я — единственная дочь сёгуна и будущая невеста, а затем и жена наследника одного из самых влиятельнейших кланов в стране.

И больше не собираюсь терпеть крик от своей двоюродной сестры. Пусть даже и по отцу. И я обязательно выясню, что случилось с Йоко. Кто причинил ей вред и из-за чего она умерла. И зачем я оказалась в этой мире, настоящую причину, я тоже выясню. Кицунэ с каждой прожитой минутой я доверяла все меньше и меньше.

Как вообще можно доверять женщине с лисьими хвостами? Во всех уголках мира лисы всегда ассоциировались с хитростью и изворотливостью.

Ну уж нет. Я не дам себя больше обманывать.

Вечером, в предзакатный час, мы выстроились напротив ворот поместья, ожидая возвращения мужчин. Я смотрела на затылки Наоми и Акико: женщины с изощренным изяществом продолжали игнорировать существование друг друга и подчеркнуто смотрели в разные стороны. В лучах заходящего солнца я видела их точеные, острые подбородки. На шаг позади меня стояла Юкико, и я слышала, как время от времени она тоскливо вздыхала.

Вместе с нами встречать своих повелителей собралось множество самураев в цветах Минамото и Татибана.

Целый день после завтрака я провела в спальне в одиночестве, пытаясь упорядочить мысли. Акико передала через Саюри приглашение-приказ присоединиться к ним для рисования, но я отказалась, сославшись на головную боль. Уверена, женщину это не порадовало. Когда мы встретились в саду, чтобы отправиться к воротам, она одарила меня недовольным взглядом.

Плевать. Я хотела подумать. Я чувствовала, что вечером для меня все окончательно переменится. Вернутся мужчины, и будут принятые и оглашены решения.

И Такеши Минамото. Он тоже вернется.

Глава клана, хранимый Богами, в которых он не верил. Величайший самурай современности из ныне живущих. Однорукий мужчина, лишившийся левого запястья во время пребывания в плену у Тайра. Отец юноши, который должен стать мужем Йоко — именно этого хотела от меня лисица Кицунэ.

Человек, из-за которого я и оказалась в теле Йоко.

Почему же Богам было так важно, чтобы Такеши Минамото и его клан выстояли, выжили? Почему был важен союз между Минамото и сёгуном, скрепленный браком? Почему именно я? Почему не Юкико, моя двоюродная сестра по отцу, если значим лишь союз? Или же нет? Или же хитрая лисица мне что-то недоговаривает?..

Мне казалось, я не выживу, пока не разберусь во всем. Пока не найду ответы на все вопросы. Я не хотела быть лишь песчинкой в чужой игре. Не хотела, чтобы уже во второй раз моя жизнь оборвалась по чьей-то глупой прихоти.

Негромкий гул голосов вернул меня в реальность. И как раз вовремя. Слуги распахнули ворота, и я увидела трех конных воинов, которые возглавляли небольшой вернувшийся отряд. За нами на длинных шестах на ветру развивались два знамени: гербы Минамото и Татибана.

Первым в поместье, как хозяин, въехал Такеши Минамото. 

Следом за ним — сёгун Нарамаро Татибана. Третьим мужчиной был жених Йоко.

Меня обдало горячей волной, и против воли я почувствовала, что нервничаю. Стоило об этом подумать, и щеки зарозовели двумя пятнами румянца. Сердце пропустило пару ударов, и, фыркнув, я поспешно опустила взгляд на землю под ногами. Что за вздор! К чему все эти переживания…

Самураи, все как один, опустились на одно колено и сложили руки в особом жесте приветствия: кулак, упирающийся в раскрытую ладонь. Жених Йоко с легкостью спешился и, передав лошадь расторопному слуге, поспешил придержать поводья жеребца, на котором сидел его отец.

Не просто жених Йоко, одернула я себя.

Таро. Его зовут Таро Минамото. Первый сын.

Я успела подсмотреть, как Такеши подошел к Наоми, и ее лицо озарилось сияющей улыбкой, когда к нам, в свой черед, приблизился сёгун.

Отец Йоко. Мой отец.

— С возвращением, дорогой, — пропела Акико и поклонилась.

— С возвращением, отец, — вторя ей, склонилась и я.

— С возвращением, дядя, — присоединилась Юкико.

Нарамаро наградил меня отеческим поцелуем в лоб и коснулся щеки костяшками пальцев.

— Ты совсем бледная, дочка. Стоило ли утруждать себя этой встречей? — спросил он с искреннем сочувствием, и внутри меня встрепенулось тепло.

— Наша дочь в порядке, дорогой, — Акико не позволила мне и рта открыть.

Тепло исчезло, словно пламя свечи, задутое сердитым порывом ветра. Я все меньше и меньше понимала мать Йоко. Она казалась мне безумной женщиной.

Нарамаро хотел что-то сказать, но осекся, когда к нему подошли оба Минамото. Почувствовав необъяснимый трепет, я рассердилась на себя.

Ну, в самом деле! В том мире мне было двадцать семь лет! Давно уже не девчонка, которая покрывается жгучим румянцем при виде парня!

— Приятно видеть тебя в добром здравии, Йоко-химэ, — сказал Такеши Минамото, и я рискнула поднять взгляд, не до конца понимая, не сочтут ли это проявлением дерзости с моей стороны.

Время и к нему не было благосклонно. В этом они с женой были удивительно похожи. Как и у Наоми, в его черных волосах виднелась седина, а на лице — морщины. И нити старых, зарубцевавшихся шрамов. Пустой рукав кимоно был завязан на конце, надежно скрывая от чужих глаз левую культю.

— Благодарю, Такеши-сама, — на выдохе произнесла я, когда ощутила чувствительный толчок от Акико.

Наверное, я слишком увязла в своих мыслях.

— Рад, что ты поправилась, Йоко-химэ, — я подняла голову и встретилась взглядом с Таро Минамото, одновременно услышав за спиной раздраженный вздох Юкико. К чему бы это?

Статью и внешностью он пошел отца. От матери унаследовал, пожалуй, лишь глаза. Их выражение было схоже с выражением глаз Наоми, когда она не разговаривала с Акико. Более мягкое, чем у Такеши. Более сдержанное.

Таро был выше меня на полторы головы. Ростом он превзошел даже отца и сёгуна, которых никто бы не назвал низкими. Носил наследник Минамото темно-синюю короткую куртку из грубой ткани лишь с одним вышитым камоном клана, из-под которой в районе шеи выглядывал кусок светлой ткани. Он постоянно поправлял ворот, натягивая его повыше. Кажется, пытался скрыть торчавшую повязку. Вероятно, от матери.

На лице у него был шрам. Он шел от носа через всю левую щеку, чуть выше скулы и заканчивался под ухом, захватывая часть шеи.

Шрам меня не удивил и не отвратил. Почти у всех мужчин, которых я встречала в этом мире, они были.

— Рада видеть тебя…вас, Таро-сан, — случайная оговорка сорвалась с моих губ и не осталась незамеченной.

Акико свела на переносице темные, тонкие брови.

Я же внезапно для себя занервничала, не зная, что должна делать. Я ведь даже не помнила, было ли официально объявлено о помолвке.

— Удачной ли была ваша поездка? — я спросила наугад, потому что Таро продолжал стоять рядом со мной и не возвращался к отцу и матери, которые о чем-то беседовали в нескольких шагах от нас.

Он мимолетно нахмурился, но почти мгновенно взял себя в руки.

— Весьма удачной, — соврал он мне. — Даже удалось…

Но дослушать его мне было не суждено. Вдалеке раздался топот лошадиных копыт, а по рядам самураев пробежал нестройный ропот. Сёгун нахмурился, а Акико еще сильнее поджала и без того узкие губы. Я заметила, как скривился в усмешке Такеши и повернулся к воротам спиной, словно они его не интересовали. А спустя несколько мгновений в них въехал всадник.

Конечно же, я узнала его, как только увидела. Один из старших братьев Йоко, второй сын сёгуна.

— Прошу прощения за опоздание, — он резко остановился и дернул поводья, отчего бедное животное едва не встало на дыбы. Потом небрежно спрыгнул на землю, и раскаяние в его голосе не звучало.

На лбу сёгуна залегло несколько новых, жестких складок. Акико порывисто схватила его за руку и стиснула ладонь в своей. Лицо Таро, который, подобно отцу, стоял к воротам спиной, окаменело. Взгляд сделался совершенно непроницаем, лишь на правой щеке несколько раз от напряжения дернулась жилка.

Они не ладили, вихрем пронеслось в голове. Дрались в детстве, вздорили в юношестве, ненавидели друг друга сейчас.

И Йоко с братьями было непросто. Со вторым они как раз больше всего враждовали.

— Матушка! — средний брат, Кёсукэ Татибана, широко раскрыл руки для объятий и шагнул к Акико.

Дернувшись, она бросила испуганный взгляд на побагровевшего мужа.

— Что ты творишь, — тихим, угрожающим шепотом пророкотал он. — Что это за выходка, сын? Прояви уважение к хозяевам поместья!

Все, кто собрался встречать вернувшихся мужчин, смотрели на Кёсукэ и наблюдали за его поведением.

Все, кроме двух. Такеши Минамото смотрел на свою жену, а его старший сын — поверх моей головы куда-то вдаль.

— Наоми, — равнодушным голосом заговорил глава Минамото. — Проводи наших гостей в поместье. Люди устали с дороги.

— Нарамаро-сама, — женщина механически улыбнулась. — Прошу, проходите. Слуги наполнят купели. Отдохните, и после мы соберемся для ужина в вашу честь.

Она повела рукой в сторону главного дома поместья и отступила на шаг назад, поймав взгляд сёгуна.

Я же смотрела на Кёсукэ, который нарочито отворачивался и окидывал скучающим взглядом толпившихся самураев; на бледную до зелени Акико, на Нарамаро, у которого в глазах отпечаталась ярость на собственного сына; на Такеши Минамото, никак не показавшего, что выхода Кёсукэ для него хоть что-то значила; и, наконец, на Таро[1] с застывшим, похожим на маску лицом, и думала о том, что же произошло между ними.

Из-за чего же два клана, еще двадцать лет назад бывшие друг другу вернейшими союзниками, держались теперь лишь на тонком волоске старой дружбы, которая связывала когда-то Такеши и Нарамаро. И на памяти об их третьем друге, отдавшем жизнь во время той войны.

Ужин, ужин, ужин.

Я нервно выстукивала пальцами по собственному бедру, пока, сидя на коленях на татами, ждала, когда Саюри закончит с прической. К предстоящему торжеству я сменила кимоно на более роскошное, но и неудобное: с длинными рукавами-крыльями, которые спускались до самого пола и даже немного ниже, отчего их концы влачились следом, когда я ходила. Пояс-оби Саюри тоже затянула гораздо жестче, и слоев одежды на мне было больше. Помимо нижней рубашки-хададзюбана, меня облачили в еще одну, верхнюю. Такую же белоснежную, но из более плотной ткани. Она стягивала мои движения, и без того ограниченные строгим кимоно, и не позволяла вдохнуть полной грудью. 

Пояс-оби врезался в тело, неудобная пластина натирала спину.

Кажется, я ненавидела кимоно.

Голова начинала болеть из-за той силы, с которой полагалось стягивать волосы в высокую прическу на затылке. Я ойкала от неожиданности, Саюри непрестанно просила прощения, но все туже и туже связывала пряди плотной лентой.

Под конец я едва не расплакалась. Уже начала хлюпать носом, когда пришлось жестко напомнить самой себе, что слезы — непозволительная роскошь в моем положении. Придется терпеть и привыкать. Если я о себе не позабочусь, этого никто не сделает. Акико, кажется, вздохнет с облегчением. Материнской любви я в ней не чувствовала ни на грамм.

Потому пришлось запрокинуть голову и посидеть так несколько минут, пока выступившие на глазах слезы не высохли.

Когда я с трудом, неловко поднялась и провела руками по подолу кимоно, разглаживая складки, а затем выпрямилась, вздернув голову, слезы навернулись уже у Саюри.

— Вы настоящая красавица, Йоко-химэ, — бесхитростно сказала она, и это признание вызвало у меня первую по-настоящему искреннюю улыбку.

— Спасибо, Саюри, — я поблагодарила ее, даже зная, что девочка сильно преувеличивала.

Красивой Йоко не была. Симпатичной — но не более того.

Быть может, мне не стоит так строго судить себя? Ведь найдется множество людей, кто захочет это сделать.

Но и ложь не была выходом.

Так и не разрешив эту дилемму, я вздохнула, вновь улыбнулась растроганной Саюри и вышла из спальни. В коридоре меня поджидал средний брат Йоко в окружении двух самураев.

— Матушка приказала сопроводить тебя на ужин, сестра, — сказал он с ленцой, и я невольно сжала челюсть.

Один лишь вид Кёсукэ вызывал у меня зубную боль, и я не могла разобрать: это моя собственная реакция или отголоски воспоминаний Йоко.

Его выходка во время дневной встречи была вопиющей. Даже по законам моего мира и моего времени, что говорить о Японии двенадцатого века. Я была уверена, что он намеренно задержался и устроил это представление, наплевав на присутствие сёгуна, который был ему еще и отцом, наплевав на нарушение законов гостеприимства, оскорбление клана Минамото; на то, что десятки самураев стали свидетелями его выходки. Наверное, на это у Кёсукэ и был расчет: покрасоваться перед толпой.

Что ж. С этим братцем Йоко надо держать ухо востро.

И я убедилась в этом уже спустя несколько минут.

Мы с Кёсукэ медленно шли по коридорам поместья Минамото: он на полшага впереди. На почтительном расстоянии от нас держались самураи. Я мысленно проклинала брата, который шагал со скоростью черепахи. Он нарочно тянул время. Хотел, чтобы мы вновь опоздали.

Но я не собиралась в этом участвовать.

— Брат, — позвала я спокойным голосом, — не стоит ли нам идти чуть быстрее? Матушка просила не опаздывать.

Казалось, Кёсукэ того и дожидался. Резко развернувшись, он сверкнул глазами и до боли сжал мое запястье. Я попробовала вырваться, но не смогла даже пошевелиться. Он был воином, а я — слабой девчонкой. Потому я лишь повыше задрала голову и посмотрела в его красивое, холеное, но такое отталкивающее лицо.

— Так торопишься к своему недоделанному женишку, а, Йоко? — вкрадчивым шепотом произнес он, подвинувшись почти вплотную и впечатав меня спиной в перегородку-фусума.

Я скосила глаза: самураи замерли в десятке шагов от нас и смотрели в пол. Конечно же, все они прекрасно заметили. И отвернулись. Одергивать сына сёгуна и приходить мне на помощь не собирался никто.

Я вгляделась в темные, почти черные глаза Кёсукэ с неестественно расширенным зрачком и похолодела. Кажется, он был не совсем в себе. Вернее, совсем не в себе — какие-то одурманивающие травы? Напитки? Что в двенадцатом веке принимали в качестве наркотиков?

— Я лишь не хочу расстраивать матушку, — мне пришлось солгать и отвести в сторону взгляд.

Я была не в той позиции, чтобы противостоять брату — сильному, молодому мужчине.

Он криво хмыкнул, и с содроганием я заметила, как напряжены его лицевые мышцы. Его улыбка больше походила на судорогу. Хватка на моем запястье усилилась: больно было даже кости.

— Она расстраивается всякий раз, когда видит тебя, глупая сестра. И, надо признать, повод у нее весомый, ведь ты сломала ей жизнь, — запрокинув голову, он рассмеялся. — Так может, наоборот, стоит позволить ей подольше побыть без тебя? Или ты все же рвешься к женишку? Маленькая предательница, все вы девки такие…

Кёсукэ забормотал что-то совсем невразумительное. От боли на глазах навернулись непрошенные слезы — совсем сейчас неуместные! Мне нельзя, никак нельзя раскисать перед этим злобным созданием.

Голова шла кругом от его слов. Йоко сломала матери жизнь? Что это значит? Значит, мне не показалось.

Неприязнь Акико к дочери была настоящей. И очень-очень сильной.

Бедная девочка. Как же ты жила посреди всего этого?..

— Ай! — непроизвольно вырвалось у меня, когда вторая рука Кёсукэ сжала мое плечо.

— Молчишь, продажная дрянь? Готова раздвинуть ноги перед Минамото?

Да что он несет! Совсем местные наркотики отшибли остатки разума? Брак Йоко — договорной союз, заключенный главами кланов. Девочка, даже захоти она, никак не смогла бы этому помешать.

Я уже набрала воздуха, чтобы попытаться вразумить Кёсукэ, когда в другом конце коридора послышались тихие шаги, а знакомый голос приказал.

— Отпусти ее.

Кёсукэ позабыл обо мне моментально. Разжалась его стальная хватка, и от нахлынувшего облегчения я едва не застонала, поспешно прижав запястья к груди. Зато самураи, сопровождавшие нас, мгновенно подобрались и оторвали взгляды от созерцания татами, ведь ко второму сыну сёгуна шагал Таро Минамото.

Я не помнила, что произошло между ними двумя: память Йоко не подсовывала ни одного воспоминания. Потому я могла лишь догадываться. Но, что бы ни случилось, Кёсукэ ненавидел Таро отчаянной, обнаженной ненавистью. Каждой клеткой тела, каждой жилой. И исходящая от него ярость пугала гораздо сильнее, чем самая жесткая хватка на моих запястьях.

— И не подумаю, — оскалился вдруг Кёсукэ и сжал мою руку повыше локтя. — Она — моя сестра. Могу делать, что захочу.

— Она — моя невеста, — Таро поморщился. — Отпусти ее.

— Не невеста, пока об этом не объявит отец, — огрызнулся Кёсукэ и дернул меня за руку вниз, заставив согнуться.

— Хватит! — воскликнула я, не сдержавшись, и снова попыталась вырваться. — Мне больно, прекрати!

— А ну, заткнись! — рявкнул он. — Тупая дрянь!

— Отпусти ее, — в третий раз повторил Таро и, положив ладонь на рукоять катаны в ножнах, стремительно сократил разделявшее нас расстояние.

Я услышала, как самураи также шагнули вперед.

Кёсукэ словно этого и ждал. Он мгновенно позабыл обо мне и отшвырнул в стену, словно ненужную вещь.

— Ну, давай, давай, — зашептал он, захлебываясь словами, в упор, не моргая, смотря на колебавшегося Таро. — Давай, ничтожная копия своего отца, попробуй меня одолеть! Ты ни на что не годен! Удивлен, что у тебя до сих пор не отобрали катану! Умоляю, дай мне шанс, один только шанс, жалкий слабак, и я…

И у него получилось. Когда по лицу Таро пробежала жуткая гримаса, я взмолилась всем Богам, которых не знала, чтобы он не поддался на эту очевидную и неумело стряпанную подначку. Но, видно, слова Кёсукэ задели такие глубокие раны, что остановиться он уже не смог.

Но и непоправимого не совершил: не обнажил катану против гостя, не попрал важнейший закон гостеприимства. На Кёсукэ, рыча, он кинулся с голыми руками.

Я закричала, но поспешно зажала руками рот. Глупая, глупая Йоко! Ее рефлексы: зажмуриваться и визжать проявлялись в самые неподходящие моменты.

Мне пришлось отскочить в сторону, чтобы сцепившиеся мужчины — мальчишки! — меня не задели. Но я оказалась недостаточно проворной, и один случайный удар сшиб меня и отбросил далеко на татами. Пока я пыталась справиться со звоном в голове, подоспевшие самураи принялись разнимать эту постыдную, отвратительную драку.

В другом конце коридора снова зазвучали шаги: на сей раз к нам спешили воины клана Минамото в темных, почти черных одеждах.

Я почувствовала влагу на лице и поднесла ладонь к губам. Кажется, случайный удар разбил мне нос. Именно из него шла сейчас кровь.

— Хватит! — голос Такеши Минамото, громким рыком прокатившийся по коридору, на мгновение оглушил даже меня.

Я вскинула голову: он быстро шагал в нашу сторону, чуть позади него спешил сёгун. Кажется, за спинами самураев мелькнули два нарядных подола женских кимоно. Мне захотелось зажмуриться и исчезнуть, но вместо этого я отползла к стене и прислонилась к ней спиной, поджав колени в груди. Голова после полученного удара все еще сильно кружилась, и я не думала, что смогу встать без посторонней помощи.

Подоспевшие самураи уже расцепили Таро и Кёсукэ, которые меньше всего напоминали сейчас сыновей Великих Домов. Подравшиеся в торговый день купцы — так бы я их назвала. Кажется, подобные мысли мелькали и в голове Такеши Минамото, который остановился напротив них двух и буравил сына тяжелым, мрачным взглядом.

— Отпустите их, — велел подоспевший сёгун, и три самурая, которые удерживали Кёсукэ, послушно разжали хватку.

Двое же других, скрутивших руки Таро у него за спиной, посмотрел на своего господина. Такеши едва заметно кивнул, и они отошли.

Кёсукэ выругался сквозь зубы и повел плечами. По татами за ним волочился оторванный рукав кимоно. Все вокруг было заляпано их кровью.

— Что здесь произошло? — обжигающе-ледяным голосом спросил Такеши.

Он посмотрел на сына — тот молчал, отвернувшись.

— Он на меня напал, — а вот Кёсукэ молчать не стал. Он указал ладонью на Таро и повторил. — Он на меня набросился, словно взбесившееся животное. Первый!

По собравшейся в коридоре толпе прошел ропот. Они стояли передо мной, и никто даже не замечал меня, сидящую в отдалении ото всех на татами. Я была невидимкой. Но их я видела отлично.

— Это правда? — Такеши посмотрел на Таро.

Помедлив, тот кивнул. Также молча.

— Вот как, — заключил Минамото и повернулся к сёгуну, который с неподдельной тревогой всматривался в лицо своего сына.

Ну как же вы не видите! Как же не замечаете безумного блеска в его глазах! То, как он постоянно втягивает носом воздух, как облизывает губы, как мелко-мелко дрожит! Вы что, ослепли?!

Мне хотелось кричать от несправедливости.

Кёсукэ был чокнутым. Обезумевшим от своих трав или настоек — что он там принимал. И самураи Татибана, прекрасно слышавшие всю перепалку, молчали, словно у них языков не было. Ну, конечно. Прикормленные рукой Кёсукэ трусы.

— От лица моего клана я приношу… — Такеши заговорил с Нарамаро, намереваясь извиниться, и мои нервы не выдержали.

— Он его провоцировал, — сказала я негромко, но в повисшей тишине меня прекрасно услышали. — Брат провоцировал Таро… Таро-сана, — поспешно добавила я.

— Что ты несешь?! — первым ко мне метнулся Кёсукэ, но теперь железная хватка отца остановила уже его.

Я по-прежнему сидела на татами, но теперь все столпившиеся в коридоре люди обернулись и смотрели на меня. Наконец, какой-то самурай Минамото додумался и подал мне руку, помогая встать.

Выглядела я, вероятно, жалко. Лицо испачкано в крови, прическа растрепалась после падения, один длиннющий рукав фурисоде оторван.

— Йоко?! — позади, за спинами мужчин раздался голос Акико. — Во что ты влезаешь, негодница?

— Тихо, — сёгун, наконец, одним словом урезонил жену и повернулся ко мне. — Йоко, повтори, что ты сказала.

— Мой брат провоцировал Таро-сана, — сообщила я татами под своими ногами. — Таро-сан хотел мне помочь, а Кёсукэ начал его оскорблять и подначивать.

Тишина вокруг нас опустилась такая, что был слышен малейший шорох. А потом она взорвалась множеством разных голосов. Кёсукэ принялся убеждать отца, что я мерзкая маленькая лгунья. Акико приказывала самураям расступиться и дать ей пройти к сыну и мужу. Такеши повернулся к Таро и коротко о чем-то спросил. Кажется, Наоми велела появившимся в коридоре слугам разойтись.

— Возьмите, госпожа, — все тот же самурай в одеждах Минамото, который помог мне подняться, протягивал мне поднятый с татами рукав кимоно. — Позвольте, я накину его вам.

И только тогда я поняла, что, лишившись куска одежды, стояла все это время с голой от плеча до запястья рукой. Наверное, мой вид нарушал всякие приличия.

— Благодарю…? — тихо сказала я и посмотрела на мужчину, не зная его имени.

— Меня зовут Мамору, госпожа.

— Благодарю, Мамору-сан.

Все вокруг гомонили и гомонили, а стояла, вслушиваясь в какофонию этих голосов, и пыталась понять, как сильно испортила себе жизнь.

— Тихо! — сёгун вновь повысил голос и повернулся ко мне. Отец смотрел на свою дочь с обидным недоверием. — Йоко, ты ничего не перепутала? Скажи, никто не станет тебя наказывать.

— Я ничего не перепутала, отец, — я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо. — Таро-сан напал первым лишь потому, что Кёсукэ наговорил ему множество ужасных слов и оскорблений.

— Каких? — Нарамаро прищурился.

Сглотнув, я бросила быстрый взгляд на него, потом посмотрела на побелевшего от ярости брата. На главу клана Минамото, застывшего с бесстрастным лицом. И лишь Таро всячески избегал встречаться со мной взглядом.

— Он сказал, что…

— Нет! — резко перебил меня Таро. — Молчи!

Я послушно закрыла рот. Таро по-прежнему на меня не смотрел. Его лицо искажала гримаса, и на мгновение мне сделалось жутко. Столько силы было в его приказе замолчать. Столько жгучих, невысказанных чувств.

Он полыхал такой же ненавистью, как и мой брат. Разница была лишь в том, что он не выставлял ее напоказ, как Кёсукэ, а прятал глубоко в себе, держа на коротком поводке. И вот сегодня она лавиной прорвалась наружу.

— Йоко-химэ? — сёгун поторопил меня. — Каких?

Проглотив застрявшие в горле слова, я снова посмотрела на Таро. На сей раз он встретил мой взгляд. Сжал губы и едва заметно покачал головой. Боковым зрением я отметила, как бесился Кёсукэ. Видят Боги, если бы не присутствие других людей, он бы набросился на меня. Он резко наклонился в мою сторону, и я машинально отшатнулась прочь. Многострадальный рукав кимоно вновь упал мне под ноги, обнажив запястье с уродливыми отметинами от хватки брата.

На этот раз мои синяки заметили все.

Сёгун встревожился, и это немного согрело мне сердце.

— Откуда это? — забыв про свой предыдущий вопрос, кивком головы он указал на мою руку, где наливались цветом пять багровых отметин: как раз по числу пальцев.

Я могла не отвечать. По взгляду, брошенному отцом на сына, было очевидно: Нарамаро прекрасно понял, кто наставил синяков его дочери.

— Так, — тяжелым голосом заговорил Такеши. — Довольно. Ступайте прочь все, кроме семьи.

Он приказал, и первыми коридор покинули самураи Минамото, во главе которых стоял мужчина, дважды попытавшийся мне помочь. Я проводила его благодарным взглядом. Такого участия я не получила даже от членов своей семьи.

Следом, повиновавшись кивку сёгуна, ушли самураи Татибана. В коридоре нас осталось семеро: два отца, две матери, Таро, Кёсукэ и я.

Теперь, когда толпа разошлась, и чужие спины перестали заслонять мне обзор, я смогла получше рассмотреть последствия драки. Лица у обоих были разбиты в кровь. У Таро ссадина, нанесенная тяжелым перстнем, разрезала на две части левую бровь. У Кёсукэ кровили губы и нос, под глазом наливался цветом синяк. Костяшки были стесаны и у одного, и у другого.

— Говори, Йоко-химэ.

Сопротивляться приказу человека, наделенного властью, очень сложно, особенно когда ты — восемнадцатилетняя девчонка, пусть и знатного происхождения. Но прав у тебя еще меньше, чем у крестьянской дочери.

Сопротивляться приказу Такеши Минамото было почти невозможно. Наверное, прежняя Йоко никогда не осмелилась бы. Как не осмелилась бы встрять в беседу. Обвинить брата. Но теперь у нас двоих была я.

Я сжала губы и опустила взгляд на татами. Так было чуть легче.

— Это не мои слова и не моя тайна, — я покачала головой.

Почему все вопросы к Йоко? Рядом стоит Кёсукэ, который и произнес все оскорбления. Таро, на которого они были направлены. Пусть отцы допрашивают их. Я уже сделала больше, чем кто-либо мог ожидать. Больше, чем я ожидала от себя сама.

— Сын? — Минамото повернулся к нему, и я поняла, что мысли у нас были схожи.

— Нет, Такеши-сама, — тот использовал самое формальное обращение из всех возможных. — Я ничего не скажу.

— Да она лжет, отец! — Кёсукэ слегка приободрился, когда понял, что и я, и Таро не намерены что-либо рассказывать. — Ей нечего сказать! Все ее слова — ложь.

Я закусила губу. Со стороны мое положение выглядело скверно. Куда как проще списать все на малохольную девчонку, неведомо зачем раскрывшую рот, чем досконально разбираться в произошедшем. Уверена, будь на месте сёгуна Акико, я бы уже была наказана. Кстати, как тут наказывают благородных дочерей? Я читала, что Наоми пороли в детстве палками…

Но сёгун пока колебался. Я мазнула быстрым взглядом по Таро. Стоило ли мне хранить его секрет? Ведь я молчала лишь потому, что он попросил. Но я могла и заговорить. Предать доверие будущего мужа? Он ведь вступился за меня… Но состоится ли теперь та помолвка? Пока мне казалось, что все прочие договоренности полетели к чертовой матери.

— Я не лгу. Клянусь, я не лгу. Кёсукэ оскорблял Таро-сана, провоцировал, и тот напал на него первым. Но пересказывать слова брата я не стану.

— Ты лжешь, маленькая дрянь! Эй, кто-нибудь, давайте позовем моих самураев, они изобличат твою ложь! — Кёсукэ щелкнул в воздухе пальцами.

— Они едят с твоей руки, брат, — возможно, моя циничная усмешка не сильно подходила Йоко, но наступило время показывать зубки. — Они не дернулись, когда ты наставил мне синяков на руках, — медленно, напоказ я задрала уцелевший рукав фурисодэ, обнажив запястье второй руки. — Смотрели в сторону, как трусливые шавки.

— Йоко! — отец и мать воскликнули одновременно, и я поняла, что слегка перестаралась.

Ну, и пусть! Должен был когда-нибудь и у этой птички прорезаться голосок.

Вновь воцарилось молчание. Акико и Кёсукэ тяжело дышали, почти в унисон друг другу. Мать метала в мою сторону разгневанные взгляды, сулившие мне всяческие кары за неуемный язык.

Плевать. Я свою сторону выбрала.

— Такеши-сама, Йоко-химэ говорит правду, — выждав паузу, Таро заговорил и посмотрел на отца.

Глава клана Минамото с нажимом провел ладонью по глазам и обернулся к застывшему на одном месте сёгуну.

— Быть может, поговорим вдвоем? — предложил он, и тот с поспешностью на грани приличия закивал.

— Кёсукэ, за тобой присмотрят мои самураи, — Нарамаро махнул рукой, и к нему из конца коридора подошел мужчина, возглавлявший охрану сёгуна. — Не пытайся с ними спорить и их провоцировать. Они подчиняются лишь моим приказам.

Когда брат, в сопровождении трех самураев, прошел по коридору мимо меня, направляясь в свою комнату, то оскалился подобно дикому зверю. Я нажила себе врага. Но, возможно, стала чуть ближе к Минамото.

Они оценят, не могут не оценить то, что я сделала. Вопрос лишь в том, какой будет эта оценка?

— Дождись меня, — я уловила тихий шепот Такеши и увидела слабый кивок Таро, а затем оба мужчины скрылись за одной из раздвижных дверей.

— Завтра поговорим, — прошипела мне на прощание мать.

Наверное, так сильно рассердилась, что прямо сейчас не желала даже смотреть на меня. Я философски пожала плечами. Что сделано, то сделано. Присела, чтобы поднять с татами злосчастный оторванный рукав, а когда выпрямилась, то едва не ткнулась носом в мужское плечо.

— Зачем ты вступилась за меня, Йоко-химэ? Кёсукэ — твой брат.

Я не ждала от Таро благодарственных воплей, но и этого подозрительного прищура и недоверчивого голоса — тоже.

Десяток ответов крутился в моей голове.

«Потому что ты мой жених».

«Потому что Кицунэ сказала, что я непременно должна выйти за тебя замуж, иначе клан Минамото обречен, как и я сама».

«Потому что Кёсукэ — полоумный наркоман».

«Потому что я хочу, чтобы ты поскорее забрал меня из этого змеиного клубка моей родни».

— Я всего лишь сказала правду, — пожав плечами, я заглянула ему в глаза.

Они не черные, как я думала раньше. Они — темно-медовые, с теплыми всполохами янтаря на самой радужке.

Уголок его губ дернулся. Шрам на щеке чуть натянулся.

— Это было очень смело. И глупо.

— А почему ты запретил мне договорить?

— А почему ты послушалась? — мой вопрос смутил его на долю секунды, но Таро мгновенно взял себя в руки.

Теперь наступил мой черед усмехаться.

— Доброй ночи, Таро-сан.

Я приготовилась развернуться и уйти, но он сказал.

— Позволь, я провожу тебя.

— Теперь мне ничего не грозит, — отозвалась я, намекая, что Кёсукэ находится под надёжным присмотром.

— И все же, — он повел плечами и отступил на шаг в сторону, пропустив меня вперед.

Я бросила на него взгляд из-под опущенных ресниц и вдруг подумала — запоздало — а сколько же ему лет. Йоко — восемнадцать, это я точно знала. В этом ее память меня не подвела. Но возраст Таро, обоих ее братьев да даже родителей — оставался полнейшей загадкой. Я снова посмотрела на мужчину — не юношу же — что шел рядом. В отличие от Кёсукэ, он не заставил меня идти на полшага позади, и я это оценила.

Наверное, не больше двадцати. Конечно, дети взрослели здесь гораздо, гораздо раньше, и он мог называться мужчиной уже в семнадцать лет.

Но Таро еще не вытравил, не выжег из себя юношескую горячность, потому и бросился на Кёсукэ. Хотя, кто знает, что происходило между ними до сегодняшнего дня. Быть может, злые слова брата лишь стали последней каплей.

Мы прошли коридор до конца, свернули за угол и остановились у дверей в мою спальню.

— Доброй ночи, Йоко-химэ, — Таро сдержанно улыбнулся мне на прощание и зашагал в противоположную сторону.

Некоторое время я стояла на месте, смотря ему в спину. Его ждет непростая ночь. Интересно, о чем договорятся наши отцы? И расскажут ли мне об этом?..

Саюри, которая разбудила меня на следующее утро, хитро улыбалась и поблескивала глазами, пока помогала мне умываться и заплетать волосы. Было видно, что ее распирало от новостей, и она с трудом сдерживалась, чтобы ими не поделиться.

— Ну, что такое? — я поймала очередной ее заговорщицкий взгляд в зеркале и нетерпеливо качнула головой.

Впрочем, Саюри не заставила просить себя дважды. Сноровисто воткнув последнюю шпильку в узел, она отложила в сторону гребень и опустилась на татами напротив меня.

— Кёсукэ-сана заперли в комнате под присмотром нескольких самураев, — выпалила она, раскрасневшись. — Ваш отец, госпожа, лично отдал приказ не выпускать его до дня возвращения во дворец Сёгуна.

Вот как. Осведомленность Саюри меня ничуть не удивила. Слуги всегда все узнавали первыми.

Лучше бы отец его, конечно, отослал из поместья прочь, но запереть в одиночестве и оградить от нормальных людей — тоже очень хорошая затея.

Мне же выходить из комнаты отчаянно не хотелось. Я трусила и трусила малодушно, ведь сегодня мне точно придется столкнуться с моих вчерашний действий. И выбора, который я совершила.

Я видела, что Саюри хочет сказать что-то еще, но побаивается, и потому кивнула ей.

— Говори же!

— Вы поступили очень храбро, госпожа, — с восторгом прошептала девочка. — Никто никогда не смел перечить Кёсукэ-сану…

О, да. Оно и видно. Я повнимательнее пригляделась к Саюри. Кажется, от действий брата страдала не только Йоко, но и ее служанка.

Я положу этому конец. Не позволю больше зарвавшемуся юнцу обижать двух девчонок, что были в сотню раз его слабее. Я думала о Кёсукэ, и к горлу подкатывала тошнота. Я помнила, что читала о Нарамаро как о человеке честном и доблестном. Как же вышло, что он воспитал такого сына? Как у достойного самурая вырос мелочный, обижающий женщин сопляк?.. Если он мучал Йоко, родную сестру, то что творил с бессловесными слугами и теми, кто ничего не мог ему противопоставить?

— Завтрак сегодня будет чуть позже госпожа. Кухарки шептались, что на него соберутся обе семьи, — напоследок сообщила мне Саюри и принялась убирать оставшийся после умывания беспорядок.

Я подошла к сёдзи и слегка сдвинула створку влево. Теплые лучи тотчас упали мне на лицо, ослепив, и я зажмурилась. Легкий ветер принес аромат цветов и весенней свежести.

— Саюри, ты знаешь, куда выходит моя комната?

— На сад, госпожа. Как и у ваших матушки и сестры.

— Хорошо, — я улыбнулась и отодвинула створку до конца, открыв проход на деревянную веранду, что опоясывала весь главный дом поместья.

Шорох привлек самураев, стоявших на страже. Заметив меня, они склонили головы и отвернулись, уставившись прямо перед собой. В этих позах они словно застыли и не шевелились все то время, пока я стояла на веранде.

По обеим сторонам от меня раскинулся огромный, зеленый сад. Туда, по сень деревьев вела едва приметная, мощеная булыжником тропинка. Высокая трава скрывала ее от постороннего взгляда. Я слышала журчание ручья вдалеке и пение птиц.

Совместная утренняя трапеза была мучительной. Акико подчеркнуто не смотрела на мужа, а тот изредка бросал на жену тоскливые взгляды. Повздорили из-за решения запереть Кёсукэ в комнате, заключила я. Мать, как всегда, осталась недовольна.

Я на нее старалась не смотреть. Вероятно, за вчерашнее поведение меня ждет выволочка, и я хотела как можно дольше оттягивать этот момент. Саюри успела шепнуть, что Акико меня искала, пока я бродила по саду — даже велела каким-то служанкам обойти поместье.

Наверное, мне повезло, что для своей прогулки я выбрала неочевидные тропинки.

Мы собрались в просторной, светлой комнате с проникающими сквозь седзи лучами солнца. Для многолюдной трапезы столы выставили буквой «П», и за центральным сидели главы домов с женами, и потому нежелание Акико разговаривать с собственным мужем, с сёгуном, вскоре стало достоянием всех тех, кто присутствовал в комнате. За столом по правую руку сидел Таро и самураи, облаченные в цвета Минамото. Среди мужчин выделялась лишь одна женщина: Ханами, двоюродная сестра Наоми.

По левую руку разместили клан Татибана, и я оказалась ровно напротив Таро — нас разделяло расстояние в две широких столешницы. Рядом со мной исходила недовольством Юкико, подле нее — самураи и советники сёгуна. Не хватало лишь Кёсукэ, думала я со злорадством, которого ничуть не стыдилась.

Отец в моих глазах поднялся гораздо выше, чем мать. Не дрогнул наказать собственного сына за попрание и нарушение традиций. Помолвке быть, уверилась я в момент, когда Саюри мне об этом рассказала. Поэтому Нарамаро и ополчился против Кёсукэ. Сёгуну нужен был этот союз, и ради него он пошел и против жены, которую любил, и против сына.

Только вот зачем?..

Жаль, я давно уже не встречала Кицунэ во сне. У меня накопилось множество вопросов.

За завтраком мы снова ели рис с рыбой и водорослями и пили чай. Понемногу я начинала привыкать к такому рациону. Но воспоминания о мире, который я оставила, по-прежнему каждый раз отзывались в сердце звериной тоской.

C Юкико разговаривать я не хотела, на сёгуна и Акико смотреть было противно, и поэтому украдкой, из-под опущенных ресниц я разглядывала Таро. На утро следы драки проявились во всем своем великолепии: рассеченная бровь с едва засохшей корочкой, синяк на скуле, ссадина под носом, сбитые костяшки пальцев.

Наследник клана Минамото выглядел как настоящая уличная шпана из моего прежнего мира, и я с трудом подавляла улыбку. Но и сама была не лучше. Утром хорошенько рассмотрела себя в бронзовое зеркало: вчерашний случайный удар оставил на губе большую ссадину и синяк.

Занятно, но Таро не казался смущенным. Я почему-то ожидала иного. Все же такая постыдная драка являлась для самурая позором. Но он, не поведя и бровью, спокойно встречался взглядом со всяким, кто на него косился, и люди отворачивались первыми. Пожалуй, был лишь один человек в этой комнате, кто мог бы заставить его опустить взгляд. Его отец.

Таро негромко говорил о чем-то с Мамору-саном — человеком, который накануне вечером оказался единственным, кто протянул мне руку и помог встать.

— … отправиться к северным границам… там неспокойно… бакуфу медлит… — до меня долетали обрывки их разговора, и чем дольше я вслушивалась, тем сильнее понимала, что дела в стране обстоят отнюдь не так хорошо, как хотелось бы.

— Ты ведешь себя неприлично, — над ухом раздалось негодующее шипение Юкико, и я едва не подпрыгнула от неожиданности. — Не подобает так откровенно разглядывать мужчину, Йоко.

Я обернулась и посмотрела на двоюродную сестру. Она же дернулась от меня в сторону, резко спрятав руки под стол — я только и видела, как мелькнули широкие, длинные рукава кимоно над тарелками.

Что творилось в этой семье, если все считали себя вправе указывать дочери сёгуна, что делать?!

От ответа меня удержала воцарившаяся за столами тишина: разом стихли все голоса. В горле пересохло, и я сделала глоток чая. Я знала, что последует дальше. Отец Йоко обвел внимательным взглядом советников и самураев, посмотрел на жену — та старательно отворачивалась, и выглядело это в высшей степени нелепо. Так и не дождавшись от Акико никакой реакции, Нарамаро заговорил.

— Сегодня знаменательный день для нашей страны. Утром мы с главой клана Минамото подписали соглашение о союзе, которое еще сильнее укрепит нашу связь. Залогом ее процветания станет союз наших детей: грядущей весной, в день цветения сакуры моя любимая дочь, — короткий взгляд на меня, — станет женой наследника клана Минамото, — кивок в сторону Таро.

Я была готова к этому объявлению, но внутри все равно зародился необъяснимый трепет. В животе скрутился комок, от которого волнами по всему телу расходилась дрожь. Мои собственные чувства и отголоски чувств Йоко смешались, и я уже с трудом могла их различить. Глаза увлажнились, как у любой молодой девчонки, о чьей предстоящей свадьбе делается столь пышное и торжественное объявление. Отголоски разума были смятены волной захвативших меня эмоций.

Когда я справилась с собой, то поняла, что на меня обращены взгляды всех присутствующих. Оказалось, слуги уже успели принести сакэ, и Таро поднялся на ноги. Теперь он стоял напротив и ждал меня — замешкавшуюся, оглушенную.

Я перехватила недовольный взгляд Акико, нахмуренный — отца и Наоми. Кажется, мою задержку они сочли оскорблением. По-настоящему испугавшись, я стремительно встала — забыв, что дурацкое кимоно сковывает движение, а тело быстро затекает в непривычной для меня позе.

Голова закружилась, я жалко взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Промелькнула мысль — быстрая, словно молния: если я упаду сейчас, то испорчу совершенно, абсолютно все.

Поймав мое запястье, Таро потянул меня на себя, не позволив рухнуть на татами. На нас — на меня — смотрели два десятка человек, и большая часть из них — с осуждением. Юкико шепнула что-то: я не услышала. Но, верно, что-то колкое обо мне, потому что сидящий подле нее мужчина — советник сёгуна — рассмеялся.

Я дернулась, словно от пощечины, и резко вскинула взгляд. Пожалуй, Таро был единственным, кто хмурился. И я не знала, почему, но чувствовала, что тому причиной была я.

Отпустив мою руку, он наклонился к столу и передал мне чашечку с сакэ, взял себе новую у расторопного слуги, и повернулся к Такеши и Нарамаро.

— За союз двух кланов! — провозгласил сёгун и сделал первый глоток.

— За союз двух кланов! — повторили за ним гости и притронулись к сакэ. Все, кроме Акико.

Я поспешно пригубила из своей чашечки и принялась повторять то, что делал Таро: он кланялся отцу после каждого возгласа: всего три раза.

Мое головокружение никак не унималось: не могла же я так сильно опьянеть от нескольких крошечных глотков? Я склонялась и каждый раз боялась, что рухну прямо на стол. Ватные ноги дрожали и подкашивались, по шее под многочисленными слоями одежды вниз по позвоночнику скользили капли пота. Испарина же выступила у меня и на лбу.

Мое состояние заметили: по комнате прошла волна тихого шелеста. Люди шептались, косясь на меня.

Я едва не застонала от облегчения, когда поклоны и тосты закончились, и Таро вернулся на свое место на татами. Я тоже смогла сесть и изо всех сил вцепилась пальцами в столешницу, надеясь сконцентрироваться на ощущение твердой поверхности у меня под ладонями. Не помогло.

«Поместье Минамото никогда не было добро к молоденьким девушкам» — громким набатом раздались в голове слова Акико.

Может, не так уж сильно она была не права?..

Окончания мучительно долгой трапезы я дождалась с трудом. Головокружение слегка отступило, и на смену ему пришла тошнота. Я мечтала о глотке свежего воздуха, как путник в пустыне мечтает о капле воды. Когда все расходились, я умудрилась ускользнуть от пристального надзора матери и вместе с несколькими самураями Минамото выйти прямо в сад.

Не разбирая дороги, я брела по мощеной булыжником тропе, пока не очутилась в тени раскидистого дерева. Там я с облегчением выдохнула и, не глядя, опустилась на скамью. Шелест ветвей, пение птиц, плеск ручья — все звуки доносились словно сквозь толстый слой ваты. Как и запахи: я почти не чувствовала свежести зеленой листвы, аромата цветущих персиков.

Мои движения сковал страх. Я не понимала, что со мной творилось, и не знала, как это прекратить. Более того — с оглушающей, болезненной ясностью — я поняла, что в этом мире моя жизнь хрупка, как никогда. Без нормальных лекарств, без врачей я могу умереть от пореза, от несвежей пищи. Что, если мне попался кусок тухлой рыбы? Нет ни антибиотиков, ни промывания желудка — ничего.

Хотя я ведь не ела рыбу. Я вообще ни к чему не притрагивалась, кроме риса и чая. Чая. За эту мысль я не успела зацепиться, поскольку неловко сползла по скамье вниз и завалилась на бок, раскинув руки.

В сознание меня вернули похлопывания по щекам и требовательный, знакомый голос.

— Йоко, Йоко! Очнись, что с тобой, эй?

Кое-как я открыла глаза и поняла, что по-прежнему валяюсь на скамье, а Таро Минамото сидит напротив на корточках и пытается меня дозваться.

Второй раз я пришла в себя уже в помещении. Открыла глаза и поняла, что мир больше перед ними не раскачивается.

— Очнулась?

Я повернула голову в сторону и вновь увидела Таро. Значит, тогда, в первый раз, мне не почудилось.

— Скажи что-нибудь, — потребовал он.

— Мне уже лучше, — голос звучал странно.

Сознание потихоньку ко мне возвращалось. Разум уже не туманился так сильно, как во время завтрака. Я огляделась: комната была незнакомой. Точно не той, из которой я вышла утром. Я не увидела ни роскошной, расшитой золотом ширмы, ни цветов, ни низкого столика, заваленного девичьими безделушками, ни богатых тканей на стенах.

Здесь царила строгая аскеза: футон, на котором я лежала, совершенно пустой стол с одной лишь подставкой для кисти, и коллекция оружия — вот чем были украшены стены в этой комнате. Ширма была выполнена из самой обычной бамбуковой циновки; на добротные деревянные переплеты не был нанесен даже самый простой узор.

В комнате меня встретила заплаканная Саюри с покрасневшими глазами и ссадиной на щеке. Она отворачивалась и прятала взгляд, но вскоре я выяснила правду: ее ударила Акико, которая не нашла меня в спальне и выместила гнев на бессловесной служанке.

— Ваша матушка велела вам зайти к ней, — поведала мне она, аккуратно складывая бесчисленные кимоно, которые привезла с собой Йоко.

Но они ей не пригодились.

Новость об отъезде разнеслась по поместью со скоростью пожара. Когда мы шли с Таро по бесконечным, длинным коридорам из одного конца дома в другой, то за каждым поворотом сталкивались со спешащими по своим делам слугами. Суета охватила поместье, но все работали слажено, словно муравьиный рой.

Даже Саюри: всхлипывала, но монотонно и размеренно сворачивала рулоны гладкого, блестящего шелка.

Вздохнув, я вновь вышла из комнаты и отправилась на поиски Акико. Это все равно неизбежно, и лучше я встречусь с матерью раньше, чем позже.

Она была не одна: занималась каллиграфией вместе с Юкико. Обе не обрадовались моему приходу, и я ощутила острый, болезненный укол ревности. И в который раз пожалела Йоко, которая росла в тени старшей двоюродной сестры. Племянницу своего мужа, с которой у нее не было кровного родства, Акико отчего-то ставила выше, гораздо выше родной дочери.

— Ты искала меня, матушка?

Она не предложила мне сесть, и потому я осталась стоять возле дверей, в то время как Акико и Юкико на мягких специальных подушках с удобством расположились вокруг низкого стола.

Сдвинутые в сторону седзи открывали чудесный вид на сад за их спинами: зелень утопала в ярких, солнечных ручьях. Квадраты света падали сквозь решетчатые седзи на татами, образуя причудливый узор.

Хотелось сесть за низкий стол, сделать глоток свежезаваренного чая и бесконечно долго любоваться тем, как ветер играет цветущими ветвями и уносит в бескрайнее небо светло-розовые лепестки.

— Где ты была? И кто позволил тебе исчезнуть сразу после завтрака? — мать подняла на меня осуждающий, недовольный взгляд.

Ее резкий голос выдернул меня из мечтаний.

— Мне стало нехорошо, и я вышла в сад, немного освежиться.

Я старалась говорить спокойно и уважительно, но, видно, любые мои слова приходились ей не по сердцу. Неважно, что я говорила. Важно, что говорила именно я, и Акико этого было достаточно.

— Ты чуть все не испортила, — сварливо сообщила она. — Шаталась, словно неуклюжая цапля. Вернемся в Камакуру, и будешь учиться грациозно вставать в кимоно. Правда, я рассчитывала, что к своим годам ты давно запомнишь этот простой жест. Но ты, Йоко, не перестаешь меня удивлять.

Акико покачала головой и осуждающе цыкнула. Юкико засмеялась, а я почувствовала, как щеки покраснели.

В чем Йоко провинилась перед матерью? За какое деяние ей достается этот град жалящих, острых стрел?..

— А если бы ты упала? — она все никак не могла остановиться. — Сорвала бы помолвку. Минамото, того и гляди, откажутся от такой болезненной, неуклюжей девчонки, как ты. И что тогда? Подвела бы своего отца-сёгуна!

— Зачем отцу так сильно нужен союз с Минамото?

Я рисковала, задавая такой вопрос в лоб, но решила, что случая удобнее может не представиться. А сейчас, когда Акико злилась и выплескивала свое раздражение, облачая его в слова, был шанс, что она проговорится.

— Не твоего ума дело, Йоко. Много ты понимаешь, чтобы спрашивать о таких вещах! — мать поджала губы, мгновенно ощерившись. — Твое дело — выходить замуж за того, на кого укажут, и рожать крепких, сильных сыновей.

Кажется, моя попытка провалилась. Я перехватила насмешливый взгляд Юкико: ее явно забавляла ситуация, когда собственная мать ругала Йоко на все лады.

Интересно, если я спрошу сёгуна, он мне ответит? А если задам вопрос Таро, почему они согласились — хоть что-нибудь услышу вразумительное?

Почему-то копилось внутри горькое подозрение, что внятного ответа я ни от кого не получу. И как я должна понять, что мне делать? Как мне выжить, если кругом одни загадки, и с каждым днем их число растет подобно снежному кому?

Служанки принесли чай: на две персоны. Я по-прежнему стояла неприкаянным столбом у дверей, пока две девушки расставляли на низком столике множество баночек, чашек и пиал для проведения чайной церемонии. Моя двоюродная сестра прогнала их нетерпеливым жестом, и сама принялась заваривать напиток. Широкие рукава ее кимоно порхали над чашками, словно крылья; тонкий шелк невесомо парил по воздуху, складывался причудливыми волнами и стелился узорчатой гладью, когда Юкико проводила рукой над пиалами.

Мысль, острая, как бритва, заставила меня вздрогнуть и судорожно втянуть носом воздух. На мое счастье, ни мать, ни сестра этого не заметили: слишком увлечены были обе магией ритуала чайной церемонии.

Стремясь устоять на ногах, я оперлась рукой о стену, и этот шорох заставил Акико нехотя отвлечься от наблюдения за жестами Юкико.

— Ты еще здесь? — спросила мать, словно видела перед собой ничтожного таракана. — Ступай, ты мне больше не нужна.

Она обдала меня на прощание волной презрительного раздражения, но я была рада как можно скорее покинуть комнату. Оказаться подальше от нее.

И от двоюродной сестры, которая пыталась меня отравить.

Я вспомнила, как во время завтрака мое внимание точно также привлек диковинный узор на широких и длинных рукавах фурисоде, которое надела Юкико. Неудобное и непрактичное кимоно полагалось носить на особо торжественные вечерние приемы, но никак не на те, что начинались утром.

Тогда я даже не подумала ни о чем: была сосредоточена на других вещах. Но взгляд зацепился за яркий шелк как раз в момент, когда рукав проплыл над столом, над пиалами и яствами, которыми он был буквально завален. Над пиалами и чашками.

А я ведь пила чай.

Могла ли Юкико меня отравить?

Могла.

Вопрос, куда важнее: действовала ли она одна? Для чего? Почему? Были ли у нее союзники? Почувствовав нехватку воздуха, я вцепилась ледяными пальцами в ворот кимоно, жалея, что не могу рвануть его в сторону и ослабить удушающую хватку нескольких метров шелка, в которые было завернуто мое тело.

Юкико. Двоюродная сестра Йоко. Дочь брата сёгуна по отцу, дочь бастарда, которого так и не признали, но которого приблизил к себе Нарамаро. Ведь ему были нужны верные, преданные люди.

Настолько верные, что намеревались убить его единственную дочь?..

Безотчётно я брела по незнакомым коридорам, не разбирая дороги. Если кто и встречался мне на пути, и бросал на меня косые, удивленные взгляды, то я этого не замечала. Мысли были заняты перевариванием открывшейся правды, которую частичкой сознания я не хотела признавать.

Слишком она была страшной. Слишком круто меняла мою и так не легкую жизнь.

Но мы должны смотреть своим страхам в глаза, если хотим их одолеть.

— Дочка? — голос отца прозвучал для меня громом посреди ясного неба.

На своем бессознательном пути я забрела в ту часть поместья, где, очевидно, мужчины занимались государственными делами, потому что сёгун стоял в окружении нескольких ближайших советников.

Я поспешно опустила голову, думая, нужно ли мне извиниться или лучше прямо сразу сбежать. Но Нарамаро не оставил мне выбора.

— Хорошо, что я встретил тебя, Йоко. Я хотел с тобой поговорить. Пройдемся по саду, — отец, одетый в самое официальное кимоно в родовых цветах клана Татибана, указал рукой на выход на деревянную веранду-энгава.

Мне не оставалось ничего, как молча последовать за ним. Мельком я увидела, как сёгун велел советникам оставить его, и лишь четверо самураев отправились за нами в сад, держась на почтительном расстоянии.

Некоторое время мы шли молча, пока не ушли по гравийной дорожке подальше от поместья. Я смотрела под ноги и лишь изредка косилась на отца: видела рукав его темно-серого кимоно с вышитым гербом клана Татибана, видела нахмуренные брови.

— Как ты, Йоко? — он первым нарушил молчание и посмотрел на меня. — Тебе стало плохо за завтраком.

В отличие от Акико, в его словах не слышался упрек. Лишь обеспокоенность. По моей груди разлилось тепло, и я слабо улыбнулась. Приятно, что один из родителей по-настоящему переживал за меня.

— Наверное, просто сильно волновалась.

У меня было слишком мало времени, чтобы решить, что делать с догадками насчет Юкико, и потому я ничего не рассказала сёгуну о своих подозрениях. Слишком необдуманным и опасным мог оказаться этот шаг, ведь я не знала, чего ждать от отца. Как он отреагирует? Поверит ли мне? Или займет сторону брата, который преданно служил ему все долгое время с момента установления сёгуната?

— Тебе не о чем волноваться, Йоко. Ты и сама прекрасно знаешь, что клан Минамото — вернейшие наши союзники. И ваш брак лишь укрепит нашу связь.

Отец говорил правильные, разумные вещи, но в его словах и голосе мне слышалась фальшь. Возможно, он не лгал мне, но и всей правды не рассказывал. Клан Минамото предан сёгуну и всегда будет. Нарамаро мог использовать руку единственной дочери для создания надежного союза с другими кланами. С которыми он не пережил столько вместе, как с Такеши Минамото.

Но нет. Сёгун решил иначе.

— Ты — моя дочь, и ты должна понимать свою ответственность перед нашим кланом. Сёгунат Татибана должен простоять сотни лет, и сейчас мы закладываем основу для благополучия и процветания наших потомков.

Нарамаро говорил увлеченно, смотря перед собой, и потому не видел мелькнувшей на моем лице гримасы. Отец отвлекся, созерцая кроны высоких деревьев, устремленных в небесную высь.

— Я устрою союз Кёсукэ с девушкой из младшей ветви Фудзивара, а старшему сыну подберу невесту из обедневшей семьи. И тогда ни один Великий клан не сможет посягнуть на наше наследие. Но ты, моя единственная дочь, станешь первой. Твой союз с Минамото изменит расстановку фигур на доске.

Отец продолжал увлеченно говорить, а мне пришлось переплести в замок ледяные пальцы, чтобы унять охватившую меня дрожь.

Сёгун хотел, чтобы Великие кланы перегрызли друг друга в борьбе за влияние на сёгунат.

К огромному счастью, остаток дня я смогла провести в своей комнате в одиночестве: сёгун и глава клана Минамото были заняты подготовкой к скорому отъезду, и потому даже вечерняя трапеза прошла для всех порознь, что также немало меня обрадовало, ведь сидеть за столом рядом с Юкико и не сводить взгляда со своей пиалы мне совершенно не хотелось.

Вместо напряженного ужина я хорошенько смогла расспросить Саюри, о чем думала уже давно, но никак не находила подходящего времени. Когда она принесла поднос с едой мне в комнату, я приказала ей остаться и сесть со мной за один стол.

— Ты знаешь, почему мы уезжаем в такой спешке? — спросила я, поглядывая, как служанка робко тянется рукой к чашке с чаем. Я трижды предлагала ей присоединиться, и на четвертый пришлось приказать.

— Со слугами никто не делится такими вещами, госпожа, — сказала она, отводя взгляд.

— Но вы всегда все узнаете первыми, — я усмехнулась.

— Порой бывает, госпожа, — с заметной неловкостью подтвердила Саюри, не посмев лгать, глядя мне в глаза. — Но Такеши-сама приказал своим самураем не болтать, — она посмотрела на меня извиняющимся взглядом. — И сегодня у нас было очень тихо.

Я вздохнула. Того, что сказала Саюри, было достаточно, чтобы заключить: причиной для стремительного отъезда послужило что-то очень и очень плохое.

— В этом поместье никто особо ни с кем не болтает, Йоко-химэ, — служанка, расценившая мое молчание как недовольство, поспешила оправдаться, а я не стала ее разубеждать. — Как-то одна девушка проговорилась, что глава клана о важных вещах по вечерам беседует в онсэне, чтобы его подслушать никто не мог, так я ее потом ни разу и не видела. Говорят, наказали и отправили прочь из поместья.

Саюри поежилась и обеспокоенно поднесла ладонь к груди, запахнув ворот кимоно в оградительном жесте.

— В онсэне? — переспросила я, не подумав, и тут же мысленно выругала себя.

Хорошо, что не ляпнула при ком-нибудь из родни!

Но к моему счастью Саюри интерпретировала вопрос по-своему. А может, была не глупа и не стала заострять внимание на вещах, которые ее не касались.

— В поместье Минамото он находится в очень уединенном месте, госпожа, — покивала служанка. — Большая удача, когда горячий источник отдален от главного дома.

Я нахмурилась, пытаясь выудить из памяти Йоко хоть какую-нибудь зацепку. Онсэн, онсэн… горячий источник. Перед глазами, словно вспышка молнии, пронеслось воспоминание: деревянные бортики, поднимающийся из воды пар, женщины в купальных простынях.

— Отведи меня туда. Тайно и тихо, — и вновь я сказала прежде, чем успела подумать.

Саюри удивленно захлопала ресницами, сложив губы буквой «о». А я же поняла, что сегодняшний вечер — мой последний шанс разобраться в том, что происходит. Потом — поездка домой и долгое ожидание свадьбы. Акико, скорее всего, запрет меня в комнате или вовсе отошлет куда-нибудь подальше от дворца сёгуна. Если раньше до меня не доберется Юкико и человек, который за ней стоит.

За мной будут следить гораздо пристальнее, чем здесь, я была в этом уверена. Я не смогу также свободно передвигаться по поместью, тайно покидать свою комнату. Наверняка среди моих слуг есть множество тех, кто кормился с руки матери и докладывал о каждом моем шаге.

Сейчас или никогда, осознала я с потрясающей ясностью, и вскочила, чтобы вытащить из вороха сложенной одежды удобную и простую, в которой я смогу прокрасться к онсэну в ночи.

— Госпожа!!! — шепотом завопила Саюри, которая была настолько ошеломлена моим приказом, что даже забыла встать из-за стола, когда я поднялась. — Вас сурово накажут, госпожа!

Она попыталась переубедить меня, но я осталась чужда к голосу разума. Милая девочка, меня убьют, если я не смогу себя защитить и не пойму, кто мой враг. А кто — друг.

Наказание — ничто по сравнению с этой задачей.

А как я поняла из замыслов, с которыми со мной поделился отец, этот брак нужен ему настолько, что он сделает все возможное, чтобы нас поженить. А значит, даже если меня поймают, сёгун найдет способ заставить Минамото сохранить помолвку.

По крайней мере, в этом случае меня не убьет Кицунэ.

Из вороха шелковых тряпок я выцепила удобные широкие штаны с завязывающимся поясом, на подобии тех, в которых ходили самураи, и короткое, по колено, кимоно, скроенное гораздо проще и понятнее, чем те фурисоде, в которые меня облачили служанки сразу в несколько рук.

Очнувшаяся от шока Саюри, наконец, подскочила и помогла мне сперва снять с себя метры шелковой ткани, а затем облачиться в штаны и короткое кимоно, больше похожее на плащ.

— Отведи меня к онсэну. Мне нужно знать, что обсуждает там Такеши-сама, — решительно приказала я, глядя на служанку, в глазах которой стояли слезы.

Саюри медлила, и я, наплевав на все, потянулась к шкатулке с драгоценностями. Может, черепаховый гребень с янтарем ее расшевелит?

Но она, кажется, обиделась. Отпрыгнула от меня, словно ужаленная, и замахала руками.

— Госпожа! — воскликнула с осуждающим негодованием. — Я не потому… Я за вас боюсь, Йоко-химэ.

Это было так трогательно, что в другое время я бы обязательно расчувствовалась. Но сейчас меня захватила моя безумная, сумасшедшая идея, и времени на сантименты не оставалось.

— Тогда идем, — решительно велела я и первой шагнула в сторону раздвижных седзи.

Двери, которые можно открыть в любом направлении, — величайшее изобретение японских домов. Из спальни я могла выйти как в коридор поместья, так и на деревянную веранду-энгава.

Оказавшись снаружи, я замерла, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам. Порой около моей спальни дежурили самураи, а порой — нет. И сейчас, как раз, был тот самый момент, когда я никого не увидела.

Что это, если не благословение богов и одобрение моей сумасбродной задумки?

Саюри сразу же потянула меня подальше от дома, в сторону тропинки, по которой я никогда не ходила.

— Скажем, что у вас разыгралась бессонница, госпожа, и вы захотели на воздух, — предложила служанка, беспокойно оглядываясь.

Я подавила усмешку. Конечно. И бессонница каким-то чудом завела меня в часть поместья, где бывали только слуги: мы шли мимо множества небольших домов-минка и построек, напоминавших хозяйственные хранилища для съестных припасов. Саюри неплохо ориентировалась на территории поместья даже в такую безлунную ночь, какая выдалась сегодня.

Это и к лучшему, думала я. Так будет сложнее меня заметить.

Сад вокруг поместья жил своей жизнью: я слышала крик ночной птицы и стрекот множества насекомых — такой громкий, что в нем тонули звуки наших шагов. Пару раз до нас донеслись мужские голоса вдалеке: самураи, стоявшие в дозоре, переговаривались друг с другом. От конюшни постоянно раздавалось ржание и ругань слуг: спешный отъезд прибавил всем работы, и многие не сомкнут этой ночью глаз.

Мы шли так долго, что я заволновалась, что мы заблудились. И подумала уже, что Саюри намеренно вела меня бесконечными дальними тропами, чтобы запутать. И чтобы я, измотанная, велела повернуть обратно к главному дома поместья.

Но вскоре я услышала тихий плеск воды, а воздух вокруг словно стал теплее. Выбившиеся из прически волосы мгновенно свернулись в тугие завитки из-за влажности, ощущавшейся при каждом вздохе.

— Мы пришли, госпожа, — едва шевеля губами, выдохнула Саюри. И указала рукой на густую темноту меж деревьями. — Онсэн там.

— Жди здесь, — также шепотом приказала я и пошла вперед прежде, чем успела бы все обдумать.

Ведь тогда бы я точно повернула назад.

Я ступила под сень высоких деревьев с шапками из листвы, надежно скрывавшими небо. К стрекоту насекомых добавился теперь и плеск воды, и шелест, и хруст веток под моими ногами. Как бы я ни старалась шагать осторожно, но совсем бесшумно не получалось. Вскоре я заметила просвет меж стволами. Я остановилась и почувствовала, как на лбу выступил пот. Сердце колотилось, словно бешеное, к вискам прилила кровь. От страха я дышала через раз, подолгу задерживая выдохи.

Последние несколько метров я буквально проползла на коленях, опираясь ладонями о землю, потому что за деревьями показались невысокие кусты. В их пушистой, черной в ночи листве я и укрылась.

От воды в воздух поднимался серый, влажный пар. Онсэн представлял собой небольшой по площади, горячий источник, обнесенный с трех сторон деревянными помостками, на которых можно было сидеть. С четвертой, противоположной от меня стороны, лежали серые валуны, омываемые водой. Сгустившуюся вокруг тьму разрезал свет двух факелов, по счастью расположенных вдали от меня.

Когда я набралась смелости, чтобы выглянуть из своего убежища, то едва не застонала от разочарования: Такеши Минамото был в онсэне совершенно один!

Прислонившись спиной к деревянному борту и запрокинув голову, он смотрел на беззвездное, затянутое облаками небо. И даже тусклого света от факелов, едва достигавшего этой части онсэна, было достаточно, чтобы я могла разглядеть шрамы на его спине.

Я попала в жестокую, невероятно жестокую эпоху.

Сглотнув, я вновь притаилась за кустом. Пожалуй, сегодня мне не повезло, и пора возвращаться к Саюри. Выходит, я напрасно рисковала. Я прикусила губу и поползла в обратную сторону, когда тишину разрезали негромкие слова Такеши.

— Ты припозднился.

— Я кое-что проверял, — ответил невидимый для меня человек голосом Таро, и я застыла на месте.

Послышался шорох и шелест снимаемой одежды, скрип досок под ногами мужчины и плеск воды. На щеках вспыхнул румянец, и очень медленно и осторожно я вернулась на прежнее место. Долго собиралась с мужеством, чтобы выглянуть из-за кустов: идея увидеть Таро обнаженным почему-то казалась мне пугающей.

Он стоял по грудь в воде рядом с отцом, полубоком ко мне. Поднимавшийся пар окутывал его плечи и лицо, и я видела, как прозрачные капли стекали по его шее, очерчивали ключицы и спускались дальше по телу, пока не исчезали, соприкоснувшись с гладью воды. Во рту стало сухо, и я поймала себя на мысли о том, что откровенно любуюсь им, и поспешно отвернула пылающее лицо.

— Сын, я хочу, чтобы ты отделился от нашего отряда и поехал к Томоэ. Нам нужна поддержка клана Фудзивара.

Но слова Такеши мгновенно охладили и мои щеки, и всколыхнувшееся внизу живота возбуждение.

— Отец? — переспросил Таро напряженным голосом.

— Я думаю, грядет буря, сын. И в ней нам потребуются все союзники, которые у нас есть.

— Йоко-химе. Дело в моей невесте.

Я в испуге отпрянула назад и спиной неловко задела торчавшую ветку. Листва на кустах, в которых я притаилась, зашелестела — оглушительно громко, словно намеренно указывая на меня. Руки покрылись мурашками, в горле пересохло и, затаив дыхание, я застыла на одном месте, сжавшись в комок и жалея, что я не могу исчезнуть совсем.

— Что такое? — до меня донесся вопросительный голос Такеши Минамото.

Теперь я не могла их видеть и не могла наблюдать за мимикой, чтобы понять эмоции. Мне оставалось лишь гадать.

— Показалось, — отозвался Таро спустя бесконечное долгое ожидание, наполненное напряженной тишиной и отчаянным стуком моего сердца. — Если позволишь, я бы договорил уже в доме. Становится холодно.

Если Такеши и удивился этой просьбе сына, то вслух ничего не сказал. Они вообще не обменялись больше ни одним словом, и вскоре до меня донесся плеск воды и шорох купальных простыней. Я тихо, облегченно выдохнула и решилась оторвать щеку от земли, к которой я припала, стоило Таро насторожиться.

Когда вокруг стихли все звуки, я выждала еще некоторое время перед тем, как окончательно распрямиться. Онсэн был пуст. Ничто не напоминало о том, что лишь недавно в нем вели разговор отец и сын.

На негнущихся, дрожащих ногах я бросилась прочь, вглубь сада, спеша к Саюри. Ждет ли она меня? Бедняжка, наверное, тоже умирала от страха: одна, глубокой ночью, в темноте, среди жутких, незнакомых звуков.

Нет, она точно заслужила свой черепаховый гребень.

Когда я показалась на тропинке, Саюри едва не накинулась на меня с объятиями и остановилась в самый последний момент, все же вспомнив о приличиях. Я тоже была безумно рада ее видеть. Те минуты дичайшего страха, когда я ждала, что вот-вот над моей головой разойдутся ветви кустов, и я услышу громовой голос Такеши Минамото, которым он вынесет мне приговор, перевернули в моем сознании все с ног на голову. Только тогда я по-настоящему осознала, что задумала и чем это могло для меня обернуться. Все же порой мне было трудно поверить в происходящее, и я словно относилась к жизни, как к игре.

Чудовищная, чудовищная ошибка.

В этой игре травят и убивают людей. В этой игре мне снесут голову одним ударом катаны, и самурай, занесший меч, даже не поморщится, если будет на то приказ его господина.

— Госпожа! — Саюри сжала мои руки, что было против всяких правил, и решительно потянула меня за собой: подальше от темного, мрачного сада; подальше от онсэна и опасности.

— Я думала, что умру от страха, госпожа, — пожаловалась она, когда впереди показались знакомые очертания главного дома поместья.

К тому моменту сердце уже перестало бешено колотиться, и я вернула себе зачатки хладнокровия.

— Все закончилось хорошо, — неуверенно утешила я служанку, сцепив в замок пальцы.

А я так и не узнала самого важного. Что собирался рассказать отцу Таро? Что со мной не так?..

Самым неприятным во всей ситуации было то, что я сама могла бы назвать с десяток своих проблем, которые могли бы заставить Таро насторожиться. Их было немало, и ни одна не осталась для него незамеченной.

Тут я была уверена, Таро не был ни слепцом, ни глупцом.

Боже мой!.. Ко мне внезапно пришло четкое осознание, что моя жизнь висит на волоске, на тонкой нитке, которую я самостоятельно зачем-то пытаюсь разорвать последние дни…

Ночью, конечно же, я почти не спала. После испытанного страха не могла заснуть ни я, ни Саюри, и потому я решительно поднялась с футона прямо с восходом солнца. Впрочем, многие слуги и самураи также не спали в столь ранний час: заканчивали последние приготовления перед скорым отъездом.

Завтракала я, как и ужинала, в своей комнате в одиночестве. Я бы вознесла молитву богам за такой подарок, если бы знала, какую. Мне предстоял долгий путь до дворца сёгуна в Камакуре вместе с семьей и Минамото, я еще успею сполна насладиться компанией братца и двоюродной сестры.

Вскоре после завтрака мы собрались снаружи главного дома поместья, где официально попрощались с Наоми Минамото: она не будет сопровождать в пути мужа и сына. Женщина выглядела бледной, но ничего больше не выдавало в ней волнения, которое она, я была уверена, испытывала.

Она поклонилась сёгуну, который вскоре после этого ушел, чтобы отдать самураям приказы, и обменялась ледяными взглядами с Акико. От двух женщин веяло лютым холодом, и даже яркое солнце на безоблачном небе не могло согреть воздух вокруг них.

Когда пришел мой черед, Наоми вручила мне небольшой, почти невесомый сверток: вытянутый шелковый мешочек. Она накрыла мои ладони своими, и ее взгляд немного потеплел.

— Открой в дороге, Йоко-химэ, — сказала она, невозмутимо игнорируя взгляды, которые на нее бросала Акико. — И не сочти мой подарок за насмешку. Когда-то очень давно я полагалась на эту вещь, как на свое спасение.

Ее губ коснулась слабая улыбка, и Наоми заставила меня наклонить голову, чтобы оставить на макушке едва ощутимый поцелуй.

— Береги себя, Йоко-химэ. Мы увидимся весной, — и, сжав мое запястье чуть сильнее, она ступила назад.

После этого по мощеной дорожке через сад мы направились к воротам, возле которых всего лишь два дня назад встречали вернувшихся мужчин. Теперь на том же самом месте вновь выстроились самураи: но уже с другой целью.

Сосредоточенный, хмурый Таро ходил между мужчинами, что носили на куртках герб Минамото, и о чем-то негромко с ними переговаривался. Такеши и сёгун, хоть и стояли рядом, но друг на друга не смотрели. Мой безумный брат уже красовался верхом: благо на этот раз вдали от всех, в конце строя самураев Татибана.

Таро повернулся, когда мы вышли из сада, и впился меня взглядом, из-за которого я на секунду потеряла равновесие. Пошатнувшись, я выпрямилась, но страх вернулся ко мне со стократной силой. Он так смотрел на меня…

Он знает, знает, знает. Каким-то образом он заметил меня вчера.

Погрузившись в пучину тревоги, я пропустила мимо и прощальные речи, и напутственные слова. Очнулась, когда Акико подтолкнула меня в спину — в сторону роскошного паланкина Норимоно, сплетенного из крепчайшего бамбука каштанового цвета.

Я успела обернуться и заметить, как Таро порывисто обнял мать и поспешил придержать для отца поводья жеребца, пока тот взбирался в седло.

Хорошо, что Саюри утром рассказала мне, на чем совершали путешествия благородные дамы в Японии, и я успела подготовиться к тому, что увижу.

Слуга отодвинул в сторону часть боковой стены паланкина Норимоно, как в домах отодвигали двери-фусума, и, склонившись едва ли не до земли, я залезла внутрь. По бокам от меня были небольшие оконные проемы, идущие в ряд и затемненные плетеными бамбуковыми циновками-судари. Те, в свою очередь, крепились к стенам медными крючками.

Я сидела на циновке, напоминающей татами, и для удобства под ноги полагалась небольшая подушка, похожая на те, которые использовались во время трапез за низкими столами. Справа и слева я нашла подлокотники, а когда откинулась чуть назад, то уперлась в спинку, которая была прикреплена также к задней стенке.

Свободного пространства было чудовищно мало. Я не могла не выпрямиться в полный рост, ни вытянуть толком ноги. Все время полагалось сидеть в традиционной позе: на коленях, сложив руки на бедрах, но я никак не могла к ней привыкнуть.

Рядом с подлокотниками я нашла небольшую шкатулку и досочку, напоминавшую поднос. О боже мой, надеюсь, нас не заставят есть внутри на ходу, и мы сможем изредка выходить наружу!

Самым варварским в Норимоно было то, что его несли слуги, держа в руках длинные шесты из древесины-каяки. Шестеро человек будут задействованы в переноске одного паланкина, а таких было три: мой, Акико и Юкико.

Прозвучавший звук рога вырвал меня из терзаний. Паланкин дернулся, зашатался, и я закрыла рот ладонями, чтобы не взвизгнуть. Я услышала счет, с которым слуги отбивали шаги, и постепенно движение стало более плавным. Меня больше не трясло, словно на дороге, полной кочек и ям.

Я успела обернуться напоследок и сквозь тонкую циновку на окнах разглядела одинокий силуэт женщины, неподвижно застывшей прямо в середине распахнутых ворот. Сердце сжалось, и я вспомнила о подарке Наоми.

Когда я откинула шелковую ткань, то увидела у себя в руке пять длинных спиц, заострённых с обеих сторон. Секунду я смотрела, ничего не соображая, пока не поняла, что Наоми подарила мне сен-боны.

Металлические, обоюдоострые иглы, которые женщины прятали в прическу для своей защиты. С их помощью можно было убить человека, нанеся лишь один, смертоносный удар по болевой точке.

Что это значит, госпожа Наоми?

Это предостережение или поддержка?

Дорога оказалась ровно настолько ужасной, какой я ее себе и представляла. Медленной, изнуряющей, тоскливой. Слуги не могли быстро нести палантины, в которых путешествовали женщины, и весь отряд был вынужден подстраиваться под их невысокий темп. По моим самым оптимистичным прикидкам получалось, что за день мы преодолевали максимум сорок километров, и это было чудовищно маленькое расстояние.

Я не понимала, как это вяжется с разговором между Такеши и Таро, который я подслушала: про грозящую опасность, каких-то мятежников, восстание и желание сёгуна как можно скорее вернуться в Камакуру.

И при этом мы двигались со скоростью черепахи, и, разумеется, не могли разделиться.

Под конец уже первого дня я, которая никогда в жизни не сидела на лошади в прошлой жизни, начала мечтать о поездке верхом. По крайней мере, меня не будет укачивать от неровных, рваных движений, с которыми несчастные слуги тащили палантин.

Я возблагодарила всех богов, когда вечером мы, наконец, остановились на привал. Оказавшись снаружи палантина, первые несколько минут я не могла ступить и шага: тысячи иголок кололи мои затекшие ноги. Настоящим благословением было больше не качаться, будучи подвешенной в воздухе, и чувствовать, как свежий, прохладный ветер ласкает лицо. Внутри Норимоно стояла липкая духота, ведь все окна были намеренно прикрыты циновками, чтобы никто не мог подглядывать за женой или дочерью сёгуна.

Тем временем слуги и самураи начали разбивать лагерь, обустраивая ночлег. Саюри помогла мне освежить руки и лицо прохладной водой и проводила в шатер, который поставили одним из первых. Его мне предстояло делить с Юкико.

Прекрасно.

Шатер был небольшим и довольно примитивным сооружением: ткань, похожая на современную парусину, крепилась и натягивалась на деревянные жерди, создавая подобие купола в две трети человеческого роста. Землю спрятали под бамбуковыми циновками, и Саюри ловко и быстро разложила поверх них два футона и прочие спальные принадлежности.

Так получилось, что самураи двух кланов держались друг от друга в стороне, и единого лагеря у нас не было. Я надеялась на совместный ужин и компанию Минамото, но вместо этого пришлось делить трапезу со своей семьей.

— Терпеть не могу поездки, — Акико скривилась, стояло нам всем рассесться на подушки, уложенные поверх циновок, которые постлали на землю.

— И я, тетушка, — в такт ей покивала Юкико.

И я не могла не согласиться с ними! Пожалуй, такие путешествия я тоже теперь ненавидела.

— Видишь, матушка, не стоило выдавать сестренку замуж так далеко. Не пришлось бы ездить, — Кёсукэ, который намеренно уселся напротив меня, улыбнулся лживой, неискренней улыбкой.

— Довольно, сын, — но Акико, пребывающую в отвратительном настроении, не смог развлечь даже этот подлец. — Мы не будем обсуждать решения нашего сёгуна.

— Как скажешь, матушка, — Кёсукэ легко согласился.

— Почему ты не ешь, Йоко?

Я вздрогнула, ведь вопрос прозвучал из уст Юкико. Он мгновенно приковал ко мне внимание матери, и теперь меня раздирали взглядами они втроем одновременно.

Я посмотрела на пиалу с рисом, которую крутила в своих руках.

— Укачало в палантине. Не хочу пока есть, — что было наполовину правдой.

— Оставь ее в покое, Юкико. Захочет — поест, — мать в очередной раз отмахнулась от меня, словно от мухи, но я начала находить в ее обращении со мной свою определенную прелесть.

Чем меньше внимания со стороны Акико, тем мне спокойнее.

