Тишину кабинета разорвал рев, от которого задрожали стекла в витражах.

— Ничтожный щенок!

Воздух свистнул, рассекаемый быстрым, как змеиный язык, движением. Короткий, хлесткий удар. Искры из глаз. Вспышка белой, обжигающей боли. Голова бессильно дёрнулась, и медленная, тёплая струйка крови выступила в уголке рта. Я провёл языком по губам, слизывая её. На вкус она была сладкой.

— Я поручил тебе всего одну задачу. Убей сейра Фаминг и всю его семью. А ты не справился даже с этим?! Та сука настолько испоганила тебя?!

Я стиснул зубы.

Присутствие древнего демона отца было плотным и липким, как дёготь. Он жадно ждал момента, когда я дам слабину, проходился по моему телу и пытался отыскать брешь в моем самообладании.

— Где спряталась эта гнида? Отвечай!

Ещё удар. Резкий, точный. Звон в ушах.

Отец был смешон в своей ярости. Как будто эта ничтожная физическая боль могла хоть на йоту изменить мои планы. Сейр Фаминг был ключом к падению Териса Абанажа, и отец сам вручил его мне, совершив роковую ошибку — позволив мне догадаться о его существовании.

— Молчишь? — он издал хриплый звук, похожий на смех. Его глаза вспыхнули алым светом, а за спиной тени сгустились, образовав зыбкую, но чудовищную форму. — Говори, когда я спрашиваю!

Его сила обрушилась на меня. Гнетущая, давящая громада. Я инстинктивно призвал свою Тьму, создав щит, который треснул и разлетелся осколками в первую же секунду. Неудержимая мощь швырнула меня через всю комнату.

Удар спиной о каменную стену. Глухой хруст костей. Боль, острая и яркая, взорвалась в затылке, разливаясь по всему черепу.

Это уже лучше. Но все еще недостаточно.

Я мрачно усмехнулся, стараясь поймать воздух, и посмотрел на разъяренного отца. и посмотрел на разъяренного отца. За маской бешенства в его глазах плескался животный, неприкрытый страх. Он так отчаянно цеплялся за свою власть и так панически боялся смерти, что это вызывало лишь жалость. Ведь в конечном счёте, он сдохнет. И я сам водружу его голову на пику.

Наш род был проклят. Мы были связаны с самой Тьмой и могли подчинять себе демонов. Они делали нас почти неуязвимыми, но в них же и заключалась наша главная слабость. Тот, кто узнает истинное имя демона, получал абсолютную власть над его повелителем. И теперь с помощью сейра Фаминга я был близок к разгадке.

— Может, стоит воспользоваться плетью, отец? — сипло предложил я, поднимаясь на ноги.

Его демон полностью проявился — клубящаяся, плотная субстанция ненависти с горящими углями глаз. Он возник за спиной Териса, вглядываясь в меня.

— Позвольте мне, хозяин. Я найду для вас Фаминга и прикончу его.

— Разберись с этим, — отрезал Терис. — А ты убирайся.

Я проводил взглядом тающую в тенях фигуру демона, чувствуя леденящее удовлетворение. Всё шло строго по плану. Отец был до смешного предсказуем.

— Как прикажете, отец.

Мир плыл перед глазами. Я заставил себя выпрямиться и ровным шагом, не оглядываясь, направился к выходу. Уже в коридоре я мысленно позвал Малькута. Прикосновение Тьмы, прохладной и живительной, затмило боль, сшивая ткани и сращивая кости. Сквозь зубы я выдохнул остатки боли.

«Хозяин, а можно ли доверять Фамингу? Если он способен создавать ловушки для нашего рода, не обратится ли его оружие против нас?» — прошелестел в сознании знакомый голос, похожий на скрип старого дерева.

«Нет. Как только он поможет мне разобраться с отцом, будет мертв», — отрезал я мысленно, спускаясь по мраморной лестнице.

«Я ценю вашу кровожадность, хозяин. Но что если он догадается о вашем плане?»

Лицемерие Малькута было его лучшим качеством, вот только с прозорливостью пока были проблемы.

«Он уже всё понял. Но не посмеет сделать и шагу против. В моих руках его любимая жена и дочь».

«Но мы же уже… избавились от них», — пробормотал демон, и в его голосе проскользнула искорка смущения.

«Но он об этом не знает».

«Вы — единственный достойный наследник дома Абенаж! — почти восхищённо воскликнул Малькут. — О, если бы ваш отец знал, насколько глубоко ваше коварство, он бы трепетал, а не пытался учить вас плёткой».

«Перегибаешь».

«Виноват, хозяин. Я замолкаю»

Экипаж ждал у подножия лестницы. Я забрался внутрь и откинулся на сидение, позволяя себе расслабиться. Призыв Тьмы истощил меня. Это было глупо — пытаться противостоять ему в лоб, но мне отчаянно хотелось знать разрыв в силе. Он был колоссален. По сравнению с ним я был слаб. И это раздражало.

Каждый отпрыск рода Абенаж с малолетнего возраста мог призвать своего демона. Но настоящая, полноценная связь, раскрывающая всю мощь, приходила лишь после особого таинства. Его секрет глава рода передавал наследнику.

По крайне мере так было до сих пор.

В день моего совершеннолетия, когда я должен был пройти ритуал, отец сказал лишь: «Как родился ничтожеством, так ничтожеством и помрешь. Поганое семя».

Это стало последней каплей. Не главной причиной, но тем самым гвоздём, который я сам забью в крышку его гроба.

Я закрыл глаза, пытаясь заглушить тошнотворное головокружение. Где-то на периферии сознания Малькут снова пытался что-то сказать, но его голос тонул в густом тумане истощения. Чтобы слышать его ясно, нужны были силы, а их не осталось.

Теперь, чтобы восполнить силы, предстояло заглянуть в кормушку и вытерпеть общество этих никчёмных людишек. К счастью, ненадолго. Мёртвые, высохшие до капли тела, не издают назойливых звуков.

Поместье встретило меня тишиной. Слуги меня предусмотрительно не встречали. Знали, что могли не пережить эту вспышку радушия.

Я обогнал главную лестницу, свернул в узкую, затемнённую арку. Ноги бесшумно утопали в ковре, поглощавшем каждый звук. Малькут снова заворошился в голове, его навязчивое, неразборчивое бормотание начало действовать на нервы, как писк комара.

— Малькут, заткнись, — сорвалось у меня с губ, когда я уже протягивал руку к потайному рычагу, замаскированному под подсвечник.

И в этот момент я уловил едва слышный, испуганный вздох.

Я замер. Повернул голову. Взгляд скользнул по полумраку и наткнулся на дрожащую от страха девчонку восьми лет, которая цеплялась за арку слабыми пальцами и смотрела на меня в священном ужасе.

Черт.

Азалия. Девчонка, которая по ошибке природы стала моей сестрой. Раздражающе слабая, забитая дурочка, которая могла только реветь, когда над ней издевались слуги.

В нашем роду никогда не нянчились с детьми. С первого вздоха каждый должен усвоить главный закон: «В этом гребаном мире никто не пошевелит пальцем без выгоды для себя. Дай людям что-то, чтобы они сделали так, как ты хочешь, или пригрози их убить — это тоже работало».

Но девчонка была слишком глупой, чтобы понять. И слишком неудачливой, чтобы оказаться в ненужное время, в ненужном месте.

Она услышала имя моего демона.

Мелькнул подол ее ночного платья. Послышался быстрый топот ног. Девчонка изо всех сил, пыталась убежать. Думала, что я попытаюсь ее догнать и что-то с ней сделать. Но зачем мне было тратить время и силы, когда обо всем мог позаботиться демон? Она уже в любом случае не жилец.

Подол её ночной сорочки мелькнул в полумраке. Послышался топот босых пяток по паркету. Она бросилась наутек, обуянная одним-единственным инстинктом — бежать. Думала, я кинусь вдогонку. Но зачем тратить силы, когда есть демон? Её участь была предрешена в тот миг, когда наши взгляды встретились.

Малькут снова забормотал что-то настойчивое, тревожное.

Я дёрнул рычаг. С глухим скрежетом часть стены отъехала в сторону, обнажая узкую каменную лестницу, уходящую в непроглядную тьму. Десятки ступеней вниз, и тяжёлая, окованная железом дверь.

В нос ударил знакомый спёртый запах — смесь пота, страха и смерти. Воздух стал влажным и тяжёлым. В слабом свете масляных светильников зашевелились за решётками тенями. При моём появлении они ринулись прочь, прижимаясь к стенам, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться. Они знали, зачем я пришёл. Но пытались спрятаться. Как будто это могло их спасти.

Надежда — самое глупое и самое жестокое чувство.

Каждый из них должен был понимать: с момента суда и клейма на их шее они были уже не людьми, а расходным материалом, кормом. Их страх, их предсмертная агония — это приправа, делающая их души лакомым пиром для моего демона.

Щёлкнул ключ. Скрипнула ржавая петля. Я шагнул в первую же клетку. Навстречу поднялся обросший, серый от грязи мужчина. Его глаза, полные животного, немого ужаса, были шире своих орбит.

— Пощадите… прошу… — его голос сорвался на визгливый шёпот.

Больше он ничего не успел сказать. Тень Малькута метнулась вперёд, и во тьме блеснули длинные, острые когти. Глухой хруст, влажный хлюп. Я закрыл глаза, ощущая, как живительная, тёмная энергия хлынула в меня, смывая остатки слабости, наполняя силой. Стало легче дышать.

— Следующий, — скомандовал я, голос прозвучал ровно и холодно.

Кормушка огласилась душераздирающими криками, которые быстро обрывались, сменяясь лишь влажными, причмокивающими звуками.

Малькут был алчно прожорлив.

Второй. Третий. Четвёртый.

Я потратил слишком много сил, пришлось задержаться дольше обычного.

Наконец, сытый и довольный, Малькут развернулся ко мне. За его спиной оставались лишь сморщенные, безжизненные оболочки.

— Хозяин, что начёт той девочки? — его голос был густым и спокойным, как после хорошей трапезы.

Я, не оборачиваясь, вышел из клетки, стирая с рукава несуществующую пыль.

— Убить.

— Слушаюсь, хозяин.

Я ненавидел утреннюю суету, ненавидел бесполезные разговоры и особенно ненавидел, когда меня отвлекали от мыслей.

Я уже чувствовал головную боль, слабый, но раздражающий звон в ушах — последствия вчерашнего истощения и работы Малькута. Я поднес ко лбу холодный бокал с водой, пытаясь заглушить назойливый шум. Тишина. Порядок. Контроль.

И в этот миг дверь в столовую с грохотом распахнулась.

Боль рванулась из глубины черепа, резкая и яростная, будто кто-то тронул оголенный нерв.

ПРОЧЬ.

Тьма среагировала моментально. Волна темной силы швырнула нарушителя через весь зал, пригвоздив к деревянной панели стены с глухим стуком. И лишь тогда мой взгляд сфокусировался на нем.

На ней.

Азалия.

Та самая никчемная девчонка. От которой я вчера вечером приказал избавиться.

Она висела в воздухе, вверх тормашками, как жалкая кукла. Ее глаза, неестественно синие, были круглыми от животного ужаса, маленькое глупое лицо — перекошено.

Она была жива. Жива целую гребаную ночь и утро.

Я медленно поднялся.

— Б-братик, что ты д-делаешь?

Внутри все сжалось в ледяной ком. Ярость была тихой и абсолютной. Малькут не просто саботировал приказ. Он позволил этой потенциальной угрозе существовать более двенадцати часов.

«Малькут», — мысль была острее лезвия.

Тень за моим стулом задымилась, сгустилась и материализовалась. Холод в комнате стал физическим, вымораживающим воздух в легких.

— Хозяин, — его голос прозвучал скрежетом костей по камню.

Я не повернулся к нему. Взгляд оставался прикованным к фигурке, прижатой к стене — маленькой, жалкой. Отвратительной. Я прищурился.

Рука с бокалом опустилась на подлокотник. Хрусталь тихо звякнул о дерево.

— Что это такое, — произнес я, разделяя слова, — по-твоему?

Пауза. Слишком быстрая. Он не раздумывал над ответом. Он готовил оправдание.

— Ваша сестра, хозяин.

Губы дрогнули в кривой усмешке.

Спасибо за констатацию гребаных фактов. Но это не сестра. Это проблема.

Невыполненный приказ.

Я медленно повернул голову, позволив взгляду скользнуть от ее перекошенному ужасом лица к красным уголькам во тьме. Боль в висках нарастала, с каждым ударом сердца затягивая петлю.

— Я знаю, кто она, — голос прозвучал ровно, почти бесцветно. — Почему она все еще жива?

Малькут молчал. Эта древняя, хищная тень сжалась в комок немого замешательства. Он безнадежно рылся в своей демонической логике, пытаясь выудить из нее хоть какую-то причину, которую я счел бы удовлетворительной. Что-то веское. И не находил. Его молчание висело в воздухе физической гнетущей глыбой.

— Когда я приказываю тебе что-то сделать, — мои слова упали в гробовую тишину комнаты, холодные и отчеканенные, — ожидаю, что это будет исполнено.

— Б-братик, не надо!

Тень у моих ног сжалась, демон съежился, пытаясь раствориться. Раболепный страх. Животный ужас. И кипящая, бессильная ярость, но направленная уже не на меня, а на то недоразумение, болтавшееся у стены.

— Такого больше не повторится, хозяин. Больше я вас не подведу.

Мир вокруг стал пульсировать в такт раздирающей череп боли.

Больше не повторится? Больше не подведет?

Малькут в тайне от меня жил в гребаном мире розовых пони? Как будто у нас было право на ошибку. Как будто эта проблема не станет петлей на моей шее.

«Избавься от нее. Сейчас же»

Демон мгновенно повиновался. Страх и замешательство, сжатые в нем в тугой узел, рванули наружу. Он исчез с места и возник уже перед ней. Его тень растеклась по деревянным панелям, как чернильная клякса. Малькут потянул к девчонке когтистые лапы, заурчал от голода, готовясь пожрать ее душу. Избавиться от нее наверняка. Раз и навсегда.

Азалия забилась. Я видел, как ее зрачки расширились, вбирая в себя этот жуткий образ. Но в глазах горела глупая жажда жизни.

Отвратительно.

Я почти отвернулся, готовясь продолжить завтрак, как вдруг эта ходячая проблема завопила на всю столовую:

— БРАТИК, Я НИКОМУ НЕ СКАЖУ, ЧТО ТВОЕГО ДЕМОНА ЗОВУТ МАЛЬБУТ!

Воздух в комнате застыл, словно вымерз за мгновение.

Мальбут?

Девчонка притворилась, что вчера услышала имя неправильно, надеясь, что я ее пощажу. И сделала это ужасно, но с наглостью, совершенно несвойственной забитому, плаксивому созданию, каким она была еще вчера.

Любопытство на миг пересилило гнев.

— Стой.

Ее лицо, бледное от страха, было искажено какой-то странной, недетской решимостью.

Я приказал Тьме отступить, и девчонка грохнулась на пол. Но вместо того, чтобы заплакать, она просияла.

Ненормальная.

— Как ты сказала, его зовут? — спросил я, вглядываясь в нее.

— Мальбут, — повторила она, и в ее голосе послышались странные нотки — не страха, а почти что… азарта?

Что-то здесь было не так. За ночь она изменилась. Копошащееся под кожей любопытство жадно разрослось.

Почему?

Я разжал хватку Тьмы, и она шлепнулась на пол. Какое жалкое зрелище.

«Хозяин, почему вы ее не убили?» — мысленный шепот Малькута был густым от невыпущенной ярости и пробуженного голода.