— И почему мы не можем скакать верхом, как мужчины, — пробормотала я себе под нос, чем вызвала волну негодования матери.

— Йоко, думай, прежде чем говорить! — резко бросила она и осуждающе покачала головой. — Благовоспитанные, благородные женщины не путешествуют верхом. Они используют для этого Норимоно!

… чем задерживают весь отряд, вдобавок во всему претерпевая различные лишения…

— Едва ли твоему жениху понравятся такие своевольные мысли, сестра.

— Я думаю, своего жениха я знаю лучше, чем ты, сестра, — острым как скальпель голосом я осадила Юкико, которая напрасно решила, что Йоко — ее вечная девочка для битья.

Больше нет. С тех пор, как я попала в ее тело.

— Юкико, Йоко, помолчите! И без ваших перепалок голова болит, — мать недовольно на нас покосилась, и моей двоюродной сестре пришлось прикусить свой острый язычок.

Солнце медленно опускалась за горизонт, уже коснувшись желтым ободком высоких макушек деревьев, на опушке возле которых мы остановились. Его последние, насыщенно-золотые лучи косыми мазками легли на разбитый лагерь, особенно густо подсветив сочную зелень травы и оружие и воинские пояса самураев. Позолоченные или серебряные вставки то и дело ловили на себе солнечные лучи и вспыхивали ярким, ослепляющим пламенем.

Залюбовавшись на одну из таких вспышек, я слишком поздно осознала, что неприлично долго задерживала взгляд на своем женихе. Он делил трапезу вместе с самураями, ел с ними из одного котла с рисом. Таро жмурился на солнце и заслонял рукой лицо, а люди вокруг него смеялись и намеренно отодвигались так, чтобы на него падало как можно больше лучей.

К ним со спины, неслышно ступая, подошел Такеши Минамото, и самураи, сперва не заметившие его, порывисто вскочили на ноги, но он махнул им единственной рукой и сел рядом с сыном. Кто-то протянул ему самую обычную плошку с рисом — такую же, как у всех…

— Любуешься своим женишком, сестра? — от Кёсукэ не укрылось мое внимание, и я поморщилась.

Нужно быть аккуратней. К сожалению, мой брат больше не заперт в отдельной комнате подальше от всех… К сожалению.

Я не ответила, но его это не остановило. Отбросив пиалу с остатками риса на землю, Кёсукэ поднялся со своего места и опустился рядом со мной. Я тяжело вздохнула и поежилась. Сидеть стало сразу же неуютно. Брат был бешено зол: еще бы, ведь из-за меня его прилюдно наказали, заперли в комнате под охраной, словно провинившегося мальчишку. Он стал посмешищем в поместье Минамото, и самураи еще нескоро это забудут.

И все из-за меня. Из-за того, что я выбрала своего жениха.

— Ты будешь жить вместе с нами до весны, милая сестрица, — склонившись ко мне, ласково пропел Кёсукэ, расплываясь в притворной улыбке. — На твоем месте я бы уже начал возносить молитвы Богам и умолять их о прощении.

Брат сидел ко мне вплотную, плечом касаясь плеча. Казалось, исходившую от него злость можно потрогать — настолько она была ощутимой, оголенной.

Безумной.

Я побоялась заглядывать ему в глаза, но я знала, что там увижу. Огромный черный зрачок почти без радужки, неестественно расширенный. Я слышала возбужденное, частое дыхание Кёсукэ, видела его нервные, рваные движения. Он явно вновь принял то, что принимал в ночь злополучной встречи с Таро в коридоре поместья.

Местные наркотики.

Ох, Кёсукэ был действительно безумцем, и от мысли, что мне предстоит прожить с ним в одном дворце больше полугода, мне захотелось по-настоящему взвыть.

Зачем нам дожидаться цветения сакуры? Уверена, свадьбы играют и зимой.

— Молчишь? И правильно. Наконец-то занятие, достойное женщины. Лучше бы тебе и в тот раз промолчать, Йоко, — Кёсукэ склонился вплотную ко мне и дыханием обжигал шею. — Но об этом мы с тобой поговорим дома.

Поморщившись, я отодвинулась от него и перехватила чужой взгляд. Не только я подсматривала за Таро. Теперь он внимательно наблюдал за мной и за Кёсукэ, держа ладонь на рукояти катаны. Он по-прежнему сидел в окружении самураев за трапезой, но я чувствовала, что он был готов вскочить в любую секунду — даже издалека он казался напряженным.

Когда я еще дальше отодвинулась от Кёсукэ и его жаркого, противного дыхания, Таро вопросительно вскинул брови. Я заколебалась, но все же едва заметно качнула головой. Мне не нужна была помощь с братом. Справлюсь с ним сама — по меньшей мере, сейчас справлюсь.

Таро улыбнулся — быстро, мимолетно — пожал плечами и вернулся к разговору с самураями. Но все время, которое Кёсукэ провел рядом со мной, я постоянно ловила на себе взгляд жениха, и это придавало мне уверенности.

После трапезы, к которой я так и не притронулась, вместе с Саюри я отправилась к ручью: хотелось освежиться после долгого, душного дня, пусть даже и в ледяной воде. Служанка покорно последовала за мной, сохраняя на лице тревожное выражение, которое прилипло к ней еще с позапрошлой ночи, когда мы в темноте крались по поместью Минамото к онсэну.

На половине пути дорогу нам преградил Таро, появившийся словно из неоткуда. Я не успела толком удивиться: никак не ожидала его встретить, когда он произнес, насмешливо и одновременно сурово.

— А ты знала, Йоко-химэ, что подслушивать — нехорошо?

Меня выдала Саюри. Не зря в моем прежнем мире говорили, что благими намерениями вымощена дорога в Ад. Стремясь уберечь меня, служанка лишь сильнее все усложнила, подтвердив слова моего жениха.

— Госпожа не подслушивала, господин! Это была я! — воскликнула она и рухнула на колени прямо на землю.

Я закусила изнутри щеку, встретившись с насмешливым взглядом Таро. Теперь отрицать что-либо было уже бесполезно. Вздохнув, я наклонилась к Саюри и сжала ее плечи, заставив подняться. Она не на шутку испугалась: плакала и дрожала от страха так, что зуб на зуб не попадал.

Может, мне стоило поучиться у нее страху. Очевидно, из нас двоих именно она представляла, к каким последствиям могла привести моя глупая выходка.

— Саюри, ступай обратно. Скажи самураям, которые нас охраняют, что я скоро приду.

— Н-н-н-но, г-г-госпожа, — непрестанно клацая зубами, кое-как вытолкнула из себя служанка, двумя руками вцепившись мне в локти.

Кажется, оставить нас наедине она боялась так же сильно, как и простоять подле Таро еще хотя бы пару минут.

— Ступай, — повторила я с нажимом и, развернув ее безвольное тело, слегка подтолкнула в спину. — Не бойся, я скоро вернусь.

Она сделала неуверенный шаг вперед и обернулась, и я кивнула ей, и тогда она сделала второй. Оборачиваясь почти после каждого, она все же ушла по тропинке, ведущей к лагерю, откуда сквозь густой лес до нас долетали лишь бледные отсветы горящих факелов.

— Похвальная преданность, — сказал Таро то ли с восхищение, то ли с осуждением, когда Саюри окончательно скрылась с глаз — Сейчас мой через нести дозор. Я должен вернуться к дальней окраине лагеря. Составишь компанию? — его взгляд говорил, что это не было вопросом.

Я пожала плечами, сделав вид, что все же раздумываю над ответом. Он не узнает, что на самом деле я боялась ничуть не меньше, чем Саюри.

— А это будет пристойно? Гулять нам вдвоем по лагерю на глазах у всех?

— И даже более пристойно, чем подглядывать за людьми в онсэне, Йоко.

— Но не на глазах у всех, — я нажимом пояснила я.

Наши взгляды скрестились, но, как я ни старалась, свой я отвела первой. Таро унаследовал от матери удивительную способность смотреть прямо в душу.

— Идем, — мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

Он — явно насмехаясь! — учтиво склонил голову и повел вперед рукой, пропуская меня. Я прошла мимо, даже на него не взглянув и вскинув повыше подбородок. Но в кимоно было чертовски неудобно ходить, гордо задрав нос, и потому вскоре мне пришлось опустить голову и начать внимательно смотреть себе под ноги.

— Зачем ты подслушивала? — спросил Таро, когда мы вышли к той части лагеря, в которой разместились солдаты Татибана, и медленно направились в противоположную от них сторону, естественно притянув к себе десятки чужих взглядов.

Я сразу же забыла про его вопрос, чувствуя себя невероятно уязвимой из-за столько пристального внимания людей.

— Что ты делаешь? — зашипела я, постаравшись скрыть злость за натянутой улыбкой. — На нас все смотрят!

— Пусть смотрят, — он равнодушно пожал плечами, и моя фальшивая ухмылка стала еще шире.

— Прекрати немедленно, давай поговорим в другом месте! — я повернулась, чтобы шагнуть в сторону от него, но хлесткий, как удар хлыста, рассерженный шепот Таро меня остановил.

— Замри! — велел он, едва разжав губы. — Когда тайком кралась к онсэну, так сильно, наверное, не смущалась? А, Йоко?

Ох. Я скосила на него взгляд. Я шла как раз со стороны шрама, что пересекал его левую щеку, и потому видела, как давно заживший рубец уплотнился и потемнел, медленно наливаясь кровью.

На сразу найдясь с ответом, я осторожно обернулась через плечо, притворившись, что поправляю прическу: на нас, прогуливающихся, смотрели все. Не только самураи, но и слуги, и некоторые советники глав обоих кланов, еще не разошедшиеся по своим шатрам. Я почему-то была уверена, что там, среди чужих взглядов, притаился и мой сумасшедший брат.

— Ты моя невеста, — Таро заговорил, заметив то, как я оглядывалась. — Пусть никто об этом не забывает.

Имел ли он в виду Кёсукэ?.. Мою мать? Или неизвестного мне человека?..

Я не знала.

Но я поняла, что он делал. Заявлял свои права. Демонстрировал свою власть. Самоутверждался за мной счет.

— Зачем ты это делаешь?

— Ты слышала, что я скоро уеду. По приказу отца.

Признаюсь, тут я впервые по-настоящему смутилась и вполне искренне опустила взгляд в землю, сосредоточившись на сером подоле простенького, дорожного кимоно.

Таро ждал от меня ответа, явно наслаждаясь и забавляясь, и я с трудом, но заставила себя кивнуть.

— Так вот ни здесь, ни в Камакуре никто не должен забывать, чья ты невеста.

Я едва не взбрыкнула, подобно норовистой кобыле, почувствовав огромную долю собственничества в том, как прозвучали его слова.

— Я еще и дочь сёгуна, — сухо процедила я, отвернувшись. — Этот статус меня защитит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Его тихий, искренний смех рассердил и задел меня гораздо сильнее, чем попытка перед всеми заклеймить.

— Ты ведь родилась и прожила в Камакуре всю жизнь, Йоко-химэ. Ты лучше меня должна знать, что быть дочерью сёгуна — величайшее наказание.

Раздраженно цокнув языком, я смолчала. Ведь он был прав — в этом я уже успела убедиться на собственной шкуре. Стал бы кто травить дочь министра и советника? С гораздо меньшей вероятностью, чем меня — единственную дочь сёгуна.

Мы прошли еще немного, уже по половине, где расположились самураи Минамото, когда Таро вдруг остановился и повернулся ко мне, чтобы мы оказались лицом к лицу.

— Знаешь, ведь мой отец был против нашего союза. Еще сильнее сопротивлялась моя мать.

Его слова не удивили меня, хотя изрядно задели.

Иррациональная, глупая обида, но она так сильно захватила меня, что потребовалось несколько минут, чтобы совладать с чувствами. Конечно, разумом я понимала, что Минамото возражали не против меня самой как человека, как женщины, как Йоко — а против моего статуса.

Но я все равно ощущала горечь, осевшую на языке после того, как в воздухе отзвенели его слова. Горечь и детскую обиду, а я ведь давно не была ребенком.

Родная мать смотрела на меня, как на таракана; отец использовал в качестве орудия в своих планах; один из старших братьев плевался лютой злобой, едва завидев. И даже Минамото я оказалась не нужна…

— После войны с Тайра отец отказался от всех должностей, которые предлагал ему сёгун, и вернулся в поместье, чтобы восстановить наш клан. Это была его цель с того дня, когда вся семья была вырезана, и выжили только он и дедушка, которого я никогда не видел, — Таро, если и уловил мою горечь, то не подал вида.

Выждал время и заговорил как ни в чем не бывало, пока я спешно смаргивала слезы.

— Он не хотел больше ни власти, ни влияния. Лишь покоя. Моя старшая сестра была выдана замуж согласно договоренностям, которые отец не мог изменить, но Томоэ — его приемной дочери — он позволил найти мужа самой. И для меня он не искал амбициозного союза.

— Но амбициозный союз нашел его сам, — я грустно усмехнулась и услышала его тихий смешок.

— Да, — он кивнул. — Отказать сёгуну отец, конечно, не мог.

— И вот я здесь.

— И вот ты здесь, — эхом повторил он. — Моя дерзкая, красивая невеста, — он поднял руку и мимолетно погладил меня по щеке костяшками пальцев, и вновь от этой простой ласки меня словно ударило током.

Таро резко втянул носом воздух, и я облизала пересохшие губы.

— Тебе грозит опасность в Камакуре, — шепотом выдохнул он, невольно сжав кулаки. — Но ты теперь не только дочь сёгуна. Ты — часть моего клана, а Минамото всегда защищают своих женщин.

После его слов по моей спине пробежали мурашки.

Так он не просто хотел продемонстрировать всем мою принадлежность? Он еще пытался таким образом меня защитить?.. Намекнуть кому-то, что, хоть и навязанная, но я теперь невеста наследника клана Минамото?..

Я сразу же вспомнила попытку Юкико меня отравить и горько улыбнулась. Беда приходит оттуда, откуда никогда не ждешь.

— Когда ты уедешь? — таким же шепотом спросила я.

— Через три дня. Когда мы покинем наши земли, — его глаза вдруг расширились, и Таро столько резко вскинул руку, что я невольно отшатнулась назад, словно он пытался меня ударить.

Эта инстинктивная реакция Йоко так поразила меня, что я замерла на месте, повергнув своего жениха в еще большее замешательство. Он посмотрел сперва на свою поднятую руку, потом на меня и скривился в болезненной усмешке.

— Я заметил у тебя в прическе сенбоны.

— Подарок твоей матушки перед отъездом.

Улыбнувшись, я встретила его взгляд и почему-то забыла, как дышать. Он так смотрел на меня… Я никогда не видела у него такого мягкого выражения глаз, как в ту секунду. Что-то толкнуло меня вперед, и я буквально налетела на его широкую, крепкую грудь, и Таро сжал ладонями мои плечи, слегка отстранив от себя. Он склонился, чтобы снова заглянуть мне в глаза, и оказался так близко… Его губы накрыли мои, и мой удивленный вздох погас в нашем поцелуе. Горячая волна пронеслась через все тело, зародившись внизу живота, и заставила сердце биться чаще. Я прикрыла глаза, почувствовав, как закружилась голова, но спустя несколько секунд все закончилось, и я не смогла сдержать разочарованный стон.

Самоконтроль Таро оказался гораздо лучше моего. Он разорвал наш поцелуй и шагнул назад, но я заметила его сбившиеся дыхание и удовлетворённо улыбнулась.

— Я отведу тебя к шатру, Йоко-химэ, — сказал он тихо.

Я лишь кивнула, слушая, как колотилось сердце. Больше мы не сказали друг друга ни слова. Лишь на прощание, когда мы подошли к шатру, где меня дожидалась верная Саюри, Таро вновь заговорил со мной. Он уже полностью восстановил утраченный контроль и вернулся к серьезному тону.

— Больше не подглядывай за мной, Йоко. В следующий раз я не промолчу, — сказал он без улыбки.

Но я уже знала, с каким напором и натиском он может целоваться. Знала, как может вздрагивать от моих прикосновений.

— Следующего раза не будет, — я улыбнулась прозвучавшей двойственности и поспешила шагнуть в шатер под неустанным взором бедняжки-Саюри.

И как бы ни была забита моя голова глупыми мыслями о поцелуе, заснула я, думая совсем о другом.

Кицунэ сказала мне, что союз между мной и Таро нужен для того, чтобы спасти Такеши Минамото и весь его клан.

Но что, если она соврала?

Из рассказа Таро совсем не следовало, что Минамото невероятно нуждались в этом браке. Напротив, они возражали, и лишь благодаря настойчивости сёгуна помолвка все же состоялось.

Как-то это совсем не вязалось с тем, что рассказала мне Кицунэ.

Так кто же из них врет?

Сон в шатре на тонком футоне посреди огромного лагеря, где непрестанно звучали громкие голоса, ржали лошади, шелестела одежда и звенела броня был тем еще удовольствием. Сперва я проворочалась пару часов, с завистью прислушиваясь к размеренному дыханию Юкико и пытаясь хоть немного разобраться с сумятицей на сердце и в голове. А еще размышляла, стоит ли мне опасаться двоюродной сестры, или она не попытается убить меня во второй раз на глазах у множества людей? Нужно сказать, подобные мысли не добавляли желания закрыть глаза и повернуться к Юкико спиной.

Ближе к утру я, наконец, заснула, но лагерь начал просыпаться, и этот шум меня разбудил.

Из шатра я вышла злой и невыспавшейся, а впереди меня ждал нелегкий день. А потом еще один и еще, и еще…

— Почему мы не можем останавливаться в домах у людей?! — в сердцах воскликнула я, когда Саюри подала мне для умывания ледяную воду: за ночь она остыла. — У клана обширные земли, должны быть и богачи, и купцы, и местная знать…

Служанка втянула голову в плечи, словно опасалась удара, и боязливо огляделась по сторонам.

— Говорят, что Такеши-сама никогда не останавливается в чужих домах.

— Вот как? — я подняла на нее взгляд, чувствуя, как сотня иголочек впивается в замёрзшие щеки и ладони. — Почему?..

— Кто бы знал, госпожа, — Саюри пожала плечами и протянула мне гребень для волос.

Закончив приводить себя в относительный порядок, я решила немного побродить по лагерю. Первые солнечные лучи как раз показались над макушками деревьев и высушили выпавшую на траве росу. В воздухе все еще пахло ночной свежестью, а над поляной, на которой мы остановились, разносилось веселое щебетание птиц.

Мое идеалистическое любование природой прервал громкий голос матери: стоя у шатра с одной из своих служанок, Акико звала меня.

Закатив глаза, я вздохнула и покорно поплелась к ней, подспудно не ожидая ничего хорошего. Слишком разгневанно она выкрикнула мое имя.

— Да, матушка? — я предусмотрительно остановилась в шаге от нее, не став подходить слишком близко.

Верная Саюри, следовавшая за мной бесшумной тенью, стояла сбоку от меня и беспокойно кусала губы.

— Это правда, что вчера ночью ты шлялась по лагерю, словно непотребная девка, а потом позволила этому сопляку себя поцеловать? — прошипела Акико угрожающим тоном, едва ли не выплевывая каждое слово мне в лицо.

Я бросила быстрый взгляд на служанку, маячившую за спиной матери: какая-то старуха со злющим взглядом и седыми волосами довольно ухмылялась и даже не пыталась спрятать злобу.

— Отвечай! — рявкнула Акико, потеряв терпение. — Отвечай, дрянная девчонка!

Йоко — бедная мертвая девочка — просто заледенела. Память тела сыграла сейчас против меня. Я не могла толком ни пошевелиться, ни рот открыть. Душа умершей Йоко боялась матери сильнее смерти, и потому она оцепенела, когда Акико принялась орать и сыпать оскорблениями.

Я ничего не могла поделать, просто ничего.

— Непотребная девка! — взревела Акико, которой и не нужны были мои слова. В один шаг она преодолела расстояние между нами и отвесила мне две болезненных пощечины: раз, другой!

— Позор нашего рода! Во дворце сёгуна и шагу из своей комнаты не ступишь! Как ты смеешь так позорить отца и своего господина?!

Пришедшая вместе с пощечинами боль отрезвила и позволила мне вернуть контроль над телом. Я отмерла вместе с Йоко, тряхнула головой и вскинула к лицу руки, и третий удар матери угодил мне по запястью. Акико взвыла, задев собственную ладонь, и едва не набросилась на меня с кулаками: помешал появившийся из неоткуда сёгун.

Он схватил жену за руки и повернулся ко мне.

— Что ты опять натворила?! — спросил свистящим, тихим шепотом, и я проглотила горькую обиду и все свои жалобы.

Ну, конечно. Я натворила.

А не моя мать сошла с ума и набросилась на меня ни с того ни с сего.

— Целовалась со своим женихом, отец! — вскинулась я, решив, что терять больше нечего. — Тебе же нужен этот союз! Вот я и занималась его укреплением.

Судя по опешившему лицу Нарамаро, он впервые в жизни услышал, как дочь решила постоять за себя, а не молча сносить все оскорбления.

— Акико?.. — теперь он повернулся к жене, которую по-прежнему удерживал за запястья.

Щеки жутко болели, я физически чувствовала, как горели на них следы, оставшиеся от ладони матери. Я ненавидела, когда били по лицу. Мне казалось это самым унизительным, самым отвратительным наказанием. Лучше уж ремень, чем пощечины.

— Твоя дочь — непотребная девка! — выплюнула Акико в лицо сёгуна и мазнула по мне брезгливым взглядом, отчего сразу же захотелось втянуть голову в плечи и исчезнуть с ее глаз.

Но я лишь распрямилась и выше подняла подбородок. Ну, уж нет. Я на твою милость сдаваться не собираюсь.

— Женщина! — одернул ее Нарамаро и обернулся к Саюри. — Сделай что-нибудь с ее щеками, — кивок в мою сторону. — А ты, — снова к Акико, — ступай в свой шатер, и чтобы я тебя не видел и не слышал до вечернего привала!

Он грубо пихнул жену в объятия служанки, которая, по всей видимости, и подглядывала за мной ночью, и старая карга увела мою мать, что-то ей втолковывая.

Да. Я и представить этого не могла еще час назад утром, когда раздумывала, какой трудный день мне предстоит. Теперь оказалось, что всего лишь «трудный» — неподходящее слово…

— Идемте, госпожа, нужно намочить ткань в воде и приложить к лицу, — Саюри робко позвала меня, выдернув из размышлений.

Механически кивнув, я отправилась следом за ней. Синяки, наверное, не останутся. Хорошо, что кольца у японских женщин были все же не в чести, а то, которым Акико уже один раз меня оцарапала, она сегодня не надела.

Оказалось, что иметь возможность на целый день спрятаться в паланкине от окружающего мира — это благо, а не наказание, которым я тяготилась. Зато никакой полубезумной матери под боком и, как оказалось, старухи, которая за мной шпионила.

Я не знала, что происходило за стенами паланкина, потому что слуги несли нас в середине строя, в отдалении от тех, кто возглавлял отряд. Но, едва ступив наружу на вечерней стоянке, я почувствовала напряжение, вновь сковавшее лагерь.

Погода, словно вторя начавшемуся разладу, также испортилась. Еще утром светило яркое солнце, но теперь же его полностью заслонили низкие, тяжелые облака. Из-за серого неба все вокруг казалось блеклым, потерявшим свои краски. Ни радовал ни зеленый лес, теперь казавшийся чужим и мрачным, ни высокая поросль травы, ни даже расставляемые шатры, которые яркими пятнами выделялись в сгустившейся темноте.

Налетевший ветер поднял с земли сухую пыль и трепал ткань шатров, похожую на парусину, словно норовил сорвать ее с шестов и унести за собой в бесконечно-серое небо. Лошади нервно, испуганно ржали, переставляя копытами.

Саюри, которая весь путь преодолевала на своих ногах, подтвердила мои подозрения: отец и Такеши Минамото о чем-то повздорили, и по рядам самураев и слуг бродили нехорошие слухи.

— Говорят, Минамото-сама хочет пойти в обход, долгим путем, когда мы завтра покинем земли его клана, а господин сёгун торопится во дворец в Камакуре, — сбивчивым шепотом поведала мне Саюри, поливая из кувшина ледяной водой, чтобы я могла умыться.

Из-за ветра и холода, который он принес с собой, мои ладони заледенели за считанные секунды.

— Мы будем добираться целую вечность, — простонала я, представив, что случится, если отец согласится на такое странное предложение.

— Минамото-сама хотел, чтобы женщины поехали верхом, — сказала Саюри.

— Почему он хочет выбрать длинную дорогу? — я, наконец, задала главный вопрос, но служанка не знала на него ответа.

Когда Саюри неожиданно напряглась и даже расплескала чуть воды из кувшина на землю, я и сама насторожилась, с ужасом представив, кого она могла увидеть за моей спиной. Мать, решившую, что наступило время новых пощечин или оскорблений? Отца, который не все мне высказал утром и намеревался закончить? Кёсукэ, к которому было лучше никогда не поворачиваться спиной?..

— Йоко-химэ? — спросил мой жених, предусмотрительно остановившийся от меня на расстоянии в несколько шагов. — Как ты?

Я увидела, как порозовели щеки Саюри, и не смогла удержать улыбку.

— Ненавижу паланкины, — ответила я совершенно искренне.

В отличие от меня, Таро не выглядел ни уставшим, ни изнуренным мучительной дорогой. Ветер трепал полы его широких штанов-хакама и куртки, похожей одновременно и на плащ, и на халат из моей прежней жизни. Его черные волосы, собранные в традиционную самурайскую прическу, лезли ему в лицо и глаза.

Держась на чинном расстоянии друг от друга, мы прошли вглубь лагеря — сегодня опушка леса, на которой мы остановились для ночлега, была намного меньше предыдущей, и шатры стояли гораздо плотнее друг к другу, и уже не было разделения на половины Минамото и Татибана: главы кланов и их семьи ночевали рядом.

И я не знала, хорошо это или нет. Возможно было бы лучше нам всем держаться поодаль. Кёсукэ не предсказуем, моя мать — тоже. Да и Таро загорался как спичка, когда слышал оскорбления моего брата.

Я подняла взгляд наверх: небо по-прежнему хмурилось, словно перед дождем. Только грозы нам не хватало…

— Я слышала, что твой отец настаивает, чтобы мы отправились дальней дорогой. Почему? — спросила я, когда мы остановились в нескольких метрах от шатра, который я делила с Юкико.

Мимолетная гримаса пробежала по лицу Таро, но он быстро взял себя в руки.

— Из-за мятежа монастырей, — сказал он так, словно это было чем-то очевидным.

Возможно, для всех, но не для меня.

— Короткая дорогая лежит через земли мятежников, — заметив мое удивленное лицо, пояснил он. — Армия сёгуна их подавит, но для начала ей нужно добраться сюда из Камакуры.

Он усмехнулся как-то особенно недовольно, и я поняла, что это являлось очередным камнем преткновения между Такеши и моим отцом.

— Нам угрожает опасность?

— Тебе не о чем волноваться, Йоко-химэ. В нашем отряде достаточно самураев, чтобы тебя защитить.

Если бы Таро только мог знать, как он тогда ошибался…

Едва Таро оставил меня переваривать информацию про мятеж монастырей и связанную с этим угрозу, ко мне со спины подкрался Кёсукэ. Он не смог меня напугать лишь потому, что весь испуг достался бедной Саюри: она вздрогнула и вскрикнула, когда прямо рядом с ее носом чиркнуло лезвие. Мой старший брат забавлялся, играясь с кинжалом. Он то подкидывал его за рукоять, то принимался крутить в ладони, изящно оплетая пальцами сталь и не позволяя ей себя порезать.

А жаль. Я бы очень хотела, чтобы глубокая, кровавая рана стерла с его лица надменную, самоуверенную ухмылку.

Завидев его, я с тоской покосилась на паланкин, в котором не смогу спрятаться до самого утра… Прошло лишь два дня, а я уже ненавидела это путешествие всей душой. В поместье я могла укрыться ото всех в комнате. Здесь же во время остановок я была на виду. Выбирать приходилось между торчанием в одном шатре вместе с Юкико или нахождением на открытой местности, где любой — даже нежеланный — собеседник мог меня настигнуть.

— Чем ты опять расстроила нашу матушку, Йоко? — спросил Кёсукэ, поравнявшись со мной.

Он продолжал подбрасывать нож прямо у моего лица, и мне захотелось врезать ему по ноге, чтобы он запнулся, пошатнулся, утратил контроль, и острие вошло бы ровно по центру ладони. Мелькание до блеска начищенной стали перед глазами раздражало и пугало. От Кёсукэ можно было ожидать, чего угодно, и я не могла полагаться на его здравомыслие, поскольку оно у него отсутствовало.

Приходилось быть настороже.

— Смешно слышать про расстройство матушки от тебя, — я сделала маленький шаг назад и скрестила на груди руки.

Губы Кёсукэ сложились в зверином оскале. Он был бы красив, мой старший брат, если бы не был столько спесив, надменен, безумен и жесток. Черные волосы, приятное лицо без единого шрама, точеные скулы и нос… Но шальной огонь в глазах перечеркивал все.

— Твоя дерзость, милая сестра, растет с каждым днем твоей помолвки, — все еще неприятно скалясь, сказал Кёсукэ. — Я бы на твоем месте был осторожнее с выбором слов. До брачной церемонии пройдет немало времени… всякое может произойти.

— Например? — я сузила глаза, задержав взгляд на лице брата.

Обычно я старалась не смотреть ему в глаза, потому что бушевавшее в них безумие меня пугало. Но сейчас я должна была понять, он блефует или угрожает всерьез?..

— Всякое, — Кёсукэ растянул губы в милейшей улыбке, если не знать подтекста. — Восемь месяцев — долгий срок, а твой женишок и в половину не так хорош с катаной, как его отец. И еще это восстание в монастырях…

Он все крутил и крутил кинжалом перед моим лицом, и я резко втянула носом воздух, пытаясь удержать себя в руках. Хотелось протянуть ладонь, схватить оружие и зашвырнуть куда-нибудь подальше. Но я не хотела провоцировать Кёсукэ и испытывать свою судьбу.

Он был прав в одном: восемь месяцев — долгий срок. Я буду жить во дворце сёгуна одна. Без Таро, практически без поддержки со стороны семьи. И только Боги знают, что мне еще предстоит.

Не нужно обострять отношения с безумцем. Он еще не простил меня за то, что я вступилась тогда за Таро, а он был позорно наказан отцом.

— Мой жених — искусный воин, — я спокойно пожала плечами и не успела договорить, поскольку меня перебил наигранный, громоподобный смех Кёсукэ.

— Может, ты больна, сестра? — прохрипел он, согнувшись пополам якобы от неуемного веселья. — Иначе я ничем не могу объяснить глупости, которые ты изрекаешь своим хорошеньким ртом.

Кинжал рухнул на землю у его ног. Очень жаль, что не на десяток сантиметров правее…

Я поджала губы и огляделась. Саюри покорно топталась за моей спиной, не зная, куда деть смущенный взгляд. Кажется, я была права в своем подозрении, что разговор с Кёсукэ давно вышел за рамки допустимого и приличного.

— Ты забыл, брат, что жениха подобрал для меня наш отец? — я надеялась, что упоминание сёгуна немного охладит его пыл, но тщетно.

— Только для того, чтобы держать в узде этот проклятый клан, — он фыркнул, наконец отсмеявшись. — И по совету матушки и своих министров. Так что это ты не забывай, милая сестрица, какую цель преследует ваш союз.

— И какую же? — тихо, на выдохе спросила я и затаила дыхание.

Кёсукэ, утративший всякий контроль над своим дурным языком, неожиданно оказался источником ценнейших сведений.

— Разделяй и властвуй, слышала о таком? — он наклонился ко мне, и, приложив огромное усилие, я смогла остаться на месте и не отпрянуть, вся обратившись вслух.

— Если сталкивать лбами отдельные кланы, то поддерживать собственную власть в стране будет несложно. Пока все будут грызться друг с другом, словно дикие звери, сёгунат Татибана будет процветать, — Кёсукэ так приосанился, словно идея была его собственной, а он сам являлся правителем обширных земель.

— Но следующим сёгуном станет наш старший брат, — ох, как же приятно было сдернуть его с небес на землю.

— Это мы еще посмотрим, — низким, тяжелым голосом пророкотал Кёсукэ.

Выражение его лица, смесь дикой, первобытной злобы и отвращения, и зависти, и гнева, и печали — это стоило тех минут, когда его кинжал мелькал перед моими глазами. Они с легкостью окупились сейчас.

— Что-то ты слишком много болтаешь сестра, — добавил он, когда первый порыв ненависти иссяк.

Кёсукэ нахмурился, окинул меня недовольным взглядом и зашагал прочь, словно не он только что замышлял против собственного брата.

Он даже кинжал не потрудился забрать. Обернувшись по сторонам, я присела на корточки и подняла его, спрятав острие в широком рукаве. Пригодится мне. Как и сенбоны, которые я носила в прическе, заменив ими богато украшенные шпильки.

Вздохнув, Саюри проглотила возмущение и удивление. Наверное, смирилась с тем, что ее госпожа, оправившись от болезни, слегка повредилась умом.

Во время трапезы вместе с Саюри я устроилась чуть поодаль ото всех, воспользовавшись отсутствием Акико, которая, будь на месте, ни за что бы не позволила мне сидеть так близко к самураям. Но матери рядом не было.

Сперва самураи сидели в неуютном молчании, ведь на небольшой поляне оба клана были вынуждены расположиться рядом друг с другом. Но постепенно неловкость ушла, мужчины заговорили, кто-то вспомнил старые байки и войну с Тайра, в которой некоторым из них довелось поучаствовать.

Саюри рядом со мной неуютно ерзала, я же внимательно прислушивалась к историям, которые рассказывали самураи, и к разговорам, которые они вели.

— Задранные подати еще никого до добра не доводили, — сказал кто-то из них про мятежные монастыри.

— В той войне они нам помогли… вот как мы их отблагодарили…

— Ты лучше помолчи-ка! Не про твою честь приказы сёгуна оспаривать!

— Честь — не честь, а помирать из-за них нам…

На говорившего мужчину зашикали уже с обеих сторон, и он умолк, но продолжал зыркать по сторонам недовольным взглядом.

Саюри исподтишка потянула меня за рукав.

— Госпожа, пожалуйста… нам лучше вернуться в шатер, — она озиралась по сторонам, словно мы совершали какое-то преступление.

Наверное, боялась, что нас снова застукает старая карга-служанка за непотребным, по ее мнению, занятием и доложит потом Акико.

Уходить не хотелось, но Саюри была права, поэтому я поднялась и поправила наброшенный на плечи темный плащ, который скрывал мое кимоно от досужих взглядов. С ним бродить незаметной по лагерю было гораздо проще.

Когда мы проходили мимо шатра моих родителей, я услышала негромкий, но преисполненный злостью голос матери. Заметив, что я замедлилась, Саюри умоляюще потянула меня за рукав кимоно и шагнула в сторону от шатра. Пришлось выдернуть гладкий шелк из ее ладони. Я прижала палец к губам, строго на нее посмотрела и остановилась.

Опустившаяся на землю темнота надежно скрывала меня от посторонних взглядов. Никто не охранял шатер с задней стороны; здесь даже факелы не горели, и потому меня не могла выдать собственная тень.

Грешно не воспользоваться такой возможностью.

— … в Камакуре… — из того, что говорил отец, я слышала лишь отдельные слова.

— … не могу… ненавижу… столько лет… храню… — свирепо шипела Акико.

Я не позавидовала сёгуну. Не хотела бы оказаться на его месте.

Интересно, они продолжали ругаться из-за меня? Из-за утренней пощечины? Или случилось что-то посерьёзнее?

— … вечно потакаешь ей… избалованная…

Кажется, все-таки из-за меня.

Я вздохнула. Нелегко смириться со столь открытой злобой Акико… а каково было бедняжке Йоко, когда та была жива?.. Как она справлялась со всем этим?

— Женщина!… не говори… она не такая… твоя дочь…

— Не моя! Она не моя! — Акико взвыла, и ее слова прозвучали невероятно четко. — Твоя, твоя девчонка!

Я не успела ни понять, ни осмыслить услышанное.

Потому что спустя мгновение воздух разрезал свистящий, очень высокий звук. Один, другой, третий.

А потом на нас обрушились стрелы.

Я хотела, закричать, но страх сковал горло, и я не смогла выдавить из себя ни звука. Вместо меня это сделали самураи: не прошло и нескольких мгновений, когда по лагерю разлетелся глубокий, чистый зов боевого рога.

В ту же секунду из шатров выбежали все, кто в них оставался, в том числе и мой отец.

— Защищайте сёгуна! Защищайте сёгуна! — кричали со всех сторон, и я, оглушенная и по-прежнему неподвижная, не могла уследить за начавшейся суетой.

Очнулась я, когда шатер прямо передо мной, в котором еще несколько минут назад ссорились родители, вспыхнул, словно спичка, от попадания стрелы с тлеющей ветошью. И лишь тогда я вскрикнула, отмерла и отпрыгнула в сторону, поймав руку дрожавшей от страха Саюри.

— Г-г-госпожа… — только и вымолвила служанка, вцепившись в меня изо всех сил.

— Йоко?! — отец обернулся ко мне стремительно, на ходу вздевая кожаный нагрудник, обшитый металлическими пластинами. — Что ты тут делаешь… — заговорил он и тут же оборвал себя, посмотрев на одного из самураев, который помогал ему завязывать ремешки. — Охраняйте мою дочь!

Меня и Саюри окружило четверо мужчин с обнаженными катанами. Уверенными, отточенными движениями они подталкивали нас к центру разбитого лагеря, подальше от темного леса и занимавшихся огнем шатров. Они загорались один за другим, и падали, словно костяшки в домино. Жуткое, пугающее зрелище.

Саюри плакала и молилась, я же пыталась разглядеть за спинами мужчин то, что творилось вокруг. Я слышала крики и громкие приказы, слышала шелест тетивы и свист копья, разрезавшего воздух. Слышала тихий скрип, с которым катана выходила из ножен. Кто-то вздевал броню, кто-то принимал удар прямо в одежде, без брони или щита.

Нападение застало лагерь врасплох, и можно было лишь гадать, как так вышло.

Вскоре в наш тесный круг втолкнули и Акико с Юкико: сейчас самураи не церемонились с женщинами, справедливо посчитав, что главное — спасти жизни, а о вежливом обращении можно будет вспомнить потом.

— Кто это? — спросила я шепотом мать, не будучи уверенной, что могу ее так называть.

После того, что я услышала.

— Кто на нас напал? — повторила я и удивилась тому, как тихо и хрипло прозвучал мой голос.

— Не знаю, — рассеянно ответила Акико, не глядя на меня.

Она выискивала мужа и сына в толпе, но это было почти невозможно: слишком много мужчин, слишком стремительно они передвигались, слишком были похожи со спины.

Я тоже попыталась разглядеть хоть кого-нибудь: отца, жениха или главу клана Минамото. Но тщетно.

Со стороны леса доносились жуткие крики, из-за которых все руки у меня покрылись густыми мурашками. Боевой клич, поняла я, когда следом за воплями в нас полетели новые стрелы и копья, и хлынула волна мужчин, носивших на лицах жуткие белые маски. Одно их облачение вызывало дикий, животный страх.

У меня зуб на зуб не попадал — так сильно я дрожала. Рукоять кинжала Кёсукэ, которую я сжимала в ладони, уверенности не придавало. Что бы я могла сделать, одна против вооруженного мужчины, вгонявшего меня в первобытный ужас?..

— На землю, на землю! — рявкнул на нас один из самураев, и мы послушно опустились на колени и согнулись.

Стало еще страшнее, ведь теперь мы не могли ничего видеть, лишь слышали скрежет и лязг метала и нечеловеческие крики мужчин. Воздух сделался соленым, потяжелел от выплескивающейся крови. Запахло железом, и я поморщилась. Так пахла сама смерть.

Над головами свистели стрелы, и сразу две почти одновременно угодили прямо в грудь самураю, что стоял рядом со мной. С глухим стоном он покачнулся и рухнул на колени, а затем завалился на бок, лицом ко мне, и я увидела, как жизнь покинула его тело, как потускнел, померк свет в его глазах.

Так впервые я увидела, как умирает человек.

Зажав рот двумя ладонями, я с трудом дышала через нос и молилась всем известным богам, пытаясь подавить рвотный позыв.

Со смертью самурая, имени которого я даже не знала, в обороне вокруг нас образовалась брешь. Которой тут же не преминули воспользоваться враги.

Когда в суете битвы они разглядели неподвижную группу людей в центре лагеря, на нас бросилась едва ли не дюжина мужчин.

— Защищать женщин! — рявкнул все тот же самурай, и ответом ему послужил боевой клич, в едином порыве вырвавшийся у всех остальных.

Я зажмурилась и, вслепую нащупав руку Саюри, сжала ее изо всех сил.

Интересно, это конец? Я умру сегодня?..

Когда прямо над головой нечеловечески громко заскрежетала сталь двух мечей, я завизжала от неожиданности и испуга. Выдержать такое было выше моих сил.

Мужчины отчаянно сражались, в разные стороны разлетались отрубленные головы, падали на землю мертвые тела. Кровь, пот, крики, боль, грязь, соленый воздух, липкий страх, дикий скрежет стали о сталь — так выглядела для меня эта битва.

Самураи, защищавшие нас, умирали один за другим, и я поняла, что надо что-то делать, пока не пали все, и противники не схватили бы нас, как послушных овец. Я дернула Саюри за руку и взглядом указала в сторону: нужно бежать, пока не поздно.

Может, спрятаться в лесу? Или залезть под повозку, укрыться за ее колесами? Переждать битву, пока самураи Татибана и Минамото не одержат верх?..

Действуя на одних голых инстинктах, я рванула вперед, крепко сжав руку Саюри. Позади громко закричала Акико, и сразу пятеро мужчин — своих, чужих — бросились к ней.

Бегать в деревянных гэта было невыносимо, и они слетели с меня уже через несколько шагов. Подол кимоно мешался, сковывал движения, и я сжала в ладонях тяжелый шелк, обнажив колени. Только так был шанс спастись.

Бежать куда-то в самый разгар схватки было невероятно сложно. Приходилось уворачиваться от ударов, отскакивать в сторону, стараться не попасть под шальную стрелу или чью-то горячую руку. Я не разбирала, кто передо мной — свои или чужие — лишь стремглав неслась вперед, подталкиваемая извечным желанием выжить. Любой ценой. Вокруг кричали и стонали люди, замертво падали мужчины, звенела сталь, горели и дымили шатры, и горло обжигала едкая гарь, а мы с Саюри бежали, казалось, сквозь Преисподнюю.

Когда я поняла, что меня преследуют, было слишком поздно. Самурай с пугающей белой маской на лице шел за мной по пятам. Он схватил меня за волосы и дернул на себя, и я рухнула ему под ноги под громкий крик Саюри и завизжала сама: от боли. Прическа растрепалась, и он крепко держал мои волосы в кулаке и тянул на себя, волоча меня по истоптанной земле.

Я пыталась вцепиться ему ногтями в запястье, но раз за разом ударялась пальцами о металлические пластины его брони, прикрывавшей руки. Я пыталась тормозить ногами, упираться изо всех сил, но против него я была лишь былинкой на ветру. Голова разрывалась от боли: держал он меня немилосердно и беспощадно.

— Отпусти, отпусти меня! — кричала я, задыхаясь, но ему было наплевать на мои стоны.

Я поняла, что он хочет уволочь меня в лес, когда заметила, что мы отдалились от гущи битвы.

Это был мой последний шанс вырваться, и я принялась сопротивляться с удвоенной силой.

— Отпусти! — завизжала я так громко, как только могла, и в этот момент что-то сбило моего похитителя с ног.

Оказавшись на свободе, я тут же отползла в сторону, заикаясь и всхлипывая, и ползла до тех пор, пока не уперлась спиной во что-то твердое: колесо от одной из повозок.

Человеком, который меня спас, оказался Таро, и теперь он сражался с самураем в маске. Их бой был похож на танец — смертоносный, опасный, но завораживающе прекрасный. Я следила за ними, не в силах оторваться. Пламя горящих шатров падало на лезвия их мечей, пробегая от рукояти до самого острия, и казалось, оружие вспыхивало все тем же ярким огнем.

Таро пропустил удар и едва не поплатился за свою ошибку жизнью: он упал на спину и успел в самый последний миг откатиться в сторону, и занесенный над ним меч чиркнул в считанных сантиметрах от его лица. Я закрыла глаза ладонями. И почти сразу же услышала отвратительный, чавкающий звук. Я уже знала его. Так сталь входила в человеческое тело.

Мой жених стоял над поверженным противником. Голова самурая в белой маске валялась в метре от его тела.

Поймав мой взгляд, Таро шагнул ко мне, но мы не получили и мгновения передышки, потому что сразу пятеро мужчин бежали в нашу сторону. И все они носили белые маски.

— Уходи в лес, — велел он мне быстрым, лихорадочным шепотом и удобнее перехватил катану.

Широко расставив ноги, он выставил оружие перед собой, готовый встретить все, что предназначено судьбой.

Пятеро человек… он не выстоит против них! Я сжала в отчаянии кулаки: я ничем, ничем не могла ему помочь!

Улучив мгновение, он повернулся ко мне и улыбнулся жуткой, страшной улыбкой.

— Ничего не бойся.

И через несколько секунд он уже скрестил катаны с первым из той пятерки.

Против скольких врагов одновременно может сражаться самурай? А если они вооружены длинными катанами? Трое — предел, ибо если их будет больше, они станут друг другу лишь мешать.

Так и было. Вскоре Таро отбивался от троих мужчин. Они пытались его окружить, взять в кольцо, но видно у Богов еще осталась какая-то милость к клану Минамото, ведь за спиной моего жениха был лес, а он сам был достаточно умен, чтобы не лишать себя единственного, пожалуй, преимущества. И потому он осторожно пятился назад или мягкими, крадущимися шагами вбок, параллельно линии деревьев.

Благодаря своей хитрости и ловкости он все еще держался. Закусив губу, я наблюдала за них, не моргая и, кажется, даже не дыша. Сердце отчаянно сжималось всякий раз, когда его противники заносили для ударов свои мечи. И каждый раз Таро отбивался, и тогда мое сердце вновь начинало биться.

Но долго он не выстоит. Когда он удачно ранил одного из тех троих, распоров ему бедро, на место павшего пришел свежий, четвертый воин.

У Таро же не было возможности ни выдохнуть, ни вздохнуть. Он устал. Я видела, как потяжелели его движения. Он начал экономить силы, его удары стали короче, исчез былой замах. Ему было тяжело, и смотреть на него было почти невыносимо.

Я потянулась за сенбонами, которые запутались в моих растрепанных, распущенных волосах, и покосилась на пятого самурая в маске. Он стоял ко мне спиной и явно выжидал удобный момент. Малейшая оплошность Таро, и он нанесет решающий удар.

Если бы я только могла его отвлечь… Могла его одолеть.

Ладони вспотели, и я едва не выронила сенбон на землю. Поспешно обтерла их о грязное, порванное кимоно и снова сжала теплую сталь. Я могу наброситься на него. Если подкрасться со спины и всадить точно в шею…

Сглотнув, я осторожно, бесшумно поднялась и сделала небольшой шажок вперед. Потихоньку, по чуть-чуть…

Черный, словно сама смерть, жеребец с оглушительным ржанием буквально из неоткуда ворвался в разгоравшуюся передо мной битву. Он разметал двух мужчин в масках, отбросив их в разные стороны, и едва не встал на дыбы, стремясь затоптать одного из них, но был удержан железной хваткой.

Я подняла испуганный взгляд и увидела перед собой Такеши Минамото. Отпустив поводья, он спешился и обнажил катану, перехватив ее единственной рукой. Оглушенные противники стонали, валяясь на земле.

— Забирай Йоко и уходи! — Такеши повернулся к сыну и указал на жеребца, нетерпеливо, беспокойно перебиравшего копытами.

Таро пошатнулся от усталости и нетвердо шагнул вперед. Протянул руку за поводьями и посмотрел на меня.

— Залезай, Йоко, я подскажу. Залезай и скачи прочь. Я останусь с…

— Тебе приказал глава клана, мальчишка! — пророкотал Такеши, и его голос был подобен грому. — Уходите вдвоем, живо! Это измена, сын. Укройтесь у сестры, мы встретимся там.

Их препирательство продлилось не дольше нескольких секунд, но и этого хватило, чтобы оглушенные враги пришли в себя и взялись за мечи.

Заметив движение слева от себя, Такеши стремительным ударом снес одному из них голову.

— Уходите! — велел он в последний раз.

Я не успела моргнуть, как Таро подскочил ко мне, подхватил на руки и подсадил в седло и помедлил прежде, чем запрыгнул сам.

— Отец, я…

— Прочь! — Такеши хлопнул жеребца по крупу, тот коротко заржал и резко тронулся с места.

Я успела заметить, как позади нас среди деревьев мелькнуло еще несколько белых масок. Подмога для тех пятерых, чьи мертвые тела валялись теперь у ног главы клана Минамото.

Мы умчались, а он остался, чтобы достойно встретить врагов.

Никогда прежде я не скакала верхом. И точно не хотела бы, чтобы моя первая поездка стала такой: бешеным побегом от врагов сквозь темный, мрачный лес, где каждая ветвь, каждая коряга, казалось, были настроены против нас. Они стегали меня по лицу, запутывались в волосах, бросались под лошадиные копыта, так и норовя заставить оступиться, упасть.

Но Таро правил железной рукой, и только Богам известно, как он мог разобрать хоть что-то вокруг нас, потому что для меня та шальная скачка слилась в одно огромное, темное пятно. Я не знала, где мы, я не знала, куда мы бежим и сможем ли мы спастись.

Зажмурившись, я изо всех сил, до побелевших костяшек пальцев цеплялась за седло. Сердце вместе с желудком ухало то вверх, то вниз при каждом скачке, и порой мне всерьез казалось, что я слечу с лошади.

Спиной, близко-близко, я чувствовала Таро. Он прижимался ко мне, навалившись сверху, и его руки по обе стороны от меня сжимали поводья, и я чувствовала себя словно в коконе. Это дарило ощущение безопасности даже посреди безумной скачки.

Я слышала его чуть сбившееся, хриплое дыхание и с ужасом увидела кровь на рукаве своего кимоно. Его кровь. Он был ранен!

— Ты ранен… — выдохнула я, но он лишь усмехнулся, словно мы говорили о всяких пустяках.

В какой-то момент — может, через час или намного больше — крики тех, кто отправился за нами в погоню, сделались гораздо громче и отчетливее. Они приближались. Очень скоро они нас настигнут.

Таро позади меня напрягся, закаменев, и ударил пятками по бокам, подгоняя жеребца. Но тот уже не мог скакать быстрее.

— Давай, давай же… — прорычал он и заставил меня припасть к шее лошади, а сам навалился сверху.

Несколько теплых, вязких капель упало мне на щеку, и в нос ударил все тот же соленый, железный запах крови.

Мы мчались через темный, жуткий лес так долго, как могли. Крики то затихали, то делались громче, но было понятно одно: преследователи до сих пор скакали по нашим пятам.

Нас же подвел жеребец, не выдержавший веса двоих всадников и бешеной скачки от самой смерти. В одно мгновение он остановился и упал на землю, не в силах сделать ни шага. Я даже толком не сообразила, что случилось, пока Таро не выдернул меня из седла как раз в тот момент, когда черный жеребец завалился на передние копыта.

Улюлюканье самураев, пустившихся за нами в погоню, слышалось все ближе и ближе. От страха у меня стучали зубы, и я не могла вымолвить ни слова. Таро, погладив жеребца по морде, обнажил катану и повернулся ко мне. Кровь сочилась по его лицу из раны чуть повыше виска. Я вцепилась в воротник его накидки, дрожа всем телом, и, помедлив, он положил руку мне на спину, ласково поглаживая мои растрепанные волосы.

— Ты должна уходить, Йоко-химэ, — тихо сказал он, поверх моей головы напряженно вглядываясь в лес. — Они скоро нас настигнут.

— Я никуда не уйду без тебя, — я решительно покачала головой, и он слабо улыбнулся.

— Уходи, я задержу их. Если сможешь пройти через лес, окажешься в землях моей сестры. Она защитит тебя.

— Я не пойду без тебя!

— Ты должна, Йоко. Должна выжить и рассказать о предательстве, — его ладонь чуть сильнее сжала мои волосы, и Таро склонился ко мне, чтобы быстро поцеловать в висок. — Беги же!

Но я вцепилась в него обеими руками так, что было не оторвать.

— Мы должны уйти вместе, — горячо зашептала я, лихорадочно скользя ладонями по его накидке. — Тебя убьют… я не выживу одна… и тоже умру прямо в этом лесу… какой тогда смысл?.. — мои слова прерывались всхлипами.

Губы дрожали, и я едва могла говорить. Страх захлестнул меня с головой, и я себя не помнила от мысли, что мне придется пойти в этот темный, жуткий лес одной. Уж лучше пусть мне снесут голову одним ударом, быстрая и практически безболезненная смерть, чем я заблужусь в чаще и умру там от голода, холода или диких зверей.

— Идем, Таро, пожалуйста, — я потянула его за накидку, и он обернулся в сторону, откуда доносились громкие голоса наших преследователей.

Он спрятал катану в ножны, и я едва не расплакалась от облегчения. Я буду не одна, не одна!

— Идем, — он крепко стиснул мою руку и увлек за собой. На короткое мгновение мы остановились рядом с жеребцом, который по-прежнему лежал на боку и все никак не мог отдышаться. Таро отцепил от седла небольшой кожаный мешок, закинул его на плечо, и мы сразу же нырнули в лес, практически побежав навстречу нашим преследователем.

Я покосилась на Таро, но прикусила язык, проглотив все возражения и вопросы, когда увидела выражение его лица. Он знал, что делает.

Мы пробирались сквозь коряги и ветви, и густой кустарник, и я очень-очень старалась не споткнуться. Мои белоснежные плотные носки, в которых я осталась после того, как сняла деревянные гэта, давно испачкались и истрепались. Надолго их не хватит. Я уже чувствовала ступнями каждый камушек и каждую колючку, но животный инстинкт, заложенный в нас природой, гнал меня вперед, несмотря на боль.

Мы не успели далеко идти, когда улюлюканье за нашими спинами смолкло. Затихли и громкие крики. Кажется, преследователи наткнулись на одинокого жеребца без двух всадников.

Опустившаяся тишина пугала не меньше, чем крики. Таро замедлился, стал ступать осторожнее и тише, и я старалась ему подражать, но, наверное, топала как слон. Каждый хруст ветки казался мне подобным грому, малейший шорох отдавался в ушах набатом. Я закрывала глаза и представляла, как самураи в белых масках прислушиваются к звукам леса и, уловив мое топанье, устремляются в погоню.

Я брела, не разбирая дороги, цепляясь лишь за Таро, который шагал впереди. Он шел по густой чаще так уверенно, словно у нас перед ногами лежала тропа.

— Впереди будет река, — словно почувствовав мой пристальный взгляд, он обернулся. Кровь из раны на голове засохла на его виске и щеке темно-бурым пятном. — Нам нужно ее перейти.

Я лишь кивнула. Берегла дыхание, которого не хватало. Едва ли хоть раз за свою недолгую жизнь настоящая Йоко бегала по лесу, пытаясь сбить со следа своих преследователей.

Мы шли и шли, а лес позади нас молчал, и понемногу я начала успокаиваться. Может быть, они отстали, осознав всю тщетность своих попыток?.. Эта мысль придала мне сил, и идти стало будто бы легче.

Я до такой степени приободрилась, что даже рискнула заговорить с Таро тихим шепотом.

— Может быть, передохнем немного?.. — вопрос был больше похож на стон, вырвавшийся глубоко из груди.

Я устала гораздо сильнее, чем сама могла предположить.

— Мы не можем, Йоко. Мы должны идти, — ответил он, не сбившись с размеренного шага.

Мои же ноги словно налились свинцом. Я опустила взгляд и увидела, что белые плотные носки порвались в нескольких местах, а кое-где проступили первые пятна крови.

— Зачем? За нами уже никто не гонится…

Наверное, мои слова прозвучали невероятно глупо. Но когда Таро остановился и обернулся, он по-прежнему казался невозмутимо серьезным.

— Йоко, они не глупцы, чтобы кричать о своих намерениях во всеуслышание, — сказал он, напряжно вслушиваясь в звуки леса вокруг нас.

И внезапно после его слов тишина перестала казаться мне дружелюбной.

Я неловко переступила с ноги на ногу и резко втянула носом воздух. Таро опустил взгляд и нахмурился. Стремительным движением достал из-за пояса кинжал, отпорол подол моего кимоно по колено, разорвал его на две части и скрутил из каждой по длинной повязке. Он склонился и очень быстро и ловко обмотал ими мои ступни, я не успела ни смутиться, ни воспротивиться.

По телу от его прикосновений прошла теплая волна дрожи. Вдохнув, я опустила взгляд и увидела, что он тоже смотрел на меня: с нечитаемым, странным выражением лица. За шиворот поползли мурашки, я подалась вперед, приоткрыла губы, чтобы заговорить, но Таро моргнул, опустил голову, и наваждение исчезло.

— Идем, — сказал он, выпрямившись.

И наш сумасшедший побег по лесу продолжился.

Идти с замотанными ступнями я могла уже гораздо бодрее и почти перестала отставать от Таро, который, напротив, почему-то замедлился. Сквозь высокие кроны деревьев, чьи макушки смыкались над нашими головами, проглядывалось по-прежнему черное, беззвёздное небо. До рассвета было еще далеко, хотя мне казалось, что мы бродим по лесу уже многие часы.

Мы шли молча: я берегла дыхание, а Таро в принципе не был разговорчив. Губы пересохли, и я облизывала их сухим же языком. Мне хотелось пить. А вскоре захочется и есть, и спать, и многое другое… и никто не знает, когда и чем закончится хотя бы эта ночь.

— Возьми мой кинжал, — не глядя, Таро протянул назад руку, и я послушно накрыла теплую рукоять ладонью. Его голос звенел от напряжения, и это пугало больше всего.

— Мы выйдем к обрыву перед рекой, и, если я скажу бежать, ты побежишь, — он резко развернулся ко мне и сжал плечи ладонями, слегка встряхнув. — Ты слышишь меня, Йоко?

— О чем ты… — прошептала я неуверенно. — Почему я должна бежать?..

— Потому что реку вброд можно перейти только в одном месте, и я не единственный, кто об этом знает, — отозвался он, оглядываясь по сторонам. — Ничего не бойся и беги вперед, пока хватит сил.

Почему-то мне становилось в тысячу раз страшнее каждый раз, когда Таро говорил мне не бояться.

Оставшийся путь до обрыва прошел, как в тумане. Меня снова пугал каждый резкий звук за спиной, каждый треск и шелест. Я уже не чувствовала ни боли в ногах, ни усталости: остался только страх.

И потому, наверное, я едва ли не с облегчением выдохнула, когда мимо нас пролетела и врезалась в дерево стрела.

Можно было больше не бояться, потому что самое худшее уже случилось: нас догнали.

Таро среагировал моментально: сгреб меня в охапку и рванул к склону. Следующая стрела просвистела совсем близко к нам, я даже успела заметить мелькнувшее в воздухе оперение. Он подтолкнул меня в спину, когда мы оказались на краю обрыва, а сам остался позади. Сперва я пыталась бежать и тормозить ногами, но вскоре рухнула на землю, споткнувшись о корягу, и сползала вниз то на спине, то на боку.

Ветви, комки грязи, палки, пыль — все летело прямо в лицо. В ушах шумел ветер, и из-за страха я не слышала вообще ничего. Очнулась я от того, что щека прижималась к холодной земле. Я не успела толком прийти в себя, как почувствовала грубое прикосновение к плечам. Без сантиментов, на которые просто не было времени, Таро вздернул меня на ноги и сжал плечи. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться: каким-то чудом мы скатились на берег реки, ничего себе не сломав.

Рассекшие со свистом воздух стрелы не позволили нам долго стоять на одном месте.

— Там можно перейти вброд! — Таро указал рукой вперед и снова подтолкнул меня в спину.

Я бросилась бежать, он — следом. Я впала в такое странное оцепенение, когда не чувствовала уже ни боли, ни страха и ничего толком перед собой не видела. Сил хватало лишь на то, чтобы следовать приказам Таро, словно послушная слепая овечка. Больше всего на свете хотелось рухнуть на землю и дождаться своей смерти. Пусть убивают, уже плевать! Я так устала, что не представляла, какие силы по-прежнему толкали меня вперед, заставляли двигаться, бежать, бороться за жизнь.

Впрочем, одна такая сила была мне известна.

Голос Таро, который постоянно подбадривал меня и уговаривал потерпеть. Но и его слова для меня слились в один бесконечный стон.

К берегу реки я выбежала, не помня себя. Остановилась и согнулась до земли, обхватив руками живот и ребра. В боку кололо так, что я с трудом дышала. Нестерпимо хотелось пить, и стремительный, буйный поток воды прямо передо мной приманивал взгляд.

— Камни, — Таро указал на огромные мокрые булыжники, об которые с грохотом билась река. Вода вокруг них пенилась и шипела. — Перебежишь на другой берег и жди меня там.

— А ты?! — я снова вцепилась в его накидку, от которой остались одни клочья, и он бережно, но непреклонно разжал мои скрюченные от страха пальцы.

— Я следом за тобой, сразу же. Обещаю, — поддержав меня под локоть, он подвел меня к самому берегу и помог перепрыгнуть на первый камень. — Будь осторожна, Йоко.

Механически кивнув, я приготовилась к следующему прыжку. Вода под моими ногами все неслась и неслась вперед, с жутким грохотом: течение у реки было потрясающей силы. Долго бояться я не могла: стрелы вокруг продолжали свистеть, рассекая воздух. Я перепрыгнула на второй, а затем и на третий, и на четвертый валун, подивившись легкости. Смотреть на них с берега мне было гораздо страшнее, чем стоять на одном из них, окруженном буйным, стремительным потоком воды.

Но если даже я смогла добраться до середины реки, запросто смогут и те, кто нас преследовал. Похолодев, я медленно обернулась. Обман Таро обрушился на меня в один миг, и я покачнулась и едва не оступилась, но все же устояла.

Он остался на берегу. Широко расставив ноги и занеся катану, он готовился встречать своих врагов. Четверо самураев приближались к нему вдоль кромки воды. Они точно заметили меня, не могли не заметить. Я даже увидела взмах руки в свою сторону и с трудом сглотнула.

Таро меня обманул. Он не собирался идти за мной на другой берег. Он собирался умереть на том.

Ноги сделались ватными. Я была ровно на середине. Пять шагов отделяло меня от любого из берегов.

Всхлипнув, я шагнула вперед. Зачем, зачем он там остался?! Мы могли бы уйти вместе…

Не могли бы, внезапно осознала я. Не могли бы, потому что нас бы все равно догнали, так или иначе. И единственный шанс их остановить: убить.

Когда до другого берега оставался лишь один прыжок, я повернула обратно. Уйти сейчас — было выше моих сил. Я не видела битву до этого момента, лишь слышала ее звуки: глухой скрежет мечей, ругань и проклятья.

Таро сражался уже с тремя: четвертый валялся мертвым у берега, половина его тела болталась в воде. Я сглотнула и поспешно отвела взгляд. Моему жениху приходилось несладко: за его спиной не было леса, к которому он мог бы повернуться, чтобы избежать коварного удара сзади. Теперь ему приходилось постоянно держать своих врагов в поле зрения и крутиться, крутиться вокруг себя, чтобы отражать их удары.

Я перехватила кинжал, который он мне дал. Что я могла поделать?..

Ничего. И соваться туда было полнейшей глупостью с моей стороны, когда Таро дважды или даже трижды велел мне уходить.

Но я не могла уйти. Просто не могла.

Первым меня заметил вражеский самурай. К тому моменту белая маска уже не скрывала его лица, он лишился ее во время схватки. Он что-то крикнул своим союзникам, и Таро, услышав, обернулся на мгновение: я как раз стояла в одном прыжке от берега.

Гримаса, прокатившаяся по его лицу, ударила меня под дых, вышибла из легких весь воздух. Мне показалось, ему было легче сражаться, зная, что я в безопасности — мнимой и ненадежной, но безопасности.

За их смертельной, стремительной пляской было трудно уследить человеческому взору. Катаны рассекали воздух, и я едва замечала начало замаха. Таро припадал на землю, скользил, кувыркался и ни на мгновение не прекращал вращать мечом, чтобы создать себе всестороннюю защиту.

Он заметно устал и выдохся, но я чувствовала, что остановиться его заставит только смерть. Иной причины прекратить схватку для него не существовало. Сдача в плен на милость победителю была невозможна.

Из тех троих преследователей на меня больше никто не обратил внимания. Видимо, сочли ничего несущественной помехой, с которой планировали расправиться после того, как убьют Таро.

Я крепче сжала кинжал, выжидая удобного момента.

И он представился.

Кажется, Таро запнулся. Или у него от усталости подкосились ноги. Он оступился, утратил равновесие и пропустил удар, но успел в самый последний момент увернуться, и лезвие лишь распороло ему кожу на плече. Но этого было достаточно, и в его обороне появилась брешь, которая могла стать смертельной.

Трое самураев синхронно двинулись к нему, вскинув мечи, и я кинулась на одного из них со спины, не успев ничего толком обдумать. И пока мужчина пытался отодрать мою цепкую хватку от своей шеи, Таро успел подняться на ноги и встать в защитную позу.

Но дальнейшей битвы я уже не увидела: самурай, наконец, дотянулся до меня и, крепко схватив, перебросил на землю через плечо, словно я была букашкой. Удар вышиб из меня остатки дыхания, и когда я открыла глаза, то увидела над собой мерзко ухмылявшееся лицо без маски.

Словно в замедленной съемке я наблюдала, как враг подносит ко мне руку и сбирает в горсть кимоно на груди, намереваясь тряхнуть меня как куль с мукой. Он щербато улыбался, довольный собой, и потому не заметил, как я вытащила из рваного рукава кинжал. Он взревел, когда лезвие вошло ему в голень. На пальцы хлынула горячая кровь, я резко дернула оружие на себя, и оно с чавкающим звуком покинуло плоть. И тогда я ударила во второй раз: в то же место.

Мужик снова взревел, отпустил меня и рухнул на колени, зажав руками рану. Не теряя ни секунды, я перевернулась и стремительно поползла подальше от него. Он бросился за мной ничком, схватил окровавленной ладонью мою лодыжку и резко дернул на себя, протащив меня животом по земле.

Я извивалась, стремясь вырваться из его хватки, но он тащил и тащил меня. Кинжал я выронила чуть впереди и теперь никак не могла его достать.

— Ах ты дрянь, — до меня доносился его глухой, полный ненависти шепот. — Ну, я тебе задам.

А потом он закричал. Раз, другой, третий. И ослабил хватку, и я тут же вывернулась и легла на спину. Над поверженным врагом, пошатываясь, стоял окровавленный Таро.

Он еле держался на ногах.

Не помня себя, я бросилась к нему, чтобы подставить плечо, но он с трудом покачал головой.

— Возьми свой кинжал… одну катану… любой заплечный мешок… — отрывисто, делая долгие паузы между словами, велел он, и я бросилась обыскивать побежденных самураев, которые валялись на берегу.

Не все они были мертвы. Кто-то стонал, теряя кровь. Кто-то лишился головы. Кто-то был разрублен почти пополам.

Наверное, много позже я увижу эту безумную ночь в своих самых страшных кошмарах.

Но тогда я не думала ни о чем кроме того, что мне сказал сделать Таро. Забрать оружие, забрать вещи.

Когда с этим было покончено, и я подошла к нему, то с трудом сдержала вскрик. Выглядел он ужасно. И крови на нем было столько, что хватило бы на двоих.

— Идем, — кое-как прохрипел он и повернулся.

На ногах он стоял нетвердо, и я не представляла, как он пройдет по булыжникам в реке.

Но клан Минамото был слеплен из особого теста.

Таро прошел. Еще и мне не позволил помочь. Не хотел утянуть с собой в воду, если оступится.

На другом берегу сил ему хватило лишь на то, чтобы дохромать до ближайших деревьев. Таро рухнул на землю: молча и страшно, без единого стона.

И мне пришлось заниматься обустройством нашего нехитрого ночлега самой. Убрав в сторону оружие, я распотрошила два кожаных мешка: один с лошади снял Таро. Второй я сняла с мертвого врага.

В них нашлись пустые бурдюки для воды, скомканные тряпки, едва ли не в труху изломанные сухие лепешки, что-то похожее на рубашку и, кажется, огниво. Я повертела его в руках и отложила. Зажигать огонь было страшно. Да и едва ли я справилась бы.

Я наполнила в реке бурдюки и заставила Таро сделать несколько глотков. Оставшейся водой умыла ему лицо, но засохшую кровь было так просто не оттереть.

Он открыл глаза и осознанно посмотрел на меня, как раз когда я пыталась промокнуть рану на виске. Сперва дернулся за катаной, но через мгновение его взгляд прояснился, и он безвольно опустил руку на землю. Таро чуть пошевелился, осматриваясь: я прислонила его к ближайшему дереву, и теперь он полусидел-полулежал на земле.

— На тебе столько крови, — прошептала я сокрушенно.

Мне было страшно смотреть на его раны. Мне не хотелось их видеть.

— Я в порядке. Не тревожься, — прохрипел Таро, и это, конечно же, ничуть меня не убедило.

— Я не стала разводить костер, — сказала я, и он кивнул.

— Это правильно.

— Но нам нужно согреться… и твои раны… — я даже не знала, за что хвататься первым, и от охватившего меня отчаяния хотелось плакать.

— Ночь уже скоро закончится, — Таро попытался улыбнуться, но вышло жутко. — И мои раны не смертельны.

— Ты едва стоял на ногах, — напомнила я и смутилась.

Возможно, стоило последить за языком.

— Не смертельные не значат безболезненные, — он хмыкнул и тут же пожалел об этом, когда приступ острого кашля скрутил его, согнув едва ли не до земли.

Откашлявшись, он выпрямился, и я отвела взгляд. Не хотелось смущать его своей жалостью, которая плескалась во мне через край.

Непрестанно морщась, он скинул на землю истрепанную накидку, от которой осталось одно название, и развел в стороны полы короткой куртки из грубой ткани. Под ней угадывались остатки нательной рубахи с огромным темно-бордовым пятном.

— Ты нашла в мешках повязки? — спросил он, и я машинально подала ему стопку чистых тряпиц.

И лишь потом запоздало спросила.

— Что ты собираешься делать?

— Перевяжу себя, — коротко пояснил он, сцепив зубы.

— Я же могу помочь! — не сдержав в голосе обиду, воскликнула я.

Он посмотрел на меня недоверчиво и будто бы даже смущенно.

— Ты дочь сёгуна, Йоко…

— И что? — я невежливо его перебила. — У дочери сёгуна, по-твоему, рук нет?

Его довод был полнейшей нелепицей, учитывая все случившееся за последние несколько часов.

Таро помедлил, но нехотя кивнул, позволив мне помочь.

Я еще подивилась его внезапному упорству, но удивление прошло, стоило мне подвинуться к нему и сдвинуть в сторону остатки нательной рубахи.

Из-за ран Таро мы продвигались по лесу медленно, и для меня это было величайшим благом. Как бы я сильно ни хотела оказаться в безопасности внутри стен поместья незнакомой мне Томоэ Фудзивара, я понимала, что не могу идти быстро и не выдержу темп взрослого мужчины. Но потеря крови и раны ослабили Таро, и он был вынужден беречь себя.

Но даже медленный, наш путь оказался для меня сущим кошмаром. Сказывалось и отсутствие нормальной обуви, и кимоно, которое больше напоминало тряпки, и чувство голода, и общая усталость, и страх. Сперва я боялась погони и того, что нас найдут и убьют; после сложного разговора с Таро я начала бояться разоблачения, а после ночи, проведенной в лесу, — диких зверей. Есть ли здесь змеи? Не могут ли дикие волки напасть на нас? Что еще хранит в себе мрачный, густой лес, где можно с легкостью потеряться в зарослях, едва сойдя с тропы?

И если вопросы сиюминутного выживания можно было переложить на Таро и довериться ему, то затронутая им природа богини Кицунэ терзала меня все сильнее и сильнее. Обманула ли она меня? Что она задумала? О чем умолчала, что не рассказала мне? Действительно ли она хочет помочь клану Минамото? Не подвела ли я всех, когда заключила с ней негласный союз? И как мне из всего этого выпутаться? Как узнать правду?

Наверное, если я начну задавать вопросы о таких очевидных для Йоко вещах, то вызову еще больше подозрений. Уж она точно должна была знать, что представляет из себя Кицунэ, и можно ли ей доверять.

Дочь сёгуна умерла не своей смертью, теперь я была в этом уверена. Но кто за ней стоял? Слишком идеально все сложилось, когда я оказалась на ее месте, но без ее знаний. Могла ли богиня до такой степени вмешиваться в делах смертных?..

Когда я не думала о Кицунэ, то вспомнила подслушанный разговор родителей. Слова Акико. «Не моя! Она не моя! Твоя, твоя девчонка!».

Что она имела в виду?..

От нескончаемых вопросов голова шла кругом.

Спустя несколько часов ходьбы сквозь лес, показавшихся мне вечностью, Таро повернулся и сказал, что вскоре мы передохнем. Из-за усталости чувства притупились, и я лишь кивнула. Сил радоваться уже не было. Как и говорить, и потому все время, пока шли, мы провели в молчании.

Помимо усталости, был опять же мой страх. Я пробыла наедине с Таро лишь несколько часов, а уже успела пару раз ляпнуть нечто, заставившее его насторожиться. Я просто боялась сказать что-то еще. Мне хватало проблем и волнений и помимо подозрительного жениха.

Мы спускались и спускались вниз, обходя огромные корни деревьев, что торчали прямо над землей, и через некоторое время я начала все отчетливее слышать шум падающей воды. Он усиливался по мере нашего продвижения вперед, и вскоре густой, влажный лес неожиданно расступился, и мы оказались на каменистом берегу ручья, который брал свое начало из водопада по левую руку от нас.

Задрав голову, я некоторое время любовалась мощным, величественным потоком воды, что обрушивался на земле в считанных шагах от меня. Я даже пожалела, что небо затянули тучи, ведь в ясную погоду мы могли бы увидеть радугу.

— Передохнем здесь, — сказал Таро, устроившись на земле подле ближайшего к берегу дерева.

Он припал к бурдюку, делая жадные глотки один за другим, и несколько капель прочертили влажную дорожку на его шее, пока не исчезли в вороте короткой куртки.

— Дальше пойдем вдоль воды по берегу, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Будет легче.

— Вот бы еще рыбы наловить, — мечтательно вздохнула я и присела на корточки на камень, чтобы умыться кристально-прозрачной водой.

Желудок тихо заурчал, словно соглашаясь с моими мечтами. Нехитрый утренний перекус в виде крошек от сухой лепешки был съеден так давно, что начинало казаться, что он мне привиделся. Голод же усиливался с каждым часом.

— Возможно, — только и сказал Таро, и я испытала очередной укол совести.

Он же был ранен.

— Как ты? — спросила я, усаживаясь недалеко от него под кроной раскидистого дерева. — Не надо перевязать?

— Не надо, — слабая улыбка коснулась уголков его хмуро поджатых губ. — Со мной все в порядке.

— Кто на нас напал? Почему они носили маски? — вопросы, которые меня терзали, вырвались сами собой.

Таро повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. Он сидел, как и минувшей ночью, прислонившись лопатками к дереву. Ворот его куртки разошелся, и я могла увидеть кусочек шрама от ожога, не скрытого повязками.

— Монахи из мятежных монастырей.

— Но почему они были в масках? И как осмелились напасть на сёгуна?..

— Маски — часть древней традиции. Они отказались от своих человеческих лиц и имен, когда примкнули к монастырю.

Звучало жутко, и я поежилась. Белые маски в ночной темноте внушали ужас. Казалось, с нами сражались не люди из плоти и крови, которых можно было одолеть, а безликие, непобедимые духи.

Искоса я подсматривала за Таро, воспользовавшись тем, что он прикрыл глаза и откинул голову чуть назад.

Мне нравилось его лицо, поймала я себя на безумной мысли. Он не был красив, но мужчина и не должен быть красив. В его внешности отражался характер: я видела настойчивость и решительность в твердом, волевом подбородке. Видела силу в сведенных в узкую полоску губах. Видела яркие, бурные эмоции в том, как ходили на щеках желваки, когда он плотно стискивал зубы, чтобы ничем не выдать себя и вернуть контроль над телом. И мне нравился его взгляд: прямой, честный.

Иногда по позвоночнику бежал холод от выражения его глаз; иногда пересыхало горло, и я терялась, забывала, что хотела сказать; иногда было трудно сосредоточиться, потому что казалось, что он прожигал меня насквозь. Но иногда, когда он смотрел на меня, искры вспыхивали на самых кончиках пальцев и проходили сквозь тело, словно разряд тока, и на щеках алел румянец, и грудь сдавливало тугим обручем так, что я с трудом дышала…

Интересно, о чем он размышлял, когда сосредоточенно наблюдал за водой? Вспоминал отца? Выстояли они в том сражении? Жива ли бедняжка Саюри, которую я потеряла в пылу битвы?..

— Как думаешь… — мне пришлось откашляться, чтобы выпихнуть из себя следующие слова, — они смогли отбиться от нападения? Там, в лагере?

Взгляд Таро был затуманен, когда он повернулся ко мне. Но он моргнул и тотчас взял себя в руки.

— Они должны были, — сказал он твердо и уверенно, и мне отчаянно захотелось ему поверить. — Атака была внезапной, и это дало им преимущество. Они не позволили нам собрать единый строй. Некоторых загнали в угол, — он сухо усмехнулся. — Но мы превосходили их числом и должны были отбить нападение.

— А разве лагерь не должны были охранять? Есть же дозорные… — я размышляла вслух.

— Должны были. Но, кажется, не справились, — холодом, что звучал в его словах, можно было обжечься.

— Поэтому твой отец сказал, что это измена? Монахам позволили напасть? — я даже дыхание задержала, пока ждала его ответа.

И осталась им разочарована.

— Это слишком опасная беседа, чтобы вести ее, Йоко.

Я едва не застонала вслух, но смогла вовремя прикусить язык. Черт!

Кажется, мое недовольство очень ярко проявилось на лице, потому что Таро усмехнулся и качнул головой.

— Нам пора двигаться дальше, — сказал он и поднялся, опираясь ладонью о дерево.

И этот жест сказал мне о его ранах куда больше, чем любые слова.

Как он и обещал, после того как мы вышли к водопаду и берегу, идти стало значительно легче. Близость воды дарила прохладу и свежесть, а коряги больше не путались под ногами, и я не боялась споткнуться.

Мы прошли гораздо больше, чем рассчитывали, и вечером, остановившись на ночлег, Таро казался по-настоящему довольным.

Он высек искру из камня и развел для нас костер, и, честное слово, на его действия я смотрела, как на настоящее чудо. Огонь обрадовал меня неимоверно, потому что с темнотой пришел и холод, а так хотелось провести эту ночь в тепле. Веточки уютно потрескивали, и я сидела у костра и грела ладони, поднеся их близко-близко к огню, и слушала урчание своего желудка.

Когда Таро вернулся с тремя рыбинами, я была готова броситься ему на шею от счастья и расцеловать. До того момента, пока он не положил их мне под ноги и не подвинул кинжал. Я посмотрела в их пустые, безжизненные глаза, поспешно сглотнула накатившую вдруг тошноту и повернулась к Таро, который, не теряя времени, принялся выстругивать из ветки длинную, ровную палку без коры и сучков.

— Что мне с ними сделать?

— Выпотрошить, — небрежно отозвался он, словно само собой разумеющееся.

Еще раз сглотнув, я покосилась на скользкие тушки прямо под носом. Кажется, даже чувство голода притупилось от подобной перспективы. Я никогда в жизни прежде не разделывала рыбу. Никогда.

Брезгливо поморщившись, двумя пальцами я взяла одну за хвост и тут же уронила с отвратительным шлепающим звуком. Таро вскинул голову: в его глазах плясали искры костра.

Он что, намеренно подшучивал надо мной?!

— Матушка не обучила меня этой науке, — чопорно сообщила я, поглядывая на несчастную рыбу.

Мне даже начало казаться, что рыбехи были еще живы и теперь укоряюще пялились на меня своими глупыми глазами.

— В основном я занималась каллиграфией и музицированием, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— Вот как? А еще постигала азы подслушивания чужих разговоров и военной стратегии, раз задаешь столько вопросов?

Десяток ответов крутился на языке, и я его прикусила. Я не могла понять, насмешничал он или же говорил серьезно. Кажется, не знал даже Таро. Взгляд сверкал весельем, но сам он не улыбался. И смотрел внимательно прямо в глаза.

— Ладно, — он встал и пересел на место рядом со мной и взялся за одну из рыбин.

Я поспешно отвернулась, когда со скучающим видом он вспорол ей кинжалом брюхо.

— Где ты научился? — я не утерпела и задала вопрос, когда он буквально на моих глазах умело и ловко разделался с рыбинами за считанные минуты.

— Отец брал с собой в походы, — он пожал плечами. — Пришлось быстро научиться. Не умеешь поймать и приготовить добычу — ничего сегодня не ешь.

Звучало невероятно жестоко, но Таро говорил обычным, даже слегка скучающим тоном, и я поняла, что он воспринимал все это иначе. Как необходимые уроки. Как знания и умения, без которых он не сможет выжить.

Что бы я делала сейчас, если бы много лет назад, будучи мальчишкой, Таро не провел бы в лесу несколько голодных ночей? А потом не научился бы разжигать огонь, ловить рыбу и других зверей?..

Даже без соли и без специй рыба получилась потрясающе вкусной. Лучшей едой за всю мою жизнь. Я не могла остановиться, пока не съела самый последний кусочек.

Для ночлега Таро натаскал из леса пушистых хвойных веток какого-то дерева, похожего на кипарис, и застелил ими два места напротив друг друга, по обе стороны костра. Под головы мы положили кожаные сумки, которые несли с собой. К тому моменту я так устала, что почти валилась с ног, и закрыла глаза, едва голова коснулась импровизированной подушки.

Наконец-то, я была сыта, мне было тепло и почти мягко: хвоя приятно пахла и не пропускала тянущий от земли холод. Река тихо-тихо шумела неподалеку, убаюкивая и успокаивая. Сил не было даже открыть глаза и поблагодарить Таро за ночлег. И за ужин. И за все, что он делал.

Веки отяжелили, и я мягко провалилась в сон. На самом краю сознания, на границе между правдой и вымыслом, мне привиделся пристальный взгляд Таро. Его темно-карие глаза с янтарными всполохами смотрели прямо в душу, выворачивая наизнанку нутро.

Я не могу его обманывать, поняла я в своем сне. Не могу, и никакая Кицунэ не встанет у меня на пути. Я не позволю ей причинить ему боль. Не позволю использовать меня, словно слепую овечку.

— Ты дрожишь, Йоко, — сказал Таро в моем сне, и вскоре я спиной почувствовала жар его тела и крепкое, сильное объятие рук. — О каком обмане ты говоришь? Почему снова зовешь Кицунэ?..

Но, пригревшись, я вновь заснула спокойно и крепко — впервые со дня, как очнулась в этом новом, пугающем мире.

Утром я проснулась одна.

Утром я проснулась одна, но не успела испугаться или начать переживать, потому что вскоре Таро вернулся из леса с горстью каких-то ягод. Мы позавтракали ими и остатками рыбы, я умылась в ручье, с сожалением потрогав образовавшийся на затылке колтун из волос. Кажется, придется отрезать под корень…

Я сидела у воды и все время чувствовала спиной пристальный, прожигающий насквозь взгляд жениха. Он был молчалив и сказал мне едва ли пару слов за все утро, и это не показалось бы мне странным, ведь я знала, что самураи не склоны болтать без дела, если бы не этот взгляд, следящий за каждым моим движением. Он волновал меня в — отличие от тишины.

Что из случившегося ночью мне приснилось, а что было правдой?.. Его объятия? Горячий шепот? Мои самые страшные кошмары, произнесенные вслух?..

Мы шли вдоль ручья весь день: Таро первым, и теперь уже я пристально смотрела ему в спину. И потому я заметила, что он начал сильнее припадать на правую ногу и чаще подносить руку к ране на боку.

Надо было сменить повязки. И прокипятить их… Только где бы я взяла котелок? Но можно хотя бы прополоскать их в ручье и обжечь потом над костром. Надо было настоять накануне вечером, когда он отказался. Рана же может загноиться, и заражение крови приведет к смерти. Я столько ужасов успела накрутить у себя в голове, что, как только мы остановились для дневного отдыха, подошла к Таро с просьбой развести огонь.

— Нет.

— Почему?!

— Мы не будем разводить костер днем, — твердо отрезал он и повернулся спиной, оставив меня возмущенно сопеть и быстро-быстро моргать.

— Тебе надо сменить повязки, — я решила зайти с другой стороны.

— Я об этом сам позабочусь. Сядь и отдохни, Йоко, мы скоро уйдем отсюда.

Он отмахнулся от меня, словно от назойливой мухи, чем невероятно разозлил! Еще и приказывал, ничуть не сомневаясь в том, что я подчинюсь. Пришлось прикусить изнутри щеку и сделать глубокий вдох. Он привык, что его слушаются и не задают вопросов.

— Ты чем-то обеспокоен, — но я не собиралась просто так отступать.

И дело не только во мне. Не только в его ранах. Я ведь шла за ним все это время и видела, как он поворачивался в сторону леса и долго смотрел в одну точку, словно пытался что-то разглядеть за густыми деревьями. Множество раз он вскидывал руку, и мы останавливались, и Таро прикладывал палец к губам. Он вслушивался в доносящиеся до нас звуки, а спустя несколько минут отмирал, и мы продолжали путь.

— Ничем, — он поджал губы, всем своим видом показывая, что не намерен со мной откровенничать.

В этот раз мне пришлось с досадой отступиться и прекратить свои расспросы. Я злилась на него и на его глупую гордость, гордыню, которая мешала рассказать мне, что его тревожило. Злилась, но ничего не могла поделать.

Наш отдых не продлился и четверти часа, когда Таро поднялся на ноги, все еще постоянно поглядывая в сторону леса. Что он там высматривал?! Еще одну погоню за нами?! Диких зверей?!

Спрашивать было бесполезно, и потому, насупившись, я поплелась за ним. Он прекрасно видел, что я была расстроена, но ничего не сказал. Ну, еще бы. Это же не целоваться со мной украдкой посреди спящего лагеря!

Важные вещи с глупой девчонкой Таро обсуждать не намеревался, это было очевидно. Но что мне тогда делать? Как во всем разобраться? Если никто не станет меня ни слушать, ни говорить со мной, я не смогу спастись от того, что задумала Кицунэ…

Шагать по берегу реки, усыпанному камнями разной формы, размера и остроты, было больно. Почти точно так же, как по лесу. Я с замиранием сердца смотрела на тряпки, которыми были обмотаны мои ноги, и с ужасом ждала момента, когда они иструтся. Что я буду тогда делать?..

— Нам нужно перебраться на другой берег, — Таро огорошил меня, застав врасплох.

Я посмотрела на него и перевела взгляд на прозрачную воду, сквозь которую проглядывалось каменистое дно. Глубина была примерно по пояс, и по рукам забегали мурашки от одной лишь мысли, что придется лезть в ледяную реку.

— Зачем?! — вскинулась я недоуменно.

— Потому что я так сказал, — Таро нетерпеливо обернулся и подтолкнул меня в спину. — Иди первая. Держись за руку, я помогу.

— Я не хочу туда лезть! — возмущенно прошипела я, вырвав запястье из его хватки. — Зачем нам на другой берег? Мы прекрасно идем по этому…

Побледнев, Таро сузил глаза.

— Немедленно. Лезь. В воду, — прорычал он, чеканя каждое слово, и я не узнала в этом разгневанном самурае своего жениха, который подтрунивал над моей почти успешной попыткой подслушать их разговор с отцом в онсэне.

Тогда он шутил! И не злился, и его глаза улыбались, когда он говорил со мной. Сейчас же… Я тяжело сглотнула, встретившись с ним взглядом, и он снова подтолкнул меня — уже гораздо нетерпеливее.

— Ступай!

Сцепив зубы, я села на землю и опустила ноги в ледяную воду. По телу прошла острая, резкая боль, ступни мгновенно онемели, и я едва их чувствовала. Я судорожно вздохнула, резко втянув ртом воздух, и поежилась.

— Вот так, вот так, — за моей спиной раздался его голос — намного более спокойный.

Затем с тихим всплеском Таро погрузился в воду рядом со мной, даже не поморщившись. Он взял меня руку и потянул за собой, и я подчинилась, потому что второй ладонью он сжимал рукоять катаны.

Солнце медленно клонилось к закату, мы были в пути почти целый день, и я надеялась, что вскоре мы начнем подыскивать место для ночлега. Но поведение, голос Таро встревожили меня, и я уже не была уверена, что мы остановимся в ближайшие часы.

На том стороне реки он быстро подтянулся и залез на берег, и подал мне руку, чтобы помочь. Я дрожала, едва переступая ногами: уже совсем их не чувствовала, и Таро пришлось практически достать меня из воды, подняв на руки. Он ничего не сказал, не издал ни звука, но я поняла по сбившемуся, рваному дыханию, что рана на боку отозвалась на его движения болью.

— Наполни бурдюки, быстро, — шепнул он мне, пристально вглядываясь в густые заросли на противоположном берегу.

Едва я закончила, он сжал мое запястье и увлек в лес: мы снова возвращались в темную, мрачную чащу.

Сердце колотилось так быстро, что я не могла думать ни о чем, кроме его оглушающего стука. Даже спрашивать ничего не хотелось. Я чувствовала разлившееся в воздухе напряжение. Видела, каким мрачным и сосредоточенным стал Таро. Значит, не просто так он нервничал весь день и прислушивался к звукам, что доносились из леса.

Мы едва ступили на границу леса, когда Таро буквально пихнул меня за ствол ближайшего дерева, а сам ничком рухнул вниз, скрывшись в густом кустарнике. Не понимая ничего, я повернулась к нему, но он едва заметно покачал головой.

А потом до меня донеслись голоса.

Мужские.

Незнакомые.

Сразу несколько.

Я вжалась спиной в ствол, желая только одного: слиться с ним полностью, чтобы никто не смог меня увидеть. Я боялась пошевелиться и потому смогла лишь покоситься на Таро: он очень медленно и осторожно, сантиметр за сантиметром вытаскивал катану из ножен. Я вспомнила, что приладила себе за пояс кинжал и потянулась к нему. Когда рукоять легла в ладонь, стало немного, самую малость полегче.

Кто те люди, что вышли на берег реки, по которому мы шли буквально двадцать минут назад? Я запрокинула голову, вглядываясь сквозь густую крону в затянутое тучами небо у себя над головой. Мокрый, холодный подол кимоно облепил ноги, и я начала мелко дрожать. Умирать не хотелось еще сильнее, чем пару дней назад.

— Господин?

Вскинувшись, Таро выглянув из-за куста: совсем чуть-чуть, так, чтобы нельзя было заметить с берега.

— Господин! — оттуда продолжали доноситься незнакомые голоса.

Прищурившись, он рассматривал что-то впереди себя, а потом с облегчением я уловила знакомый шелест: так катана возвращается в ножны. Больше не скрываясь, он поднялся и протянул мне руку.

Раздавшийся хруст веток привлек внимание самураев: все, как один, обернулись на нас.

— Господин Таро! — воскликнул все тот же мужчина лет сорока и поспешно склонился, упав на одно колено и коснувшись сжатым кулаком раскрытой ладони.

Нас действительно нашли, но это были свои.

Дождавшись, пока я приближусь, только тогда Таро зашагал к самураям, которые не смели распрямиться без приказа.

Вглядевшись в вышитый на их кимоно символ, я узнала герб Фудзивара. Значит, нас нашли люди его сводной сестры, в чье поместье мы направлялись.

— Встань, Ирука, — Таро наклонился над самураем, чей голос я слышала, поднял его с колен за плечи, и они коротко обнялись.

— Господин, мы так рады… — мужчина оборвал себя на полуслове. — Томоэ-сама отправила нас на поиски, как только до поместья дошли вести о вероломном нападении этих клятвопреступников! — пылко сказал он, сжав клуаки.

Пятеро самураев за его спиной согласно закивали.

Значит, на нас наткнулся отряд самураев, направленный сводной сестрой моего жениха.

— Моя невеста, Йоко-химэ, — Таро повернулся ко мне.

Мужчины учтиво мне поклонились, назвав госпожой, но я не могла не заметить удивленные, слегка оторопевшие взгляды, которыми они меня одарили. Я могла представить, как ужасно выгляжу.

— Мы оставили лошадей на поляне чуть дальше в лесу, — Ирука указал рукой себе за спину.

Ох. Представив, что придется вновь окунаться в ледяную воду, я едва не расплакалась. Но потом с надеждой посмотрела на самураев: кто-то из них сможет меня перенести.

— Они не смеются тебя касаться, Йоко, — мои мечты вдребезги разрушил Таро, когда мы подошли к берегу. Он протянул мне руку, и, сцепив зубы, я послушно залезла в воду.

— Потерпи, — сказал он, когда я вновь оказалась на земле — продрогшая до самых костей, дрожащая всем телом. — Осталось совсем немного.

Он взмахнул рукой, и один из самураев с поклоном подал мне свою накидку-дзимбаори: удлиненный жилет без рукавов, пошитый на манер плаща.

Я накинула его себе на плечи, продолжив стучать зубами. Таро окинул меня взглядом, который я не смогла расшифровать, и вздохнул.

— Ты слишком много всего испытала, Йоко-химэ, — тихо шепнул он, чтобы слышала я одна. — И мне жаль.

— Тут нет твоей вины, — я посмотрела на него и успела заметить хмурую, мрачную усмешку, мелькнувшую на губах.

Очевидно, он так не думал.

— Есть, — Таро подтвердил мои догадки. — Есть.

Я забыла, как сильно злилась на него еще пару часов назад. Сейчас я чувствовала лишь тепло, разливавшееся по груди.

— Ирука, что-нибудь слышно о моем отце или сёгуне?

Лицо повернувшегося к нам самурая не предвещало ничего хорошего, и мои пальцы из-за волнения невольно обхватили запястье Таро, впившись в кожу.

— Господин сёгун был вынужден немедля отправиться в Камакуру, — самурай бросил на меня странный взгляд. — Насколько я знаю, госпожи Акико и Юкико были гостеприимно встречены в поместье Фудзивара, и Такеши-сама также должен быть там.

Что он не договаривал?! Если все было так на самом деле, то почему, едва услышав вопрос Таро, самурай занервничал и изменился в лице? Я готовилась услышать новости о чьей-то смерти — столь сильно он посмурнел.

Я так устала, что уже не могла ни о чем думать. Если Ирука что-то скрывает — пусть. Пусть шепчется потом с Таро, мне было плевать. Я едва соображала и машинально переставляла ноги, пока брела следом за своим женихом, который негромко о чем-то расспрашивал самурая.

Я смотрела вниз на землю и потому не видела, как буквально через каждую сотню шагов Таро оборачивался и пытался поймать мой взгляд. А я не могла поднять голову. Лишь считала мысленно шаги и каждый раз уговаривала себя сделать еще один и еще; немножечко потерпеть.

Мы дошли до места, где были привязаны лошади, и я практически рухнула на первое попавшееся бревно. До меня донеслись обрывки разговора Таро с самураем.

— … поспешить… застать Такеши-саму…

— … заночуем здесь…

— … разумно ли… преследователи…

— Я сказал, что мы заночуем здесь! — Таро повысил голос, и Ирука поспешно склонил голову, отступив для верности назад.

— Как прикажете, господин, — сказал он и удалился. Спустя несколько минут вместе с другими самураями они начали натягивать на колышки ткань палатки, похожую на парусину.

Таро недовольно нахмурился, глядя ему вслед.

— Я всех задерживаю, — я вздохнула. Не собиралась изначально говорить это вслух, вырвалось само.

— Ты никого не задерживаешь, Йоко-химэ, — он покачал головой. — Теперь мы можем никуда не спешить и передохнуть.

Я усмехнулась, но промолчала. Так и просидела на том бревне все время, пока самураи устанавливали лагерь, разжигали огонь и варили в походном котелке рис. Не было сил ни двигаться, ни говорить.

Плошку с горячим рисом мне принес Таро, и я заметила на нем чистые повязки. Это хорошо, отметила краешком уставшего сознания.

— Держи, — он передал миску и, помедлив, опустился рядом со мной на бревно.

Горячая посуда приятно грела ладони. От костра тянуло теплом, и я, закутавшись в самурайскую накидку с чужого плеча, почти перестала мерзнуть.

— Завтра вечером уже будем в поместье Фудзивара, — Таро заговорил, когда наши плошки опустели наполовину.

Я оторвалась от созерцания огня и посмотрела не него. Плясавшие напротив нас языки пламени освещали половину лица, на которой был шрам; другая же оставалась в тени. Блики костра еще резче подчеркнули его скуластый, твердый подбородок и нос с небольшой горбинкой. Он говорил со мной, но мыслями был далеко: на лбу образовались заломы от морщин, и он едва слышно скрежетал зубами.

Вздохнув, я посмотрела на рис и отложила в сторону палочки. От усталости тошнило, и аппетита не было несмотря на то, что за целый день я поела лишь немного рыбы и ягод утром.

— Тебе нужны силы, Йоко. Ешь, — приподняв бровь, сказал Таро. — Акико-сан будет очень недовольна тем, в каком виде я верну в поместье ее дочь.

— Моей матери на меня плевать, — я фыркнула, плохо соображая, что и кому говорю. Утомление и сонливость затуманили разум.

Таро повел плечами и замолчал. Он не стал спорить, и я поняла, что поведение Акико было очевидно для всех. И продолжалось намного дольше, чем последние несколько недель.

— Год твоего рождения выдался непростым для всех, — он все же заговорил. — Матушка рассказывала, что наши отцы проводили в походах месяц за месяцем, и сёгун был к тому же ранен…

Вот как.

Любопытно.

Разве тогда не должно было дитя от любимого мужчины, по которому тоскуешь, принести радость?.. Но, кажется, в случае Акико это не сработало.

Мы еще немного посидели рядом, но больше не говорили: у меня слипались глаза, и я с трудом могла ворочать языком. Так и не доев рис, я ушла в свой шатер, в котором оказалась в одиночестве, и заснула почти сразу же, едва голова коснулась грубой подушки, наспех сооруженной из кожаного мешка.

Мне приснился кошмар, в котором мы с Таро бежали вдвоем по лесу, а за нами попятам следовал огонь, пожиравший деревья. Дым заволок все вокруг, и нашу дороги освещали лишь огромные, горячие языки пламени. Мы пытались, но никак не могли от оторваться от яркого огня, и вскоре нам навстречу хлынула волна самураев в белых масках, которая буквально подмяла нас под себя.

— Йоко, Йоко, очнись! Проснись, это лишь сон!

Вздрогнув от ледяной воды, попавшей на лицо, я открыла глаза и бестолково заморгала, пытаясь сфокусироваться. Я лежала все в той же палатке, в которой заснула, и не было больше ни пожара, ни самураев в белых масках.

Зато был Таро: явно только что разбуженный, с неубранными волосами, в одних широких штанах-хакама, он стоял рядом со мной на коленях и тряс одной рукой за плечо. В другой по-прежнему сжимал обнаженную катану. Свежие повязки на его теле двумя яркими, белыми полосами выделялись в густой, предрассветной темноте.

Кажется, я громко кричала. Иначе почему бы они проснулись?..

Застонав, я со стыдом закрыла лицо обеими ладонями. Позади Таро у откинутого полога в палатку маячили фигуры остальных самураев. Своими криками я всех перебудила. Я почувствовала себя такой никчемной, глупой и жалкой, что была готова разреветься.

— Ступайте прочь! — даже не обернувшись, рявкнул Таро. Кажется, он уловил мой полный ужаса взгляд, направленный ему за спину. — С Йоко-химэ все в порядке.

Лишь проследив, как мужчины подчинились и разошлись, я смогла облегченно выдохнуть. Но впереди оставалось самое страшное: объяснение с прожигавшим меня взглядом женихом.

— Что тебе снилось? — спросил он хмуро.

— Самураи в белых масках. Они напали на нас и убили, — отрывисто, стуча зубами от страха, ответила я.

— Мать всегда говорила нам с младшим братом, что, если что-то плохое привиделось во сне, значит, оно не случится в жизни, — сказал он, каким-то чудом сохранив на лице серьезное выражение.

Я повела плечами. Хотела бы я себе толику оптимизма Наоми Минамото.

— Отдыхай, Йоко. Уже скоро рассвет, и мы отправимся в путь, — Таро отпустил мое плечо, но прежде, чем он выпрямился, я схватила его за запястье.

— Не уходи! — прозвучало глупо и совсем по-детски, но мне не было стыдно. — Пожалуйста, посиди здесь…

Его взгляд дрогнул, но очень быстро он взял себя в руки, и я уже ничего не смогла прочесть в его глазах. Таро словно взвешивал что-то, но в конце решился.

— Хорошо, я останусь у полога.

Он все-таки отодвинулся от меня на максимально возможное расстояние, и это огорчило меня гораздо сильнее, чем я ожидала. Таро уселся боком ко мне и входу в палатку, положил катану рядом с правой рукой на землю и откинулся спиной на туго натянутую ткань. Я свернулась клубком и, устроив щеку на сложенных ладонях, принялась тайком разглядывать его сквозь опущенные ресницы.

Раз за разом мой взгляд возвращался к шраму от ожога, который расцвел у него на боку. Жестокость, которую я никогда не смогу постичь и к которой не смогу привыкнуть.

Я скользнула чуть выше, украдкой любуюсь жилистыми, сильными руками с ярко проступавшими венами. Крепкая, каменная грудь; широкие плечи — он был сложен как воин, и в темноте, после кошмарного сна казался мне островком спокойствия и безопасности.

С ним мне уже не было так страшно.

Он сможет меня защитить.

Но могу ли я ему доверять?..

Во второй раз я провалилась в сон также быстро, но уже не видела кошмаров. Я спала спокойно и крепко, пока меня не разбудили сдержанные мужские голоса. Сквозь стены шатра внутрь проникали солнечные лучи: впервые за несколько дней из-за туч выглянуло солнце.

На завтрак был рис, с запасом сваренный накануне. Пересилив себя, я умылась ледяной водой из ручья. Может, не так уж плохо, что в этом мире еще не изобрели такие хорошие зеркала, как в моем старом? Представляю, как я выглядела со стороны после всего пережитого за последние дни.

Один из самураев уступил нам свою лошадь, и, как и во время той сумасшедшей погони, я снова ехала верхом вместе с Таро и упиралась спиной ему в груди. Только на этот раз никто не пытался нас убить.

Возвращаться было почему-то страшно. Еще больше неизвестности ждало меня впереди. Я едва успела мысленно свыкнуться с тем, что мы направляемся во дворец сёгуна, как моя жизнь вновь круто изменилась — уже в который раз за считанные недели.

Я не знала, что ожидать в поместье Фудзивара. Не будет отца, зато будет мать и двоюродная сестра, пытавшаяся меня отравить. А Кёсукэ? Где он? Как же я надеялась, что он уехал вместе с отцом!

В стране бушевало восстание, и оно было значительным. Оставив семью, сёгун поспешил вернуться в Камакуру, столицу сёгуната — это о чем-то, да говорило.

Кицунэ меня обманула. Родная мать что-то скрывала. Жених порой бросал такие взгляды, что вся спина покрывалась испуганными мурашками, и немел язык.

И впереди меня ждала лишь неизвестность. И борьба. За свою жизнь и судьбу, за возможность не плясать под чужую дудку. За право выбирать самой, что делать. За право решать.

Вторя моему настроению, солнце вскоре вновь скрылось за облаками, и поместье Фудзивара встретило нас накрапывающим дождем. Главный дом со всех сторон, кроме входа, утопал в фиолетовом и сиреневом морях цветущей глицинии, и это было символично, ведь именно этот цветок был изображен на гербе клана.

Когда мы остановились, и Таро помог мне спешиться, среди выстроившихся в ряд слуг я заметила мелькнувшее лицо Саюри — она была цела и невредима. Облегчение, которые я испытала, было почти физическим. Я почувствовала, как с души упал тяжелый камень, ведь я очень за нее переживала.

По дороге из главного дома поместья нам навстречу шли Такеши Минамото, моя мать и незнакомая, высокая женщина. Попирая все обычаи и устои, вместо женского кимоно она носила мужскую одежду: широкие штаны-хакама и плащ хаори до колен без пуговиц, свободно ниспадавший по ее стройной фигуре. Волосы были убраны в высокий пучок на затылке и скреплены заколками, похожими на сенбоны, которые мне подарила Наоми Минамото.

Томоэ Фудзивара не носила украшений и расшитому шелку предпочитала удобство и простоту. Она ни перед чем не склонялась, кроме своего меча.

— Ты заставил нас волноваться, ото:то[2], — проигнорировав вежливое приветствие Таро, Томоэ шагнула к нему и заключала в теплые объятия.

Я встретилась взглядом с матерью, и, помедлив, она слегка кивнула. Вот и все, что заслужила ее дочь.

— Йоко-химэ, — глава клана Фудзивара повернулась ко мне, и я уловила пробежавшую по ее лицу тень. — Рада видеть вас в добром здравии.

— Томоэ-сан, — я еще раз церемонно ей поклонилась.

Краем глаза я заметила, как справа от меня Такеши Минамото положил руку на плечо Таро, и его взгляд сиял радостью, которую он, против обыкновения, не хотел или не мог скрывать.

— Здравствуй, матушка, — подавив вздох, я повернулась к держащейся в стороне ото всех Акико.

— Здравствуй, Йоко. Хорошо, что ты цела.

Ее равнодушие меня даже почти не задело.

Застонав от блаженства, я с головой погрузилась в горячую воду в деревянной бадье, подготовленной для меня Саюри. Каждая мышца, каждая косточка моего тела ныла от боли и усталости. Закрыв глаза, я позволила служанкам натереть меня джутовой мочалкой и мыльным корнем, промыть волосы и выстричь из них несколько толстых колтунов, а потом завернуть в мягкие купальные простыни и довести до футона.

Комната, которую мне выделили в поместье Фудзивара, была намного меньше спальни у Минамото, и вполовину не была такой роскошной, но это ничуть меня не заботило. Главное, на пружинистых татами лежал футон, и даже привычная жесткая подушка показалась мне сейчас мягчайшей периной.

— Скоро принесут чай, госпожа, — сказала Саюри, с которой я не успела толком поговорить: от усталости заплетался язык.

— Я не просила и не хочу, — пробормотала я, но она метнула испуганный взгляд на дверь.

Через мгновение я поняла, почему: в спальню следом за служанкой, держащей поднос с чайным набором, вошла Акико. С привычно поджатыми губами и нахмуренным лбом.

Сон как рукой сняло. Я выпрямилась на футоне и, повинуясь резкому жесту матери, покорно пересела за низкий столик, на который служанка в кимоно в цветах Фудзивара водрузила поднос. Лишь дождавшись, пока и она, и Саюри покинут комнату, Акико заговорила со мной.

— Рассказывай, — велела она и сама принялась заваривать чай. — Обо всем, что произошло.

Я бросила тоскливый взгляд на футон с маняще откинутой простыней и подавила тяжелый вздох. Очередной нелегкий день моей новой жизни.

Как могла коротко, я пересказала, что случилось за несколько дней в лесу. Слушая меня, Акико все больше мрачнела, и под конец я занервничала. Ну, что я опять сделала не так?.. Не умерла? Вернулась живой и почти невредимой?..

— Что между вами было? — пожевав губы, строго спросила она, когда я замолчала.

Я искренне не поняла с первого раза. Захлопав ресницами, переспросила.

— Между кем?..

— Между тобой и этим мальчишкой, — прошипела она рассерженной змеей. — Ты столько дней провела наедине с мужчиной, Йоко! Он тебя трогал? Прикасался?

— Матушка! — в моем восклицании не было ни капли притворства.

И я правда опешила от услышанного. Что волновало Акико? Ее дочь — единственная! — могла умереть сотню раз. Сгинуть в том чертовом лесу, погибнуть от удара катаны, попасть в лапы самураев в белых масках… да мало ли что! Но разве спросила она, как я себя чувствую — хоть эту малость? Болит ли у меня что-то? Почему ноги перетянуты повязками, а я жутко хромаю и косолаплю, стараясь не наступать на больные места?

Нет. Ее это не волновало.

— Что «матушка»?! — передразнила меня Акико. — В мое время твоему отцу не дозволялось оставаться со мной наедине в огромной комнате! Он взгляд на меня боялся поднять.

— Мы спасались от погони, — совладав с эмоциями, сухо проговорила я. — А не уединились с Таро в какой-нибудь кладовке, чтобы…

— Таро? — процедила она высоким, вкрадчивым голосом. — Таро?! Ты зовешь его по имени, негодная девчонка?!

Я не успела моргнуть и глазом, как она подскочила ко мне и вцепилась руками в запястья, и слегка потрясла.

— Отвечай мне! Он тебя касался? Он тебя… трогал?

Внутри все переворачивалось от отвращения и стыда. Я не знала, куда взглянуть, чтобы не посмотреть ненароком на полубезумную женщину, которая сидела сейчас передо мной.

— Да нет же, нет! — воскликнула я, повысив голос, и резко дернула на себя руки, высвободившись из хватки матери. — Как ты можешь о таком спрашивать!

— А ну замолчи! — рявкнула Акико. — Еще смеешь открывать свой рот, когда тебя не спрашивали! Учти, если ты мне соврала сейчас, мало тебе не покажется! Для жениха ты должна быть нетронутой.

— Но Таро и есть мой жених…

— Это мы еще посмотрим, — мрачно пробормотала Акико и, наконец, отсела от меня подальше.

Я не обратила на это ни малейшего внимания. От ее последней, вскользь брошенной фразы внутри все перевернулось уже в который раз.

— Как это? — кое-как по слогам выдохнула я. — Что это значит?..

Она хмыкнула и скрестила на груди нежные, холеные руки.

— Не твоего ума дело. На кого укажет отец — тот тебе и жених. Это понятно?

— Но я думала, отцу нужен союз с Минамото…

— Был нужен, — равнодушно поправила Акико. — Был, но нападение этих лишившихся разума монахов-воинов изменило все. Единственную дочку можно продать и повыгоднее.

Она встала и окинула меня холодным, равнодушным взглядом. Я видела, как дернулась ее верхняя губа — словно посмотрела на что-то мерзкое и неприятное.

— Постарайся пореже выходить из комнаты. Мы — нежеланные гости в поместье моей собственной племянницы. Спасибо Такеши Минамото, — выплюнула она. — Мы уедем в Камакуру сразу же, как только, выполнив поручение отца, вернется Кёсукэ.

Жаль. Не увидев братца, когда все вышли встречать нас с Таро, я понадеялась, что, как минимум, отец забрал его с собой. Но нет. Очень жаль.

Не проронив больше ни слова, Акико вышла из спальни, держа голову высоко поднятой. Темно-красное, почти бордовое кимоно струилось по ее плечам и спине красивой, ниспадающей волной.

Двери за ней закрылись, и я осталась в одиночестве. И с растрепанными, оголенными чувствами.

— Даже мачеха из «Золушки» любила падчерицу сильнее, чем она меня… — пробормотала я вслух и подвинула к себе чашку с остывшем чаем.

А потом размахнулась и швырнула ее в приоткрытые седзи. Хотелось броситься ничком на футон и зарыдать, но я не могла себе этого позволить. Пришлось сжать зубы, заставить себя подняться на болящие при каждом шаге ноги и дохромать до решетчатых окон. Снаружи продолжал накрапывать дождик, и намокшая глициния потяжелевшими, потемневшими соцветиями клонилась к земле.

Акико сошла с ума? Потому что у меня в голове не укладывался бред, который она озвучила.

Сперва меня всеми силами пытались выдать замуж за Таро. Отцу, я уверена, было нелегко уговорить Такеши Минамото, который вовсе не хотел этого союза.

Но прошло лишь несколько дней, и мать говорит, что планы поменялись на сто восемьдесят градусов. Как такое возможно? Причем тут нападение? Как оно могло повлиять на планы отца?

Акико озвучила мне свои воспаленные фантазии, или сёгун придерживается такого же мнения? Когда они успели все переиграть? И почему?..

И что мне теперь делать?..

Я не хочу замуж за незнакомца. Я не собираюсь замуж за незнакомца.

Я… мне нравится Таро?..

Я потрясла головой. Мои чувства тут совершенно ни при чем! Тем более что нет никаких чувств!

А что, если сёгун уже успел расторгнуть наш союз и поговорить с Такеши Минамото?! Как же мне об этом узнать?.. Или же пока Акико лишь сотрясала пустыми словами воздух, и ничего еще не было решено?..

Я закусила изнутри щеку. В поместье Фудзивара я чувствовала себя еще больше неуверенной, чем у Минамото. Да-а. Тут я уже не прокрадусь ночью к онсэну, чтобы подслушать чужой разговор.

Все так сильно запутано! И с каждым днем все хуже и хуже. Собственные беспомощность и бессилие двумя острыми костями стояли поперек горла. Бесили до зубовного скрежета, до невозможности дышать.

Вот бы мельком увидеть Таро и поговорить с ним.

Но он ушел вместе с отцом и Томоэ, и я сомневалась, что мы встретимся в ближайшее время. Все. Закончилось наше лесное приключение. Настала пора возвращаться к прежним маскам и играм. К прежним правилам.

— Йоко-химэ?

Услышав знакомый голос, я чуть не подпрыгнула. И моргнула несколько раз на всякий случай. Мой-пока-еще-жених стоял на гравийной дороже в нескольких метрах от дома. Двое сопровождавших его самураев остановились на почтительном расстоянии позади. Он успел переодеться в родовое кимоно клана Минамото, и его темные цвета лишь сильнее подчеркнули нездоровую бледность Таро.

Он же был ранен. Ему бы отлежаться несколько дней, а не разгуливать под моросящим дождем.

Я смотрела на него, ожидая продолжения, но он почему-то молчал. Словно окликнул меня интуитивно, повиновавшись порыву, и не знал, что еще можно сказать.

— Хорошо ли ты устроилась? — наконец, он нашелся с вопросом, и я подавила неуместную улыбку.

— Просто чудесно, — пропела я, хотя воздух спальни все еще был отравлен ядовитыми словами моей собственной матери. — Здесь чудесно.

А вот Таро не удержался от усмешки.

Так странно. Три дня назад я жалась к нему ночью в поисках тепла и дрожащими руками накладывала повязки, касаясь обнаженной кожи. А теперь нас разделяли считанные метры, но мне казалось, что между нами лежала огромная пропасть, а над ней дамокловым мечом повисли угрозы Акико.

— Как твои раны? — нашлась с вопросом теперь уже я, потому что Таро не собирался никуда уходить.

— О, их обработали и перевязали. Но и вполовину не так хорошо, как это сделала ты.

Предательский румянец молоденькой девчонки залил мои щеки. Я откашлялась, пытаясь скрыть смущение. На одно короткое мгновение все проблемы улетучились из головы, и я улыбнулась.

— Всегда готова помочь, — пробормотала я и, едва договорив, ужаснулась тому, как двусмысленно это прозвучало.

Теперь настал черед Таро прятать усмешку за покашливанием.

— Я должен идти, — сказал он, совладав с эмоциями и вернув на лицо беспристрастную маску. — Надеюсь, увижу тебя за ужином, Йоко-химэ.

— Я не знаю, позволят ли мне на него прийти, — сказала я чистую правду и встретила в глазах Таро понимание.

— Я столкнулся с твоей весьма расстроенной матушкой, — он кивнул, и против воли мне стало стыдно.

Чужой в общем-то человек без труда понял, в насколько плачевном состоянии находятся наши отношения с Акико.

— Не думаю, что найдется причина, по которой ты пропустишь ужин в честь нашего возвращения, — он дернул уголками губ в намеке на улыбку.

И он ошибся.

Конечно же, причина нашлась.

В лице моей матери. Они приставила к дверям в спальню одного из самураев, сопровождавшего семью сёгуна в этой поездке.

«Тебе нужно отдохнуть, Йоко. Ты слишком слаба, чтобы идти на совместную трапезу. Тебе надо набираться сил».

Было обидно, потому что я хотела пойти. Поближе познакомиться с Томоэ Фудзивара — женщина-воин, женщина — глава клана! Приемная дочь Такеши Минамото, названная старшая сестра Таро, с которой, как мне показалось, они были очень близки. Она — часть семьи. Она — их союзник.

Еще, возможно, я хотела пойти, потому что знала, что там будет Таро. Самую, самую малость хотела.

Но вместо этого Саюри принесла для меня поднос с едой прямо в комнату: рис, рыба, водоросли, сладковатые шарики на десерт.

За нехитрым ужином она же и поведала мне, что сёгун уехал в Камакуру практически сразу, как самураям в лагере удалось отбить нападение. А на прощание он и Такеши Минамото крепко обнялись: на глазах у воинов и слуг.

И так я поняла, что слова Акико о судьбе моей помолвки — по-прежнему лишь ее слова, а не мысли отца, который был единственным человеком, способным решить мою судьбу.

На время я почувствовала облегчение, но лишь на краткий миг. Намеченные планы намного, намного хуже осуществленных. Мать сделает все возможное, чтобы воплотить задумку в жизнь. По головам пойдет — я не сомневалась. И через меня с легкостью перешагнет, потому что порой в ней проскальзывало такое… что-то дикое, почти безумное. И в своей ненависти к Такеши Минамото она была неистова.

— Госпожа Акико очень сильно повздорила с Томоэ-сан, — шепотом призналась Саюри, тщательно осмотрев полуоткрытые седзи с внешней стороны. Хотела убедиться, что нас никто не подслушивал.

Весьма похвальная предусмотрительность.

— Почему? — также тихо спросила я, подцепив кусочек рыбы.

— Томоэ-сан сказала, что… простите меня, госпожа, я лишь повторяю ее слова… что никакого нападения не случилось бы, если бы господин сёгун не… не… — Саюри закрыла ладонями лицо и помотала головой.

Кажется, сказать что-то дурное про сёгуна она не смела, даже получив разрешение от его дочери.

— Если бы отец не увеличил подати? — подсказала я ей, порадовавшись, что смогла подслушать тот разговор между самураями, который оказался невероятно важным.

— Да, госпожа, — все еще пряча лицо и потому глухо, пробормотала Саюри. — Это случилось на первом же ужине, в день, когда мы прибыли в поместье Фудзивара.

— А что именно сказала моя мать?

Служанка вздохнула и поежилась, словно я подсунула ей ядовитую змею.

Так оно и было — с какой-то стороны.

— Что Томоэ-сан ваша родня по крови и должна всегда и во всем поддерживать господина сёгуна, — выдохнула испуганная Саюри, а я закатила глаза.

Все-таки мать слегка помешалась. Если ее брат перед смертью решил доверить воспитание единственное дочери — тогда еще совсем малышки Томоэ — своему другу и союзнику — Такеши Минамото, то Акико, как примерной младшей сестре, надлежало с таким решением смириться. Тем более это была последняя воля Фухито Фудзивара перед тем, как он совершил сэппуку и расстался с жизнью.

Столько лет прошло… Двадцать? Двадцать пять? Малышка Томоэ — давно взрослая женщина, жена и мать; глава клана наравне с Такеши Минамото, моим отцом и многими другими мужчинами.

Почему же Акико все еще столь болезненно это переживала? Словно рана была свежа, словно ее нанесли буквально накануне?

Сидеть без дела в одиночестве после ухода Саюри было невыносимо. Я гнала от себя эти мысли, но они возвращались и возвращались, и я вновь представляла, как все — кроме меня — собрались за огромными столами в красивой комнате, чтобы разделить трапезу в часть нашего с Таро возвращения. Только вместо меня на ней присутствовала Юкико.

Что же. По крайней мере, на этот раз она ничего не сможет подсыпать мне в еду.

Утром мать отозвала самурая, и я смогла выйти из комнаты. Было бы совсем безумием с ее стороны продолжать держать меня взаперти и под охраной.

Я быстро поняла логику ее решений: опасность совместного ужина миновала, и утром никто не собирался вместе за одним столом. Наверное, у Томоэ, как у главы клана и хозяйки поместья, было множество дел и забот. Оба Минамото были заняты не меньше нее, и потому завтракала я в компании матери и Юкико, и трапеза тянулось вечность.

Акико выглядела невероятно довольной, лучась от распиравших ее изнутри эмоций. Мне было страшно спросить, что случилось — интуитивно подозревала, что ничего хорошего.

Так оно и оказалось.

— Пришли вести от твоего брата, — не выдержав, мать заговорила первой. — Он вскоре вернется в поместье, и мы сможем уехать. Не задержимся здесь ни на один день.

— Но будет ли это для нас безопасно? — спросила я, чем заслужила недовольное закатывание глаз.

— Не тебе рассуждать о безопасности, глупая девчонка! И Кёсукэ приведет с собой отряд, который сопровождал в поездке Ацуми-сана. У нас будет достаточно своих самураев, и люди Минамото нам не понадобятся. С Ацуми-саном мы будем в полной безопасности, — с каким-то неестественным придыханием договорила она.

Юкико, вторя тетке, довольно заулыбалась, а сохранившаяся память Йоко подсказала мне, что Ацуми-сан являлся ее отцом. Тот самый брат-бастард сёгуна.

Я с трудом проглотила рис и отложила в сторону палочки. Кусок больше не лез в горло, и я почувствовала себя невероятно уязвимой. Юкико, змея в обличии прекрасного ангела, уже пыталась то ли отравить меня, то ли опозорить на всю страну — если бы я сорвала помолвку, сплетни распространились бы по всем ее уголкам, даже самым дальним. Едва ли девчонка решилась бы действовать в одиночку. Ее руку, подсыпавшую отраву в мой чай, совершенно точно кто-то направлял, и, кажется, вскоре я рискую встретиться с этим человеком.

В конце концов, кто больше отца заинтересован в том, чтобы устроить судьбу дочери наивыгоднейшим для себя образом?

Ах, если бы Кёсукэ по дороге что-нибудь себе сломал! Можно просто ногу, необязательно шею.

Я не хотела так скоро уезжать из поместья Фудзивара. Уезжать от Таро.

После завтрака, закончившегося в напряженном молчании, я сбежала от матери и сестры: они собрались вышивать. В сопровождении Саюри и одного самурая я вышла на свежий воздух и отправилась исследовать окрестности главного дома.

Ходить было по-прежнему больно, но перспектива провести целый день в одной комнате с матерью и сестрой причиняла мне гораздо больше страданий. Поэтому я заставила себя обуть деревянные гэта и выйти наружу. Трава была все еще влажной после дождя, который шел почти всю ночь. Сегодня я долго лежала на футоне без сна, вслушиваясь в его шум, и незаметно стук капель по доскам деревянной веранды-энгава убаюкал меня.

Трава и дорожки были усыпаны фиолетовыми цветочками глицинии: накануне их беспощадно трепал ветер и косые струи ливня.

Я бродила мимо одноэтажных, деревянных домов безо всякой цели и шла, куда вели глаза. Слуги кланялись и уступали дорогу, самураи в цветах Фудзивара провожали долгими взглядами. По самой широкой дорожке в конце концов я вышла к месту, где тренировались самураи: я увидела поляну с вытоптанной травой, на которой множество мужчин в удобной и практичной одежде упражнялись с катанами и копьями.

Почувствовав здесь себя лишней и ненужной, я поспешно отвернулась, намереваясь идти прочь, но взгляд зацепился за знакомые повязки. Вскинув голову, я покосилась в ту сторону. Мне не показалось. И Таро, и его отец, и Томоэ Фудзивара стояли вдали от меня, у края поляны и наблюдали за упражнениями других.

Пока я, застыв на месте, раздумывала над следующим шагом, меня заметил зоркий взгляд Такеши Минамото.

— Йоко-химэ, — позвал он, и мой следующий шаг был предрешен.

Повиновавшись его кивку, я прошла мимо занятых своим делом самураев и остановилась напротив двух мужчин и женщины. Еще на половине пути я заметила, что Таро набросил короткую куртку поверх обнаженного тела, и эта мысль вызвала улыбку.

Не только я теперь была стеснена нормами и правилами поведения.

— В последний раз мы виделись, когда ты была десятилетней неуклюжей цаплей, — обратилась ко мне Томоэ после официальных приветствий и поклонов.

Мне понравился ее взгляд. Прямой, цепкий, честный. Он выворачивал нутро собеседника наизнанку, но это было лучше, чем сладкая лесть в глаза и отравленный чай, стоило отвернуться.

Дочь Такеши Минамото, пусть и названная, и не могла вырасти иной.

Вчера я не успела толком ее рассмотреть, но зато сегодня мне ничего не мешало. Она молодо выглядела, моложе своих лет: наверное, сказывались постоянные тренировки и образ жизни. Сегодня утром, как и накануне, она предпочла мужскую одежду: широкие штаны и куртка. Волосы убрала в высокую прическу и вновь использовала вместо заколок сенбоны.

Мне нужно с ней поладить, подумала я. Она важна для Такеши и Таро, она часть семьи. Она влиятельная, сильная женщина, которой никто не смеет указывать, что делать. Она глава клана в своем праве. И она моя двоюродная сестра по матери. Гораздо более нормальная, чем Юкико. Мне бы пригодилась ее помощь.

— … но теперь ты настоящая красавица, Йоко-химэ, — договорила Томоэ, и с поклоном ее поблагодарила.

— И совсем не похожа на мать. Впрочем, это и к лучшему, — припечатала женщина, и мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не измениться в лице.

Прямая и честная. Прямая и честная.

— Тебе уже лучше? — глубокий голос все же Такеши Минамото заставил меня вздрогнуть.

Я никак не ожидала, что он заговорит со мной: видела, что был увлечен беседой с одним из своих самураев. Таро стоял рядом с ним, но изредка, украдкой смотрел на меня, и я грелась в этих мимолетных взглядах.

— Акико-сан сказала, что тебе нужен был вчера отдых.

— Что, мать заперла тебя в спальне и приставила своего самурая? — кажется, Томоэ чувства такта лишена была напрочь.

Я не знала, что ответить. Правду? Это будет убийственно неучтиво по отношению к Акико. Солгать? Выставлю себя идиоткой, раз всем известно, что случилось. Промолчать? Покажусь слабоумной трусихой.

— Матушка поступает так, как считает нужным, — начала я, молясь, чтобы получилось. — Но мы не всегда с ней приходим к согласию.

Спустя бесконечно долгую секунду Томоэ хмыкнула и окинула меня внимательным, слегка заинтересованным взглядом.

Почувствовав, как по спине скатилась ледяная капля пота, я тихо выдохнула.

Начало этого знакомства было многообещающим.

— Вот что, сестра, — она прищурила темные глаза. — Я пришлю за тобой служанку после полудня. Устроим вдвоем небольшое чаепитие.

Я кивнула. А что мне еще оставалось?

Неожиданно я почувствовала невесомое, легкое прикосновение к своим пальцам. Вскинула голову: Таро стоял справа от меня и смотрел прямо перед собой, разговаривая с подошедших к ним с отцом самураев. На меня он даже не взглянул, даже бровью не повел, когда я резко посмотрела на него.

Но из легкого прикосновение стало почти ощутимым. Он совершенно точно пожал мои пальцы и погладил ладонь, сохранив на лице полную невозмутимость.

Я улыбнулась, но улыбка резко исчезла с моего лица, когда я натолкнулась на пристальный взгляд Томоэ Фудзивара.

Еще одно непростое испытание на моем пути.

На чаепитие я шла как на казнь. Измяла шелковый пояс-оби, который постоянно крутила в ладонях: я нервничала и не знала, куда деть руки. Бедняжка Саюри вся испричиталась, пока пыталась его разгладить: когда самураи в белых масках напали на лагерь, они пожгли не только шатры. Сгорело также множество повозок, в одной из которых и ехала наша одежда. Часть кимоно успели спасти, но большая часть оказалась уничтожена огнем.

Поэтому пояс-оби у меня был только один, и, по мнению, Саюри с ним следовало обращаться аккуратнее. По моему мнению, я бы лучше залезла в банку с пауками, чем оказалась наедине с Томоэ Фудзивара.

Даже мать Таро, Наоми, меня так не пугала. Возможно потому, что я немного, но знала ее характер. И могла предугадать поступки и мысли. Я с ней была знакома, пусть и через страницы прочитанного романа.

Томоэ же была для меня чистым листом. И потому представляла опасность. Я не знала, чего мне ждать.

Строгая служанка в возрасте проводила меня из гостевого крыла поместья в ту часть, где располагались спальни хозяев. С удивлением я обнаружила самураев Минамото, что стояли рядом с несколькими раздвижными дверями.

Ну, конечно. Минамото не были здесь гостями. Они были семьей.

А вот для Акико, своей тетки, Томоэ демонстративно и намеренно выделила самые дальние комнаты. Гостевые.

Какой, вероятно, удар для моей матери.

Но это все, что нужно было знать, чтобы понять характер Томоэ Фудзивара.

Легко мне не будет.

— А, Йоко, — женщина подняла голову, когда служанка раскрыла двери и первой вошла в комнату. — Проходи, — улыбнулась она одними губами. Ее ледяные глаза пристально изучали меня, словно музейный экспонат.

Я вошла в небольшое, очень уютное помещение для чайных церемоний. Стены были обиты шелком песочного цвета, по которому расползался цветочный узор из золотых нитей. Седзи занимали целиком одну из стен, и низкий вытянутый столик располагался как раз напротив них. Сейчас створки были раздвинуты, несмотря на прохладную погоду, и открывался вид на утопающий в зелени сад. Дождь дарил ощущение свежести, а капли воды тускло поблескивали на листве.

Прошло несколько дней, которые показались мне самыми тоскливыми за все время, что я находилась в этом мире. Я почти не виделась с матерью. Наверное, сказывалось отсутствие отца — единственное объяснение, пришедшее мне в голову. В поместье Минамото с нами был сёгун, и Акико приходилось изображать интерес к дочери. И из-за слухов о помолвке я была в центре внимания, и она не могла открыто игнорировать и пренебрегать мной.

Теперь же ее ничего не останавливало. Отец был далеко, интерес к нам — минимален. Со слов Саюри я поняла, что Томоэ, Такеши Минамото и Таро со своими ближайшими самураями и советниками проводят вместе практически целые дни. Слуги только успевают снаряжать посланников, которые разносят их письма из поместья во все уголки страны.

Впрочем, отстраненности матери можно было найти еще одно объяснение, которое мне совсем не нравилось. Она почему-то верила, что аннулирование моей помолвки с Таро — вопрос решенный. Я не войду в клан Минамото, следовательно, я ей больше не нужна. И следом у меня каждый раз вставал вопрос, а зачем я была ей нужна?..

Наверное, я бы взвыла от тоски и вынужденного безделья, если бы однажды утром не произошло кое-что, заставившее улыбку надолго поселиться на моем лице.

Саюри, как всегда, пришла будить меня ранним утром. Она распахнула седзи, впустив в комнату свежий воздух, и тихонько вскрикнула. Всполошившись, я вскочила на ноги раньше, чем служанка заговорила, и прикусила язык, неудачно наступив на свежую корочку на ранах на ступнях.

К счастью, вскрикнула Саюри от удивления, а не от испуга.

— Посмотрите сами, госпожа, — клянусь, она подмигнула мне почти заговорщицки и отступила в сторону.

Кое-как я дохромала до седзи и увидела на деревянной веранде-энгава три цветка ириса, еще со следами утренней росы на нежно-белых лепестках с пурпурными прожилками по центру. Стебли были перехвачены обычным шнурком, а к нему крепился крошечный свиток.

Руки начали подрагивать, когда я потянулась за ним и развернула. Я чувствовала на затылке теплое дыхание Саюри, сгоравшей от любопытства за моей спиной.

Едва шевеля губами, прочитала я послание, написанное идеальной каллиграфией.

— Это признание в любви, госпожа! — изумленно ахнула служанка, и я резко к ней повернулась.

Хокку — а я знала, что это именно хокку — мне, конечно, очень понравился. Показался нежным и чувственным… Но признание в любви?

— Таро-сама сложил для вас хокку, — глаза Саюри мечтательно закатились.

Я же — я покраснела! — и поспешно подняла ирисы с деревянной веранды. Вернувшись на футон, положила их на татами рядом с собой, еще немного полюбовалась почти прозрачными, белоснежно-лиловыми лепестками и уставилась на свиток, словно ждала, что тот со мной заговорит.

— Клан Минамото — настоящие, подлинные самураи, — вдохновившись утренней находкой, Саюри щебетала так, словно цветы и свиток принесли ей. — Складывать для своей невесты хокку о разлуке и любви… ах… — она вздохнула, приложив ладони к сердцу, и я тихонько фыркнула себе под нос.

На губах появилась предательская улыбка. Я осторожно погладила один стебелек, побоявшись коснуться лепестков. Они казались такими нежными и хрупкими. Ранимыми и дикими. Только тронь: улетят или завянут.

А спустя несколько дней, к моему величайшему огорчению, в поместье вернулся Кёсукэ. Он привел с собой отряд самураев, о котором говорила Акико. И вместе с ними прибыл отец Юкико, брат сёгуна по отцу.

Мой дядя, который, вероятно, стоял за попыткой отравления.

Ацуми-сан оказался полноватым, рыхловатым, низеньким мужчиной. Он был первым толстым самураем, которого я встретила, и, глядя на него, оставалось лишь восхищаться причудами судьбы. Как у одного отца могли родиться столь непохожие друг на друга сыновья? Пусть и от разных женщин?..

Я пообещала себе, что не буду обманываться его внешним видом. Это было бы непозволительной глупостью. С ним я должна всегда, всегда держать ухо востро. Быть настороже.

Иначе закончу в белых, погребальных одеждах.

Конечно же, в день его возвращения меня ждал семейный ужин. Ацуми-сан, моя мать, Кёсукэ, Юкико и я. Я бы предпочла оказаться в клетке с животными, чем наедине с родственниками, но выбора у меня не было, поэтому я позволила Саюри нарядить себя в единственное кимоно, которое с натяжкой можно было отнести к праздничным, и украсить прическу красивым, черепаховым гребнем.

За столом я чувствовала себя ужасно неуютно и с трудом уговаривала себя не ерзать на месте от беспокойства: Акико уже и так недовольно на меня поглядывала.

— Я хочу отправиться в Камакуру как можно быстрее, — сказала она, когда первый голод был утолен.

Уткнувшись взглядом в стол, я медленно пережевывала рисовый шарик. Мне «повезло»: за столом я сидела между матерью и братом, но все равно старалась не оставлять свою тарелку без внимания.

— Мы будем готовы через пару дней, — Ацуми-сан залпом осушил небольшую чашечку сакэ и махнул рукой, чтобы слуги наполнили еще одну. — Нужно отдохнуть и пополнить припасы.

— Будешь тосковать по своему женишку, Йоко? — Кёсукэ довольно осклабился.

— Довольно, сын, — мать одернула его — к моему огромному изумлению. — Довольно повторять, что этот мальчишка ее жених. Это давно уже в прошлом.

— Но помолвка еще не была официально расторгнута, — поджав губы, тихо сказала я.

— А ты бы не хотела, да, сестричка? Минамотовская подстилка, — шальной огонь сверкнул в глазах Кёсукэ. Он снова был опьянен чем-то наркотическим. Как в ту ночь, когда подрался с Таро.

— Сын! — Акико сузила глаза. — Прояви немного уважения к старшему мужчине за столом, — короткий кивок в сторону Ацуми-сана, который расправлялся уже с третьей чашкой сакэ.

Я фыркнула. Естественно. Ко мне проявлять уважение не нужно.

— А ты, девочка, — холодный взгляд матери обратился на меня, — свыкайся с мыслью, что помолвка расторгнута. Твой отец сделает это, как только мы вернемся в Камакуру.

Это мы еще посмотрим, подумала я и сжала под столом кулаки.

— Почему?

Акико взглянула на меня так, словно величайшая дерзость сорвалась с моих губ. Ацуми-сан закашлялся: то ли подавился рисовой водкой, то ли так сильно впечатлился вопросом. Кёсукэ, развалившись сразу на двух подушках на татами, покачал головой, всем видом показывая, что считает меня сумасшедшей.

Пускай!

— Что почему? — предостерегающим тоном уточнила Акико.

— Почему теперь ты так сильно хочешь разорвать нашу помолвку, матушка? — повторила я раздельно и четко.

Конечно же, это привело ее в бешенство.

— Не тебе задавать такие вопросы, глупая девчонка! — она даже ударила раскрытой ладонью по столу, отчего миски и чашки жалобно зазвенели.

— Разве отцу уже не нужен союз с кланом Минамото? Он говорил мне, что хочет стравить Великие Кланы, чтобы…

Договорить я не успела. Звонкая оплеуха матери закрыла мне рот. Голова дернулась в сторону. От неожиданности в момент удара я сомкнула зубы и царапнула изнутри щеку, и тут же почувствовала во рту соленый привкус крови.

— Вон! Убирайся! Будешь сидеть в комнате до самого отъезда! — Акико указала рукой на дверь.

Мать вся побелела от злости. Ее трясло, она буквально дрожала, и гнев распирал ее изнутри.

Мне не нужно было приказывать дважды. Я поднялась и ушла так быстро, как только могла. Не стала даже кланяться и пятиться спиной к двери, как полагалось.

В коридоре я встретилась с вопросительными взглядами двух самураев нашего клана. Они явно заметили алый отпечаток ладони на моей щеке, но, конечно же, ничего не спросили.

В сад, подумала я. Мне нужно в сад.

Я не знаю, почему, но здесь, в этом мире и в это время, природа успокаивала меня, как никогда раньше. Я смотрела, как колышутся на ветру ветви деревьев, вслушивалась в шелест их листвы, в пение птиц и звонкий бег ручья, и на душе становилось легче. Страх, тревога, обида и боль — они уходили. Гуляя по скрытым тропинкам под высокими деревьями, я чувствовала лишь умиротворение.

Сейчас на сад уже опустились вечерние сумерки, и потому я не пошла далеко: лишь до небольшого пруда с золотыми рыбками.

Жаль, они не смогут исполнить мое желание, как в старой детской сказке.

Я села на скамью под плакучей ивой, чьи длинные ветви нависали над прудом, почти касаясь воды, и вздохнула.

Что мне делать?..

Могу ли я помешать разрыву помолвки? Акико была настроена очень и очень решительно. Я не знала причин, но была уверена, что в конце концов она склонит на свою сторону отца. И я не смогу его уговорить.

«Ночная кукушка перекукует дневную» — так, кажется, говорят?

Верить в то, что ради каприза жены, сёгун откажется от планов, которыми он со мной делился, не хотелось. Но роскоши оставаться в счастливом неведении с розовыми очками я позволить себе не могла. Слишком многое стояло на кону.

Моя жизнь, например.

Что, если я поговорю с Таро?..

Он не был ко мне равнодушен. Наверное, можно быть посмелее в своих утверждениях и сказать, что он очень и очень далек от равнодушия. Цветы, хокку, его безмолвная поддержка тогда на тренировочной поляне… И все, что случилось до того, как мы оказались в поместье Фудзивара.

Но поможет ли мне это? Я знала, что Такеши Минамото был против нашего союза. Как и вся его родня. Не вздохнет ли он с облегчением, если сёгун предложит его разорвать?

И что скажет Таро отцу? Да и захочет ли что-то ему говорить… Он был рожден и воспитан самураем, и подчинение приказам и старшим у них в крови.

Но он был не только самураем. Он был наследником клана. Даже я слышала, как неоднократно он пытался возражать отцу. И он был мужчиной.

И я нравилась ему. И было нечто, что могло связать нас гораздо крепче помолвки.

Моя кровь на его простынях.

От таких размышлений стало жарко щекам, и я приложила к лицу озябшие руки. Какой же стыд!

Во-первых, это совершенно сумасшедшая затея! Я не могу так рисковать. А что, если вместо брака меня казнят как распутную женщину? Увезут во дворец и запрут в темном, сыром подземелье?!

Или — того хуже — Таро выставит меня за дверь, и помолвку расторгнут уже из-за моего поведения падшей девушки?..

А если он согласится?..

Горячая, молодая кровь Йоко ударила в голову, и я вновь покраснела от мелькнувших перед глазами образов. Вскочив на ноги, я принялась прохаживаться туда-сюда, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

У пруда стало совсем темно, и я поняла, что достаточно для сегодняшнего вечера фантазий и размышлений. Тем более — таких. Пора возвращаться в спальню, пока меня не хватились.

Навстречу мне попадались лишь стоявшие в дозоре самураи Фудзивара. Они провожали меня удивленными взглядами, и я была уверена, что Томоэ узнает о моей ночной прогулке.

Тропинка вильнула вбок, и я пошла вдоль деревянной веранды-энгава, огибавшей стены главного дома поместья.

— Закрой же седзи! Нас могут услышать!

Я услышала шепот матери, похожей на змеиное шипенье, и замерла на месте. В нескольких метрах от меня в комнате колыхнулся свет, мелькнула чья-то тень, а потом раздался тихий шелест закрываемых седзи.

— Не волнуйся, дорогая. В такой час снаружи никого нет, — добродушно пробурчал в ответ Ацуми-сан. Судя по голосу, он был пьян. Очень сильно пьян.

Не веря своим глазам и ушам, я посчитала комнаты. Спальня матери была как раз перед моей, я знала это точно — слышала разговоры служанок.

Значит, Ацуми-сан и моя мать находились в ее спальне. Ночью. Вдвоем.

И намеревались обсудить что-то, что не должен услышать никто чужой.

Я узнаю, о чем они будут говорить, даже если ради этого мне придется лечь на землю и проползти остаток пути на животе и локтях.

Я узнаю, о чем они будут говорить, даже если ради этого мне придется лечь на землю и проползти остаток пути на животе и локтях.

Именно это я и сделала. Опустилась на колени на траву и спряталась под деревянной верандой-энгава, ровно в том месте, где седзи были задвинуты не до конца, и из комнаты пробивалась узкая полоса света. Кимоно, наверное, было безнадежно испорчено, но это меня сейчас ничуть не волновало.

Стоило возблагодарить тех, кто когда-то решил, что японские дома будут выглядеть именно таким образом. Подвижные двери, отсутствие сплошных перегородок, много света и свежего воздуха — и также много возможностей услышать чужой разговор, уловить случайно оброненное слово.

— … и надо же было сохэй[4] так невовремя все это начать! — голос матери звучал приглушенно, но был вполне различим.

Затаив дыхание, я старалась даже не шевелиться, сжавшись в комок под деревянными досками.

Акико говорила о монахах из восставших монастырей.

— Наш сёгун слишком поспешил и надавил на них… подати возмутили их, и справедливо, — Ацуми-сан, хоть и был в стельку пьян, а все еще рассуждал разумно и складно.

С ним мне будет очень непросто.

— Да, Нарамаро он такой… порывистый и резкий, словно вихрь, — ее голос смягчился, в нем прозвучало то, что я не слышала никогда, когда мать говорила со мной: любовь.

— Ничего, мы все еще можем извлечь из этого выгоду, — сказал Ацуми-сан. — Нужно, чтобы брат вызвал Минамото в Камакуру. Путь туда опасен и тернист… особенно теперь, когда восстали сохэй… всякое может случиться. Очередное нападение самураев в белых масках, например. Глава клана умер, да здравствует новый глава клана.

Мне пришлось крепко прижать ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть.

— А потом мы расправимся с его щенками, — звенящим от торжества голосом произнесла Акико.

Наверное, что-то в ее словах заставило Ацуми-сана возмутиться, потому что уже спустя несколько секунд мать поспешила его заверить.

— Конечно-конечно, я помню про Юкико. Только после того, как она понесет от старшего.

Ненадолго воцарилась тишина. Я чувствовала, как капли пота катились по вискам, но боялась пошевелиться, чтобы смахнуть их.

Я ожидала услышать, что угодно. Но к такому была не готова. Их разговор… это измена и предательство, это заговор против второго самурая страны. Заговор против сёгуна! Такое каралось смертью! И я была уверена, что они убьют меня, если обнаружат, что я стала свидетелем их планов.

— А что, если Минамото не захочет разрывать помолвку? — напряженно заговорила Акико. — Это испортит нам все. Ты же знаешь их… «Минамото не отказываются от своих слов», пффффф, — и она со жгучей, ядовитой насмешкой передразнила Такеши.

Повисла долгая пауза, и я слышала над своей головой лишь тяжелые, глухие шаги: кто-то измерял комнату кругами.

— Тогда мы пустим слух про происхождение девчонки. Такого он точно не стерпит.

— Как и Нарамаро, — Акико печально вздохнула. — Он ведь ее любит… Ками-сама, как бы я хотела, чтобы она никогда не рождалась! Чтобы ее просто не существовало.

Еще одна пауза. Мое сердце быстро-быстро стучало, и я чувствовала, что мне не хватало воздуха, но боялась открыть рот и вдохнуть поглубже.

— Это легко устроить, — безразлично сказал Ацуми-сан.

Я посильнее вдавила тыльную сторону ладони в рот, потому что в груди зародился испуганный вскрик.

— Нет, — почти молниеносно отрезала Акико. — Ее смерть слишком тяжело дастся моему мужу. Ему и так вскоре предстоит оплакать своего когда-то лучшего друга. А ее я спихну замуж подальше от Камакуры, какому-нибудь старику под бок. В конце концов, единственная дочь сёгуна — хорошая разменная монета.

— Нарамаро повторил ошибки нашего отца. Заделал на стороне бастарда.

— Довольно об этом, — повелительно оборвала его Акико. — Я его давно простила. Я родила ему родных, законных сыновей — наследников Сёгуната. Это — самое главное. А вот Такеши Минамото я не прощу никогда, и он поплатится за все. Он отнял у меня двоих детей!

— Как скажешь, дорогая, — примирительно отозвался Ацуми-сан, но мед его слов не вязался с напряженным голосом. — Что-то я устал. Да и выпил больше нужного.

— Это правда, Ацуми-сан, — Акико хмыкнула. — Ступай, отдохни. Впереди у нас сложные дни. Доброй тебе ночи.

Когда стихли их голоса, а затем погас тусклый свет масляной лампы, я еще долго просидела на своем месте. Сил подняться и уйти просто не было. Меня трясло: от холода и от услышанного.

Единственная дочь сёгуна — это я.

Я — бастард, которого Нарамаро «заделал на стороне», как выразился толстяк. Повторил ошибки их отца.

Это объясняло все. Нелюбовь матери… Акико. Нелюбовь Акико.

Которую она не могла или уже не желала скрывать. Ее обращение со мной. Ее пощечины. То, что она почти не оставалась со мной наедине. Не выносила на меня смотреть. Предпочитала общество Юкико. Даже не следила за мной особо, не приставляла своих служанок, за исключением нескольких раз, когда ей нужно было, чтобы я сидела взаперти в комнате.

В остальное же время я — единственная дочь сёгуна — была предоставлена самой себе. Акико не волновало, что я делаю. Чем занята. С кем вижусь. Иными словами, ее не волновала моя честь, потому что Йоко не была ей родной дочерью.

Она меня почти ненавидела.

Но меня спасала любовь отца. Акико терпела ради мужа.

Даже не согласилась на великодушное предложение Ацуми-сана меня убить. Избавиться от меня.

Очень трогательно.

Я почувствовала, что по щекам текут слезы, и поднесла ладони к лицу. Нужно выбираться отсюда. Нужно что-то сделать.

Они замыслили убийство Такеши Минамото — звучит как полнейшее безумие. Они замыслили убийство Таро. И его младшего брата, которого я даже никогда не встречала.

Моя мать… мачеха… жена сёгуна! Она неистово желала вырезать Минамото под корень. Вновь. Как уже пытался однажды сделать клан Тайра, за что и поплатился сполна, ведь все его представители были уничтожены.

Но почему?!

Кое-как, опираясь на дрожащие руки, я поползла вперед и вылезла из-под веранды, лишь достигнув своей комнаты. Седзи были слегка приоткрыты, но внутри никого не было. Я помедлила. Тряхнула головой и пошла вперед.

Я неплохо запомнила направление в тот единственный раз, когда служанка провожала меня в комнаты Томоэ. В той же части огромного поместья поселили и Минамото.

Я кралась по темному саду и благодарила всех известных и неизвестных Богов за столь простое, линейное устройство японских домов. Не знаю, смогла ли бы я исполнить задуманное, если бы их строили по-другому.

Когда мне показалось, что я уже близко, я вновь опустилась на корточки и поползла вперед. Теперь нужно быть осторожнее. Чтобы меня никто не заметил и не поймал, пока я не доберусь до цели.

Седзи в его комнате были раскрыты. Я зажмурилась, собираясь с силами. Меня все еще колотила крупная дрожь: столько всего произошла за последние минуты. И красться по чужому поместью ночью в одиночестве было, конечно, страшно.

Я резко поднялась на ноги и повернулась, заглянув сквозь раздвинутые створки седзи.

Наверное, вся самурайская выдержка потребовалась Таро, чтобы не проронить ни звука. Он видел вещи и пострашнее, чем измазанная в траве и земле невеста, которая, словно из ниоткуда, появляется у него перед глазами посреди ночи.

Он отложил в сторону свиток, который изучал, и встал с татами.

Я поспешно отвернулась, отведя взгляд от его полуобнаженного тела. Конечно же, теплой летней ночью сидел в одних лишь штанах. Спасибо, что хотя бы в них!

— Йоко-химэ?.. — спросил он хмурым шепотом.

Наверное, подумал, что я насланный Богами морок.

Я кивнула и попыталась подтянуться на руках, чтобы забраться на веранду. Таро успел первым: одним движением он подхватил меня, сжав широкие, теплые ладони на талии, и поставил на ноги уже на деревянном полу. И не спешил меня отпускать, вглядываясь в мое лицо.

Внезапно я смутилась от столь пристального внимания, вспомнив, что на щеках были разводы из-за слез, которые я смахивала испачканными в земле руками. Конечно же, остались некрасивые, грязно-серые полосы.

— Что-то случилось, — сказал Таро и чуть сильнее сжал ладони.

Я почувствовала, как под ребрами по телу разлилось приятное тепло.

Резким движением он втащил меня внутрь спальни и задвинул седзи, и я оказалась прижата к нему близко-близко: чувствовала жар, исходящий от его груди. В горле пересохло, и я с трудом сглотнула. Сильное, мощное тело навевало спокойствие и одновременно нагоняло страх.

Сейчас близость с ним казалась мне опасной. Что, если все пойдет не так, как я надеялась? Если он прогонит меня? Если не послушает? Если не поможет?…

Все давно вышло из-под контроля, а сейчас катилось сразу в бездну.

— Говори, Йоко. Рассказывай, — приказал он так, как приказывал, верно, своим самураям, и мне захотелось его послушаться.

Таро чуть сильнее сжал руки и притянул меня еще ближе.

Я облизала губы.

От этого разговора зависела моя дальнейшая жизнь и судьба.

Я не должна ошибиться.

От этого разговора зависела моя дальнейшая жизнь и судьба.

Я не должна ошибиться.

Но вопреки этому мыслить связно у меня получалось с трудом. Близость его тела — сильного, мужского, разгоряченного моим появлением — туманила разум. Он прижимал меня так крепко, что еще немного, и я буквально уткнусь носом ему в шею.

Я чувствовала его запах, и он кружил мне голову.

Пришлось зажмуриться и потрясти головой, чтобы прийти в чувства.

А что если… а что если я соблазню его сейчас? Он получит мою невинность — невинность Йоко — и уже не сможет от меня отказаться.

Точно ли?

Мысль — сладкая, запретная, желанная — пронзила мое тело насквозь, волной дрожи прошлась от ступней до макушки, и я безотчетно, невольно прильнула к нему ближе.

И почувствовала, как вздрогнул он.

Вздрогнул и шагнул назад, но свою хватку на моих плечах не ослабил и теперь удерживал меня на расстоянии вытянутых рук.

Секундное замешательство длилось и прошло. Я выдохнула, справившись с диким, животным порывом.

И вспомнила, для чего прибежала посреди ночи к нему.

— Я подслушала чужой разговор, — шепотом созналась я.

Брови Таро взметнулись вверх, а лоб изрезали некрасивые складки.

— И узнала то, что не должна была узнать.

— И? — поторопил он недовольно.

Я провела кончиком языка по губам. Нет, я ни за что на свете не расскажу никому о своем новом статусе. Статусе бастарда. Это разрушит все. Не нужно быть гением истории, чтобы знать, как относились к таким детям в любое время и в любой стране. А я еще и девушка.

То, что отец приблизил своего брата-бастарда ко двору — невероятная удача и стечение обстоятельств. Страна была обезглавлена и обескровлена после разрушительной войны с Тайра два с половиной десятилетия назад. Сёгуну нужны были люди. Такеши Минамото отказался оставаться в Камакуре и уехал восстанавливать собственное разоренное поместье и клан. Их второй близкий друг — Фухито Фудзивара — лежал мертвым в земле.

Мне так точно не повезет, и потому я буду молчать столько, сколько потребуется. Заберу эту тайну с собой в могилу.

«Ты совсем не похожа на Акико» — воспоминание о словах Томоэ заставило меня вздрогнуть.

А такая уж это тайна?..

— Йоко? — Таро слегка встряхнул меня и заставил взглянуть себе в глаза.

— Я… я предам свою семью, если расскажу…

— Но ты уже пришла ко мне, — он нахмурился и, наконец, отпустил меня, чтобы скрестить руки на груди.

— Потому что мне страшно! — воскликнула я чистейшую правду. — И ты мой жених. Если… если моя семья, моя мать узнает о том, что я сейчас делаю, они отрекутся от меня.

— Это не столь важно, — Таро повел плечами, и я сглотнула, проследив за перекатывающимися под кожей мышцами. — Я твой жених, — он повторил мои же слова. — Ты скоро войдешь в мою семью.

— Правда? — повиновавшись порыву, я шагнула к нему, заглянула умоляюще в глаза снизу вверх.

Запрещенный прием.

Но Таро дрогнул. Его губы смягчились, ладони вновь опустились на мои плечи.

— Минамото никогда не отказываются от своих слов, — почти дословно повторил он слова, сказанные в насмешку Акико.

От них веяло спокойствием и уверенностью. Я дернула губами в слабом намеке на улыбку. Я почти не играла с ним, не притворялась. Мне и правда было страшно. Я боялась остаться с Акико один на один. Она меня уничтожит.

— А что, если от слова откажется кто-то другой? — спросила я, тревожно всматриваясь в его темные, непроницаемые глаза.

Его брови вновь взметнулись вверх.

— Это и есть то, что ты подслушала? — спросил он с каким-то разочарованием, и оно хлестнуло меня сильнее плети.

— Нет! — я разъяренно помотала головой. — Но прежде, чем я скажу, пообещай мне, что ты не откажешься от меня. Что наша помолвка устоит. Пообещай! — я перехватила его запястья и сжала своими ледяными пальцами, и всей моей ладони не хватило, чтобы полностью их обхватить.

Брови Таро сошлись на переносице, но он не выдернул руки. Я могла с легкостью догадаться, о чем он думал.

Конечно, наша помолвка была заключена не по любви. И лично мне он ничего не обещал: договор составили отцы, и брак целиком преследовал политические цели. И он не глава клана, и решающее слово останется за Такеши, пока он жив. И что он будет делать, если отец прикажет иначе?..

Но я не могла ошибиться!

Я знала, что, заключенная по расчету, наша помолвка давно стало чем-то большим. Все началось еще тогда, в поместье Минамото, когда я выступила против Кёсукэ.

Я долгое время ловила взгляды, которые Таро бросал на меня. Я чувствовала, как напрягалось его тело, когда я оказывалась рядом. И была уверена, что порой та же дрожь, что пронзала меня, проходила и сквозь него. То же самое тягучее, медовое желание разгоралось у него внутри.

Тем временем его ладонь накрыла мою щеку, большой палец ласково погладил острый подбородок, и я потерлась о шершавую, мозолистую поверхность своей нежной кожей и чуть повернула голову, чтобы коснуться губами самого центра.

Таро вздрогнул. И спустя мгновение смел меня, словно ураган, вжал спиной в седзи, и деревянная рамка впилась в мою лопатку, но мне было плевать. Он поцеловал меня именно так, как я хотела. Как давно рисовала в голове: бескомпромиссно, чувственно, горячо. Не словно целомудренный жених прикоснулся к губам трепетной, невинной девы.

Нет. В груди Таро бушевал тот же огонь, что и в моей, и я чувствовала его.

До того, как мы появились на пороге его комнаты, Такеши Минамото писал письмо. Я бросила быстрый взгляд на низкий столик и увидела на нем длинный, полностью развернутый свиток, на котором в начале и в конце стояли какие-то фигурки, удерживающие его в одном положении.

Почему-то я смутилась, словно подсмотрела за чем-то очень интимным. Он был однорук и потому не мог одновременно держать свиток и писать.

Прежде, чем Таро успел заговорить, глава клана Минамото посмотрел на меня с холодным прищуром.

— Кто еще знает, что ты здесь, Йоко-химэ? — спросил он, и в голосе отчетливо звучало подозрение.

— Только ваши самураи, — я заставила себя поднять голову и встретиться с ним взглядом, и это было непросто.

Он умел внушать людям страх.

Прежде, чем он задал второй вопрос, Таро шагнул чуть в сторону и вновь встал между мной и своим отцом.

— Йоко услышала чужой разговор. И… и пришла ко мне, чтобы о нем рассказать.

Вздернутые брови Такеши лучше любых слов рассказали о том, что он подумал, услышав слова сына. Но он промолчал и лишь слегка кивнул Таро: продолжай.

Он выглядел уставшим, вдруг подумала я. Я же совсем никого не видела все это время, сидя в комнате, и потому лишь сейчас смогла хорошенько рассмотреть и его, и своего жениха. Они оба выглядели уставшими, если уж на то пошло.

В нескольких предложениях, очень коротко Таро пересказал то, что услышал от меня. Со стороны все звучало гораздо ужаснее, чем когда я сама говорила об этом вслух, ведь суть всей беседы сводилась к следующему: моя мать, которая на самом деле мне не мать, почему-то затаила на вас, Такеши-сама, ужасную злобу и желает от всего своего черного сердца смерти вам и вашему клану.

Она хочет вас уничтожить.

Такеши выслушал сына, не изменившись в лице.

Я отчаянно старалась удержать контроль над эмоциями. Очень сильно хотелось и сгорбиться, и начать грызть ногти, и отвернуться, чтобы скрыться от взгляда главы Минамото. Пронзающего меня насквозь, тяжелого, темного взгляда.

Но я не могла. И потому стояла, смотря прямо перед собой, и уговаривала себя еще немного потерпеть.

Но глубоко внутри я понимала, что это — лишь сладкая ложь. Терпеть мне придется долго. Все только начинается.

Когда Таро договорил, Такеши молчал так долго, что забеспокоился даже мой жених. Сперва он ждал, не смея торопить отца, но нервы у всех нас были оголенными канатами, и потому он заговорил первым.

— Отец? Скажи что-нибудь.

Я задержала дыхание. От его следующих слов зависело буквально все. А что, если он прикажет вышвырнуть меня из своих покоев? И запретит сыну ко мне приближаться? Или — и я не знала, что хуже — велит самураям меня схватить и связать? Что тогда будет?..

Таро обещал, что не отступится от своего слова, но, если поразмыслить, то кто для него я, а кто — его отец? Глава его клана…

Мое положение было бесконечно шатким, я балансировала над пропастью даже не на тонком канате, я бежала по веревке, разрезанной в десятке мест, и малейшего дуновения ветерка было бы достаточно, чтобы меня сбросить.

— Ты сейчас обвиняешь свою мать в заговоре и измене, Йоко-химэ, — когда Такеши заговорил, то его мрачный, смурной взор был направлен на меня.

Я все-таки поежилась, не выдержав давления.

— Она сразу же пришла ко мне… к нам, едва услышав, — Таро не дал мне ответить, и его отцу это не понравилось.

— Я не с тобой говорю, — ледяным, хлестким голосом произнес он, выразив свое недовольство.

— Она моя невеста. Я не позволю ее допрашивать, — упрямо и тихо парировал тот.

Я поежилась во второй раз, потому что холод, который звучал в голосе Такеши, теперь окутал всю комнату. Мне казалось, что еще немного, и я увижу иней на татами и на столешнице.

Во взгляде главы клана Минамото полыхнуло пламя.

Его не зря боялись. Даже однорукого. Даже постаревшего.

С трудом сглотнув, я представила, каким он был годы назад.

Сжав зубы до заходивших желваков, Таро смотрел на отца, не отводя взгляда. Я же замерла в ожидании приговора. Вот, сейчас он скажет: «больше она не твоя невеста», и мир для меня просто взорвется. А затем — рухнет в бездну, и я вместе с ним.

— Почему ты пришла к моему сыну? — Такеши, погасив вспышку гнева, посмотрел на меня с прежней холодностью. Пламя больше не плясало в его глазах. — Или ты не понимаешь последствий, которые повлечет твое признание?

Таро вновь порывался ответить вместо меня, но я прикоснулась раскрытой ладонью к его спине, и, почувствовав, он замолчал.

— Я пришла потому, что еще не поздно все исправить, Такеши-сама, — я успела хорошенько подумать над ответом на этот вопрос. — Мой отец ни о чем не знает, и для него ваша смерть и предательство матери стали бы страшными ударами. Как и для страны.

Звучало очень складно, но поверит ли он мне?..

— Не молода ли ты еще, чтобы думать о благе страны, Йоко-химэ? — насмешливо спросил глава Минамото. Но его выворачивающий наизнанку взгляд никак не вязался с кривой улыбкой, застывшей на губах.

— Отец, довольно. Йоко ни в чем не виновата, — Таро шагнул вперед, и они оказались друг напротив друга.

Их взгляды схлестнулись, и мне показалось, воздух в комнате заискрился от напряжения.

— Я пока еще глава клана, — отчеканил Такеши. — И сам решу, когда будет довольно.

Таро не дрогнул. За него это сделала я. Больше всего захотелось крепко вцепиться в его локоть, чтобы подавить свою предательскую дрожь, но усилием воли я сдержалась.

Глава клана Минамото провел здоровой рукой по лицу, помассировал глаза, избавляясь от сонливости и усталости.