— Прочь, — бросил я, даже не глядя в его сторону. Тень дрогнула и мгновенно растворилась в углах комнаты, не смея испытывать мое и без того растянутое терпение.

Отступившая головная боль вернулась, ударив по затылку. Раздражение засвербело под кожей.

Какая пустая, омерзительная трата времени. Меня почти тошнило.

Этой девчонке должно было хватить ума — того жалкого подобия ума, что у нее был — немедленно убраться с глаз долой. Скрыться.

Я резко развернулся и направился обратно к столу, к успевшему остыть и превратиться в отвратительную жижу завтраку, к холодному бокалу, к последнему оплоту последовательности в хаосе этого утра.

Но гребаное недоразумение все еще было там.

Она сидела на полу, прямо посреди комнаты, вылупив на меня свои огромные синие глаза, в которых стоял новый, невыносимый вопрос.

Почему я ее не убил?

По голове будто долбили молотками.

— Исчезни.

Прочь. Уходи.

Но я ошибся. Я переоценил ее. У девчонки не было даже подобия ума. Не было инстинкта, который приказывал бы ползти, прятаться, затаиться.

Вместо этого она поднялась на ноги. Ее движения были неуклюжими, но целенаправленными. Она налепила на лицо фальшивую, до тошноты слащавую улыбку — жалкую пародию на радость — и посмотрела на меня исподлобья. Этот взгляд должен был… Что? Разжалобить меня?

— Я хочу поесть вместе с братиком. Можно?

Дважды. Уже дважды она избежала смерти, и ее первой мыслью после этого было… попроситься за стол? Она была не просто глупа. Она была самоубийцей. В теле восьмилетней девочки скрывался какой-то извращенный, жаждущий уничтожения дух.

— Нет. Ты ешь отдельно.

И следом за моими словами тишину столовой прорвал новый звук.

Урчание. Громкое, наглое, продолжительное урчание голодного живота.

Оно прозвучало так неожиданно, так по-животному искренне на фоне всего этого абсурда, что я стрельнул на нее взглядом. Взглядом человека, которого только что плюнули в душу физиологическим процессом.

Она смутилась. Фальшивая улыбка слетела, обнажив ту самую жалкую, растерянную девочку, которой она и была. Пробормотав: «Приятного аппетита, Ридрих», она, наконец, выбежала из столовой.

Я взялся за ножку бокала, прокручивая ее меж пальцев. Головная боль не проходила, она пульсировала, но это было уже не главное.

В воздухе осталось ощущение нарушения порядка, диссонанса.

Она вела себя не по сценарию. Не так, как должна была вести себя Азалия — моя слабая и забитая слугами сестра. Та ползала, молила о еде и плакала. Эта же смотрела в глаза и торговалась.

И тем не менее, все указывало на то, что ее следовало убить. Это было бы легко, но тогда она осталась бы неразгаданной тайной.

Любая тайна — это потенциальная угроза, а я ненавидел угрозы, о которых ничего не знал.

Пусть поживет. Пару дней. Ровно столько, чтобы понять, что именно пытается изобразить эта девочка и откуда она взяла это дурацкое имя «Мальбут». А затем… затем я приму решение. Окончательное.

Пергаменты с отчетами по поведению Фаминга лежали передо мной нетронутыми. Я провел пальцем по кромке стола, ощущая под подушечкой идеальную грань полированного черного дерева. Порядок. Чистота. Контроль. Все вещи на своих местах. Как и должно быть.

Так было всегда. До сегодняшнего дня.

Из глубины поместья донесся приглушенный стук, затем — отдаленный возглас. Я не шелохнулся, продолжая смотреть на карту приграничья, где, по словам шпионов, скрывался Фаминг. Но концентрация была безнадежно потеряна.

«Хозяин, — прошелестел в сознании голос Малькута. — Беспорядок».

Тень в углу кабинета колыхнулась. Я мысленно дал разрешение. Лучше один раз увидеть, чем строить догадки. Мгновение спустя картинка проявилась в сознании, как пятно чернил на воде.

Она была на кухне. Не в своей комнате, где ей положено быть, а на кухне. Стояла на табуретке, с неестественной для восьмилетней девочки ловкостью перемешивая что-то в миске. Мука. Сахар. Масло.

— Что она делает? — пробормотал я себе под нос, но Малькут уловил.

«Она берет орехи, хозяин. И что-то еще… темный песок».

Темный песок. Коричневый сахар.

Перо в моей руке замерло над пергаментом. Коричневый тростниковый сахар — дорогой импортный ингридиент, используемый в кондитерском искусстве высших аристократических кругов. Не тот продукт, который может случайно оказаться в руках у жалкой затворницы, питающейся объедками.

Я с силой отодвинул стул и подошел к окну, будто меня могли отвлечь виды ухоженного парка. Руки сцепились за спиной.

— Продолжай.

Он докладывал. О том, как она раскатывала тесто, как разжигала печь — неловко, но без паники, как будто делала это не в первый раз. Как обшарила кладовую в поисках пергамента для выпечки. Каждое ее действие регистрировалось в сознании как элемент мозаики, смысл которой пока ускользал.

Пока, наконец, мозаика не сложилась в целостную картину.

«Хозяин. К воротам подъехал экипаж с гербом кронпринца».

Уголок рта дернулся в намеке на усмешку.

Маленькая хитрая дрянь.

Она вела расчетливую игру. Отчаянная, блестящая попытка привлечь внимание единственного человека в империи, чье положение могло хоть как-то защитить ее от меня. Кто устоит перед трогательной сценой: милая, забитая всеми девочка, такая наивная, такая искренняя, старается порадовать кронпринца печеньем, а злые слуги и жестокий родственник ее гнобят?

Такой идиот, как Регори, проглотит эту наживку с потрохами.

Вопрос был лишь в одном: сколько времени она уже вела эту двойную игру? Месяцы? Годы? Она только притворялась никчемной, плаксивой забитой мышью, чтобы не вызывать моего подозрения. Выжидала. Слушала. Собирала информацию. Но когда поняла, что ее жизнь в опасности, решила действовать.

Мне было неприятно это признавать, но в ее жилах действительно текла наша кровь. Гнилая, отравленная кровь Абенажей. Она была истинным дитятей нашего рода. И теперь эта «сестренка» решила сыграть со мной в свою игру.

Убить.

Нет. Слишком опасно.

Я не знал, что она уже успела узнать, и кому продать сведения. Сначала нужно выяснить масштаб угрозы, вырвать с корнем всю ее шпионскую сеть. А уже потом… потом можно будет и убрать саму причину беспокойства. Аккуратно. Без свидетелей.

С этим спокойным, ледяным осознанием я вышел из кабинета, чтобы наблюдать представление из первых рядов.

— Отстань, я сама их приготовила! Я не крала! — голос Азалии прозвучал не с детским визгом, а с неподдельным раздражением человека, которого отвлекли от важного дела.

Я занял позицию в арочной нише, откуда был виден весь холл.

Краем глаза я увидел, как Азалия помчалась прочь от служанки, и в этот самый момент в дверях появился кронпринц. Он замер на пороге, и привычная маска легкомысленности на мгновение сползла, обнажив холодный, аналитический взгляд стратега.

Удивление на лице Регори сменилось живым, почти хищным интересом. В моем поместье, где царил безупречный порядок, такую картину было нелегко застать. Неудивительно, что дешевый спектакль привлек его внимание. Я знал этот его взгляд — Регори нашел себе новую игрушку.

Он ловко поймал Азалию за руку, когда она по инерции врезалась в него. На его лице уже играла привычная улыбка дурачка, но в глазах читалась опасная игра.

— Что здесь происходит? — спросил он, и его голос прозвучал так, будто он уже представлял, как рассказывает эту историю на очередном светском рауте.

Служанка, увидев его, тут же согнулась в униженном поклоне, вся трясясь от страха. Азалия же, вырвав руку, отступила на шаг.

— Во дворце Абенаж работают дети? — насмешливо спросил Регори, разглядывая девчонку.

Его предположение было логичным. Ни за кого другого в этой ужасном старом ночном платье и с растрепанными волосами ее нельзя было принять.

Но девчонка, и правда, решила играть по-крупному. Она сделала глубокий, почти безупречный реверанс, которому ее точно никто не учил, и четко, без единой запинки проговорила:

— Приветствую восходящее солнце империи наследного кронприца Регори. Мое имя сейра Азалия Абенаж.

Я усмехнулся в тени арки. Какая промашка. Она даже не сделала вид, что не узнала его. Не изобразила детского испуга и замешательства перед высоким гостем. Нет. Она опознала наследника престола мгновенно, назвала его полный титул без единой ошибки и представилась с холодной, отрепетированной формальностью опытного дипломата.

Эта дрянь точно шпионка. Кто-то обучил ее. Но кем? Никто из моих людей не стал бы тратить время на нее время. Значит, у нее другие учителя. Отец?

В груди зазудело знакомое ледяное чувство упущенной угрозы. Не предусмотрел. Не учел. И это могло обойтись слишком дорого.

Если это рук дело отца… Если он все это время использовал ее как слепого болванчика, вкладывая в ее уши нужные слова, готовя из нее идеального шпиона прямо у меня под носом… Это было проблемой.

Я недооценил противника. Опять.

Регори, тем временем, с упоением играл свою роль.

— Сестра Ридриха? — протянул он, и в его глазах читался неподдельный восторг от этого открытия. — И что же ты украла?

Она выпрямилась, с достоинством, которого я никогда у нее не видел.

— Я ничего не крала, ваше высочество. Я приготовила печенье для братика, а горничная неправильно меня поняла.

Ложь. Гладкая, уверенная, отработанная. Теперь каждое ее слово я воспринимал иначе. Это была не наглая выходка, а четко отрепетированная роль..

— Вот как? — с усмешкой произнес Регори, явно получая удовольствие от этого маленького представления. — Ты можешь идти, — приказал он служанке, и та, склонившись еще ниже, быстро попятилась назад, а потом и вовсе скрылась из виду.

Я наблюдал, как напряжение в плечах Азалии слегка спало.

— Ты сама это приготовила? — с новым интересом спросил Регори, кивнув на злополучный сверток. — Дашь мне попробовать?

Она прижала кулек к груди с такой театральной бережностью, будто это были государственные секреты, а не дешевые сладости. И тогда она сделала следующий ход. Ход, который напрочь разбил мою только что выстроенную теорию.

— Прошу прощения, ваше высочество, но это для моего братика, — ответила она, и в ее голосе прозвучала… искренность? Та самая, дурацкая, наивная искренность, которую не сыграть ни одной шпионской тренировкой.

Мой разум замер в недоумении. Что? Зачем? Весь ее спектакль был для того, чтобы произвести впечатление на Регори, заручиться его симпатией. И теперь, когда он сам проявил интерес, она… отталкивает его? Заявляет, что печенье предназначено мне?

Это было… идиотизмом. Глупостью уровня, недоступного даже Регори. Ни один куратор не отдал бы такой приказ.

Регори фыркнул, его губы задрожали от смеха.

— Только для него? — переспросил он, и его взгляд скользнул куда-то за спину Азалии, прямо на меня, стоящего в тени. — Ридрих, я не знал, что у тебя такая очаровательная сестра.

Все перевернулось с головы на ноги. И одновременно окончательно перестало иметь какой-либо смысл. Она не шпионка. Ее действия были лишены элементарной логики. Она была… аномалией. Чистой, бессмысленной, раздражающей аномалией. Которая только что своим идиотским поведением втянула в свой бред наследника престола.

Это… Чертовски бесило.

— Приготовила мне печенье, а сама ешь помои? Убожество.

Я ждал, что она наконец сломается под весом этого унижения. Но она снова сделала не все не по сценарию. Вместо слез — натянутая улыбка.

— Я очень люблю братика, и поэтому решила приготовить для тебя печенье. Но оно получилось таким вкусным, что я не удержалась и съела пару штучек. Ты злишься на меня?

Я видел, как она уставилась на меня своими неестественно синими глазами, полными притворной невинности, которая теперь, после всего увиденного, выглядела зловеще.

Отвратительно.

Скривив губы, я отвернулся.

Игнорирование — единственная тактика, которая не давала ей возможности парировать.

Просто умолкни уже, дай мне хоть минуту подумать. Но эта девчонка и не думала вести себя нормально.

— Прости, я хотела порадовать тебя, — прозвучал ее голосок, преисполненный ложной печалью. — Ты ведь так усердно работаешь. Но если это печенье тебе не нужно, то я его выброшу.

Очередная манипуляция? Или гениальная дурость? Мой мозг отказывался работать с этим хаосом.

— Выбрасывай, — безразлично бросил я через плечо, направляясь к лестнице. Пусть сама разбирается со своим мусором.

— Выбросишь? Не надо выбрасывать, ты ведь старалась. Отдай лучше мне, — тут же вступил Регори, лучезарно улыбаясь.

Идиот.

Этот обмен репликами окончательно добил мою способность к анализу. Ее поведение не просто не укладывалось в логику шпиона — оно не укладывалось ни в какую логику вообще. Она была живым воплощением абсурда, и любое взаимодействие с ней грозило затянуть в этот водоворот безумия.

— Регори, чем ты там занимаешься? Ты пришел, чтобы обсудить дела или доставать мою сестру?

Я назвал ее сестрой, вкладывая в слово всю меру своего презрения к этой роли, которую она сегодня так яро пыталась играть.

Больше не задерживаясь, я направился прямо в кабинет. Мне было нужно пространство. Тишина. Отдаление от этой аномалии.

В кабинете я запер дверь. Мне нужно было все переосмыслить. С нуля. Без всяких теорий заговора. Возможно, отец здесь и ни при чем. Возможно, все гораздо, гораздо хуже.

Тишину в тренировочном зале рвал лишь свист рассекаемого воздуха и низкое рычание Малькута. Я парировал очередной выпад, и клинок с чавкающим звуком вошел в спресованную осязаемую тень.

Малькут сегодня был не в духе. Вместо того чтобы принимать форму простого меча или щита, его сущность вытягивалась в причудливые, острые формы — то длинные шипы, то подобие хлыста из чистой тьмы. Он атаковал с немой яростью, и каждый раз, когда мое оружие встречалось с его формой, в сознание вонзалась острая, холодная боль, словно кто-то вбивал шипы в затылок.

— Спишь? — мысленно бросил я, уходя от очередного выпада скользящим шагом.

В ответ тень вздыбилась, и из нее вырся сноп острых как бритва шипов.

— Так-то лучше.

Я не стал уворачиваться. Вместо этого я сделал шаг навстречу, и моя Тьма среагировала — пространство передо мной сгустилось, стало твердым, и шипы, ударившись об эту невидимую стену, рассыпались в черный пепел без единого звука.

Мы замерли. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя знакомую металлическую вкус во рту — признак того, что я перерасходовал силы. Малькут медленно стекал к моим ногам, тяжелый и успокоенный, наконец-то вернувшись к своей пассивной форме.

Именно в этот миг, когда в зале наконец воцарилась тишина, дверь скрипнула.

Я не обернулся сразу, давая себе секунду, чтобы перевести дыхание. Но Малькут уже отреагировал на вторжение — его тень сжалась, стала плотнее, готовясь к защите или нападению.

Тишина стала напряженной.

— С-сэйр… — донесся с порога слабый, прерывающийся шепот.

Я медленно, не спеша, повернулся, давая служанке прочувствовать всю тяжесть этого вторжения. Она стояла, вцепившись пальцами в косяк, белая как мел. От нее пахло потом и страхом — резким и неприятным на фоне чистого запаха раскаленного воздуха и камня.

— Говори.

— Меня… Меня только что… из академии… Директор… сейр Гасс… Он… Он требует… То есть, он умоляет о вашем немедленном присутствии!

Она выдохнула это на одном дыхании, готовая в любой момент рухнуть в обморок.

— Директор… «требует» моего присутствия? — повторил я, намеренно вкладывая в слово всю меру ледяной, тихой ярости.

Горничная затряслась так, что зазвенели стекла в витрине за ее спиной.

— Н-нет! Никой не требует! Просит! Умоляет! П-произошел ужасный инцидент с юной сейрой Азалией! Ее… ее обвиняют в применении Темных сил против дочери герцога Ланнера! Прямо в стенах академии!

Уголки моих губ непроизвольно дрогнули. Темные силы. Конечно. Она не теряла времени. Из жалкой затворницы, которую служки таскают за волосы, она решила за один день перевоплотиться в некую грозную фигуру, способную на колдовство? Это было бы смешно, если бы не было так подозрительно.

— Инцидент с Азалией, — проговорил я, делая шаг в ее направлении. — И директор решил, что это стоит моего времени.

— Е-ей грозит исключение… официальное разбирательство… — прошептала она, отводя глаза в пол, не в состоянии выдержать мой взгляд. — Сейр Гасс говорит, без вас решить невозможно…

Исключение. Я остановился в шаге от нее, глядя поверх ее головы в пустоту. Это было… неожиданно.

Внезапно у меня заныло в висках. С девчонкой и ее способностью превращать все в хаос слишком много хлопот. Нужно убедиться, что она не шпионка, и избавиться от нее.

— Передай в конюшню запрягать мой экипаж, — я скользнул по ней взглядом, ледяным и быстрым, как удар клинка. — И передай директору, что я буду там ровно через четверть часа. Чтобы все участники этого… цирка… были в сборе. И готовы дать объяснения.

Она кивнула, неспособная издать ни звука, и выскочила за дверь, словно за ней гнались призраки.

Малькут материализовался у моего плеча, его красный взгляд был вопрошающим, почти раздраженным.

«Зачем, хозяин? Это пустая трата времени. Просто прикажите, и я заставлю их всех забыть об этой девчонке. Навсегда».

Я вернул клинок в ножны и направился к себе. Внутри разгоралось холодное любопытство, которое обычно предшествовало чисткам и переделам планов.

— Нет. Не сейчас, — голос прозвучал тихо, но с той твердостью, что не терпела возражений даже от демона. — Я посмотрю, на что еще она способна.

Малькут издал тихое шипение, что было высшей степенью его недоумения, но подчинился. Тень отступила, растворяясь в углу.

Я вошел в кабинет без стука. Внутри он пах старыми книгами, дешевым лаком и страхом — густой, приторный запах, который я ненавидел всей душой.

Мельком я окинул взглядом присутствующих, и первым делом нашел глазами Азалию. Она сидела на кожаном диване, выпрямив спину с той же неестественной, отрепетированной прямотой, что и утром. Вид был все такой же жалкий. Испачканное платье, растрепанные волосы, царапина на щеке. Но ее поза, уголок подбородка — все кричало о вызове, который она, судя по всему, решила бросить всему миру разом.

Напротив нее раздувалась от возмущения какая-то женщина — мать другой девочки, которая рыдала, уткнувшись в ее юбку. Директор, жалкий человечек с потными ладонями и заискивающим взглядом, пытался сохранять видимость контроля.

Страх в комнате сгустился, стал осязаемым, почти вкусным. Мать замолчала на полуслове, девочка всхлипнула тише, директор подскочил, сглатывая воздух.

— Приветствую, сейр Абенаж. Для меня честь принимать вас в нашей скромной обители.

Кивнув, я прошел мимо них, чувствуя, как они сжимаются, стараясь занять меньше места, и опустился на диван рядом с Азалией.

— Я слушаю, — сказал я, и слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.

Женщина испуганно переглянулась со своей дочерью. Молчание длилось одну секунду, две… Тьма за моей спиной зашевелилась, готовая схватить обнаглевшую сейру за горло и потребовать ответы.

Но словно почувствовав опасность, она залепетала дрожащим голосом:

— Сейра Азалия применила на моей дочери темные силы…

Темные силы. От этой девочки? Это было смешно.

— …опозорила и унизила ее, а затем оклеветала, сказав, что Юлина издевается над ней в школе.

Я перевел взгляд на Азалию. Если ее жалкое поведение дома было тщательно спланированной игрой, то зачем терпеть издевательства в академии? Логика требовала обратного: жалкий бастард, которого унижают в поместье, должен был бы с лихвой отыгрываться на тех, кто слабее. Это классическая механика унижения. Но она… нет. Она молчала. Терпела. Позволяла тиранить себя и здесь.

Значит, либо игра была гораздо глубже, чем я предполагал — и эта новая роль мученицы была рассчитана на какой-то неочевидный пока выигрыш, — либо…

Либо я имел дело с полнейшим идиотизмом. С хаосом, который не подчинялся никаким законам стратегии и потому был в тысячу раз опаснее любого расчетливого врага.

Презрение во мне закипело с новой силой, но теперь в нем уже не было снисхождения. Сквозь него пробивался холодный, острый интерес.

— Где доказательства? — спросил я, и в голосе прозвучала сталь, заставившая директора вздрогнуть.

— Юбки моей дочери стали внезапно задираться без чьей-либо помощи. Сейра Азалия была рядом, а кроме нее никто не мог обладать такой силой…

Я медленно перевел взгляд на женщину, давая ей понять всю ничтожность ее «доказательств». Тень за спиной колыхнулась — Малькут ощутил мое презрение и ответил на него легким движением, едва заметным для тех, кто не знал его природы.

В воздухе повисла тягостная пауза. Даже директор потупил взгляд, понимая абсурдность обвинения.

— И она оклеветала мою дочь прямо при мне и сейре Гассе, — нервничая, добавила женщина, ломая тишину.

В этот момент некстати меня накрыл откат от переиспользования силы, в виски будто вогнали раскаленные гвозди, и естественная аура Малькута просочилась наружу.

Страх в комнате загустел, приняв новую форму ужаса перед чем-то древним и беспощадным. Краем глаза я увидел, как Азалия бросила на меня испуганный взгляд — наконец-то хоть какая-то адекватная реакция. Хорошо. Значит, инстинкт самосохранения у нее все же есть.

Но тут же ее лицо снова приняло выражение натянутой невинности, и внутреннее раздражение снова заструилось во мне. Она продолжала играть. Даже сейчас.

— Поймите, сейр Абенаж, мы не можем игнорировать такие… — запинаясь, начал директор.

Я перевел на него мрачный взгляд, заставив умолкнуть на полуслове.

— Вы посмели вызвать меня по такому пустяку? Вы даже толком не можете сформулировать, в чем именно провинилась Азалия. По-вашему, у меня нет других дел, кроме как прибегать сюда по первому зову истеричной мамаши?

— Братик, они сказали, что мне грозит исключение… — довольным голосом добавила Азалия.

Мое внимание медленно, почти лениво скользнуло с этой ненормальной двечонки на директора, потом на раздувшуюся от возмущения мамашу.

Они собирались исключить дочь рода Абенаж из-за слов какой-то провинциальной дворянки, увидевшей черта в поднявшейся юбке? И эти… существа осмелились потревожить меня из-за этого цирка.

Тупое раздражение во мне сменилось почти философским спокойствием. Не на кого злиться. Потому что все трое уже покойники. Просто они еще не знали об этом. Их сердца все еще бились, но для меня они были уже не более чем шевелящимися трупами. Вопрос был лишь в деталях: как, когда и насколько публично это произойдет, чтобы принести максимальную пользу.

Я медленно поднялся.

— Бардак, — произнес я голосом, в котором не было ни гнева, ни раздражения. Лишь констатация приговора. На Азалию я даже не посмотрел. — Вставай.

Директор что-то кричал мне вслед, но ему стоило думать, прежде, чем совершать ошибку. Некоторые уроки усваиваются посмертно.

— Братик, когда вернемся, я приготовлю тебе еще печенье!

Печенье. Опять это чертово печенье. Я фыркнул, даже не удостаивая ее взглядом.

— Ты думаешь, я буду есть еду от той, кого собственные слуги таскают за волосы?

Вопрос был риторическим и должен был поставить точку. Но она, как назойливая мушка, встала у меня на пути, заставив остановиться. Ее глаза, неестественно синие и слишком взрослые для этого детского лица, смотрели на меня с какой-то смесью вызова и… надежды?

— Я обязательно расправлюсь с леей Ганно. И тогда ты съешь то печенье, которое я приготовлю?

Она предлагала мне сделку, как равная. Ее наглость не знала границ.

Я ткнул ее пальцем в лоб, ощущая под подушечкой хрупкость черепа. Такую легко раздавить.

— Сначала делай, а потом болтай. Раздражаешь.

Я обошел ее, но она снова догнала, не отставая. Ее очередная тирада была уже откровенным торгом.

— Если я разберусь со слугами, хочу получить награду.

Ее слова снова были лишены всякой логики. Она пыталась торговаться, даже не зная, что вторая сторона должна получать выгоду. Вероятно я тронулся головой, если решил, что она шпионка. И что за награду она хотела? Золото? Признание? Защиты?

— Отстань.

Но Азалия и не думала отступать.

— Пожалуйста, братик? Если я сделаю это, устроим чаепитие с печеньем?

В очередной раз за сегодня я почувствовал как безупречный механизм мой логики скрипит и ломается.

Чаепитие?

— И это по-твоему награда?

Ее ответ ошеломил своей абсурдностью и странной пронзительностью.

— Конечно! Потому что я люблю тебя и хочу проводить с тобой много времени вместе. Чем больше — тем лучше. Лучшая награда для твоей сестренки.

Это была либо гениальная ложь, либо… либо что-то такое, что не укладывалось ни в одну известную мне категорию.

Я встретил ее взгляд, ища в этих синих глазах хоть каплю фальши. Но видела лишь какое-то дурацкое, сияющее ожидание.

Мрачное необъяснимое раздражение накрыло меня с головой. Я резко отвернулся и зашел в карету, хлопнув дверью. Она залезла следом.

Ее слова о «любви» висели в воздухе кареты, как ядовитый туман, против которого не было противоядия. Я уставился в окно, пытаясь игнорировать ее.

— Б-братик… — ее голос, теперь тихий и неуверенный, снова нарушил тишину. — Я кое-что оставила в школе и должна вернуться за этим…

Я медленно повернул голову, чувствуя, как мышцы шеи натягиваются тетивой.

Хуже всего была не ее надоедливая просьба. Хуже всего было то, что на краткий миг, я подумал о том, чтобы исполнить ее.

Это выбесило меня окончательно.

Я встретил ее испуганный взгляд, и по мне прокатилась волна чистой ярости. Мир сузился до одной цели — немедленно прекратить это. Уничтожить сам источник этого непотребного, размягчающего волю влияния.

Я даже не скомандовал. Малькут, чувствуя спонтанный всплеск воли, уже действовал.

Карета остановилась, дверца распахнулась сама собой, и прежде чем она успела что-либо понять, невидимая сила подхватила ее за шиворот и буквально вышвырнула на пыльную мостовую. Движение было резким, безжалостным.

Я мельком увидел ее широко раскрытые от непонимания глаза, ее маленькую фигурку на дороге.

Что не так с этим маленьким воплощением хаоса? Почему из-за нее я веду себя так по-дурацки необъяснимо?

— Надоела, — бросил я голосом, в котором шипела сталь, и захлопнул дверь.

Карета рванула с места, но Малькут не успокоился. Его тень, густая и неупокоенная, метнулась к окну, к тому месту, где осталась ее маленькая фигурка. В сознании прорвалась чужая, жаждущая мысль, острая как кинжал: «Дозволь, хозяин. Я оборву эту нить. Сейчас. Она никто. Ее смерть ничего не изменит».

Щупальца тьмы уже потянулись к ней, невидимые, но смертоносные.

«Нет!» — мысль ударила с такой силой, что стекла в карете задрожали. Это был не приказ. Это был рефлекс. Взрыв слепого, животного запрета, который опередил любую логику.

Малькут отпрянул, будто от огня. Его изумление волной жара прокатилось по нашей связи. Он не понимал. Я и сам не понимал.

Почему? Почему я остановил его? Это было бы так же просто, как раздавить насекомое. Так же логично.

Но вместо этого я сидел, стиснув зубами до боли, и смотрел, как она остается стоять на пыльной дороге, такая же жалкая и непонятная, как и пять минут назад.

Я откинулся на спинку сиденья, пытаясь загнать обратно эту досадную, опасную слабость. Но внутри, холоднее и страшнее любой ярости, зрело новое знание: сегодня я не позволил демону убить ее. И хуже того — я даже не смог себе объяснить, почему.

Тяжелая железная дверь открылась с мерзким скрипом. Я вошел, и мгла камеры поглотила меня, сомкнувшись за спиной глухим стуком запоров. Воздух в подземелье был неподвижным, спертым, пропахшим сыростью камня и застарелой крови.

Сейр Фаминг сидел на грубой каменной скамье в центре клетки. Казалось, он устроился здесь с комфортом, развалившись на своем каменном ложе, как герой, ожидающий триумфа. При моем появлении он даже не пошевелился, лишь медленно поднял на меня взгляд, полный холодной, почти скучающей надменности. На его губах играла легкая, снисходительная улыбочка.

— А, наследничек, — произнес он, и его голос прозвучал громко в давящей тишине, словно он здесь хозяин, а я — незваный гость. — Терис вынюхал, что я жив, и прислал тебя довершить дело? Скажи-ка, ты харкал кровью, пока он лупил тебя за неповиновение?

Я не ответил. Его уверенность была тем раздражающим жужжанием, которое предшествует необходимости прихлопнуть муху.

Отвратительное насекомое.

— Мой отец не имеет к этому отношения, — произнёс я ровным, бесстрастным тоном. — Это мое решение. Мне нужен механизм ловушки для демонов.

Он фыркнул с издевкой, и в его хрипе слышалась издевка.

— Твоё решение? Щенок пытается тявкать. Террис мало тебя учил. Он — сука, но хотя бы умеет кусаться, когда надо. А ты… что ты умеешь? Запереть меня? Взять в заложники мою семью?

Фаминг откинулся на стену с показной расслабленностью.

— Ты боишься. Боишься, что я не стану говорить. А раз так, — он широко ухмыльнулся, — то власть теперь у меня. Ты не тронешь мою семью, потому что они — твой единственный козырный туз. Так что давай, Ридрих Абенаж. Умоляй меня. И, может быть, лет через десять я соблаговолю поделиться с тобой парой секретов.

Я выдержал паузу, давая его словам повиснуть в спёртом воздухе, и и жестом отдал приказ ожидающим в дверях теням. Дверь распахнулась шире, и двое молчаливых слуг в черных одеждах внесли в камеру длинные деревянные носилки, накрытые грязным холщовым полотном. Они опустили их на каменный пол с глухим стуком, который эхом отозвался в каменных стенах.

Фаминг перестал улыбаться. Его надменная маска начала давать трещины, сквозь которые проглянула первая живая эмоция — настороженность.

— Что это? Что ты затеял, мальчишка?

Я не удостоил его вопрос ответом. Я шагнул к носилкам и резким движением сорвал холст.

Сперва он не понял. Его сознание отказывалось воспринимать. Затем дыхание его замерло, превратившись в короткий, судорожный вздох. Он медленно поднялся с каменной скамьи, отшатнувшись к прутьям, и пальцы его вцепились в железо, побелев в суставах.

— Нет… — это был даже не шепот, а хриплый, надорванный звук, полный отрицания и нарастающего ужаса. — Этого не может быть…

Я положил руку на грубые деревянные балки носилок, ощущая под пальцами их шероховатость. Холод смерти, исходящий из-под холста, казался осязаемым.