— Я давно приглядывал за Ацуми-саном, — сказал он, резко сменив тему. — И потому не удивлен тем, что ты рассказала. Но участие твоей матери… это сильно все усложняет.

Краем глаза я заметила, как расслабился Таро. Он чуть повел плечами, сбрасывая напряжение, и выдохнул, и я поняла, что он, как и я, задерживал дыхание. Выражение его лица смягчилось — как и у Такеши-самы. Разжались стиснутые челюсти, перестали ходить по скулам желваки. Даже линия подбородка уже не казалось столь острой.

Я же облегчения пока не почувствовала. Моя судьба так и оставалась нерешенной; и то, что отец не злился на сына, никак не означало, что Такеши-сама не будет злиться на меня.

— Вот что. Мы поговорим обо всем завтра. Час уже поздний, — Минамото обернулся и посмотрел на плотно задвинутые седзи, за которыми виднелась лишь темнота, в которую был погружен сад.

Я нервно сглотнула. Мой приговор был отложен.

— Я приглашу тебя утром на чай, Йоко-химэ. Могу же я позволить себе такое в отношении будущей невестки? — холодно улыбнулся Такеши-сама, и я поняла, что за прошедшие годы он сильно поднаторел в дворцовых играх и интригах.

Однажды его беспечность едва не привела к полному уничтожению клана. И он поклялся, что больше такой ошибки не повторит.

И, кажется, ему удалось сдержать свою клятву.

Иначе зачем бы он стал приглядывать за Ацуми-саном?

— Конечно, Такеши-сама, — я подавила вздох и склонила голову.

— Тебя проводит Мамору-сан. Таро, останься. Нам нужно договорить, — он отдавал приказы жестким, не терпящим возражений голосом.

— Отец, я бы хотел…

— Тихо! — свистящим шепотом перебил сына Такеши.

Кажется, его чаша терпения была вычерпана сегодня до дна.

Неуместная улыбка скользнула у меня по губам. Таро был упрямцем еще хуже отца. Также шел до конца, не придавая значения цене.

Я вполне могла дойти до спальни и в компании Мамору-сана. В самом главном он уже меня защитил.

Жених все равно довел меня до двери и умудрился украдкой пожать мои пальцы, благо длинные рукава кимоно позволяли.

— Все будет хорошо, Йоко, — успел шепнуть он мне на прощание и с рук на руки передал Мамору-сану.

В его глазах я заметила тщательно скрываемое волнение. Очевидно, ничего хорошего от еще одного разговора с отцом он не ждал.

Меня же просто выставили за дверь. Конечно, ведь я была, во-первых, женщиной, а, во-вторых, чужой. Такеши мне не доверял. Наверное, это было правильно и здраво, ведь я могла запросто действовать по указке матери, а все, что я рассказала, могло быть ложью. Он точно заметил, как Таро меня защищал, потому и решил прервать этот разговор.

Я понимала, разумом я все понимала, но над чувствами я была не властна. Мне было обидно. Он мне не верил. Он относился ко мне с прохладной подозрительностью. И ему точно не понравилось поведение сына.

В тяжелом молчании Мамору-сан довел меня до дверей в спальню. Мое ночное приключение осталось незамеченным для всех, кроме Саюри. Она ждала меня внутри, прикорнув на краешке футона. В другое время поведение служанки тронуло бы меня необычайно. Но этой ночью я слишком сильно устала и расстроилась, и потому ощутила даже досаду от того, что не могу остаться в одиночестве. Но Саюри очень чутко уловила мое настроение. Ни о чем не спросив, она помогла мне раздеться и умыться, и я рухнула на футон, когда за закрытыми решетками седзи ночная темнота уже начала постепенно отступать под натиском предрассветных сумерек.

Тяжелый день не закончился моим сном. Я лишь получила небольшую передышку перед решающей битвой, которая ждала меня завтра.

Утро началось с недовольной матери.

Забавно. Я только недавно привыкла называть так Акико в мыслях, а уже наступила пора отвыкать. Никакая она мне не мать.

— Такеши Минамото передал тебе приглашение на утреннюю трапезу, — сказала она, ворвавшись в спальню и разбудив меня.

Пока я, сонно моргая, пыталась прийти в себя и вспомнить, в каком веке я очутилась, Акико смотрела на меня с холодным прищуром.

— Будь очень аккуратна. Много не болтай. Зачем вообще ему это понадобилось? И так невовремя… Что ж, мы скоро уедем, но сегодня тебе придется потерпеть. Поняла меня, Йоко? Главное держи язык за зубами.

— Хорошо… матушка, — я откинула со лба растрепавшиеся волосы.

— А это что?! — она зашлась шипением подобно потревоженной змее и с прыткостью, которую не заподозришь в женщине в кимоно, в два шага преодолела расстояние до чуть приоткрытых седзи.

Я проследила за ней взглядом и заледенела от ужаса. На деревянной веранде-энгава лежал уже привычный для меня букет из трех стеблей ирисов.

Но вот Акико его увидела впервые.

— Это что?! — откинув в сторону ни в чем неповинные цветы, она подскочила ко мне и цепкими, худыми пальцами сжала локоть до синяков, и принялась трясти меня, словно тряпичную куклу. — От кого они, Йоко?! Отвечай, негодная девчонка, от этого щенка?!

Она занесла ладонь для пощёчины, и я инстинктивно, привычно зажмурилась, но в последний момент резко распахнула глаза, увернулась от ее удара и вырвала руку, отползя в сторону на татами.

Довольно с меня ее воспитательных методов.

— Да, они от Таро, — отчеканила я, чувствуя, как заалели гневным румянцем щеки. — И я не сделала ничего дурного! Помолвка не расторгнута, и он мой жених, он может оказывать мне знаки внимания, если того желает.

— Ах, вот как ты заговорила, — Акико нехорошо улыбнулась, и я удивилась, как сама не догадалась раньше о том, что не являюсь ей родной дочерью.

Она же всегда, с первого дня, как я оказалась в этом мире, смотрела на меня, как на таракана. Прямо как сейчас.

— Что же, девочка, — выплюнула она презрительно. — Развлекайся, пока можешь. Строй иллюзии и воздушные замки. Скоро весь этот… все это представление, — небрежно окинула рукой несчастные ирисы, — будет окончено.

И, поднявшись с гордостью и грацией королевы, она удалилась из спальни. Мертвенно-бледная Саюри отлипла от стены-фусума, к которой прижималась все время лопатками, и бросилась передо мной на колени.

— Госпожа, простите меня, я должна была убрать их, но я не успела… ваша матушка так стремительно вошла.

— Не надо извиняться, Саюри, — я положила руку ей на плечо. — Ты ни в чем не виновата. Лучше принеси мне воды для умывания. Негоже заставлять Такеши-саму ждать.

Во время трапезы с Минамото кусок не лез мне в горло. Я бы удивилась, будь все иначе.

— Я и Таро отправимся в Камакуру вместе с вами, — глава клана не стал размениваться на мелочи и пустую болтовню и огорошил меня новостями, едва я успела усесться на татами за низкий столик.

Хорошо, что я ничего не ела в тот момент, иначе непременно подавилась бы.

— Сёгун приказал собирать армию, но этим займется Мамору. Заговор в столице сёгуната гораздо важнее.

Мне — в который раз — сделалось страшно. Во что же я влезла? Что, если сделала только хуже, вмешавшись? Но я уже никогда не узнаю, как могло бы все сложиться, промолчи я накануне ночью.

Я совершенно точно изменила наши судьбы, и уже безвозвратно. Ведь еще днем раньше и отец, и сын не должны были сопровождать нас в поездке в Камакуру, и я готовилась к тому, что не увижу Таро долгое, долгое время.

— Надеюсь, с ним будет покончено к моменту, когда мы выступим против сохэй. Но воевать с внутренними врагами империи всегда сложнее.

Я посмотрела по очереди на обоих мужчин, с которыми делила эту утреннюю трапезу. Оба выглядели так, словно не спали всю ночь, и, пожалуй, так оно и было. Такеши Минамото не казался мне довольным. Наверное, он выбрал меньшее из двух зол. Из ситуации, в которой мы все оказались, просто не существовало единственно-верного выхода. Перехватив мой взгляд, Таро дернул уголками губ, и я смутилась, словно он застал меня за чем-то неприличным.

— А если… если моя мать что-то заподозрит? — я поднесла к губам чашку с теплым напитком и посмотрела сквозь распахнутые седзи в сад.

— Не волнуйся об этом, — твердо сказал глава клана Минамото, и я поняла, что ответа на свой вопрос я не получу. — И поменьше об этом думай. Ты уже сделала все, что… что было нужно.

Я хмыкнула. Мы все знали, что это не так.

Завтрак вышел скомканным и напряженным, но самое главное для себя я услышала. Во дворец сёгуна в Камакуре я вернусь не одна. И не останусь наедине с моей… родней.

— Я провожу тебя, — сказал Таро, когда, попрощавшись, я встала из-за стола и направилась к дверям.

Отец кинул на него быстрый взгляд, и они явно о чем-то беззвучно общались. Наконец, Такеши-сан отвернулся, и мы вышли из комнаты. Два самурая последовали за нами, стоило нам направиться вглубь длинного коридора.

— Спасибо за ирисы, — шепнула я. — За все.

Таро ответил мне предельно серьезным, даже строгим взглядом, и на мгновение я отпрянула, не ожидав подобной реакции на простую благодарность.

— Ты знаешь, что ирис считается «самурайским цветком»? — спросил он, и я покачала головой.

— Говорят, что он отражает лучшие качества воина: доблесть, выносливость и храбрость.

Я кивнула, не совсем понимая, к чему он ведет. Но я успела изучить своего жениха достаточно хорошо, чтобы понять: если уж он заговорил о чем-то, значит, это было важно.

— Я думаю, ирисы подходят не только самураям. В тебе тоже есть такие качества, Йоко.

Глаза у меня мгновенно увлажнились, и я заморгала, безуспешно пытаясь скрыть смущение и то, как сильно меня растрогали его простые слова.

— Пойти против семьи трудно.

«Не против такой, как моя».

— Дело не в семье… — сказала я и подняла на него взгляд, намереваясь произнести следующие слова, смотря ему в глаза.

Но нас прервали.

«… а в тебе» — так и осталось непроизнесенным в моей голове.

— Сестра?

Конечно же, в конце коридора показалась Юкико. Слава всем богам, что без моей мачехи. Я увидела ее и почувствовала столь сильную вспышку гнева, что пришлось крепко стиснуть кулаки до хрустнувших костяшек. Ведь планы ее папаши включали в себя также и ее брак с Таро.

Моим женихом.

Который сейчас лишь едва склонил голову, отвечая на ее учтивый поклон. Потом он посмотрел на меня, и я увидела, как сильно поменялся его взгляд. Рядом со мной стоял совсем другой человек. Не тот, который минутой ранее рассказал об ирисах и сделал мне, пожалуй, самый ценный комплимент за всю жизнь.

Он ушел, и я не сдержала тихого, раздосадованного цоканья.

Юкико подлила масла в огонь.

— Тебе нельзя находиться наедине со своим женихом, Йоко. Ты выставляешь себя в неблагоприятном свете.

По телу пробежала волна жаркой дрожи, стоило вспомнить события прошлой ночи. Наш поцелуй и его обнаженное по пояс тело, и мое собственное желание прильнуть к нему как можно ближе, раствориться в его прикосновениях.

Я покраснела от воспоминаний, ведь образы встали, словно живые, перед глазами, а Юкико довольно ухмыльнулась, подумав, что румянец был вызван стыдом.

— Мы не были наедине, за нами следовали два самурая, — пришлось дать ей отпор, потому что я устала от того, как родственники воспринимали Йоко. Словно маленькую послушную зверушку. — И ты не имеешь права делать мне замечания, сестра. Помни свое место.

Юкико застыла на месте, чуть раскрыв рот, словно глупая рыба. Проходя мимо, я намеренно задела ее плечом, хоть широкий коридор позволял нам безболезненно разойтись. Я услышала ее негодующее шипение и не стала сдерживать довольной улыбки.

Все. Хватит. Я могу их больше не бояться.

Эта секундная улыбка и торжество стоили мне очередного скандала с Акико, которая разгневанной фурией ворвалась в мою комнату, когда я пыталась вышивать под чутким руководством Саюри.

Выдернутая ею из моих рук вышивка полетела в сад. Акико зашвырнула ее подальше сквозь раздвинутые створки седзи. Наверное, жалела, что вместе с куском ткани не может точно также вышвырнуть из своей жизни и меня…

— Что ты натворила, девочка?! — ее глаза были сощурены, ноздри расширялись из-за шумного, частого дыхания. — Что ты такого сказала Минамото за чаем?!

В ту секунду ее взгляд напоролся на утренние ирисы, что аккуратно стояли в вазе, и Акико разозлилась еще сильнее.

Я поднялась с татами, чтобы не смотреть на мачеху снизу вверх. Саюри юркнула к дверям, заняв свое уже привычное место возле стены.

— Я ничего не сказала Такеши-саме. Мы говорили о сущих мелочах.

Сузив глаза, Акико пристально посмотрела на меня. Кажется, она мне не поверила.

— Тогда, может быть, ты объяснишь мне, что именно заставило его присоединиться к нашей поездке в Камакуру? Еще и вместе с твоим женихом! — вкрадчиво поинтересовалась она.

— Я… я об этом слышу впервые, — намеренно заикнувшись, тихо проговорила я, попытавшись придать голосу дрожь. — Матушка, неужели ты думаешь, что такой человек, как Такеши-сама, будет что-то обсуждать со мной?..

Как ни прискорбно было это признавать, но подобное принижение Йоко сработало. Лицо Акико расслабилось. Разгладились морщины на переносице и лбу, из взгляда ушла озлобленность.

Я подавила горькую усмешку. Она считала падчерицу пустым местом. Пылью у себя под ногами.

— Хм, — задумчиво произнесла Акико. — А твой жених? Юкико сказала, что видела вас наедине, и ты ей потом надерзила.

— Я никому не дерзила, — тут уже я заупрямилась. — Лишь указала сестре, что она не может делать замечания дочери сёгуна.

В глазах Акико полыхнуло пламя. Я дразнила ее намеренно, потому что мне было обидно, и я хотела уязвить ее посильнее.

Ведь она не может ответить мне сейчас, что я незаконнорождённая дочь. Пусть и сёгуна.

Впервые я подумала о том, кто же такая моя настоящая мать? Случайно подвернувшаяся служанка? Дочь благородного клана, отданная сёгуну на откуп? Где она сейчас? Жива ли? Как смогла отдать меня — свое дитя — в чужие руки?..

— Ты стала слишком дерзкой в последнее время, Йоко, — голос Акико вернул меня в реальность. — С того дня, как твой отец объявил о помолвке. Но помни, что ее скоро разорвут. И тогда ты останешься наедине с последствиями необдуманных действий, которые совершаешь сейчас из-за гордости и заносчивости.

«Я костьми лягу, но сохраню эту помолвку» — подумала я, ясным, открытым взглядом смотря мачехе в глаза.

Отчитав меня, она ушла — как всегда, царственно держа спину и голову.

Я же без сил рухнула на татами. Противостояния с ней утомляли и высасывали силы. Саюри тихонько прошла позади меня и вышла на деревянную террасу, чтобы поискать мою вышивку.

Спрятав лицо в ладонях, я вздохнула. Как же мне во всем разобраться. Кто, кроме тех, у кого я никогда не спрошу, мог бы пролить свет на случившееся много лет назад? Чья я дочь? Почему ненависть Акико ко мне столь сильна?.. Только ли причина в измене ее мужа, или есть что-то еще? А ее ненависть к Минамото? Основана на событиях почти тридцатилетней давности?.. Это звучало как полнейшее безумие.

Не ожидала, что буду скучать по Кицунэ. Сейчас бы мне пригодился сон с ее участием, чтобы спросить обо всем наболевшем.

Разговор с мачехой привел меня в смятение. Я ничего не понимала в сражениях и войнах, но я точно знала, на что способна разгневанная женщина, особенно наделенная властью. А Акико была сейчас невероятно зла, а оттого — непредсказуема.

На душе было тревожно, и я вышла из комнаты на деревянную веранду, чтобы свежий воздух унял мое беспокойство, но оно разгорелось лишь сильнее, когда я услышала неподалеку громкие, возбужденные голоса. Выделенные нам комнаты располагались далеко от покоев Томоэ Фудзивара и ее семьи, но близко к хозяйственным постройкам, которыми пользовались слуги, и домами, в которых жили самураи. Звуки доносились как раз с их стороны.

Ведомая любопытством, я прошла чуть вперед по веранде, которая шла вдоль всего дома, огибая каждую стену, пока не замерла на месте в точке, с которой открывался вид на площадку для тренировок, используемую самураями. Я сразу же увидела источник громких криков: в окружении толпы из воинов в цветах Минамото и Татибана Таро и Кёсукэ скрестили катаны. А самураи обоих кланов подбадривали их, каждый на свой лад.

Их поединок меньше всего был похож на тренировочную схватку. Со стороны казалось, что они бились на смерть.

В очередной раз. Что стало причиной сегодня?.. Кто кого задел первым?..

Я стояла, замерев на месте, и была не в силах отвести взгляд и вернуться в свою спальню. Но не решалась я также и пойти вперед, приблизиться к толпе мужчин. Мне казалось это неуместным. Поэтому приходилось кусать губы и зажмуриваться в отдалении.

Я боялась за Таро. Он ведь даже не успел оправиться от ран, но уже сражался с моим сумасшедшим братом.

В какой-то момент их поединок перерос в настоящее сражение. Поддерживающий гул самураев смолк. По тренировочной площадке расползлась волна беспокойства. И Таро, и Кёсукэ друг друга не щадили: кидали на землю, наносили жестокие, опасные удары. Схлестывались если не на смерть, но и не на жизнь. Оба хотели ранить соперника, поддеть, победить.

Я искусала все губы, чувствуя, как птицей взметалось сердце в груди. Таро оступился и упал, и я вскрикнула, закрыла ладонями глаза, побоявшись увидеть решающей удар Кёсукэ. Но, вопреки своим опасениям, я не услышала из уст жениха стона, полного боли. Тогда я решилась посмотреть и застыла от удивления. По земле катался мой брат, а над ним возвышался Таро. Катана Кёсукэ валялась где-то в стороне, а сам он выл, словно раненое животное.

В следующее мгновение все переменилось еще сильнее. На мощеной дорожке, ведущей к тренировочной площадке, появилась Акико в сопровождении Ацуми-сана и нескольких самураев Татибана.

— Измена! — я услышала ее торжествующий крик. — Это измена, ты пролил кровь сына сёгуна!

— Если бы за каждую каплю пролитой крови детей сёгуна наказывали, в Камакуре не осталось бы самураев, готовых учить мальчишек сражаться, — насмешливый голос Томоэ разрезал повисшую после возгласа Акико тишину.

Глава клана Фудзивара неторопливо вышла из-под деревьев, густая крона которых надежно скрывала ее от чужих взглядов. Именно поэтому я не заметила ее раньше.

Как и моя мачеха, которая совсем не ожидала встретить на тренировочной площадке племянницу.

— Это был тренировочный поединок, и твой сын сам предложил сражаться не на затупленных катанах, — Томоэ продолжала говорить убийственно спокойным голосом.

Мне казалось, я слышу скрип зубов Акико.

Ацуми-сан вышел у нее из-за спины, намереваясь заговорить с Томоэ, но та вскинула руку и резко мотнула головой, и мужчина остановился на полушаге. Пришедшие с ними самураи Татибана неловко толпились позади него, не зная, куда себя деть.

Вся сцена напоминала сплошную фантасмагорию. Акико выглядела глупо и неуместно, и я не понимала, что случилось с женщиной, которая казалась мне расчетливой и осторожной? Для чего были все эти крики об измене? А не окажись рядом Томоэ? Мачеха верила, что прикажет своим самураям, и те поднимут мечи против Таро?..

— На чьей ты стороне, племянница? — спросила обозленная, утратившая контроль над собой и ситуацией Акико.

Мысленно я застонала. Зачем, зачем задавать вопрос, ответ на который тебе не понравится?..

— На стороне своего отца, — холодно отозвалась Томоэ, говоря о Такеши-сане.

— Твой отец был моим братом! Ты моя плоть и кровь! — воскликнула Акико, и я заметила, как поморщилась Фудзивара.

Вероятно, подобная сцена происходила не в первый раз.

— Вставай, брат, — Томоэ повернулась к Кёсукэ, который все еще сидел на земле — покрасневший, уязвленный и побежденный. — Согласен, что это был честный поединок?

Тот переглянулся с матерью и нехотя кивнул. Поднялся сам, проигнорировав протянутую Томоэ руку. Брови у нее взлетели вверх, но она промолчала и лишь одарила спину Кёсукэ язвительным взглядом.

Он ушел один, в противоположную от матери сторону, даже на нее не взглянув. Разгневанная, разочарованная Акико хлестнула воздух длинным рукавом кимоно и, уже даже не пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре, отправилась обратно в поместье по той же дорожке, по которой пришла. Ацуми-сан и самураи молча последовали за ней.

Томоэ что-то сказала Таро, и тот негромко засмеялся. Атмосфера, царившая на тренировочной площадке, разрядилась после ухода всех Татибана. Оставшиеся мужчины вернулись к прерванным занятиям и взяли в руки катаны или длинные копья-нагинаты.

Я также направилась обратно в спальню, уверенная, что никем не была замечена. В покоях меня дожидалась Саюри, а на столе лежала найденная ею вышивка.

— Ты слышала что-нибудь о запрете проливать кровь детей сёгуна? — задала я ей вопрос, который мучил меня с момента появления мачехи на площадке для тренировок.

Ведь должна же была быть причина в поведении Акико?.. Ее приход был заранее спланирован — слишком уж вовремя она появилась. Еще и вместе с Ацуми-саном и самураями! Она не просто так оказалась в нужном месте в нужное время.

Но чего она пыталась добиться?

— Госпожа? — моргнув, Саюри озадаченно на меня посмотрела.

— Что будет человеку, который ранил, к примеру, Кёсукэ?

— Кёсукэ-сан ранен?

— Да нет же! — воскликнула я, разозлившись, и служанка тут же втянула голову в плечи. — Мой брат сражался сейчас в учебном поединке с Таро-саном, и тот его слегка задел катаной. Из царапины пошла кровь…

Саюри нахмурилась. Я по лицу видела, что девочка отчаянно хотела мне помочь.

— Но ведь раны — обычно дело, когда мужчины сражаются… — протянула она растерянно.

Я вздохнула. Значит, измену мать выдумала.

Для чего?

И ответ не заставил себя ждать.

В мои покои вскоре вошла старая карга-служанка Акико. Едва согнув спину в поклоне, она передала послание от мачехи. Та больше не намерена терпеть обращение, которому мы все подвергались в поместье Фудзивара, и потому велела собираться: мы выезжаем в Камакуру на рассвете.

С минуту я стояла на месте и хлопала глазами, словно глупая гусыня. Приказ мачехи показался мне громом посреди ясного неба.

Когда служанка ушла, я отмерла и бросилась к дверям. Конечно же, к ним для надежности приставили двух самураев Татибана. Третий охранял дом снаружи. Я аккуратно выглянула сквозь створки седзи и увидела, как он ходил вдоль деревянной веранды, мимо комнат, которые занимала я, мачеха, Юкико и Ацуми-сан.

Отчаяние накрыло меня с головой. Я почувствовала себя полностью изолированной. Запертой в клетке. И невероятно, невероятно одинокой.

Собравшись с силами, я вновь подошла к дверям и потребовала меня выпустить.

— Акико-сан велела вам находиться в ваших покоях, Йоко-химэ. Для вашей же безопасности, — проскрежетал один из самураев и опустил ладонь на рукоять меча.

Я фыркнула и впервые пожалела о том, что в японских домах дверь нельзя закрыть с оглушительным стуком.

Когда я вышла на веранду, то буквально тотчас ко мне приблизился третий самурай.

— Сегодня вам лучше остаться в комнате, Йоко-химэ, — сказал он.

— Я хочу прогуляться по саду.

— Не сегодня, госпожа, — совершенно безразлично отозвался самурай.

Он оставался на месте до тех пор, пока, сдавшись, я не вернулась в покои.

Мы уедем уже утром на рассвете. Одна лишь мысль приводила меня в отчаяние! От невозможности что-либо сделать хотелось кричать и плакать одновременно. Я была заперта в комнате без возможности выйти, без возможности встретиться с Таро…

Они узнают, не могут не узнать, что задумала Акико. Сборы не останутся незамеченными, и мы не исчезнем бесследно. Минамото смогут догнать нас по пути в Камакуру.

Если захотят.

Если Такеши-сан не отступится от своих планов.

Мне нужно было поговорить с Таро. Услышать, что он не нарушит данного мне слова.

Я посмотрела на Саюри и в голову мгновенно пришла идея. Наскоро набросав корявое послание на свитке, я едва дождалась, пока подсохнут чернила, скрутила его и сунула в руки служанки.

— Тебе нужно передать это Таро Минамото. Это очень важно. Понимаешь?

Она испуганно захлопала глазами. Пришлось стиснуть ее плечи и хорошенько встряхнуть.

— Саюри! Выйди из спальни и сделай вид, что идешь в комнаты для слуг. А сама найди Таро, поняла?

Кое-как она кивнула. Губы у служанки подрагивали от страха.

— Х-хорошо, госпожа. Я все сделаю.

Вдвоем мы подошли к дверям, но уйти одной Саюри не позволили. Самурай встал у нее за спиной и сказал.

— Я провожу ее.

Служанка бросила на меня испуганный взгляд, и теперь пришел мой черед закусывать губу. Я посмотрела им обоим в спины и едва сдержалась, чтобы не топнуть ногой. Самурай не позволит ей передать мое послание. Он именно поэтому за ней пошел. Чтобы проследить.

Остаток дня прошел словно в тумане. Всеми силами я пыталась себя успокоить, но выходило скверно. Саюри так и не вернулась. Ужин вместо нее мне принесла старая карга. К нему я не притронулась и пальцем. Во-первых, от тревоги крутило живот, меня тошнило, и я совсем не чувствовала голода. А во-вторых, не собиралась есть ничего из чужих рук. Один раз меня уже пытались отравить в этой семьей. Второго раза не будет.

Я вытащила припрятанный кинжал и положила его под футон, а рядом с ним — сенбоны, которые дала мне Наоми Минамото. Я водила пальцем по прохладной, гладкой поверхности сенбонов и, словно заведенная, повторяла, что все наладится. Акико не сможет увезти меня на край света. Отряд Минамото быстро нас нагонит, и в Камакуру мы прибудем вместе, как и обещал Такеши-сан. Все истеричные действия мачехи сейчас продиктованы ее полубезумным состоянием, и когда я встречусь с отцом, и все ему расскажу, он и сам увидит, что жена сошла с ума.

Я смогу себя защитить. Я попытаюсь. И я сбегу, если понадобится.

Прямо по центру груди ныло и болело, словно там образовалась незаживающая дыра. Я чувствовала себя совершенно беспомощной.

Не знаю, как и когда я заснула: даже не переоделась в ночную рубашку. В какой-то момент переживания настолько меня истощили, что я провалилась в сон прямо в кимоно, положив голову на твердую подушку.

Конечно же, мне снились тревожные вещи, словно я металась по комнате без дверей и окон и никак не могла ее покинуть, а стены все сжимались и сжимались, вот-вот готовясь меня расплющить. Я кричала, но никто не слышал. В миг, когда комната из моего кошмара окончательно сжалась, и я умерла, я проснулась в реальности от какого-то звука.

Распахнула глаза и едва не завизжала от неожиданности, но ладонь Таро вовремя зажала мне рот.

Разглядев его в темноте, сперва я подумала, что из одного сна просто оказалась в другом. Ничем иным его появление в моих покоях я объяснить не могла.

Бросила быстрый взгляд на седзи: плотно задвинуты.

— Кричать не будешь? — спросил Таро приглушенным голосом, и я мотнула головой.

Он отпустил меня и чуть отодвинулся назад, и я резко села на футоне, глядя на него широко распахнутыми глазами.

— Это не сон? — спросила сдавленным шепотом.

Он улыбнулся лишь глазами и покачал головой.

— Но как?.. — я кивнула в сторону седзи.

Ведь снаружи веранду охранял самурай.

— Он поспит немного и очнется к рассвету, — в глазах Таро блеснуло непонятное для меня веселье.

Он помолчал, а потом сказал то, от чего у меня сердце ухнуло куда-то вниз живота.

— Я не мог вот так позволить тебе уехать.

Прямо из той дыры в груди, которая болела весь день, по телу разлилось живительное тепло. Я расплылась в улыбке — как полная дура, да и пусть!

Мой жених — вот он, живой, из плоти и крови — пришел, хотя я, к своему стыду, уже и не ждала. Смирилась, что утром уеду, и неизвестно, когда мы увидимся вновь.

— Мы отправимся в Камакуру следом за вами, Йоко, — сказал он, смотря на меня серьезно и строго.

Продолжая улыбаться, я кивнула. В голове пели птицы.

— Акико-сан задала нам изрядную задачку, — конечно, он не мог позволить себе оскорбление этой безумной женщины. — Но остались дела, которые должны быть завершены прежде, чем мы с отцом уедем.

— Я понимаю, — я поспешила его перебить, потому что не хотела, чтобы он чувствовал, что должен оправдываться передо мной. Что-то объяснять. — Не надо оправдываться, — озвучила я свои мысли.

Таро резко мотнул головой. Свирепо и бескомпромиссно.

— Надо. Надо, Йоко, потому что я дал тебе слово, и…

Я не знаю, что мной руководило, но я потянулась к нему и поцеловала. На одну короткую секунду я испугалась, что он отшатнется. Таро замер на месте, и его губы казались просто каменными, но все же он дрогнул. Он сдался и подвинулся мне навстречу. Его ладони скользнули по моей спине, по острым лопаткам и смяли тонкий шелк кимоно.

В его руках я задрожала и подалась к нему еще сильнее, чтобы сохранить равновесие. Обняла за шею, почувствовав кожей его частый, взволнованный пульс. Скользнула пальцами чуть выше и вытащила две заколки из пучка, и его темные волосы рассыпались по плечам.

От моих губ Таро перешел поцелуями к шее, безжалостно оттянув в сторону мешавшееся кимоно. Ласкающие прикосновения вновь вызвали волну сладкой дрожи во всем теле, и я выгнулась, прижалась к нему, хотя ближе уже было невозможно. Но я все равно хотела. Быть еще ближе. Еще крепче в него вжиматься. Чувствовать его каждым сантиметром своего тела.

Прикрыв от удовольствия глаза, я пыталась вслепую руками найти завязки его куртки, чтобы скинуть ее на татами. Он содрогнулся, когда я потянула ткань вниз и дотронулась до его обнаженной, горячей кожи. Мне хотелось гладить его по плечам и груди, чувствовать ладонями упругие, сильные мышцы, ласкать спину и ощущать его напряжение.

С тихим рыком Таро прервал свои поцелуи и чуть отодвинулся, чтобы посмотреть мне в глаза. Я недовольно захныкала, ощутив вдруг пустоту.

Он выглядел таким встрепанным и возбужденным, с темными глазами, в которых горел огонь, и с тяжелым, сбившимся дыханием. Интересно, какой он видел сейчас меня?.. Всю зацелованную, с припухшими губами, с красными отметинами на тонкой, бледной коже на шее и ключицах…

— Я не должен… — сбивчивым шепотом произнес он, и я перехватила его руки, когда он потянулся, чтобы поднять с татами куртку.

— Но я хочу этого, — тихо, чтобы не услышали самураи за стеной, сказала я и сжала пальцами его запястья, не сумев даже их обхватить. — Хочу. Я твоя невеста. Ты дал мне слово. Это все, что имеет значение. Я не боюсь, что ты от него оступишься и не женишься на мне…

— Йоко, — вымученно простонал он и стиснул кулаки, пытаясь справиться с самим собой. — Так не следует делать…

Я проклинала кимоно, которое невозможно было снять в одиночку без чужой помощи. Но я знала, что могу ослабить завязки, и позволить одной части соскользнуть с моей груди.

Увидев тяжелую, налившуюся возбуждением грудь, прикрытую лишь полупрозрачной рубашкой, Таро вскинул на меня потемневший взгляд. Вены на его руках вздулись от напряжения. Он балансировал на самом краю пропасти, готовый вот-вот сорваться вниз.

Я подсела к нему ближе, потерлась затвердевшими сосками о его грудь и жарко прошептала в самое ухо.

— Я хочу этого. Хочу. Сделай меня своей.

И он сдался.

Задолго до рассвета меня разбудили осторожные, едва ощутимые прикосновения к щеке. Я лежала на теплой, твердой груди Таро, и одной рукой он безотчётно скользил по моим плечам, а другой гладил лицо.

— Пора просыпаться, — шепнул он, почувствовав, что я уже не сплю.

Я решилась открыть глаза и, чуть запрокинув голову, посмотрела на него. В сердце уколола нежность, когда я увидела его расслабленное, безмятежное лицо. Ни малейшего следа напряжения, ни сведенных на переносице бровей, ни нахмуренного лба, ни твердо сжатых губ, ни желваков на скулах…

Захотелось, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. В кольце его сильных рук я чувствовала себя спокойно и уютно. Словно была на своем месте.

— Я должен идти, — сказал Таро с сожалением и, потянувшись, поцеловал меня в макушку, зарылся носом в волосы и глубоко вдохнул.

Я изо всех сил прижалась к его обнаженному телу. Воспоминания о том, что мы сделали ночью, заставили щеки вспыхнуть слабым румянцем. Между ног чуть саднило, и я поморщилась.

Мягко, но решительно Таро выпустил меня из объятий и сел на футоне. Тонкая простыня соскользнула с его груди, и я обласкала взглядом сухой, поджарый живот, который не портил даже старый шрам от ожога.

— Йоко, будь осторожна, — попросил он, но я, увлеченная воспоминаниями, едва ли не отмахнулась от неуместных и излишних предостережений.

В голове у меня сделалось так легко и свободно. Я дышала полной грудью и чувствовала себя невероятно, потрясающе живой.

— Йоко, — твердые пальцы сомкнулись на подбородке и заставили посмотреть ему в глаза. — Пока мы вновь не увидимся, никто, никто не должен знать о том, что произошло между нами. Это важно, — настойчиво повторил он совсем не тем голосом, которым ночью шептал мне на ушко жаркие слова в перерывах между ласками.

— Почему? — я сощурилась.

Неужели он стыдился?..

— Это подвергнет тебя опасности, — нехотя признался Таро лишь для того, чтобы я отнеслась к его словам серьезнее.

Он порывисто, крепко меня обнял, прижав к груди, вновь поцеловал в макушку и поднялся. За плотно задвинутыми седзи уже не стояла сплошная темнота, как ночью. Серые предрассветные сумерки окутали сад и поместье Фудзивара.

Выверенными, точными движениями Таро надел штаны-хакама и короткую куртку. Я встала следом и наблюдала за ним печальными, тоскливыми глазами. Ничего не могла с собой поделать. В груди саднило.

— Мы скоро встретимся, — он подошел ко мне, чтобы попрощаться, и притянул для поцелуя, от которого у меня вновь подогнулись колени. Что же со мной творили прикосновения его твердых, прохладных губ…

— Будь осторожна, — шепнул Таро и дотронулся рукой до створки седзи.

— Береги себя, — поспешно выдохнула я, когда его силуэт уже пропал в глубине сада.

Вот и все. Он ушел, и лишь шелест приоткрытой створки седзи напоминал о том, что он был в моей спальне.

Я взяла в руке посеребрённое зеркало, чтобы хорошенько себя разглядеть. Лицо выглядело заспанным, а губы — зацелованными и припухшими. Его поцелуи оставили отметины у меня на шее и ключицах, и, растерянно обводя их пальцами, я вспоминала, как раз за разом сгорала этой ночью, когда Таро мной овладевал.

Впервые я стала одной сущностью с Йоко. Впервые не делала между нами никаких различий, даже мысленно. Мы сгорали с ней вместе, и я расслабилась, расплавилась от его умелых ласк и отпустила себя, сломав все границы и запреты. Вернее, их сломал Таро. Смял одним движением. Покорил, подчинил себе. Когда я об этом попросила.

Расставание с ним по-прежнему казалось мне горьким, словно полынь. Воздух пах обреченностью и тоской, и сердце сжималось от дурных предчувствий.

Но теперь я знала, что справлюсь со всем. Теперь я переживу разлуку, даже если она продлится дольше обещанного.

Потому что сегодня ночью мы стали с ним единым целым. И у меня осталась его частичка. А у него — моя.

Акико сдержала обещание: мы действительно уехали из поместья рано-рано утром. Проводить нас пришла лишь Томоэ Фудзивара — ее долг, как хозяйки поместья. Я знала, что не увижу никого из Минамото — Таро сказал мне об этом ночью, но сердце болезненно сжалось. Юкико косилась на меня, не скрывая своего жалкого торжества, и я в который раз подумала, как бы я все это перенесла, не приди Таро ко мне ночью.

А может, и не перенесла бы.

Томоэ Фудзивара долго смотрела мне в глаза на прощание, а потом отдала небольшой сверток: подарок. Я развернула его и увидела подвеску из огромной жемчужины на цепочке. Склонила голову, чтобы поблагодарить, ведь перламутровая, цвета слоновой кости жемчужина и впрямь была красива, а Томоэ неожиданно подалась ко мне и коснулась сухими губами щеки.

— В ней яд. Используй с умом, — неслышно прошелестела она и отступила.

Паланкины, в которых мы ехали, не пережили налет самураев в белых масках, и потому оставшийся путь до Камакуры нам предстояло проделать верхом. Я храбрилась и утешала себя, что едва ли нас ждет быстрая скачка: мачеха точно такого не позволит. Но мне все равно было страшно. Я не умела держаться верхом, и все разы, когда я оказывалась на лошади, чувствовала спиной твердую грудь Таро, и это придавало уверенности.

Сейчас же какой-то самурай подсадил меня и помог забраться в седло, и, кажется, получилось у меня это с грацией картошки. Я сжала поводья в ладонях и посмотрела вниз, на землю. Лощадь фыркнула, мотнула головой и начала нетерпеливо перебирать копытами.

Боже мой, какой же долгий меня ждет путь.

Но, вопреки моим опасениям, неделя, которая потребовалась нам, чтобы добраться до Камакуры, пролетела довольно быстро. Акико очень хотела вернуться во дворец Сёгуна как можно скорее, и потому самураи спешили. Мне кажется, она ради этой цели даже приструнила Кёсукэ. За все время в дороге он ни разу не задел меня. Он не только не говорил со мной, он даже не смотрел в мою сторону.

И это было самым прекрасным, что случилось в пути.

Самураи Минамото не догнали нас ни на третий день, ни на пятый. К седьмому я лишь крепче сцепила зубы и перестала оглядываться назад, ожидая увидеть на горизонте стену пыли, поднятый в воздух ударами лошадиных копыт.

Мое дурное предчувствие оправдалось. Не зря воздух пах горькой полынью в поместье Фудзивара. Он пах горечью разлуки.

Я стискивала зубы и молчала, игнорируя надменные взгляды мачехи и сочувствующие Саюри. Я не задала Акико ни одного вопроса, что вертелись на языке, и повторяла как мантру: скоро я поговорю с отцом, скоро я поговорю с отцом.

Под конец я уже считала оставшиеся до Камакуры дни, но и там меня постигло горькое разочарование.

Сёгун покинул столицу раньше нас, разминувшись с женой буквально на сутки. Когда один из самураев, что встречали нас на въезде в город, сказал об этом матери, я вцепилась в поводья изо всех сил, сжала их в кулаках, оставив отпечатки полумесяцев от ногтей на ладонях.

Акико выглядела ошеломленной, и я поняла, что для нее это также стало жестоким ударом. Мачеха возглавляла большие надежды на встречу с мужем.

Мы ехали вдоль залива, теплый ветер трепал мои волосы, норовя разрушить прическу, но я не могла наслаждаться ни видом, ни городом. Смотрела в спины матери и Ацуми-сана, смотрела в спину Кёсукэ и чувствовала, как на шее затягивалась невидимая петля.

Когда за нами захлопнулись ворота, я не сдержалась и вздрогнула.

Вот теперь я по-настоящему почувствовала себя в западне.

Мощеная крупным булыжником дорога шла вверх по холму, и понемногу я начала осматриваться. Нет, я еще не до конца примирилась с обрушившимися на меня новостями. Но я должна была держать лицо. Я и так ловила пару раз на себе взгляды мачехи и Кёсукэ.

К моему удивлению, нас встречали люди. Они рассыпались вдоль дороги и кланялись, когда мы проезжали мимо. У кого-то на лицах я заметила улыбки, но в большинстве толпа показалась мне напряженной.

Какое же срочное дело вырвало отца за пределы столицы? Новые нападения восставших самураев? Какие-то дурные вести, о которых я пока не догадывалась?

Но если страна вновь стояла на пороге войны, то немудрено, что в толпе витало напряжение. Война — это всегда лишь боль, смерть и слезы.

Дворец сёгуна — роскошный дворцовый комплекс — находился на вершине холма. С одной стороны он утопал в привычной саду, с другой же открывался невероятный вид на залив Кагами.

Мы въехали на внутреннюю территорию сквозь величественные деревянные ворота, украшенные резьбой по дереву и ярко-красными вставками, переплетающимися в диковинный узор, и проехали по мосту, перекинутому через ров с водой. Я не могла поверить своим глазам.

Дворец сёгуна не шел ни в какое сравнение с тем, что я видела раньше. Второе кольцо стен надежно отделяло и охраняло территорию, где жила семья сёгуна. Вдалеке я заметила невысокую дозорную башню. Она была словно сложена из нескольких невысоких домиков-минка, нанизанных один на другой. А прямо перед глазами простирались несколько огромных зданий, соединенных крытыми переходами, а вокруг них — шел уже внутренний дворцовый сад, куда имели доступ немногие.

Настоящая крепость.

В которую нельзя просто так войти.

Равно как нельзя и выйти.

Ловушка захлопнулась.

У одного из дворцов стояла группа людей, во главе которой особенно выделялся мужчина, потому как он опирался на палку. Старший брат Йоко и Кёсукэ. Наследник отца. Наверняка сёгун оставил его распоряжаться всем в свое отсутствие.

Я не помнила, каким об был, и потому взмолилась всем Богам, чтобы он оказался нормальным человеком. Не был похож на Кёсукэ, который вызывал у меня дрожь омерзения. Или на мачеху.

Мы спешились, и мужчины медленно направились в нашу сторону, подстраиваясь под небыстрый шаг моего старшего брата, который хромал при ходьбе. Я вздохнула и скрестила пальцы за спиной: на удачу.

Жизнь во дворце сёгуна отличалась от всего, что я знала прежде. Здесь у меня не осталось свободы распоряжаться собой. Что и как я делала в течение дня было заранее жестко расписано. В Камакуре меня поджидали то ли мои наставницы, то ли гувернантки: я не знала, каким словом их лучше описать. Возможно, подосланные Акико надсмотрщицы?.. Они следили за мной и моим днем: с кем и во сколько я завтракаю, как провожу время до обеда, что делаю по вечерам.

В первые дни я была настолько поражена и ошарашена, что не было сил волноваться ни о чем, кроме нового быта. Но с прошествием времени, когда я чуть привыкла и смирилась с постоянным нахождением вокруг меня большого числа людей, тревога вернулась с новыми силами.

От Минамото не было никаких вестей. От Таро.

Я знала, что отец отправился на юг страны, потому что восстание в нескольких монастырях довольно быстро перекинулось и на другие, словно лесной пожар. То ли его военные советники в Камакуре что-то недоговаривали, то ли ошиблись в донесениях отправленные на разведку отряды, то ли вмешался злой рок, но вышло так, что угрозу монахов-сохэй сильно недооценили.

А когда спохватились — уже было поздно.

Не дремали и враги страны на континенте. Как только ветер донес новости о вспыхнувших восстаниях, те почуяли запах легкой наживы. Во дворце шептались о новых кораблях, которые съедят немалую часть казны…

А вот слухи про Минамото до меня не доходили. Я подозревала, что Акико тщательно за этим следила.

Чтобы я почувствовала себя еще более одинокой, хотя я не думала, что это возможно.

Дворец сёгуна в Камакуре оказался прекрасной, золотой клеткой.

Когда я немного пришла в себя, то попыталась осторожно выяснить у Саюри и других служанок о том, что случилось во дворце в год моего рождения. Но некоторые были слишком молоды, чтобы помнить; другие же, наверное, слишком умны, чтобы со мной говорить.

Итог был один: я не добилась ничего.

А спустя неделю после нашего приезда старший брат Акихито, которого я видела лишь мельком, собрал всю семью на ужин.

Из того, что я успела узнать из разговоров, он стал хромым в результате ранения, еще в юношеском возрасте. Копье задело бедро, он упал с лошади, чем еще сильнее все усугубил. Увечье сильно на него повлияло. Он вырос полной противоположностью Кёсукэ — слава Богу!

Не любил людей, но любил поэзию и уединение. Но, будучи старшим сыном сёгуна, подобной роскоши он себе позволить не мог, и потому теперь, в отсутствии в столице отца, проводил дни напролет, встречаясь с министрами, чиновниками, советниками, просителями, самураями…

Я не знала еще, чего от него ожидать, и на всякий случай решила понапрасну не надеяться. Никто из этой семьи не был ко мне добр, и глупо думать, что Акихито поведет себя иначе.

Трапеза проходила в роскошном помещении.

Отец, конечно, не поскупился, когда велел воздвигнуть этот дворец. Стены были увешены тончайшим шелком, расшитым золотыми нитками, как и подушки, которые лежали на татами и на которые полагалось опираться, когда сидишь за столом.

Посуда казалась невесомой — настолько тонкими, воздушными были стенки многочисленных мисок и плошек.

Да что говорить. Даже мои покои занимали три комнаты, соединенных друг с другом, и в одной все стены состояли из встроенных ниш, в которых хранились бесчисленные кимоно, ночные рубашки, плащи и украшения.

Но эта роскошь казалась мне слишком вычурной, неестественной и потому не нравилась.

С тихой тоской я вспоминала аскетизм поместья Минамото. Мне нравились пустые стены и комнаты. В них было так много воздуха и света, и так легко, свободно дышалось полной грудью. А узор на татами из запутавшихся солнечных лучей казался мне куда прекраснее, чем самая изысканная вышивка золотыми нитями.

Конечно же, семейный ужин включал себя и Ацуми-сана с Юкико. Я не видела обоих неделю и не могла сказать, что соскучилась.

К счастью, я сидела рядом с Акихито и потому не опасалась, что в мою чашку подсыпят отраву.

Когда все уже собрались, а старший брат еще не пришел, и мы застыли в тягучем ожидании, я внимательно наблюдала за Кёсукэ и видела, как его красивое, надменное лицо искажала брезгливая гримаса. Он скривился, когда Акихито вошел, опираясь на палку. И фыркнул едва слышно, но вполне различимо, когда тот неловко опустился на татами и уселся за стол.

В голове сразу же пронеслись слова Кёсукэ, небрежно брошенные им в поместье Минамото: «мы еще посмотрим, кто станет сёгуном после отца».

Тогда я их не поняла. Сейчас же, когда я видела увечье Акихито и безумный огонь в глазах Кёсукэ, все прояснилось.

Я оказалась не просто во дворце сёгуна.

Я оказалась в яме со змеями.

Поначалу трапеза протекала спокойно и чинно. Я не расслабилась, но немного выдохнула и даже поела, потому что вызванная волнением тошнота улеглась.

Но когда служанки начали долгий процесс заваривания чая, все переменилось. Акихито повернулся и впервые заговорил со мной напрямую.

— Сестра, это правда, что в поместье Минамото ты оговорила нашего брата?

Мои брови взлетели вверх, и я не смогла удержать равнодушное выражение на лице. Один взгляд в сторону Акико подтвердил, откуда дул ветер.

У мачехи не нашлось более интересной темы для жалоб? С момента, когда мы гостили у Минамото, утекло столько воды, столько всего случилось…

— Не правда, брат.

— Из слов матушки и Кёсукэ следовало именно это.

Я поджала губы. Взгляды всех присутствующих за столом были обращены на меня. Не надейтесь, что я склоню голову.

Я вздернула подбородок и посмотрела Акихито в глаза.

— Я вмешалась потому, что знала, что нашему отцу-сёгуну не нужны распри с кланом Минамото, — твердо отчеканила я.

Не правда? Но кого это волнует?..

— Хм, — Акихито дернул уголками губ, но больше ничего не сказал, потянувшись за сладостью из риса и медового сиропа.

Надеюсь, хотя бы старший брат пошел в отца. Потому что ни на кого в этой семье, кроме него, надежды у меня уже не осталось.

— Тебе пора переставать тревожиться о клане Минамото, девочка, — Акико не понравилось, что Акихито не устроил мне публичную порку, на которую та так надеялась. Потому и решила взять все в своим руки.

— Вас уже ничего не связывает, и скоро…

— Матушка, — тихо, но веско пророкотал Акихито. — Мы уже говорили об этом. Мы не будем обсуждать помолвку Йоко до тех пор, пока не вернется наш отец, — он поморщился, как от боли, и помассировал ладонями виски.

Кёсукэ смотрел на него, как на ничтожество.

— Неизвестно, когда вернется мой брат, — подал голос молчавший до того Ацуми-сан. — А в столь смутное время сёгунату понадобятся новые союзники, и семья, которую предложил я…

— Вот именно, — Акихито устремил на него тяжелый, немигающий взгляд. — Вот именно, что сёгунату понадобятся союзники, а семьи вернее, чем Минамото, мы не отыщем нигде. Я все сказал! — он повысил голос, когда и Акико, и Ацуми-сан одновременно вскинулись, чтобы возразить. — Пока не вернется отец, помолвка остается в силе.

Акихито тяжело дышал. И я могла понять его. Противостояние с такими пиявками, как мачеха и дядя, высасывало все жизненные силы.

— Ты никогда не станешь хорошим сёгуном, если так и продолжишь прятаться за папочкиным кимоно, — выплюнул Кёсукэ. Очередная злобная гримаса исказила его лицо до неузнаваемости.

— А ты вообще не станешь сёгуном, — огрызнулся Акихито, утратив жесткий самоконтроль.

Кёсукэ подавился собственной злобой, захлебнувшись воздухом.

Я искоса посмотрела на Акихито и на мгновение прониклась искренним сочувствием. Не только потому, что он встал на мою сторону, хотя на самом деле он лишь поддерживал отца и думал о троне. Мне стало жаль его, когда я увидела вздувшиеся вены на висках, быстрое биение жилки на шее и капельки пота, что медленно стекали из-под убранных в пучок на затылке волос.

Кёсукэ даже не пытался скрыть презрительной усмешки на холеном лице. И внезапно я вспомнила, что все разы, когда я видела Акихито, он ходил исключительно в окружении пятерых самураев.

После этого семейного ужина такая привычка уже не казалась мне беспочвенной блажью. Он провел с родней гораздо больше времени, чем я. Он знал их куда лучше.

Интересно, когда Акико списала его со счетов? Когда родила второго сыночка, захватившего материнское сердце? Или когда первый стал неловким калекой?.. И что чувствовал Акихито? Ведь он не мог не замечать отношение матери к нему.

Мне было полегче. Тут все объяснимо. Я — бастард, доказательство измены. Ее ненависть и неприязнь понятны.

Но он… он-то от ее плоти и крови.

А она его не любила.

Некоторым женщинам нельзя заводить детей.

— Йоко, — голос Акихито выдернул меня из пучины размышлений. — Я хочу поговорить с тобой. После ужина зайди в мои покои.

И он, сделав над собой очередное усилие, кое-как поднялся из-за стола, опираясь на трость. Я задушила в зародыше естественный порыв помочь ему. Едва ли это будет уместно: не здесь и не сейчас, не в окружении этих людей.

Я с трудом дождалась окончания ужина. Казалось, что служанки заваривали чай целую вечность — так оно и было. Сбежала при первой же возможности. Задерживать меня никто не стал, лишь вздохнули с облегчением, когда я перестала мозолить им глаза.

Вот так. Старший брат оказался еще одной белой вороной в семье.

Какое же счастье!

В дверях меня встретили два самурая. Как бы мне научиться запоминать их имена и лица? Но они так похожи…

— Йоко-химэ, Акихито-сама приказал вас сопроводить, — один из них вежливо поклонился и повел в сторону рукой.

Его лицо неожиданно показалось мне знакомым. Как будто я уже встречалась с ним не раз и не два. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, но проиграла собственным воспоминаниям. Надо бы спросить его имя. И начать различать их лица. Чтобы вовремя заметить шпиона, подосланного мачехой. Или неизвестного убийцу…

Я шла через бесконечные коридоры, комнаты, длинные переходы и веранды, пока не оказалась в самом, наверное, отдаленном уголке огромного дворца.

Значит, здесь поселился Акихито.

Даже не задалась вопросом «почему». Все и так понятно.

Если бы я могла выбирать, также отгородилась бы от собственной семьи.

Прямо передо мной из покоев поспешно вышла молоденькая девушка, и я невольно проводила ее взглядом. Наложница?.. Интересно. Надо будет разузнать про нее у Саюри.

Акихито занимал четыре спальни, и их обстановка была более приятна глазу, чем убранство дворца. Вычурности и роскоши здесь почти не было. Даже стены не были никак украшены.

Брат ждал меня на веранде.

Сперва это показалось мне странным, но потом я поняла. Ему неудобно и больно сидеть на татами за низким столом: я видела, с каким трудом он опускался и вставал. Вокруг нас широким кольцом стояли самураи, даже на дорожках снаружи, и возле деревьев в саду. Акихито позаботился, чтобы нас никто не подслушал.

Брат стоял ко мне в профиль, положив одну руку на деревянные поручни веранды, и я задержала взгляд на его лице. Он и Кёсукэ одновременно очень похожи и различны. Интересно, каково ему? Перед глазами всегда здоровый, очень красивый младший брат, любимец матери, а, может, и отца. А на нем же лежит тяжелое бремя увечья, которое не каждому под силу вынести.

— Ты хотел видеть меня, брат? — я напомнила о своем присутствии, и Акихито встрепенулся и отвел взгляд от сада.

— Да. Я хотел напомнить тебе о нашем уговоре, — медленно, взвешивая каждое слово, сказал он. — Ты должна прекратить расспрашивать служанок о событиях той весны, — с нажимом произнес Акихито. — Если слухи дойдут до Акико, она сильно огорчится. Я думал, мы с тобой обо всем договорились, Йоко. Ты обещала не искать свою настоящую мать.

Таро

Я переводил сбившееся дыхание, когда услышал шаги за спиной. Чуть повернув голову, увидел старшего сына Томоэ — Фухито. Имя ему дали в честь родного деда, отца матери, который умер задолго до его рождения.

Он был младше меня на несколько лет, и еще ни разу ему не доводилось участвовать в настоящей битве. Что же. Скоро такой шанс представится. Не только ему, но и нам всем.

Я перевел взгляд на учиненный мной же беспорядок. У ног на земле валялся деревянный манекен, измочаленный в мелкие щепки. Рядом с ним — бамбуковая палка, треснувшая от силы моего напора. Я сжимал в правой руке точно такую же, но пока целую.

Пока.

— Такеши-сан тебя ищет, — сказал Фухито, отведя в сторону любопытный взгляд.

Я рвано кивнул. Именно из-за отца я оказался здесь: посреди хаоса, что создал сам. Мы не покинули поместье Фудзивара, как намеревались. Мы не догнали Акико-сан, уехавшую накануне в Камакуру. И я не сдержал слово, которое дал Томоэ.

Я ее бросил.

После того, как она мне доверилась.

Фухито мялся позади, не зная, что сказать, но и уходить не хотел.

— Матушка сказала, вы уезжаете на рассвете? — наконец, нашелся он.

Я предпочел бы, чтобы он заговорил о чем-то ином.

Я все понимал: свой долг перед кланом, перед страной, перед отцом. Никогда прежде и никогда в жизни я не стану бегать от битвы, отсиживаться в поместье, трусливо прятаться в тени. Восстание должно быть подавлено, и как можно скорее. И жесткой, беспощадной рукой, потому что для внешних врагов нет страны слабее, чем разбираемся внутренними распрями.

И еще несколько недель назад я беспрекословно возглавил бы отряд, который сёгун намеревался направить в северные монастыри, и исполнил бы приказ, что был дан.

Но сейчас все изменилось. Раз и навсегда.

Я больше не принадлежал только клану, стране, семье. Теперь я принадлежал не лишь самому себе.

Теперь в моей жизни появились доверившаяся мне женщина. Йоко.

И пока выходило, что ее доверие я оправдать не сумел.

Я не собирался оставлять ее одну — не после того, что рассказала мне сама Йоко. Не после подробностей, которые добавил отец, державший во дворце сёгуна шпионов.

Но почти сразу же после отъезда Акико-сан гонец на загнанной лошади привез в поместье Фудзивара приказ от сёгуна: нам с отцом надлежало разделиться. Я должен отправиться к северным монастырям вместе с Нарамаро-саном, а отец — на побережье к южным границам империи.

И Йоко останется в Камакуре одна.

Я вспылил. Повел себя недостойно самурая. А после безобразной вспышки пытался выместить злость и ярость на деревянном манекене, но лишь напрасно перевел бамбуковые палки. Успокоиться это не помогло. Разум также не очистило.

Вдобавок ко всему теперь мне предстоял разговор с отцом, на которого я повысил голос.

Глубоко вздохнув, я отбросил с лица волосы, что выбились из традиционной самурайской прически на затылке.

Конечно, между мной и отцом появилось недопонимание. Никогда в жизни я не расскажу ему о том, что произошло между нами с Йоко в ночь перед ее отъездом. Потому отец и посчитал глупой блажью мое желание отправиться во дворец сёгуна несмотря ни на что.

«За Йоко-химэ присмотрят наши люди. Она не останется одна», — так сказал отец, и на моем месте мудростью было бы смолчать.

Но я не смолчал.

Я упомянул мать.

«Женщины Минамото никогда не бывают в безопасности. Тебе ли не знать!».

Я знал обо всем, что случилось с матерью до моего рождения. Знал о попытках отравления и похищения. Знал, что во время нашей войны с Тайра ее фактически заставили казнить собственного отца. Она сама вынесла ему приговор, но это был выбор без выбора. И то, что случилось потом… Игра, затеянная главой клана Асакура. Дети, которых одного за другим потеряла мать. До тех пор, пока у клана не появился наследник мужского пола. Пока не появился я.

Я не хотел, чтобы Йоко повторила ее судьбу. Я не для того поклялся ее защищать… Отец тоже клялся. Но никому еще не удавалось обмануть судьбу.

Если бы после моих слов отец меня ударил — мужчину, самурая, наследника клана — я бы даже не стал пытаться уйти от удара. Потому что еще в момент, когда произнес их, понимал, насколько несправедливы были мои слова.

Но Такеши Минамото воспитывал в себе сдержанность уже три десятка лет, и потому он меня не ударил.

— Идем, — я отбросил в сторону бамбуковую палку, скользнул взглядом по обломкам манекена и посмотрел на притихшего Фухито. — Пора возвращаться.

Отца и Томоэ я нашел в покоях сестры. Вместе с ними за длинным столом, на котором была разложена подробная карта империи, сидел муж сестры Ямато — самурай из обедневшего самурайского рода, который, войдя в клан, принял фамилию Фудзивара и навсегда отрекся от притязаний на то, чтобы стать его главой.

Отец мельком посмотрел на меня, когда я вошел, и вернулся к карте. Он взял несколько костяных фигурок и передвинул их от дворца в Камакуре на север.

— Ты вовремя, — бесцветным голосом сказал он и указал кивком головы на пустующее место подле себя. — Сёгун выдвинется из столицы в ближайшее время. Вы должны встретиться с ним на переправе через реку. Вот здесь, — он обозначил место на карте.

— Глупая, глупая затея, — Томоэ фыркнула, откровенно показав недовольство предложенным планом. — Кто это придумал? Его толстобрюхие советники?

Я с трудом подавил улыбку. Сестра всегда была остра на язык и никогда не пыталась за пышной мишурой вычурных слов спрятать горькую, жестокую правду.

— Ты говоришь о нашем сёгуне, — отец скривился.

— Который предлагает неразумные вещи! — она чуть ударила раскрытой ладонью по столу. — Зачем нужно выстраивать войско в низине? Чего он пытается этим добиться? Монастыри в горах выдержат и двухлетнюю осаду, или Нарамаро собирается провести там следующие двадцать месяцев? С твоим сыном, между прочим!

И она шумно втянула носом воздух — высшая степень недовольства.

Ямато предусмотрительно молчал. Он вообще редко возражал жене. И совсем никогда — при других людях.

— Довольно, — отец поморщился как от зубной боли. — Довольно, Томоэ. Мы больше не будем обсуждать этот приказ. Все, что мы можем сделать сейчас — это ему последовать.

Томоэ показательно фыркнула и сложила руки на груди.

Отведя от нее взгляд, я посмотрел на карту. Сёгун хотел растащить войско по двум противоположным границам империи, и такое решение не выглядело мудрым.

— Порой я думаю, что напрасно отказалась от места в совете сёгуна, — тихо пробормотала Томоэ.

Я бросил на отца быстрый взгляд. В свое время от тоже отказался — от намного больших почестей. Отказался от власти, которую получил бы, согласись стать главным советником Нарамаро-сана.

— Потому что теперь его окружают сущие глупцы, — договорила сестра, так и не дождавшись от отца ни слова.

Тот едва заметно дернул подбородком.

— Я отправлюсь на юг. В земли Асакура. Повидаю дочь, — железным голосом произнес он, и Томоэ молча закатила глаза, признав свое поражение. — Нарамаро опасается, что, как только слухи о восстании в монастырях достигнут континента, те ударят с моря.

В этом случае они нападут на клан Асакура — именно их земли граничат с побережьем. И моя сестра Хоши, которая замужем за главой клана, окажется в опасности.

Невольно я вспомнил младшего братишку. Он должен был проделать уже половину пути между землями Асакура и Минамото. Вернется в поместье и поддержит мать.

Никто не ожидал, что все так сложится. Что монастыри вспыхнут, словно фитиль масляной лампы. Один за другим, один за другим, и пламя распространится далеко вглубь империи.

— Довольно на сегодня, — сказал отец, побарабанив рукой по столу. — Мы отправляемся завтра на рассвете.

Он встал, и я поднялся следом, успев перехватить многозначительный взгляд Томоэ.

— Пройдемся, — сказал отец, когда самураи закрыли за нами двери.

Я кивнул, хотя его слова не были просьбой, и мы направились в сад. Вечерело, и небо было раскрашено алыми красками грядущего заката.

Я покосился на отца, когда он остановился неподалеку от главного дома поместья и, прищурившись, посмотрел куда-то вдаль.

— Своих сыновей он оставляет в столице, — он заговорил совсем не о том, чего я ожидал, и потому я опешил и не сразу понял, что он имел в виду.

Единственную руку отец сжал в кулак.

— Это к лучшему, — я хмыкнул. — Я рад, что не встречу Кёсукэ. Провести с ним несколько недель в осаде — что может быть хуже?

Губы отца дрогнули в слабом намеке на улыбку.

— Мне не нравится это восстание, — он вновь нахмурился. — И мне не нравится, что приказ сёгуна отправляет нас обоих как можно дальше от Камакуры.

— Мне тоже, — я скрипнул зубами, и он поморщился.

— Сейчас не время для чувств, — сказал он жестко, но я был его сыном и давно привык к тому, что и как говорил отец. Он чуть повернулся, и железная хватка его единственной руки сомкнулась на моем запястье.

— Таро, — голос по жесткости мог сравниться с каленым железом. — Она — всего лишь твоя невеста…

Я вскинул на него взгляд, и отец не договорил. Замолчал на полуслове, а потом стиснул губы и едва заметно покачал головой.

— За ней присмотрят в Камакуре, — сказал он некоторое время спустя. — Она не будет одна.

Этого мало. Этого чудовищно мало. Но сейчас я ничего не мог поделать. Нарушение приказа сёгуна приравнивается к измене. А за нее наказание одно — сэппуку.[6]

— Будь осторожен, — я вновь покосился на отца — хмурого, мрачного, задумчивого.

Его что-то явно тревожило, иначе он не стал бы говорить мне такие вещи. В последний раз об осторожности я слышал от него, еще когда был совсем мальчишкой.

— Томоэ ведь права: приказ Нарамаро недальновиден, и я не могу понять: это чья-то оплошность или злое намерение?

Очень скоро я узнаю ответ на этот вопрос.

Я наблюдала за течением жизни в Камакуре и все лучше понимала решение Такеши Минамото отказаться от почетного титула первого советника сёгуна и его желание вернуться в родовое поместье.

Грызня между министрами, советниками и самураями могла свести с ума кого угодно. Наверное, именно жизнь в столице сильнее прочего повлияла и на отца, и на мачеху. На то, как они изменились за годы, проведенные в Камакуре. На то, какие решения они принимали. Как использовали собственных детей в качестве разменных монет и ничуть этого не стыдились.

А ведь я видела лишь малую часть всей этой возни, и многое мне попросту было недоступно. Иногда мне о чем-то рассказывал Акихито, но чаще всего все было понятно и без слов — стоило лишь взглянуть на его уставшее, измученное лицо.

Подавление восстания требовало денег. Как и строительство новых кораблей. Как и многое, многое другое. Денег, которых в казне не было. Ведь отец неспроста назначил монастырям неподъемные подати, из-за которых те и вспыхнули. Пустующую казну следовало пополнять.

До того, как попасть во дворец, я наивно думала, что в этом месте смогу найти ответы на все свои вопросы, но оказалось, что здесь я была гораздо не свободнее, чем где-либо еще. Помня о предостережении Акихито, я больше не донимала служанок вопросами. Не хотела потерять доверие единственного человека, который неплохо ко мне относился.

Я не знала, чем себя занять. Акико полностью погрузилась в плетение интриг и почти никак мне не докучала. Она и Ацуми-сан постоянно с кем-то встречались: будь то советники или министры, и я недоумевала, почему Акихито это разрешал. Он же, как никто, знал, на что способна его мать.

От скуки я проводила много времени на свежем воздухе, гуляя по огромной территории дворца. Однажды я сильно углубилась в сад, пойдя по заросшей травой тропинке, и набрела на старый, уже порядком обветшавший храм. Он был похож скорее на небольшой каменный алтарь, находившийся на возвышении. К нему вела вымощенная брусчаткой дорожка, такая старая, что сквозь камни уже проросла трава. Несколько ступеней были обломаны, у нескольких — скошены углы.

Над камнем, служившим местом для подношений богам, возвышался деревянный навес: некогда алый, но сильно выцветший от времени. Место казалось давно заброшенным и оставленным, но на земле возле камня стояла масляная лампа и лежали свежие сорванные цветы.

— Что это за место? — я повернулась к запыхавшейся Саюри, которая была вынуждена всюду следовать за мной.

Она замялась с ответом, а потом нехотя произнесла.

— Слуги говорят, что порой здесь любит бывать ваша матушка, но мне кажется, что они просто выдумывают. Зачем же Акико-сан сюда приходить? Тут все такое старое… все уже разваливается.

И, словно в подтверждении ее слов, у меня из-под ноги выскочил кусок камня и полетел вниз через ступеньки по тропинке.

Я поежилась. Место навевало тоску и даже как будто бы страх.

Но я бы не удивилась, окажись разговоры слуг правдой. Старый заброшенный алтарь казался очень подходящим место для Акико.

К нашему возвращению дворец был охвачен суетой, природу которой я не сразу поняла. Причину встревоженных, громких разговоров и шепотков мне с удовольствием прояснил Кёсукэ.

Клянусь, он упивался каждым сказанным словом.

— Вести от твоего женишка, — сказал он, перехватив мой встревоженный взгляд. — Этот никчемный глупец умудрился угодить в ловушку монахов-сохэй.

— Что?! — излишне громко спросила я, и люди вокруг — советники и министры — обернулись ко мне как один.

С Кёсукэ мы застыли посередине коридора. Я хотела встретить здесь Акихито: знала, что в это время он обсуждал текущие дела с советниками. Но, на свою беду, наткнулась на другого брата. Тот растянул губы в довольной усмешке и кивнул.

— Не представляю, как только отец мог решить что-то ему доверить…

Я прикусила язык, чтобы не задать следующего вопроса: что с Таро? Он жив?..

Я знала, что Кёсукэ лишь поглумится надо мной.

— А кому еще отец мог бы довериться? Не тебе же? — ядовито выплюнула я, и по его лицу пробежала гримаса.

— Маленькая дрянь, — раскрыл он рот, но был прерван Акихито: тот вышел из помещения самым последним, и хромал сильнее обычного.

— Довольно, брат, — велел он, но Кёсукэ лишь рыкнул в ответ.

— Не смей мне указывать! — ощерился он. — Ты не сёгун, чтобы я тебя слушал!

— Вот именно, брат, — зловещим, грозным шепотом проронил Акихито. — Я не наш отец. Я не стану тебя жалеть и не послушаю уговоры матери. За любое свое неповиновение ты расплатишься сполна.

— Жалкий калека, — прошипел Кёсукэ и ушел прочь.

Акихито не повел и бровью в ответ на оскорбление. Я была уверена, что он выслушал их уже немало — за все годы, как он получил свое увечье. Он давно к ним привык.

— Это правда? — я перевела на брата взгляд, полный надежды, но он разрушил ее в одно мгновение, когда кивнул. — А что… что с моим женихом?

— Никто не знает, — Акихито постарался смягчить дурные вести. — Послание мы получили раньше, чем они вступили в бой… если вступили.

— Но как же так… — пробормотала я растерянно. — Как они могли угодить в засаду?.. Я же видела, как сражался он… как сражались самураи Минамото…

— Твой жених никогда прежде не вел за собой войско в одиночку, — жестко сказал Акихито. — Он выступил без своего отца. Это его и подвело. Не справился без Такеши Минамото.

Не прибавив больше ни слова, он развернулся и похромал прочь, а я осталась на месте смотреть ему в спину.

— Так почему отец велел им разделиться?! — не сдержав эмоций, громко воскликнула я, и мужчины вновь обернулись в мою сторону. — Разве ж мало у него доблестных самураев?! Почему он был один?!

Я перехватила множество осуждающих взглядов, но мне было наплевать. Пусть смотрят! Пусть осуждают. Мне не было до них дела.

— Сёгун ничего такого не приказывал… — вместо Акихито мне ответил кто-то из его советников.

— Минамото всегда были выскочками, — добавил второй.

— Возможно, юный наследник решил покрасоваться. И сам бросил себя в руки убийц, — желчно предположил третий.

— Или не так уж они хороши, как любят о себе рассказывать. Не такие великие самураи, — не смолчал четвертый.

От возмущения у меня перехватило горло! Я с трудом глотнула воздуха и подавилась рвавшимися наружу словами. Как, как они могут быть так жестоки?!

— Довольно! — Акихито вновь повысил голос и укоризненно на меня посмотрел. — Не смей больше никогда говорить о нашей отце в таком тоне.

Он сделал замечание мне! Мне! Не своим окончательно зарвавшимся министрам!

— Таро-сан никогда бы не стал ни перед кем красоваться, — проигнорировав брата, я повернулась к советнику, который озвучил это идиотское предположение. — Вы же проглядели восстание сохэй! На вашем месте я бы умылась своим позором. Не вам осуждать клан Минамото! Не вам говорить, что они…

— Замолчи немедля! — Акихито стукнул по татами палкой, на которую опирался. — Йоко, еще одно слово, и, клянусь, ты поплатишься!

В моих глазах стояли слезы. Я закусила губу и вскинула подбородок, от души полюбовавшись, как раздулось от злости яркое-красное лицо советника, с которым я вступила в спор.

Резко развернувшись, я ушла по коридору в противоположную сторону. Жаль, что больше ни разу с того дня я не встречала самурая, передавшего короткое послание от Таро. Я бы хотела с ним сейчас поговорить.

В покоях меня уже дожидалась Саюри. Слуги всегда узнавали печальные новости раньше хозяев, и потому она смотрела на меня с сочувствием, которого не могла и не пыталась скрыть.

— Еще ничего неизвестно, госпожа, — она осторожно приблизилась ко мне, когда я рухнула на колени на татами и закрыла руками лицо. — Все знают, что клан Минамото — великие воины, и…

— Здесь что-то не так, — я перебила ее, не дав договорить. — Понимаешь?!

— Госпожа, — она протянула ладонь и мягко коснулась моего плеча, чуть сжав.

В ее красивых, больших глазах стояли слезы, и Саюри закусила губу.

— Нет-нет! — я мотнула головой. — Ты не понимаешь! Я же знаю Таро, он никогда в жизни не стал бы красоваться или делать что-то глупое… в отличие от мужчин, которых мой отец назначил советниками и министрами. Таро никогда бы не… не стал так рисковать…

— Вы едва были знакомы, госпожа, — очень мягко и осторожно сказала Саюри, боясь навлечь на себя мой гнев. — Таро-сама — мужчина и самурай, они бывают горды… совершают дурные поступки…

— Нет! — я вскинула на нее взгляд. — Я чувствую, что здесь что-то не так. Я должна поговорить с Акихито, быть может, он меня послушает.

Наскоро вытерев слезы, я поднялась с татами и вышла за дверь. Но брат не хотел со мной говорить. Может, был слишком разозлен моей вспышкой. Или слишком устал. Не знаю! Но я впустую прождала его около часа у дверей в его покои, надеясь, что мое упорство будет вознаграждено, и Акихито прикажет самураям, преградившим двери, меня впустить.

Этого не случилось.

Я не находила себе места. Казалось, все вокруг сошли с ума — кроме меня. Как они могут так легкомысленно бросаться предположениями и обвинениями? Желание покрасоваться… не смог самостоятельно возглавить войско…

Что эти люди знали о Таро? Что они знали о Минамото? Жалкие, ничтожные прихлебатели! Министры и советники, которые могли лишь просиживать свои кимоно во дворце! И в чем я была не права, когда сказала, что одно восстание уже прошло мимо их взора?!

В свои покои я возвращалась совсем обессиленная. Но не смирившись с поражением. Я пойду к Акихито и завтра, и послезавтра, если потребуется. Я добьюсь того, что он меня выслушает! Он казался мне таким разумным, и я не хотела думать, что он сможет закрыть глаза и поверить глупостям, которые произносили его советники…

Услышав в коридоре впереди себя чужие голоса, я замедлила шаг. Не хотелось ни с кем столкнуться, даже случайно.

— … ждут гостей… госпожа приказала подготовить лучшие покои…

— Непростой, видно, мужчина…

Кажется, передо мной по коридору шли служанки. Я прислушалась. О каких гостях они говорили?..

— Конечно непростой! Госпожа ради него так расстаралась… все самое лучшее…

— С чего бы ему такое особое отношение?

— Ну, жених для дочери же. Так говорят…

— Так у той есть уже женишок. Правда, сгинул может…

— Да кто там знает, сгинул не сгинул. Не наше дело. Я тебе говорю, что от других слышала. Хочет госпожа ее спихнуть с рук побыстрее, и правильно делает, я тебе так скажу. Слыхала, какое непотребство она учинила? С мужчинами спорить начала, на господина Акихито голос посмела повысить…

— В мое время за такое палками драли.

— Вот-вот. А я о чем. А там мужчина взрослый уже, в годах. Он, как никто, знает, как с таких гордячек сбивать спесь…

Не в силах больше их слушать, я замерла на месте. К горлу подкатила тошнота, и я зажала рот рукой. Живот словно скручивала изнутри жесткая рука.

Те две служанки говорили обо мне. Сперва я сомневалась, потому что не хотела верить. Но последние фразы не оставляли никакой альтернативы.

Госпожой они называли Акико. Она что же? Пригласила в Камакуру моего жениха? Наплевав на указание Акихито? Да как она посмела только! Брат же предельно ясно ей все тогда объяснил…

Ответ на свой вопрос я получила рано утром.

Когда Саюри, зашедшая меня разбудить, рассказала, что Акихито уехал из Камакуры.

— Куда он уехал? — спросила я, изо всех сил стараясь не ударяться в панику.

В мутном отражении покрытого серебром зеркала я заметила, как Саюри, расчесывающая мои волосы гребнем, пожала плечами.

— Кажется, в ближайшую провинцию, госпожа.

— Что-то случилось?

— Нет, — она качнула головой и задержала на мне свой взгляд. — Господин сёгун делал так каждый месяц…

Черт. Ладно, по сравнению со всем остальным, мой очередной провал в памяти, который заметила Саюри, просто мелочь.

Раздвижные двери в мои покои открылись без какого-либо предварительного стука, и вошла старая служанка Акико.

— Что ты себе позволяешь? — бросила я, глядя на нее через плечо. — Почему входишь, словно это твоя спальня?

Женщина моргнула несколько раз прежде, чем смысл моих слов до нее дошел. Саюри закусила изнутри щеки, изо всех сил стараясь удержать рвущееся наружу фырканье.

— У меня послание от госпожи Акико, — старуха упрямо гнула свою линию.

— Я не буду ничего слушать от тебя, пока ты не войдешь, как полагается входить в покои дочери сёгуна, — процедила я сквозь зубы.

Все эмоции, что испытывала старая служанка, были написаны у нее на лбу. Саюри, все еще возившаяся с моими волосами, замерла в ожидании. Я же продолжала смотреть через раздвинутые седзи на сад. Прошла секунда, другая, и я услышала тихие, шаркающие шаги. Шелест задвигаемых створок и глухой голос из-за стены.

— Йоко-химэ, у меня послание для вас от госпожи Акико.

— Так-то лучше. Теперь ты можешь войти.

И вновь все повторилось, и я почувствовала присутствие старухи у себя за спиной. Саюри, поймав мой взгляд в мутном отражении зеркала, широко улыбнулась.

— Сегодня вечером состоится трапеза, на которую Акихито-сама пригласил нескольких своих советников и министров. Ваша матушка вас там ожидает, — проскрежетала старуха голосом, дрожащим от злости и гнева, который она пыталась сдержать.

— Но я слышала, что мой брат уехал из Камакуры.

— Как вы… — она запнулась на секунду, но быстро договорила. — Вместо него на трапезе будет присутствовать ваша матушка и Кёсукэ-сан.

— Да сохранят всех нас Боги, — я хмыкнула и чуть обернулась через плечо. Посмотреть, не позеленела ли старуха от злости.

Она побагровела.

— Ступай, я все поняла, — я небрежно кивнула ей, и она вылетела из спальни с поспешностью, которую не сразу заподозришь в женщине ее возраста.

Едва за ней закрылись двери, Саюри рассмеялась.

— Ох, госпожа, как же хорошо, что вы задали трепку этой Кики-сан.

Я заставила себя улыбнуться, хотя на душе скребли кошки.

— Саюри, вчера вечером или сегодня во дворец должен был приехать мужчина по приглашению моей матери. Ты можешь разузнать о нем? Кто он, правда ли, что приехал? — я повернулась к ней и сжала худое запястье.

Она быстро закивала.

— Конечно, госпожа. Я все сделаю.

— И еще, — я чуть прикусила губу, раздумывая. — Если я хочу найти одного самурая, где мне искать?

— Что вы имеете в виду, Йоко-химэ? Кто-то из самураев провинился перед вами? — Саюри принялась обматывать меня слоями светлого шелка, чтобы потом превратить их в красивое кимоно.

— Да нет же! — я сердито тряхнула головой. — Я хочу… хочу поговорить с самураем, которого видела несколько раз на страже возле моих дверей… но он уже давно не появлялся. Где мне его найти?

— Вам нужно будет выйти за стену, госпожа, — Саюри окинула меня еще одним странным взглядом. — Самураи не живут во дворце. Их минка расположены у подножья холма.

— Хорошо, — быстро сказала я, пока не растеряла решительность. — Ты сможешь меня туда провести?

— Йоко-химэ, — взмолилась служанка, чуть не расплакавшись. — Вы не должны туда ходить… это же не разрешается. Ваша матушка…

— Тихо! — я вскинула руку в повелительном жесте. — Я не желаю это слушать. Я спросила тебя: ты сможешь меня туда провести? Я… я отплачу. У меня есть драгоценности и…

— Меня накажут, если узнают, — Саюри прикусила губу и опустила взгляд на татами. — Очень сильно накажут.

— Тогда мы сделаем так, что никто не узнает. Я тебя не оставлю.

Она медлила, сомневаясь.

— Я не… я не могу, госпожа, — едва слышно выдохнула она наконец, и я вспылила.

Оттолкнула от себя ее руки и велела убираться прочь.

— Вот как ты отплатила за мое хорошее к тебе отношение! — выкрикнула я, и Саюри, всхлипнув, послушно вышла из комнаты.

Я содрала с себя часть шелкового одеяния, которую она не успела закрепить, и обессиленно опустилась на татами. К горлу вновь подкатила тошнота: от страха и голода, ведь у меня и крошки во рту не было со вчерашнего дня.

Таро был в опасности. Как и я сама. Мне не нужно было уезжать от него. Нужно было предложить ему сбежать… он мог бы увезти меня и спрятать в родовом поместье Минамото.