— Я спрошу еще раз. Мне нужен механизм ловушки.

Фаминг поднял на меня лихорадочно горящий взгляд. Его лицо, еще секунду назад бывшее маской отчаяния, исказилось внезапной, дикой решимостью. Дрожь в руках исчезла, движения стали резкими и точными.

— Ты еще тупее, чем я думал! — заорал он, срывая голос до хрипа.

В один миг он рванулся вперед, и в его пальцах блеснул заточённый до бритвенной остроты ржавый гвоздь. Он приставил его к собственному горлу, вонзив острие в кожу так, что выступила капля крови.

— Ты не получишь от меня ничего! Никогда! — его глаза полыхали безумием и торжеством. — Ты отнял у меня всё! Но последнее слово останется за мной! Ты и твой проклятый род не получите моих знаний!

Он сделал глубокий вдох, готовясь рвануть гвоздь поперек горла.

Я не двинулся с места. Лишь слегка наклонил голову, словно изучая интересное, но в целом незначительное явление.

— Нет, — сказал я тихо, но так, что слово прозвучало отчетливо, перекрывая его хриплое дыхание. — Не возьмешь.

В тени за моей спиной воздух заколебался и сгустился. Из ничего возникла длинная, костяная лапа с когтями, черными как обсидиан. Она метнулась вперед быстрее, чем человеческий глаз способен уследить, и пальцы обхватили запястье его руки — той, что сжимала гвоздь. Раздался хруст, громкий и влажный, как ломаемая свежая ветка. Крика не последовало — лишь короткий, перекрытый удушающий звук.

Гвоздь с легким звоном упал на каменный пол.

Фаминг стоял, безумно таращась на свою неестественно выгнутую, раздробленную кисть. Боль, шок и абсолютная, вселенская безнадежность медленно сползали по его лицу, смывая последние следы торжества.

Тень над моим плечом медленно обрела форму. Малькут проявился частично — пара горящих углей в воздухе и оскал, растянутый в беззвучном рыке.

— Ты ошибся во всем, Фаминг, — произнес я, и каждый звук падал, как камень. — Ты не имеешь права выбирать смерть. Выбор — это привилегия, которую я предоставляю. Твоя жизнь, твоя смерть, твои муки — все это теперь принадлежит мне. Так же, как и твои знания.

Я посмотрел на него поверх головы, уже не видя в нем человека, лишь источник информации, который необходимо вскрыть.

— Ты будешь говорить. Добровольно, под наркотой, в бреду — не имеет значения. Но ты расскажешь мне всё. И чем дольше ты будешь заставлять меня ждать, тем больше кусочков себя ты будешь при этом терять.

— Ты безумец… — прошипел Фаминг.

Голос его был хриплым, сдавленным, но в нем все еще тлели угли ярости, раздутые болью и отчаянием. Он стоял, держась здоровой рукой за прутья, его тело напряглось, как у загнанного зверя, готового к последнему, смертельному прыжку. — Безумец, одержимый демоном!

Он плюнул мне в ноги.

— Ты думаешь, сломил меня? — закричал он, и в крике этом слышалась истерика, граничащая с помешательством. — Никогда! Ты получишь от меня только мой труп!

Я наблюдал за этим взрывом бесполезной ярости без малейшей перемены в лице. Это напоминало агонию насекомого, которое, будучи пришпиленным, продолжает дёргать лапками, не понимая, что уже мертво.

«Интересно, — промелькнула холодная мысль. — До некоторых экземпляров новые правила мироустройства доходят не сразу. Им требуется… наглядная демонстрация».

Я медленно кивнул, не ему, а пустоте за его спиной.

— Как скажешь. Получишь то, что просишь.

Тишина в моих покоях была натянутой, как тетива лука. Запах крови и страха из подземелья все еще стоял в ноздрях, призрачный и назойливый. Фаминг был почти сломлен. Механизм скоро будет моим. Но цена была неприятной — силы были на исходе, а Малькут, насытившись болью и отчаянием старого инженера, теперь был беспокоен и тяжел, как непереваренный кусок мяса.

«Хозяин…» — его мысленный голос был уже не шепотом, а навязчивым гулом, сверлением в кости черепа.

Он голоден. По-настоящему голоден. И пока он не насытится, ни о каком сне, ни о какой аналитике не могло быть и речи.

Раздражение, холодное и острое, сковало виски. Еще одна рутинная, грязная обязанность. Еще одна трата времени. Мне нужно было просчитать планы отца, а не ублажать ненасытного паразита.

Безмолвно, движимый одной лишь необходимостью, я вышел из комнаты. Коридор поглотил меня, и я направился к единственному месту, где этот гул можно было заставить замолкнуть.

Кормушка. Подземелье под дворцом, куда доставлялись приговоренные к казни преступники. Идеальная пища для демонов рода Абенаж.

Я почти достиг потайного механизма в гостиной, когда услышал за спиной шорох. Мелкий, неуверенный. Как крадущаяся мышь.

Я замер. Не оборачиваясь. Азалия.

Внутри что-то холодно сжалось. Ее навязчивое присутствие стало фоном моей жизни, постоянным, раздражающим гудением. И сейчас, когда Малькут свербел в мозгу и требовал пищи, ее существование казалось особенно невыносимым.

Я резко дернул рычаг. Камень со скрежетом пополз в сторону, открывая мрак лестницы. Пусть видит. Пусть боится. Может, наконец, отстанет.

Я спустился вниз, не оглядываясь.

Шаги наверху замерли. Хорошо. Возможно, образумилась.

Дверь в кормушку с характерным тяжёлым скрипом отворилась передо мной, поглотив тишину коридора. Воздух здесь был другим — густым, спёртым, с примесью пота, страха и сладковатого душка разложения. Единственный источник света — факел в железном держателе — отбрасывал на сырые стены пляшущие тени, превращая их в живые, угрожающие силуэты.

Малькут за спиной напрягся, его безмолвное урчание стало ощутимым, почти осязаемым. Голод. Нетерпение.

Я кивком указал на первого заключенного за дальней решеткой. Посапывая от нетерпения демон скрылся в темноте, и через мгновение по «кормушку» разлетелся вопль.

И именно в этот момент боковым зрением я заметил движение у входа.

Маленькая, жалкая фигурка в ночной рубашке замерла в проёме, залитая светом факела.

Азалия.

Её глаза, широко раскрытые, отражали не просто страх, а первобытный, животный ужас, смешанный с шоком от открывшегося ей зрелища.

Её появление стало спичкой, брошенной в бочку с порохом. Заключенные, уже напряжённые от предчувствия, взорвались. Они ринулись к решёткам, просовывая руки, рыча, издавая похабные звуки. Её чистый, детский страх был для них диковинкой, редким лакомством в этом аду.

Она заметалась, пятясь. И я, сам не зная почему, шагнул ей на встречу, позволив наткнуться на меня.

— А ты довольно приставучая.

Азалия резко обернулась.

— Б-братик… — её голосок был тонким, надтреснутым шепотом.

Слово резануло слух своей абсолютной неуместностью. Я отвел взгляд, разрывая этот мимолетный, ни к чему не обязывающий контакт.

Она должна была убежать.

Любое нормальное существо, столкнувшись с этим адом, должно было в ужасе бежать, забыв обо всем. Это была бы единственно логичная реакция.

Но она не сбежала.

Она поплелась следом, как преданный, дрожащий щенок, внося своим присутствием раздражающий диссонанс в отлаженный ритуал. Ее упрямое следование за мной было таким же иррациональным, как и все ее поведение. Она снова и снова ломала мою логику. Снова и снова раздражала меня этим.

— Что это за место?

Вопрос повис в воздухе, наивный и потому особенно безумный. У нее еще хватало наглости не только остаться, но и спрашивать? Что с ней не так?

Ненормальная девчонка рождающая внутри извращенное любопытство. Сколько еще она сможет продержаться? Когда наступит предел ее лицемерию?

Я остановился у клетки, у которой кормился Малькут, стараясь сосредоточиться на знакомом процессе, на приливе силы, но ее присутствие висело на мне тяжелым, невидимым плащом. Она задышала слишком громко. Слишком громко. И наконец, выдала хоть одну адекватную реакцию — зажала рот рукой и отступила, лицо ее позеленело.

— Страшно? — бросил я, даже не глядя на нее, испытывая странное удовлетворение от промелькнувшей в ней логичности.

Но миг передышки длился недолго.

Эта девчонка шагнула вперед и протараторила на одном дыхании:

— В-вы с Мальбутом просто очищаете мир от плохих людей! Это преступники, которые заслуживают самой страшной смерти. Тем более, братик здесь. Мне не может быть страшно.

Ее слова были настолько лживы, что уголок рта непроизвольно дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

Интерес, холодный и острый, на мгновение пересилило раздражение. Где же он? Где же предел ее фарсу?

— Тогда выбери следующего, — сказал я, и в голосе послышались стальные нотки экспериментатора, готового довести опыт до конца.

Заплачь. Умоляй отпустить тебя. Убеги. Сломайся, наконец, и подтверди, что ты — всего лишь обычный, слабый ребенок.

Это был единственно логичный исход.

Она замерла. Глаза ее, еще секунду назад полные наигранной бравады, стали круглыми. В них мелькнула паника, затем — лихорадочный блеск поиска. Она окинула взглядом клетки, лица преступников, ища выход. И не найдя его, ее взгляд уперся в меня. Не с мольбой. С вызовом.

— Я выбираю лею Ганно.

Воздух в темнице замер. Даже Малькут, обычно равнодушный ко всему, что не было угрозой или едой, будто насторожился. Моя бровь непроизвольно дрогнула.

Лея Ганно? Служанка? Это было… неожиданно. Идиотично. Но не лишено своеобразной, извращенной логики. Детская месть, перенесенная во взрослый мир, где ставки — жизнь и смерть.

— Отправишь ее на смерть? — уточнил я, проверяя почву. Готовясь увидеть, как она отшатнется от последствий своего же заявления.

Но Азалия не отшатнулась. Она выпрямилась, и ее голос, до этого дрожащий, внезапно обрел странную, металлическую твердость.

— Она посмела ударить меня, а еще кормит отвратительной едой и ворует у меня деньги. И из-за нее братик отказывается есть мое печенье. Поэтому я выбираю ее.

Вот так. Она не просто мстила. Она вплела в свою месть меня. Моё нежелание есть ее дурацкое печенье она поставила в один ряд с побоями и воровством. Абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд. Мои губы сами собой искривились в беззвучной усмешке. Эта картина мира была настолько убогой и в то же время наглой, что это было почти прекрасно.

— Демон не может кормиться тем, у кого нет метки, — ответил я, уже автоматически, наблюдая за ее реакцией. Пусть узнает правила игры, в которую так стремится играть. — Поэтому сначала ты должна заставить ее оказаться здесь. И тогда мой демон сможет сожрать ее.

Я ожидал шока. Страха. Осознания. Вместо этого ее лицо озарилось… пониманием? Как будто я не опроверг ее план, а дал ей инструкцию.

— Поняла, братик. Я постараюсь.

Она произнесла это с такой леденящей душу решимостью, будто я только что поручил ей убрать в комнате, а не обречь человека на мучительную смерть.

В этот момент последние остатки раздражения окончательно сменились интересом. Ее мозг был устроен как-то иначе. В нем не было страха смерти, лишь какое-то детское, упрощенное восприятие действительности, где убийство было продолжением ссоры из-за печенья.

Это было не лицемерие, а аномалия. Опасная, непредсказуемая аномалия.

Я отвернулся и дал Малькуту знак закончить с оставшимися на сегодня. Азалия и не подумала уйти, продолжая оставаться рядом, хотя ее всю трясло.

Насытившись, демон с облегчением отступил, его форма растекаясь тяжелым дымом, чтобы впитаться в мою тень. Сила, холодная и знакомая, прилила ко мне, на мгновение заглушив фоновый гул его присутствия. Дело было сделано.

Я развернулся и направился к выходу, отсекая от себя весь этот эпизод, как закрывают отработанную книгу. Воздух позади меня снова взволновался.

— Братик, постой!

Ее голос, тонкий и надтреснутый, вонзился в спину. Я проигнорировал его, сделав еще несколько шагов к железной двери. Не оборачиваться. Не вовлекаться. Это был единственный разумный вариант.

За спиной раздался шорох, приглущенный крик, и резкий, металлический лязг о камень. Я замер, не поворачиваясь, спиной ощущая сцену, которая разворачивалась позади.

— Б-братик…

— Молчи, сука! — рявкнул кто-то грубо, и в звуке этом был не только страх, но и вызов. Моему авторитету. Моей власти в этом месте.

Что-то холодное и острое кольнуло под рёбра. Не страх за неё. Нет. Это было нечто иное. Вспышка чистой ярости. Это ничтожество, которого уже списали со счетов, посмело прикоснуться к тому, что принадлежит мне. К моей собственности. К моей проблеме. К тому, что имеет право трогать и решать только я.

— Убожество.

Малькут, уловивший этот спонтанный импульс, среагировал мгновенно. Резкий, влажный хруст позади. И сразу же — гробовая тишина, в которой так отчетливо слышалось ее частое, прерывистое дыхание.

Я обернулся. Она стояла на коленях, вся мелко дрожа, широко раскрытыми глазами глядя на то, что осталось от её обидчика.

Видеть ее такой было до странного неприятно.

— Вставай, чего расселась?

Но вместо того, чтобы выполнить приказ, Азалия всхлипнула и расплакалась. Как плачут дети. Громко, навзрыд, с всхлипами, которые разрывали её грудь и резали слух. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с пылью и кровью, её тело сотрясала мелкая, беспомощная дрожь.

Это было отвратительно. Это было… невыносимо.

Я наблюдал за этим несколько секунд, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и бесполезное. Ярость сменилась раздражением, а раздражение — ледяным, безмолвным бешенством на себя. За то, что допустил это. За то, что сейчас стою над этим рыдающим комком слабости и чувствую… что?

Не решившись больше терпеть этот спектакль, я подошел к ней и подхватил на руки.

Она тут же приникла ко мне, обвив шею руками, спрятала лицо у меня в плече, и её рыдания стали тише.

— Ты такая уродина, когда плачешь.

В ответ Азалия лишь всхлипнула и затихла. Словно в моих объятьях — объятьях безжалостного убийцы — она, наконец, обрела покой.

Я пронес ее по спящим коридорам поместья, не встречая ни души. Слуги научились чувствовать мои настроения и предпочитали не попадаться на глаза.

Положив Азалию на постель, я отвернулся, чтобы уйти, но мой взгляд упал на тень, колышущуюся у моих ног. Малькут проявлял нетерпение.

«Зачем ты это сделал, хозяин? — прошипел он в моем сознании, и его голос был похож на скрежет камней. — Она слаба. Она видела слишком много. Отдайте ее мне, и я сожру ее. Она такая вкусная».

Я посмотрел на ее спящее, заплаканное лицо. Слабая? Да. Но в ее слабости был какой-то стержень, который не ломался, а лишь гнулся, подстраиваясь.

«Ты прав. Она знает твое имя, Малькут. И сегодня видела, на что способна Тьма. Ее смерть была бы логичным завершением».

«Так дайте мне закончить!» — демон издал нетерпеливое шипение, и тень зашевелилась, потянувшись к кровати.

«Нет».

Этот приказ прозвучал в моей голове раньше, чем успела сформироваться мысль.

Малькут замер, его недоумение волной жара прокатилось по нашей связи. Он ждал объяснений, которых у меня не было.

«Она развлекает меня. Все равно что наблюдать за борьбой насекомых в банке».

Я подошел к центру комнаты и протянул руку. Тени сгустились, поползли по моей руке, сплетаясь в гибкий, послушный кнут. Я вдохнул в него крупицу своей воли, каплю Тьмы, чтобы оружие помнило, чья сила его оживила.

«Хозяин, что вы делаете?» — Малькут шипел и плевался от досады.

«Хочу дать ей инструмент и посмотреть, что из этого получится. Это будет занимательное зрелище».

Я положил только что рожденную плеть на одеяло рядом с ней. Ее пальцы непроизвольно сомкнулись на рукояти.

Малькут молчал, и его молчание было красноречивее любого протеста. Он не понимал. И я тоже. Но я чувствовал странное, почти болезненное любопытство. Что-то в ее абсурдном, безрассудном упорстве цеплялось за какой-то потаенный крючок внутри меня.

Я вышел, закрыв за собой дверь. Эксперимент был запущен, хотя я не мог сформулировать его цель. Оставалось наблюдать. И надеяться, что эта внезапная слабость не обойдется мне слишком дорого.

Результаты эксперимента оказались еще более занимательными, чем я ожидал.

Стоило маленькому зверьку получить в руки оружие, как она без промедления им воспользовалась.

Утром Азалия устроила настоящий террор на кухне. Она приперла к стенке свою главную мучительницу, лею Ганно, и ее приспешников, предъявив им точные цифры украденных средств и детали их же коррупционных схем. Она не просто угрожала — она продемонстрировала абсолютное знание их слабостей, играя на их страхе перед судом и получением метки, служащей «пропуском» в «кормушку». И все это — с плетью, в которую была вплетена частица моей силы, как с символом новообретенной власти.

Она действовала не как ребенок. Она действовала как Абенаж. Грязно, эффективно и с абсолютным презрением к своей мишени.

Крайне занимательно.

«Она что, возомнила себя хозяйкой?» — прошипел Малькут у меня в голове, его голос был похож на скрежет камня по стеклу. — «Вы оказали ей небольшую милость, хозяин, а она уже распоряжается слугами и велела подать завтрак в столовой. Выгоните ее! Вы ненавидите, когда вам мешают за едой».

Я молча согласился с демоном. Он был прав. Тишина утренней трапезы была моим ритуалом, неприкосновенным временем, где любое вторжение каралось немедленно и жестоко. И теперь этот ритуал был нарушен.

Когда я вошел в столовую, хаос с эпицентром в виде Азалии уже начал набирать обороты.

Она сидела за столом и поглощала яйца с сосредоточенной, животной жадностью, чавкая и марая лицо джемом.

«Видите, хозяин? — заскулил Малькут. — Наглая, борзая девчонка».

Я чувствовал, как его тень рвется вперед, жаждая проучить, прижать, стереть эту улыбку с ее липкого лица. И часть меня — та, что привыкла к порядку и контролю, — соглашалась с ним.

Но была и другая часть. Та, что с холодным интересом наблюдала за развитием симптомов неизвестной болезни, поселившейся в моем поместье.

— Братик, доброе утро! — ее голос прозвучал слишком громко и жизнерадостно, абсолютно неуместно. — Спасибо за подарок, мне он очень понравился.

Она даже не попыталась привести себя в порядок. Холодная волна раздражения подкатила к горлу. Я взял салфетку и резким движением швырнул ее ей в лицо.

— Не ешь со мной за одним столом, если ведешь себя, как поросенок.

Отлично, я продолжу, сохраняя стиль и ход мыслей Ридриха, как в предыдущих главах.

Азалия поймала салфетку, и на ее лице появилось выражение искреннего, почти комичного ужаса. Она вытерла рот и уставилась на перепачканную ткань, будто видела ее впервые. Ее щеки залились густым румянцем.

Забавно.

— Ридрих, я хочу учителя по этикету, — пропищала она, бросая на меня робкий взгляд исподлобья. — Я хочу и дальше с тобой завтракать, и если я буду пачкаться, ты будешь раздражаться.

Я чуть не фыркнул.

Похоже правила торга она так и не выучила. Предложи этот зверек, что больше не будет меня беспокоить, тогда я бы подумал. Я проигнорировал ее, сосредоточившись на еде. Любой ответ дал бы ей понять, что ее тактика работает. А я не собирался поощрять это.

— Братик, я хочу сегодня съездить в город за новыми платьями, можно? — не унималась она. — И еще я хочу дать объявление в газету о поиске новых слуг.

Я поднял на нее взгляд, давая ей почувствовать всю тяжесть своего молчаливого изучения. Она выдержала его секунду, потом две, прежде чем ее глаза засуетились, ища спасения на тарелке.

— Добавь пункт про то, что у них должно быть образование, — бросил я, прежде чем мысль успела оформиться.

Зачем я это сказал? Чтобы помочь ей? Нет. Чтобы усложнить ей задачу. Чтобы посмотреть, как она будет с этим справляться. Да. Именно так.

Она замерла, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, будто у меня внезапно вырос еще один нос. Ее немой шок был настолько гротескным, что даже уголок моего рта дрогнул. Она ждала оскорблений, угроз, ледяного презрения. А получила… совет. Деловой, холодный и по существу. Ее маленький мозг явно перегревался, пытаясь это обработать.

— Братик, ты не против, что я самовольно распоряжаюсь слугами? — прощебетала она, пытаясь вернуть инициативу. — Быть может, тебе кто-то из них нравился?

Я потянулся за кофе, чувствуя, как Малькут с интересом наблюдает за этой пьесой.

— Есть те, кого я терплю, и кого не терплю, Азалия. Люди мне не нравятся.

Истина, простая и чистая, как клинок. Она же скорчила какую-то дурацкую, знающую улыбку, будто была посвящена в какую-то великую тайну. Идиотка.

— А я? Разве я тебе не нравлюсь?

— Нет.

На этот раз она даже не смутилась. Притворно надула губки и издала фальшивый вздох. Ее упорство было почти достойно уважения. Как упорство таракана, который ползет на свет, несмотря на то, что его постоянно отшвыривают.

— Братик такой жестокий. Совершенно не бережет сердце сестренки, которая так его любит.

Я бросил на нее мрачный взгляд. Откуда у нее появляются все эту фразы? Как работает ее маленький мозг?

Некоторое время прошло в благословенной тишине, на которую я даже не надеялся. Казалось, на сегодня представление Азалии было окончено.

Но нет.

Спрыгнув со стула, она зачем-то подошла ко мне, держа за спиной подаренный мной кнут.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнесла она доверительным шепотом.

— Говори.

— Ридрих, это очень важно, наклонись, пожалуйста.

Я почти физически ощутил, как Малькут замер в ожидании. Что она задумала? Угрозу? Шантаж?

С раздражением я отложил салфетку и наклонился, готовый к любой глупости.

Ее липкие, сладкие от джема губы прижались к моей щеке.

— Братик самый лучший! Люблю тебя!

Воздух застыл. В голове наступила белая пелена тишины, в которой медленно тонул свирепый, бессмысленный вопль Малькута. Я почувствовал, что на коже осталось липкое пятно, а внутри все сжалось в тугой, болезненный комок ярости. Не из-за прикосновения. Из-за абсолютного, оглушительного абсурда этого жеста.

А эта несносная девчонка сбежала, оставив меня одного с привкусом джема на щеке и хаосом в мыслях.

«Хозяин! — завопил Малькут. — Дайте мне оборвать эту нить! Немедленно!»

— Молчи, — приказал я ему с такой ледяной силой, что даже демон на мгновение смолк.

Я медленно вытер щеку. Головная боль вернулась, давящая и немилосердная.

Что-то было не так. Мой эксперимент выходил из-под контроля.

Кабинет тонул в багровых сумерках. Запах старой кожи, воска и металла смешивался с приторной сладостью имперского дворца, принесенной Регори. Он развалился в кресле, вертя в руках мою печать, которую взял без спроса с моего стола.

— Твой милый папенька, кажется, решил, что мир ему больше не выгоден, — голос Регори был нарочито легким, но каждое слово било в одну точку. — Он ведет свою игру на границе. Срывает обещанные нами поставки зерна, чтобы предотвратить голод в Иргейсе. Разжигает недовольство народа. Ты в курсе?»

Отец действовал предсказуемо. Война была для него лишь еще одним инструментом власти, а голод и смерть тысяч — приемлемой ценой за усиление влияния. Демоны нашего рода всегда вскармливались хаосом.

— В курсе, — ответил я, и мой голос прозвучал плоским, лишенным интереса.

Регори хмыкнул, продолжая крутить в руках печать.

— Конечно, в курсе. И, конечно, тебя это не беспокоит. Для вашего рода война — что праздник.

Он был прав. Отец готовил пир для своего демона. И технически, это было на руку и мне. Но сейчас я почему-то не мог сосредоточиться на взвешивании рисков и выгод. Мой взгляд упрямо полз к окну. Глубокая синева вечера затягивала аллею.

Еще утром Азалия уехала в город и давно уже должна была вернуться. Но она опаздывала.

— …следовательно, — продолжал Регори, проследивший за моим взглядом с ядовитым интересом, — его следующим шагом будет устранение послов Иргейса, которые поедут к отцу за объяснениями, почему мы не выполнили условие мирного договора. Неужели ты позволишь Террису продолжать эту игру?

Я не ответил. Вместо этого я мысленно обратился к Малькуту: «Где она?»

Тень в углу кабинета беспокойно зашевелилась.

«Экипаж только что миновал Восточные ворота. Без нее».

Холодная стальная полоса сжала мне грудь. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Я медленно положил перо, ощущая, как каждый мускул на лице напрягается, удерживая маску безразличия.

Регори заметил. Его глаза сузились, маска шалопая сползла, обнажив холодный расчетливый ум стратега.

— Ридрих?

Я встал, отбрасывая стул. Дерево грохнулось об пол. Регори вздрогнул, поставив на столик печать.

— В чем дело?

Я уже не слушал его, набрасывая на плечи плащ и срываясь с места. Политика, войны, интриги отца — все это стало фоновым шумом. Сейчас существовала только одна цель.

— Ридрих, черт возьми, куда ты?! — шаги Регори загремели за мной по коридору.

Я проигнорировал его, вылетая на подъездную аллею, где уже стоял подъехавший экипаж Азалии. Холодный вечерний воздух обжег легкие.

Увидев меня, кучер спрыгнул на землю и упал на колени.

— Умоляю, простите, сейр Абенаж! Ваша сестра приказала ждать ее на опушке леса, но я прождал несколько часов, а она так и не…

Дальше слушать я не стал.

Тьма сгустилась за моей спиной и в один миг разорвала старого идиота на мелкие кусочки. Ошметки плоти брызнули на камни мостовой. Воздух затрепетал, наполняясь медным вкусом ужаса.

За моей спиной резко выдохнул Регори. Его легкомыслие испарилось, уступив место холодной, практичной оценке ситуации.

Я шагнул через лужу крови, вскакивая на место кучера, и рванул поводья. Кони, почуявшие запах крови и Тьмы, рванули с места с диким ржанием. Регори, не говоря ни слова, вскочил на подножку кареты, явно намереваясь не пропустить столь редкое зрелище.

Мы мчались в сторону леса в гробовом молчании, нарушаемом лишь стуком колес и тяжелым дыханием Малькута, слившегося с тенями скачущих лошадей. Я не оглядывался, но чувствовал на себе взгляд Регори — тяжелый, лишенный насмешки, полный переоценки

«Ищи», — мысленно приказал я демону. Сознание расширилось, сливаясь с Малькутом, прочесывая придорожные кусты.

И затем — резкий, болезненный щелчок в сознании. Сигнал.

Нашел.

Я рванул поводья, сворачивая с дороги, заставляя лошадей лезть в густую, непролазную чащу. Ветки хлестали по бокам кареты, царапали лак. Регори, успевший перебраться на козлы рядом со мной, молча вцепился в сидение, его лицо стало каменным.

Мы не могли проехать и ста ярдов. Деревья встали сплошной стеной.

— Дальше пешком, — бросил я, уже выпрыгивая на землю.

Малькут метнулся вперед, указывая путь. Я шел за ним, не оглядываясь, но слыша, как Регори, ругаясь, продирается через кусты за мной.

Мы шли может десять минут. Воздух становился гуще, темнее, словно сам лес не хотел отдавать свою добычу. И тогда тень Малькута замерла.

Впереди, укрытая от чужих глаз листьями папоротника неподвижно лежала Азалия. Маленькая и неестественно хрупкая. Лицо заляпано грязью, на щеке — ссадина. Одна рука закинута за голову, пальцы сжаты в кулачок.

Я навис над ней, и что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок ярости. Не из-за нее. Из-за этого места. Из-за ее беззащитности. Из-за того, что кто-то посмел… что-то посмело…

Наклонившись, я поднял ее. Она была легкой, как пушинка, и холодной.

— Жива? — тихо спросил Регори.

В его голосе не было насмешки, лишь сдержанный профессиональный интерес.

— Да.

Я понес ее обратно к карете, чувствуя, как ее головка безвольно болтается у меня на плече. Малькут кружил вокруг нас, его тревожное шипение было единственным звуком, нарушавшим давящую тишину леса.

Несносное маленькое бедствие. Какой черт понес ее в лес? И какая тварь посмела ее тронуть?

Раздражение во мне росло.

Добравшись до экипажа, я уложил Азалию на сиденье и сел рядом. Регори разметился напротив, и его взгляд с неподдельным интересом занял на моем лице.

В глазах кронпринца был вопрос, на который я не имел ответа.

Карета тронулась.

— Я бы ни за что себе этого не простил, если бы пропустил такое зрелище… — начал Регори с притворной легкостью.

Я метнул в него взгляд, полный тихой ярости, приказывая молчать.

— Зачем ты увязался за мной, напомни?

— Ты весь вечер места себе не находил, а потом подорвался, как ошпаренный, не сказав ни слова и даже призвал своего демона, — он не отводил глаз, наслаждаясь моментом. — Если снег выпадает посреди жаркого лета, такое просто нельзя оставлять без внимания. Нужно же мне было узнать, что так встревожило моего верного поданного.

Регори говорил слишком много. Слишком громко. Нарушая тишину, которая была мне необходима, чтобы обдумать этот… инцидент.

Карета резко подпрыгнула на кочке. Тело Азалии покатилось к краю сиденья. И моя рука сама потянулась, жестко придержав ее, не дав упасть. Прикосновение к холодной ткани ее плаща вызвало новую волну раздражения.

— Ровнее! — резко бросил я, обращаясь к Малькуту, управлявшему конями.

— Простите, хозяин… — донесся испуганный ответ.

— Чудеса… — продолжил Регори, и в его голосе уже звенел неподдельный восторг. — Серьезно, заплати мне кто-то миллион золотых, я бы все равно не поверил в это, если бы не увидел своими глазами.

— Раздражаешь. Помолчи или будешь добираться до города пешком.

— Ты даже не отрицаешь… — пробормотал он себе под нос, и я увидел, как уголки его губ задрожали от сдерживаемого смеха.

Я отвернулся, глядя в темное окно, но видел лишь отражение — свое лицо, искаженное непонятной самому мне гримасой, и ее бледный профиль на моих коленях. Мое внимание на ней было слишком заострено, чтобы я не заметил, как ее дыхание изменилась.

Она пришла в себя, но решила продолжать играть в труп.

— Вставай, — приказал я ей, злясь и на себя, и на нее за этот бессмысленный порыв, заставивший меня бросить все свои дела и помчаться за ней в лес.

Ей лучше бы упасть на колени и начать извиняться со слезами на глазах. Или затрястись от страха. Как она посмела снова потревожить мой покой? Вынудить проявить эту… слабость?

Но у этого ходячего хаоса, конечно же, было свое мнение на этот счет. Вместо того чтобы отстраниться, она кинулась ко мне, обвивая мою шею своими цепкими руками, прижимаясь всем телом.