Я вспомнила нашу первую и единственную ночь, и от безысходности и отчаяния расплакаться захотелось еще сильнее. Я никогда не думала, что он мог быть так… нежен. Что руки, дарующие смерть, сотни раз стертые до мозолей постоянными тренировками и сражениями, могут скользить едва ощутимо по моему телу, и касаться так бережно, так ласково. И строго поджатые в суровую линию губу могут целовать до головокружения, до трепета во всем теле, до сладкой дрожи, до подкашивающихся коленок…

Я еще помнила свою предыдущую жизнь. Ни один мужчина не вызывал у меня желания ему принадлежать. Отдаться и телом, и разумом. Отдаться душой.

С Таро все было иначе.

Сердце рвалось к нему. В Камакуре я чувствовала себя такой одинокой. Такой покинутой. Такой чужой. Я была не на своем месте. Я не принадлежала дворцу сёгуна.

Я хотела вернуться к Таро больше, чем что-либо.

Я хотела снова почувствовать на себе его ласкающий взгляд. Увидеть в его глазах улыбку. Провести кончиками пальцев по твердому подбородку, огладить жесткую линию челюсти, сжать широкие плечи… Услышать его голос. Сдержанный, строгий, спокойный.

Я помнила, какие жаркие слова он нашептывал мне на ухо, когда его руки умело ласкали мое тело. Помнила, как обещал, что не оставит меня.

Все внутри оборвалось, когда Акихито подтвердил правдивость слухов про западню, в которую угодил отряд моего жениха. Сердце рухнуло в пятки, живот свела жесточайшая судорога.

Если бы могла — я бы выпорхнула из дворца птицей. И полетела бы к нему.

Я боялась думать о том, что случилось. Что могло случиться. Словно если я не буду об этом думать, то оно и не произойдет. Я боялась накликать беду, которая уже давно пришла.

Я просто не представляла, что теперь делать. Когда Кицунэ в нашу самую первую встречу сказала, что я должна выйти замуж за наследника клана Минамото, у меня в душе не шевельнулось ничего. Я была слишком напугана, слишком ошарешена тем, что на меня свалилось. Пыталась переварить новую жизнь, в которой оказалась, и суровую окружающую действительность.

Я привязалась… Я влюбилась так быстро, что и сама не могла поверить. Влюбилась, едва его узнав. Глупо. Наивно, возможно. Но я закрывала глаза и видела его лицо. Кончиками пальцев ощущала его шрамы, которых касалась той ночью. Слышала тихий, сбивчивый шепот и долгий, грудной выдох в момент наивысшего наслаждения…

Он не мог умереть. Я не хотела и не собиралась в это верить. Какой бы ни была засада, Таро выберется. Его отец выживал десятки раз, а Таро его настоящий сын. Он ничуть не похож на тот мерзкий образ, который рисовали советники в Камакуре. Он не заносчивый и не надменный, он бы не совершил глупость, лишь бы покрасоваться или заявить о себе.

И он умелый воин: я видела это своими глазами.

Он выживет, и мы обязательно встретимся.

Осталось лишь понять, как выжить мне.

Осушив лицо от слез, которые невольно шли и шли, пока я думала о своем женихе, я позвала других служанок, не Саюри, и они помогли мне облачиться в кимоно.

Мне нужно придумать, что делать, пока я на шаг впереди Акико. И, благодаря своему везению, в курсе ее планов. Я знаю, а она — нет. И мне нужно использовать это преимущество.

Пока не стало слишком поздно.

Сколько будет отсутствовать Акихито? Несколько дней. Не больше недели. Думаю, он не оставил бы столицу на долгий срок в такое время.

Наверное, если бы вчера я не вспылила у него на глазах, он бы со мной попрощался. Но брат совершенно очевидно намеревался меня проучить, потому я ничего не знала об его отъезде.

Мачеха, веротяно, собиралась подложить меня под того старика. Может, и насильно, ведь рядом с нею был давно лишившийся разума Кёсукэ. У него рука не дрогнет.

А сегодня за трапезой она планирует смотрины. Покажет товар лицом, так сказать. Мое время на исходе. Оно утекает, словно песок сквозь пальцы. После ужина счет пойдет даже не на дни, а на часы.

Если бежать, то сегодня ночью. Медлить дольше нельзя. Пока Акико ничего не подозревает. Пока не приставила к моим покоям еще больше самураев для охраны.

Но как мне сбежать из дворца, который напоминал крепость?.. Я помнила, как мы въезжали на его территорию. Помнила несколько ворот на нашем пути. И число стражников. Одна я ни за что не справлюсь. Но Саюри боялась мне помогать. А как найти того самурая, я не представляла. Я даже не знала, за что браться, с чего начать.

Но одно я знала точно.

Я должна сбежать. Я постараюсь вернуться на земли клана Фудзивара. Или поеду к Минамото.

У нас не было обряда, но я уже стала женой наследника Минамото. Кровь, пролившаяся той ночью, скрепила наш союз. Моя кровь и кровь Таро, когда он порезал запястье и поклялся мне в верности.

Я должна придумать, как выбраться из дворца сёгуна, пока не стало слишком поздно. Пока Акико не продала меня какому-то старику.

Таро

— Отправь вперед двух дозорных. Мы дождемся их возвращения.

Мамору-сан, мой наставник и человек, учивший меня владеть катаной, молча кивнул и развернул коня. Вскоре я услышал его громкий голос, когда он начал раздавать приказы.

Приложив ладонь к глазам, я прищурился, вглядываясь вдаль. Так тихо. Слишком тихо. Слишком не похоже на трактат, по которому недавно прошла армия, возглавляемая сёгуном.

— Разбивайте лагерь, — я спешился первым и отдал приказ, и мои слова вскоре разнеслись по всему войску. — Мы заночуем здесь.

Я чувствовал спиной недовольные взгляды. Но вслух, мне в лицо возразить никто не посмел.

Я с легкостью мог предугадать, что хотели сказать самураи, превосходившие меня прожитыми годами и опытом сражений. Мы опаздывали, и нам следовало бы поторопиться.

Сёгун будет ждать нас ранним утром на рассвете, а если мы заночуем здесь и сейчас, не пройдя и половины дневного перехода, то никак не успеем оказаться на месте встречи с первыми лучами солнца.

Я также знал, что несогласные не преминут показать зубы. Не сейчас, так во время вечерней трапезы. Не мне в лицо, так за спиной.

Но меня учили доверять своему чутью. Всегда и везде. Полагаться на него. И не поступать с ним вразрез. А сейчас я смотрел на пустующую дорогу перед моим отрядом, и чувствовал, как несуществующая шерсть вставала на загривке.

Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком… пустынно. Никаких следов пребывания армии сёгуна на протяжении всего пути. Оставалась вероятность, что он повел самураев другой дорогой, чтобы избежать преждевременных столкновений с монахами-сохэй, но в таком случае уже сёгун никак не успевал к завтрашнему рассвету.

Лучше я принесу извинения за свое опоздание и приму наказание, а также стерплю дюжину недовольных взглядов, чем приведу свой отряд прямо в западню.

— Таро-сан, не лучше ли нам будет остановиться в низине? — первые возражения не заставили себя ждать. — Ручей там ближе…

Я знал этого самурая, который со мной заговорил, по прошлым походам. Отцу он никогда не смел перечить. Зато мне — сполна. Не проходило и дня, чтобы Даики мне не возразил.

— Не лучше. Мы остановимся здесь, — я передал поводья в руки подошедшего слуги и направился обойти небольшой лагерь.

Мы покинули поместье Фудзивара несколько дней назад. Отец отправился в южные земли, а я, с меньшей частью войска, — на север, где должен был встретиться с сёгуном. Непродолжительное восстание уже успело прокатиться по стране сметавшей все на своем пути волной. Нам встретились несколько разоренных поселений и подожженные рисовые поля, которые едва тлели, когда мы проезжали мимо. Мы видели следы позорных казней тех монахов-сохэй, которых удалось поймать солдатам, присягнувших на верность сёгуну. Восставшим против империи не дарили последнюю милость и не позволяли совершить сэппуку, и потому их отрубленные головы венчали пики длинных столбов, под которыми валялись разрубленные пополам белые маски.

Не все были согласны с подобным жестоким устрашением. Два с половиной десятка лет назад многие монастыри, сейчас восставшие, в войне Тайра против Минамото заняли сторону моего клана. Мальчишкой я слышал разговоры самураев — свидетелей тех битв. Все, как один, говорили о том, что без помощи монахов-сохэй исход войны мог быть иным.

Вечером в лагере развели костер — первый с того дня, как мы покинули поместье Фудзивара. Нам не от кого было прятаться и некуда было спешить.

Привычные вечерние разговоры отдавали сегодня тоской. Столбы с отрубленными головами, которых именно за этот день мы увидели в избытке, не понравились многим.

— Еще год назад они сражались с нами бок о бок, — бурчали старшие из самураев. — А теперь висят на позорных палках… словно какие-то отбросы, словно преступники…

— Они и есть преступники, — Мамору-сан вскинул голову от плошки с рисом. — Они восстали против сёгуната.

— Ай-й-й, — говоривший махнул мозолистой рукой. Его морщинистое лицо скривилось, словно он услышал какую-то глупость. — А разве ж справедливо это, когда сёгун нарушил свое слово? И так задушил податями, куда сильнее?!

Ему в ответ послышался гул одобрительных голосов.

Я сидел чуть поодаль от говоривших и лишь молча слушал. Хочешь узнать своих людей — стань их частью. Так учил меня отец и наставники, и потому в любом походе я разделял те же тяготы, что и самураи. Ел то, что ели они. Спал так, как они. Преодолевал такие же расстояния. Исполнял приказы, как и они. Стоял в дозоре.

Этот поход был иным во всем. Я знал, кого они видели во мне: сына Такеши Минамото. Молодого и неопытного, впервые самостоятельно возглавившего войско. Они испытывали меня, и, если я хочу, чтобы все они по-настоящему мне подчинились, я должен доказать, что могу им приказывать.

— Тихо, — потому я вмешался в разговор, больше похожий на государственную измену. — Не тебе, Даики, осуждать приказы сёгуна. Я не желаю больше слышать ничего подобного. Ни от кого. Это ясно? — когда по их рядам прошел нестройный хор голосов, я повторил свой вопрос жестче и громче. — Это ясно? Я не слышу.

— Да, господин, — все также невпопад пробормотали они, а я поймал на себе недовольный взгляд Даики. Его морщинистое, суровое, обветренное лицо вновь скривилось в несогласной гримасе.

Долго, очень долго он ходил в походы под началом моего отца. Настолько долго, что продолжал видеть во мне сопляка-мальчишку, который бегал собирать хворост для костра по поручению самураев.

Но того мальчишки уже давно нет.

Я мог бы велеть наказать его. Выпороть палками. Но это ни к чему бы не привело. Послушания не добавило бы. Наоборот, я бы признался в собственной слабости. Военачальник, который запугивает своих людей и заставляет слушаться лишь под палкой, не достоин вести их за собой.

Уже ночью, когда костер давно потух, ко мне под навес вошел Мамору-сан.

— Дозорные еще не вернулись, — сказал он, нахмурившись.

Я мог понять его озабоченность. Прошедшего времени им должно было с лихвой хватить и на обратный путь. То, что никто из них не объявился, не предвещало ничего хорошего.

— Все равно ждем до утра, — я пожал плечами.

— Может быть, отправить кого-то вслед?

— Не нужно. Будем беречь людей.

Он кивнул, но не ушел. Выпрямил вдоль тела руки со сжатыми кулаками и посуровел лицом.

— Господин, если дозволите совет… — он посмотрел на меня, и я кивнул.

Он сажал меня на коня. Он вкладывал в мою руку катану. Чьи советы мне еще слушать?

— Даики-сан сеет гнилой рис, — Мамору-сан брезгливо поморщился. — Его разговоры отравляют почву, словно ядовитое снадобье. Ему давно пора укоротить язык.

— Я не хочу его пороть, — я отложил в сторону карту окрестных земель и поднял на застывшего в шаге от меня самурая взгляд. — Это не добавит ему покорности.

— Может, стоило бы выпороть, — он повел плечами. — Он уже не только перечит вам, господин. Он сеет смуту…

— Нет, — я мотнул головой. — Никакой порки. Пока. Это все?

— Да, Таро-сама, — Мамору-сан с трудом подавил рвущиеся возражения и замолчал. Поклонившись, он развернулся и ушел, оставив меня в одиночестве.

Я еще раз мельком взглянул на карту, задул фитиль масляной лампы и откинулся на спину на походном футоне. Если бы я мог заснуть…

Но в эту ночь, равно как и все предыдущие, меня донимали дурные мысли. Провалявшись и без капли сна в глазах какое-то время, я сдался. Вздохнув, взял в руки ножны со вдетой катаной и вылез из-под навеса. И сразу же почувствовал на себе внимательные взгляды дозорных.

На безоблачном небе сияла на редкость яркая луна. Я решил пройтись, чтобы унять сонм мыслей, что роился в голове. Подумал, что прохладный, ночной воздух остудит дурную голову.

Я должен был больше тревожиться из-за битвы, что вскоре нам предстояла. Из-за шепотков, что бродили меж самураями. Из-за невозвращения обоих дозорных. Из-за ответственности, что легла мне на плечи, когда я впервые сам, один повел за собой войско. Тень великого отца довлела надо мной, и я знал, что каждый мой промах будет слишком значителен, а каждая победа — слишком мала.

Но существенную часть моих мыслей, а это было совсем недостойно самурая, занимало не грядущее сражение. И даже не война.

Я думал о Йоко.

Думать о женщине во время военного похода — гиблое дело.

Но не думать я не мог.

Она была одна в Камакуре, во дворце сёгуна, лицом к лицу с интригами и коварством, а я — в нескольких днях пути от нее, и все, что мне оставалось, — это передавать короткие, редкие записки через самурая, пронесшего верность нашему клану через все эти годы.

Теперь я даже не знал, когда увижу ее в следующий раз.

А я хотел бы. Очень хотел.

Я помню, как впервые увидел ее. По-настоящему увидел.

В том коридоре нашего поместья, напротив ее безумного братца. Кто бы мог подумать, что маленькая женщина шагнет вперед и решит заговорить. Какое яркое пламя пылало в ее глазах… щеки алели рассерженным румянцем, тонкие ноздри раздувались от гнева. Подбородок был вздернут, словно она готовилась к атаке.

Я увидел и пропал. Каждый ее жест, каждый ее взгляд заставлял сердце срываться с размеренного стука. То, как она прикусывала нижнюю губу. Как заводила пряди волос за ушко. Как упрямо вскидывала подбородок — дерзкая девчонка. Как улыбалась дрожащими губами, пытаясь не упасть в обморок, впервые увидев мои шрамы. Как дрожала и прижималась ко мне холодными ночами в лесу…

Она была одной из смелейших женщин, которых я знал. Наравне с матерью, Томоэ и Хоши. Я никогда не хотел в жены послушную, покорную и тихую куклу. Но дочь сёгуна оказалась ничуть на нее не похожа, хотя раньше до меня доходили совсем иные слухи.

Йоко была смелой и честной, и лучшего нельзя было желать.

И красивой. Я терял голову в ее присутствии, словно мальчишка, еще не познавший женщину, и так сильно кого-то желать было недостойно самурая.

Похоже, быть неправильными самураями — то самое проклятье клана Минамото, о котором любили болтать глупцы, потому что отец как-то сказал мне, что совершил немало ошибок из-за матушки.

Теперь наступил мой черед.

И я держался так долго, как мог. Жалкое оправдание, потому что этого оказалось недостаточно. Я пришел в ту ночь в ее покои, словно глупый мальчишка, потому что не представлял, как отпущу ее, не попрощавшись. Я не хочу даже каплю ответственности перекладывать со своих плеч, потому что за все, что произошло между нами, отвечаю я, но когда Йоко потянулась ко мне и поцеловала — страстно, обжигающе горячо, все внутренние барьеры рухнули.

Больше сдерживать себя и уговаривать я не мог. И не хотел.

Я хотел сделать ее своей. Хотел обладать ею.

Чужие голоса отвлекли меня от мыслей, в которые я слишком глубоко погрузился. Они доносились от дальнего навеса, установленного на самом краю лагеря. В одном из них я узнал Даики, и это заставило меня остановиться и прислушаться.

— … помяните мое слово, из-за мальчишки накажут нас всех. А ему самому ничего не будет, сын Такеши-самы, как никак. Хоть и бездарный…

Кровь вскипела во мне, и я шагнул вперед. Но сразу же остановился, глубоко втянув воздух носом. Все внутри кричало о том, что зарвавшегося самурая нужно наказать. Хорошенько проучить.

Я колебался. Не потому, что его слова меня не задели. О, нет. Они попали точно в цель. Моя слабость. Моя уязвимость, от которой я так и не смог до конца избавиться. Все глупости, которые я совершал. Все драки, в которые влезал с Кёсукэ и другими. Все необдуманные действия, за которые потом расплачивался.

Каждый раз все это начиналось со слов обо мне и об отце. С оскорбительных сомнений. С обвинений, что доблесть клана Минамото угасла на негодном наследнике, рождение которого заняло так много лет. А оказалось, что можно было и не ждать. Ничего хорошего из мальчишки не вышло.

Сначала я бросался в драку после каждого такого высказывания. Чем и показал, как глубоко проникали под кожу злые, несправедливые слова. Так о моей слабости узнали все. И дразнить принялись с устроенной силой. Были даже два года, когда отец не брал меня с собой в Камакуру, в которую был вынужден часто уезжать. Хотел, чтобы умолкли все пересуды.

Я повзрослел и научился держать себя в руках. Не бросаться на каждого встречного. Оскорбления стали еще злее, слова — еще более желчными. В контроле над собой я почти преуспел, и только с Кёсукэ отпускал себя на волю. Слишком уж длинная история драк нас связывала. Слишком грязным у него был язык.

Чем старше я становился, тем больше находилось желающих сравнить меня с отцом. Не так держу катану, не так наношу удар. Не так хорош в битве. Не так рано убил своего первого врага. Не такой великий самурай. Не так стойко переношу боль.

Перечислять все мои недостатки можно довольно долго, но раньше с подобными шепотками в поместье Минамото я почти не сталкивался. Мне доставались лишь косые взгляды, и я никогда и никому на них не жаловался. Самурай должен быть стойким.

Но первый самостоятельный поход вскрыл не один нарыв. Оказалось, что и в войске клана было достаточно любителей почесать языками.

Сцепив зубы до судороги, я ступил назад. Последний раз, пообещал я себе. Последний раз я спускаю Даики его слова. После следующих наказание будет жестоким и неотвратимым.

К рассвету вернулись два самурая, отправленных разведать местность перед войском. Мамору-сан разбудил меня, когда я совсем недавно сомкнул глаза. Вести, что они принесли, подтвердили мою правоту. Впереди нас, вместо войска сёгуна, ждала ловушка, расставленная монахами-сохэй.

— Там есть небольшое ущелье. Узкое и тесное, — разведчики водили пальцами по карте. — Они притаились там. Мы потому и припозднились. Высматривали их до глубокой ночи.

Люди за моей спиной жужжали, словно потревоженный улей. Когда вернулись самураи, я велел разбудить все войско, чтобы они услышали дурные вести из первых уста. Я слышал множество голосов: кто-то предлагал вернуться назад, кто-то — разгромить сохэй. Иные были просто недовольны и подозревали в предательстве всех и каждого.

Я поднял голову, встретившись взглядом с Мамору-саном.

— Письмо, которое получил отец от сёгуна… где оно?

— Осталось у Такеши-самы.

— Жаль.

Помассировав виски, я снова вернулся к карте. Значит, ловушка.

— Срочно отправь гонцов к Фудзивара и на юг. Мы должны передать весть об измене. И предательстве, — велел я, и Мамору-сан кивнул.

— Надо бы дать знать в Камакуру. Что на нас тут силки расставили, — заговорил Даики, и несколько самураев за его спиной согласно закивали.

— Нет, — я мельком взглянул на него и отвернулся, не став что-либо объяснять.

— Но это было бы разумно. Они должны узнать о засаде. Ваш отец так бы…

Чтобы заставить замолчать, я его ударил. Наотмашь ладонью по щеке, и его голова чуть дернулась в сторону, а зубы клацнули друг о друга. Вокруг сразу стало тихо.

— Я сказал — «нет». Что тебе не ясно? — мрачно спросил я, когда Даики, поднеся пальцы к щеке с отпечатком моей ладони, посмотрел на меня исподлобья.

— Мне все ясно, — проскрипел он.

— Мне все ясно…?

— Мне все ясно, господин, — неохотно договорил он, и я кивнул.

— В Камакуре о засаде знают и без нас. Именно из дворца сёгуна пришло то письмо, — я снова посмотрел на карту. — Мы разделимся. Часть войска отправится через ущелье и послужит приманкой. Другая часть — зайдет к сохэй со спины. Какой там склон?

— Практически отвесный, но человек забраться сможет, — подумав, отозвался один из разведчиков.

Краем взгляда я заметил, как Мамору-сан кивнул, тщательно стараясь подавить улыбку.

— Собирайте лагерь, — велел я. — Мы скоро выдвигаемся.

Мой наставник остался, когда все самураи, повинуясь моему кивку, разошлись.

— Дозволь мне возглавить атаку на сохэй, — сказал он, и я усмехнулся. Я знал, что он попросит именно об этом.

— Нет. Ты поведешь людей через ущелье. Вторую часть войска возглавлю я.

— Таро, твоя жизнь ценнее всего… — Мамору-сан попытался меня вразумить. — Тебе не нужно ничего никому доказывать…

Он ошибался, мой наставник. Еще как нужно.

— Довольно, Мамору-сан, — я перешел с ним на сухой, официальный тон. — Пора готовиться к битве.

В его взгляде промелькнула какая-то эмоция, но он быстро спрятал ее за привычной сдержанной маской. Поджал губы и склонил голову.

— Как скажете, господин.

Пока двое слуг помогали мне надеть броню, я пытался понять, правильное ли принял решение. Они монотонными, привычными движениями завязывали многочисленные ремешки и затягивали ремни, а я вел мысленный диалог сам с собой.

Если я ошибся, то лучше будет умереть. Прямо там, в схватке с монахами-сохэй.

— Господин, все три послания отправлены, — ко мне стремительно подошел запыхавшийся писарь.

Я кивнул, думая совсем о другом, а потом резко крутанулся в его сторону и крикнул.

— Постой! Откуда взялось третье? Я велел: одно Фудзивара, второе — отцу.

— Но самурай сказал о трех посланиях. Третье — в Камакуру. С вестью о том, что мы угодили в засаду, — дрожащим голосом отозвался мужчина и рухнул передо мной на колени, раскрытыми ладонями коснувшись земли. — Мой господин, простите негодного, старого…

— Довольно, — я поморщился. — Встань и скажи, как звали того самурая.

Писарь не успел открыть рот, а я уже знал, какое имя он произнесет. Знал и проклинал самого себя за бесчисленные шансы, которые дал ему.

— Д-даики-сан, — заикнувшись, проговорил тот бледными, бескровными губами.

От злости и раздражения хотелось зарычать. Я стиснул катану и широким шагом направился в сторону, где Мамору-сан выстраивал войско. Среди всех остальных стоял и Даики. Я заметил его надменную ухмылку еще издалека.

Когда я приблизился к нему и группе воинов, в окружении которых он стоял, им хватило разума отойти. Наверное, что-то в моем лице сказало им, что снисхождения и поблажки закончены.

— На колени, — сказал я, встретившись с Даики взглядом.

Тот не выглядел ни раздосадованным, ни удивленным. Он тоже знал, зачем я пришел. За нашими спинами поползли шепотки. Я увидел мелькнувшую сбоку тень: Мамору-сан продирался сквозь толпу, чтобы быть ближе ко мне.

— На колени, — повторил я, когда он не послушал с первого раза, и резким движением ноги устроил ему подсечку.

Не ожидавший этого самурая неловко завалился вперед и опустился на одно колено.

— Мне ударить по второму? — процедил я, сквозь плотно стиснутые зубы.

От гнева в ушах начало уже шуметь.

Пробормотав что-то одними губами, Даики нехотя опустился и на второе колено.

— Как ты посмел нарушить мой приказ? Как ты посмел своевольно отправить послание в Камакуру? Когда я прямо запретил это делать?

Гул голосов вокруг нас усилился. Даики, ничуть не устыдившись, вскинул голову и впился в меня непримиримым взглядом.

— Потому что ты ошибся, мальчишка! Это глупость, твое решение… а я сделал то, что сделал бы…

Он не договорил: хлесткий удар Мамору-сана закрыл ему рот и опрокинул навзничь. Закашлявшись, он сплюнул на землю выбитый зуб. Его взгляд по-прежнему пылал непокорством, и в тот самый момент я поняла, как все должно закончиться. К чему все шло с самого начала.

Ты должен убить в себе мальчишку, Таро.

— Это измена, — тихо и твердо сказал я.

Говорить было непросто. Слова тяжелыми камнями срывались с губ и оседали в повисшей тишине.

— Ты нарушил мой приказ. Ты ослушался. Ты неоднократно их нарушал, но этот стал последним, — нарочито медленно я положил ладонь на рукоять катаны и потянул ее из ножен.

Вольно или невольно, но я давал ему шанс одуматься. Шанс по-настоящему упасть на колени и вымолить прощение. Но дерзкий огонь, сверкнувший в его глазах, сказал мне, что я все делаю правильно.

Ему не нужно мое прощение. И мои приказы он исполнять не намерен. Сегодня — письмо против моей воли. А завтра? Заключенный за моей спиной союз с монахами-сохэй? Перемирие?.. Я буду последним глупцом на свете, если не прекращу это здесь и сейчас. Раз и навсегда.

Убей в себе мальчишку, Таро.

Резким движением я полностью обнажил катану. С тихим шелестом она вышла из ножен, приковав к себе все взгляды. В глазах Даики впервые мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Это измена, и наказание за нее — смерть.

Я сделал один короткий, быстрый замах, и его голова с застывшим навечно удивленным выражением лица покатилась мне под ноги. По толпе прокатился несдержанный гомон и ропот. Ожидали ли они подобное?

Не могли. Ведь до конца в себе не был уверен я сам.

— Это ждет каждого, кто осмелится нарушать мои приказы, — я брезгливо стряхнул кровь с лезвия на землю. — Уберите его, — короткий кивок в сторону обезглавленного тела Даики. — И заканчивайте сборы, мы и так задержались. Пора разбить тех, кто пытался заманить нас в смертельную ловушку.

— Да, господин, — их единый, слаженный ответ донесся уже мне в спину.

Еще накануне я сомневался в решениях, которые принимал.

Больше нет.

— Как ты посмела?! Как ты посмела так поступить?! Ты опозорила отца, опозорила наш клан, ты опозорила всех нас!

Акико бушевала и металась по комнате, словно тигр в клетке. Я смотрела на нее так равнодушно, как только могла, хотя в груди разгорался огонь ничуть не слабее, чем у нее.

Злоба и ненависть искажали ее красивое лицо. Если бы не эта уродливая гримаса, моя мачеха могла бы выглядеть куда моложе своих лет. Мысленно я вспомнила Наоми Минамото: на ней отображался каждый прожитый год, каждая потеря, каждая боль, которых ей пришлось пережить немало.

Акико даже сейчас, пока плевалась ядом и утробно завывала, словно я кого-то убила, казалась моложе, чем на самом деле была. Я все смотрела на нее и никак не могла взять в толк: чего, чего ей не хватало для счастья?.. Родила мужу двоих сыновей! Раньше, чем Наоми Минамото, которую она терпеть не могла.

Стала женой сёгуна, первая женщина в стране, ведь даже у императора не было такой власти, как у моего отца.

Почему, почему она так озлобилась? Когда успела повредиться рассудком? Откуда эта злость, эта ненависть? Это навязчивое желание уничтожить целый клан?..

— Не смей молчать! Отвечай мне! — взвизгнула она особенно громко, и я поморщилась.

Даже Кёсукэ посмотрел на мать с осуждением, чего я прежде никогда не замечала. После провального ужина мы остались в комнате, где он проходил, втроем. Акико выгнала всех слуг и самураев.

Мужчина, которого она прочила мне в женихи, также давно ушел, и я не была уверена, что он вернется.

Я не могла сбежать из дворца. Пока не могла. Смирившись с этим, я решила действовать иначе. Если я не могу уйти, значит, нужно сделать так, чтобы ушел тот, кого мачеха прочила мне в женихи.

Изобразить приступ «падучей болезни» — так в Средние века называли эпилепсию — было не сложно. Справилась даже без пены изо рта. Конечно же, пожилой кандидат в женихи оказался невероятно впечатлен. Одно дело — получить в жену строптивую, дерзкую, непокорную дочь сёгуна. Совсем другое, если она еще и больна. Тут тысячу раз задумаешься, стоит ли овчинка выделки.

Не знаю, что ему пообещала Акико. Какие золотые горы посулили. А может, дело было в банальном шантаже. Но Хидзо-сан, мой несостоявшийся жених, был хоть и старым, но не дураком. Дураки в этом мире до пожилого возраста не доживали.

И он верно оценил свои перспективы, а именно на это я и надеялась. Он мог породниться с сёгуном, пусть даже и насильно. Пусть и принудив меня к браку. Наверное, они с Акико собирались молниеносно заключить брачный союз, и на следующий же день после ужина меня бы отвели к Хидзо-сана на заклание, как барана.

К возвращению Акихиро во дворец все было бы кончено: наш брак был бы скреплен моей кровью в первую брачную ночь.

Думаю, что Хидзо-сан был уверен, что его не казнят. Возможно, ему что-то пообещала Акико.

Потом я бы родила от него ребенка, и вот он уже не просто мелкий, безземельный чиновник, а отец внука или внучки сёгуна. Муж сестры будущего сёгуна. Который к тому же пользовался покровительством Акико.

И вся эта тщательно продуманная фантазия разбилась о мою мнимую болезнь. Теперь и консумация брака, и будущая потенциальная беременность уже не являлись чем-то гарантированным. А если я умру? А если из-за болезни я не способна зачать и выносить дитя?

Ходзо-сан был всем, кроме идиота. И он прекрасно понимал цену своего проигрыша. Поэтому после резкого окончания трапезы, вызванного моим припадком, он стремительно вышел из помещения, словно за ним гнались. А буквально спустя несколько минут после начала выволочки, устроенной мне Акико, ворвались запыхавшиеся стражники, которые сообщили, что Ходзо-сан только что покинул территорию верхнего дворца.

И теперь мачеха орала на меня сразу за все: и за припадок, и за срыв своих планов. Я же часто-часто моргала глазами и изображала полнейшее неведение, ведь рассказать мне об истинных намерениях старика Ходзо Акико так и не удосужилась.

Откуда бы мне предположить, что этот ужин был так важен для нее?..

А припадок?..

Ну, сколько на меня всего навалилось. Вот расшатанные, женские нервы не выдержали, и я сорвалась в пропасть. И самой неудобно, что так некрасиво вышло с Ходзо-саном. Но каким же он оказался трепетным… я-то думала, что старые самураи закалены в боях и в свое время встречали вещи и похуже, чем обычный женский обморок.

Но у мачехи, разозленной сорвавшимся планом, взбешенной и уязвленной, окончательно сдали нервы.

— Дрянная девчонка, ты намеренно притворялась! Не смей мне лгать! Как ты узнала, что Ходзо-сан должен был стать твоим женихом?! — кричала она, и выражением лица больше напоминала полубезумную.

— Ж-женихом?.. — выговорила я дрожащим голосом.

Я никогда не была особо хорошей притворщицей. Неудивительно, что Акико, достигшая в этом искусстве определенного мастерства, меня раскусила.

— Маленькая дрянь, — прошипела она, сузив глаза.

Она шумно вдыхала и выдыхала носом воздух. Словно завороженная, я следила, как трепетали крылья ее носа.

— Ты все знала, знала! — вновь она повысила голос.

— Матушка, право слово, сестра не так умна, чтобы… — Кёсукэ досадливо поморщился, решив вернуть матери хотя бы частичку здравомыслия.

— Мой жених — Таро Минамото, — твердо отчеканила я, воспользовавшись заминкой Акико.

Слишком уж сильно она оказалась удивлена тем, что невольно Кёсукэ занял мою сторону. Я была уверена, что он просто устал и хотел побыстрее избавиться от неприятной необходимости лицезреть скандал, учиненный его матерью. Наверное, представлял себе приятный вечер в компании наложницы и своих наркотических порошков.

— Этот щенок давно мертв! — огрызнулась Акико. — Они угодили в засаду к сохэй! Думаешь, кто-то выбрался из нее живым? Даже если и так, то уже давно прислали бы весть! Сколько времени прошло…

Почувствовав, как начала подрагивать губа, я решительно ее прикусила. Верить в самое страшное не хотелось, но слова Акико звучали до омерзения разумно.

— Акихито тебе никогда не простит, что ты осмелилась пойти против его приказа. Никогда! — я не сдержалась и накричала на нее в ответ.

Слишком глубоко меня ранили ее рассуждения про Таро…

— А я обязательно удостоверюсь, что брат об этом узнает…

— Не смей называть его братом! — взвизгнула Акико.

Ее глаза горели таким гневом, что под его тяжестью я невольно отшатнулась. Она не была похожа на человека. Я бы назвала ее в тот момент ведьмой. Было в ней что-то пугающее, что-то ненормальное.

— Ты такая же дрянь, как твоя мать!

Тишина, повисшая после ее слов, была почти физически осязаема. Я зажмурилась и сделала долгий, длинный выдох.

Вот и все. Страшный момент, которого я опасалась, настал.

Правда о моем происхождении прозвучала в стенах дворца в Камакуре.

— Матушка?.. — Кёсукэ, прищурившись, смотрел на нее так, словно впервые видел.

Значит, он не знал. Что ж. Так я и думала. Иначе не преминул бы воспользоваться этим против меня.

— Стража! — проигнорировав сына, Акико пронеслась мимо нас к дверям.

На мгновение мы встретились с ним взглядом. Моим единокровным братом. Он выглядел… растерянным. Словно ребенок, которого родители забыли на кассе в огромном супермаркете.

— Схватить ее! Схватите Йоко-химэ. И в темницу!

Ворвавшиеся в помещение мужчины застыли, переводя взгляды с Акико на меня. Они явно колебались, не зная, как они могут исполнять столь странный, столь безумный приказ.

— Я жена сёгуна! Вы обязаны мне подчиняться! В темницу ее! Живо!

Все мои слова, крики, уговоры, угрозы оказались напрасны. Двое крепких мужчин стиснули руки повыше локтей в железную хватку и выволокли меня из комнаты под насмешливым, торжествующим взглядом Акико.

Я упиралась ногатами в татами, и тогда третий самурай подхватил меня под лодыжки, и они понесли меня, словно тряпичную куклу, все глубже и глубже, дальше и дальше на территорию дворца. Туда, куда сама я не рисковала забираться.

А потом через одну из дверей мы вошли в темное, мрачное помещение и спустились по лестнице, которая, кажется, была выточена прямо в земле.

Там в тусклом свете факела я разглядела решетки и клетки.

В одну из которых затолкали и меня.

Дочь сёгуна.

Повернули в замке ключ. И я осталась одна.

В зловещей темноте и тишине.

Скоро вернется Акихито.

Да, Акико может бросить меня в темницу. Но она не может меня казнить.

Наверное…

И если она совсем выжила из ума, то должны же быть еще многочисленные советники, министры, самураи?.. Но о каких советниках я рассуждаю, если за спиной Акико стоял Ацуми-сан? Странно, что его не было на ужине… Уж он-то точно не станет защищать меня или давать ей разумные советы. Ему моя смерть будет только на руку.

Я надеялась лишь, что Акихито не мог вверить дворец и все управление лишь в руки матери, ведь он прекрасно видел, что она медленно, но верно теряла рассудок. А старший брат казался мне очень, очень разумным человеком. Он не стал бы так рисковать…

Значит, меня скоро освободят. Нужно просто потерпеть и подождать. День, два, три. Сколько потребуется до возвращения Акихито.

Так я себя уговаривала, шагая вдоль толстых прутьев решетки. Камера — пять шагов в длину и три в ширину. В углу валялась подстилка из рваного тряпья и соломы. Темноту в подземелье разрезал лишь тусклый, едва видимый свет от факела в самом начале длинного коридора, по которому меня вели.

Я не слышала никаких посторонних звуков. Наверное, в этой темнице я пребывала в одиночестве.

Значит, у мачехи окончательно не выдержали нервы. Она так страстно, так сильно хотела избавиться от меня — теперь выдав замуж за этого Ходзо-сана, что не смогла смириться с поражением.

На месте Акихито я бы подумала о том, чтобы запереть где-нибудь ее. Приставив еще желательно охрану. Потому что она была нездорова, а безумные правители еще ни для одной династии, ни для одной империи не заканчивались хорошо. Если они хотят сохранить сёгунат Татибана, пора подумать о том, что делать с обезумевшей женой сёгуна.

Преодолев брезгливость, я опустилась на самый край соломенного тюфяка и потерла друг о друга ладони, пытаясь согреть руки. Под землей было прохладно. Из моего рта вырвалось светлое облачко пара.

Нужно потерпеть, Йоко. Нужно потерпеть. Такеши Минамото провел в подобной клетке почти целый год и сохранил рассудок. Его пытали, истязали, морили голодом. Но он выжил, выбрался и отомстил своим врагам. Они умылись кровью.

Но я не была Такеши Минамото. Я даже Йоко не была…

До меня донесся слабый шорох и писк. Кажется, тут водились крысы. Разум сразу же подсунул множество отвратительных картинок, и я вздрогнула, втянула голову в плечи и обхватила себя за озябшие руки ладонями. Нужно подумать о чем-то хорошем. О чем-то теплом и согревающем.

Таро.

Жив ли он?..

Акико была уверена, что нет, но мачехи веры у меня не было. Даже если и жив, сейчас он ничем не мог мне помочь. Я должна позаботиться о себе сама.

Когда вдали заскрежетал несмазанный замок, я подорвалась на ноги. Спустя мгновение темноту рассеял свет нескольких факелов, и я зажмурилась, поднесла ладонь к глазам. Я услышала шаги нескольких человек, а когда смогла чуть приоткрыть глаза, то увидела по ту сторону решетки надменное лицо Кёсукэ.

Что ж. Он не выглядел как человек, пришедший меня освободить.

За его спиной топтались два самурая из его личной охраны. Кажется, они подчинялись только ему и не слушались больше ничьих приказов, даже Акихито.

— Я всегда знал, что с тобой что-то не так, — сказал он, вглядываясь в мое лицо, словно видел впервые в жизни.

Один из самураев поднес факел поближе к решетке, и я отпрянула назад.

Забавно было услышать это от него. Я прикусила язык, чтобы не наговорить гадостей. Пока сохранялся даже мизерный шанс на то, что он откроет эту чертову решетку, я буду цепляться за него до последнего.

— Что молчишь, сестра? — словно змея прошептал он последнее слово. — Нечего сказать?

— Что ты хочешь от меня услышать? — сложив на груди руки, я вздернула брови. — Я не принимала участия ни в своем зачатии, ни в своем рождении.

— Все еще слишком дерзкая для байстрючки, — выплюнул он.

— Отец признал меня. Или ты думаешь, он не был в курсе, какая женщина меня родила? — в моем голосе явственно послышались досада и раздражение.

Я все понимала про Кёсукэ. Мерзкий характер, большие амбиции, вечный статус второго сына. Статус запасного. Акико слишком сильно его баловала. Наверное, на фоне необходимости называть своей дочерью нагулянного мужем ребенка, она совсем утонула в любви к родному сыночку.

Это объясняло то, как он себя вел.

Но никак не объясняло отсутствие разума!

Меня признал наш отец. Не просто признал, а, очевидно, каким-то невероятным образом сделал так, что практически никто во дворце не знал правды. Меня все считали дочерью Нарамаро и Акико. Наверное, он и не планировал, что обман когда-нибудь раскроется и искренне хотел воспитать меня в качестве своей дочери.

Но Кёсукэ вел себя так, словно я самозванка! Словно я выскочила, как черт из табакерки, и начала предъявлять им какие-то требования.

— Отец… — вздохнул Кёсукэ и сверкнул глазами. — Что ж, он частенько ошибается в своих решениях. Взять того же Акихито…

— Он тоже знает правду, — не утерпела я и несколько секунд наслаждалась злым выражением лица мужчины передо мной. — И уже очень давно. Ты должен выпустить меня. Если не может Акико, это…

— Не смей произносить ее имя! — ощерился он.

Я закатила глаза.

— Я все еще дочь сёгуна. И ее, кстати, тоже. Официально это так. Я помолвлена с наследником клана Минамото. Страна воюет, брат! Очнись. Отец уехал на юг, часть войска удерживает восставших монахов на севере…

Я попыталась заронить в Кёсукэ хотя бы зерно здравого смысла.

— Что ты планируешь делать дальше? Держать меня в подземельях всю жизнь? Убить? Скоро вернется Акихито, а затем и отец. Это все глупо и бессмысленно…

— Если вернется, — оскалился Кёсукэ и блеснул нехорошей, недоброй усмешкой. — Если они оба вернутся.

— Ты отправишь страну в пропасть, — вздохнув, я поднесла ладони ко рту и покачала головой.

Я просто не могла поверить в то, что кто-то может быть настолько тупым! Настолько недальновидным! Не замечать очевидные вещи!

Да, он ненавидел меня раньше, а теперь у него появился повод. Теперь Кёсукэ мог презирать меня за один лишь статус незаконнорождённой, но неужели он не видел, неужели не понимал, что то, что сделала Акико и собирается поддержать он, — это одна огромная ошибка, которая может привести к непредсказуемым последствиям?..

А если клан Минамото отвернется от правящей династии? Если им не понравится, что невесту их наследника сгноили в подземельях? Как можно планировать что-то против Акихито, когда он единственный человек, способный удержать все наплаву в отсутствии сёгуна?

Кёсукэ не понимает, что следующей жертвой может оказаться он сам? Или просто не хотел видеть ничего дальше своего носа?

Воистину, нет опаснее сочетания, чем дурак и безумец, наделенный властью.

— Счастливо оставаться, сестрица, — выплюнул он напоследок и ушел.

Застонав, я махнула рукой и вновь опустилась на соломенный тюк. Кажется, во втором сыне гены Акико раскрыли себя в полной мере. Ничем не лучше матери. Втолковать в него здравый смысл просто невозможно.

Остается лишь ждать и, наверное, молиться, чтобы они не успели совершить ничего непоправимого.

Как бы я ни сопротивлялась, но меня, уставшую и эмоционально измотанную, сморил сон. Пришлось прикорнуть на грязном тюфяке, подложив под щеку ладони.

В темноте трудно определять время, и потому я не знала, сколько проспала. Но вскоре после пробуждения молчаливые самураи принесли мне воду, рис и сухие лепешки. Наверное, наступило утро, и это являлось моим завтраком. Что ж. По меньше мере, они не собираются морить меня голодом.

День прошел в изматывающей, оглушающей тишине и ничегонеделании, которое далось мне непросто. Я ходила от одной стены до другой, приседала, что было безумно неудобно делать в кимоно, и даже нашла небольшой камень, чтобы выточить зарубку — прошли сутки, как я оказалась в подземельях за решеткой.

А вместе с ужином в подземелья спустилась и Акико. Ее я не ожидала увидеть и потому не на шутку удивилась. И, самую малость, испугалась. С ее разумом явно было что-то не так, и я должна была ожидать от нее, чего угодно.

Взмахом руки она прогнала от себя самураев, велев закрепить на стене факел, и мы остались лишь вдвоем. Она долгое, очень долгое время смотрела на меня, прищурив глаза. Ничего не говорила и лишь кривила красивое, холеное лицо.

Интересно, она знала мою мать? Я на нее похожа?..

— Молчишь? Наконец-то прикусила свой дурной язык? — наконец, она заговорила. — Странно, раньше заткнуть тебе рот было невозможно.

Я дернула щекой. Очередная ложь, сорвавшаяся с ее языка. Я редко заговаривала с ней первой. И никогда не провоцировала ссоры. В отличие от мачехи.

— Благодари всех Богов, что ты осталась жива, девчонка. Пока, — она забавлялась.

Я закусила щеки, чтобы промолчать.

— Но я сердцем чувствую, что твоему женишку пришел конец. Бедный Такеши Минамото, — Акико притворно засюсюкала, словно маленький плаксивый ребенок. — Теперь он поймет, каково было мне. Я потеряла из-за него дитя. На чье место муж притащил потом тебя.

О, каким ядом сочился ее голос. Как зло, невероятно зло звучали жестокие слова. Я поежилась. Было тяжело даже стоять рядом с ней. К горлу подкатила тошнота, и я приложила ладонь к груди.

— Дитя? — переспросила я, и Акико поджала бледные, строгие губы.

Как она могла потерять дитя из-за Такеши Минамото?..

— Он утащил твоего отца на очередную войну. Одни Боги ведают, с кем великий самурай из клана Минамото решил скрестить катаны, — прошипела Акико, и крылья ее нос вновь затрепетали, как и всякий раз, когда она бесилась. — Добавил мне столько переживаний! Я просила, я умоляла Нарамаро не уходить, но нет же. Такеши совсем затуманил ему разум! «Ты сёгун, ты должен возглавить войско»! — воскликнула она, уже свалившись в истерику.

Я пыталась следить за ее невнятным бормотанием, но постоянно ловила себя на мысли, что мачеха действительно безумна.

— Нарамаро был должен быть рядом со своей женой, которая носила его дитя! А не срываться вслед за глупыми словами этого проклятого Минамото!

Я тихонько покачала головой. Услышанное не укладывалось в голове. Акико возненавидела Такеши за то, что он… попросту сделал то, что должен был сделать? Собрать войско, когда существовала какая-то угроза?.. Отразить нападение врага?.. В чем заключалась его мнимая вина?..

— Я постоянно плакала и переживала за мужа… неудивительно, что я скинула дитя, — иступленным, иссушенным горем голосом продолжила говорить Акико. — А потом Нарамаро притащил из похода тебя! — вновь взвизгнула она и ткнула пальцем в мою сторону. — Тебя, своего нагулянного выблядка! Еще и посмел к тебе привязаться, полюбил тебя! А мое дитя, моя девочка никогда не увидела свет, и я…

— Довольно, матушка, — пророкотал Акихито, который с трудом шагал к нам, опираясь на палку. — Довольно.

Акихито, прервав безумный монолог матери, сразу же велел самураям освободить меня и сопроводить в покои. То же самое он приказал и в отношении Акико, и я успела заметить, как сразу трое мужчин окружили ее и увели.

Старший брат выглядел еще более измученным, чем накануне отъезда, и тяжело дышал, опираясь на трость сильнее обычного. Кажется, он спешил, практически бежал в подземелья. Боялся не успеть? Переживал за мать? Или за то, что он скажет отцу?

— Что ты натворили Йоко? — спросил он устало, прислонившись к стене и наблюдая за тем, как стражники отпирают замок на моей клетке.

— Я натворила? — от обиды у меня задрожал голос. Я ступила вглубь клетки, пользуясь тем, что света факелов теперь было достаточно, чтобы все хорошенько разглядеть. — Посмотри внимательно, брат. Она кинула меня сюда, словно я преступница… словно я какая-то крестьянская девка!

Мое искреннее возмущение было столь велико, что голос сорвался.

Акихито скривился и нахмурился. Я, конечно, видела его усталость, но не собиралась молчать, чтобы облегчить ему жизнь. Это из-за Акико он вынужден сейчас разгребать все происходящее. Не из-за меня.

— Твоя мать сошла с ума, — понизив голос, сказала я, когда вышла, наконец, из клетки. — То, что она наговорила мне…

— Никогда и никто не узнает, — Акихито перебил меня и неожиданно сильно схватил за руку пониже локтя. Он говорил с тихой угрозой, которая вызывала в моем теле дрожь.

— От меня? Может, и нет, — я хмыкнула. — Но она не особо скрывалась, когда велела самураям схватить меня и протащить сюда на виду у всего дворца.

— Это неважно, — он отмахнулся от моих слов. — Но то, что мать рассказала тебе здесь, в подземельях, ты унесешь с собой в могилу.

— Как насчет тех самураев, которые бросили дочь сёгуна в клетку? — я вскинула голову. — Кстати, Кёсукэ теперь тоже знает правду.

Болезненная гримаса скользнула по его лицу, и на мгновение мне стало его жаль, и я устыдилась собственной злости. Но лишь на мгновение. Жертвой в этой ситуации была я. А Акихито или недооценил, или не захотел по-настоящему оценить исходящую от Акико угрозу. И теперь уже ему придется столкнуться с последствиями собственных ошибочных решений.

Равно как и мне. Различие лишь в том, что я этих решений не принимала и расплачивалась теперь за то, что совершали другие люди десятки лет назад.

Кажется, наша беседа изрядно утомила Акихито, потому как он развернулся так резко, как только мог, и зашагал прочь. Двое самураев сопроводили меня из подземелий вплоть до спален, и остались охранять за дверью.

Саюри встретила меня водопадом слез. Она и так выглядела зареванной, с опухшим лицом и покрасневшими глазами. А когда увидела меня, то принялась плакать еще горше. На сей раз — уже от радости.

Когда служанки под ее контролем натаскали горячей воды в деревянную бадью, Саюри выгнала их прочь и сама помогла мне стащить кимоно, опротивевшее за несколько дней нахождения в темнице. Я с сожалением посмотрела не шелковую ткань, валявшуюся на татами. Она навсегда пропиталась для меня липким от страха потом, ужасом, сыростью и безнадежностью. Лучше всего будет его сжечь, чтобы не маячило перед глазами и не напоминало об этих двух ночах.

— Госпожа, — горячо зашептала Саюри, склонившись к самому уху и продолжая натирать меня мыльным корнем, — когда все это с вами произошло… вас искал один самурай… он назвал свое имя.

— Что за самурай? — я и нахмурилась, и обрадовалась одновременно.

Я никому не могла верить на слово. И не могла быть дурой, чтобы слепо доверять незнакомцу. Но если это тот самый самурай, что передал мне однажды послание от Таро… В сердце против воли затеплилась надежда, и я прикусила губу. Не стоит очаровываться, чтобы потом не разочаровываться.

Сабри беспомощно пожала плечами и принялась промывать мои волосы.

Таро

Йоко

Я стояла перед Тадааки-саном и практически не дышала, ожидая его сурового приговора. Луна, уже не такая яркая, как несколько дней назад, освещала наше привычное место встречи тусклыми, серебристыми лучами.

— Из вас вышел превосходный ученик самурая, госпожа, — наконец, довольно заключил он.

По моим губам скользнула неуверенная улыбка. Я выдохнула и смахнула со лба выступившую испарину.

— Не будем медлить, Йоко-химэ, — он поднял с земли заплечный мешок и закинул себе за спину. С виду он казался тяжелым и набитым до упора.

Затем Тадааки-сан протянул мне ножны с катаной и помог приладить их к поясу. В мужских штанах и короткой куртке, поверх которой был накинут плащ, я чувствовала себя невероятно странно. Непривычно. Чуждо.

Быстро же я сумела отвыкнуть от одежды, которую носила не так давно. В прежней жизни. В прежнем мире.

— Когда будем проходить ворота и стражников, ни с кем не заговаривайте, ни на кого не смотрите. Опустите голову, как можно ниже, и не оглядывайтесь, — Тадааки-сан инструктировал меня, пока спешным шагом мы пересекали огромную территорию верхнего дворца. — Сперва зайдем на конюшню и возьмем лошадей, а после — направимся к воротам.

Я могла только кивать, сжав зубы, что от страха так и норовили начать громко клацать.

Побег мы готовили в страшной спешке, в течение буквально двух дней. Тадааки-сан сказал, что единственный вариант — переодеть меня в мужское кимоно и выдать за его ученика. Так мы сможем выбраться и пройти через несколько ворот, которые охраняли самураи, служащие непосредственно сёгуну. Мы уповали на то, что Йоко никто не узнает, ведь простые люди, пусть даже и стражники, редко сталкивались с дочерью сёгуна. Конечно, самурай из меня получился весьма женственный и очень хрупкий, и, если кто-нибудь внимательно начнет вглядываться в мое лицо, то непременно распознает во мне девушку, но ничего другого не оставалось.

В своем привычном облике я никогда не смогу выйти за ворота, не вызвав вопросов. Если переодеть меня в служанку, то уже Тадааки-сан привлечет к себе ненужное внимание, ведь самураев крайне редко видели в компании женщин, даже их собственных жен или дочерей! Что могло бы связывать Тадааки-сана и простую служанку? Порочная любовная связь?..

Поэтому я переоделась в мужскую одежду, которую тайком передал мне Тадааки-сан, с помощью Саюри убрала волосы в гладкий пучок на затылке и выскользнула из своих покоев привычным путем — через сёдзи. Прощаясь со мной, служанка расплакалась. Мне тоже было жаль ее покидать, но взять ее с собой я никак не могла. Оставалось надеяться, что однажды я смогу забрать ее, ведь Саюри стала моим первым другом в этом новом, странном мире и очень сильно мне помогла.

В конюшнях, к моему облегчению, мы не встретили ни души. Тадааки-сан подвел ко мне небольшую и не слишком изящную кобылу.

— Самая смирная, — сказал он, стараясь скрыть оценивающий взгляд, которым меня окинул.

Я разделяла его беспокойство. Я не представляла, как справлюсь с ездой верхом.

Остаток пути до ворот, склонив голову, я смотрела себе под ноги, послушно следуя за Тадааки-саном. Искушение и любопытство оглядеться по сторонам были велики, но я старалась им не поддаваться. Большие, серые булыжники, которыми была вымощена тропинка, постепенно сменились на серый, мелкий гравий. Тадааки-сан шагал уверенно и по-мужски быстро, и я с трудом за ним успевала. Катана непривычно тяготила на поясе, а еще постоянно билась о бедро, и заваливалась на левый бок, заставляя меня искривлять плечи. Хорошо, что мужчина не дал мне сумки с нашей поклажей, ее бы я точно не вынесла.

Мой пульс учащался по мере приближения к воротам. Нам навстречу постоянно попадались самураи, что несли дозор вдоль высокой стены. Тадааики-сан с ними здоровался, а я молча склоняла голову.

Нет, без него я точно не смогла бы выбраться. Просто не прошла бы дальше первой стены и обязательно вызвала бы подозрение у бдительных дозорных.

Факелы освещали нашу дорогу, и было почти также светло, как днем. Из-за них люди отбрасывали на землю длинные, вытянутые тени, и те ровным строем шествовали параллельно с дорогой.

— Далеко ты собрался на ночь глядя, Тадааки-сан?

Мы подошли к первым воротам, и я задержала дыхание. Краем глаза я успела заметить три фигуры, подошедших к нам, и поспешно уткнулась в землю.

— Да еще и не один.

— Да вот, сестра племянника прислала, — мужчина довольно естественно развел руками и, оглянувшись, крепко стиснул мое плечо. — Буду его потихоньку учить. А сейчас хочу показать Камакуру.

— Больно мелковат, — голос, сдобренный неприятным, гниловатым дыханием, раздался прямо у меня над ухом.

Я с трудом не вздрогнула. Я была уверена, что бешеное биение моего сердца слышно далеко вокруг.

— Откормлю, — чуть принужденно хохотнул Тадааки-сан и потянул меня в свою сторону.

Я послушно шагнула, но все тот же голос меня остановил.

— А племянник у тебя что, немой? — уже чуть напряженнее спросил он.

— Хиро, что ты прицепился без повода к уважаемому самураю? Оставь его и мальчишку в покое, и идем, — кто-то попытался его вразумить, но безрезультатно.

— Он почтительный и скромный. Впервые выехал куда-то дальше дома. Привыкает понемногу, — Тадааки-сан старался говорить весело и малость безразлично, но проскальзывающие в словах железные нотки порой его выдавали.

— Ну, поприветствовать нас, как полагается, он же может? — самурай по имени Хиро никак не унимался.

Я почувствовала, как в горле пересохло, и вспотели ладони из-за страха.

— Эй, парень, или ты глухой? — он вроде бы по-дружески пихнул меня кулаком в плечо, но от силы удара я подалась назад и отступила на два шага.

Стражники захохотали.

— И ты собрался делать из него самурая? — судя по голосу, Хиро утирал слезы. — Да его же ветром сдует… Ты подумай, Тадааки-сан! Может, еще не поздно отправить эту девчонку к сестре и найти себе в ученики более достойного юношу!

Над рекой поднимался водяной пар из-за бурного течения. До Камакуры оставалось меньше двух дней пути, и тем вечером мы раньшы обычного разбили лагерь на берегу ручья, который грозил вот-вот обернуться полноводной рекой.

Я хотел, чтобы войско отдохнуло, и оставшийся путь мы проделали быстро и налегке. Позади меня уже разожгли два больших костра, и уютный треск дров вместе с стрекотом стрекоз разносился над водой.

Громкие голоса заставили меня обернуться. Прокляв в очередной раз повязку, которую все еще носил на одном глазу, вторым я увидел, как в мою сторону поспешно шагал дозорный.

— Мы заметили всадника на лошади, господин, — сказал он, остановившись на почтительном расстоянии. — Он один.

— Всадник? Здесь, в лесу? — переспросил я, и самурай кивнул. — На нем есть знаки отличия?

— Их не видно, господин. Еще и туман мешается, — дозорный развел руками.

— Остановите его. И расспросите.

— Стрелами, господин? Остановить стрелами? — уточнил он, и я поморщился.

— Словами, Рю. Мы не разбойники, чтобы начинать со стрел. Расспросите и доложите мне, — я взмахнул рукой, отсылая недалекого самурая, а сам задумался.

Откуда бы в глубине леса взяться одинокому всаднику? Мы намеренно свернули чуть в сторону от дороги и остановились на ночлег у берега ручья, чтобы оказаться подальше от случайных путников или отрядов.

Любопытно.

Вскоре по доносящимся до меня громким голосам я понял, что всадник оказался в нашем лагере. Если он скажет что-то любопытное, самураи мне передадут. А нет — так и отпустим незадачливого путника во все стороны.

— Таро! — Мамору-сан окликнул меня, позабыв приличия, и я стремительно развернулся и зашагал ему навстречу.

Он спешил ко мне, оберегая раненую руку, которую по-прежнему держал в лубке, и его лицо выглядело по-настоящему взволнованным. И это не понравилось мне еще сильнее.

— Таро, — повторил он, когда мы поравнялись. — Тебе лучше посмотреть на это самому.

— На что? — нетерпеливо спросил я, следуя за мужчиной в дальний конец лагеря.

Я не помнил, чтобы когда-либо прежде спокойный и хладнокровный Мамору-сан вдруг терял лицо и показывал свои эмоции.

Когда я ступил под сень деревьев, где тесным кругом собрались самураи, они встали мне навстречу и расступились. Сперва на земле я не увидел ничего необычного и нахмурился: они дернули меня лишь потому, что забредший в лагерь всадник оказался худосочным мальчишкой, к тому же потерявшим сознание? Юней лежал на футоне спиной ко мне, его одежда — явно с чужого плеча — была ему велика и порядком изношена, вся мокрая, грязная, в многочисленных прорехах. Я видел тонкую, цыплячью шею, худые плечи, острые лопатки, что выпирали из-под куртки.

— Что тут происходит?! — недовольно заговорил я, не понимая, почему самураи и Мамору-сан неподвижно уставились на меня.

Юнец застонал, пошевелился и откинулся навзничь. Его длинные, спутанные волосы разметались на футоне, а лицо исказилось гримасой.

Красивое, бесконечно уставшее лицо, с заломами морщин.

Лицо Йоко.

Передо мной на футоне, одетая в мужскую одежду, без сознания лежала Йоко.

Я опустился на колени прямо на землю и протянул руку, тыльной стороной ладони коснулся ее ледяной щеки.

— Все прочь. Прочь! — рявкнул я, когда с первого раза не все самураи послушались приказа.

Зашелестела одежда, захрустели ветки под их шагами, и в двух шагах от меня остался лишь Мамору-сан.

— Она была на лошади. Без седла, без сбруи. Лежала поперек без сознания, — сказал он, встретив мой тяжелый взгляд. — Видимых ран и крови мы не нашли.

Я хлестко вскинулся, почувствовав прилив ярости. Как они посмели осматривать ее, касаться?!..

Пришлось заставить себя прикрыть глаза и обуздать бушевавшие внутри эмоции. Они думали, что повстречали неизвестного самурая, напомнил я себе. Они не знали, кто она такая.

Невольно я снова посмотрел на Йоко.

Что же с тобой случилось?..

— Вели поставить мне палатку вместо навеса. Пусть согреют большой котел воды. И пришли ко мне лекаря, — сказал я, совладав в гневом.

— Конечно, господин, — Мамору-сан кивнул и, повиновавшись моему жесту, ушел.

Йоко выглядела очень бледной. Я сжал в руках ее холодные ладони и попытался согреть их дыханием. Ее одежда отсырела. Накануне шел дождь, и выходило, что она провела без сознания больше суток? 

Как она оказалась одна посреди леса? Почему одета как мужчина? Я видел разорванные крепления для ножен на ее поясе. Она носила катану?…

Опомнившись, я поспешно стянул с себя плащ и укрыл им ее.

— Йоко, — позвал негромко. — Йоко, ты меня слышишь?

Она никак не откликнулась. Лишь тихо застонала и заметалась на футоне. Ее лицо исказилось от страха, брови сошлись на переносице, бледные до синевы губы задрожали.

— Не бойся, не бойся. Теперь ты со мной, — я приподнял ее за плечи и прижал к себе, плотнее закутав в плащ.

Ее голова безвольно повисла, и я уложил ее на сгиб локтя.

Совсем не так я представлял себе встречу с невестой.

Мимолетным поцелуем я коснулся ее ледяного лба. Она судорожно, резко вздохнула, но не очнулась.

Когда палатка была готова, а вода — нагрета, я взял Йоко на руки и пронес через весь лагерь к месту ночлега. Самураи опускали головы и отворачивались, но я мог с легкостью представить, какие их одолевали мысли.

Почтительно поклонившись, лекарь вошел в палатку следом за мной. Внутри я бережно уложил Йоко на футон и ступил в сторону, чтобы он мог ее осмотреть. Я внимательно следил за тем, как он коснулся ее запястий и приложил два пальца к шее, измеряя пульс. Осмотрев ее голову и не найдя видимых следов ран, он повернулся ко мне.

— Госпожа замерзла и переутомилась. Ее нужно согреть, и как можно скорее…

— Довольно, — я оборвал его и мотнул головой в сторону навеса. — Ступай. Я все сделаю сам.

Когда он, пятясь, вышел, я занял его место рядом с Йоко. Я знал, как нужно ухаживать за ранеными. Отец позаботился, чтобы меня обучили этому. Я распорол на ней одежду: слой за слоем я стащил с нее и отбросил в сторону мокрую, пропитавшуюся запахом плесени ткань, пока на ней не остался лишь слой бинтов, туго сдавливающих грудь, и тонкая нижняя рубашка из полупрозрачного шелка. Ее я также снял с нее через голову.

Смочив тряпицу в горячей воде, я принялся смывать грязь с Йоко, водя по ее телу мягкой тканью. Внутри вспыхнуло вожделение, которое я почти сразу же сумел подавить. Я хотел овладеть Йоко, даже видя ее столь измученной и изнуренной. Мне было плевать и на грязь, и на одежду, в которой она передо мной предстала. Но прикоснуться к ней сейчас было недостойно мужчины, недостойно самурая.

И я сделал лишь то, что был должен: омыл ее, насколько позволяли скупые условия походного лагеря, облачил в свою запасную одежду, уложил на футон и укрыл двумя плащами, чтобы она согрелась.

Когда я вышел из палатки, перед глазами все еще стоял образ хрупкого, обнаженного тела женщины, которую я желал несмотря ни на что. Ее ладони, мягкость которых я хорошо помнил, были стесаны. Содраны до кровавых мозолей. Руки, бедра и спина были покрыты синяками, ссадинами и царапинами. Левое запястье чуть опухло, зарождая мысли о вывихе.

То, какой ее нашли, и то, в чем ее нашли, порождало определенные мысли. Йоко убегала. Только вот от кого?

— Мы задержимся здесь, — сказал я Мамору-сану, встретив его недалеко от палатки. — Пока Йоко-химэ не очнется. И ей не станет лучше.

— Нужно дать знать вашему отцу.

— Нет, — я мотнул головой. — Никто не будет ничего знать, пока она не очнется и я не услышу, что случилось, из первых уст.

Мамору-сан был явно не согласен, но спорить не стал. К этому времени мы не получили ответ ни на одно послание, отправленное отцу. Я даже не был уверен, что они дошли до него. Что попали в нужные руки.

— Я хочу, чтобы ты лично отправился к Томоэ, — немного погодя сказал я. — То, что происходит… нам понадобятся еще люди. Столько, сколько она может дать. Расскажешь Томоэ обо всем, кроме Йоко. Про ложное письмо из Камакуры и ловушку, которую нам устроили сохэй. Монахов нужно где-то держать… Мы не можем таскаться с ними по всей стране…

— Разве вы не направлялись в Камакуру, господин? — спросил Мамору-сан, потирая переносицу и хмурясь.

— Направлялся, — я хмыкнул. — До того, как встретил свою невесту, оттуда сбежавшую.

Мы оба замолчали. Я почувствовал практически непреодолимое желание вернуться в палатку и снова взглянуть на Йоко. Потребовалось приложить усилие, чтобы заставить себя остаться на месте. Слепо следовать зову чувств не лучшая затея, когда есть вещи, которые я должен сделать в первую очередь.

— Я выдвинусь на рассвете, господин, — Мамору-сан нарушил тишину. — Я думаю, это очень хороший план.

Ухмылка искривила мои губы, и я спросил.

— Ты бы сказал такое моему отцу?

Он моргнул, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать суть моего вопроса. Затем его взгляд чуть дрогнул, и он отвел его в сторону.

— Нет, — отозвался он глухо. — Не сказал бы.

— Вот и мне впредь не говори, — я повел плечами и ушел, оставив Мамору-сана в одиночестве.

Прежде, чем вернуться в палатку, я обошел лагерь, переговорив с дозорными, и постоял рядом с местом, где по-прежнему связанные сидели пленные монахи-сохэй. Больше они не говорили: ни слова с того дня, когда мы столкнулись с взбунтовавшимися крестьянами. Чем больше проходило времени, тем отчетливее чувствовался в воздухе запах надвигавшейся бури. Я не знал, что расскажет Йоко, но точно знал, что после ее слов напряжение лишь усилится. Теперь я вновь сомневался — уже в который раз — так уж ли хороша пришедшая мне в голову мысль отправиться в Камакуру.

Быть может, для начала мне стоило отыскать и встретиться с отцом?

Тем более теперь. Когда Йоко была в моих руках.

Захватив рис и лепешки, я вернулся в палатку. За время, пока меня не было, она, казалось, даже не шевелилась. Так и лежала, плотно укутанная, и лишь щеки слегка порозовели, перестав казаться мертвенно-бледными.

Я счел, что это хороший знак.

Я не смог ни напоить ее, ни покормить ее. Наскоро перекусив, я лег рядом с ней на футон и крепко прижал к себе, даже сквозь слой одежды чувствуя ее жар.

Поверить, что я не сплю, было сложно. Что Йоко — пусть истощенная, но живая — лежала рядом со мной, и я мог вдыхать ее запах. Это все казалось наваждением. Сладким мороком, что вот-вот развеется, стоило мне открыть глаза.

Что она перенесла? Что вынудило ее бежать? Что с ней случилось?..

Ночью я проснулся, словно от толчка. С закрытыми глазами нащупал рукоять катаны, которую всегда держал при себе, когда услышал, как Йоко тихо застонала. Я резко сел на футоне и огляделся: в палатке мы находились одни, а моя невеста замерзла. Ее тело сотрясала крупная дрожь, несмотря на то, что она была по-прежнему накрыта двумя плащами. Ее зубы громко клацали друг о друга.

Я сграбастал ее одной рукой и притянул к себе поближе, чтобы согреть, но это не помогло. Йоко продолжала мерзнуть, находясь в своем бессознательном кошмаре. Лишь когда я раздел ее и разделся сам, и прижал к себе кожа к коже, накрыв нас обоих одним плащом, она чуть затихла. Поначалу, когда я только дотронулся до нее, она отпрянула и начала сопротивляться. Успокоилась, лишь услышав мой голос. Могла ли она узнать его даже без сознания?..

Вскоре Йоко задышала гораздо ровнее, уткнувшись носом мне в плечо. Она перестала стонать и всхлипывать, перестала мелко дрожать, наконец пригревшись и успокоившись.

В окутавшей нас, словно коконом, тишине, я слышал оглушительный стук собственного сердца. Близость нагой и желанной женщины кружила голову покрепче сакэ. В тысячный раз пришлось жестко обуздать собственные инстинкты. И далось мне это непросто. Стоило лишь вдохнуть ее запах, увидеть, как бьется на шее жилка, случайным касанием задеть грудь или бедра, как тяжелое, густое желание возвращалось с удвоенной силой.

Йоко пригрелась у меня на плече и уснула глубоким сном, а я так и пролежал до самого рассвета, пялясь в потолок палатки не скрытым повязкой глазом. Казалось, по воздуху плыл едва уловимый аромат ирисов — цветов, на которые Йоко была похожа. Они означали отвагу, смелость, силу духа и несгибаемость, и в моей невесте всех этих качеств было сполна.

А еще она была так же красива, как лиловые ирисы, что росли в саду у матушки у нас в поместье.

С сожалением я оставил Йоко и поднялся с футона, начал одеваться. У меня были обязанности, и многое нужно было сделать за сегодняшний день. Но где-то глубоко внутри, часть меня хотела остаться с ней подольше. Остаться и провести рядом весь день.

Когда я потянулся закрепить катану на поясе, то почувствовал обнаженной спиной чужой взгляд. Я обернулся: широко распахнув глаза, Йоко улыбнулась.

— Я умерла и попала в Рай, да? — спросила она.

Я начал опасаться, что у нее была скрытая рана головы, которую не заметил лекарь. Иначе как объяснить эту странную фразу? Что такое «Рай» и как он связан со смертью? Это имя какого-то храма в Камакуре?..

— Ты мне снишься, — уверенно продолжила Йоко, все еще улыбаясь. — Ай, черт! Но если я умерла, почему мне так больно?..

Я точно велю дать лекарю палок. Он проглядел у нее ушиб головы.

Я опустился на корточки перед футоном и сжал ее ладонь в руке.

— Ты не умерла, Йоко. Твоя кобыла набрела на наш лагерь. Ты без сознания лежала на ней, даже без седла.

Она моргнула раз, другой, третий, пока осознавала реальность. Она дернулась, и я крепче сжал ладонь, не позволив ей высвободить руку. Постепенно из ее взгляда ушла блаженная безмятежность, которая была в нем, когда она представляла, что умерла. Улыбка на губах померкла, в глазах появился испуг.

Я почувствовал укол в груди. То, как быстро из расслабленной и счастливой женщины она превратилась в напуганного зверька не понравилось мне куда сильнее, чем я мог предположить. Я хотел бы, чтобы ее взгляд оставался безмятежным. Пусть даже немного блаженным, но не тревожным и беспокойным, как теперь.

— Таро, это правда ты? — спросила она, и даже голос прозвучал иначе.

Когда я кивнул, она вцепилась в мое запястье с силой, которую в ней сразу и не заподозришь.

— И ты жив, жив! Я знала! Я должна так много тебе рассказать… — торопливо прошептала она. — Что случилось с твоим глазом?.. — Йоко вдруг всхлипнула и опустила голову, резко задрожав.

Я протянул руки и обнял ее, запахнув края плаща у нее на спине. Йоко вжималась в меня так отчаянно и так обреченно, что никакие слова и расспросы были больше не нужны. Ее действия говорили ярче любых слов. Все еще крепко держась за мои плечи, она подняла голову и первой поцеловала меня, и я почувствовал горечь от слез на ее губах.

Я шагнул в бездну и утонул. Иначе я никак не могу это описать.

С трудом я смог остановиться и оторваться от нее. Мне нужны были трезвый ум и хладнокровие.

И я все это терял, стоило ей оказаться поблизости.

— Где я? — спросила она зацелованными губами.

Глаза теперь блестели не только из-за непролитых слез, а на щеках вновь появился румянец.

— В моем лагере. Это долгая история… оставим ее. Прежде ты должна отдохнуть. И окрепнуть, — я заставил себя подняться на ноги и потянулся за курткой.

Йоко сжалась на футоне, завернувшись в плащ едва ли не с головой. Она печально смотрела на меня, но ни о чем не говорили и ничего не просила.

Но прежде, чем уйти, я не удержался от вопроса.

— Почему ты воскликнула, что я жив?

— Потому что все твердили, что ты умер, — содрогнувшись, отозвалась она. — После того ужасного письма…

— О ловушке сохэй? — догадался я.

— Да, — Йоко кивнула и поежилась. — Аки… моя мать, Кёсукэ, даже Акихито… все твердили, что ты из нее не выбрался.

— А ты? — почему-то тихо спросил я и задержал дыхание.

Она отвела взгляд, словно смущалась чего-то.

— А я не верила. Я знала, что ты жив…

— Только вот я не успел добраться к тебе первым.

— Не нужно объяснять! Я… — она вскинулась, но я качнул головой.

— Нет, нужно. Для самурая нет двух слов.[7] Я должен был сдержать свое, когда пообещал тебе.

Она бегло пожала плечами.

— Я тебя ни в чем не виню, — Йоко посмотрела на меня из-под опущенных ресниц.

Тень пробежала по ее лицу, и я не мог понять, в чем дело. Она словно что-то недоговаривала мне. Что-то утаивала?

Наплевав на свои подозрения, я склонился и поцеловал ее в лоб.

— Мы поговорим, — твердо сказал я. — Чуть позже. Я пришлю к тебе кого-то из самураев с едой. Пока ты можешь надеть мою одежду, — дождавшись ее кивка, я откинул в сторону полог и вышел из палатки.

Солнце давно встало, и лагерь уже не спал. Никогда прежде я не начинал свой день так поздно. Больше не медля, я разыскал Мамору-сана, который еще не уехал и дожидался меня. Он отставил на землю плошку с чаем и поднялся, когда я подошел к группе самураев, занимавшихся приготовлением утренней трапезы.

Мамору-сан посмотрел на меня — как и все прочие — но первым ничего не спросил.

— Йоко-химэ пришла в себя, но еще слишком слаба, чтобы говорить, — сказал я достаточно громко, чтобы услышали все, кто хотел. — Сегодня мы останемся здесь. Возможно и завтра тоже.

В ответ прозвучал нестройный хор согласных голосов.

Я отвел в сторону своего наставника и заговорил уже гораздо тише. Сказанное не должен был услышать никто иной.

— Что-то в Камакуре заставило мою невесту сбежать. Я хочу сперва должен найти отряд отца и переговорить с ним. Я не собираюсь отсылать Йоко-химэ куда-либо. Ты же не упоминай о ней, когда будешь говорить с Томоэ. Чужие уши есть повсюду. Нам нужны самураи Фудзивара, и как можно скорее.

— Конечно, господин, — Мамору-сан поклонился, и вскоре дозорные проводили его из лагеря.

Отослав своего старого наставника, я остался с собой один на один. Я знал, что, кроме него, никто не осмелится дать мне совет. Больше никто. Но никому иному я не мог поручить то, что приказал ему. Я никому не доверял так, как ему.

Вслед за Мамору-саном я приказал нескольким самураям осмотреть лес вокруг нас. Я не знал, что ищу, но думал, что могу натолкнуться на нечто, связанное Йоко. Отправив людей, я взял рис, что остался с вечерней трапезы и служил нам завтраком, велел приготовить свежий чай и вернулся в палатку.

От меня не укрылось, что Йоко вздрогнула, когда я откинул полог. Она уже надела мою одежду, что была безумно ей велика, и даже попыталась привести в порядок волосы.

— Можешь сходить к ручью, если хочешь…

— Нет! — она резко меня перебила и вцепилась ладонями в футон. — Нет, нет, — уже тише добавила она и нервно сглотнула. Потом посмотрела на меня и неловко повела плечами. — Последнее, что я помню — это как меня накрыла вода в реке. Выше по течению. Там бурный поток… Не думаю, что хочу подходить к ручью… пока что.

Я кивнул и поставил перед ней плошку с рисом и свежий, горячий чай.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Слишком тихо. Непривычно тихо. Я не помнил, чтобы раньше она

— Как ты оказалась в реке? — спросил я и сел на плетеную циновку напротив нее.

Йоко встрепенулась, разом забыв о тягостном воспоминании, и принялась предлагать мне свой футон. Кажется, она всерьез переживала, что я могу замерзнуть. Или испытать какое-либо неудобство из-за сидения на земле.

Осознав бесполезность своих попыток, она махнула рукой и набрала в грудь побольше воздуха прежде, чем все мне рассказала. Это заняло куда меньше времени, чем я ожидал, ведь Йоко говорила скупыми, широкими мазками.

Я мог с легкостью представить, что она не упомянула.

Как страшно ей было, когда мать пыталась сосватать ее какому-то чиновнику, а после заперла в подземельях, где держали преступников. Как страшно ей было, когда в Камакуру пришло письмо, отправленное Даики, и после него больше не было никаких вестей о моей судьбе. Как страшно ей было согласиться на побег вместе с Тадааки — самураем, что верно служил моему отцу. Как страшно ей было остаться в одиночестве в огромном, незнакомом лесу и убегать от собственного брата, а после, от отчаяния, переходить вброд бурный ручей. Как страшно ей было захлебнуться водой и провалиться в черную, глубокую бездну.

Она даже пыталась улыбаться. Неестественной, вымученной улыбкой. И быстро перескакивала с одного на другое, когда касалась чего-то болезненного. И отчаянно, изо всех сил старалась не дрожать.

А все потому, что я не сдержал свое слово.

Я сидел напротив женщины, которую сделал своей, и слушал ее рассказ о том, что ей пришлось пережить, и смотрел на кривую, блеклую улыбку на дрожащих губах, и думал лишь о том, что причина всего — я.

Когда она закончила, и я открыл рот, намереваясь сказать, утешить, пообещать, полог палатки дернулся, и внутрь, не дождавшись разрешения, вошел самурай. Йоко взглянула на него чуть удивленно, еще не зная, что он был предвестником плохих вестей. Иначе никогда не посмел бы так вломиться.

— Господин, — выпалил он поспешно. — Вы должны увидеть сами.

Йоко

Выражение лица Таро изменилось так стремительно и резко, что я невольно занервничала. Еще мгновение назад он мягко смотрел на меня, и вот в палатку вошел самурай, и мой жених словно окаменел, помрачнел, а взгляд стал хищным и строгим.

— Останься здесь, — сказал мне Таро, прежде чем скрыться за пологом.

Конечно же, я поступила иначе. Со всей поспешностью, на которую была способна, я поднялась с футона и поспешила ко входу в палатку.

Все тело болело и ныло. Все, до каждой косточки и жилочки. Не было какого-то одного места, которое болело бы особенно сильно. Наверное, мощные удары воды отбили мне все, до чего смогли дотянуться.

Я откинула край полога, но видела лишь спины столпившихся самураев, и потому мне пришлось выйти наружу. Таро меня не заметил: слишком поглощен был разговором с еще одним человеком, появившемся в лагере. Когда я взглянула на него, то потрясенно ахнула и поспешно закрыла ладонями рот, чтобы не быть услышанной.

Тадааки-сан! Живой! Раненый, с окровавленной головой, но живой! Я даже не ждала, что когда-либо увижу его снова и смогу поблагодарить за свое спасение. Я думала, отряд Кёсукэ убил его, а уже потом отыскал меня. Но Тадааки-сан, из плоти и крови, стоял, опустившись перед Таро на землю на одно колено, и они негромко о чем-то говорили. Самураи смотрели на них обоих, мало что понимая. Немногие знали, что во дворце сёгуна есть шпион Минамото. Еще меньше знали его в лицо.

— … ты привел за собой…

Я уже хотела протиснуться вперед, когда услышала обрывок фразы, брошенной Таро, и замерла на месте, смотря на них обоих во все глаза. Что означали его загадочные слова, я поняла уже спустя несколько мгновений, когда поблизости раздался звук рога, что будет сниться мне в самых ужасных кошмарах.

Звук рога Кёсукэ.

Жаль их всех не смыла вода!

Так вот почему Тадааки-сан не поднимал головы и упрямо стоял на коленях перед Таро. Он выжил, но привел за собой погоню.

Привел в наш лагерь Кёсукэ.

На несколько мгновений я оцепенела. Застыла на месте и утратила способность думать. Инстинкты вопили: бежать, бежать, бежать!

Но куда бы я убежала, когда я и так уже была рядом с единственным человеком, которому доверяла? В том числе, и свою жизнь.

Прижавшись к плотной стенке палатки спиной, я с подступающей к самому горлу тошнотой наблюдала за тем, как из леса один за другим показалось девять самураев во главе с моим ненавистным братом. И хотя его отряд по численности был гораздо меньше, чем отряд Таро, отвратительное предчувствие никак не желало меня отпускать.

Затаив дыхание, я следила, как изрядно потрепанный, Кёсукэ, тем не менее, красуясь, восседал на лошади, внимательно осматриваясь вокруг. Таро и Тадааки-сана он заметил сразу, а вот меня, в мужской одежде, среди плотного кольца самураев, пока не узнал.

Наверное, мне следовало вернуться в палатку, но я не могла сдвинуться с места ни на сантиметр.