— Братик, я так испугалась! Я так рада, что ты нашел меня!

— Отцепись от меня, — произнес я сквозь зубы, чувствуя, как по спине пробежала холодная волна. Не отвращения. Раздражения. Сильного, острого, почти болезненного.

Но я не оттолкнул ее. Не потому что не мог. А потому что… ее реакция была непредсказуема. Любое действие могло спровоцировать новый виток этого абсурда.

— Нет! — Азалия прижалась еще сильнее, и ее шепот прозвучал прямо у моего уха, влажный и настойчивый. — Не хочу отпускать. С тобой мне не страшно!

— Одумайтесь, юная сейра! — фыркнул Регори. — Это ли нужно говорить одному из самых опасных людей империи!

Даже и не думав послушать весьма трезвое замечание кронпринца, она лишь обхватила меня сильнее.

— Братик, спасибо. Я очень тебя люблю. Ты злишься на меня?

Любишь. Опять это слово.

— Такая очаровательная малышка, — посмеиваясь, продолжил Регори. — Ридрих, она мне нравится. Азалия, станешь моей сестренкой?

Воздух в карете застыл. Слова повисли, как лезвие на нитке. И что-то внутри меня — холодное, острое и абсолютно иррациональное — сдвинулось с места. Не гнев. Не раздражение. Нечто более простое и древнее. Примитивное утверждение права.

Моя.

Она — моя. Моя проблема. Мой хаос. Мой эксперимент.

Только мой.

Малькут отреагировал моментально, остановив карету.

— Выходи.

Регори фыркнул, все еще не понимая серьезности момента.

— Ты серьезно? Да, брось. Я же просто…

Я медленно повернул к нему голову, и наконец встретил его взгляд.

— Сейчас же.

Он замер, и его ухмылка наконец сползла с лица, уступая место холодному недоумению и первой искорке… опаски.

— Перестань, ночь на дворе. Мы посреди леса, как я по-твоему должен…

— Мне все равно. Я говорил тебе помолчать. Выходи.

Регори задержался на секунду, его глаза метались между мной и Азалией, пытаясь понять, что именно он сказал не так. И по его лицу расползлась глуповатая улыбка. Он понял. И за это мне захотелось расчленить его на месте.

Поднявшись и ворча для виду, он покинул карету.

— Я вообще-то будущий император! Одумайся! — крикнул он, явно наслаждаясь ситуацией.

— Я знаю, — ответил я, не повышая тона.

Именно поэтому Регори был еще жив.

Карета тронулась. Тишина внутри стала густой, насыщенной, как будто после грома.

Азалия притихла на своем месте.

— Ты… сильно злишься на меня? — ее голос был тише шепота.

Я сжал челюсти, не желая признавать эту абсурдную, глупую эмоцию, которая заставляла меня вести себя, как последний идиот.

— Я не злюсь.

Потому что злость — это эмоция. А то, что я чувствовал, было холодным, кристально ясным знанием. Знанием того, где проходила граница того, что принадлежит мне.

И она, по всей своей нелепости и абсурдности, оказалась внутри этой границы.

— Братик, прости, что я была такой безрассудной, просто… Я читала в одной книжке, что в лесу живут феи! И мне показалось, что я услышала их пение и пошла проверить, но потом заблудилась и…

Она несла какую-то околесицу., неся какую-то околесицу про фей и пение. Ее голос, все еще слабый, резал слух своей фальшивой наивностью. Я слушал, вполуха, отмечая провалы в логике, несостыковки. Ложь была настолько примитивной, что это заставляло задуматься: она считала меня дураком? Или это была какая-то странная, изощренная форма пытки?

— Я не хотела заставлять тебя нервничать или причинять неудобства… Ты…

— Ты должна запомнить несколько правил, — перебил я ее.

Она замолчала, уставившись на меня своими синими глазами. В них читалась не столько боязнь, сколько… любопытство. Как будто она изучала мою реакцию, записывая каждую деталь в какой-то дурацкий дневник наблюдений.

— Ты не должна покидать дом без сопровождения. До наступления темноты ты должна возвращаться. И если ты еще раз поступишь так безрассудно, я запру тебя в одной из клеток в кормушке.

Я вложил в последние слова весь ледяной ужас этого места, весь тот страх, который должен был пронять ее до костей.

Она вздрогнула. Хорошо. Наконец-то адекватная реакция. Но уже через мгновение ее лицо озарила та самая дурацкая, сияющая улыбка.

— Поняла, братик!

Азалия безнадежна.

Она выдержала паузу, делая вид, что обдумывает, а затем задала вопрос, который отозвался в висках головной болью.

— Братик, но все слуги наказаны, а новые еще не нашлись. Кто должен меня сопровождать?

Я вспомнил никчемному кучера. Вспомнил, сколько проблем мне доставила ее пропажа.

Нет.

Никаких слуг.

— Ты Азалия Абенаж. Тебя не могут сопровождать обычные слуги.

Она замолчала, и на ее лице появилось выражение глубокомысленного осмысления, будто я только что открыл ей великую тайну мироздания. Затем это ходячее бедствие, как ни в чем не бывало, перевело тему.

— Ридрих, тебе понравилось наказание, которое я выбрала для слуг?

Я проигнорировал вопрос. Это была очевидная попытка выпросить одобрение, и я не собирался ее поощрять.

— Я читала в одной книге, что если человек самостоятельно пытается найти и проговаривает вслух, в чем был не прав, то он начинает сильнее раскаиваться и испытывать чувство вины.

Какая глупость. Зачем вызывать в ком-то чувство вины, если можно просто заставить страдать и молить о смерти?

— Слишком мягко.

Но Азалия внезапно со мной не согласилась.

— Они будут жить в вечном унижении, питаться помоями, а еще до конца дней своих будут расплачиваться с нашей семьей. Лет через десять проценты с их долга будут настолько большими, что это позволит нам формально поработить их. У них не будет права распоряжаться собственной жизнью. Мы сможем сделать с ними все, что захотим. Хоть отправить на корм, хоть на рудники, хоть убить.

Я посмотрел на нее.

Невинная улыбка и расчетливые, безжалостные слова о плане мести.

Что-то во мне отозвалось на это. Чувство узнавания. Узнавание стиля. Того самого, которым я пользовался сам, рассчитывая смещение отца. Та же самая беспощадная логика, тот же самый взгляд в будущее, просчитывающий ходы наперед.

Уголок рта непроизвольно дрогнул.

— Неплохо.

— Правда? Я так рада, что тебе понравилось!

Азалия просияла, как будто получила высшую награду. И в этот момент я осознал всю глубину пропасти между нами. Она видела в этом одобрение, похвалу. Я же видел лишь констатацию факта. Да, эффективно. Да, жестоко. Но это не было хорошо. Это просто… было.

— Кстати, Ридрих, как тебе мое новое платье? Красивое, да?

— Не задавай глупых вопросов. Раздражаешь.

Но она, конечно, и не думала отставать.

— Братик, у тебя будет время завтра? Ты ведь помнишь про наше чаепитие?

Тут я заметил кое-что любопытное. За ее фальшиво-невинной улыбкой начала проглядывать злость. И это открытие отозвалось внезапной вспышкой удовлетворения внутри.

— Я испеку печенье, а еще клубничный десерт. Попробуем его вместе? Завтра в три часа дня, хорошо?

Мне захотелось разозлить ее еще сильнее.

— Отстань.

— Хорошо, Ридрих. Но мне так хотелось бы, чтобы ты завтра пришел. Постарайся, ладно?

Какая глупость.

Я отвернулся к окну, и в карете повисла тишина.

— Сейр Ридрих, досточтимый сейр Абенаж вас ожидает, — прошелестел секретарь отца, не поднявшись с места и не двинув головой.

Механически он продолжил перебирать бумажки на столе, не выказывая даже капли почтения. Просто еще один винтик в механизме подавления, отлаженном отцом.

Я подошел к массивной деревянной двери, ощущая на себе пустой взгляд секретаря, и постучал.

Ответа, разумеется, не последовало.

Отец получал извращенное удовлетворение, унижая меня. Ни разу он впустил меня в кабинет сразу после моего стука. Иногда я мог прождать пять минут, иногда полдня — все зависело от того, в каком тот настроении.

Я замер у двери, приняв выдержанную, нейтральную позу. Руки за спиной, взгляд устремлен в точку на противоположной стене. Я научился ждать.

Минута. Две. Пять.

Воздух в коридоре был холодным и неподвижным. Секретарь перестал шелестеть бумагами и теперь просто сидел, уставившись в стену

— Войди.

Быстрее, чем я думал.

Я нажал на тяжелую железную скобу. Дверь отворилась беззвучно, впуская внутрь.

Отец стоял спиной у большого стола, заставленного стеклянными колбами и ящиками с заспиртованными образцами. Он не обернулся. Его внимание было целиком поглощено процессом. В его ловких пальцах, привыкших к более грубым инструментам, замерла огромная ночная бабочка, бархатисто-черная, с гипнотическими глазками на крыльях. Она судорожно билась, осыпая его перчатки ядовитой пыльцой. Он сменил хватку, и бабочка затрепетала с новой силой, почуяв близость булавки. Острие блеснуло в холодном свете ламп.

— Закрой дверь. Не создавай сквозняка. Мои образцы нервничают.

Я вошел, чувствуя, как Малькут съеживается в моей тени, становясь плотнее, темнее, стараясь не привлечь внимания старшего демона, чье древнее, сонное присутствие лениво колыхалось в углах комнаты.

Дверь сама собой затворилась позади меня с тихим, угрожающим щелчком — работа его демона. Ловушка захлопнулась.

Отец с мягким, влажным хрустом воткнул иглу в тело бабочки. Трепет замер, сменившись мелкой, предсмертной дрожью. Он водрузил ее на доску среди других, тщательно расправляя крылышки булавками, будто распиная заживо.

Наконец, отец поднял на меня тяжелый взгляд.

— Я очень тобой недоволен.

Было бы удивительно, скажи он обратное.

Терис медленно прошелся вдоль стола, проводя пальцем по стеклянной поверхности одного из сосудов. Внутри что-то мелкое и многоногое судорожно забилось.

— Мой демон не смог найти Фаминга.

Он сделал паузу, давая мне осознать это заявление. Демон Териса Абенажа был древним, его восприятие простиралось на пол-империи. Для него не существовало тайн, укрытий и замков. Если он чего-то не нашел — это значило, что это что-то спрятано намеренно. И очень искусно.

— Как думаешь, почему, Ридрих? — он подошел вплотную.

Отцу пора уже было понять, что попытки оказывать на меня давления не работали уже очень давно. Я встретил его взгляд, не моргнув.

— Если твой демон не нашел Фаминга, значит, он мертв.

— Ублюдок! — закричал он.

Короткий, хлесткий удар в лицо. Голова дернулась в сторону. По внутренней стороне губы расползся знакомый медный привкус.

Терис схватил меня за подбородок, почти ломая пальцами кости, заставляя меня смотреть в его глаза, пылающие теперь чистым, безразличным алым огнем.

— Он жив. И ты знаешь, где он. Ты прячешь его. Для чего?

Я не отвечал. Просто смотрел, чувствуя, как Малькут бьется в бессильной ярости в пределах моей тени, не смея атаковать.

Отец с силой оттолкнул меня.

— Молчишь? Прекрасно. У меня есть метод против упрямых щенков.

Он повернулся к столу и снял со стены короткую, гибкую плеть с серебряными шипами на концах. Терис любил такое. Любил ощущение, когда кость трещит без помощи потусторонних сил.

— В последний раз. Где Фаминг?

Тишина.

Свист рассекаемого воздуха. Едкий щелчок по плечу. Ткань моего сюртука расползлась, и под ней вспыхнуло огненное жало. Знакомая, почти ностальгическая боль.

— Я не спрашиваю, жив он или мертв. Я спрашиваю — где он?

Еще удар. На этот раз по спине. Я качнулся вперед, но удержал равновесие. Хруст.

Боль была… ясной. Чистой. Она несла лишь человеческое желание причинить страдание. После хаоса, принесенного Азалией, это было почти освежающе.

— Молчишь? — отец дышал тяжелее.

— Если ты не смог найти его, значит, он мертв, — прохрипел я, говорить было тяжело. Похоже в этот раз отец сломал мне ребра.

Терис остановился, завел руки за спину, и посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. Скривил губы.

— Верно, такой слабак, как ты, не смог бы его спрятать от меня.

Уголок рта дернулся в насмешке.

Какая разница за что, главное причинить мне боль. Отец с самого начала и не думал, что я способен на такое. Глупец.

Он вернулся к столу, подхватил белоснежный шелковый платок и принялся методично, один за другим очищать шипы кнута от моей крови.

— У меня есть для тебя задание.

Сила Тьмы уже хлынула ко мне, исцеляя раздробленные ребра. Я смог выдохнуть.

— Я слушаю, отец.

— Иргейс отправляет к нам послов. Ты должен избавиться от них сразу же, как они пересекут границу.

Он поднял на меня взгляд.

— Считай это… компенсацией за твои прошлые неудачи. И демонстрацией лояльности, в которой я начал сомневаться.

Я молча кивнул, ощущая, как срастаются кости под кожей — зудящая, неприятная быстрота, за которую придется платить позже истощением.

— Как прикажешь.

Отец не ответил. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, разложил окровавленный платок на столе, расправляя шелковые складки. Затем взял кубок с вином — пить не стал, просто поворачивал в руках, изучая отблеск света на темном металле.

Тишина растягивалась, густая и темная. Он наслаждался моей необходимостью ждать его милостивого разрешения уйти.

Я чувствовал, как Малькут ёжится в тенях, его терпение таяло быстрее моего.

Наконец, отец лениво поднял на меня взгляд, будто только что заметил, что я все еще здесь.

— Есть еще кое-что. Сегодня из дворца в наше поместье были направлены несколько слуг и телохранитель. Для Азалии.

Что-то ледяное и тяжелое, много дней сжимавшее мне горло, внезапно отпустило.

Вот оно.

Отцу известно только это — только то, что я попросил Регори направить слуг для сестры. Значит, она ничего не докладывала отцу о моем странном поведении. Будь это так, он бы давно уже воспользовался моей слабостью.

Внезапная, почти головокружительная легкость потеснила привычную тяжесть в груди. Она была моей. Не его шпионкой. Только моей выводящей меня из себя загадкой.

— Неужели ты размяк настолько, что опустился до сочувствия сестре? — его голос был пропитан презрением.

— Его высочество заинтересовался ей при последнем визите, — парировал я, не моргнув глазом. — Если она станет будущей императрицей и родит наследника с кровью Абенажей, тогда сдерживающая нас клятва перестанет действовать. Наш род сможет взойти на трон.

Я видел, как в глазах отца мелькнуло понимание, а затем — яростное неприятие того, что я смог просчитать то, до чего не додумался он. Его пальцы сжались, костяшки побелели.

— Ты… — он началось тихо, но воздух в комнате сразу же сгустился, потяжелел. Тень за его спиной заколебалась, стала плотной, почти осязаемой. — Не смей принимать такие решения сам, щенок!

Его Тьма обрушилась на меня не волной, а всей массой спрессованной ярости. Она ударила в грудь, пытаясь раздавить. Пол подо мной затрещал, я отскочил назад, упершись в стену, и едва успел выставить свою собственную Тьму как щит.

Стеклянные колбы на полках зазвенели, не выдерживая напора. Малькут взвыл в моей голове — не от боли, а от бессилия перед лицом старшей, неоспоримой силы.

— Ты забыл, с кем говоришь?! — проревел отец, и его глаза вспыхнули алым кошмаром. — Ты забыл, чья воля правит здесь?!