— А вот и грязный предатель моей семьи. Предатель сёгуна, — довольным голосом промурлыкал Кёсукэ, остановив лошадь вплотную к Таро и Тадааки-сану.

Ни один из них не пошевелился. Мой жених лишь закинул голову, чтобы смотреть моему брату в глаза.

— И почему я не удивлен, что вижу его, склонившим колено перед кем-то из Минамото? — по-прежнему красуясь, пробормотал Кёсукэ.

Самураи наблюдали за ним с угрюмыми лицами, и напряжение разливалось между ними в воздухе. Пахло кровью и железом — предвестниками скорой битвы.

— Он выкрал мою сестру из дворца. Грязный, трусливый ублюдок. Выкрал под покровом ночи и увез насильно. Я так полагаю, по твоей просьбе? Любопытно, что скажет на это отец, — Кёсукэ продолжал глумиться, а Таро — молчать, и я не выдержала.

Шагнула вперед и резким движением сорвала с волос шнурок, что удерживал их в пучке, позволив тяжелым прядям окутать плечи.

— Это неправда! — мой голос звенел от напряжения и ненависти. — Неправда! Я ушла сама, по доброй воле!

Почему же Кёсукэ, стоило мне заговорить, почти не удивился?.. Почему выглядел таким довольным, словно объевшийся сметаны кот?..

Среди самураев послышались выдохи и шепотки, а когда ко мне развернулся Таро, его глаза сверкали злым, грозным огнем.

— Йоко! — он впервые повысил на меня голос. — Я велел тебе ждать в палатке! — рявкнул он, и, повиновавшись его резкому кивку, стоящий рядом самурай осторожно, но твердо взял меня за локоть и подтолкнул к пологу.

— Уже поздно скрывать следы своей измены и предательства, Минамото. Ты выкрал из дворца дочь сёгуна и мою сестру. Ты сам подписал себе этот приговор…

Слова Кёсукэ донеслись до меня, прежде чем передо мной упал полог палатки, и я осталась в одиночестве внутри. Теперь я не могла разобрать, о чем говорили снаружи. Слышала лишь гул голосов да особенно громкие возгласы.

Собственную глупость я осознала слишком поздно. Мой брат не был таким идиотом, каким я его считала. Своим поведением он провоцировал не Таро. Тот видел и не такие вещи.

Кёсукэ провоцировал меня.

Он хотел, чтобы я себя выдала. Он догадывался, что Таро захочет меня спрятать, и рассчитывал на мою несдержанность. Которой он не раз был сам свидетелем.

И его расчет оправдался.

Я сделала в точности так, как он хотел. Я сплясала под его дудку. Я подставила своего жениха. Я его подвела. Не послушала и подвела.

Первым порывом было кинуться обратно и все объяснить. Рассказать, почему я сбежала из дворца. Рассказать, что творили Кёсукэ и моя мачеха.

С трудом, но я заставила себя усидеть на месте. Я уже один раз не доверилась Таро и не сделала так, как он просил, чем явно спровоцировала нечто большее, чем простая ссора давних, непримиримых противников.

Так не лучше ли будет послушаться жениха хотя бы теперь? И посидеть в палатке?..

Беспомощность и бездействие мне претили.

Но я уже давно жила в мире, где мои действия перестали быть только моими. Каждое из них отражалось на судьбах многих людей, и я не отвечала лишь за саму себя. Я не могла больше следовать безрассудным порывам, словно я ни от кого не зависела. Словно никто не зависел от меня.

Я опустилась на футон и зажмурилась. Лишь несколько часов назад я была очень, очень счастлива. Когда открыла глаза и увидела перед собой Таро.

Сперва я подумала, что умерла. Неудивительно, ведь наша встреча была практически чудом. Я уже не думала, что выберусь из того ручья. Что вылезу из воды живой. Я почти ничего не помнила: как я плыла, терзаемая течением, как захлебывалась и тонула, чтобы вновь показаться на поверхности. Как меня прибило к берегу, и кобыла меня отыскала. А потом принесла в лагерь Таро.

Если бы я не знала, что Кицунэ меня ненавидит, то подумала бы, что мое спасение — ее рук дело.

Но в такую возможность верилось с трудом, и мне оставалось только гадать. И удивляться.

Я не поверила глазам, когда увидела стоящего ко мне спиной Таро. И лишь осознав, что он реален, я поняла, что все привидевшееся мне накануне также не было сном. Мне не показалось, что кто-то раздел и согрел меня. Не почудились мягкие, бережные прикосновения к волосам и лицу. И жар его тела.

Все это было по-настоящему.

Снаружи громко зашумели самураи, и их крики заставили меня вздрогнуть. О чем, о чем они говорили? Я бросила быстрый взгляд в сторону полога и закусила губу… Может ли дело дойти до поединка между Таро и Кёсукэ?

Помня историю их отношений, ответ был совершенно очевиден. Не просто может. Столкновение между ними неизбежно.

Время в ожидании тянулось мучительно медленно. Я гипнотизировала взглядом полог, но он не шевелился, и я не могла сосредоточиться ни на чем другом, кроме собственных мыслей и страхов.

Я не рассказала Таро о своем происхождении. О том, что Акико не была моей матерью. Теперь я жалела об этом. Я откладывала этот разговор, потому что не приняла окончательного решения. Напрасно. Стоило рассказать ему самой, а не бояться, что это сделает Кёсукэ. И Таро будет не готов.

Не знаю, сколько прошло времени, час или больше, когда мое одиночество было, наконец, нарушено. Полог колыхнулся, и я бросилась к нему, едва не врезавшись в вошедшего самурая. Совершенно мне незнакомого. Он держал в руках плошки с рисом и чаем.

— Где мой брат?! — спросила я, проигнорировав еду. — И Таро-сан?!

Тот с невозмутимым видом поставил свою ношу возле футона, где уже были точно такие же плошки, к которым я едва притронулась за все время.

— Кёсукэ-сан уехал, — коротко сообщил он. — А Таро-сама занят делами.

— Но они оба… живы? — затаив дыхание, уточнила я, и самурай посмотрел так, словно у меня за спиной вырос хвост.

— Да, госпожа, — кивнул он и покинул палатку.

Я обессиленно опустилась на футон и вздохнула. Что это значило? Таро не пришел сам, он злился? Только из-за моей выходки, или было что-то еще?.. Как так вышло, что Кёсукэ уехал?.. Так быстро, я даже не ожидала. Выходило, я не очень сильно подвела своего жениха? Раз ситуация разрешилась, и они оба живы?..

Я знала, что Таро не хотел меня видеть. Иначе пришел бы сам, а не присылал самурая. Но я хотела во всем разобраться, и как можно скорее. Потому, отодвинув в сторону рис и чай, вышла из палатки. Снаружи меня никто не остановил, не задержал. Повсюду меня сопровождали взгляды воинов, и чувствовать их кожей было неуютно.

Я прошлась по лагерю несколько раз, но отыскала Таро у ручья, когда совсем уже отчаялась. На берегу горел небольшой костер, и подле него лекарь врачевал раны Тадааки-сана. Мой жених стоял в нескольких шагах от них и смотрел на воду. Когда под моей ногой хрустнула ветка, все трое резко повернулись ко мне. Во взгляде Таро я совершенно отчетливо увидела недовольство и следы чуть утихнувшего гнева. Но он взмахнул рукой, отослав лекаря и Тадааки-сана, и мы остались наедине.

Сердце стучало, словно сумасшедшее.

Что наговорил ему Кёсукэ?

— Почему ты не рассказала мне сама, Йоко?

Я смотрела на человека, которого раньше не встречала. С внешностью Таро, но голосом и глазами совсем чужими, незнакомыми. Мои губы шевельнулись, но под его строгим, пронзающим насквозь взглядом я так и не решилась вымолвить: «О чем..?»

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как к горлу вновь подступила тошнота.

— Что тебе сказал Кёсукэ?

Я оттягивала разговор, чтобы выиграть время. Наверное, надеялась, что меня посетит внезапная идея, которая мне поможет.

— Какое это имеет значение? — он насмешливо вскинул бровь. — Главное, что не сказала ты.

Прежде я встречала Таро в родовых поместьях — его собственном и клана Фудзивара. Наблюдала за ним как за частью большого отряда, состоящего из войск Минамото и сёгуна. Мы спасались вместе от преследования, и он сражался, чтобы у меня был шанс сбежать, но еще никогда я не видела его… таким. Он возглавлял отряд, он вел за собой людей. Он отдавал приказы, которым подчинялись. Он решал, миловать или казнить. Он вершил судьбы.

Конечно, он был совсем другим сейчас. Изменилось выражение глаз, изменилось лицо. Даже голос, и тот стал иным. Приобрел властные, не терпящие возражений ноты. Приобрел пробирающую меня до мурашек глубину.

Я смотрела и понимала, почему люди идут за ним. Почему беспрекословно подчиняются. Я и сама чувствовала странный трепет, когда стояла с ним лицом к лицу. Ноги чуть дрожали, внутренности в животе скручивались, стягивались в узел, а от его тяжелого взгляда по рукам и шее расползались мурашки. Несмотря на все происходящее, захотелось, чтобы он привлек меня к себе и поцеловал.

Огромным усилием воли я заставила себя отвернуться, чтобы больше не смотреть ему в глаза. Его взгляд вызывал в теле волну слабости и заставлял подкашиваться коленки, и это пугало меня сильнее, чем злость, звенящая в его голосе.

— Я хотела тебе сказать, — я пожала плечами. — Лишь пыталась подобрать слова.

— Какие? — хлестко спросил Таро.

Кажется, он не только злился, но и был обижен.

На меня за мое молчание?..

— Да какие-угодно! — огрызнулась я. — Акико бросила меня в подземелья, словно величайшую преступницу, а я всего лишь хотела сохранить верность своему жениху! — в голосе прозвучали слезы, и я сердито засопела и прикусила губу.

Ну, уж нет! Я не собираюсь реветь. Пусть и не думает, что я хочу его разжалобить.

— А потом пришла и вываливала на меня правду… правду, которую я не хотела знать!

— Это не ответ на мой вопрос, Йоко. Утром ты успела рассказать мне все, кроме этого… и от кого же я узнал такие вести? — его голос задрожал от просочившейся наружу ярости, и Таро стиснул рукоять катаны в попытке ее обуздать. — От Кёсукэ… — прошипел он голосом тише шепота. — От Кёсукэ… Не от собственной невесты!

Я скрестила на груди руки, чтобы защитить себя от его ярости.

— Ты мне не веришь, — сказал вдруг Таро, и его слова не прозвучали как вопрос. Но во взгляде жила надежда, которая померкла, когда я повела плечами.

— Я не верю даже самой себе, — вялая попытка отшутиться не увенчалась успехом.

Таро прищурился и подошел ко мне. Теперь нас разделял один шаг, и стоять так близко к нему мне было непросто. Я чувствовала и злость, и тихое бешенство, и недовольство, и разочарование. Сам воздух вибрировал вокруг него от напряжения.

— Ты мне не веришь, — повторил он убийственно спокойно.

Словно зачарованная, я смотрела в его глаз, не скрытый повязкой, и теперь уже не находила сил отвернуться.

— Ты отдала мне свое девичество, но ты мне не веришь?

Румянец вспыхнул у меня на щеках. Я отшатнулась, но Таро удержал меня, схватив за запястье. Я почувствовала себя такой уязвимой, словно стояла перед ним обнаженной, а не в мужской, слишком большой для меня одежде. Захотелось вырваться и убежать, и скрыться от этого тяжелого разговора, и больше никогда, никогда к нему не возвращаться. Почему его слова так задевали меня? Выворачивали наизнанку, затрагивали так глубоко и так больно… Почему так сильно ранило его разочарование? Мне было плевать, если бы во мне разочаровался весь мир.

Кроме него.

И как объяснить ему? Что я никому, никому не верила в этом чужом, незнакомом месте?..

— Я боялась тебе сказать… — на выдохе прошептала я. — Боялась, что ты… ты откажешься от меня. Когда узнаешь правду.

Повисла давящая тишина, а потом Таро усмехнулся.

— И ты решила не дать мне выбора вовсе? Не дать шанса повести себя, как должно?

— Я не хочу, чтобы ты вел себя, как должно! — вскинулась я. — Не нужно решать из чувства долга!

Я вдруг так разозлилась на него из-за этих слов, что и сама не ожидала. Захотелось подойти и ударить кулаками по груди, чтобы до него дошло!

— Почему ты говоришь мне все это? Я уже сказал, что не отступлюсь от своего слова. Для самурая нет двух слов, — он нахмурился, будучи не в силах меня понять.

— Да потому что не хочу, чтобы ты потом пожалел! Через год, два, десять лет! Не хочу, чтобы однажды ты попрекнул меня моим происхождением! Чтобы оно встало между нами! И если ты сейчас решишь… — я набрал в грудь побольше воздуха, чтобы договорить страшные слова, когда Таро, свирепо сверкнув глазами, вскинул руку.

— Замолчи, женщина.

Но пружина, что сжималась во мне долгие недели, наконец, разжалась, и я уже не могла остановиться. Я хотела выговориться. Выплеснуть все, что накопилось. Все свои страхи, всю свою тревогу и боязнь.

Я же жила, словно зверек в клетке. Была вынуждена скрывать то, что попала в тело Йоко. Привыкать к новым, порой совершенно диким для меня порядкам. Бороться за свою жизнь. И каждый день опасаться, что меня раскроют. Или разоблачат. Или сделают со мной что-то против воли, и я никак не смогу помешать.

— И твой отец! Примет ли твое решение он? Не подумает ли, что может найти для наследника лучшую невесту?!

— То, что мой отец является главой клана, и я обязан ему подчиняться, еще не делает меня его рабом, — едва дыша, отрезал Таро. — Я знал, что делаю, когда пришел в твои покои тем вечером… когда резал руку и клялся. Знал и понимал.

В его словах мне послышался укор. Быть может, справедливый. Могла ли я сказать, что понимала последствия?..

— Почему ты пришел тогда ко мне? — спросила я совсем не то, о чем думала, и, кажется, своим вопросом смогла привести Таро в замешательство.

— Что?.. — переспросил он, удивленно моргнув.

— Почему ты пришел ко мне тогда?

Его губы сжались в тонкую, суровую линию, а единственный глаз прищурился.

— Йоко, сейчас не время и не место, — начал он устало, но я быстро-быстро мотнула головой.

Да, не время и не место, но я хотела услышать ответ. Мне было необходимо его услышать.

— И все же, — сказала я упрямо, все выше и выше задирая голову, чтобы следить за выражением его лица.

— Потому что мое сердце перестает биться рядом с тобой, — сказал он и протянул руку, чтобы костяшками погладить меня по щеке.

На мгновение уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Но привычная, суровая масла стерла даже малейший ее отголосок, и передо мной вновь стоял самурай — непримиримый и беспощадный воин.

— Но сейчас это неважно, — он отдернул руку, которую я все же успела перехватить. — Потому что я не потерплю от тебя впредь недомолвок и лжи. Больше никогда. Ты станешь моей женой… ты уже ею стала. Неважно. Ты должна верить мне, а я должен знать, что могу верить тебе. Ты понимаешь?

Его ладони сжали мои плечи, и я кивнула. Облегчение, чистое, словно звонкий ручей, и яркое, как летнее солнце, затопило меня от макушки до пяток. Я смотрела на Таро и вновь не могла поверить тому, что слышала.

— Дальше будет нелегко, Йоко, — Таро подавил вздох. — То, что ты рассказала про Камакуру… то, что произошло с моим отрядом… может начаться война, ты понимаешь?

Я вновь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Когда ты что-то скрываешь, что-то утаиваешь… ты даешь врагам оружие, которым они обязательно воспользуются. И нанесут удар такой болезненный, какой только возможен.

Он договорил, и я зажмурилась.

Ему было больно. Когда Кёсукэ выплюнул ему в лицо правду о моем происхождении, Таро не смог вытерпеть такое, не дрогнув. И тогда мой брат понял, что попал в самое яблочко. О, представляю, как он торжествовал, злобный ублюдок.

— Прости, — выдохнула я.

Помедлив, Таро кивнул. Его правая рука поползла вверх по моим плечам, едва ощутимо коснулась шеи, и я подалась навстречу этой ласке, прильнув к нему, и тогда его ладонь собрала в горсть мои волосы на затылке, и он притянул меня к себе, крепко, жадно целуя.

Поцелуй длился всего мгновение, и почти сразу же Таро отстранился от меня, но и этих нескольких секунд было достаточно, чтобы сердце сбилось с ровного ритма.

Наши взгляды встретились, и время словно остановилось. И я снова узнавала в человеке, что стоял напротив меня, своего жениха.

Я должна рассказать ему еще об одной вещи, о которой не рассказала утром. О лютой ненависти, которую Акико питала по отношению ко всем Минамото.

Такеши Минамото занимался делом, совсем не подходящим для великого и жестокого самурая. Он смеялся, наблюдая за тем, как его сын, неловко перебирая ногами, пытался на них устоять и не выронить из руки небольшую деревянную катану, которую ему впервые вручили несколько дней назад, когда ему исполнилось три года.

Таро шатался, и оружие, путь и вырезанное из дерева, явно перевешивало и тянуло к земле. Он шлепнулся уже несколько раз, но продолжал упрямо вставать. Он вообще родился упертым мальчишкой, и оба — Такеши и Наоми — считали, что эту свою черту характера их сын взял от другого родителя.

Давно возмужавший Мамору, которого совсем скоро маленький Таро впервые назовет Мамору-саном, пытался сдержать смех, каждый раз поправляя своего воспитанника.

Закатное солнце опускалось над поместьем Минамото, золотя макушки деревьев в саду. Такеши сидел на деревянной веранде-энгава, широко расставив ноги. Всего пару дней назад он вернулся из очередной, утомительной поездки в Камакуру и надеялся, что ближайшие недели проведет в поместье — подальше от столицы, правительства, министров и чиновников, которые наводнили дворец сёгуна подобно жучкам, что наводняли рисовые поля.

— Смотри, отец! — Таро, обрадовавшись, что не падал уже примерно минуту, взмахнул деревянной катаной, чтобы привлечь внимание Такеши, и, конечно же, снова завалился на спину, не удержав оружие так высоко.

— Очень хорошо, Таро, — воспитанника дипломатично похвалил Мамору, пока Такеши пытался подавить усмешку. — В следующий раз будь аккуратнее с резкими движениями.

— Я аккуратен! — надулся мальчишка, все еще сидя на земле. Он тяжело вздохнул и покосился на деревянную катану, словно на змею.

Невесомые шаги жены Такеши уловил, стоило ей ступить на веранду. Маленькая, узкая ладонь погладила его по спине и легла на плечо, слегка сжав.

— Мама! — обрадовавшись еще одному внимательному зрителю, Таро вскочил и бросился к ней, забыв на земле катану. — Я уже всему научился! — сообщил он матери, остановившись как раз вовремя, чтобы не влететь в нее носом.

Если он и успел чему научиться в свои три года, так это тому, что матушку нужно всячески оберегать. Отец повторял это множество раз на дню, и Таро запомнил.

— Ты молодец, — серьезно сказала Наоми и потрепала сына по черным волосам.

Такеши поднял голову, и добродушное выражение мгновенно слетело с его лица. Жена смотрела на него с сожалением и держала в руках свиток, скрепленный печатью Асакура.

— Только что пришло, — сказала Наоми сдержанно. — Гонец едва не загнал лошадь.

— А что это? — Таро тут же сунул свой любопытный нос, но его отец покачал головой и поднялся на ноги.

— Сорви печать, — сказал Такеши.

Были вещи, которые сделать одной рукой было не под силу даже ему.

— Послание от сына Дайго-сана, — сказал он, пробежавшись по столбцам иероглифов взглядом.

К огромному удивлению многих и вопреки предсказаниям, после смерти Дайго-сана его никчемный, бесхребетный сын смог сохранить за собой и титул главы клана, и сам клан. Во многом — не без поддержки Такеши, дочь которого однажды выйдет за будущего главу клана и станет Асакура. Конечно же, он был заинтересован, чтобы Хоши получила и власть, и земли, и богатство, и влияние, а не нищего мальчишку, чей слабохарактерный отец не сберег наследия предков.

— Участились набеги на побережье, — Такеши посмотрел на жену, которая изо всех сил старалась не выдать своего расстройства.

Срочное послание означало лишь одно: ее муж вскоре вновь покинет поместье, не проведя дома и недели.

— Сожгли несколько поселений и часть урожая, — он стиснул челюсть. — Мамору, собери отряд. Сначала мы поедем в Камакуру, после — на юг, к Асакура.

— Да, Такеши-сама, — самурай с поклоном ушел.

Такеши бросил на жену короткий взгляд. Наоми старательно смотрела в сторону, ее бледные губы были поджаты в узкую полосу.

— Я должен ехать, — сказал он.

— Я знаю, — бесцветным голосом отозвалась Наоми и обняла себя за плечи, словно мерзла.

— Нельзя огорчать матушку, — на Такеши со знакомым укором поглядел его собственный сын.

— Иногда приходится, — сказал тот серьезно и подошел к Наоми со спины. Вздохнув, она чуть подалась назад и прижалась лопатками к его груди.

— Почему ты поедешь сперва в Камакуру? — спросила она, чуть повернув голову.

Такеши мазнул быстрым поцелуем по ее виску и пожал плечами, словно они говорили об очевидных вещах.

— Это его земли и его люди. Они ждут, что защищать их придет сёгун. Пусть Нарамаро выставляет армию, я не хочу загонять своих людей.

— Я ненавижу, когда ты уезжаешь в Камакуру! — в сердцах воскликнула Наоми, гневно сверкнув глазами.

Такеши это знал. Его жена терпеть не могла столицу и дворец сёгуна. И даже бескрайний залив, который произвел в самый первый раз неизгладимое впечатление на нее и на дочерей, больше не мог примирить Наоми с необходимостью бывать в Камакуре.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда он добрался до столицы и переговорил с Нарамаро, то встретил сопротивление там, где не ожидал. Он думал, что министры и чиновники станут говорить ему о дороговизне войны и необходимости рачительно расходовать бюджет. Он думал, что сам сёгун не захочет собирать армию, поскольку ее нужно кормить, а солдатам — платить жалование. Но нет.

Такеши встретил сопротивление куда более яростное, чем то, на какое он рассчитывал, потому как в этот раз оно исходило от женщины. Акико носила дитя и хотела, чтобы муж остался рядом с ней. Она плохо себя чувствовала: страдала головной болью и тошнотой, и почти все время проводила в своих покоях. Он боялась оставаться одна, без поддержки мужа, и всеми силами пыталась уговорить Нарамаро не уезжать.

— Ты сёгун, — сказал ему однажды Такеши. — Армию должен возглавить ты.

И он был прав, тысячу раз прав, и это понимали все.

Самураю не надлежит обсуждать кого-то за спиной, а обсуждать чужую жену — тем более. Но даже слепец не мог закрывать глаза на то, что творила Акико. И однажды Такеши по велению случая стал свидетелем безобразнейшей ссоры между мужем и женой.

— Ты едешь, потому что тебя позвал он! — кричала Акико, одной ладонью накрывая пока еще плоский живот, а другой указывая на Минамото, что стоял в дверях. — Но не остаешься, когда тебя прошу я! Твоя жена!

Нарамаро выглядел столь неприлично удивленным, что Такеши догадался, что подобные крики были в новинку даже для него.

— Войны, в которые тебя втягивает его проклятый клан, уже отняли у меня и брата, и его жену и их маленькую дочь! А теперь отнимут еще и тебя! — Акико, которую никто не одернул, разошлась и, наконец, выговорила все обиды, что копила в себе последние десятилетия.

Такеши сжал челюсть до желваков.

— Замолчи! — Нарамаро пришел в ярость. Истерики жены перешли всякие границы, и если раньше он многое мог ей спускать, то теперь она окончательно забылась. И говорила непростительные, преступные вещи.

— Немедленно извинись перед Такеши-саном! — нахмурив брови, строго велел сёгун, но Акико лишь хмыкнула, задрала голову и вышла из покоев.

Просить прощения пришлось уже самому. Конечно, глупые слова женщины не могли по-настоящему обидеть Такеши, тем более в них не было и слова правды. Но часть них — та часть, которая касалась смерти Фухито Фудзивара — его задела. По другу он не переставал скорбеть и спустя два десятилетия.

В земли Асакура они выехали на следующее утро после ссоры. Нарамаро, чья гордость была задета выходкой жены, не желал провести во дворце ни одной лишней минуты.

Их поход затянулся гораздо дольше, чем кто-либо мог рассчитывать. Бороться с набегами на побережье было сложнее, чем сражаться на открытом пространстве, выставляя армию против армии. Сперва они увязли, затем началась зима, и дороги размыло, а весной — залило ливнями.

Войско чувствовало себя, словно в ловушке, отрезанное от страны. Из-за суровой погоды вести в земли Асакура доходили куда реже и обычно запаздывали. Нарамаро и Такеши провели больше полугода в поместье главы клана, а когда уехали, то оказалось, что забрали с собой не все.

Нарамаро оставил любовницу — женщину из младшей ветви клана. А вместе с ней — и своего нерожденного ребенка. Когда их войско, наконец, достигло Камакуры, то сёгун узнал, что его жена заболела. Она скрылась в своих покоях и уже больше месяца не подпускала никого, кроме слуг. Даже их маленьких сыновей. А следом за этой пришла и еще одна весть: разгневанный отец женщины, что понесла от сёгуна, выслал ее следом за войском в столицу. Чтобы скрыть следы позора и призвать Нарамаро к ответу, ведь тот обесчестил не простую служанку, а знатную госпожу, пусть и из младшей ветви.

Когда Акико допустила мужа в свои покои, то выяснилось, что она, нервничая и тревожась, скинула дитя, потому и закрылась от всего мира. Обесчещенная сёгуном женщина родила прямо в дороге раньше срока, и Камакуры достигли лишь слуги и младенец.

Совсем крошечная девочка.

Чтобы избежать ненужных разговоров и сплетен, которые и без того преследовали семью сёгуна, Нарамаро решил выдать ее за их общего с Акико ребенка.

Малышку нарекли Йоко.

Йоко

На следующий день пришли вести, которые в очередной раз взбудоражили лагерь. Таро получил долгожданное послание от отца. Такеши Минамото писал, что встретился с отрядом сёгуна на южном побережье страны. С тем самым отрядом, который якобы направлялся на север, чтобы помочь самураям Таро подавить вспыхнувшие в нескольких монастырях волнения.

Медлить было нельзя. В любой момент мог вернуться Кёсукэ, и даже Боги не ведали, какие мысли бродили в его безумной голове. Мамору-сан еще не вернулся от Фудзивара и не привел с собой подмогу, но Таро все равно решил не ждать и разделил свой уже очень немногочисленный отряд: часть вместе с пленными монахами-сохэй останется ждать Мамору-сана, а другую часть он уведет с собой на юг, и как можно скорее.

Я готовилась к долгим уговорам и протестам, ожидая, что за возможность отправиться вместе с ним мне придется побороться. Я думала, Таро скажет, что я должна остаться вместе с самураями и дождаться Мамору-сана и Фудзивара, но он в очередной раз меня удивил.

Вечером того дня, как он получил от отца послание, Таро нашел меня на берегу ручья. Я старалась побороть свой страх и потому проводила много времени, смотря на воду. Я старалась не вспоминать, как едва не захлебнулась и чуть не утонула, когда стихия поглотила меня с головой.

Я сидела на высоком валуне, пытаясь подавить дрожь, и Таро опустился прямо на землю рядом со мной. Со сдержанным вздохом он вытянул ноги и поправил чуть съехавший на бок ворот короткой куртки. Показалась полоска кожи на груди, и я с трудом отвела от нее взгляд.

Йоко

На следующий день на границе земель Асакура нас встречал сёгун. Но рядом с отцом, чуть за спиной стоял Такеши Минамото, и это вдохнуло в меня надежду. Я прекрасно помнила слова Таро: что его отец не пойдет против моего. Даже из-за собственного сына. Но, зная, каким выстраданным ребенком был первенец Такеши, сколько здоровья и сил стоило Наоми его рождение, я сильно сомневалась в словах моего жениха. И потому, еще издалека заметив массивную фигуру Такеши Минамото, я с облегчением выдохнула.

Он не станет смотреть, как его сына закуют в кандалы.

Земли Асакура сильно отличались от всего, что я прежде видела. Я привыкла путешествовать по лесу, но последние несколько дней мы ехали по голым равнинам и холмам. Воздух здесь пах по-другому: соленой свежестью и водорослями. Ветер был влажным и теплым, и его порывы окутывали лицо, словно мокрое полотенце.

Повиновавшись взмаху руки Таро, наш отряд остановился. Самурай придержал для него коня, и он спешился, а потом сам помог спуститься на землю мне. Во взгляде отца мелькнуло узнавание, но он лишь сильнее нахмурился.

Сёгун постарел на годы за недели, что прошли с нашей последней встречи. И вскоре ему предстоит постареть еще сильнее: когда я расскажу ему об обезумевшей жене. Лицо Такеши Минамото по обыкновению не выражало ничего. Даже когда он увидел меня. Даже когда он увидел Тадааки-сана: тот спрыгнул на землю следом за нами. Постепенно спешились все самураи из нашего отряда.

Я осталась на месте, а Таро пошел навстречу сёгуну и отцу. За их спинами выстроились самураи, и нас разделяли всего несколько десятков шагов, но этот путь был самым длинным за мою жизнь.

Я смотрела Таро в спину, втайне любуясь широким разворотом плеч. Он шел спокойно и чинно, как ходил всегда, и ничто не выдавало в нем человека, не знавшего, что ожидает его, когда он дойдет.

Он остановился в нескольких шагах от сёгуна и отца. Опустился на одно колено и сложил руки в традиционном приветственном жесте: кулак правой руки упирается в раскрытую ладонь левой. Таро не успел коснуться земли, когда все самураи вокруг меня, действуя как единое целое, повторили его жест и также опустились на колени. Я в одиночестве возвышалась между ними, словно жердь.

Время замерло, перестав течь. Таро стоял, не шелохнувшись. Сёгун смотрел то на него, то на меня, и его ладонь подрагивала на рукояти катаны. Такеши Минамото не отводил взгляда от склоненной головы старшего сына. Безмолвие царило вокруг нас, и я слышала трепет птичьих крыльев высоко-высоко в небе. Где-то вдалеке шептало что-то прибрежным камням бескрайнее море.

Наконец, сёгун сделал какой-то жест ладонью, и, повиновавшись ему, Таро поднялся. Не помня себя, я подалась вперед. Это же хороший знак?.. То, что отец позволил ему встать?.. Он не приказал самураем его схватить, а ведь явно боролся с собой: я видела, как трепетали крылья его носа, как дрожала сцепленная до судороги челюсть. Означало ли это, что в нем одержала верх правильная сторона?..

— Йоко, — сёгун протянул ко мне руки, с трудом отвернувшись от Таро, который приветствовал своего отца.

Я шагнула вперед и подошла к Нарамаро.

— Здравствуй, отец, — сказала я, когда его ладони сжали мои плечи.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. На мгновение меня пронзила жалость, но я поспешно отогнала ее, вспомнив, сколько всего совершил сёгун.

— Приведи себя в порядок, — велел он, все также придерживая меня и чуть подталкивая в спину. — А после мы поговорим.

Я не успела даже обернуться, когда за мной сомкнули строй самураи Татибана, отрезав от Минамото. Отец шел позади и держал руку на плече, и это начало жутко нервировать. Он пытался меня контролировать, хотел управлять. И мне это не нравилось.

Сёгун передал меня с рук на руки безликим служанкам. В сопровождении самураев мы прошли сквозь разбитый в низине лагерь, но я почти ничего не смогла разглядеть из-за высоких спин окружавших меня со всех сторон мужчин. Мы вошли в огромный шатер, подпорками которому служили не просто натянутые веревки, но мощные, невысокие столбы. Внутри стояла полубадья, полубочка из дерева, в которую слуги таскали горячую воду. Я скинула одежду и залезла в нее, и в несколько рук мне тщательно вымыли волосы и тело.

Слишком поздно я спохватилась и поняла, что безмолвные девушки увидели на моей коже отметины, которые вовсе не предназначались для чужих глаз. Но прятать их уже было поздно. Этим я бы только привлекла к ним лишние внимание. И потому усилием воли я заставила себя опустить руки в воду. Оставалось лишь гадать, донесут ли служанки отцу о небольших красных пятнах на моей шее и плечах.

Мне помогли облачиться в кимоно — совсем простое и явно у кого-то одолженное, и в окружении глухой стены из самураев вновь сопроводили по лагерю до шатра отца. Сёгун был не один: в компании своих советников разглядывал разложенную на низком столе карту. Мое появление заставило их всех замолчать. Во взглядах мужчин я прочитала недовольство и явное неодобрение, но вслух никто ничего не сказал. Отец отпустил их резким взмахом руки, и мы остались наедине.

Чтобы потянуть время, он начал медленно и слишком тщательно сворачивать карту, нарочито на меня не глядя. Я осмотрелась: шатер сёгуна был просторным и больше походил на настоящий дом, чем на временное пристанище. Землю покрывали циновки, рядом со столом лежали подушки, на которых было удобно сидеть. Футон не напоминал тот скромный сверток, который я видела в палатке у Таро. На невысокой деревянной подставке был разложен набор для чайной церемонии. В дальнем углу я заметила также собранную ширму, а рядом с ней — деревянную бадью, похожую на ту, в которой я купалась, но гораздо больше.

— Я получил несколько писем, — заговорил сёгун. — От твоих братьев и матери.

— Она рассказала мне правду, — я не видела смысла откладывать этот разговор. — Я знаю, что она мне не мать.

— Она твоя мать, — с нажимом произнес Нарамаро, который, кажется, уже знал, что мне все известно о своем происхождении. — Неважно, что тебя родила другая женщина. Акико тебя воспитала, вырастила…

Я едва не рассмеялась отцу прямо в лицо. Он серьезно это говорил?..

— Она меня ненавидит. Она бросила меня в клетку в подземельях. Об этом тебе тоже написали? — процедила я и кивнула подбородком на три свитка, которые сёгун все крутил в руках.

— Только Акихито, — нехотя признался он, и я фыркнула.

Не удивительно.

— Ты должна ее понять, Йоко. Акико пришлось нелегко, — он усталым жестом потер переносицу и помассировал двумя пальцами глаза.

Сердце кольнула жалость к отцу, но я сразу же прогнала ее.

— Таро-сан меня не похищал. Я сбежала сама. После того, как посидела несколько дней в подземельях. А потом Кёсукэ едва не утопил меня в реке, и наша встреча с женихом была чудом, — на одном дыхании выпалила я, и Нарамаро бросил на меня быстрый взгляд.

Он вновь покачал вверх-вниз рукой, в которой удерживал свитки, словно взвешивал их.

— Она нашла мне какого-то старика в женихи. Хотела насильно выдать замуж, пока во дворце не было тебя и Акихито. А до этого кто-то отправил из дворца лживое письмо, из-за которого Минамото разделились, и Таро-сан чуть не угодил в ловушку…

— Довольно! — сёгун повысил голос, хотя еще минуту назад говорил со мной спокойно. — Не лезь туда, куда не следует. Политика тебя не касается.

Я закусила щеки, призвав на помощь все свое самообладание.

— Как ты не понимаешь! Ведь она ненавидит Минамото! Она сама рассказала мне об этом. Она упивалась мыслью о смерти Таро, ведь все думали, что он угодил в ловушку к сохэй…

— Йоко, замолчи! — отец сжал кулак, смяв свитки, и резким, хлестким движением отбросил их куда-то в угол.

Он побледнел от ярости. Его ладони дрожали, грудь вздымалась так, словно после быстрого бега.

— Никогда, слышишь, больше никогда не смей говорить такие вещи о матери!

— Она мне не мать!

Он замахнулся, чтобы ударить, но я отпрянула назад, и его рука со свистом рассекла воздух. Сёгун шумно выругался и впился в меня яростным взглядом. Я же, наоборот, как-то разом остыла и успокоилась. Все смотрела на его ладонь, застывшую в неестественном положении, и не могла поверить в то, что отец действительно намеревался отвесить мне пощечину.

— За что ты хотел меня ударить? За правду?

Сёгун взревел и повернулся ко мне спиной. Полы его длинного плаща шумно хлестнули воздух.

— Ты — всего лишь глупая, вздорная девчонка. Ты ничего не смыслишь ни в политике, ни в том, что произошло, — сообщила мне напряженная спина отца.

Я усмехнулась с горечью, которую не стала скрывать.

— Не нужны никакие особенные знания, отец, чтобы понять, что другой человек пытается сжить тебя со свету.

— Хватит, я не желаю больше слышать никаких обвинений в адрес ма… Акико!

— Ну, как же ты не видишь?! — с отчаянием воскликнула я, хрустнув сцепленными в замок пальцами. — Это ты слепец, ты, а не я! Я была бы уже мертва, если бы не помощь Таро-сана… Что написали тебе Акико и Кёсукэ? В их словах нет ни капли правды, одна ложь, ложь, ложь!

— Мальчишка угрожал твоему брату смертью!

— Он пытался утопить меня в реке! Он преследовал меня в лесу и загнал в угол, заставив войти в бурный поток… я едва не умерла там!

Я отшатнулась от отца, безуспешно вглядываясь в его лицо и пытаясь найти в глазах намек на то, что он слушал меня и слышал.

Тщетно. Мои слова разбивались о стену, которую он выстроил внутри себя. Стену, состоящую из лжи и наговоров Акико, из наветов Кёсукэ. Из яда, что выделяли они оба. Смертельная отрава проникла в разум отца и полностью им завладела. Он не мыслил трезво и здраво, просто не мог. Гораздо приятнее было обманываться, чем смело посмотреть правде в глаза и признать, что жена способна на коварство, подлость и предательство.

Я горько закусила губу и покачала головой. Тщетно. Все мои усилия тщетны.

— Покушение на жизнь моего сына — это измена! — вновь взревел отец.

Мне стало еще горше.

— Да? — прошептала я тихо. — А на жизнь дочери, отец? На жизнь дочери — это что? Измена? Или можно, ведь дочь — бастард?

— Не смей произносить это слово, — процедил Нарамаро. — Ты моя дочь, и я не желаю больше слышать…

— Тогда призови их к ответу. Если я твоя дочь, призови к ответу тех, кто пытался меня убить… — и я бросила выразительный взгляд на те самые письма от Акико и Кёсукэ, что валялись на циновках возле ног отца.

Он промолчал. В оглушительной, тяжелой тишине я усмехнулась со всей циничностью, на которую была способна, развернулась и покинула шатер, даже не спросив разрешения. Впрочем, и задерживать меня отец не стал.

Вот и все.

С приоритетами и ценностями все стало ясно. Хотелось завыть. Свернуться в комок и завыть, потому что это была такая оглушающая несправедливость, которую невозможно вынести, даже если человек был к ней готов.

А я была. И не ожидала от сёгуна чуда. Но верила, что он все же будет справедлив. Хотя бы немного.

Вот так выходило, что со мной можно было делать, что угодно и кому угодно, и никакого наказания не последует. А Кёсукэ солгал отцу о том, что Таро якобы ему угрожал, и вот уже сёгун был готов наказать его — лишь опираясь на одно жалкое письмо безумца!

Я брела по лагерю, не разбирая дороги. Я не знала, куда мне идти. Да и зачем… Мои слова ничего не значат, моя жизнь не имеет никакой ценности, что подтвердил мой собственный отец…

Когда в глазах защипало от слез, я сердито потерла их и щеки. Нет уж, не хватало еще расплакаться у всех на виду! Я, наконец, остановилась, чтобы оглядеться. Хотелось найти свой шатер, забиться в самый дальний угол и ни с кем не встречаться. А, прежде всего, с Таро. Которого я подвела, не сумев ни в чем убедить отца.

Но моему желанию не суждено было сбыться.

— Йоко-химэ? — безрадостным голосом окликнул меня Такеши Минамото. — Что вы делаете здесь делаете, так далеко от своего шатра?

Подавив горестный вздох, я повернулась. Мужчина смотрел на меня, как зверь смотрит на свою добычу. Но мне ничего не оставалось, и я сделала шаг ему навстречу.

Когда я стоял, склонившись перед сёгуном, и ждал его решения, то малодушно старался не смотреть на отца. Этот момент повторялся не в первый и даже не в десятый раз: я сцепился с Кёсукэ, и теперь Нарамаро-сан был вынужден разбираться с нашей стычкой.

В детстве драки заканчивались разбитыми носами и синяками. Теперь же ставки резко выросли, как и мы сами, и меня обвиняли в похищении дочери сёгуна.

Зато отец смотрел на меня неотрывно, и его хлесткий, прямой взгляд прожигал меня до нутра. Что он чувствовал, видя своего старшего сына и наследника в шаге от пропасти? Зная, что вмешаться сейчас будет подобно подписанию смертного приговора? Для меня. Я кожей ощущал, как раз за разом он возвращался к моему лицу, к свежему шраму, что едва не разрубил мне надвое глаз.

Йоко стояла где-то позади, и я был готов поклясться, что спиной чувствовал ее беспокойство и тревогу. Она пообещала смолчать, что бы сейчас ни случилось, и я ей верил.

Сам я не чувствовал ничего. Меня учили очищать свой разум, когда предстояло важное дело, освобождать голову от дурных мыслей. Я уже ничего не мог поделать: лишь стоять и ждать решения сёгуна.

Вокруг было так тихо. Я помнил такую тишину лишь в последние минуты перед большими сражениями: когда два войска застыли друг напротив друга, и давно закончены все приготовления, и обнажены катаны, и натянуты тугие луки, и мужчины, готовые броситься в атаку, лишь ждут приказа. В такие моменты было слышно жужжание самой маленькой мошки высоко в небе.

Отпустив рукоять катаны, сёгун жестом велел мне подняться, и тогда тишина вокруг нас лопнула, словно бычий пузырь. Среди шума множества голосов и шелеста кимоно я услышал один единственный вздох облегчения, больше похожий на задушенный писк, и улыбнулся внутри себя. Йоко.

Ее быстро увели — я не успел даже встретиться с ней взглядом, а следом ушел и сёгун со своими людьми, и остались лишь самураи Минамото.

— Идем, — сказал отец, тяжелой ладонью сжав плечо.

Он выглядел… постаревшим?

Эта мысль никогда прежде не приходила мне в голову. Выращенный на рассказах о подвигах великого, несгибаемого Такеши Минамото, я не думал, что однажды он может постареть, как все обычные смертные. Но я смотрел на него и видел то, чего не замечал прежде: глубоких морщин на лице стало больше, а черные волосы засеребрились уже не только на висках. Даже поступь стала как будто иной. Более тяжелой, более медленной.

Я подавил внутреннюю дрожь. Мысль о том, что отец смертен, была пугающей.

Мы дошли до его шатра — такого же простого и аскетичного, как и наше поместье — и я с удовольствием вылил себе на голову половину кувшина ледяной воды. Скрестив на груди руки, отец смотрел на меня с непонятным выражением, его глаза были холоднее льда зимой.

— Я думал, у тебя появился разум. Выходит, я ошибался? — начал он тихим, опасно тихим голосом.

О, я хорошо знал эти вкрадчивые интонации. Порой люди лишились жизней, когда Такеши Минамото заговаривал с ними таким шепотом.

Самураи обходили шатер, возле которого мы стояли, по широкой дуге. В десятке шагов от нас я заметил Тадааки-сана: он просто стоял напротив и смотрел прямо перед собой, практически не мигая.

Его участь также должна будет решиться сегодня.

— Ко всему, с чем мы столкнулись, ты решил добавить еще этого заносчивого, обиженного сосунка?

— Он хотел забрать Йоко.

— Она его сестра, — сузив глаза, напомнил отец. — Он имел все права поступить так, как считал нужным.

— Нет, — сказал я, и сперва он лишь усмехнулся.

Хотел напомнить мне, что любую помолвку можно разорвать. Что пока не принесены брачные клятвы, решение можно отменить. Что семья Йоко имеет на нее куда больше прав, чем ее жених.

Но постепенно в глазах отца появилось понимание. А потом я показал ему тонкий, едва заметный шрам, оставшийся после клятвы, скрепленной моей кровью, и цельная картинка окончательно сложилась у отца в голове.

— Ты глупец… — выдохнул он.

Я был готов к тому, что он меня ударит. Даже не стал бы уклоняться, потому что отец был прав. Но он избавил от этого унижения и себя, и меня. Все же однажды я поведу за собой самураев Минамото, и лучше им не видеть, как мне, взрослому мужчине и воину, отец отвешивал почещины.

— Когда-то ты сделал для матушки не меньше.

Он взглянул на меня: хлестко, прямо в упор и очень, очень зло. Я пожалел о сказанном. Не стоило приплетать сюда мать.

— Это было лишним. Я прошу прощения, — но только лишь за это.

Ни за какие иные свои поступки я извиняться не намерен, потому что не сомневаюсь ни в одном из них. Будь у меня шанс прожить последние месяцы с самого начала, я бы изменил только одну вещь: не позволил бы увезти Йоко от меня во дворец сёгуна. Это решение было единственным, о котором я жалел.

— Я оскорбил Кёсукэ, но Йоко сбежала без моей помощи. Это воля случая привела ее к месту, где был разбит наш лагерь.

Отец вздохнул и потер двумя пальцами глаза. Этот жест, как и многое другое, я у него унаследовал.

— Кто еще знает? — требовательно спросил он, и усталость в его голосе не слышалась ничуть.

Мгновение потребовалось мне, чтобы догадаться, и я сердито мотнул головой, почувствовав, как затрепетали крылья носа.

— Я сказал лишь тебе. Чтобы ты знал, что я от нее не отступлюсь.

Отец скрипнул зубами, сжав челюсть.

Вопрос мучал меня, но я не мог решить, стоило ли его задавать. Знал ли отец о происхождении Йоко? О том, что Акико не была ей родной матерью? И если знал, то почему ничего не сказал мне?..

— Когда пришли письма из Камакуры, Нарамаро рвал и метал, — он покачал головой и вновь посмотрел мне в глаза.

Я не сдержал усмешки.

— Тебе не кажется странным, отец, что такой отклик у него вызвало совсем не то событие, которое должно? Кто-то в Камакуре предал всех нас. Разослал поддельные письма — от имени сёгуна! Разделил наше войско. Меня — отправил в ловушку к сохэй…

— Таро, — с нажимом произнес отец, заглянув мне в глаза, и я прикусил язык и замолчал. — Довольно.

Он обернулся и, когда заметил все по-прежнему стоящего на одном месте Тадааки-сана, его глаза сверкнули.

Мы потеряли шпиона в Камакуре. Вдобавок ко всему, что и так произошло.

Отец взмахнул рукой, и самурай с готовностью шагнул к нему. Замер в нескольких шагах от нас и молча опустился на колени.

Я знал, что он был готов умереть. Взять на себя вину. Смолчать, если потребуется. Солгать сёгуну. Отвести от Минамото подозрения.

Но порой даже готовности умереть было мало.

— Говори, — велел ему отец спустя долгое молчание.

Он не приказал ему подняться, и потому Тадааки-сан остался на коленях. Его голос звучал глухо, когда он заговорил. Глухо, но твердо.

— Девочке грозила опасность, — сказал он, и в том, как старый самурай назвал Йоко, было что-то трогательное. — Я защищал невесту молодого господина.

Отец резко втянул носом воздух, став на мгновение похожим на хищного орла.

— Я должен был умереть, сражаясь. Я прошу прощения, что не смог.

Он ведь привел за собой Кёсукэ в наш лагерь. Все могло сложиться иначе, если бы встреча со вторым сыном сёгуна не состоялась.

Но это было малодушно: пенять на судьбу.

— Ты был нужен мне в Камакуре, — с ощутимым разочарованием сказал отец.

— Я знаю, господин, — Тадааки-сан кивнул склоненной головой. — Я подвел вас. Я готов искупить свой поступок кровью.

Отец поджал губы.

— Мне не нужна твоя смерть. Мне был нужен верный человек во дворце. Ступай прочь, — процедил он и резко взмахнул рукой.

На ноги Тадааки-сан поднимался тяжело, и вовсе не из-за полученных ран. Но повиновался он беспрекословно, и вскоре мы вновь остались вдвоем.

— Такеши-сама, — к нам подошли несколько самураев в цветах Минамото, и в говорившем я узнал человека, отвечавшего за личную охрану сёгуна. — Нарамаро-сама передает приглашение на ужин. Для вас и вашего наследника.

Прикрыв мимолетно глаза и поборов раздражение, отец кивнул. Когда самураи исчезли из вида, он повернулся ко мне.

— Нам нужно о многом поговорить, — он указал на полог. — Слуги приготовили для тебя воду. Я должен встретиться с человеком от Асакура. Вернусь — и мы продолжим.

— Как Хоши? — спросил я прежде, чем он ушел.

Лицо отца смягчилось, уголки губ дрогнули в слабом намеке на улыбку.

— Материнство ее очень украсило, — сказал он и, задержавшись, потрепал меня по плечо.

Потом он ушел, и я долго смотрел ему в спину, пока он не скрылся среди остальных самураев. Я успел выкупаться в уже остывшей воде, сменить одежду и даже наскоро перекусить, когда отец вновь показался в шатре.

Что-то неуловимо переменилось в нем, и я почувствовал это буквально с первой секунды, стоило ему откинуть полог. Когда я встал ему навстречу, он посмотрел на меня, склонив голову на бок — так обычно делала матушка.

— Я говорил с Йоко-химэ, — отец перешел сразу к сути. — Я никогда в жизни не одобрю то, что ты натворил, — в его голосе лязгнул металл. — Но я могу понять.

Я вскинул брови в немом удивлении. Что такого сказала ему Йоко? Какие нашла слова, чтобы склонить чашу в свою сторону?..

— Ты знал? Знал о ее происхождении? — спросил я, решив, что лучшего момента уже не будет.

— Да, — просто отозвался он.

— Ты потому возражал против помолвки?

— Не будь глупцом, Таро, — он недовольно взглянул на меня. — Или чувства совсем вскружили тебе голову? Не имеет значения, кто ее мать, пока отец — сёгун. У нее такие же права, как у законных детей.

На мгновение мне стало стыдно. Отец ведь был прав: чувства совсем вскружили мне голову.

Тем временем, ослабив завязки на поясе и отложив в сторону ножны с катаной, отец опустился на циновку рядом с низком столом и жестом предложил мне сесть.

— Тадааки-сан не имеет никакого отношения к нашему клану, — заговорил он, тяжело роняя каждое слово. — Он хотел похитить дочь сёгуна и исходил из своих корыстных соображений. Когда Кёсукэ увидел его в твоем лагере, ты как раз собирался заковать его в кандалы. Выяснив все, ты привез его к сёгуну — чтобы свершился справедливый суд.

— Отец… — потрясенно выдохнул я, и впервые на моей памяти Такеши Минамото отвел глаза. — Это… это недостойно чести самурая…

— Мальчишка! — рявкнул он и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули глиняные чашки и кувшин для чая. — Ты собрался меня учить?! Я — глава клана, ты подчинишься, если я прикажу!

Он продолжал бушевать, и яростная гримаса исказила его лицо. Редко я встречался со столь сильным гневом отца, и никогда прежде он не был направлен на меня.

— Таро! — позвал он, и я вскинул взгляд. — Тадааки-сан предложил эту ложь, и я ее принял. Ты сам не должен ничего говорить. Лишь кивни, чтобы подтвердить сказанное им.

Я нахмурился, чувствуя, как в груди бушевали непримиримые эмоции. Одна часть меня вопила, что ложь — оружие труса и слабака. Меня учили этому в детстве. Я впитал эту истину с молоком матери и вырос, будучи уверенным, что такой великий самурай, как мой отец, никогда в жизни не прибегнет ко лжи. Даже во благо.

Вторая же часть терзалась сомнениями. Версия — довольно складная и связанная — отводила от нашего клана любые подозрения. Да, останутся слухи и шепотки. Но они всегда были и будут, с их существованием можно только смириться. Но никто не посмеет обвинить нас — меня — в похищении Йоко. Никогда не посмеет обвинить меня в измене, и останутся лишь слова Кёсукэ, но сколько уже раз мы с ним дрались и сталкивались лбами?..

— Ты учил меня иначе. Ты и Мамору-сан всегда твердили, что самурай не должен лгать. Особенно — чтобы спасти свою шкуру, — невольно выпалил я и устыдился. Прозвучало по-детски-глупо, словно говорил обиженный ребенок.

— И это правда, — отец усмехнулся, но его глаза не улыбались — Не должен. Я верил в это долгое, очень долгое время. Пока не встретил твою мать. Пока у нас не родились дети. Легко не лгать, когда отвечаешь лишь за себя. Невозможно, когда несешь ответственность за чужие жизни, — серьезно и строго закончил он.

Он же придумал это все ради меня. Простая мысль пронзила меня, и на мгновение я сбился с дыхания. На скулах вспыхнули два пятна румянца: я ненавидел их с самого детства.

Отец молча смотрел на меня. Ждал, пока я все осознаю.

Он отводил от меня подозрения. Список того, за что я должен ответить, был и без того велик. Не хватало в нем лишь сговора против сёгуна…

— Бамбук гнется, но не ломается, Таро, — напомнил мне отец. — Мы должны быть гибкими, чтобы выиграть. Чтобы выстоять и выиграть, потому что люди, пытавшиеся тебя убить, — его голос едва заметно дрогнул, — не играют по правилам. И мы не будем, — закончил он веско и твердо, и в очередной раз я понял, почему за ним шли люди. Почему были готовы за него умереть.

«Невозможно не лгать, когда несешь ответственность за чужие жизни», — сказал отец, и был прав.

В моих руках жизнь Йоко, и я должен сделать все, чтобы ее защитить. Защитить нас.

Таро

— Очень плохо, что ты оставил плененных сохэй на попечение Фудзивара. Тебе следовало привезти их с собой.

Совет в шатре сёгуна длился, казалось, вечность.

Я поднял взгляд на Нарамаро-сана, который смотрел на меня с осуждением и недовольством, и сцепил зубы. Его злость была ощутимой. Казалось, я мог протянуть руку и схватить ее — настолько сильно она пропитала шатер, проникнув в самые дальние уголки.

Лживое признания Тадааки-сана лишило возможности наказать меня за побег Йоко. Лишило возможности хоть в чем-то обвинить.

Но сёгун нашел, к чему придраться.

— Я велел сопроводить их сюда, как только Мамору-сан получит подкрепление от Фудзивара.

— Но время уже будет безвозвратно упущено, — скривился Нарамаро-сан.

Единственное упущение времени — этот совет.

Битый час мы сидели за длинным, низким столом: сёгун, отец, я, военные советники и полководцы. Крутили карту, передвигали деревянные фигурки, обсуждали, предлагали, отвергали.

И ни слова еще не прозвучало о том, что было важнее всего. О предателе, засевшем в Камакуре. О лживых письмах, которые он рассылал. Об устроенной для меня ловушке. Но отец молчал, не затрагивая эти темы, и мне пришлось смириться. Лезть с обсуждением впереди него точно не следовало.

— Нам не нужно допрашивать сохэй, чтобы нанести по ним удар, — беспристрастно сказал отец, и Нарамаро-сан нехотя отвернулся и посмотрел на него.

Сегодня разумные аргументы не имели над ним власти.

— Я хочу вернуться во дворец, — помедлив, сказал он, и его министры согласно закивали. — На севере пора наводить порядок. В Камакуре не осталось никакой силы, — еще один выразительный взгляд в мою сторону. — Столица не может быть беззащитной.

Министры все продолжали кивать, и я усмехнулся. Ну, еще бы. Разве они когда-либо спорили с его решениями? Любыми решениями. К моему удивлению, отец согласно прикрыл глаза.

— Если Фудзивара направят людей, я думаю, что мы справимся без…

— Вы отправитесь со мной, — Нарамаро-сан невежливо перебил его. Глаза отца гневно сверкнули, но он промолчал. — Ты и твой сын.

— Кто же позаботится о набегах с моря? — сжав губы в нитку, спросил отец. — Мы тратим уйму времени и сил на эти переходы, и пока еще…

— Асакура позаботятся о набегах с моря, — немедленно отозвался сёгун, перебив его во второй раз. 

Очевидно, озвученное решение он вынашивал уже долгое время.

Успел подготовиться к вопросам и возражениям.

— У них недостаточно людей. Тут нужен матерый полководец, и… — изменив своей привычке, отец открыто начал спор с Нарамаро-саном, и тому не пришлось это по нраву.

— Людей хватит с лихвой, — недовольно забормотал он. — Мы выигрывали битвы с куда меньшей численностью. А что до опыта… так когда же его набираться, если дорогу к славе будут вечно перекрывать старики?

Сёгун ласково улыбнулся и даже хохотнул, но вот глаза у него остались ледяными, как реки зимой. Отец растянул губы в такой же лживой, искуственной улыбке.

— Как скажешь, — шелковым голосом согласился он.

Люди потрусливее начинали дрожать, стоило им услышать такой тон в речах Такеши Минамото. Я помнил по сопливому детству, что эти интонации не сулили ничего хорошего: ни для меня, ни для самураев, ни, тем более, для врагов.

— Что мы будем делать с предателем в самом сердце твоего дворца? — отец молниеносно ринулся в атаку.

Он хотел обсудить все наедине, запоздало догадался я. Дождаться, пока чужие любопытные уши покинут шатер, и поговорить с сёгуном с глазу на глаз. Быть может, в присутствии меня, но никак не многочисленных советников и министров. Но теперь, когда Нарамаро-сан первым пошел на обострение, отцу не осталось иного пути. Убивай или будешь убит.

Мужчины за столом зашептались. Сёгун сверкнул разгневанными, злющими глазами, но смолчал.

Он напрасно все это затеял, Нарамаро-сан. Отец был старой, хитрой змеей. Он давно научился играть в эту игру и принял все ее правила. Ради сохранности своего клана, ради жены и наследников.

Услышанное нельзя будет расслышать. Еще вчера можно было делать вид, что никакого предателя нет, как нет и заговора, и измены, и тихих шепотков. Но слова прозвучали сегодня, и их уже не забудут.

Во дворце завелся предатель, и Такеши Минамото это подтвердил.

— Нехорошо ехать неподготовленными, — по-прежнему благодушно и ласково продолжил говорить отец. — Наша недальновидность чуть не стоила жизни моему сыну. Мы не можем рисковать твоей, — его взгляд скрестился со взглядом сёгуна, и я бы не удивился, рассыпься сейчас в воздухе сноп искр.

Нехотя, через силу Нарамаро-сан кивнул. Отрицать очевидные вещи было глупо. И опасно.

— То же еще хранишь то послание? — спросил он и чуть повел плечами.

— Да.

— Вот и славно, — прозвучало совсем наоборот. — Сличим печати и почерки, когда вернемся в Камакуру. Не все печати хранятся в моих личных покоях. Многими из них могут воспользоваться самые разные люди.

Тот подслушанный Йоко разговор между Акико-сан и братом-бастардом сёгуна. Разговор, в котором они планировали вырезать Минамото с корнем. Рассказал ли ему о нем отец?

Я сомневался.

— И раз уж ты заговорил об изменщиках и предателях, — сёгун хрустнул пальцами, соединив руки в замок. — Пора решить судьбу человека, выкравшего мою дочь из дворца.

Внутренне я подобрался, сохранив расслабленное выражение лица. История с Тадааки-саном, который на самом деле спас Йоко и помог ей сбежать все еще точила меня. Смешно говорить о справедливости, когда люди вокруг постоянно умирали, когда сражение сменялось сражением, когда друзья становились врагами, когда руки были по локоть запачканы в крови…

Но участь Тадааки-сана была несправедлива и незавидна. И отец полностью одобрил его задумку. И я… я промолчал, не став спорить, потому что он был прав практически во всем. Это отводило от нас подозрение и позволяло сохранить влияние. Лживое признание Тадааки-сана обеспечивало нам гарантии невиновности…

— … казнь! — сквозь бурное обсуждение до меня донеслись слова одного из министров. — Позорная, публичная казнь другим в назидание!

Я вскинул голову и повел челюстью, с трудом заставив себя замолчать. Хмурый отец сидел напротив меня.

— Я тоже склоняюсь к такому наказанию, — покивал сёгун. — И никакого милосердия. Пусть все увидят, что случается с теми, кто посягает на мою семью. Кто посягает на власть.

Отец молчал. Я завел руки под стол и стиснул кулаки, пытаясь обуздать гнев.

— Что скажешь, Такеш? — сёгун повернулся к нему. — Не слишком ли мягко?

— В самый раз, — проскрежетал отец, едва разомкнув губы. — У нас нет времени возиться. Все нужно сделать быстро.

— Жаль, что ты прав, — Нарамаро-сан покивал.

Захотелось помассировать глаза, но я сдержал себя. Непроницаемое, беспристрастное лицо, повторял я, встречая взгляд сёгуна. Слишком много людей в этом шатре ждут, пока дрогнет маска.

— Значит, решено, — он встал, и все поднялись следом. — Завтра на рассвете мы совершим казнь. И выдвинемся в Камакуру как можно скорее.

— Нужно время, чтобы отправить Асакура весть. И дождаться их самураев, — прохладно урезонил его поспешность отец.

— Тогда отправь кого-нибудь к ним сразу после совета. Я не хочу ждать, — тот небрежно повел плечами, и его взгляд вновь остановился на мне. — Отправь сына, он отлично доставляет послания.

— Как скажешь, — отец клацнул зубами, и несколько министров, что стояли рядом с ним, отшатнулись в разные стороны.

Он не сказал ни слова, когда мы покинули шатер сёгуна и торопливо шли по сонному, погруженному в вечернюю темноту лагерю.

Все союзы, что тщательно выстраивались. Все отношения, что сложились десятилетия назад. Все привычные действия. Все ожидаемые слова.

Всё рушилось прямо сейчас, на наших глазах. Сёгун вел себя непредсказуемо. Он принимал поспешные решения. Он отдавал приказы, которые были ему совсем несвойственны.

Я видел замешательство отца. Он пытался его скрывать, но я слишком хорошо успел изучить привычки Такеши Минамото, чтобы не заметить.

Думал ли он о том, о чем размышлял я сам? О следующей сёгуне. Кто придет на смену Нарамаро-сану? Ему задумчивый старший сын, которого никогда не признает войско? Или безумец Кёсукэ? Взрывной и неконтролируемый, словно лесной пожар. Он и от страны оставит лишь пепел да выгоревшую, выжженную дотла землю…

Но сейчас было не время и не место для этого разговора.

Мы дошли до шатра отца, и он наскоро набросал послание для Асакура.

Я увижусь с Хоши. По груди разлилась теплая волна, и слабо улыбнулся. Повидать с ней было бы славно — при других обстоятельствах.

— Не медли, — сказал мне отец, запечатав послание.

Я дожидался его, стоя спиной к пологу, и, подойдя ко мне, он сжал плечо.

— Поезжай прямо сейчас.

— Почему он указал на меня? В посланники сгодится и простой самурай, — взяв послание, я скрестил на груди руки.

Я был наследником клана, а не мальчишкой на побегушках.

— Нарамаро стал мелочным, — отец оскалился. — Позорная, показательная казнь Тадааки-сана. Это задание для тебя…

Он махнул единственной рукой и тут же сжал ее в кулак. На скулах залегли морщины, когда он нахмурился.

— Я вернусь как можно скорее, — твердо пообещал я.

К разговору про наследие сёгуната тоже стоило вернуться, и поскорее.

Отец кивнул на прощание, и, взяв седельную сумку, я покинул его шатер. Но прежде, чем я покинул лагерь, у меня оставалось еще одно дело. Перехватив поудобнее кинжал в ножнах, который я не мог прикрепить на пояс, я направился вглубь лагеря. Вокруг давно опустилась ночь, и редкие костры уже догорали, и больше не могли рассеивать сгустившийся мрак. Держась в тени, я скользил между шатрами и палатками, между навесами и футонами, что были разостланы прямо под открытым небом, пока не достиг стороны, на которой по негласному уговору разместились самураи Татибана.

Проникнуть в шатер Йоко с задней стороны не составило труда. Полог охраняли трое самураев, и лишь один стоял позади. Я усыпил его, надавив на особую точку на шее, и развел тяжелую ткань, пробравшись внутрь.

Йоко не спала. Настороженная, она стояла у полога и сжимала в ладони два сенбона — неловко и неумела. Она в любой момент была готова выскочить прочь, но, увидев меня, заметно обмякла и укоризненно покачала головой.

— Я могла позвать на помощь, — прошептала она, указав себе за спину, где неподвижно висел полог.

— Я думал, ты будешь спать, — я развел руками.

В темноте ее бледная кожа почти светилась, как и длинная, светлая ночная рубашка, один рукав которой сполз, обнажив острое плечо.

Пришлось заставить себя отвести взгляд.

Йоко смотрела на меня, выжидательно и немного тревожно, и покусывала нижнюю губу — всегда так делала, когда нервничала.

— Я не смогла убедить отца, — она виновато обхватила себя руками. — Он не особо мне поверил. Даже про побег… Я твердила, что сбежала сама, но он готов слушать, кого угодно, кроме меня… даже оговор Тадааки-сана пришелся ему ближе к сердцу.

Она печально вздохнула.

Я не знал слов, способных ее утешить. Что бы я ни сказал — все было бы ложью. Йоко прекрасно видела, что происходит. И прекрасно все понимала.

— Ты сделала то, что было в твоих силах, — я твердо на нее посмотрел. — Не стоит корить себя за решения и поступки других.

— Ты всегда делаешь больше, чем в твоих силах, — она упрямо тряхнула распущенными волосами, и я усмехнулся.

Подойдя к ней, двумя пальцами приподнял опущенный подбородок, чтобы поймать ее смущенный взгляд, который она постоянно отводила.

— Потому что я должен. А к себе ты несправедлива.

На ее губах расцвела неуверенная, робкая улыбка. Но очень быстро погасла, когда Йоко спохватилась.

— Что-то случилось? Ты бы не пришел ко мне просто так.

— А если я хотел тебя увидеть? — и это было правдой. Но лишь ее частью.

Она как-то незнакомо усмехнулась и прикусила губу. Я не стал дольше дурачиться.

— Я уезжаю со срочным посланием для Асакура, но скоро вернусь, — предупредил прежде, чем она начнет волноваться. — Тебе же я хочу передать это, — я достал кинжал, который скрывал, и протянул Йоко.

Она подняла на меня удивленный, ничего не понимающий взгляд.

— Тадааки-сана казнят на рассвете. Это поможет ему избежать позора, — просто сказал я.

Она вспыхнула, задохнувшись гневом и горечью, но мгновенно погасла, словно ветер задул пламя костра, когда оно едва занялось.

— Ты хочешь, чтобы я передала ему кинжал? — спросила она, сомкнув ладонь на его рукояти.

— Я бы сделал это сам, — глухо сказал я и отвел глаза. — Но меня к нему не подпустят. Он заслужил честной, достойной смерти. За все то, что для нас сделал.

— За все то, что он сделал для меня, — Йоко подняла на меня решительный, чистый взгляд и улыбнулась, дернув уголками губ. — Спасибо. Тадааки-сан действительно заслужил умереть, как самурай.

Йоко

— Как ты посмела, Йоко?!

Отец ворвался в мой шатер на рассвете. Я ждала его и потому была готова. Нарамаро влетел порывистым вихрем, взмахом руки сорвал полог и остановился прямо передо мной, тяжело дыша. Его лицо раскраснелось от гнева, глаза метали молнии. Мельком я увидела, что снаружи осталось несколько самураев: войти без дозволения они не посмели.

Я скрестила на груди руки и вскинула голову. Я стояла перед отцом полностью одетая: не собиралась дать застать себя врасплох. Играть с ним и притворяться я тоже не собиралась и потому сказала, постаравшись, чтобы голос звучал ровно и спокойно, несмотря на бешеное биение сердца.

— Потому что Тадааки-сан достойный самурай. И заслужил достойную смерть.

Отец резко выпрямился, словно налетел на стену. Казалось, он не мог поверить своим ушам и глазам. Смотрел на меня так, словно впервые видел.

— Ты… ты дала ему тот кинжал? — Нарамаро прищурился, а я кивнула.

Странно, что он решил уточнить. Мы оба прекрасно знали, что на меня указали самураи, которые видели, как я подходила к уродливой клетке, где держали Тадааки-сана.

Холодная усмешка коснулась моих губ, пока я наблюдала за отцом. От гнева к разочарованию, от ярости к непониманию, от злости к обиде.

— Кто ты, Йоко? Я больше тебя не узнаю. Где та девочка, которую я качал когда-то на руках?.. — прошептал он, и на одно короткое мгновение мне стало его жаль.

— Она умерла, — сказала я правду, не покривив душой. — Твоя жена вытравила ее, пока ты закрывал глаза, отец.

И это тоже было правдой. Все до последнего слова. Если бы Кицунэ по своим причинам не перенесла бы меня в этот мир, то перед Нарамаро сейчас не стояла бы его дочь. Она уже давно покоилась бы в склепе в родовом поместье Татибана. Мертвая и прекрасная, как цветок белого ириса.

Но в тело Йоко попала я, и я собиралась бороться за эту жизнь. Вгрызться в нее когтями и сделать все, чтобы люди, которых я полюбила, люди, которые стали мне дороги, выжили. И выиграли.

Нарамаро отшатнулся и вновь утонул в приступе едкой злости.

— Снова ты за старое, Йоко, — он разочарованно поджал губы в нитку и покачал головой.

— Конечно, за старое, — закивала я, — и буду повторять, пока ты меня, наконец, не услышишь. Но тебе удобно пребывать в неведении, отец. Только вот самурай должен смело смотреть своим страхам в лицо, а ты трус.

Я знала, что за этим последует удар, и не стала уклоняться. Лишь прикрыла глаза, когда отец занес руку. Я намеренно его провоцировала. После пощечины, столь сильной, что у меня зазвенело в ушах, в шатре повисла такая же звенящая тишина. Нарамаро молчал, и я слышала лишь его хриплое, свистящее дыхание.

— Ты можешь бить меня, ты можешь запереть меня, связать, заткнуть рот тряпкой, но это ничего не изменит, отец. Ты позволил Акико творить, что вздумается, а сам закрывал на это глаза! — я посмотрела на него и медленно поднесла к губам руку, чтобы стереть выступившую после пощечины кровь.

Нарамаро полыхнул гневным взглядом, приготовившись что-то сказать, но я резко шагнула вперед и тряхнула головой.

— Мне стало плохо в первый же день в поместье Минамото, я чуть не умерла, провела столько времени в покоях, а ты поверил в какую-то болезнь? Потом я шаталась во время оглашения помолвки и едва не лишилась сознания, и ты опять предпочел ничего не заметить!

Отец вздрогнул, сузив глаза. А я же продолжила говорить — запальчиво, сбивчиво и яростно. Я знала, что если сейчас не достучусь до Нарамаро, не заставлю его прислушаться, то мне уже ничего не поможет.

— А то нападение на нас, отец? Как монахи-сохэй нас нашли? Откуда знали наш путь? Да и были ли это сохэй, за белыми масками сложно сказать… зачем они бросились в погоню за мной и Таро в лес? Кого действительно они хотели убить в этом набеге? Нужно быть дураком, чтобы подумать, что они могли действительно одолеть отряды Токугава и Минамото! А сохэй дураками не были никогда! Так в чем был истинный смысл их налета?..

Я раскраснелась. Нервы были натянуты и накалены до предела. Я сжимала вытянутые вдоль тела кулаки и не отводила требовательного, настойчивого взгляда от Нарамаро.

А тот уже не казался таким равнодушным и разгневанным, как даже несколько минут назад. Он смотрел на меня с незнакомым, странным выражением, но не пытался ни ударить, ни заставить замолчать. Я не могла расшифровать его взгляд, не могла понять, что за эмоции плескались в глубине его глаз, и лишь надеялась, что смогу зародить в нем хотя бы зерно сомнения.

— А потом Акико всеми силами пыталась расстроить нашу помолвку с Таро. Лгала, что умер, что он не выбрался из той ловушки. Пыталась сосватать меня старику — как раз в тот самый момент, когда Акихито покинул дворец. Бросила меня в подземелья. Открыла правду на мое происхождение… да, я сбежала с Тадааки-саном! Во всем твоем огромном дворце нашелся лишь один достойный самурай, который еще не забыл свои клятвы и обеты. Не забыл, что такое долг. Он спас меня! А ты не пожелал слышать… Ты так хотел найти что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы наказать Минамото, что Тадааки-сану пришлось солгать тебе! Чтобы не пострадал невинный человек. А ты мне не поверил, не стал даже слушать. Отмахнулся, как от насекомого!

— Йоко, — охрипшим голосом заговорил Нарамаро и протянул ко мне руку, но я сердито мотнула головой.

— Нет уж! Выслушай сейчас до конца, а потом делай, что хочешь!

Помедлив, отец кивнул, и у меня в душе зажегся робкий огонек надежды.

— И ты знаешь, в глубине себя ты знаешь, что зарываешь глаза. И знаешь, что я говорю правду. Акико меня ненавидит. Ненавидела всю жизнь. А во всех своих бедах винит Минамото и ей плевать, так ли это на самом деле.

— Я люблю ее, Йоко, — печально кивнул Нарамаро и вздохнул. — Я люблю ее, несмотря на безумие.

А меня ты любишь, отец?

Я не стала задавать этот вопрос.

— А мою мать? Кем была моя мать? — слова вырвались непроизвольно, и слишком поздно я прикусила язык.

Об этом спрашивать я тоже не собиралась.

— Твоя мать подарила мне покой в смутные времена, — окинув меня изучающим взглядом, сказал сёгун. — Когда я думал, что мой брак разрушен.

— Понятно… — тускло отозвалась я и шагнула назад, обняла себя за плечи.

Я чувствовала себя опустошенной. В груди под сердцем что-то неприятно царапалось и кололо. Я не должна была родиться. Моя мать была лишь жалкой тенью. Служила заменой Акико, а я — плод случайной ошибки.

Осознавать это было горько и больно. Глупо было надеяться, что сёгун любил женщину, подарившую мне жизнь. Но я надеялась на что-то большее, чем «покой в темные времена». Отец вышибал клин клином.

— Что с ней случилось?

— Она умерла во время твоего рождения, и я забрал тебя во дворец, решив воспитать как нашу дочь. Акико в ту пору тоже потеряла ребенка…

— Это я знаю… — одними губами на выдохе прошептала я.

Стало холодно, и я задрожала. Нарамаро шагнул поближе ко мне, но я резко отпрянула в сторону, и он замер на месте. На его губах появилась печальная, тоскливая усмешка.

— Я виноват перед тобой. Было бы лучше отдать тебя на воспитание в достойную семью. Я надеялся, что Акико обретет покой, когда получит дочь, которая так и не родилась у нас.

— Но она обрела лишь ненависть и злобу. Густую, ядовитую злобу, корни которой давно проросли вглубь нее, в самое сердце, — мрачно пробормотала я, и отец скривился.

— Не надо так говорить.

— Но ты и сам это знаешь, — вскинув брови, возразила я. — Знаешь, что она ненавидит меня и Минамото. Знаешь, почему она делает то, что делает…

— И почему же? — отец ожег меня взглядом, и я повела плечами.

Сил на борьбу уже не осталось. Хотелось просто согреться. И чтобы меня оставили в покое. Эмоциональная вспышка далась мне непросто. Она выпила из меня все силы, сточив под ноль. Я не чувствовала ничего, кроме холода и пустоты, кроме тревоги, ледяными побегами опутавшей сердце.

— У Акихито все еще нет детей… Ты до сих пор не женил Кёсукэ, хотя сейчас он наследник сёгуната следом за старшим братом, который стал калекой. Ты знаешь, что это значит.

Нарамаро застыл. Его лицо одеревенело, и лишь желваки ходили по скулам от того, с какой силой он сжимал челюсть.

— Он безумец, увлекающийся белым порошком. Оставить ему страну все равно, что подписать ей смертный приговор.

— Йоко, — предостерегающе начал сёгун, и я замолчала.

Все было понятно без слов.

— Ты ведь сражался за эту страну, отец. Ты умирал за нее. Твои союзники и друзья умерли за нее.

Нарамаро обжег меня взглядом, и я отшатнулась. В глубине его глаз плескалась непередаваемая мука, в которой можно было с легкостью утонуть. Он протянул руку — вновь — и я заставила себя замереть. Костяшками он нежно погладил меня по щеке, и я подавила внутреннюю дрожь. После замахов и ударов его прикосновения меня скорее пугали, чем успокаивали.

— Ты очень хорошая дочь, Йоко, — он печально улыбнулся и вышел из палатки, оставив меня в растрепанных чувствах.

Когда я рискнула выйти наружу, мне никто не помешал. Повсюду меня по-прежнему сопровождали несколько самураев, но они охраняли, а не препятствовали. После тяжелого, напряженного разговора с отцом мне стало тесно и душно в лагере. Захотелось вдохнуть воздух полной грудью, захотелось одиночества и тишины, и я взобралась на невысокий холм, в низине которого и был разбит лагерь. Самураи последовали за мной.

На вершине я позволила сильному, хлесткому ветру остудить мои щеки. Его порывы трепали волосы, и вскоре гладкий пучок перестал быть таковым. Я зажмурила глаза, представив себя вольной птицей, которая могла сорваться с места и улететь прочь в любой момент.

— Негоже дочери сёгуна бродить здесь в одиночестве.

С другой стороны холма, по утоптанной тропинке ко мне шагал Такеши Минамото. Кажется, случайные встречи стали уже нашей традицией.

— Я не одна, — я указала рукой за спину, где в нескольких десятках метров застыли три самурая.

Мужчина небрежно дернул плечом и приблизился, остановившись на расстоянии шага. Боковым зрением я видела, как он проследил за моим взглядом и посмотрел в ту же строну: на бескрайнее море холмов и долин, распростёршееся перед нами. Где-то вдали, у самой линии горизонта начинался океан.

Йоко

Я смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри расползается удушающая боль. Так будет до момента, когда он вернется, и мы вновь увидимся.

Солнце вставало по левую руку от нас, и его первые лучи ярким золотом играли на броне самураев, которых Таро уводил за собой на север.

Вновь.

Я стояла рядом с отцом и Такеши Минамото, позади нас выстроилось оставшееся войско. Вскоре мы также выступим в дорогу: нас ждала Камакура. Одна лишь эта мысль заставляла нутро сжиматься от тревоги и страха. Я уже привыкла к постоянной тошноте, которая стала моим верным спутником — так организм отзывался на мое волнение. Но сегодня ощущения были такие, словно чудовище вцепилось в мой желудок железными, раскаленными клещами. Мне было страшно лишь от упоминания дворца и Камакуры. Что же я буду чувствовать, когда мы минуем первые ворота? Первые ворота места, из которого я сбежала и в которое надеялась никогда не возвращаться?..

Накануне Таро нашел меня, чтобы попрощаться. Он вновь уезжал: так было нужно. На севере все еще было неспокойно, и пора было возвращаться монастыри под контроль. Пока мой отец сражался с внутренними демонами и мирился с предательствами близких людей, страну продолжали терзать на части, и кто-то был должен положить этому конец.

Его ждали сражения, раны, кровь и пот.

«— Я вернусь, и мы сразу же проведем церемонию. Мы не будем ждать цветения сакуры весной, ты уже моя жена, и я хочу поскорее увезти тебя в родовое поместье, — шептал мне Таро, зарываясь ладонями в распущенные волосы и вдыхая их запах. — Я расскажу все сёгуну, и он даст разрешение.

— Отец убьет тебя, — я прикусывала губу.

Таро смеялся, и я не знала, шутил ли он или говорит всерьез.

— Один раз не убил, и второй раз не убьет.»

Я ему верила.

Оставалось лишь вернуться целым и невредимым, а еще — успеть до зимних холодов и дождей, когда размоет дороги, и по ним не сможет проехать даже одиночный конный всадник, что уж говорить о большом отряде.

Я вздохнула и уловила на себе взгляд старшего Минамото.

Что-то изменилось в его отношении ко мне, я чувствовала это. Какие-то неведомые силы сместили его мнение с «взбалмошная девчонка, вскружившая голову моему всегда разумному и ответственному сыну» до «девушка, которую я готов принять в семью».

Мой отец же, напротив, на меня почти не смотрел. С упорством, достойным лучшего применения, он избегал моих взглядов с позавчерашнего дня, когда мы закончили тот непростой разговор. В чем-то я его понимала, но не осуждать — не могла. Он был сёгуном — в первую очередь. И лишь во вторую — мужем, отцом, братом, дядей. Он должен был понимать это — ведь даже я понимала. Но его горькая любовь к Акико затмила ему разум.

Наверное, он чувствовал перед ней вину. За ребенка, которого прижил на стороне от женщины, послужившей ему временным утешением. Они с женой были в ссоре, он надолго уехал, ему предстоял непростой поход и сражения, когда каждый день может стать последним. Конечно, ему захотелось ласки и утешения, захотелось «сбросить пар». И ему под руку повернулась моя мать. Но любая война имеет конец, и пришло время возвращаться во дворец. К оставленной жене, к тому же потерявшей ребенка, а вместе с ним — часть разума. К осколкам семьи, которую отец, со свойственной любому мужчине, любому воину черствостью, решил собрать воедино так, как он собирал отряд после битвы: к старым самураям добавить новую, молодую кровь.

И так к Акико он добавил своего бастарда, столь удачно (или же нет) подвернувшегося под руку.

Я могла пожалеть отца. Но понять его у меня не получалось никак. Сколько боли причинили его решения. Сколько они вызвали смертей, потерь. Что окончательно подтолкнуло Акико к безумию? Что стало той самой последней каплей?.. Почему-то я была уверена, что ее чашу горя переполнила неловкая, неуклюжая подмена ребенка. Только мужчина мог решить, что это — хорошая идея. Только мужчина, который никогда не вынашивал и не рожал дитя. И никогда прежде их не терял.

Самураи потянулись обратно в лагерь, от которого осталось совсем немного: шатры были давно собраны, лошади — нагружены. Следуя за ними, я вновь вздохнула и подняла взгляд, чтобы увидеть перед собой выпрямленную спину Такеши Минамото. Почему-то казалось, что он никогда не поступил бы так, как сёгун. Он знал, что такое потеря ребенка: своими глазами видел боль и страдания жены. Он бы понял. Он бы не подтолкнул собственными руками любимую женщину на грань безумия.

В отличие от отца.

Мы выступили спустя несколько часов. Я обернулась украдкой, бросив прощальный взгляд на высокий холм, у подножия которого был разбит лагерь. Там же покоился Тадааки-сан. Сёгун дозволил совершить погребение со всеми почестями, что полагались достойному самураю, и меня грела мысль, что на него, возможно, повлияли и мои слова.

Таро сказал, что душа Тадааки-сана обретет теперь покой: он умер, как полагалось, избежав чудовищно несправедливой казни, и был погребен, как должно. В следующей жизни он сможет переродиться в не менее достойного человека — именно таким он был в этой.

Слабое, слабое утешение, но меня порадовало и оно. Я все еще никак не могла свыкнуться с этими дикими традициями. Наверное, я никогда по-настоящему не смирюсь, но это не имеет значения, ведь Тадааки-сан свято верил в то, что делал, а, значит, умер со спокойной душой и сердцем. И не было для него ничего важнее, чем окончить свою жизнь, как полагалось настоящему самураю.

— Ты тиха и печальна сегодня, Йоко, — к моему удивлению, отец придержал своего жеребца, чтобы поравняться со мной и заговорить.

Я поерзала в седле. Здесь как с моим отношениям к местным традициям: я привыкла ездить верхом по-мужски, но не смирилась с неудобством.

— Я не хочу возвращаться в Камакуру, — я искоса посмотрела на него и успела заметить мелькнувшую на лице гримасу.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Там твой дом. Пока что, — ровным голосом сказал сёгун.

Мой дом там, где Таро.

Я пожала плечами. После всего, что я пережила во дворце сёгуна, я никак не могла считать это место своим домом. Безопасным убежищем, в которое мне захочется вернуться после долгой разлуки.

— Я прослежу, чтобы ты была в безопасности, — правильно истолковав мое молчание, пообещал отец.

Тогда поскорее отправь меня прочь.

— Даже если придется защищать меня от Акико? — я опалила его требовательным взглядом.

На лице сёгуна появилось озадаченное выражение, однако он почти сразу же кивнул.

— Да, — твердо пообещал отец, сузив глаза и поджав губы. — Даже если придется защищать тебя от нее.

— Спасибо, — я протянула руку и благодарно коснулась его локтя.

Нарамаро отчего-то смутился и дернул щекой. Когда он посмотрел мне в глаза, я утонула в тоске и печали его взгляда.

— Поверишь ты мне или нет, но я никогда не хотел, чтобы до этого дошло, — хрипло, поспешно пробормотал он и сделал глубокий вдох, возвращая утраченный контроль за эмоциями.

— Верю, отец. Я тебе верю, — прошептала я то, что хотел услышать сёгун.

Этот путь стал самым спокойным из всех, что были. Значительное войско могло отпугнуть любого, и никто не рисковал к нам приближаться. Даже если где-то на землях вокруг и притаились монахи-сохэй или примкнувшие к ним крестьяне, атаковать нас они не решались, и потому мы ехали спокойно и чинно, и дни до возвращения в Камакуру таяли у меня на глазах.

Чем ближе мы были ко дворцу, тем тревожнее я становилась. Я гнала дурные мысли прочь всеми силами, но раз за разом им уступала. Мне снились кошмары, в которых то Акико, то Кёсукэ душили меня, и я резко вскакивала посреди ночи в ледяной испарине, хватаясь за горло и пугая служанок своими криками, и потом не могла уснуть до самого рассвета. Я ела один лишь рис — только он не вызывал у меня тошноту, и жадно пила зеленый час. Однажды я попробовала за ужином рыбу, которую выловили в реке и зажарили на костре, и на утро меня тошнило так, что я зареклась повторять.

Я все чаще ловила на себе взгляды отца: наверное, выглядела я нездорово, но он списывал это на волнение перед Камакурой, чем это, впрочем, и было. Но кроме сёгуна на меня пристально посматривал Такеши Минамото, и к его вниманию я оказалась не готова. Оно смущало меня и тревожило.

Все изменилось одним из вечеров. Уже перед самым сном, когда я лежала на футоне, служанка, готовясь устроиться у полога шатра, положила рядом со мной на циновку стопку аккуратно сложенных тряпок. Поймав мой удивленный взгляд, она зарделась и смущенно прошептала.

— Для лунной крови госпожи. Мы уже больше трех недель в лагере.

Деревянно кивнув, я отослала ее, чувствуя, как в голове набатом стучит тысяча кузнечных молотов.

Когда в последний раз у тебя были лунные крови, а, Йоко?

Стадию отрицания я пролетела за считанные мгновения. Пазл в голове, наконец, сложился. Я буквально слышала, как щелкнул замок. Служанка добавила последнюю деталь в общую картину. Ох, как же я была хороша в отрицании очевидного. Испуганная, встревоженная, измученная, я всеми силами старалась не обращать внимания на первые признаки, а ведь они буквально вопили о том, что внутри меня зарождалась новая жизнь.

Тошнота, усталость, ночная испарина, плаксивость, вечные эмоциональные качели, мне не свойственные. Пустой рис во все приемы пищи и много, много зеленого чая, чтобы унять сухость и изжогу.

Сколько недель минуло с той ночи в поместье?..

Пользуясь темнотой, я накрыла ладонью живот, и, клянусь, он не показался мне таким уж плоским.

Йоко!

Это просто немыслимо. Твоя слепота…

Но немыслимо было и забеременеть после первого же раза…

Так я думала раньше.

Я начала задыхаться и открыла рот, хватая воздух. То, что раньше я считала паникой, было ничем по сравнению с ужасом, обуявшим меня в ту самую минуту, когда я осознала, что ношу под сердцем ребенка Таро.

Внука Такеши Минамото.

Наследника клана.

Акико изведет нас вместе с ним и даже не поморщиться!

Нет, она не должна, не должна никак узнать. Я не допущу этого. Я не могу вернуться в Камакуру: только не теперь, когда я отвечаю не только за себя. Внутри меня новая жизнь, и я не позволю никому причинить ей вред.

Я взметалась на футоне, в очередной раз перепугав служанку. Наверное, глаза у меня были совсем безумные, потому что бедная девчушка задрожала и вот-вот грозила расплакаться.

— Госпожа, позвольте я позову господина сёгуна… вам плохо, госпожа?

Ее слова про отца отрезвили меня лучше всякой пощёчины. Я пришла в себя за считанные мгновения и покачала головой.

— Нет-нет. Просто дурной сон, не нужно никого звать. Принеси мне лучше немного чая.

Всхлипнув, она с поклоном ушла, а я вцепилась ладонями в край футона и крепко его сжала.

Соберись, Йоко!

Так ты выдашь себя раньше времени.

Ночь я провела без сна. До самого рассвета изучала потолок шатра над своей головой, пока черные тени не сменились серыми брызгами рассвета, а затем — нежно-персиковыми вкраплениями встающего солнца.

Я не спала, прислушиваясь к тревожному дыханию служанки, и думала, думала, думала.

А ранним утром, в час, когда в густых серых сумерках забрезжили первые солнечные лучи, я накинула на плечи плащ, тихонько выскользнула наружу и пошла по сонному лагерю, утопая в утренней росе. Воздух был стылым и неприятно холодил кожу: начиналась осень.

Самураи, охранявшие шатер Минамото, если и удивились мне, то ничего не сказали, молча откинули полог и пропустили внутрь.

Глава клана Минамото не спал. И, подобно своим самураям, совсем не удивился моему приходу. Выглядел он так, словно давно меня ждал.

— Такеши-сама… — всхлипнула я и затряслась в рыданиях, которые так старательно сдерживала всю ночь.

Мужчина шагнул навстречу и осторожно, бережно прижал меня к своей груди, погладил ладонью по затылку, словно ребенка.

— Тише, девочка. Тише. Мы что-нибудь придумаем.

Таро

Ласкающими, отточенными движениями Томоэ полировала лезвие нагинаты, которое и так уже блестело в ярких всполохах костра. Фухито, ее старший сын, сидел напротив меня, и я видел бродившие по его лицу тени. Этой ночью его ждало первое столь большое сражение, и он волновался, и пытался это скрыть, потому что негоже самураю тревожиться. Мамору-сан с равнодушным, сдержанным выражением лица вглядывался в пламя костра.

— Как ты посмел?! Как смеешь сейчас говорить мне это?! — бушевал отец, крича Такеши Минамото в лицо.

Я стояла у него за спиной и смотрела на сёгуна. Слова Минамото привели его в бешенство, и я не могла его винить. Но и отступать не собиралась.

— Твой сын! Твой благородный сын… — выплюнул Нарамаро, искривив в болезненной усмешке губы.

— Принес свои клятвы, — отрезал тот. — В ту же ночь.

Краска смущения и стыда залила мои щеки. Меньше всего на свете я хотела оказаться в этой ситуации. Но пути назад не было. В ту же минуту, когда я, всхлипывая, пробормотала в куртку Такеши-сана о том, что ношу ребенка его сына, моя дальнейшая судьба была предрешена. Минамото, дав мне выплакаться, привел меня в шатер сёгуна. Я не спрашивала, что он намерен делать, но каким-то внутренним чутьем знала.

— Йоко-химэ носит под сердцем ребенка моего сына, — сказал он, когда взволнованный сёгун повернулся к нам. — В Камакуру она не поедет. Я отправлю ее в наше родовое поместье.

На несколько мгновений в шатре повисла тягостная, вязкая тишина. А потом отец взорвался обличающим, разгневанным криком.

— Мальчишка заслужил наказание за то, что сотворил!

— Это уже мне решать, — тяжело обронил Такеши-сан. — Я его отец и глава клана.

— И не сумел воспитать своего щенка!

В глазах Минамото вспыхнул недобрый огонек. Он дернул правой щекой, скривившись, и посмотрел сёгуну прямо в глаза.

Ох, не Нарамаро Татибана размышлять о воспитании сыновей.

— Довольно, — проскрежетал Минамото. — Мой сын неплохо тебе служит. Он мотается с севера на юг и с юга на север, исполняя твои приказы, пока Кёсукэ отсиживается во дворце.

Я резко втянула носом воздух. Их разговор накалялся с каждой секундой. Еще немного, и оба начнут метать молнии: такими непримиримыми противниками они оба выглядели. Я понимала, что Таро поступил не так, как был должен, но все же его вина не была столь огромна, чтобы оправдать оскорбления, которыми разбрасывался сёгун. Доведенный до крайности Такеши-сан начал огрызаться, и он знал болевые точки, в которые стоило бить.

Я терпела крики отца, стиснув зубы. Видят Боги, я не хотела всего этого слышать. Как не хотел и Минамото.

Но это был его сын, и потому он испил эту чашу до дна.

Отец не поскупился на слова: живописал и предательство, и наивную девушку, и мужское коварство, и плевок в лицо всем Татибана…

Я долго его слушала, не зная, стоит ли вмешаться. Предыдущий опыт подсказывал, что лучше молчать и терпеть, но терпеть у меня получалось плохо.

— Отец, здесь есть и моя вина, — я все же решила вклиниться в поток его ругани. — Я хотела, чтобы наша помолвка стала нерушимой. Мой жених… никогда ничего не сделал бы, не шагни я ему навстречу.

Сёгун замолчал, резко подавившись воздухом, словно налетел на невидимую преграду. Он прожигал меня взглядом, подыскивая слова, но потом махнул рукой. Кажется, ему давно был нужен подходящий повод, чтобы слить на Минамото весь свой гнев, и вот, наконец, он его нашел.

— Это не имее значения! — отрезал отец и вновь повернулся к Такеши-сану. — Йоко поедет в Камакуру.

— Нет, и это не обсуждается, — Минамото помрачнел на глазах. — Таро поклялся кровью. Она стала его женой в ту ночь, и не важно, был ли проведен формальный обряд. Она носит его ребенка. Она Минамото больше, чем твоя дочь.

— А Минамото не умеют заботиться о своих женщинах, — ощетинился отец.

Это был удар ниже пояса. Такеши-сан вздрогнул, и в его глазах медленно разлилась тьма. Даже сёгун пожалел о сказанном: он дернулся вперед и вскинул руку, словно желал забрать свои слова назад. Но, усмехнувшись, так ничего и не сказал.

— Мы научились, — в голосе Минамото звякнула сталь. — А что насчет Татибана? Сколько раз травили твою дочь, а, Нарамаро? — он прищурился, вмиг став похожим на хищника перед смертоносным броском.

По лицу отца прошла тень, и он с горечью поджал губы. На меня при этом он старался не смотреть.

Раньше Минамото и Татибана объединяли годы взаимной дружбы, которые переросли в крепкий союз. Но теперь взаимных упреков и недовольства между ними было гораздо больше, чем дружбы, и часть из них выплеснулась во время этого разговора. Отец стремился побольнее ужалить, задеть Минамото, ведь он сам чувствовал себя задетым. А Такеши-сан слишком долго терпел его жалящие тычки. И когда чаша его терпения была переполнена, он атаковал в ответ, и его хлесткие слова били сильнее кнута.

— Йоко? — отец вдруг повернулся ко мне.

Он ждал ответа, поняла я. Он хотел услышать его от меня.

— Мне будет спокойнее в поместье Минамото, отец, — тихо, но отчетливо произнесла я и постаралась не отводить взгляд.

Сёгун поник на глазах, и мне стало его жаль. Захотелось шагнуть вперед и взять его за руку, но я осталась на месте и лишь крепче сжала кулаки.

— Пусть будет так, — отрешенно произнес Нарамаро и повел плечами.

От этого простого жеста внутри меня словно лопнула струна. Я поднесла ладони к губам, чтобы приглушить вырвавшийся из груди всхлип.

Такеши-кинул на меня нечитаемый взгляд, кивнул сёгуну и поспешно вышел из шатра, и мы с отцом остались наедине. Я хотела заговорить с ним, но он вскинул руку, мгновенно становясь холодным и далеким.

— Ступай, Йоко. Ступай за своей новой родней, — велел он, презрительно сузив глаза.

Я дернула головой, словно он отвесил мне посщечину, молча развернулась и вышла следом за Минамото. Он дожидался меня в шаге от полога в отцовский шатер. Заметив мое расстерянное выражение лица, он вновь дернул правой щекой в успешке.

— Дай ему время, — все же сказал он, и я отрешенно кивнула.

Интересно, Минамото тоже винил меня, подобно моему отцу, и лишь скрывал свои истинные чувства лучше него?

Вздохнув, я неловко потопталась на месте. Как никогда остро я жалела, что Таро не было рядом. А еще пеняла на саму себя: слишком долго закрывала глаза на все очевидные симптомы. Мне было страшно, и я была рада обманывать саму себя. Быть может, посмотри я правде в глаза раньше, сейчас не стояла бы здесь в одиночестве.

Но как бы то ни было, новость о том, что я не вернусь в Камакуру, я встретила с облегчением, которого не смогла бы скрыть, даже если бы постаралась. Я не представляла, как встречусь с мачехой — теперь, когда я уже не одна. Когда во мне есть уже другая жизнь: жизнь столь ненавистного Акико клана. Она бы уничтожила меня. Постаралась бы извести, а уж в этом ей не было равных.

— Я отправлю с тобой надежных людей, — голос Такеши-сана вырвал меня из задумчивости. — И напишу письмо. В поместье тебя встретят, как должно. Наоми о тебе позаботится.

Я кивнула и бросила безотчетный взгляд на живот, надежно укрытый шелком кимоно.

В чем-то отец был прав. Я и сама знала, каким жестоким могло быть поместье Минамото к юным девушкам, едва вошедшим в семью.

Минамото смотрел на меня так, словно хотел спросить что-то еще. Я видела, как он колебался, но все же решил промолчать.

— Вели служанкам собрать необходимые вещи. Чем раньше вы отправитесь, тем лучше.

Слухи расходились по лагерю, словно пожар, и к моменту, как мои скромные сборы были завершены, не осталось, казалось бы, ни одного человека, который не знал бы, что произошло. Такое всеобщее внимание не добавляло мне спокойствия. Так или иначе, но Акико узнает о моей беременности. Эту новость мне от нее никак не скрыть.

Я сжала зубы. Оставалось лишь уповать на то, что стены поместья Минамото и впрямь были так надежны, как считал Такеши-сан.

Вопреки моим ожидания, отец вышел меня проводить. Он выглядел как человек, у которого в очередной раз из-под ног ушла земля. Часть меня не хотела его оставлять. Я вспоминала наш недавний разговор и думала, что могла бы принести больше пользы, останься я в лагере рядом с ним.

И я бы осталась, будь я одна.

Но теперь нас двое, и я обязана заботиться о своем нерожденном ребенке. И потому я поклонилась отцу, получив в ответ лишь нервный, короткий кивок, и прошла к смирной кобыле. Самурай в одеждах Минамото помог мне забраться в седло и, обернувшись перед тем, как тронуться, я поймала взгляд Такеши-сана. Он смотрел на меня и едва заметно улыбался, и по груди сразу же разлилось тепло.

Чуть раньше в поместье Минамото из лагеря выехал гонец, и к моменту, как мы его достигнем, там уже будут знать о нашем прибытии.

Сохэй заметили нас под самый конец, когда до цели оставались считанные минуты. Свет полной луны сыграл против нас: в ее лучах мы были, как на ладони. Над нами раздались крики, зазвучали громкие мужские голоса, а спустя несколько секунд на нас обрушился точно такой же поток огненных стрел, которые отправляли в монастырь самураи Фудзивара.

И на несколько мгновений огонь заслонил собой все вокруг.

А потом раздались первые крики.

Одежда занималась пламенем мгновенно, и те несчастливцы, в которых угодили стрелы с намотанными масляными тряпками, покатились по земле и камням, пытаясь сбить тлеющий огонь. Сграбастав Фухито одной рукой, я отпрыгнул к скале и вжался спиной в твердый, неровный камень, пока над головой продолжал бушевать дождь из стрел. Несколько самураев сорвались вниз, когда боролись с загоревшейся одеждой. Другие судорожными, рваными движениями стаскивали с себя кожаную броню и разрезали ремешки и завязки. Третьи затаптывали пламя на том, что уже успели сорвать и кинуть на землю.

— Вперед, вперед! — прикрикнул я на тех, кто замер в самом начале.

Мы не могли стоять на месте, иначе сохэй расстреляли бы нас, словно слепых котят. Единственным выходом было продолжать двигаться, чтобы выбраться со скалы, где мы были видны, как на ладони, и столкнуться с монахами в ближнем бою.

Застывшие было самураи рванули вперед, и я подтолкнул Фухито в спину, решив не выпускать его из вида. Вокруг раздавались крики и ругань. Пахло жженым маслом и шерстью, а еще — человеческой плотью.

Оставшийся путь наверх мы пробежали, не таясь. Кто-то за моей спиной затрубил в рог, и вскоре до нас донесся дружественный рог самураев Фудзивара. В какой-то момент — совершенно внезапно — скала закончилась, и ее открытые уступы остались позади. Почти мгновенно мы угодили в гущу битвы: я едва успел обнажить катану. Сохэй побросали луки и стиснули в руках длинные нагинаты: их излюбленное оружие. Над нашими головами продолжали свистеть стрелы: люди Томоэ их не жалели. Где-то в стороне в темное небо поднимались столбы черного, едкого дыма. Горели хозяйственные постройки, горели запасы риса и сухих пресных лепешек. Языки пламени пожирали соломенные крыши и плетеные бамбуковые циновки.

Монастырь сохэй горел.

Но времени полюбоваться этим зрелищем у меня не было. Сразу трое налетели на меня, окружив, и во вторую руку я достал из-за пояса кинжал. Длинные древки их нагинат, на которые были посажены лезвия, не позволяли нападать всем троим одновременно. Они мешались друг другу и лезли под руку. Не глядя, наугад, я метнул нож в сторону и услышал глухой, сдавленный стон: лезвие вошло кому-то в плечо по рукоять. Раненый дрогнул, позабыв об обороне, и один из моих самураев добил его со спины, снеся голову плавным ударом.

Поигрывая нагинатами, двое оставшихся монахов сомкнули ряды и оказались ровно напротив меня. Я едва успевал подставлять катану под их колющие выпады и удары. Так мы и кружили, топчась на месте, и я отбивал их стремительные атаки, пока один из них не увлекся чрезмерно нападением. Он шагнул вперед, намереваясь пронзить меня насквозь, но вложил в удар слишком много сил. Он промахнулся и по инерции сделал еще несколько шагов, приблизившись ко мне на опасное расстояние, и тогда я схватил нагинату за древко, рванул на себя и всадил катану ему в живот. Вырвав копье из его ослабевших рук, им же я нанес удар второму, оставив на груди глубокий, длинный след. Монах хрипло застонал и попятился. Добравшись до него одним прыжком, я снес ему голову и огляделся, тяжело дыша.

Вокруг сражались мои самураи, а едкий дым стелился теперь уже и по земле, проникая в легкие и вызывая кашель. Я отыскал взглядом Фухито и рванул к нему, отбиваясь от монахов, которые бежали мне наперерез. Мальчишка сражался с мужчиной, что дважды превосходил его по росту и размаху плеч. Но сражался с той отчаянной яростью, которая так свойственна первому бою. Я помню, что в моей первой битве отцу пришлось оттаскивать меня за шкирку от врага, которого я повалил на землю и убил, но никак потом не мог оставить в покое.

Взревев, Фухито сделал стремительный выпад, выставив катану перед собой, но его противник отмахнулся и от него, и от его удара, отбросив мальчишку в сторону от себя на несколько шагов. Намереваясь его добить, монах зашагал к Фухито, валявшемуся в полубессознательном состоянии на земле, и я бросился ему наперерез. Он был огромен и силен, но неповоротлив и медлителен. Я смог отвлечь его, кинув подобранный с земли камень, и он развернулся ко мне лицом, оставив Фухито позади.

Когда он ударил, я едва устоял на ногах, успев лишь выставить катану перед собой, защищаясь. Он яростно орудовал нагинатой, словно крестьянин мотыгой, и его движения были хаотичными и беспорядочными, но и смертельными, ведь один такой, пусть и случайный удар, мог лишить меня головы. Или проткнуть насквозь. Мои же движения, напротив, были скупыми. Я старался беречь силы, которые мне еще понадобятся.

Я слышал свое хриплое дыхание, слышал рык, что вырывался из груди монаха. Пот, катившийся по вискам; черный, едкий дым выжигал легкие. Я пытался поднырнуть под руку своего противника, чтобы ударить его в сердце, но раз за разом он уворачивался. Изловчившись, он устроил мне подсечку длинным древком нагинаты, и я упал на одно колено, и чуть завалился вперед, когда лезвие просвистело над моей головой: монаху не хватило совсем немного, и я был бы уже мертв. Нырнув вперед, я перекатился на бок и прямо с земли ударил его по бедру. Катана задела его по касательной, но крови хлынуло изрядно. И пока он отвлекся на рану, пытаясь закрыть ее одной рукой, я вскочил на ноги и располосовал ему грудь на две части. Монах захрипел, забившись в судорогах, и я не стал его добивать: обернулся, чтобы найти Фухито, который как раз пришел в себя, и махнул рукой в сторону ворот, приказав мальчишке следовать за мной.

Я должен был открыть их как можно скорее, чтобы отряд Мамору-сана мог войти в монастырь, иначе мы рисковали проиграть эту битву: слишком мало у меня было самураев. Они бы не смогли одолеть сохэй, даже отдай каждый свою жизнь.

Мы бежали, утопая в дыму, и над нашими головами по-прежнему свистели стрелы. Пламя лизало соседние постройки, выжигая все дотла, до мертвой, черной, обугленной земли.

Стражники у ворот заметили нас издали, но мы с Фухито были не одни: все те пришедшие со мной самураи, кто смог прорваться через ряды сохэй, последовали за нами, и с монахами, охранявшими ворота, сцеплись не меньше дюжины воинов.

Вновь зазвучал наш боевой рог, и с другой стороны послышался клич Мамору-сана.

— Таро Минамото! — кто-то из монахов окликнул меня, узнав.

Я бросил беглый взгляд в сторону, откуда доносился голос, и увидел седовласого, морщинистого старика.

— Твой наставник был сохэй! — пророкотал он, пытаясь то ли отвлечь меня, то ли воззвать к совести. — Как смеешь ты, мальчишка, поднимать оружие против его братьев?!

Я усмехнулся и сплюнул кровь из разбитой в разгар схватки губы. Я не собирался ничего ему отвечать: ворота были все ближе и ближе.

Мой старый, старый наставник, который обучал сражаться еще моих старших сестер, не поднимал восстание против императора. Он не перетягивал на свою сторону крестьян, не подговаривал взбунтоваться остальные монастыри. Он был великим человеком и однажды спас жизнь моему отцу.

— Ты опорочил его имя, его память! — продолжал драть глотку старик, и я пожалел, что под рукой нет лука: с удовольствием пустил бы в него стрелу.

— Мой наставник никогда в жизни не сотворил бы то, что сотворили вы, — выплюнул я сквозь зубы и удобнее перехватил катану.

— Господин, господин! — самураи, прорвавшиеся к воротам, окликнули меня.

Они сражались с сохэй уже вплотную к высокой и неприступной каменной стене, надежно укрывающей монастырь от проникновений извне. Прорубая себе дорогу, я бросился к ним и взобрался по ступеням на самый верх, чтобы перерубить толстые канаты, удерживающие ворота на месте. Снизу раздались крики, а следом за ними воздух разрезал шелест стрел.

— Господин, сзади!

Я обернулся, но было уже поздно. Стрела, угодившая куда-то в правое плечо, отбросила меня вперед, и я грудью навалился на камень, почти по пояс перевесившись вниз, к земле. Из последних сил я развернулся, стиснул рукоять катаны и обрушил удар на толстые канаты, которые удерживали на весу тяжелый груз, служивший противовесом створкам ворот. После третьего удара они со скрипом лопнули, огромные булыжники полетели на землю, а ворота нехотя поддались. И вскоре с победными криками на территорию монастыря через них хлынул отряд Мамору-сана.

Выдохнув, я откинулся на холодный камень лопатками, подвинул поближе к себе катану и запрокинул голову, вглядываясь в затянутое низкими облаками беззвездное небо. — Господин! — сразу несколько самураев взлетели наверх и подбежали ко мне, чтобы помочь подняться.

Я выпрямился и покосился на торчащий из раны бронебойный наконечник стрелы.

— Найдите настоятеля. Он нужен нам живым, — сиплым голосом приказал я.

За нашими спинами медленно догорал монастырь.

Таро

— Что же ты так, младший братик? Получил стрелу в плечо, когда битва была уже окончена? — у меня за спиной раздался насмешливый голос Томоэ, и я хотел уже обернуться, когда услышал от Мамору-сана непреклонное.

— Не двигайтесь, господин! Иначе я не смогу аккуратно вытащить стрелу!

Томоэ фыркнула, обошла нас и уселась напротив на покрытый пеплом и сажей камень. Лучи восходящего солнца освещали то, что осталось от монастыря: обугленные столбы, мертвые тела на земле, въевшийся в воздух тяжелый запах гари, прогоревшие до черноты угли. И лишь само здание, сложенное из валунов и камня, возвышалось над пепелищем: неприступное, но все же павшее.

Я хотел встретиться с настоятелем монастыря сразу после битвы, но наконечник стрелы, которую я поймал плечом, был бронебойным, и лучше было сперва заняться такой раной. И потому я поддался уговорам Мамору-сана, и теперь он врачевал меня наравне с другими нашими ранеными, которыми также занимались лекари.

— Я открывал ворота, когда в меня выстрелили, — я хмыкнул и посмотрел на Томоэ, когда Мамору-сан закончил с повязкой. — Битва еще не была окончена.

Она сверкнула зубами в улыбке и положила ладони на широко расставленные бедра. Я бросил взгляд ей за спину: чуть поодаль от матери Фухито о чем-то воодушевленно беседовал с самураями Фудзивара, то и дело указывая рукой в нашу сторону.

Томоэ проследила за моим взглядом, и ее лицо едва уловило смягчилось.

— Благодарю тебя, — сказала она со всей церемонной серьезностью. — Что присмотрел за ним.

— Он станет достойным воином, — я кивнул.

— Да, — Томоэ поморщилась с досадой. — Но у него перед глазами должен быть достойный воин.

— У него есть его мать, — я попытался сгладить, прекрасно понимая, куда клонила сестра.

Она цокнула языком.

— Я не о том, — но она никогда не останавливалась, если намеревалась что-то сказать, пусть даже глубоко нелицеприятное. — Ему нужен перед глазами мужчина. Воин. Пару лет назад я хотела отослать его к вам поместье. Чтобы посмотрел на Такеши, на тебя, на Кенджи… — меж бровями у нее появился страдальческий залом. — Но отец… Такеши не согласился.

Я попытался скрыть удивление. Об этом отец не упоминал никогда прежде, и я ничего не знал.

— Выпейте это, господин, — Мамору-сан протянул мне чарку с чем-то горячим и пахнущим горькой полынью. — Я посмотрю, как справляются лекари с другими ранеными.

Он ушел, и Томоэ проводила его долгим взглядом в спину. Она молчала, и я не знал, нужно ли ей что-то услышать от меня. Сестра никогда не была разговорчивой: в отличие от Хоши, она предпочитала носить все в себе. И лишь порой, вот как этим утром, ее прорывало на откровения.

Покатав чарку меж ладоней, я глотнул горького отвара и скривился. Плечо пульсировало болью, стоило пошевелить рукой. Во время схватки я удержал катану лишь на приливе сильнейших эмоций. Теперь же, когда сошел угар после битвы, я едва мог двигать раненой рукой.

— Почему отец не согласился? — спросил я, потому что Томоэ все продолжала пристально на меня смотреть, ожидая каких-то слов.

— Из-за сёгуна, — коротко, презрительно процедила она. — Из-за сёгуна и Акико. Слишком много Фудзивара воспитывались бы у Минамото.

Она передернула плечами, и я понял, что старая рана не затянулась до конца. Сестра все еще жалела об упущенной возможности для своего сына.

Ее муж не был самураем. Фухито не с кого было брать пример, кроме матери, но Томоэ хотела, чтобы он мог равняться и на мужчину.

— Я сама выбрала себе мужа, — она словно прочитала мои мысли. — И поступила правильно: так было лучше для клана. Но теперь я смотрю на своих сыновей и невольно думаю: быть может, тогда мне стоило решить иначе…

Отставив в сторону чарку, я подвинулся к сестре и потянулся, чтобы слегка сжать ее ладонь. Она одарила меня кислой улыбкой и прикрыла на мгновение глаза.

Она была главой клана. Ей нужен был муж ниже по статусу и слабее. Чтобы не смог оспорить ее власть. Чтобы никогда не посмел противоречить. Чтобы не посмел возразить. Чтобы не подмял клан под себя.

Но у любого решения есть последствия, и сейчас Томоэ пожинала плоды своего.

Встряхнувшись, она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было и следа от лишь недавно прозвучавших слов. Рядом со мной вновь сидела госпожа Фудзивара, которая мягко освободила ладонь из моей хватки и сказала.

— Нам нужно поговорить с настоятелем. Его держат отдельно от остальных.

Кивнув, я поднялся, и резкая вспышка боли чуть не откинула меня обратно на землю. Пришлось сцепить зубы и, неловко двигая одной рукой, набросить на правое плечо короткую куртку. На ум против воли пришли мысли об отце: как он привык всегда и со всем справляться одной рукой? Можно ли к такому вообще привыкнуть?..

Томоэ молча стояла, не вмешиваясь, и я был ей за это благодарен. Лишь раз я попросил ее помочь: чтобы перевязать ножны с катаной на поясе под левую руку. Раз правой я пока не мог ничего делать.

Мы прошли мимо выгоревших зданий из тростника, мимо мертвых тел, мимо валяющихся на земле копий и стрел, пока не дошли до скалы, служившей монастырю одной из стен. Там, под деревянной крышей, некогда покрытой ярко-алой краской, в окружении несколько самураев сидел на потрепанной от времени циновке настоятель. С удивлением я узнал в нем старика, который пытался устыдить меня возле ворот. Узнал и нахмурился, потому что он не понравился мне еще тогда.

Томоэ и я остановились напротив него, и жестом сестра велела самураям расступиться, чтобы старик смотрел прямо на нас.

— Напрасно наш брат, воин-сохэй, спас однажды твоего отца, — выплюнул он те же слова, что я уже от него слышал.

Я посмотрел на Томоэ: она стояла сбоку, чуть позади меня, и старательно смотрела в другую сторону. «Разбираться с желчным стариком придется тебе, маленький брат», — словно говорил мне ее вид.

— Мусасибо-сама, — имя старого и давно умершего наставника тяжело упало с губ, — был великим человеком, старик. Ты и твои… соратники, — презрительно процедил я, — не достойны и имя его произносить вслух.

Монах дернулся и ощерился. Я внимательно оглядел его, отмечая, что на одежде почти нет прорех, и даже пепел и сажа не оставили на ней следов. Едва ли он участвовал в битве.

— Ты ничего не знаешь о чести, — откашлявшись, сказал он хриплым голосом.

— Назови свое имя, старик, — велел я ему, перебив на полуслове.

— Меня зовут Кудо, мальчик.

Я усмехнулся. Давно прошли времена, когда такое могло меня задеть.

Томоэ рядом со мной по-прежнему стояла неподвижно. В наш разговор она никак не вмешивалась, даже почти не реагировала. Я должен был поговорить с настоятелем сам. Не только битвами славится самурай.

— Кудо-сан, ты обвиняешься в измене, — тихо и веско обронил я, и лицо старика — к его чести — даже не дернулось.

Разумеется, он был готов к тому, что услышал. Иначе никогда не решился бы присоединиться к восстанию.

— Измене кому, мальчик? — он тряхнул седой бородой.

Самураи, что окружали его, недовольно зароптали и посмотрели на меня, но жестом я велел им успокоиться. Поверженный противник мог изгаляться, как ему вздумается. Это не сделает его поражение менее горьким.

— Это сёгун, которому ты прислуживаешь, изменил своей стране. Нашей стране! — он вскинул и потряс в воздухе кулаком.

Я почувствовал, как на щеке со шрамом дернулся желвак.

— Не забывайся, Кудо-сан. Я не прислуживаю сёгуну. Я — как и ты! — служу лишь стране. И, в отличие от тебя, я клятву не нарушал. Не предавал. От своих слов не отступал.

Я его задел. Я понял это, когда старик зашипел подобно потревоженной змее и оскалился.

— Какую клятву я нарушил, мальчишка? — он вскочил на ноги, готовый броситься на меня, и сразу несколько самураев схватили его за плечи, усаживая обратно на землю.

— Пусть стоит, — я жестом велел им отпустить его.

Старик повел плечами, стряхивая чужую хватку, и вскинул худой, острый подбородок с длинной седой бородой. Он вновь потряс в воздухе кулаком.

— Это сёгун нарушил свои клятвы! Он обещал не трогать монастыри пятьдесят лет — в память о том, что мы заняли вашу сторону в войне против Тайра. Сторону твоего отца, мальчишка.

Боковым зрением я уловил гримасу, пробежавшую по лицу Томоэ. Самураи, что окружали плененного монаха, отвели взгляды.

Он ведь говорил правду. Сёгун нарушил данное им обещание.

— И один раз мы могли стерпеть! Но второй — и сразу же за первым? Да есть ли у твоего сёгуна совесть? Да когда же он нажрется своими податями, отстроит уже все дворцы?!

Старый настоятель говорил и говорил, и его слова рассекали густой, тяжелый воздух подобно взмахам хлыста. Томоэ сцепила зубы и окаменела лицом, и я поступил точно также. Ничто не давало монастырям право восстать. Ничто. Даже если были подняты подати, даже если дважды…

— Дважды? — повторил я вслух, потому что назойливая мысль засела в голове и никак не хотела отпускать.

Старик подавился воздухом и уставился на меня с чувством глубочайшего презрения.

— Да, дважды! Дважды к нам приходили приказы от сёгуна об увеличении податей. Напрасно изводил чернила и пергамент…

— Где они? — потребовал я, и настоятель сперва не понял. — Где эти приказы? — нетерпеливо повторил и уловил на себе взгляд Томоэ.

Старик пожевал губы и окинул меня взглядом с хитрым, оценивающим прищуром.

— Может, дотла сгорели в пожаре, который ты устроил, — выплюнул он.

Я подавил раздражение.

— Монастырь не горел. Ты знаешь об этом лучше меня.

Еще несколько минут он колебался и буравил меня злым взглядом. Наконец, нехотя кивнул, закряхтел и развернулся, подав знак следовать за собой.

Я посмотрел на Томоэ и увидел у нее во взгляде отражение своих же мыслей.

Могло так получиться, что свершилась не одна измена.

А две.

Мы прошли за стариком по пепелищу, по выгоревшей до черноты земле и оказались во внутренней части монастыря: она не были тронута огнем, надежно укрытая высоким выступом скалы. По мягким бамбуковым циновкам мы проследовали за настоятелем в его покои: такие же простые и аскетичные, как и в моем родовом поместье. Ничего лишнего, кроме футона, простой деревянной ширмы-перегородки и низкого столика для каллиграфии. Толкнув в сторону подвижную створку, старик нашел во встроенной в стену нише два свитка и передал мне и Томоэ: из рук в руки. Кажется, спеси у него поубавилось.

Первый — тот, который взял я, оказался за подписью сёгуна Нарамаро Татибана.

Но затем Томоэ, развернув свой, выругалась едва слышно и помрачнела, и я понял, что наши опасения и подозрения были не беспочвенны. Молча сестра протянула мне свиток, и я увидел, что у нее дрожали губы.

Ацуми Татибана — гласила подпись.

Брат-бастард сёгуна.

Предатель.

Я встретился взглядом с Томоэ: ее глаза были холодны, как лед. Помедлив, она кивнула и поднесла к животу раскрытую ладонь.

Я был согласен.

Измену можно искупить лишь смертью.

— Тебе придется вернуться, Таро, — мрачно сказала сестра. — Вернуться и показать вот это, — она брезгливо приподняла свиток с подписью Ацуми-сана двумя пальцами, — отцу и сёгуну.

Йоко

Спустя два дня пути нам встретился всадник. Мы двигались медленно: Такеши-сан велел не торопиться, ведь мне было рискованно ехать верхом, а быстро — тем более. Сперва всадник промчался мимо нас, оставив позади себя лишь длинный столб пыли. Он пронесся столь стремительно, что я даже не успела его разглядеть, но никто из самураев, меня сопровождавших, не выглядел встревоженным, заметив неизвестного всадника, и я тоже выдохнула. Но вскоре незнакомец вернулся.

— Знамена Минамото? — звонким, еще юным голосом спросил он, остановив коня напротив самурая, что возглавлял наш отряд по приказу Такеши-сана.

Всадник снял со лба повязку и стер ее дорожную пыль с лица.

— Кенджи-сан?! — удивленно воскликнул самурай.

Встретить посередине пути младшего сына Такеши Минамото было действительно огромной неожиданностью. Немудрено, что мужчина не сдержал эмоций.

— Дзиро? — Кенджи был удивлен не меньше.

Он беглым взглядом окинул наш скромный отряд и на несколько секунд задержал его на мне. Потом моргнул и поспешно отвернулся, вновь посмотрев на Дзиро.

Я внимательно всматривался в Кенджи из-под опущенных ресниц: как они были похожи со старшим братом! Лишь у младшего на лице не было ни одного шрама, и выглядел он совсем еще юным, даже борода не начала расти.

— Куда вы направляетесь? Где мой отец, брат? — Кенджи закидал самурая, возглавлявшего наш отряд, вопросами.

Тот обернулся и указал рукой в мою сторону.

— По приказу Такеши-самы мы везем невесту Таро-самы — Йоко-химэ — в родовое поместье.

Услышав, Кенджи вздрогнул, разом ссутулился и втянул голову в плечи. Он поправил воротник короткой куртки, подняв его, и сокрушенно покачал головой.

— Дороги в поместье нет, — отрешенно, тоскливо сказал он, и по самураям пробежала волна тревожного шепота. — Сохэй… — Кенджи вздохнул и растрепал волосы каким-то детским жестом. — Они подошли слишком близко. Мы отправили матушку в безопасное место: в бывшее поместье Токугава. Твоя мать, разумеется, последовала за ней.

В тишине, окутавшей нас плотным, тяжелым коконом, было слышно малейшее дуновение ветра. Мне не хватало воздуха, и я оттянула в сторону воротник кимоно.

— Я вез эту весть отцу, — совсем убито закончил Кенджи.

— Такеши-сама направляется в Камакуру. Вместе с господином сёгуном, — справившись с собой, тихо сказал Дзиро, и я внимательнее к нему пригляделась.

Он давно напоминал мне кого-то знакомого, но сходство было почти неуловимым. Сейчас же, когда Кенджи упомянул его мать, которая последовала за Наоми Минамото, все встало на свои месте. Дзиро напоминал мне Мамору-сана. Он был его сыном. Его и Ханами, в девичестве Токугава. Младшей сестры Наоми по отцу.

Как причудливо складывался мой путь. Как он был извилист и тернист.

На сгрудившихся вокруг самураях не было лиц. Впервые я видела у них опущенные плечи и сгорбленные спины. Впервые они не держали головы высоко поднятыми. Горечь и тоска витали в воздухе, оседали на языках. Уныние заполонило все свободное место, проникло в каждую клетку тела, в каждую душу.

Их дом. Их незыблемая твердыня. Поместье Минамото.

— Йоко-химэ, — встрепенувшись, Кенджи подъехал ко мне. — Я не поприветствовал вас должным образом… — он чуть склонил голову, и я ответила тем же. — Дзиро сказал, что мой отец отправил вас в родовое поместье. Там сейчас опасно находиться. К сожалению.

Он старался, но до конца спрятать любопытство во взгляде ему не удалось. Кенджи смотрел на меня, и я могла с легкостью угадать его мысли: почему Такеши Минамото отправил меня в поместье?

Выходило, Кенджи разминулся с гонцом, который вез домой послание от главы клана.

Нахмурившись, я раздумывала, что мне сказать. Открыть правду я не могла. Возможно, кто-то из сопровождавших меня самураев догадывался об истинной причине поспешного отъезда к Минамото. Но вслух о таком говорить, конечно не смели. И косые взгляды на меня никто не бросал.

— Кенджи-сан, — к нам подошел Дзиро. Он уже спешился и теперь вел под уздцы своего коня. — Давайте немного передохнем. Здесь неподалеку есть ручей. Нам бы решить, как быть дальше.

— Да-да, — Кенджи кивнул и подобрался. — Устроим привал. Но ненадолго. Я должен встретиться с отцом как можно скорее. Они с Таро же вместе? — и он по очереди посмотрел на меня и Дзиро.

Самурай отрицательно покачал головой.

— Таро-сама отправился к северным границам. Вместо с войском Томоэ-сан. Возвращать контроль над монастырями, — короткими, рублеными предложениями произнес он.

А в это время сохэй практически осадили его родовое поместье… Я вздохнула с горечью. Каково будет отцу и сыну узнать такие вести? Каково будет понять, что, пока они защищали империю и сёгуна, противник подобрался к ним столь близко?

Пока я размышляла, закусив губу, Кенджи соскочил на землю и отдал поводья Дзиро. Потом подошел ко мне и взял кобылу под уздцы, и сам провел лошадь по узкой тропинке вниз к ручью, сквозь невысокий кустарник и редкие деревья. Следом за нами потянулись и остальные самураи.

Кенджи помог мне спешиться, и некоторое время я провела на одном месте, держась за шею кобылы и разминая затекшие от долгого сидения ноги. Рефлекторно приложила раскрытую ладонь к животу, прислушиваясь к своим ощущениям, и тут же ее одернула, и воровато обернулась по сторонам: не заметил ли кто. Но Кенджи и Дзиро были увлечены разговором друг с другом, а другие самураи столпились вокруг них, и на меня никто не смотрел.

Удивительно, ведь еще несколько дней назад, когда я не знала, что жду ребенка, я никак себя не берегла. И ничего не ощущала, кроме тошноты. Но теперь все изменилось. Я словно почувствовала что-то внутри себя. Что-то хрупкое; очень, очень хрупкое. Я должна оберегать его, должна защищать, должна заботиться. Я уже больше не принадлежала сама себе, и мне постоянно хотелось прикрывать ладонью живот, словно так я становилась чуточку ближе к моему малышу.

Встряхнувшись, чтобы сбросить с себя оцепенение, я медленно направилась в сторону Кенджи и Дзиро: очистив небольшую полянку под деревом от веток и сухой листвы, они что-то чертили на влажной после дождя земле.

— Это опасный путь, Кенджи-сан, — Дзиро хмурился, рассматривая рисунок, который оказался схематичной картой земель Минамото и Токугава. — Мы должны будем обогнуть перевал, а на вашего брата сохэй уже устраивали засаду в горах…

Я сделала шаг, и под моей ногой хрустнула ветка, и мужчины синхронно обернулись ко мне.

— Мы думаем, куда нам ехать дальше, Йоко-химэ, — уловив мой заинтересованный взгляд, направленным на рисунок у них под ногами, пояснил Дзиро. — Мы не можем продолжить наш путь в поместье.

— Там опасно, — серьезно кивнул Кенджи. — Матушка отправилась в другое наше поместье, но путь туда пролегает через перевал. А сохэй в горах чувствуют себя как дома.

Он вздохнул и мальчишеским жестом растрепал на затылке собранные в пучок волосы.

— Я тоже должен спешить, — сказал он, будто бы извиняясь. — Отец должен узнать о произошедшем как можно скорее.

— Что же мне остается? — я не хотела задавать вопрос вслух: слова вырвались сами.

Дзиро выразительно посмотрел на меня, и внутри все заледенело.

Нет, нет, нет. Взмолилась я про себя. Пожалуйста, не говори этого. Пожалуйста, путь он предложит что-то другое. Только не…

— Вернуться в Камакуру, госпожа, — сказал Дзиро.

Я почувствовала, как внутренности рухнули куда-то в пятки. А он продолжал говорить, ничего не заметив.

— Самым безопасным для нас будет вернуться в Камакуру. Мы отвечаем за вас своими жизнями. Если что-то случится с вами — мы умрем, — совсем просто и обыденно закончил Дзиро, словно мы обсуждали погоду.

— Почему мой отец отправил вас в поместье, Йоко-химэ? — проницательно спросил Кенджи.

Я колебалась. Со старшим Минамото мы решили, что разумнее — и безопаснее — всего держать мою беременность в тайне так долго, как будет возможно. Если сейчас я назову ему истинную причину, слухи распространятся по стране, словно пожар. Я уверена, что не успею и шага ступить под первые из ворот Камакуры, а Акико уже до меня доберется. Но разве для этого Тадааки-сан пожертвовал жизнью? Чтобы я вновь подвергала себя опасности?..

Обхватив ладонями плечи, я пожала ими и посмотрела на Кенджи.

— Такеши-сама и сёгун решили, что так будет лучше всего, — никакой убедительной лжи я все равно не придумала…

— Хм-м-м-м-м, — протянул озадаченно Кенджи и потер нахмуренный лоб. — Я все ему объясню, когда встречусь с ним первым. У нас нет иного выхода, Дзиро прав. Думаю, отец все поймет.

Я вновь пожала плечами, чувствуя, как внутри все глубже и шире разрастаются ледяные щупальца тревоги. Я думала, Камакура осталась позади. Думала, что смогла избежать и дворца сёгуна, и встречи с Акико и Кёсукэ. Я успела в это поверить.

Напрасно.

Жизнь в очередной раз щелкнула меня по носу.

— Йоко-химэ? — окликнул меня Дзиро. — Вы побледнели. Вам нехорошо?

Да. Мне ужасно, ужасно нехорошо. Меня тошнит от страха — так сильно я не хочу возвращаться.

Но дорога вперед может оказаться еще опаснее.

— Нет, со мной все нормально, — я сложила губы в лживой, натянутой улыбке. — Просто немного устала ехать верхом.

— Нужно потерпеть, — стараясь выглядеть взрослее, чем есть, сказал Кенджи, и я невесело усмехнулась.

Знал бы он, сколько я уже вытерпела.

И сколько мне предстоит.

Но тогда об это не знала и я сама.

Таро

В Камакуре лил дождь, когда я и Мамору-сан подъехали к первым из трех ворот в столицу. Темно-серые облака низко висели над городом, окутывая их плотной шапкой и скрывая от взгляда вершину холма. Воды залива Кагами были таким же серыми, как и небо, и в них отражались беспросветные, мрачные тучи.

Мамору-сан недовольно ежился и выше задирал ворот плаща. Мы давно уже вымокли, и одежда не спасала от хлестких, косых струй ледяного дождя. Первого осеннего дождя.

Я не знал, достиг ли уже отец и сёгун Камакуры: не мог отправить гонца, иначе это вызвало бы ненужные подозрения. Весть о предательстве Ацуми-сана я должен был доставить скрытно, и потому пришлось положиться на удачу. Мы решили, что, если не застанем отца в столице, выдвинемся навстречу их войску. Иного выхода не было.

Низко надвинув капюшоны на лица, мы проехали сквозь первые врата, и мной овладела и радость, и гнев. Стража даже не остановила нас, хотя мы скрывали лица — и это в то время, когда по стране свободно разгуливали вооружённые отряды сохэй! Нас не окликнули, не попросили представиться, не задали ни единого вопроса, а ведь мы ехали верхом, на высоких, статных жеребцах, и при нас было оружие…

Когда мы миновали ворота, я досадливо цыкнул, не скрывая своего недовольства. Дома за подобную нерадивость полагалось жестокое наказание. Здесь же…

— Поднимемся чуть выше и попробуем расспросить о сёгуне. Уж торговцы должны что-то знать, — наклонившись ко мне, шепнул Мамору-сан.

Я кивнул, озираясь по сторонам. Только будет ли торг в такой дождь: на узких улочках Камакуры нам почти не встречались досужие зеваки. Никто не хотел покидать уютных стен, когда из неба хлестали ледяные потоки воды.

Свежая рана в плече заныла, и я с тоской вспомнил об отваре, что умел унимать боль. Лекарь сказал, что его нельзя пить дольше трех дней, и вчера вечером я выпил последнюю чарку. И прямо с утра боль подхлестнула меня на ноги еще раньше, чем я проснулся. Бронебойный наконечник порвал мне мышцы и связки. Рана от него всегда заживала гораздо дольше, чем от обычной стрелы, и исцеление проходило болезненнее… Я старлся поменьше шевелить правой рукой и все делать левой и не единожды уже вспоминал отца. Как он привык к этому? Как смирился с тем, что остался одноруким?..

— Господин! — наставник, перехватив поводья, резко дернул моего жеребца в сторону.

Задумавшись, я не услышал, как самураи, что служили во дворце, кричали не многочисленным зевакам на узких улицах разойтись и уступить дорогу. Мамору-сан вовремя убрал меня с пути кого-то из знати: небольшая группа людей лихо промчалась мимо нас, и последовавший за ними ветер смахнул мой капюшон.

Я успел его перехватить и скрыть лицо, и с остервенелой, застаревшей ненавистью узнал в одном из мужчин, проследовавших вниз по улице, Кёсукэ. На мгновение мне показалось, что он обернулся. Но я моргнул, и его отряд уже скрылся за поворотом.

— Быть может, он едет встречать сёгуна? — проследив за моим взглядом, предположил Мамору-сан.

— Быть может, — я скрипнул зубами.

Мы враждовали, сколько я себя помнил. Сейчас я уже даже не мог сказать, как давно это началось. И — с чего? Впервые мы подрались, когда мне было шесть, а ему — почти девять. Он подначивал, подначивал меня, и, конечно же, я не выдержал. Налетел на него с кулаками, словно сын крестьянина, да еще в момент, когда нас окружали самураи… Конечно же, наказали меня — как зачинщика драки. Помню, как о несдержанном, невоспитанном сыне Такеши Минамото шептались люди. Я загорелся желанием отомстить, и сделал это в нашу следующую встречу…

С тех пор не изменилось ничего, лишь драки стали гораздо жестче, а мы оба — вспыхивать гораздо быстрее.

В последние несколько раз мы сцепились из-за Йоко…

Невольно я сильнее стиснул поводья и тотчас зашипел сквозь зубы, напрасно потревожив раненое плечо.

— Идем. Нужно спешить, — я чуть сжал колени, правя лошадью, и посмотрел на Мамору-сана.

Тот все вглядывался вдаль: туда, где скрылся отряд Кёсукэ. Он повернулся и, помедлив, кивнул, и мы направились ко вторым воротам вверх по холму, все еще под проливным дождем.

— Он должен сражаться. Должен проливать свою кровь — так же, как все мы, — вслух пробормотал я, плотнее кутаясь в намокший и набрякший капюшон.

После сожженного монастыря и людей, что мертвецами остались лежать на той земле, Камакура — спокойная, мирная, нетронутая сражениями — раздражала. Раздражала человеческая беспечность, их праздные шатания под дождем… Но больше всего раздражало бездействие самураев, что служили сёгуну. Бездействие их и бездействие сыновей сёгуна. Оба отсиживались в столице. Никто не испытывал тягот походной жизни, никто не убивал и не рисковал быть убитым…

Я помнил рассказы отца о войне с Тайра. Которая началась не на пустом месте. Желание взять императора под контроль появилось, когда чаша терпения старых, уважаемых самурайских родов окончательно переполнилась, и слабый, жалкий правитель не начал вызывать у всех омерзение.

— Эй, вы! Вы, двое! — нам в спину долетел незнакомый, грубый голос. — Остановитесь! Приказываю именем сёгуна.

Желание приударить пятками коня и сорваться с места было велико, но погоня на узких улицах Камакуры была никому не нужна, и поэтому я потянул на себя поводья, и Мамору-сан поступил также. Не спеша, я расправил плечи, стряхивая с плаща капли дождя, и откинул капюшон, позволив ему упасть на спину. На голову тотчас обрушился ледяной поток, но, не обратив на него внимания, я повернулся и посмотрел на человека, который нас окликнул. Им оказался самурай в кимоно с нашивкой клана Татибана, и одно это заставило меня нахмуриться. Обычно служащие во дворце носили на себе символ принадлежности к сёгунату… Они подчинялись не главе клана, а военному правителю страны.

— Назовите себя! — велел звонким голосом безусый юнец, и я хмыкнул.

Мамору-сан уже приготовился изложить легенду, которую сочинил для нас обоих, когда с другой стороны улицы — там, где дорога уходила за поворот — раздался еще один голос. Знакомый. Мерзкий.

— Так, так, так. Я знал, знал, что мои глаза меня не подвели. Ты и впрямь осмелился заявиться в столицу, Таро.

Что ж. Значит, он узнал меня — в ту секунду, когда поток воздуха сорвал капюшон с головы.

Следом за голосом послышалось лошадиное ржание и цокот копыт. К нам приближался весь отряд, который сопровождал Кёсукэ. Вскоре его люди полносстью перегородили всю улицу, и пути к отступлению были отрезаны.

Как будто я собирался отступать.

Я повернулся и встретился с ним взглядом. Кёсукэ хотел казаться насмешливым, но внутри него клокотала та же ярость, что бежала по моим жилам. Та же сжигающая все на своем пути злость.

— Что тебе нужно? — спросил я, думая о письме за подписью Ацуми-сана, которое я вшил в кимоно на груди.

Что бы ни случилось, оно должно быть доставлено отцу. Иначе все было зря.

— Как ты посмел явиться в Камакуру? — он прищурился. — После всего, что сотворил?

— О чем ты? — я небрежно пожал плечами. — Твой отец, сёгун, никак меня не наказал. Я не сотворил ничего.

Кёсукэ дернулся, словно я его ударил, и еще крепче впился побелевшими пальцами в поводья.

— Это упущение моего отца я сейчас исправлю, — он оскалился, показав зубы.

Он двигался, словно заторможенный. Как после крепкого удара по голове. Говорил, странно растягивая слова. Его голова постоянно дергалась из стороны в сторону — теперь я это заметил. Он скрежетал зубами и облизывал губы, и язык вываливался из его рта, и он никак не мог это контролировать…

Зависимость от белого порошка усугубилась. Стала еще крепче. Кёсукэ уже не был собой. Он превратился в раба своей зависимости.

Во рту сделалось горько, и я сглотнул. Когда-то он казался мне достойным противником. Я хотел одолеть его, хотел сойтись в поединке и победить. Хотел что-то доказать. Теперь же мне хотелось лишь брезгливо одернуть плащ и отойти от Кёсукэ подальше, словно его зависимость могла запачкать и меня тоже.

— Схватите его! — взвизгнул он и махнул рукой в мою сторону.

Я услышал тихий шелест обнажаемой катаны: Мамору-сан рядом со мной вытаскивал из ножен оружие. Я положил ладонь ему на предплечье и, чуть сжав, покачал головой.

— Ты в своем уме? — я повернулся к Кёсукэ, у которого из рта только пена не шла: настолько он казался потерявшим голову. — Я — наследник клана Минамото. Ты — второй сын своего отца. По какому праву ты приказываешь самураям Татибана схватить меня?

Он моргнул — раз, другой — пока осмысливал услышанное. Потом рассмеялся визгливым, истеричным смехом.

— Схватить его! Ну, живо! — повторил он, размахивая руками.

— Вы будете казнены, если исполните его приказ, — я посмотрел на самураев в одеждах Татибана.

Они колебались. Кёсукэ давно лишился разума, но они — нет. Его приказ выглядел полнейшим безумством. В иное время он мог бы послужить поводом, чтобы развязать войну.

— Кого вы слушаете?! Я — ваш господин! — он взревел. — Я велю: схватите его, схватите! Иначе я сам вас казню!

Несколько людей и его отряда направили лошадей в нашу сторону, и Мамору-сан все же достал катану из ножен.

— Вы — глупцы, — сказал я самураям, обхватив рукоять оружия левой рукой. — Он не вправе отдавать вам такие приказы, он не сёгун и не наместник, и не глава клана… Вы не обязаны подчиняться.

Они заколебались, один из них остановился на половине пути, но пятеро по-прежнему двигались в нашу сторону.

— Кого вы испугались? Он теперь такой же однорукий калека, как его отец! — Кёсукэ, наконец, разглядел, что я берег правую руку.

Теперь дернулся словно от пощечины уже я. Оскорблениями отца он выводил меня из себя уже долгие, долгие годы. Я думал, что давно научился сдерживаться, но, кажется, ошибался. Мамору-сан встал передо мной и покрепче перехватил катану, занес лезвие, готовый встретить любой удар.

Но удар не обрушился. Зазвучал звук рога: сёгун возврашался во дворец. Значит, Кёсукэ действительно направлялся встретить отца, как мы и подумали.

Рог звучал все громче и громче. От первых ворот раздались крики: стражи разгоняли немногочисленных зевак, требуя дать дорогу отряду сёгуна.

Где-то в стороне яростно, неистово зарычал Кёсукэ. Его самураи, растерянные и не знающие, что теперь делать, так и замерли посередине между нами и им. Сквозь струи дождя я вгляделся в их лица, чтобы запомнить.

Мамору-сан не сходил с места, защищая меня, пока первые всадники не показались на дороге внизу холма, и вскоре самураи заполняли собой всю узкую улицу. Я нашел взглядом сёгуна и отца — мокрых и мрачных, как грозовое небо у нас над головами. Я продолжал безуспешно вглядываться в толпу, выискивая Йоко, но так и не смог ее увидеть. Это меня насторожило, и я мгновенно подобрался и посмотрел на отца: тот казался удивленным, а такое случалось редко.

— Сын? — сёгун окликнул Кёсукэ, потом увидел меня и нахмурился еще сильнее, недовольный и разочарованный. — Наследник Минамото? — ледяным голосом он обратился ко мне, использовав самое официальное обращение из возможных.

— У меня срочные вести из монастыря сохэй, который мы захватили, — сказал я, оттеснил плечом Мамору-сана и выехал вперед.

Я смотрел на отца, размышляя о странном поведении сёгуна, и потому даже боковым зрением не заметил, как Кёсукэ бросился ко мне.

Как раз с правой стороны, где я не мог двигать раненой рукой.

Короткая тень мелькнула с боку, и в самую последнюю секунду, посреди проливного дождя и серых туч, я увидел слабый отблеск скрытого облаками солнца на занесенном лезвии.

Йоко

Камакура встретила нас мокрыми улицами и ручьями, что бежали прямо по брусчатке с вершины холма, унося с собой пыль, мелкие ветки и опавшую листву. Тревога, которая и так не утихала, захлестнула меня с новой силой, когда мы прошли первые врата, и оказались на территории столицы. Хмурое лицо Дзиро-сана также не добавляло оптимизма. Когда нас пропустили, не задав ни единого вопроса, он удивился сверх меры и еще долго оборачивался назад, пока стражники не скрылись за очередным поворотом.

Мы встретили множество самураев на улицах Камакуры: в цветах Татибана, Минамото и других великих кланов. Они заполонили все вокруг, а когда мы поднялись выше по холму и миновали вторые ворота, я увидела разбитый неподалеку от столицы лагерь со множеством палаток и шатров. Там, очевидно, разместилось вернувшееся в столицу войско, которое возглавлял мой отец и Такеши Минамото.

Лишь возле третьих врат, что вели практически во дворец сёгуна, стражники, наконец, спросили наши имена.

— Йоко-химэ, — сказала я и откинула с головы капюшон.

Мне не понравилось выражение, которое я увидела на лице самурая прежде, чем он слегка склонился и махнул рукой, велев распахнуть перед нами тяжелые створки.

— Отправьте кого-нибудь во дворец. Пусть доложит сёгуну, что приехала его дочь, — сцепив зубы, повелительно потребовала я.

Никакая кислая гримаса самурая не помешает мне сделать то, что я собиралась. Мужчина вновь как-то странно дернул лицом, но молча поклонился и посторонился, пропуская нас.

Я обернулась на Дзиро-сана: тот равнодушно смотрел прямо перед собой, но не убирал ладонь с рукояти катаны. Что-то тревожило и его.

Было странно встретить на улицах самураев Минамото. Я думала, что их войско уже ушло на земли клана: после вестей, которые должен был доставить отцу Кенджи, это казалось самым верным решением. Тогда почему же вокруг мелькали их цвета? Почему разбитый в низине лагерь не опустел на половину? Неужели Такеши Минамото что-то задержало в Камакуре? Но что могло сравниться по силе с опасностью, которой подвергалось его родовое поместье?.. Трудно было представить нечто, столь же важное для него.

Эти мысли лишь усиливали мою тревогу.

Мы спешились, когда подъехали к саду, в глубине которого располагались дворцы. Никто не встречал нас, и это было странно. Неужели тот самурай, что кривил лицо, все же ослушался меня и не послал никого, чтобы сообщить новость о моем возвращении?.. Ступив на тропинку, я растерянно обернулась: Дзиро следовал за мной, а вот еще несколько мужчин, сопровождавших нас в пути, остались рядом с лошадьми.

— Я передам вас Такеши-саме или молодому господину из рук в руки, — уловив мой взгляд, сказал Дзиро, и его слова почему-то меня согрели.

Мы прошли вдвоем больше половины пути и свернули на более широкую дорожку, которая вела прямо ко дворцу, когда откуда-то со стороны ручья и мостиков нам наперерез бросилась заплаканная, разгневанная Юкико. Она сжимала кулаки и смотрела на меня пылающим взглядом, полным ненависти. Ее хорошенькое лицо было заплакало, глаза и веки совсем опухли, нос некрасиво покраснел. Кажется, ревела она не один час…

— Мерзавка! — взвизгнула она, сжав кулаки. — Мерзавка, это все из-за тебя! Ненавижу, ненавижу!

Она вот-вот была готова броситься на меня: ее не остановил бы даже грозный вид Дзиро, вставшего между нами. Но тут все с той же стороны, с необычайной для своего возраста прытью и поспешностью, выпрыгнула старуха-служанка Акико. Она бросилась к Юкико, обхватила ее за плечи морщинистыми, сухими ладонями и развернула к себе, прижав лицо к плечу. Она что-то ласково зашептала ей на ухо, поглаживая по спине, пока та рыдала — горько, словно маленький, обиженный ребенок.

На меня старуха старалась не смотреть, но я видела, как подрагивали ее губы, как недовольно морщила она нос.

Я почувствовала легкое, едва ощутимое прикосновение: Дзиро чуть подтолкнул меня в спину, и я шагнула вперед. Перекошенное от ярости и злобы лицо Юкико никак не давало мне покоя. В чем — по ее мнению — я была виновата перед ней на этот раз?.. В том, что все-таки не умерла, вопреки попыткам мачехи и Ацуми-сана?..

В коридорах дворца царил хаос. Я словно очутилась на площади в базарный день: слуги сновали туда-сюда, мрачные и молчаливые; часто доносились выкрикивания тех, кто был старше в дворцовой иерархии. Не менее мрачные самураи отчего-то следовали за некоторыми слугами по пятам, словно надсмотрщики, а других — обыскивали и заставляли, к примеру, пробовать чай или же полностью перетряхивать сложенные отрезы шёлковой ткани.

Дзиро и я буквально пробирались сквозь толпу: он шел передо мной, прокладывая путь, и я следовала за ним, боясь, что всеобщий переполох и паника поглотят меня, словно бездонная дыра.

Из-за чего все это?! Неужели всех всколыхнули вести, которые привез Кенджи? Или — что было гораздо, гораздо хуже — случилось что-то еще. То, о чем я не имела ни малейшего понятия, но то, что превратило дворец сёгуна чуть ли не осажденную вражескую крепость.

Получится ли посреди этого хаоса у меня отыскать Саюри? Я надеялась, что Акико не успела добраться до моей верной служанки… Я знала, что от мачехи следовало ожидать, чего угодно, но все же верила, что с Саюри все будет хорошо.

— Йоко-химэ?! — знакомый голос окликнул меня, и я развернулась.

Мы как раз миновали самые людные коридоры и ступили в часть дворца, где располагались покои приближенных к семье сёгуна. Оставалось пройти еще немного, и мы добрались бы до моих комнат.

— Мамору-сан!

— Отец!

Воскликнули мы одновременно с Дзиро. Самурай стремительно зашагал к нам.

— Нам только что сообщили, что вы направились ко дворцу! Я уже отправил самураев вам на встречу, простите, что мы задержались, это недопустимо, — взволнованнее, чем обычно, проговорил мужчина, остановившись напротив.

Это не ему следовало передо мной извиняться. Я все еще была дочерью сёгуна, который, очевидно, даже не собирался встречать свою дочь. Я уже хотела произнести это вслух, но заметила у мужчины повязку на левой ладони: она покрывала почти всю руку, оставляя свободными лишь кончики пальцев. А потом меня догнала и вторая мысль — уже куда более пугающая.

Ведь Мамору-сан уехал вместе с Таро из лагеря. Как же так получилось, что он теперь здесь — в Камакуре, во дворце сёгуна? И где тогда сам Таро?!

— Почему вы здесь? — выпалила я на выдохе. — Что с вашей рукой? А Таро? Что с ним?

— Господин во дворце, — Мамору-сан ответил максимально уклончиво, и, конечно же, его краткость не могла не насторожить меня.

От свалившихся новостей закружилась голова, и я упрела в стену раскрытую ладонь, чуть навалившись на нее, чтобы переждать потемнение в глазах.

— Госпожа? Вам плохо? — их встревоженные голоса донеслись до меня сразу с двух сторон.

— Я хочу видеть сёгуна. Нет, Такеши-сана. И Таро. Отведите меня к ним, — я посмотрела на Мамору-сана ясным, твердым взглядом.

Я не хотела ни отдохнуть после долгой, утомительной дороги, ни принять ванну, ни переодеться во что-то более достойное и приличествующее случаю. Все, чего я хотела — встретиться с людьми, за которых переживала больше всего на свете.

— Они оба… сейчас заняты, госпожа, — Мамору-сан замялся и отвел взгляд. — Не будет ли лучше вам отдохнуть? Несколько часов, и потом…

— Что здесь случилось? — я выпрямилась, чтобы не казаться слабой, и скрестила на груди руки. На мужчину передо мной я посмотрела с прищуром. — Почему слуги так суетятся? А самураи их едва ли не обыскивают? Кенджи… Кенджи-сан же благополучно добрался до дворца?

Самурай, решив схитрить, ответил лишь на последний заданный ему вопрос.

— Кенджи-сан прибыл накануне поздним вечером, Йоко-химэ.

Я хмыкнула, не оценив попытки Мамору-сана поиграть в дипломатию.

— Я не хочу отдыхать. Я хочу знать, что здесь происходит.

— Я не вправе вам ни о чем рассказывать, — он твердо стоял на своем. — Такеши-сама и Таро-сама сейчас встречаются с вашим отцом. Там есть и другие министры, и полководцы… — он развел руками. — Дзиро проводит вас в ваши покои, я пришлю кого-нибудь из служанок… Вы кому-нибудь доверяете из них?

— Саюри, — я недовольно поджала губы, но спорить больше не стала. Поняла, что бесполезно. — Разыщите Саюри.

— Хорошо, Йоко-химэ. Я поспешу: передам вести о вашем возвращении вашему отцу и моим господинам, — он стремительно поклонился, словно намеревался сбежать, и быстро ушел, оставив меня вновь с Дзиро.

Покачав головой, я посмотрела ему в спину. Храбрый самурай и впрямь от меня сбежал.

Саюри в тот вечер я так и не дождалась. Пришедшие вместо нее служанки — две молоденьких девчонки — сказали, что даже не слышали ничего о такой девушке. А их самих взяли во дворец совсем недавно, и недели не прошло.

Наверное, поэтому их и выбрал Мамору-сан: за столь короткий срок едва ли они смогли с кем-то сговориться.

— Ой, госпожа, тут такие страшные вещи творятся… — шептала одна из них, пока другая намыливала меня мыльным корнем.

Одного Мамору-сан не учел. Не желая рассказать мне правду, он совсем не подумал, что нет никого, кто любил бы сплетни и слухи сильнее, чем слуги. А прислав ко мне двух молодых болтушек, он сам открыл ящик Пандоры. Я узнаю все и даже больше, чем мог бы сообщить он сам.

Сплетницы, конечно, были удобны. Но у этой монеты была и вторая сторона. В любую минуту точно также с упоением перемывать косточки они могут начать и тебе. Я опустила взгляд на живот, скрытый рябью воды: я сидела в до краев наполненной деревянной бадье. Он был еще совсем плоским. Со стороны ничего и не заметишь… Лишь потому я позволила девушкам помочь мне с купанием.

— Да-да, госпожа, совсем страшные вещи… — закивала вторая служанка. — В недобрый час мы работать начали, ох, в недобрый. Хорошо, что вы ничего из этого не застали… А где же вы были, госпожа?

— Что же тут случилось?

Я почувствовала на спине внимательные взгляды обеих служанок. Когда я смотрела им в глаза, то замечала хитрые огоньки где-то на глубине их глаз. За такими нужно внимательно приглядывать. Про таких еще говорят: положишь палец, откусят руку по локоть.

— Ой, даже на знаю, как начать… — вновь заохала одна из них. — Брат нашего господина сёгуна сбежал! С утра ищут, весь дворец перевернули с ног на голову, все комнаты, все закрома перетряхнул… Этот однорукий господин так разгневался… Так кричал… Велел выпороть стражников… Ужас, просто ужас.

Значит, Ацуми-сан сбежал.

Я потрясла головой, потому что разрозненные сведения никак не хотели складываться в общую картину.

Почему он сбежал? Почему Такеши Минамото его ищет? Что так его разгневало?

Однорукий господин…

Я улыбнулась уголками губ.

— А жена господина заперлась в своих покоях и носу оттуда не кажет! Но говорят, ее наказали, а не она сама заперлась, — вторая служанка вылила мне на голову свежей воды. — Обиделась, поди, на мужа. За сына-то…

— За какого сына? — переспросила я, уже ничего не соображая.

Было чувство, словно я спала, по меньшей мере, год. А теперь очнулась уже совсем в другом мире.

— За любимчика своего, — первая служанка мне подмигнула. — Вашего братца, Кёсукэ-сана.

— А с ним что случилось?

Я постаралась, чтобы радость в моем голосе прозвучала не слишком откровенно.

— Ой, тут уж слуги не знают. Только вот господин сёгун повелел запереть его в подземельях. Так и сидит теперь в темноте, бедняжка, — жалостливая служанка всхлипнула, а я закатила глаза.

— Довольно болтать, — произнесла раздраженно и жестко. Ее сочувствие Кёсукэ мне совсем не понравилось. — Помогите мне встать.

Обе тут же умолкли, почувствовав мое настроение, и подали мне огромную купальную простынь, в которую я завернулась.

Кончик языка точило еще множество вопросов, но я решила не давать себе воли с болтливыми девушками. Неизвестно, к кому они пойдут после меня. Кому расскажут о том, что тревожило и волновало меня больше всего.

Оставалось только ждать. Таро занят, как и его отец. Мамору-сан сказал, что они вместе с сёгуном. Интересно, Акихито тоже там?.. Он должен, все-таки старший сын и наследник.

Во дворце происходило нечто важное и безумное одновременно. Ацуми-сан сбежал. Кёсукэ в темнице. Таро вернулся раньше срока. Минамото не спешат собирать войско и выдвигаться в родовое поместье…

Голова шла кругом, и я приказала себе успокоиться. Нужно немного подождать, и кто-нибудь обязательно ко мне придет. И все расскажет.

Так и случилось. Только встретилась я совсем не с тем человеком, которого ожидала увидеть.

Таро

— Брат! — Кенджи спешил ко мне, перепрыгивая через ручьи, что обильно украшали территорию дворцовых садов. — Брат! — крикнул он еще раз перед тем, как слету впечататься в меня и сжать в объятиях.

Я похлопал его по плечам и спине, слыша тяжелое, сбившееся дыхание. Он очень спешил.

Растрепанный, уставший, мой младший брат проделал долгий путь в Камакуру. И привез с собой дурные вести.

Когда стража доложила, что у нижних ворот появился человек, назвавшийся Кенджи Минамото, сперва я хотел верить во что угодно, кроме правды. Что это обман, чей-то хитроумный план, дурная шутка… Отец заперся с сёгуном в покоях, и оба они были заняты, решая, как поступить с Кёсукэ и Ацуми-саном — после того, как первый пытался меня убить, а второй — втянуть империю в кровопролитную войну и восстание.

Потому незнакомца, назвавшегося моим братом, отправился встречать я.

Когда я только увидел его издалека, то сразу понял: не шутка, не обман. Ко мне действительно спешил Кенджи, который был должен оставаться в нашем родовом поместье вместе с матушкой, и это означало лишь одно: случилась беда.

Кенджи отстранился от меня и церемонно поклонился, а потом бросил любопытный взгляд мне за спину: там, в отдалении нескольких шагов, стояли три самурая, которые неотлучно меня сопровождали всюду, куда бы я ни направлялся.

А ведь чтобы остановить Кёсукэ, оказалось достаточно одного человека. Мамору-сана, который принял на себя удар безумца.

— Где отец? — спросил Кенджи, жадно вглядываясь в мое лицо. Точно так же я всматривался в него.

Мы не виделись довольно долго, почти несколько месяцев, и за это время он еще больше подрос и возмужал в плечах. Скоро перегонит и меня.

А я же лишь приобрел новые, уродливые шрамы.

— Он с сёгуном. Что случилось? — я стиснул его плечи, и тут младший братишка сделал то, что не делал уже очень, очень давно.

Он стыдливо отвел в сторону взгляд, как делал в детстве, когда безобразничал и не хотел объясняться потом с нашим отцом.

— Кенджи?! — я встряхнул его, заставив посмотреть себе в глаза.

— Мы покинули поместье, брат. Матушка отправилась на земли Токугава. Сохэй слишком быстро подобрались к нам, — на одном выдохе произнес он, глотая слова.

Потом вновь опустил голову, и я увидел перед собой склоненный затылок.

— Я виноват, — пробормотал Кенджи, смотря в землю. — Я не справился… Отец доверил мне поместье, а я…

— Не говори глупостей, — я безотчетно его одернул, все еще пытаясь осознать услышанное. — Отец оставил поместье не только на тебя. Сайго-сан, — я назвал имя нашего управляющего. — Что он?

— Он хотел остаться и дать сохэй отпор. Я настоял на том, чтобы увезти матушку подальше и отступить самим, — все еще не поднимая головы, тоскливо отозвался Кенджи. — Он подчинился мне, ведь я сын главы клана.

Он замолчал и затем задал вопрос, который, очевидно, терзал его сильнее всего.

— Что, если я оказался не прав? Что, если отец скажет, что следовало прислушаться к Сайго-сану? — выдохнул он и вновь посмотрел на меня.

Я увидел в глазах младшего брата такое же отчаяние, которое когда-то — не так давно — плескалось и в моем взгляде. Страх ошибиться, приправленный неподъемной ответственностью, возложенной на наши плечи с момента рождения. Страх не оправдать чьих-то надежд, страх подвести, страх поступить не так, как поступил бы другой человек…

— Даже если отец посчитает иначе, это не будет означать, что ты был не прав, — я потрепал его по плечу.

Обычно такие нежности были у нас не в чести, и Кенджи изо всех сил старался изображать равного и взрослого несмотря на то, что был младше меня на несколько лет. Но сейчас он сам тянулся ко мне за поддержкой, и вел себя как в детстве.

Младший брат посмотрел на меня с огромным сомнением, но промолчал, не став выражать его вслух.

— Идем, нужно рассказать все отцу. Прервем их встречу, — я развернулся и потянул его за собой, придержав за плечо.

И остановился на полушаге, сжав пальцы так сильно, что Кенджи невольно поморщился и отпрянул.

Отец отправил в поместье Йоко.

Что-то изменилось в моем лице. Я резко взметался, не зная, за что взяться в первую очередь, и брат это заметил.

— Таро? — спросил он обеспокоенно. — Что…

— Йоко-химэ, — выговорил я сквозь зубы. — Она направляется сейчас в наше поместье, нужно срочно отправить гонца…

— Я встретил их отряд на половине пути в Камакуру, — поспешно сказал Кенджи, и я почувствовал проблеск надежды. — И все рассказал. Мы решили, что в одиночку через мятежные земли им будет небезопасно отправляться к Токугава, слишком мало людей. Они повернули в Камакуру.

Вот как.

Я стиснул ладонью рукоять катаны, изо всех сил сохраняя контроль над чувствами, что бушевали внутри.

Отец так и не рассказал, почему именно Йоко отправилась в наше поместье. Что произошло после моего отъезда.

— Брат? — Кенджи позвал меня, пытаясь спрятать прозвучавшее в голосе волнение. — Что с тобой?

— Все в порядке, — ответил я, с трудом расцепив зубы. — В порядке.

Кенджи не поверил, но больше лезть и спрашивать не стал. Лишь молчаливо покосился на мое побелевшее запястье, которым я впился в рукоять катаны.

Йоко вернется в эту… клоаку. Иного слова я подобрать не мог. В этот клубок змей, которые переплелись так плотно, так сильно и так крепко, что порой казалось, его невозможно разорвать, никого не убив. Проще уничтожить, спалить, сравнять с землей, чем пытаться отыскать невиновных.

Потому что их не было.

За попытку напасть на меня — не убить, а напасть — сёгун отправил собственного сына в подземелья. Потому что отец впервые на моей памяти прибег к чистейшему шантажу. Он пообещал отозвать все войско и вернуться в поместье, если Кёсукэ не будет надежно заперт. Изначально Нарамаро-сан хотел посадить его в покои. И он упорно не соглашался называть его действия покушением на мою жизнь. Нападение и только нападение.

То, что катана была нацелена снести мне голову, ничего в глазах сёгуна не меняло.

Акико-сан после заточения сына удалилась к себе, велев не пускать никого, кроме служанок. А накануне утром Нарамаро-сан приставил к брату-бастарду охрану из самураев и запер того в спальне.

Когда я показал доказательства измены Ацуми-сана, найденные лишь в одном монастыре. А сколько таких было по всей стране?..

Камакура напоминала пчелиный улей, оставшийся без главной пчелы-матки. Неуправляемый хаос воцарился в столице, и слухи ползли и множились буквально у нас на глазах. Требовались решительные действия, но их не было. Нужно было казнить и наказывать, но сёгун не был на это способен. Его старший сын, Акихито-сан, оставался последним разумным человеком, но без согласия отца он не мог принимать какие-либо решения. И потому все, что происходило — это бесконечные, бесчисленные совещания и обсуждения с министрами, советниками, чиновниками, родней, представителями других кланов.