Мой щит треснул с сухим, хрустальным звуком. В следующее мгновение его мощь пробила мою защиту и ударила мне в грудь.

Воздух вырвался из легких. Я рухнул на колени, а затем и вовсе на пол, ощущая, как каменные плиты врезаются в спину. Голова зазвенела, в глазах помутнело.

Он медленно подошел и поставил сапог мне на грудь, нажимая точно на то место, где уже болело от удара.

— Ты еще жив только потому, что план и правда может сработать, — прошипел он, и его голос снова стал тихим, холодным и абсолютно безжалостным. — Но запомни. Никогда. Не действуй без моего приказа. Ни в чем. Понял?

Я не мог дышать, не мог говорить. Я лишь смотрел на него снизу вверх, чувствуя вкус крови на губах и тяжесть его ноги на своей груди.

Небольшая цена за будущее спокойствие маленького зверька.

— Понял? — повторил он, усиливая давление.

Кость затрещала.

— Да, — выдавил я хриплым, чужим голосом.

Он с удовлетворением снял ногу и отошел, как будто только что отпихнул ногой надоевшую тряпку.

— Иди. И не подведи меня с послами.

Я поднялся, не сводя с него глаз. Каждый мускул ныл от боли, но я выпрямился, ощущая, как свежая ненависть — холодная, отточенная и абсолютная — льется по жилам вместо крови.

Терис повернулся спиной, демонстрируя свое презрение, свою уверенность в моей покорности.

Он все еще был сильнее. Он все еще мог поставить меня на колени. Но его жалкое время кончилось. Он просто еще об этом не знал.

Я вышел, и дверь закрылась за мной, окончательно отделив два мира: мир умирающего старого паука в его логове и мир, который теперь принадлежал мне. Моя ненависть была тихой и неоспоримой. Она не требовала немедленной мести. Она требовала идеального расчета.

«Хозяин…» — голос Малькута был тише, но в нем появился новый оттенок — уважение, смешанное с жаждой.

«Заткнись», — приказал я ему мысленно.

Пора было уладить одно незаконченное дело.

Влажная темнота подземелья впитывала звуки, превращая их в глухие, бесформенные шорохи. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом крови, пота и ржавого железа.

Я спустился по скрипящим каменным ступеням, и каждый шаг отдавался в боку коротким, острым ножом боли. Сломанные ребра, стянутые силой Тьмы, все еще напоминали о себе тупой ломотой при каждом движении.

Тьма была воплощением разрушения, противной целительной силе. Чтобы заставить ее подчиниться, приходилось тратить втрое больше энергии.

«Хозяин… — хрипел Малькут. — Я голоден»

Он плыл позади, расплывчатый, истощенной тенью. Демон был похож на голодного зверя на привязи — злого, но ослабленного.

Железная дверь скрипнула, и из темницы Фаминга навстречу мне вышел человек в темных одеждах, неся с собой запах боли и пыток. Увидев меня, он почтительно поклонился и, уставившись мне под ноги, доложил:

— Сейр Абенаж, пленный раскрыл механизм ловушки. Наш инженер уже подготовил чертежи по словам Фаминга. Но…

Голос его опустился, стал ниже, от него отчетливо пахнуло страхом.

— Но он твердит, что является ключом к активации ловушки.

Я прошел мимо него, входя в камеру.

Фаминг сидел на грубом табурете, прислонившись спиной к сырой стене. Его лицо было маской из кровоподтеков, один глаз полностью заплыл. Но второй — единственный уцелевший при виде меня засиял лихорадочным торжеством.

— Ха… Твой ублюдок-папаша… — голос Фаминга был сорванным шепотом, полным ядовитой усмешки. — …нравится мне все больше. Славно он тебя отделал… Сбил спесь, мальчишка?

Из его груди вырвался хриплый, булькающий звук, отдаленно напоминающий смех.

— Что, больно было? — он выдохнул, и в его голосе сквозь хрипоту пробилось неподдельное, жадное любопытство. — Скажи-ка… ты плакал? Ползал на коленях, умоляя, чтоб пощадил? Жизнь бы отдал… чтоб посмотреть на это зрелище…

Внутри что-то медленно повернулось с холодным щелком.

Он жаждал подпитаться моим унижением. Будто это придаст ему, сидящему в собственных экскрементах, избитому до полусмерти, хоть какой-то смысл.

Жалкое насекомое.

Я позволил тишине затянуться, разглядывая его изуродованное лицо.

— Должно быть… очень унизительно. Быть наследником… и получать порку, как последнему… дворняге. Он ведь… даже демона своего… на тебя не тратит? Руками работает? Он тебя… даже за человека не считает.

Слова повисли в воздухе.

Уголок моего рта дрогнул. Тьма вздыбилась за моей спиной.

Ничтожество.

Я вскинул руку, и черные щупальца скрутились вокруг его шеи, невидимым удавкой впиваясь в кожу, причиняя нестерпимую, колючую боль, которая не оставляла синяков, но выворачивала душу наизнанку.

Он взвыл. Коротко, надсадно, и этот звук был гораздо искреннее и приятнее всего, что он издавал до этого.

— Раздражаешь.

Оставив Фаминга хрипеть от боли, я подошел к столу с пыточными инструментами. Некоторые из них все еще были покрыты свежей кровью. Я медленно, почти ласково провел по ним рукой, и Малькут зашипел от голода.

«Кровь… Хозяин, позвольте мне поесть».

— До тебя все еще не дошло. Но то, что происходит за пределами этой темницы, тебя волновать больше не должно.

Пальцы замерли на тисках.

Фаминг наблюдал за мной, я чувствовал спиной его взгляд, полный ненависти и страха.

— Ха… Давай! Пытай меня! Убей меня! И ты… — он захрипел, и в его единственном глазу плясали брызги безумия и торжества. — Ты никогда не активируешь мою ловушку! Никогда! Только я способен на это! Поэтому… Умоляй, щенок! Ползи и выпрашивай!

Бешеная, неукротимая ярость вспыхнула во мне, белым огнем вгрызаясь в каждую мышцу. Разом заныли все сломанные отцом кости, напоминая о своем существовании едким, унизительным жжением. Как наяву я ощутил давящую тяжесть его сапога на своей груди, хруст собственных ребер.

«Ты забыл, с кем говоришь?! Ты забыл, чья воля правит здесь?!»

— Умоляй! — голос Фаминга сорвался на визгливый, торжествующий вопль.

Прежде, чем я успел это осознать, пространство камеры сплющилось. Я уже сжимал его горло, пригвоздив тщедушное тело к влажной каменной стене. Кости хрустнули под моими пальцами.

— Умолять? — повторил я тихо, и мой голос прозвучал странно ровно на фоне адреналина, выжигающего все внутри.

Тени в углу камеры зашевелились, нарастая за моей спиной в единую, кипящую массу. Малькут зашипел, впитывая мою ярость, и его шипение было похоже на звук раскаленного металла, опускаемого в ледяную воду.

Глаза Фаминга, секунду назад полные безумного торжества, лихорадочно забегали, пытаясь поймать мой взгляд и не находя в нем ничего, кроме бездонной пустоты.

Я приблизился к нему, почти с наслаждением вдыхая кислый аромат его страха, перебивающий запах крови и пота.

— Ты, кажется, не понял. Думаешь, мне нечего больше у тебя отнять? Думаешь, смерть станет для тебя избавлением?

Он замер, и в его широко раскрытых зрачках я наконец увидел то, что хотел — проблеск понимания. Полного, бездонного, леденящего кровь понимания.

Это насекомое действительно так думало.

Уголки моих губ медленно поползли вверх, складываясь в беззвучную, ледяную улыбку, от которой он посерел и обмяк в моих руках.

— Знаешь, почему смерть от рук демонов рода Абенаж считается такой… ужасной? — процедил я, чуть усиливая давление, чтобы он не потерял ни единого слова. Он захрипел и судорожно затрепыхался, но его сопротивление было жалким, как трепет птицы в когтях кошки. — Демон не просто заберет твою жизнь, Фаминг. Он сожрет твою душу. И даже после того, как твое сердце остановится, клочок того, что было тобой, будет гореть в нем вечным огнем, никогда не находя покоя, никогда не прекращая вопить от боли…

— НЕТ! — его крик был уже не хрипом, а чем-то тонким, пронзительным, абсолютно разбитым. — ПРОШУ! Я БЫЛ НЕПРАВ! Я ПОМОГУ! ПОМОГУ ТЕБЕ! КЛЯНУСЬ!

— Поздно.

Малькут, почуявший окончательный, безоговорочный приказ, издал низкое, победное рычание. Он прошел сквозь меня, холодной волной абсолютного отрицания всего живого, и впился в грудь Фаминга. Нечеловеческий, оглушающий вселенской болью вой огласил темницу, выворачивая ее наизнанку.

Я не отпускал его, чувствуя, как через демона ко мне приливает не только сила, но и обрывки его сознания — дикий, неистовый ужас и жгучее раскаяние.

И это было сладко. Слаще любой мести.

И в этот миг железная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

— Ридрих, какого черта? Ты же знаешь, я ненавижу подобные места! Обязательно было…

Регори замер на пороге. Его привычная маска легкомысленности сползла, обнажив бледное, напряженное лицо. Его взгляд скользнул по мне, по моим рукам, залитым кровью, по фигуре за моей спиной, от которой исходили нечеловеские звуки.

— … ты занят…

Я медленно отпустил бесчувственное тело Фаминга, и оно безжизненно рухнуло на камень. Развернулся, уставившись на непрошеного гостя. Ярость, не найдя выхода, забурлила с новой силой, сменив объект.

— Ридрих… — настороженно произнес Регори, отступая на шаг. И этого движения, этого шепота страха хватило.

Пространство камеры сжалось во второй раз. Я оказался перед ним, и моя рука впилась в воротник его расшитого золотом камзола, прижимая к косяку двери. Тени рванулись за мной, готовые обвить его шею.

Он ахнул, и его глаза расширились от неожиданности, а затем и от настоящего, животного страха, когда пальцы моей второй руки сомкнулись на его горле.

— Ридрих… черт… уйми свою любовь ко мне… — он попытался выдать свой коронный смешок, но получился лишь хриплый, сдавленный звук.

Я видел, как синеет его лицо. Как исчезает вся его напускная легкомысленность, обнажая испуганного, но не сломленного человека. Моя ярость была тихой, ледяной, абсолютной.

Малькут заурчал, нависнув над моим плечом, предчувствуя новое лакомство.

— Если… убьешь меня… — выдохнул он, и его глаза уже закатывались, — тебя… казнят… И твоя… сестренка… — он судорожно глотнул воздух, пытаясь вставить последнюю, спасительную шутку, которая уже не была похожа на шутку, — …рас…строится…

Азалия.

Перед внутренним взором вспыхнули ее кристально-чистые глаза.

«Братик, я люблю тебя».

И это видение подействовало, как ушат ледяной воды, мгновенно гася белый огонь ярости.

Мои руки разжались сами собой, прежде чем мозг успел отдать приказ. Регори рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух и давясь кашлем.

«Хозяин, это был неплохой шанс, — почти жалобно заворчал Малькут. — Этот мальчишка еще не император. Клятва рода на него еще не действует».

Отвернувшись, я провел ладонью по лицу, медленно восстанавливая дыхание.

Взгляд метнулся к иссушенному телу Фаминга у стены.

Черт. Это создаст проблемы.

— Ты совсем спятил! — возмутился Регори, все еще откашливаясь.

Я стиснул зубы.

Похоже на то.

На мгновение я прикрыл глаза, восстанавливая контроль. В следующий миг мой голос уже был привычно холодным и ровным.

— Как и ожидалось, отец приказал мне убить послов.

— Час от часу не легче!

Я услышал, как Регори поднялся, и повернулся к нему.

С выражением крайнего негодования, он потирал свою шею, на которой остались красные отметины. Встретив мой взгляд, он фыркнул.

— Я принц вообще-то! А ты ни во что меня не ставишь!

Его слова я проигнорировал.

— Вчера ночью я отправил послание в Иргейс. Написал, что в империи появился предатель, который хочет разжечь военный конфликт. Велел им отправить вместо послов к границе расходный материал, который не жалко будет потерять.

В глазах Регори мелькнуло удовлетворение.

— Я знал, что на тебя можно положиться, друг мой!

Уголок рта дрогнул в усмешке.

Какой же идиот.

— Теперь дело за тобой. Будет война или нет зависит от того, сможешь ли ты провезти в Иргейс зерно.

Он кивнул.

— Я понял. Займусь этим.

Его взгляд скользнул к Фамингу.

— Наверное, мне не стоит спрашивать, чем же тебе не угодил этот несчастный?

— Не стоит.

— Иногда я и сам не понимаю, почему продолжаю так хорошо к тебе относится. Ты же отбитый на всю голову! Так и знай, за покушение на мою жизнь я возьму плату!

Я уставился на него, ожидая продолжения.

Глаза кронприца заблестели.

— Чур ты отдашь мне партию печенья твоей дорогой сестренки!

Тьма за моей спиной снова сгустилась.

— Регори… — процедил я.

Он рассмеялся.

— Понял-понял! Могу и не мечтать… В общем, ты тут разбирайся, а я, пожалуй пойду…

Кронпринц бросил последний взгляд на Фаминга и поспешил уйти, словно боялся, что я снова впаду в бешенство и все же прикончу его. Он был недалек от истины.

Стоило мне переступить порог поместья, как из полумрака коридора показалась служанка Азалии.

Она загородила путь, её лицо было бледным, а пальцы беспокойно теребили край фартука.

— Сейр Абенаж… — она низко поклонилась. меня.

Я прошел мимо нее, всем видом показывая, что разговор окончен. Голова раскалывалась на части, каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках. Где-то на задворках сознания Малькут раздражающе жужжал и требовал пищи, облизываясь при виде живого существа. Всё вокруг — каждый звук, каждое движения огня свечей — било по нервам.

Но служанка, видимо, была такой же чокнутой, как и её госпожа.

— Сейр Абенаж, прошу прощения! Но сейра Азалия… она весь вечер ждала вас в саду. Прошло уже столько времени, а она не возвращается… На улице так холодно…

Я не остановился, лишь бросил через плечо, даже не повернув головы:

— Ее проблемы меня не интересуют. Исчезни.

У меня не было сил на этот ходячий хаос. Если она настолько глупа, что ждет меня весь вечер, то пусть примет последствия.

Голова продолжала гудеть, пока я шел в гостиную.

«Хозяин… Скорее…», — нетерпеливо выл Малькут, усиливая боль в висках.

«Заткнись!».

Я спустился в подземелье. Запах — сырость, ржавчина, страх и сладковатый душок разложения — ударил в ноздри, знакомый и почти… успокаивающий. Здесь всё было просто. Была боль, был страх, была пища для Тьмы. И все здесь было под моим контролем.

Я подошел к первой клетке. Внутри, прижимаясь к дальней стене, сидел мужчина в лохмотьях, когда-то бывших одеждой стражника. Его глаза, широко распахнутые от ужаса, следили за моим каждым движением.

— Прошу… — прохрипел он.

Проигнорировав его, я мысленно приказал: «Приступай».

Тень позади меня ожила, отделилась от пола и стен, превратившись в нечто плотное, зубастое, ненасытное. Она метнулась к клетке, просочилась сквозь прутья.

Я закрыл глаза, ощущая нарастающий прилив силы. Безобразный крик приговоренного звучал музыкой для ушей. Тяжесть в висках стала ослабевать, уступая место знакомой, леденящей пустоте.

Но разум, словно издеваясь, вдруг воспроизвел неуместный и глупый образ: «Хрупкая дрожащая фигурка, неподвижно сидящая на кованом ледяном стуле. Холодный воздух сада».