Переливание воды из одного пустого сосуда в другой — вот как это называлось. Проблемы множились, словно снежный ком, и теперь ко всему добавилась еще и угроза, нависшая над поместьем. Нависшая над нашим домом.

Хотелось сорваться с места и вернуться на земли Минамото. Навести порядок прежде всего там. Разобраться с сохэй, взять под контроль взбунтовавшиеся монастыри. И увезти подальше от столицы Йоко.

В тот день разговоров было еще больше, чем обычно. Отец злился, сёгун бездействовал, Акихито отводил глаза, чиновники и министры кивали, поджав губы, соглашаясь с каждым, кто говорил.

— Мы уходим, — сказал отец под конец дня, устало смотря Нарамаро-сану в глаза. — Я увожу войско и возвращаюсь в поместье. Наведу порядок на своих землях и постараюсь уменьшить тот ущерб, который причинил твой брат.

Сёгун лишь кивнул, ни разу не взглянув на отца в ответ. Он напоминал поверженного противника на поле боя. Сдавшийся, слабый. Без искры в глазах, без какого-либо проблеска, без тяги в жизни. Он хотел одного: чтобы от него все отстали, а его заставляли что-то решать и делать, разбираться с последствиями его собственных действий. А он хотел тишины и покоя.

Но ничто в Империи не могло быть исполнено без приказа Нарамаро-сана, и потому отец, и Акихито-сан, и даже министры и чиновники, не все из которых утратили разум, бились в закрытую дверь. И не получали ответа. Не получали желаемого.

Я мог бы наскрести на сердце жалость. Брат-бастард оказался предателем, второй сын — безумным убийцей. Жена медленно сходила с ума уже давно, на протяжении многих лет, выплескивая наружу свой яд.

Я мог бы, но не находил к нему жалости. Тысячи других жизней были ничуть не легче. Ни у кого из нас не было легкой жизни, и сочувствовать сёгуну, который осознанно сделал этот выбор десятки лет назад, осознанно все допустил, осознанно сделал все, чтобы обстоятельства сложились именно так, я не мог.

По приказу отца мы начали сборы, но не успели уехать. На следующий день пришли вести, что Ацуми-сан сбежал из своих покоев, подкупив слуг и кого-то из стражи.

Немудрено.

Это можно было предвидеть, и потому и отец, и Акихито-сан в один голос требовали, чтобы изменника бросили в подземелья, в соседнюю клетку с Кёсукэ.

Нарамаро-сан медлил, и бастард сбежал.

Отец, скрепя сердце, принял решение задержаться. Еще на один день и попробовать отыскать предателя: он не мог далеко уйти, страже был дан четкий приказ не пропускать его через врата.

Страже… Я видел самураев, что охраняли врата. Сам проходил сквозь них без малейших вопросов и подозрений. Слабо верилось в их споосбность задержать кого-либо. Но ничего иного не оставалось: в один день поменять то, что рушилось годами, было никому не под силу.

И потому сбежавшего Ацуми-сана начали искать во дворце.

И он нашелся.

Спустя день и в другом месте, где никто, никто не ожидал его увидеть.

Потому что никто не знал, что Йоко вернулась во дворец.

Потому что мы проводили часы на клятых, бесполезных встречах, попусту сотрясая воздух.

А когда мы узнали, было уже слишком поздно.

Йоко

Передо мной стоял Ацуми-сан.

Оцепенев в первое мгновение, я рванула дверь в бок, пытаясь вновь закрыть, но они перегородки были выполнены из плотной бумаги, и потому мужчина со второго удара смог пробить ее кулаком. Спрятаться за дверью в комнате от него мне не удалось бы.

Когда я отшатнулась назад, вглубь спальни, то успела заметить длинный, кровавый след, что тянулся по татами в коридоре. Кто-то пытался уползти, и сердце ёкнуло за двух самураев, которых Дзиро приставил охранять дверь в мои покои.

Взревев, Ацуми-сан прорвался внутрь, и я бросилась бежать. Как никогда прежде, я проклинала и узкое, неудобное кимоно, и хрупкие стены японского дома. Мужчина схватил меня, когда до веранды оставалось лишь несколько шагов. В прыжке он толкнул меня на татами и навалился сам, придавив к полу тяжестью своего грузного тела. Кто бы мог ожидать от толстяка такой проворности!

Он сбежал, его искали по всему дворцу, а он пришел в мою комнату. И я оказалась с ним один на один.

Его хриплое дыхание обожгло шею. Я зашевелилась под ним, пытаясь немного выгнуться в пояснице, чтобы уберечь живот, потому что мне казалось, еще чуть-чуть, и он просто расплющит меня своим весом.

В ребра уперлось что-то острое, и я почувствовала болезненный укол и сразу же теплые, густые капли пропитали шелк одежды, расползлись по нему некрасивыми кляксами.

— Дернешься — и это будет последним, что ты сделаешь в жизни. Кивни.

Голос Ацуми-сана не был похож на голос безумца. Он говорил холодно и собранно, не плевался словами подобно Кёсукэ, не грозил впустую.

Плохо. Очень, очень плохо. С безумцем справиться было бы куда легче.

Я кивнула, потому что ничего иного не оставалось, и давление на меня, наконец, уменьшилось. Я застонала с облегчением, которого не могла скрыть, и заерзала на татами.

— Поднимайся, — велел Ацуми-сан и сжал на затылке мои волосы, убранные в пучок.

Он потянул их на себя, и я последовала за его движением, и вскоре мы уже оба стояли на ногах. Он продолжал удерживать меня за прическу, и лезвие кинжала по-прежнему упиралось мне в ребра. Иногда он нервно дергал рукой, и тогда по испачканному, смятому кимоно расползалась новая клякса, и кровь стекала по ребрам к пояснице, оставляя за собой невзрачный след.

— Один твой писк, лишь один твой писк… — сузив глаза, угрожающе пробормотал Ацуми-сан и сильнее, до искр из глаз сжал волосы в кулак.

Я прикрыла глаза, молясь, чтобы он не обратил внимания на простые, слишком простые для знатной девицы заколки. Конечно же, я по-прежнему закрепляла все свои пучки сенбонами, что подарила мне однажды Наоми Минамото. Каждый, каждый раз. Если бы я только смогла до них дотянуться… Но для этого сперва нужно, чтобы толстяк прекратил удерживать меня за волосы.

— Я не буду кричать, — сказала я примирительным, успокаивающим шепотом. — Я же не дура.

— А жаль! — Ацуми-сан вдруг озлобился и резко потянул меня с огромной силой, заставив склониться едва ли не пополам.

Не удержавшись на ногах, я рухнула коленями на татами, а он вскинул руку вверх, и я практически повисла в его хватке на собственных волосах, завыв от боли.

— А ну закрой рот, дрянь! Дрянь! — закричал он гораздо громче.

Своими собственными действиями он привлекал внимание к моим покоям. Своими криками, возней, угрозами.

Я была готова молчать и не звать на помощь, ведь его кинжал очень недвусмысленно упирался мне в ребра. Я должна была беречь себя. Себя и малыша.

— Лучше бы ты была дурой, Йоко. Тогда бы у меня все получилось. Столько сил… столько времени… и все превратилось в пепел. Я знал, что нельзя связываться с неуравновешенной женщиной. Я ошибся, впутав твою мачеху. Очень ошибся, — забормотал он, сжимая и разжимая кулак свободной руки.

Ацуми-сан тяжело, яростно дышал. Но, кажется, он успокоился, потому что ослабил хватку.

— Чего вы хотели достичь?

— Власти, — кисло усмехнувшись, отозвался мужчина. — Власти и почтения. Чтобы каждый, кто указывал на мое низкородное происхождение, пожалел об этом. И дорого заплатил за свои неосторожные слова.

— А получили лишь кровь и пепел. Кровь и пепел, — я отвернулась от него и покачала головой.

В воцарившейся тишине я слышала лишь отголоски тяжелых стонов из коридора, и они зажгли во мне надежду. Неужели кто-то выжил? Когда я увидела залитые кровью татами, то и подумать не могла, что после такого можно остаться в живых.

Но, выходило, я ошиблась. На этот раз — к лучшему.

— Что вам от меня нужно? — спросила я, вновь поднявшись на ноги.

Теперь Ацуми-сан держал меня за локоть, крепко прижимая к своему левому боку. Он оказался горячим и пах едким, кислым потом. Я с трудом не морщилась и не кривила нос, чтобы не злить его еще сильнее.

Но даже стоять рядом с ним мне было противно.

— Ты поможешь мне сбежать. А потом я отпущу тебя… если будешь очень, очень хорошо себя вести.

В подобные обещания верили только совсем уж безмозглые девицы. Конечно, он меня отпустит. Именно об этом говорил и безумный блеск в глазах, и бегающий взгляд, и нервные движения, и то, как он постоянно облизывал губы…

— Мы выйдем с тобой через сад, — продолжал говорить Ацуми-сам. — И ты будешь идти рядом со мной, чтобы они не вздумали целиться из луков. Дойдем до конюшни, оседлаем одну лошадь. А потом… потом, когда я уеду достаточно далеко, я выброшу тебя где-нибудь по дороге.

Его глаза вновь сверкнули безумием, и на мгновение мне стало так страшно, что заклацали зубы.

Он убьет меня при первой же возможности, это было ясно.

Но я не собиралась давать ему такую возможность.

— Меня застрелят вместе с вами, — сказала я, чтобы потянуть время, лихорадочно пытаясь что-то придумать.

Он все еще крепко удерживал меня за руку, и незаметно вытащить из растрепавшейся прически сенбоны никак не получалось.

— Не прикидывайся дурой, племянница. Ты знаешь, и я знаю, что этот сосунок никому не позволит в нас выстрелить.

Он говорил про Таро. Догадаться было несложно.

Забавно и горько, что Ацуми-сан даже не подумал упомянуть отца. Наверное, тоже не верил в силу его родительских чувств.

— Все, довольно болтать! — он чувствительно ущипнул меня за локоть и шагнул в сторону седзи, что вели на деревянную веранду.

Снаружи на дворец сёгуна и сад опустилась темнота, и она послужит мужчине идеальным укрытием.

— Постойте! Я не смогу бегать с вами в кимоно, — я изо всех сил уцепилась ладонями в его запястье и уперлась пятками в татами, надеясь его задержать, но Ацуми-сан лишь вновь рванул меня и практически взашей вытолкал на веранду.

Я жадно глотнула прохладного, ночного воздуха. Небо, к моей радости, оказалось безоблачным, и ярким кругляшом на нем сияла полная луна. У Ацуми-сама не получится пройти по саду в темноте, скрытому от света тяжелыми тучами.

Крепко прижимая меня к себе, он осторожно шагал по тропинке, чутко прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Стояла удивительная тишина, словно часть дворца, в которой мы находились, вымерла. Я не слышала ни слуг, ни самураев, ничего. Даже птицы, и те — молчали.

Надежда, что сидела где-то внутри меня, оборвалась, когда я услышала окружающую нас тишину. Я думала, быть может, кто-то из самураев, охранявших мои покои, смог позвать на помощь. Я думала, мы выйдем из моих покоев, и в лоб Ацуми-сана прилетит меткая стрела — он и опомниться не успеет.

Но нет. Никто нас не ждал. Никто никого не успел предупредить. Никто не придет меня спасти, и я должна полагаться лишь на свои силы.

Ацуми-сан шумно, тяжело дышал и сопел, но упорно продвигался вперед, толкая меня то перед собой, то прикрываясь мной, словно щитом. Однажды он пихнул меня особенно сильно, я подвернула ногу и запуталась в подоле кимоно, и упала на землю, проскользив ладонями по грязи и едва не уткнувшись в нее лицом.

— Ах ты неловкая девка! Безногая цапля! — обрушил на меня свой гнев Ацуми-сан.

Пока он кричал, то раскраснелся, став похожим на перезрелый помидор.

Жаль, не подох от разрыва сердца, пока вопил и ярился, с мстительной усмешкой подумала я и провела рукавом кимоно по лицу, чтобы смахнуть грязь и пот.

— Вставай, живо вставай! Ну, кому говорю! — рявкнул мужчина, схватил за ткань, что жалобно затрещала, и потянул меня с земли.

Он чуть потерял равновесие, пока поднимал меня, и склонился ближе ко мне, и одна его рука была занята: крепко сминала шелк кимоно. Лучшего шанса у меня не будет, подумала я и замахнулась сенбоном, сжатым в кулаке. Я успела его вытащить, пока отряхивалась после падения, а Ацуми-сан бесился и не особо за мной следил.

Удар пришелся ему в плечо: куда смогла дотянуться. Острая игла легко прошла сквозь кожу до самой кости, застряв в ней. Скорее от неожиданности, чем от боли, мужчина вскрикнул, широко раскрыл рот и выпятил глаза. Я воспользовалась его секундным замешательством и рванула прочь, подобрав подол кимоно, чтобы не мешался. Я мчалась вперед, не разбирая дороги, но не могла позвать на помощь: воздух из груди словно не выталкивался, все внутри онемело, и я не чувствовала ни языка, ни рта. И потому я продолжала бежать, надеясь выскочить из сада в людном месте. Где мне помогут.

Ацуми-сан сопел позади меня, не сильно отставая. Он был толстым, грузным мужиком, а мне бежать быстро мешалось и кимоно, и усталость, и оцепенение из-за страха, и боязнь навредить ребенка. Я рвала жилы, пытаясь оторваться, но не получалось.

— Лучше остановись, Йоко! — шипел он позади меня, и шея покрывалась мурашками. Казалось, он буквально дышал мне в затылок.

Собрав все силы для решающего рывка, Ацуми приблизился ко мне и смог схватить меня за кончики волос, одновременно занося кинжал. Лезвие прочертило полосу на плече, разорвав шелковую ткань кимоно, и из глаз невольно брызнули слезы.

Но я не остановилась и, зажав рану ладонью, бросилась дальше. Мужчина же за моей спиной оступился, когда готовился к удару, и потому не смог окончательно меня поймать.

Я чувствовала, как под пальцами струится теплая кровь. Порез оказался неожиданно глубоким.

— Йоко!

Когда я услышала знакомый голос в первый раз, то подумала, что у меня начались галлюцинации.

— Йоко! — но Таро позвал меня во второй раз, и я повернула голову в сторону.

Он бежал наперерез мне и Ацуми-сану, и у него из-за спины выглядывало несколько самураев с луками.

— Он нужен живым! — рявкнул Таро, указав левой рукой на мужчину, и вновь повернулся ко мне.

Силы покинули меня резко и неожиданно. То ли так подействовало осознание, что меня нашли и я больше не одна. То ли навалилась вся накопившаяся усталость. То ли я уже была не так вынослива, как сама о себе думала. Но в один момент я осела на траву прямо там, где стояла, уже не беспокоясь ни о своем преследователе, ни о чем ином.

Я смотрела, как Таро бежал ко мне, лишь один раз сбившись с шага: когда я опустилась на землю. Он рухнул рядом со мной на колени и притянул к себе, крепко обняв левой рукой, и поверх его плеча я увидела вдалеке и Такеши Минамото, и своего отца.

Нас все-таки искали. Меня все-таки искали.

— Йоко, — он покрыл быстрыми поцелуями мое лицо и заставил посмотреть себе в глаза. — Ты в порядке? Что он тебе сделал? — спросил, заметив кровь на моей одежде и руках.

— Я в порядке, — пробормотала я и без сил прильнула к его груди. — Теперь в порядке.

Таро

Йоко заснула. Ей дали сонного отвара, и я сидел возле нее на футоне, пока ее дыхание не выровнялось, а лицо не разгладилось, став безмятежным и спокойным, словно у беззаботного ребенка.

Я стану отцом.

Вот и исчезла загадочная таинственность, которая сопровождала ее скорый отъезд из лагеря в наше родовое поместье. Отец ничего мне не рассказал. Наверное, хотел, чтобы я услышал из ее уст…

И я услышал.

Я погладил ее по щеке костяшками пальцев, бесшумно поднялся с футона и подошел к приоткрытым сёдзи. Снаружи на веранде несли стражу двое самураев в одежде в цветах Минамото.

— Я ухожу, — сказал я им, и оба ответили короткими поклонами.

Я вышел из покоев Йоко и в коридоре встретился взглядом с Мамору-саном. Он смотрел на меня покрасневшими от усталости, запавшими глазами — точно такие же, какими я смотрел на него.

— Не беспокойтесь, господин, — сказал он и прислонился к раздвижным дверям спиной.

Я кивнул. Теперь, пожалуй, я мог сказать, что Йоко была в безопасности.

— Как Дзиро? — спросил я, потому что не успел еще проведать самурая, благодаря которому мы все успели вовремя.

Я успел вовремя.

Раненый, он прополз три с половиной коридора прежде, чем наткнулся на кого-то, кому смог рассказать о наращении Ацуми на Йоко. Весть полетела дальше, дошла до нас, и я поспешил к невесте. И успел ухватить судьбу за хвост. Еще немного, и озверевший от ярости предатель убил бы — просто в отместку, просто, чтобы отомстить мне.

Ведь именно я привез вести об его измене.

— Он поправится, господин, — голос Мамору-сана, когда он говорил о сыне, дрогнул, но то была лишь секундная слабость, и он быстро с собой справился. — Потерял много крови, но раны не смертельны. Лекарь сказал, что поставит его на ноги.

Я вгляделся в лицо человека, которого совсем недавно звал своим наставником. Теперь я уже не чувствовал себя его учеником. Я думал о мужчинах его рода, которые служили и служат клану Минамото так давно, что все уже забыли, когда это началось.

Отец Мамору — Яшамару-сан — служил моим отцу и деду. Затем место отца занял сын, который служит отцу и мне. У сына родились сыновья, и один из них сегодня спас жизнь моей невесте. Однажды сын родится и у меня. И Дзиро будет служить уже ему. А затем их дети, и дети их детей…

Я думал об этом, пока шел в покои отца. Стояла глубокая ночь, но, казалось, во дворце сёгуна никто не спал. Ацуми заковали в кандалы и бросили туда, где ему было самое место — в клетку рядом с Кёсукэ. Его будут судить: соберутся главы Великих кланов и вынесут ему приговор. Сомневаюсь, что силы его духа хватит на сэппуку, и потому его ждет позорная казнь через отрубание головы. Сёгун будет вправе его помиловать, но не думаю, что Нарамаро-сан решится на такое.

Отец в покоях был не один. Я думал, что застану его вместе с Кенджи, но он сидел за одним столом с Акихито-саном, и вдвоем они рассматривали развернутую карту.

Сёгуна же не видел никто с момента, как предателя Ацуми схватили в саду. Говорили, он, подобно жене, заперся в своих покоях, велел подать сакэ и никуда не выходил.

Когда я вошел, отец поднял голову и кивнул, указав на место возле себя, напротив Акихито-сана. Тот казался еще более бледным и болезненным, чем обычно. Залегшие под глазами черные тени превратили его едва ли не в старика.

— Я мог бы сам поехать к сохэй, — сказал Акихито, продолжая ранее высказанную мысль. — И попытаться уговорить тех, кого еще можно уговорить.

Отец помассировал переносицу и пожал плечами, уклонившись от прямого ответа.

— Вы молчите, — Акихито уловил это и усмехнулся. — Не согласны?

— Я не вправе давать тебе советы.

— Кроме вас сейчас — некому, — жестко и зло произнес старший сын сёгуна. — Так что дайте мне совет, в котором я сейчас нуждаюсь.

Отец смерил его долгим, оценивающим взглядом.

— Имя твоего клана не принесет сохэй спокойствие. Предательство Ацуми будет у всех на слуху, и лучше, чтобы поехал кто-то другой. Не Татибана.

— Который, к тому же, калека, — Акихито растянул в жуткой улыбке бледные губы и подвинул к себе палку, на которую опирался при ходьбе.

— Да, — отец не стал смягчать удара. — Ты калека, но дело не в твоей физической слабости. Дело в слабости сёгуната.

Его слова прозвучали подобно звуку рога на церемонии погребения.

— Тогда кто, если не я? — Акихито небрежно повел плечами, хотя смириться с таким исходом ему было нелегко. — Вы? Таро-сан?

— Прежде, чем я буду о чем-либо говорить с сохэй, я вышвырну их с наших земель, — процедил отец ледяным голосом. — Они слишком близко подошли к поместью. Слишком многого возжелали, и ответят за это.

— Стране нужно, чтобы восстание было подавлено как можно скорее, — Акихито недовольно посмотрел на отца, но тот не повел и бровью.

Во мне же вскипела ярость, и я сжал под столом кулаки, пытаясь обуздать гнев. Все ответы, что крутились в голове, были, хоть и правдивыми по существу, но являлись в то же время и оскорблениями. Сёгуна, его решений, его действий, его наследников… Было не место и не время их произносить, но клокочущая злость так и рвалась наружу. Столько, сколько сделал клан Минамото для сёгуната, для страны, не сделал никто. Даже Татибана. Напротив, члены клана сделала все возможное, чтобы страна развалилась на части, словно бамбуковый домик.

Акико-сан. Кёсукэ. Ацуми. Сам сёгун.

А теперь Акихито смел предъявлять отцу претензии! Смел говорить с ним недовольно!..

— Сначала мы разберемся с сохэй на наших землях. Затем — займемся монастырями на севере.

Недовольство было написано на лице старшего сына сёгуна огромными иероглифами, но он смолчал.

— Хорошо, Такеши-сама, — Акихито кивнул, скрипя зубами. — Уже глубокая ночь, нам всем нужен отдых. Продолжим завтра, — он подтянул к себе палку и приготовился встать.

— Завтра нам понадобится сёгун, — сказал ему отец на прощание.

Акихито уже стоял к нам спиной возле дверей, и я увидел, как вздрогнули его плечи.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Я позабочусь об этом.

Когда звуки его шагов и шагов охранявших его самураев стихли в коридоре, я посмотрел на отца.

— Мы могли бы вновь разделиться.

— Нет, — он резко мотнул головой. — Мы вернемся в поместье, выкинем эту падаль с земель, а затем займемся тем, о чем просит сёгунат. Довольно. Я отдал ему все… и посмотри, к чему мы пришли!

И затем произошла невиданная вещь. Взмахом руки отец смел со стола на татами карту и пустые чашки и плошки, расставленные на столе. Он гневался, как никогда прежде, и вышел из себя, утратив контроль.

Комната наполнилась его хриплым, тяжелым дыханием. Отвернувшись, он смотрел на погруженный в темноту сад сквозь приоткрытые сёдзи.

— Когда наш клан предал мой старший брат, я сразился с ним, убил, разрубил на куски и бросил свиньям. А он… — отец перешел на свистящий шепот, — он просто запер одного выродка в его собственных покоях. А другого кинул в подземелья лишь потому, что тот оказался столь туп, что попытался убить тебя на глазах у половины войска!

Он положил на стол тяжелый, сжатый кулак и покачал головой, рассерженный и разочарованный. Слова он буквально выплевывал, выталкивал через силу, и они жгли ему губы.

— Убить моего старшего сына… — повторил отец очень тихо, себе под нос. — За подобное забирают жизнь.

Выражение его лица в то мгновение напоминало оскал хищника: столь же пугающий и несущий смерть.

А спустя еще одно мгновение все изменилось. Он провел ладонью по лицу, словно сбрасывал напряжение, и когда он посмотрел на меня, я увидел перед собой прежнего Такеши Минамото. Из темных глаз исчез яростный блеск, подбородок больше не напоминал деревянную маску.

— Как Йоко-химэ? — спросил он спокойным, излишне спокойным голосом.

— Отец, сёгун тебе не простит.

Он прищурился, окинул меня цепким взглядом и растянул губы в ухмылке.

— А я не прощу себя, если этот выблядок продолжит дышать.

— В этом нет чести, — добавил я.

— Чести нет в том, чтобы смотреть, как уничтожают твоих детей. Твою семью.

— Я могу вызвать его на поединок. И убить, как полагается.

— Он бешеное, опасное животное. Порошок, который он нюхает, обостряет многие инстинкты. Он делает его сильнее, одновременно разрушая разум. Я запрещаю тебе рисковать, ты слышишь?

Я прикрыл глаза, не желая признавать, что я проиграл этот спор.

— Таро! — он позвал настойчиво. — Отвечай мне.

— Я тебя слышу, — глухо, через силу отозвался я.

Помедлив, он кивнул с тенью удовлетворения на лице.

Я знал о том, что сделал однажды отец — десятилетия назад. Он сам рассказал мне, когда я чуть повзрослел, и он начал брать меня с собой в походы, начал понемногу вовлекать в дела клана.

Много лет назад, здесь же в Камакуре, он убил Дайго-сана, на тот момент главу клана Асакура. Убил тайком, ночью, прокравшись в его покои, словно вор. Убил потому, что не мог остановить никаким иным способом. Убил потому, что тот травил мою мать, и она теряла нерожденных детей…

Он никогда не гордился сделанным, и поведал мне не из чувства гордости.

И теперь он собирался повторить.

А я не мог этого допустить.

Только не во второй раз. Хара[8] разрушается бесчестием. Отец запятнает себя, свой дух. Вновь.

— От Акихито не понесла ни одна из многих женщин, — отец поднялся с едва слышным вздохом и подошел к седзи, вновь прильнув взглядом к погруженному во мрак саду. — За долгие, долгие годы. Следующий на очереди после него — зависимый от порошка безумец. Я лучше отдам вторую руку на отсечение, чем допущу это.

Сказал он очень тихо и веско, и в комнате вдруг стало тяжело дышать.

— Быть может, я совершил тогда ошибку, — он посмотрел на меня. — В последнее время я все чаще думаю, что не должен был отказывать от сёгуната. Тогда бы тебе не пришлось расхлебывать все это, сын.

— О чем ты говоришь?

— Кто станет сёгуном после Акихито? — он ответил вопросом на вопрос, как любил делать, когда я был еще мал.

Но даже тень усмешки стекла с его лица за одно мгновение, и отец вновь посерьезнел.

— Сегодня отправились гонцы ко всем Великим кланам. Суд над предателем должен состояться как можно скорее.

— Это все равно займет недели, а Кенджи сказал, что…

— Кенджи! — отец фыркнул, сузив глаза. — Он должен был остаться и отправить управляющего вместо себя.

— Ты несправедлив к нему, — я встретил его взгляд. — Он не хотел прятаться за чужой спиной, ведь считал себя виноватым. Перед тобой за то, что сохэй зашли на наши земли.

— Глупый мальчишка, — он покачал головой. — Ладно. Довольно об этом. В одном Акихито был прав: уже скоро наступит рассвет, а нам нужен отдых. Новый день будет ничем не лучше предыдущего.

Оттолкнувшись от стены, он подошел ко мне и положил на плечо здоровую руку, чуть сжав. Я склонил голову, чувствуя на душе тяжесть. Обманывать его было непросто.

Вернувшись в свои покои, на рассвете, некрасивыми столбцами иероглифов, ведь я держал кисть в левой руке, я написал прошение на имя сёгуна.

Йоко

Я нашла Таро в саду. В окружении трех самураев он стоял в беседке с резной красной крышей на островке посреди пруда, к которому вели четыре мостка со всех берегов, и созерцал природу. Он был не один: рядом с ним с ноги на ногу переступал Кенджи.

Пока я мчалась сюда так быстро, как могла а неудобном кимоно, успела остыть и хорошенько все обдумать. И лишь потому неспешно подошла к нему, а не налетела в порыве чувств и эмоций.

Вести расползлись по дворцу быстро. Таро попросил поединок с Кёсукэ, решив, что не станет дожидаться суда. У него было такое право, и отец не мог ему отказать. А сегодня утром об этом объявили официально. Два спокойных дня было даровано мне с момента, как я вырвалась из грязных рук Ацуми-сана, и вот они подошли к концу.

— Йоко-химэ! — Кенджи заметил меня первым и помахал рукой, приветливо улыбнувшись.

Возможно, не влюбись я в Таро, его младший братишка стал бы моим любимым Минамото. Характер у него удивительным образом был легче, чем у отца и старшего брата.

Таро обернулся и посмотрел на меня, и я проглотила все слова, что жгли язык. Вздохнула и пригладила выбившиеся из тугого пучка волосы. Перевязанная рука с царапиной, оставленной кинжалом Ацуми-сана, ныла. Но, думаю, моя боль и на четверть не была столь сильной, как боль Таро после ранения стрелой в плечо. Дзиро-сан, которого я заходила проведать накануне, объяснил мне, что такое бронебойный наконечник, и от его слов в жилах стыла кровь.

И Таро собрался сражаться!

С такими ранами!

Против безумца Кёсукэ!

Негодуя, я фыркнула, безуспешно пытаясь взять себя в руки. Не при Кенджи. Не при самураях.

— Здравствуй, Йоко, — как ни в чем не бывало улыбнулся мне Таро одними глазами.

Конечно, он догадался, почему я пришла. Но делал вид, словно ничего не случилось!

— Я, пожалуй, оставлю вас, — Кенджи — верх дипломатичности — посмотрел на брата, чуть кивнул мне и легко сбежал по одному из мостков на берег.

От группы самураев отделился мужчина и последовал за ним.

Мы с Таро остались вдвоем. Стиснув зубы, я ступила на деревянную поверхность мостка и приблизилась к нему. Он встречал меня, заведя за спину руки, и в обычном кимоно он вдруг показался мне закованным в броню. Было что-то в его взгляде, в его позе, в том, как он держал голову, как смотрел на меня, как двигался. Все слова из головы улетучились, и захотелось просто подойти к нему и уткнуться лбом в широкую грудь.

Я сдержала себя.

Ему нужно, чтобы в него верили, а не хоронили раньше времени, не лили понапрасну ненужные слезы.

Он мог победить. Он не вызывал бы Кёсукэ, не будь у него надежды победить.

Я стояла перед ним, растерявшись, и молчала, и постепенно взгляд Таро смягчился.

— Я не могу иначе, — сказал он просто и спокойно.

Как будто мне от этого легче!

Пришлось крепко стиснуть кулаки, спрятав руки в длинных рукавах кимоно, и кивнуть.

— Я понимаю, — сказала я, солгав.

Судя по усмешке Таро, мою ложь он легко раскусил.

— Кёсукэ — это как гнилой зуб. Его надо вырвать с корнем, иначе он погубит весь организм.

Я не чувствовала к нему ничего родственного, но меня все равно перевернуло от столь прямой и циничной формулировки. Наверное, со своей стороны Таро был прав. Кёсукэ методично и упорно пытался его погубить все то время, которое я застала в этом мире. А сколько было до того?.. Ему одному известно, в чем в запале клялся мой старший брат. Как угрожал, как обещался убить.

Я подошла к нему вплотную, почти прикоснувшись плечом, и повернулась к воде. Гладь пруда была спокойной и глянцевой, словно зеркало. Ни единая рябь не пробегала по ней, и серыми пятнами на ней отражались тяжелые, свинцовые тучи. Осень в Камакуре выдалась дождливой.

— Если я не сделаю, сделает отец, — Таро с минуту косился на меня, а потом заговорил.

Я кивнула. Для Такеши Минамото это было логично.

— Но он же не может сражаться с ним? — уточнила я на всякий случай.

— Не может, — он ожесточенно мотнул головой. — Он замыслил другое, но я не позволю этому случиться… Там будет один исход: позорная смерть Кёсукэ, сэппуку отца. Нет.

Таро свирепо выдохнул и стиснул левой ладонью деревянный поручень перил, которые окружали беседку. Мне показалось, я услышала треск и скрип дерева, когда он за него схватился. Я осторожно накрыла ладонью его пальцы и чуть сжала, и постепенно почувствовала, как расслабилась его рука.

Мне не хотелось больше ничего спрашивать. Наверное, такова судьба Минамото: сыновья спасают отцов. Такеши однажды спас своего отца от клана Тайра, сдался вместо него в плен, пережил долгое заключение, пытки, а в конце смог бежать. Теперь Таро собирался сделать нечто похожее уже для него самого.

Я опустила взгляд на наши переплетенные руки и невольно посмотрела на плоский живот, скрытый кимоно и поясом-оби.

Но как быть с тем, что больше мы не принадлежим только самим себе? Что у нас будет ребенок, и этот ребенок должен знать своего отца! Поэтому его отец должен выйти из поединка победителем!

Я сильнее сжала его ладонь и закусила губу.

— Когда?

— Через пару дней, — он пожал плечами и поморщился: свежая рана напоминала о себе при каждом движении.

Он не сможет сражаться правой рукой. Ему придется держать катану в левой, и, как бы ни был хорош Таро, второй рукой он владел не столь умело.

Нельзя раскисать, сказала я себе. Нельзя. И ему нельзя ничего говорить. Он никогда не простит мне сомнений, какими бы они ни были обоснованными. И поэтому я лишь прижалась щекой к его здоровому плечу и прикрыла глаза, наслаждаясь тишиной вокруг нас.

Наверное, отец обрадовался, когда ему в руки попало прошение Таро. Он не знал, как вытащить Кёсукэ, и шанс подвернулся сам. А уж как обрадовалась Акико… Интересно, что сказал сыну Такеши Минамото? Я не спрашивала, потому что догадывалась: доволен он не был.

— Йоко, — его голос донесся до меня словно издалека. Я подняла голову и посмотрела на него снизу вверх: Таро улыбался уголками губ. — Прежде, чем я сражусь с Кёсукэ, я хочу провести брачную церемонию с тобой. Сёгун согласился, и твой брат сказал, что засвидетельствует наши клятвы.

На лице сама собой расцвела радостная улыбка, даже несмотря на мое тягостное предчувствие. Но минуло мгновение, а сердце вновь сжали болезненные тиски. Тревога за Таро все усиливалась. Я думала, что успокоюсь, когда увижу его, но на деле же стала лишь больше беспокоиться. Он не оправился от ран. Как бы он успел, если из одной битвы его швыряли в другую? Практически без отдыха, без восстановления. Он раз за разом пересекал страну с севера на юг, с востока на запад и обратно, проводя в седле недели и месяцы. Он сражался с сохэй, получал раны, которые едва начинали затягиваться, как мой отец или его собственный отправляли Таро уже в другую битву, на другой конец страны.

Конечно, он выглядел утомленным. Утомленным и уставшим, и у меня сердце сжималось, когда я видела быструю тень на его лице. Как он кривился от боли, тщательно скрывая ее ото всех. Как он никогда не жаловался, никогда не показывал, что раны его беспокоят, а ведь они не могли не беспокоить!

— … думаю, завтра на закате. Йоко? — Таро коснулся моего подбородка и мягко приподнял лицо, заставив посмотреть себе в глаза. — Я думал, моя невеста будет заинтересовано в церемонии чуть сильнее, — пошутил он, но взгляд оставался настороженным.

— Я задумалась, — я потерлась щекой о его ладонь и вздохнула. — Завтра на закате мне нравится. Завтра как раз обещали привезти во дворец Саюри, — с преувеличенным оптимизмом сказала я.

Мне удалось отыскать место, куда Акико в гневе отправила мою служанку. К счастью, мачеха не совершила с ней ничего непоправимого: просто выслала из Камакуры в самые дальние земли клана Татибана и велела отправить на самую черную работу, которую для нее только можно было найти.

Но теперь пытка для Саюри была окончена. Завтра она вернется ко мне, и я позабочусь о ней. Отблагодарю ее за преданность и помощь.

Таро погладил меня по щеке, бережно и нежно, и сердце защемило уже в который раз. Захотелось вцепиться ему в руку и никогда не отпускать, и то, что я не могла этого сделать, рвало душу.

Обычно не понимаешь, как сильно ты любишь человека, пока над тобой, словно Дамоклов меч, не нависает угроза его потерять.

На своего жениха, почти уже мужа, я теперь смотрела совсем другими глаза.

Сколько он сделал для меня. Для всех нас. Как сильно довлеет над ним чувство долга. Как связан он клятвами и самурайской честью. Как он верен своему слову и пути, на который единожды ступил.

Таро проводил меня до спальни как раз вовремя: я начала отчаянно хлюпать носом и не разревелась перед ним благодаря чуду. Весь вечер я провела, катая по ладони маленькую жемчужину: украшение, которое когда-то очень давно тайком передала мне Томоэ Фудзивара в поместье в день нашего отъезда в Камакуру.

Прошло не больше двух месяцев, а казалось, что половина жизни.

«В ней яд, — сказала она про жемчужину. — Используй с умом».

Такеши Минамото вынес моему брату смертельный приговор, а Таро решил вмешаться, чтобы его отец никак не запятнал свою честь, и вызвал Кёсукэ на поединок.

Когда я думала об этом, внутри ничего не шевелилось. Не было ни жалости, ни сострадания. Лишь усталость и желание, чтобы все побыстрее окончилось.

Когда-то Наоми Минамото вынесла приговор своему отцу. И ее рука не дрогнула, ведь на кону стояло существование ее клана. Жизнь ее мужа.

Теперь выбор стоял и передо мной.

Жизнь Кёсукэ или жизнь Таро.

Очень простой выбор.

Я покатала на ладони жемчужину с ядом внутри и в сопровождении самураев решительно покинула спальню, велев проводить меня до нужного крыла во дворце.

— Такеши-сама? — я подняла взгляд на мрачного мужчину, чьи глаза были черны от тоски и гнева, когда тот резким движением сдвинул в сторону раздвижные створки. — Мне нужно с вами поговорить.

Жемчужина жгла мне руку.

Таро

Ранним утром в день, на который был назначен поединок, дворец проснулся от горестного, протяжного крика.

Акико-сан нашла остывшее тело своего второго сына.

Йоко вскочила на футоне следом за мной, взъерошенная и испуганная. Накануне вечером мы провели свадебную церемонию: тихую и малолюдную. Она нужна была лишь для того, чтобы официально закрепить то, что и так уже случилось. Пришел отец, которого я не ждал: он не говорил со мной с утра, когда сёгун показал ему мое прошение о поединке с Кёсукэ. Нарамаро-сан также пришел, как и Акихито, который засвидетельствовал наши клятвы.

И потому сегодня мы проснулись в одной комнате, впервые ни от кого не скрываясь и ничего не утаивая. Йоко Татибана стала Йоко Минамото. Моей женой. Матерью моего ребенка. Будущей госпожой клана.

Пока я пытался понять, чем был вызван безумный вопль, нас разбудивший, из коридора донесся голос Мамору-сана.

— Господин? — позвал он меня, когда я уже завязывал пояс на широких штанах-хакама. — Кёсукэ-сан умер, господин.

На мгновение я замер, ошарашенный новостью. Повернулся к Йоко — та сидела на футоне, бледная до синевы, и смотрела на меня широко распахнутыми, испуганными глазами. Услышав новость о брате — каким бы он ни был человеком, он все же приходился ей старшим братом — она зажала обеими ладонями рот, подавив в зародыше вскрик, и вскочила, набросив на плечи простынь.

— Таро? — приблизилась ко мне и позвала дрожащим голосом. — Как же так… Что же теперь будет?..

Я перехватил ее ледяные ладони и сжал в своих руках.

— Оставайся здесь и жди. Не выходи никуда. Ничего пока не ясно. Ты поняла меня?

— Да, — быстро кивнула я, и мельком я удивился такой послушности и покладистости.

Но времени на раздумья не было: я надел короткую куртку, взял в левую руку ножны с катаной и поспешно вышел из спальни, оставив Йоко в одиночестве.

Наверное, я должен был сказать ей что-то. Пробыть рядом подольше, но медлить было нельзя.

Мамору-сан, с лицом земляного цвета, встретил меня в коридоре.

— Я ничего не знаю, господин, — сказал он прежде, чем я успел спросить. — Знаю лишь, что Кёсукэ-сан мертв.

Вместе с ним мы прошли через бесконечные коридоры, прежде чем оказались в той части дворца, которую занимала семья сёгуна. Накануне Кёсукэ вытащили из клетки и позволили ночь перед поединком провести в своих покоях: под охраной, в которую включили и самураев Минамото, поэтому я не волновался о его возможном побеге. Знал, что наши люди этого не допустят.

Просьба разрешить его сыну на эту ночь остаться во дворце исходила от сёгуна, и я не стал ему отказывать. Одна ночь ничего не изменила бы, а обострять отношения, которое и без того висели на тонком волоске, я не стал. Отец от обсуждений полностью устранился: сказал, что безумная идея принадлежит мне одному. Потому и все решения мне предстоит принимать в одиночку.

Если бы я не согласился на просьбу сёгуна, если бы Кёсукэ остался в клетке под землей, был бы он сейчас жив?..

Еще издалека мы услышали надрывный, тягостный вой. Акико-сан оплакивала своего сына. Когда мы добрались до комнат Кёсукэ, они были полны людей: сёгун, Акихито, мой отец, два придворных лекаря, несколько советников, самураи Татибана, самураи Минамото… Акико-сан сидела на татами у стены и, обхватив себя за колени руками, раскачивалась вперед-назад. Возле нее хлопотали служанки и валялись несколько перевернутых чашек, вокруг которых темнели пятна от разлитой жидкости. Верно, ее пытались успокоить отварами.

Кёсукэ лежал на спине и смотрел наверх остекленевшими, широко распахнутыми глазами. Не было ни крови, ни открытых ран. На губах у него застыла пена, словно от крепко взбитого чая, а рядом с ним на футоне и татами был рассыпан белый порошок. В окоченевшей руке он крепко сжимал неприметный, тканевый мешочек, также посыпанный светлой пудрой.

— Сопроводи сюда Йоко, — я повернулся к Мамору-сану.

Я думал, что Кёсукэ убили. Думал, что отец был как-то в этом замешен. Но, кажется, зависимый безумец погубил себя сам. Все-таки он был ей братом, и здесь собралась вся ее семья. Йоко имела право проститься с ним.

Два лекаря сидела возле тела на татами и негромко о чем-то переговаривались. Я обошел их по широкой дуге и остановился возле отца, глаза и лицо которого не выражали ничего, кроме легкой брезгливости. А вот сёгун, опиравшийся на руку старшего сына, который и сам опирался на палку сильнее обычного, казался по-настоящему разбитым.

— Что они говорят? — спросил я, приглушив голос, и кивнул на двух лекарей.

— А ты сам не видишь? — отец пожал плечами. — Ты оказал ему великую честь, вызвав на поединок, а этот безумец, едва оказавшись на свободе, кинулся к своему порошку.

Его губы брезгливо, презрительно искривились. Он покосился на меня с величайшим неодобрением, но я не стал придавать этому значения. Он злился, и злился, быть может, заслуженно. Но я сделал свой выбор и не пожалел о нем даже сейчас, когда увидел, во что перед самой смертью превратился Кёсукэ.

Мы вели разговоры негромким шепотом, и лишь плач Акико-сан звучал, словно колокол, пронзительный и тоскливый. В какой-то момент она принялась расцарапывать себе лицо и попыталась содрать верх кимоно, и тогда к ней подскочили и муж, и служанки, и самураи. В нее насильно влили настой, а ладони связали за спиной мягкой лентой. Сёгун велел унести ее в покои, когда травы начали действовать, а она чуть успокоилась, а сам вернулся к телу мертвого сына.

В тот момент в спальню вошла бледная Йоко с покрасневшими, блестящими глазами. Я удивился: неужели оплакивала ничтожного брата?

Но ведь не сразу Кёсукэ превратился в то, что мы видели перед собой: зависимого безумца, которого погубила его одержимость. Когда-то он был лишь мальчишкой, который играл с младшей сестрой, учился правильно держать катану и еще не знал, как оборвет свою жизнь своими же руками.

Неслышно, мягко ступая, Йоко прошла вдоль стены и остановилась рядом со мной. Отец бросил на нее тяжелый взгляд, и она опустила голову, отвернувшись. Больше на него, как и на Кёсукэ, она старалась не смотреть.

— Он… он сам умер? — спросила у меня, запнувшись.

Ее губы дрожали, но больше она не плакала.

— Вероятно, что сам, — я кивнул и тайком сжал ее ладонь, спрятав y наши руки за спиной.

Йоко не то всхлипнула, не то судорожно выдохнула.

— Тише, — я склонился к ней. — Тебе нельзя тревожиться, помни об этом.

— Я больше и не тревожусь, — ее взгляд пронзил меня насквозь. — Но мне его жаль. Он был плохим человеком, но мне все равно его жаль.

Заметив появление дочери, к ней подошел сёгун, и они крепко обнялись: с гораздо большей сердечностью, чем за все то время, как Нарамаро-сан узнал о том, что Йоко носит моего ребенка.

За одно короткое утро он постарел на несколько лет. Седина полностью покрыла волосы, хотя еще накануне в них темнели черные пряди. Взгляд потух, глаза запали.

Я отвернулся, чтобы не смотреть на него с жалостью. Это было бы унизительно.

— Господин сёгун, мы не видим ничего подозрительного, — к нам с поклонами приблизились два лекаря, и один из них заговорил. — Кёсукэ-сана никто не бил и не удерживал. Все, что он сделал, он сделал, вероятно, добровольно…

Нарамаро-сан застонал, и в его голосе прозвучала нечеловеческая мука. Отец шагнул к нему и стиснул плечо.

— Крепись, друг, — сказал он глухо. — Крепись.

Когда мы покинули спальню, оставив сёгуна вместе с мертвым сыном, непривычно тихая, бледная Йоко тронула меня за рукав кимоно.

— Ты веришь в судьбу? — спросила она, прикусив губу.

— Ты о Кёсукэ?

— Не только о нем, — она качнула головой. — Ты веришь, что однажды — так или иначе — тебе придется расплатиться за все… за все нехорошие поступки, которые ты совершил в жизни?

Ее глаза горели нехорошим, лихорадочным огнем, и я пожалел, что велел Мамору-сану привести ее в покои Кёсукэ. Лучше бы она осталась в наших комнатах. Увиденное, очевидно, слишком на нее повлияло.

Мы шли практически одни, лишь двое самураев сопровождали нас на почтительном расстоянии, и потому я остановился, повернулся к ней лицом и поймал обе ладошки в левую руку.

— Я верю лишь в силу своего меча, Йоко, — я склонился и оставил легкий поцелуй на ее горячем лбу. — Не существует плохих и хороших поступков. Ты делаешь, что должно. То, что считаешь верным. И потом встречаешься с последствиями. Это жизнь.

Моргнув, она вдруг слабо, неуверенно улыбнулась и расслабилась, сразу став выглядеть гораздо спокойнее. Йоко закрыла глаза и привалилась щекой к моему плечу, положила ладонь мне на грудь, в район сердца.

— Я так тебя люблю.

Йоко

Жалела ли я?

Да.

Поступила бы иначе, выпади такой шанс?

Нет.

Погребение Кёсукэ провели так закрыто, как было возможно. Отец, мачеха, Акихито, я, Таро и Такеши-сама. Вот и все, кто присутствовал во время проведения обряда.

Я смотрела на лицо человека, к смерти которого приложила руку, и не чувствовала почти ничего. Ни угрызений совести, ни стыда. Я не думала о том, как могла так поступить. Так низко пасть. Что я, фактически, превратилась в хладнокровную убийцу. Нет, подобные мысли не роились у меня в голове, потому что я ни о чем не жалела. Я сделала свой выбор. Я выбрала себя. Своего теперь-уже-мужа. Ребенка, который только родится.

И даже если однажды муки совести накроют меня. Даже если однажды я начну просыпаться от кошмаров, в которых ко мне будет приходить мертвый старший брат. Даже если однажды Кёсукэ станет повсюду мне мерещиться — даже тогда я не отступлюсь от того, на чем стою сейчас.

Я не пожалею.

И Такеши Минамото унесет нашу тайну с собой в посмертие, я знала это точно. И Таро никогда, никогда ни о чем не узнает.

Я почувствовала бережное прикосновение к рукаву белоснежного кимоно — цвет траура — и посмотрела на сёгуна, который подошел ко мне. Позади него Акихито придерживал руками Акико, ноги которой подкашивались, и она едва могла стоять. При взгляде на нее мне сделалось больно, и в горле возник сухой ком. Горе матери, похоронившей свое любимое дитя, не знало ни границ, ни пределов, и, как женщина, я горячо ей сочувствовала.

Но не как Йоко Минамото, дочь Нарамаро Татибана.

Могилу для Кёсукэ Акико вырыла своими руками. Начала много, много лет назад и на протяжении половины своей жизни продолжала копать, пока мы все не оказались здесь. В усыпальнице в Камакуре. Сегодня в ней нашел свое последнее успокоение и младший сын сёгуна.

— Йоко, — отец позвал меня, вырвав из задумчивости.

Он так постарел, что сердце от одного взгляда на него заныло против воли. Наверное, я была слишком мягкой. Наверное, мне не хватало твердости, я быстро забывала и прощала. Но не все и не всем. И могила Кёсукэ являлась тому доказательством.

— Ты можешь остаться во дворце, если хочешь. Пока Такеши будет выбивать сохэй из земель Минамото.

Я накрыла его ладонь своей и мягко, но непреклонно покачала головой.

— Нет, отец. Я отправлюсь к Наоми-сан, в поместье Токугава. И пережду бурю там. Там достаточно безопасно.

Сёгун кивнул так, словно и не надеялся, что я соглашусь. Что ж. Не существовало такой силы, которая заставила бы меня остаться во дворце в Камакуре в то время, когда и Таро, и Такеши-сан его покидали. Оба — с небольшим интервалом по времени — отправлялись на земли Минамото, чтобы разобраться с сохэй. Суд над Ацуми-саном было решено отложить: главам Великих кланов было нужно время, чтобы добраться до поместья. Минамото считали, что наведение порядка с восставшими сохэй — первоочередная необходимость, и Акихито был с ними согласен. Отцу оставалось лишь подписывать нужные свитки и отдавать приказы.

Слишком многое на него обрушилось в последнее время, слишком многое. Двойное предательство Ацуми-сана. Заточение Кёсукэ. Полубезумное состояние жены. И вот теперь — смерть одного из сыновей. Он осунулся, постарел. Все чаще опускал голову и горбил спину. Все чаще смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом, не желая вникать, что происходило вокруг него.

Ему было тяжело. И видеть его таким мне было очень, очень больно.

— Как пожелаешь, Йоко, — сёгун вздохнул, похлопал меня по локтю и, выпрямившись, зашагал к жене и сыну. Теперь уже единственному.

Стоило отцу отойти, его место занял Такеши-сама. Мы медленно шли по мощеной дорожке в саду, покинув усыпальницу, и я видела перед собой Таро. Он переговаривался о чем-то с Мамору-саном, который уже поджидал нас, когда мы показались снаружи.

Я посмотрела на старшего Минамото, который пока молча шел рядом. Его белоснежное кимоно, как и мое, тускло сияло в сгустившихся сумерках: солнце заслонили темные, тяжелые тучи.

Мы не оставались наедине с того вечера, как я постучала в дверь его покоев, зажав в руке отравленную жемчужину. И потому сейчас я удивилась: мне показалось, что Такеши-сан будто бы начал меня избегать.

— Как ты себя чувствуешь, Йоко? — спросил он.

Я пожала плечами. Оставленный Ацуми-саном порез почти зажил, вскоре от него останется лишь тонкая, белесая нитка шрама.

— Я в порядке, — я покосилась на него снизу вверх. — И ни о чем не жалею.

Последняя фраза прозвучала как вызов, но я слишком поздно прикусила язык. К моему удивлению, на губах Такеши Минамото возникло нечто, напоминающее улыбку.

— С годами признавать свою правоту становится так легко и даже приятно… — пробормотал он себе под нос, а потом обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. — Я был не прав, Йоко. Когда думал, что ты станешь плохой женой моему сыну.

Я уставилась на него, позабыв о приличиях, и не отводила взгляда, пока не пришлось отвлечься, чтобы свернуть на другую дорожку в саду. Сперва я хотела даже переспросить: вдруг, мне показалось? Потому что поверить в слова старшего Минамото было решительно невозможно. Тем не менее, он действительно их произнес. И действительно теперь поглядывал на меня с мягкой, совсем не обидной усмешкой.

— Мой брат не заслужил поединка с ним, — я посмотрела Таро в спину.

Такеши-сан согласно прикрыл глаза.

— Я перед тобой в долгу, — сказал он, но я свирепо мотнула головой, не побоявшись его перебить.

— Нет, — возразила я тихо и твердо и поспешно продолжила говорить, не позволив ему вставить хоть слово. — Нет никакого долга. Я люблю вашего сына и сделала это ради него.

По губам старшего Минамото скользнула довольная улыбка. Он не стал со мной спорить и даже бровью не повел в ответ на мою грубость: все-таки перебивать главу клана, моего клана, было ужасно невоспитанно.

— Ты напоминаешь мне одну из дочерей. Такая же упрямица, какой была Томоэ.

Глаза Такеши-сана смеялись. Он улыбался теперь уже по-настоящему: так, что от уголков глаз разошлись многочисленные лучики морщин.

Он ведь постарел, осознала я вдруг с каким-то пугающим откровением. Постарел уже давно, но события последних недель добавили новых морщин и ему, и моему отцу.

После церемонии погребения я отправилась в свои старые покои: нужно было проследить за служанками, которые собирали вещи. На этот раз я не покидала Камакуру в спешке, но уезжала, как и подобало дочери сёгуна, и увозила с собой немаленькое приданое. В дверях меня встретила Саюри: лишь день назад она вернулась во дворец. Она немного дичилась, ведь перемены в ее жизни произошли слишком резко — впрочем, как и со всеми нами.

— Йоко-сан, — стоило мне войти, она подошла ко мне и принялась тараторить, указывая на многочисленные плетеные сундуки, мешки из плотной ткани, шкатулки, стопки шелковой ткани, что лежали на татами буквально повсюду. — Мы уже почти со всем закончили, остались только старые, неиспользованные отрезы, но они слишком светлые, не знаю, стоит ли их брать… — и она задумчиво закусила губу.

Выходя замуж, женщина меняла легкие, девичьи кимоно с длинными рукавами и яркими узорами на более скромные, удобные и практичные. Вместо светло-розовых, песочных и фиалковых полагалось носить темно-сиреневые, насыщенно-синие, болотно-зеленые, угольно-черные цвета. Вышивка становилась менее яркой и вычурной, и больше не стелилась по всему подолу, рукавам и воротнику. Теперь она украшала лишь нижний край юбки и ткань в районе запястий.

— Хорошо, я посмотрю их. А пока хочу выкупаться и переодеться.

Траурное белоснежное кимоно было тяжелым и неудобным, и мне хотелось поскорее избавиться от него. Скинуть, смыть с себя запах погребения Кёсукэ, вытравить его из памяти навсегда.

Саюри понятливо кивнула и отдала служанкам несколько приказов, и уже вскоре я с головой ушла под воду в глубокой бадье, которую для меня натаскали. Потом я переоделась в кимоно цвета спелой ежевики, шелк которого переливался на свету, становясь то практически черным, то лиловым. На спине был вышит герб клана Минамото.

Я совсем еще не привыкла считать себя женой Таро — официально. И потому чувствовала себя странно и непривычно. Новая одежда, новое имя, новые обязанности. И опять впереди была неизвестность, ведь я уезжала не в свой новый дом — не в поместье Минамото. На землях Токугава я должна была встретиться с Наоми, чтобы вместе дожидаться, пока наши мужья разберутся с сохэй.

После купания я принялась перебирать отрезы ткани, на которые указала Саюри, и так увлеклась, что не заметила, как в покоях воцарилась тишина. Служанки, казалось, даже дышать перестали. Я подняла голову и поняла, почему: в дверях стояла Акико. Все еще в белом, траурном кимоно. Она не будет снимать его еще целый год: именно столько времени отводилось на траур.

— Йоко, — сломанным голосом позвала она. — Прогуляйся со мной.

Я могла отказаться. Я уезжала на днях из Камакуры, и у мачехи не было никакой власти надо мной. Я больше не опасалась ее планов. Она ничего мне не сделала бы. Если повезет, я больше никогда ее не увижу.

И все же.

Я приложила руку к убийству ее сына.

Возможно, я задолжала ей этот последний разговор.

Кивнув, я велела двум самураям, которых приставил ко мне Таро, следовать за мной. Акико вяло усмехнулась, но ничего не сказала. Если бы сказала, я никуда бы с ней не пошла. Я не собиралась оставаться с ней наедине, без охраны.

— Ты уезжаешь, — она заговорила, когда мы покинули пределы дворца и ступили на деревянную веранду-энгава. — Ты вышла замуж и уезжаешь, а мой сын остается со мной лишь горсткой пепла в поминальной вазе.

Загробный голос Акико заставил меня поежиться. Я оперлась ладонями на деревянные перила и чуть сжала их, приказав сосчитать в мыслях до десяти.

— Ты выиграла, Йоко.

— Я ни во что с тобой не играла, — я мотнула головой.

Со стороны Акико казалась спокойной, даже расслабленной. Она не кричала и не истерила, даже голоса не повышала, но ощущение от нее было, словно от натянутой тетивы. Которая может выстрелить в любой момент, и тогда железный болт угодит тебе прямо в лоб. Даже стоять рядом с ней было тягостно. Все внутри меня кричало об опасности, и я старалась держаться от нее на расстоянии нескольких шагов. А еще не сводила внимательного взгляда с ее рук.

— Я знаю, — согласилась она покладисто. — Это и самое неприятное. В год твоего рождения… когда твой отец принес в наши покои орущий сверток и сказал, что я должна любить тебя, как своего ребенка… Тогда была ужасная гроза. Возле заброшенного алтаря я молила всех богов, призывая кары на голову человека, которого считала виноватым во всем. Я отдала свою кровь, а в следующие дни зажгла множество огней, чтобы мое проклятье сбылось. И боги услышали меня. Богиня Кицунэ откликнулась на мой зов и пообещала, что поможет мне отомстить.

От ее рассказа стыла в жилах кровь. И почему-то я была уверена, что проклинала она вовсе не своего мужа и моего отца.

— Теперь я думаю, что ошиблась, — сказала она будничным тоном, и это заставило меня насторожиться. Едва ли Акико собиралась признать, что была не права во всем. — Мне не нужно было молиться о смерти Такеши Минамото, который отнял у меня все. Мне нужно было задушить в колыбели тебя.

И она улыбнулась мне совершенно безумной, искривленной, извращенной улыбкой. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, и отпрянула: такой пугающей выглядела Акико.

— Госпожа? — ко мне тотчас бросился один из самураев. — Госпожа, вы в порядке?

Акико стояла на месте, не шелохнувшись. Кое-как справившись с собой, я кивнула и прохрипела.

— Да, я в порядке. Голова немного закружилась.

Помедлив, самурай все же отошел, но спиной я чувствовала его пристальный взгляд, и он дарил мне спокойствие.

— Ты безумна, — выдохнула я, заглянув в неживые, мертвые глаза Акико. Черные-черные, как сама смерть. — Такеши Минамото не сделал ничего, чем мог бы заслужить такую ненависть.

— Он отнял у меня брата. Жену брата. Маленькую племянницу. Мужа. Родную дочь. Если бы он не забрал тогда Нарамаро в поход… — он сжала кулаки и впилась ногтями в запястья. Лицо ее вновь исказилось болезненной гримасой, полной ненависти и злобы.

— Отец — сёгун. Он клялся защищать страну. Он сделал то, что был должен.

Я говорила и понимала, что говорю напрасно. Слова падали, словно в бездонную трясину, и Акико их даже не слышала. Разумные доводы уже не имели над ней власти, ведь ее разум окончательно потерялся в мрачных дебрях ее ненависти. Ничего не осталось от женщины, которую когда-то полюбил Нарамаро Татибана. Передо мной стоял лишь сгусток злобы и тьмы.

— Ты сама все разрушила. Уничтожила свою жизнь. Чуть не уничтожила страну. Чего ты добивалась?! — воскликнула я с отчаянием, поскольку не могла посчитать мышление безумного разума. — Ты ослабила отца, ослабила его власть. Втянула в заговор Ацуми-сана, или он тебя втянул? Но что ты бы получила в конце? Лишь кровь и смерть, и дотла выжженную землю. Как же ты этого не понимаешь?!

Мне захотелось подскочить к ней и потрясти, словно тряпочную куклу. Я смотрела ей в глаза, но не видела ничего. Ни единого проблеска. Ни единой мысли.

Акико упрямо поджала губы, и мои руки опустились сами собой. Бесполезно было о чем-то с ней говорить, бесполезно взывать к разуму.

— Ты просто безумна, — горьким шепотом повторила я уже сказанное. — Ты подумала, что будет с отцом без клана Минамото? Он опирался на них, и Такеши-сан всегда был готов подставить плечо.

— Не было бы его, нашелся бы кто-то другой, — презрительно выплюнула Акико.

Я тяжело и глубоко вздохнула, покачав головой.

Все было понятно без слов.

Ее не волновала цена. Ее вообще ничего не трогало, не волновало. Она хотела лишь изуверской мести и не думала о последствиях. Ни разу о них не задумалась. И все еще ничего не понимала. Даже теперь, когда те самые последствия ее настигли.

— Прощай, — вымолвила я, отвернувшись от нее.

Ощущение было такое, словно я вляпалась в вязкую грязь, и она прилипла ко мне, и я вся в ней выпачкалась.

Я решила немного пройтись. Подышать свежим воздухом, который пах скорой грозой. Проветрить голову после тяжелого разговора с Акико. Сопровождаемая самураями, я вышла в сад и медленно двинулась по дорожке. Две женщины. Две судьбы. Наоми Минамото и Акико Татибана. Обеим выпали тяжелейшие испытания, но как же по-разному они распорядились своими жизнями…

Что ждет Акико? Ссылка в дальнее поместье, подальше с чужих глаз? Ацуми-сан вскоре заговорит, если уже не начал болтать. Он непременно расскажет об их заговоре. Об их совместном заговоре. Акико злоумышляла против собственного мужа. Против старшего сына, ведь, если бы Нарамаро лишился власти, то Акихито ее не удержал. На что она рассчитывала? Или месть так слепила глаза, что она не видела ничего дальше собственного носа? Ацуми-сан действовал лишь в своих интересах. Едва ли он представлял Кёсукэ в роли следующего сёгуна…

— Йоко?!

Таро, вышедший из-за поворота мне навстречу, позвал меня с легким беспокойством. Он подошел, вглядываясь в мое лицо, и я почувствовала, как затихает внутренняя тревога. Как все мысли улетучиваются, и в голове воцаряется блаженная, спокойная тишина.

— Я вышла подышать. Такая свежесть перед дождем, — сказала я, и его нахмуренное лицо разгладилось.

— Хорошо, что взяла с собой самураев. Больше никуда не ходи одна, — похвалил Таро, пристально посмотрев на охранявших меня мужчин.

Я улыбнулась, купаясь и нежась в его заботе.

До очередного расставания оставались считанные дни, но я старалась храбриться. И наслаждаться тем, что было нам отмерено. И потому я подошла к мужу поближе и украдкой взяла за руку, пользуясь тем, что длинна рукавов кимоно надежно скрывала запястья. Почувствовав, Таро улыбнулся с легким укором, но ладони не отнял.

— Предатель Ацуми заговорил, — сказал он немного погодя. — Теперь сёгун услышал из первых уст, что в заговор была втянута его жена.

Невольно я поежилась. То, о чем я размышляла лишь недавно, уже случилось.

— Его ждет очень непростое решение, — лицо Таро ожесточилось. — Но иначе нельзя.

— Иначе нельзя, — повторила я эхом, не чувствуя жалости к Акико, но жалея отца.

Но после этого. Когда улягутся все волнения и тревоги. Когда будет подавлено восстание сохэй. Когда Минамото вернут себе свои земли.

Что ждет нас?..

Йоко

В последнюю ночь, которую я проводила в Камакуре, Таро вернулся в наши покои, когда на небе уже сияла яркая луна. Так непривычно было делить с ним спальню. Так непривычно было ждать его.

Мне было самую малость жаль, что я не успею привыкнуть, ведь завтра утром мы вновь расстанемся.

Но покинуть Камакуру было величайшим благом. Разговор с Акико оставил тягостное, гнетущее послевкусие, и я вновь начала тревожиться. Теперь уже не только за себя, но и за ребенка. Я знала, что всю нашу еду пробуют. Знала, что повсюду за мной следуют самураи Минамото. Знала, что отец приставил к Акико охрану. Что теперь Ацуми-сан был закрыт в подземельях, а Юкико не разрешалось покидать свои покои.

Но, столкнувшись с черным безумием в глазах Акико, было невозможно не начать бояться. Мачеха была не в себе. Она не мыслила разумно, не понимала, к чему может привести то или иное действие. И потому ее поведение нельзя было измерять законами логики. Она могла попытаться что-то сделать. Навредить мне. Или Таро. Или Такеши-сану.

Я не знала, как долго весть о ребенке останется тайной. Вероятно, не столь долго, как мне хотелось бы. То, что знают двое, знают все.

И потому я ждала отъезда с нетерпением. Я знала, что буду тосковать по Таро, буду за него бояться. Ему предстояла отнюдь не легкая прогулка, и выбить монахов-сохэй с земель Минамото будет сложно. Томоэ удерживала несколько монастырей на севере: один из них они захватили еще вместе с Таро, а несколько других она взяла под контроль уже сама.

Сохэй были частично окружены, но вести о предательстве брата-бастарда сёгуна давно вышли за пределы Камакуры, и все справедливо опасались, что они могут спровоцировать новый всплеск непокорства. И тогда к восставшим присоединяться свежие силы…

Но когда я покину Камакуру, то смогу не опасаться Акико и ее яда. Как физического, так и того, что вырывался у нее изо рта безумными словами и черными проклятьями.

— Ты не спишь, — сказал Таро, остановившись в дверях.

Он принес с собой свежесть и запах дождя: уже несколько часов я вслушивалась в стук капель по деревянной веранде. Таро отвязал ножны с катаной от пояса и аккуратно разместил их на специальной подставке. Он осторожно высвободил из рукава куртку правую руку, обнажив плотную повязку на плече.

— Сёгун отправит твою мачеху в почетную ссылку, — скинув куртку, он остался в одних штанах и подошел ко мне, опустился на широкий футон рядом. — Ацуми сегодня сознался во всем. Даже в том, о чем мы не подозревали.

— Например?

Он замялся, помедлил с ответом, и я поняла, что речь пойдет обо мне.

— Когда ты заболела в нашем поместье…

— Вечность назад, — подсказала я с усмешкой.

Муж — как непривычно был так его называть — едва ли мог рассказать мне что-то хуже, чем я уже знала.

— Акико попыталась тебя отравить.

И у нее получилось, ведь прежняя Йоко умерла.

— Почему? — только и спросила я шепотом, закусив губу.

— Не знаю, — он дернул головой и плотно сцепил зубы, обуздывая гнев. — Она не рассказала об этом Ацуми.

Таро коснулся костяшками пальцев моей щеки и погладил осторожным, ласкающим движениям. Я никак не могла привыкнуть к тому, что руки, способные нести смерть; руки, отнимающие жизнь; умели так мягко, бережно касаться.

— Твоя мачеха безумна. Я рад, что ты родилась у другой женщины. Кровь Акико-сан — яд, — он вздохнул, и невольно я улыбнулась.

Таро успокаивал меня, но ведь Акико злоумышляла именно против него и его клана. Это мне было впору его утешать.

— Война ее сломала, — я вздохнула и перевела взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Так можно многое оправдать, — он презрительно фыркнул. — Она хотела уничтожить не просто наш клан, Йоко. К этому все давно привычны. Минамото воевали с Тайра десятилетия назад, и воевали на истребление: или они, или мы. Но твоя мачеха… она хотела уничтожить страну. Больше всего зла она причиняла своему мужу. Она клялась ему в верности, Йоко. Клялась в верности.

В его словах отчетливо звучало непринятие и неверие. Он не представлял, как можно нарушить клятву, и моим щекам сделалось горячо. Нарушила ли клятву я, когда предложила Такеши-сану то, что предложила?.. Надеюсь, я никогда не узнаю ответ на этот вопрос. Эту тайну умрет вместе со мной.

Я могла понять, почему нарушение клятвы задевало Таро сильнее всего. Он о своей жизни так не пекся, как о слове, которое не сдержала моя мачеха.

Для самурая не было ничего важнее, чем данное кому-то обещание. Они присягали на верность своему даймё, присягали на верность сёгуната. Сэппуку было лучшим выходом, чем жить, зная, что ты нарушил клятву. Они никогда не разбрасывались ими попусту, предпочитая говорить мало, а делать — много. Но если слово было сказано, оно обретало силу и прочность скалы.

Таро откинулся навзничь на футон и завел за голову левую руку, согнув в локте. Задержав дыхание, я наблюдала, как перекатывались под кожей тугие мышцы. Его тело было словно отлито из металла. Походные лишения, сражения и тренировки, постоянная жизнь верхом, во многом присущий самураям аскетизм обточили его, вытравили все ненужное, оставив лишь крепкие жилы и мышцы. Прикасаться к нему порой было тем же самым, что касаться камня.

— Ты будешь в безопасности, когда покинешь Камакуру, — Таро вдруг заговорил совсем об ином.

Наверное, и его одолевали те же самые размышления, что терзали меня. Об угрозе со стороны Акико. Пусть даже змее вырвали ядовитые клыки. Менее опасной она не стала.

— А ты? Ты будешь в безопасности, когда покинешь Камакуру? — я стремительно развернулась к нему и положила раскрытую ладонь на грудь. Его кожа оказалась теплой, почти горячей, и я согрела замерзшие пальцы.

Вокруг нас на потолке и по стенам бродили причудливые тени из-за игры лунного света. Он то запутывался в ветках и листве деревьев, что росли снаружи, а то проникал в спальню ровным, серебристым потоком.

— Тебе не нужно беспокоиться обо мне, — отозвался Таро с нажимом и бросил взгляд в район моего живота. — Ты должна беспокоиться о себе и ребенке.

С ним все будет хорошо, подумала я про себя. С нами все будет хорошо.

Но кроме Акико, была еще одна мысль, что терзала меня.

Кицунэ.

Как сказала тогда мачеха? «Богиня Кицунэ откликнулась на мой зов и пообещала, что поможет мне отомстить».

Выходило, Девятихвостая женщина обманула меня? В самом начале, когда рассказывала, зачем перенесла меня в этот мир, в тело бедняжки Йоко, отравленной собственной мачехой? Выходило, она не хотела клану Минамото добра, но жаждала лишь мести?.. Женив Таро на мне, можно было привязать Минамото к сёгунату крепкой веревкой, и поднятое сохэй восстание, заговор Акико и Ацуми смыли бы всех нас волной крови и смертей?..

Но все пошло не так, как было задумано. И наш союз стал той опорой, благодаря которой все устояло?..

— Йоко? Ты дрожишь.

Я почувствовала за спиной движение, и уже через мгновение Таро обнял меня за плечи и прижал к груди. К глазам подобрались слезы, которых я совсем не ждала, и я смахнула их украдкой.

— Что тебя тревожит? — спросил он шепотом и мягко коснулся губами моей шеи.

Чтобы спасти тебя, я совершила ужасную, ужасную вещь, и буду жить с этим грузом до конца своих дней.

— К-когда я говорила с Акико… — я клацнула зубами, — она рассказала, как в год моего рождения… когда отец привез меня, младенца, во дворец. Она прокляла твой клан… наш клан. И призвала на помощь Богов, и Богиня Кицунэ отозвалась, пообещав, что…

— Йоко, — строго и непреклонно он перебил меня и заставил повернуться к себе лицом. — Я не верю в Богов. Минамото не верят в Богов.

Но они существуют!

Я прикусила кончик языка, чтобы смолчать и не рассказать лишнего. Таро внимательно всматривался в мои глаза, и затем на его губах появилась тень улыбки.

— Из всех напастей, что обрушились на нас, ты выбрала тревожиться из-за какой-то глупой богини?

Она не глупая! Она реальна, как ты и я.

— Думаешь, что мачеха все выдумала?

— Я думаю, что верю лишь в силу своей руки и остроту катаны. Как и мой отец, и мой дед, и все мужчины Минамото.

Таро совсем меня не убедил, и, видимо, растерянность отразилась на моем лице, потому что он сказал.

— Ты же читала старые легенды… Кицунэ — богиня-лисица. Хитрая и лживая. Она питается душами глупых путников, которых заманила в свою ловушку. Которых заставила свернуть с пути. Даже если бы, — он усмехнулся, — даже если бы я верил во все эти россказни, то никогда бы не поверил ни единому слову Кицунэ. Она обманула твою мачеху, Йоко.

Как и меня.

— И больше не смей из-за этого тревожиться, — Таро вновь опустился на спину на футон и утянул меня с собой.

Я положила голову ему на грудь, вслушиваясь в ровное, спокойное биение сердца. Это вселяло уверенность и отгоняло страх. Я крепко, изо всех сил зажмурилась. Таро не верил в богов, а я толком не знала, какие боги населяют этот мир. Но одно я знала точно: я буду молиться всем, кому смогу, чтобы он поскорее вернулся домой. Вернулся домой живым, без новых ран и шрамов, и мы встретились бы с ним в поместье Минамото еще до весны, до того, как расцветет сакура. Я буду очень, очень хорошо молиться.

Не сдержавшись, я глубоко, судорожно вздохнула.

— Засыпай, — прошептал Таро и поцеловал меня в макушку. — И ни о чем не тревожься.

Как я могла не тревожиться, ведь столько опасностей ждало нас всех впереди?..

Но одно я знала точно. Когда его большая рука сжимала мою ладонь — вот как сейчас — страх отступал.

Несколько лет спустя

— Отец!

Наш сын бежал к Таро по дорожке в саду. Тот едва успел спрыгнуть на землю и сунуть поводья в руки верного Мамору-сана, когда Ичиро[9] врезался в него с разбега и требовательно протянул ладони: он хотел, чтобы отец поднял его на плечи.

Посмеиваясь, я не спеша шла следом за ним, придерживая ладонью живот. Наш второй ребенок должен был появиться на свет через два месяца, и я загадала, что будет девочка.

— Йоко, — заметив меня, Таро улыбнулся одними глазами, пока ветер разносил по саду радостные взвизги нашего сына.

Торжественное кимоно главы клана подчеркивало его широкие плечи и мощную грудь, а темный, насыщенный цвет оттенял глаза, но видеть его в нем мне все еще было непривычно.

Закинув Ичиро на плечо так, что голова сына свесилась вниз, муж подошел ко мне и поцеловал: коротко, мимолетно, ведь мы были не одни. Но в его прикосновениях звенело столько сдерживаемых чувств, что я сладко задрожала. С трудом я разжала руки, которыми обвила его шею, и отступила на шаг.

— Ты вернулся раньше, — сказала я, не в силах спрятать радостного торжества.

Я ненавидела его поездки. Не-на-ви-де-ла. Оставаться в поместье и ждать его — тягостнейшая из мук; я занимала себя, как могла, придумывая тысячу занятий на день, но наступал вечер, и следом за ним меня ждали одинокие, тоскливые ночи, когда смурные мысли лезли в голову, и у меня никак не получалось унять тревогу за мужа.

Особенно в последний год, когда он стал главой клана.

Слова Такеши-сана оказались тогда пророческими: больше он не вернулся в Камакуру. Он не покидал пределов поместья и передал управление кланом Таро. Фактически тот стал главой еще при жизни отца, а несгибаемый, великий Такеши Минамото последние два года смог пожить… для себя? Вместе с Наоми он навестил обеих дочерей, чего не мог позволить себе раньше. Он проводил много времени с Ичиро, со своим внуком и наследником, пока Таро не было в поместье.

Просто жил. И умер почти так, как хотел: с катаной в руке. Только поединок тот был тренировочным, а не настоящим. Однажды его сердце просто остановилось, и великого Такеши Минамото не стало.

На церемонию погребения тогда собралось множество людей. Приехали обе сестры Таро, с мужьями и детьми: Томоэ Фудзивара и Хоши Асакура; ненадолго покинул Камакуру мой отец. Были главы других кланов и наследники; даже из монастырей прибыло несколько монахов-сохэй — отдать дань памяти. Я не думала, что людей будет так много, но не удивилась их числу. Для такого человека, каким был он, меньшего ожидать было нельзя.

Но он остался в нашей памяти. В воспоминаниях тех, кто его любил. И кто ненавидел. Его имя навеки крепко связано с историей страны, и спустя сотни лет его будут помнить.

— Выше, отец, еще выше! — громкий, требовательный голос сына выдернул меня из воспоминаний.

Таро подкидывал Ичиро над своей головой в воздухе, и его радостный смех заполнил, казалось, все поместье.

Я подавила улыбку. Кажется, наш сын станет самым балованным мальчишкой в клане Минамото за всю его историю. Наоми и Кенджи не чаяли в нем души, и раньше даже Такеши-сан позволял ему вещи, которые, я была уверена, он запрещал Таро.

Заходящее солнце золотило силуэты моих мужа и сына. Его лучи путались в макушках деревьев и густых ветвях и ложились на землю затейливым узором. Налетевший ветер поднял в воздух нежно-розовые, светлые лепестки и закружил их в небольших вихрях. Часть из них запуталась в подоле моего кимоно, часть — осела на волосах. Вокруг нас разлился тонкий, едва уловимый аромат вишни.

— Ну все, все, — Таро опустил сына на землю и подошел ко мне.

Он протянул руку, чтобы убрать лепестки из сложной, церемониальной прически, и костяшками пальцев погладил меня по щеке.

— Хочешь, расскажу тайну? — спросил с лукавой улыбкой, которая предназначалась лишь мне.

И — порой — Ичиро.

— Давай, — в тон ему, заговорщицким шепотом отозвалась я.

— Я останусь в поместье надолго. Быть может, до осени.

Мне захотелось радостно закричать, как делал наш маленький сын, но я все-таки была не четырехлетним мальчишкой, а Йоко Минамото, женой главы клана Минамото, который однажды станет сёгуном.

С этой мыслью мне еще предстояло смириться.

И потому я сдержала себя, закусив щеки. Но я знала, что мои сияющие глаза говорили обо всем лучше любого крика.

— Рождение второго сына я не пропущу, — Таро с досадой усмехнулся.

Он редко говорил об этом, но я знала, что он жалел, что его не оказалось рядом, когда на свет появился Ичиро.

— Дочери, — я упрямо вскинула подбородок. — У нас родится дочь.

Муж лишь снисходительно покачал головой, и я подавила улыбку. В такие моменты я даже забывала, в каком веке находилась. Каким человеком был мой муж, когда не шутил так со мной и не трепал по волосам нашего сына. Я чувствовала себя в тихой гавани, когда отступали все тревоги, и светило яркое солнце, и, казалось, что в мире вокруг не осталось ни бедствий, ни тягот.

Конечно, все было не так. Но рядом с Таро я ощущала покой, которого не знала до этого. Покой и счастье. Несмотря ни на что.

Что бы ни происходило с нами — мы противостояли этому вдвоем. Будь то смерть Такеши-сана, морские набеги с соседних островов, хаос в Камакуре, наследие сёгуната, рождение детей.

Что бы ни происходило, мы были вдвоем, и я чувствовала его руку, которая сжимала мою ладонь.

— Йоко? — Таро посмотрел на меня с легким беспокойством. — О чем ты думаешь?

Невольно я покраснела. Высказать свои мысли вдруг показалось чем-то глупым, и потому я просто повела плечами и пробормотала себе под нос.

— О нас.

Он вскинул брови, удивившись, но ничего не сказал. Мы неторопливо шли по огромному саду, направляясь к главному дому поместья. Позади нас сосредоточенно сопел Ичиро: поддавшись уговорам, Таро отдал ему свою катану, и теперь сын пытался удержать ее в руках и не уронить на землю.

— Матушка, смотри! — он вскинул голову, довольный собой, и улыбнулся.

Порой я не могла поверить во все, что произошло со мной. Что вот этот черноволосый, темноглазый мальчишка, до боли похожий на своего отца, — действительно мой сын. А высокий, статный самурай с суровым лицом и твердым подбородком, с широкими плечами и крепкой грудью — мой муж. Его боялись, его уважали. К его словам прислушивались, его приказы не оспаривали.

А я лежала ночами у него на животе и пальцами бездумно выписывала узоры на горячей коже и чувствовала себя самой счастливой. А он улыбался, зарываясь лицом в мои волосы, и целовал меня в лоб так нежно, что щемило сердце…

И я не слышала в его голосе ни скрежета стали, ни звона катаны.

Лишь любовь.

— Идем, Ичиро, — Таро чуть недовольно нахмурился, и сын заторопился.

Хмыкнув, муж переплел наши пальцы и шепнул мне на ухо.

— Я дома.

Таро — «старший сын» (ударение на «а»). Такое имя дают только первому сыну.

弟 (ото:то) — ласковое обращение к младшему брату (дословно: «маленький брат»).

В оригинале хокку Иссё звучит так:

Японский фиолетовый ирис считается самурайским цветком, оттого послание Таро вдвойне символично.

Сохэй — монахи-воины.

Танка — 31-слоговая пятистрочная японская стихотворная форма (основной вид японской феодальной лирической поэзии), предшественник более поздних хокку. Идзуми-сикибу, автор указанного танка, входит в число «тридцати шести величайших поэтесс» японского средневековья.

Сэппуку (букв. «вспарывание живота») — ритуальное самоубийство методом вспарывания живота, принятое среди самурайского сословия средневековой Японии.

«Для самурая двух слов нет» — это японская пословица, которая означает, что самурай никогда не отказывается от того, что однажды сказал, и не нарушает обещаний.

Хара (букв. «живот») — энергетический центр тела, резервуар жизненной энергии. Центр силы в восточных системах боевого искусства.

Ичиро — «первый сын».