Я с силой тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения. Это не моя забота.

Малькут довольно урча отступил от своей жертвы, рухнувшей на пол иссушенным телом.

Убедившись, что дело сделано, я пошел к следующей клетке. Демон, нетерпеливо поскуливая, двигался за мной следом, его тень лизала пятна на каменном полу.

Но навязчивое видение, яркое и назойливое, снова возникло перед внутренним взором.

Наполненные слезами глаза. Руки, неловко теребящие, глупое розовое платье. «Братик…»

Я стиснул зубы. Какого черта? Почему она не шла из моей головы?

Это была слабость. Уязвимость, узнав про которую, отец получит новый рычаг давления. Будто у него и без того не было на руках всех карт.

Ни за что.

Малькут жадно набросился на следующую жертву. Его голод медленно таял, сила восстанавливалась. Все было под контролем. Но раздражение, острое и колючее, снова поднималось где-то глубоко внутри.

Эта невозможная девчонка испортила мне и этот процесс. Даже здесь в самом аду, где все было подчинено отлаженной, четкой последовательности, она сумела дотянуться своей глупой, бессмысленной настойчивостью.

Я резко развернулся и направился к выходу.

Малькут, недовольно рыкнув, скользнул следом.

«Хватит», — мысленно рыкнул я сам себе и резко развернулся, не дав демону закончить.

Малькут, недовольно рыкнув, отпрянул от почти опустевшей клетки и скользнул следом, его форма колыхалась в воздухе, выражая вопрошающее недоумение.

«Хозяин… Я все еще голоден. Почему мы уходим? Осталось еще трое».

Черт. Нет.

Я не пойду у нее на поводу. Только не снова. Не сегодня.

Поднявшись по лестнице обратно в жилые покои, я твердо направился в свою комнату. Понятливые слуги уже подготовили ванную и чистую одежду.

Смыть с себя липкую грязь подземелий, собственную кровь и невидимое, но въедливое прикосновение отца было первой по-настоящему приятной вещью за весь этот бесконечный день. Я сунул руки в почти кипяток, и кожа мгновенно покраснела. Хорошая, простая, понятная боль.

Она выжигала все лишнее.

Или должна была выжечь.

Потому что настойчивое жужжание где-то под ребрами не исчезало. Как назойливая муха, оно билось внутри черепа.

К черту.

Выйдя из ванной, я грубо вытерся жестким полотенцем, до боли растирая кожу, и оделся в приготовленную одежду. Сам того не желая, я уже шел в сторону сада.

Сад встретил меня ледяным молчанием. Луна бросала призрачные блики на стеклянные стены, создавая длинные, искаженные тени.

В глубине аллеи сидела сгорбленная, одинокая фигурка за столом, уставленным пирожными и печеньем. Чай, разлитый по кружкам, давно остыл.

Какая же дурочка.

Сначала Азалия была неподвижной, погруженной в свои мысли с неестественной для нее поломанной улыбкой. Но потом… Потом это невозможное воплощение хаоса опустило голову и всхлипнуло.

Я ненавидел слабость. Ненавидел слезы.

Но вместо того, чтобы уйти, я почему-то оказался рядом с ней, уже снимая с себя мундир. Я не понимал собственных действий, но накинул тяжелую ткань ей на плечи.

Она вздрогнула от неожиданности, затем инстинктивно закуталась в мундир, уткнувшись носом в воротник. От ее волос пахло ночной свежестью и цветочным ароматом османтуса.

Сладкий, но не раздражающий запах.

Я уже совершил достаточно глупых, нелогичных поступков. Пора было уходить. Но что-то внутри сопротивлялось этому. И это же необъяснимое «что-то» заставило меня отодвинуть стул и медленно опустится на него.

Почувствовав движение рядом, Азалия вздрогнула и резко подняла голову. Ее глаза расширились от изумления.

— Б-братик? — спотыкаясь, пробормотала она, словно не верила тому, что видела.

И это ее удивление, та неведомая сила, которая заставляла меня вести себя, как полный идиот, вызвала жгучую волну раздражения. Почему она была такой? Почему вечно сеяла вокруг меня абсурд и хаос?

— Тебе больше нечего делать, как ждать меня весь день?

— Но мы ведь хотели выпить чай вместе. Я подумала, что ты задерживаешься.

Она хотела выпить со мной чай. Что за глупая причина. Почему ради чего-то настолько незначительного она просидела весь вечер в холоде?

Странное чувство изнутри давило на ребра. Я будто бился головой о каменную стену, не в силах его распознать. Оно было неуютным и болезненным.

Дернув подбородком, я отвернулся.

Перед внутренним взором быстро и беспорядочно пронеслись обрывки дня: холодная ярость отца, предсмертный хрип Фаминга, испуганная ухмылка Регори. И все это время она сидела здесь и ждала меня. Будто ничего важнее в этом мире просто не было.

Я был без понятия, что делать с этим. И собственное бессилие раздражало еще больше.

Этого уже было слишком. Но неугомонное создание не замолкало.

— Братик, ты ведь обещал выпить со мной чай, когда я разберусь со слугами. Это была моя награда, и я очень хотела ее получить. Я так рада, что ты все же пришел! Попробуешь печенье, что я приготовила? Правда, чай уже остыл… — она замолчала, будто размышляла, что делать с этой неприятностью. — Ничего, я попрошу Несси заварить нов…

Я прикрыл глаза.

Хватит. Просто остановись.

Ее голос ножом по стеклу резал слух. Я потянулся к чайнику, налил остывшую, мутную заварку в свою чашку и отхлебнул. Жидкость была горькой, отдавала металлом и пылью. Отвратительно. Но я сделал еще один глоток, ощущая, как ледяная горечь растекается по горлу, пытаясь заглушить ею что-то странное, теплое и колючее, поднимавшееся из глубины.

— Ты должна была уйти сразу же после трех, когда поняла, что я не приду.

— Но ты ведь все же пришел… — тихо пробормотала она. — И я рада, что все же дождалась тебя. Я всегда буду тебя дожидаться, Ридрих. Неважно, насколько ты опоздаешь или задержишься, я всегда буду тебя ждать.

Неважно, насколько ты опоздаешь или задержишься, я всегда буду тебя ждать.

Что с ней не так? Что, черт возьми, не так с этим воплощением безумия и абсурда?

Зачем? Где была эта чертова граница, за которой она перестанет притворяться, что заботится обо мне? Забота, любовь — это было что-то несуществующее, несущественное в моем мире. Оно не могло вдруг возникнуть рядом со мной.

Не могло.

Я поставил чашку в блюдце. Идеально ровно.

Посмотрел на нее.

— Зачем?

— Потому что я люблю тебя!

Это наглое заявление должно было привести меня в ярость. Заставить убить ее и уйти. Но оно лишь усилило то невыносимое чувство внутри.

Я криво усмехнулся, признавая себя полнейшим идиотом.

— Ты всего лишь ребенок. От тебя нет никакой пользы…

— Неправда, Ридрих. Давай заключим сделку, — не согласилась она и выдала очередную фальшивую улыбку.

Мной внезапно овладела усталость. Не физическая. Нет. Я больше не мог иметь с ней дело. Это выматывало на каком-то ином уровне. Мой мозг ломался каждый раз, когда пытался понять ее, и мои собственные необъяснимые реакции на ее выходки.

Я откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.

В голове была пустота.

— Ты пообещаешь не убивать меня и не спрашивать откуда мне стало это известно. И тогда я помогу тебе в том, что ты хочешь больше всего.

Какая глупая наивность.

Поможет мне? Поможет схватить отца за горло и выдавить его глаза? Поможет отрубить ему палец за пальцем? Поможет исполосовать его так, что на его теле не останется ни одного живого места?

— Ты не знаешь, чего я хочу.

— Я знаю, Ридрих. Ты хочешь узнать, как пройти таинство, чтобы не сойти с ума.

Воздух загустел, наполняясь скрытой угрозой.

Я прищурился. И все подозрения насчет нее вновь зажжужали в голове.

Откуда ей известно про таинство? Кто ее послал?

Я вглядывался в ее лицо, пытаясь найти на нем ответ, едва удерживая сгустившуюся позади Тьму, мечтающую впиться в ее кожу и выпытать все гребаные секреты.

«Позволь, хозяин… Эта девчонка слишком опасна…»

— Ты не спрашиваешь, откуда мне это известно. И не убиваешь меня. И через десять лет я открою тебе секрет.

Торгуется. Хочет обезопасить себя.

Нет. Не так себя ведет человек, у которого есть надежный тыл.

Вспышка подозрения снова сменилась ледяным любопытством.

Хаос. Она чистый хаос в своем первозданном виде.

Я криво усмехнулся, поняв, что мне его, похоже, не понять и не укротить.

— Откуда мне знать, что ты не врешь?

Азалия пожала плечом, будто обсуждая какую-то незначительную нелепицу.

— Я ставлю на кон свою жизнь, братик. Если через десять лет я не скажу тебе, как пройти таинство или солгу, то стану кормом для твоего демона.

Я вынес вердикт. Эта девчонка безумна. Чокнутая на всю голову.

— Ты ничего не теряешь, — осторожно продолжила она, недождавшись моего ответа. — И я тебе не лгу.

В подтверждении своих слов Азалия протянула мне руку.

Итак, непонятно как возникшее воплощение абсурда вдруг предлагало мне рассказать секрет таинства, известный только моему отцу, при этом готовое поклясться, что не врет.

Сплошная загадка, ответа на которую у меня не было. Любопытство зазудело под кожей.

Моя ухмылка стала шире.

Как я мог отказать?

Я сжал ее маленькие пальчики, направляя в нее свою силу, выжигая на ней клеймо.

— По рукам.

Азалия дернулась, оказавшись неготовой к боли. Но не издала ни звука, стиснув зубы.

Глядя на нее, я ощутил нетерпение, смешанное с непонятным удовлетворением.

— Это знак нашего договора, — это клеймо, которое ты по глупости разрешила поставить. Теперь неважно что произойдет. Ты целиком, вместе со своим хаосом, безумием и абсурдом, будешь принадлежать мне, пока не исполнишь клятву. — Полагаюсь на тебя, Азалия

И вместо того, чтобы испугаться она выдала наигранную улыбку.

— Да, братик.

Глядя на нее, я почти рассмеялся. Почти.

Лошадь остановилась, беспокойно перебирая ногами. Старая кузница стояла, вросшая в холм, как гнилой зуб. Кривая труба бездействовала, и единственным признаком жизни были слабые огни в щелях ставней.

Я спешился. Влажная, спёртая тишина этого места обволакивала, давила, как саван. Воздух пах ржавчиной и осевшим пеплом. Малькут шевельнулся у меня за спиной, холодной волной пробежав по плечу.

«Убогое место, хозяин».

Тень вышла мне навстречу, отделившись от стены кузницы. Главарь наемников, человек с потухшим взглядом и привычно сгорбленной спиной, сделал несколько шагов навстречу.

— Господин, — его голос был глух, приплюснут тишиной. — Всё… как вы велели. Ждёт.

Я прошёл мимо него, не замедляя шага. Он отпрянул, вжав голову в плечи, и замер, уставившись в землю у моих ног.

Дверь подалась с протяжным, жалостливым скрипом, впуская меня внутрь.

Воздух внутри был неподвижным и сухим, пахло пылью и мышами.

Пустое, заброшенное помещение. Ни горна, ни наковальни — лишь груды мусора в углах и опавшие листья, занесенные ветром. Лужи застывшего света от ставней лежали на грязном полу. И посреди этого запустения, на грубой скамье у глухой стены, сидел старик, лейр Дорф.

Его глаза были закрыты, а длинные, костлявые пальцы были спокойно сложены на коленях. Ни страха, ни нетерпения, ни даже любопытства — лишь глубокая, безмятежная тишина.

Он не открыл глаз, когда дверь скрипнула, не дрогнул, когда мои шаги отдались эхом в пустом сарае.

Интересная реакция. Его похитили, привезли в заброшенное место, но ему не страшно.

Я остановился перед ним, и только тогда его веки медленно поднялись. И в плоских, бездонных, абсолютно ясных глазах не было ни капли удивления. Он смотрел на меня так, будто мое появление было единственной логичной вещью во вселенной.

— Полагаю, имею честь видеть наследника рода Абенаж?

Я промолчал, давая ему понять, что его догадки меня не интересуют.

Он не смутился молчанием. Легкая, почти невидимая усмешка тронула уголки его безвольных губ.

— Ваши наемники были несколько неаккуратны. При транспортировке они сломали мой опытный образец синхронизатора. Очень жаль. Год работы.

Он жаловался мне. Сидя в пыли, в неволе, он сокрушался о сломанном приборе.

Малькут за моей спиной шевельнулась, распознав в этом пренебрежение. Но я ощутил нечто иное — холодное, живое любопытство. Этот старик чем-то напоминал Азалию. Он источал тот же хаос и абсурд.

— У меня есть для вас работа, — произнес я, и мой голос прозвучал ровно.

Я протянул ему свиток с чертежами Фаминга.

Старик не стал медлить. Его тонкие, сухие пальцы развернули пергамент с мягким шелестом. Он склонился над схемой, и его глаза, ранее пустые, внезапно ожили. В них вспыхнул холодный, безудержный огонь познания, яркий и безжалостный, как свет далекой звезды. Он пробежал по линиям чертежа, и я видел, как в его голове уже вращаются шестеренки, производя расчеты.

— Любопытно, — пробормотал он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, отдаленно напоминающего эмоции. Не восхищение, нет. Жадность. — Очень любопытно. Основная конструкция напоминает старинные механизмы церкви для поимки демонов.

Церковные ловушки.

До того, как мой предок заключил контракт с Тьмой и положил начало нашему проклятию, демоны часто прорывали ткань между мирами. В те времена Церковь вела на них охоту.

Заинтересованный, я чуть подался вперед. Тень от моего плеча скользнула по пыльному полу, удлинившись.

— Продолжайте.

Старик, не отрываясь от чертежа, водил пальцем по сложной схеме механизма.

— Видите этот шпенёк? И резьбу здесь? — он постучал ногтем по пергаменту. — Это… нестандартно. В старых церковных ловушках такого не было. Механизм должен был захватывать и отправлять демонов обратно. Но я пока не могу понять, зачем были добавлены эти изменения, — он сощурился, вертя свиток. — Мне потребуется время.

— Если основной принцип был взят из Церковных архивов, то для активации ловушки нужно использовать силу Святых?

Лейр Дорф медленно отвел взгляд от чертежа и уставился в стену

— Будь это механизм старого образца, безусловно, — произнес он, и его слова повисли в пыльном воздухе. — Сила Святых была ключом. Но учитывая устройство… — он сделал паузу, и его пальцы снова потянулись к пергаменту, поворачивая его. — Вероятно, все не так просто. Здесь есть контур, который выглядит как… резонатор. Он не усиливает и не фокусирует. Он искажает. Меняет саму природу поступающей энергии.

Много пробелов. Слишком много.

— Сколько вам потребуется времени?

Лейр Дорф медленно, будто возвращаясь из далекого путешествия, перевел на меня взгляд. Он отложил свиток в сторону.

— Время? — старик произнес это слово так, будто оно было абстрактным понятием, не имеющим к нему отношения. — Время имеет второстепенное значение. Оно зависит не от меня. Оно зависит от того, насколько быстро вы сможете предоставить мне нужные материалы. Доступ к архивам Церкви. Кристаллические матрицы для считывания энергетических отпечатков. И… — он сделал едва заметную паузу, — возможно, самого создателя. Его понимание механизма… могут быть самым быстрым проводником к разгадке.

Он говорил о Фаминге.

— Я предоставлю вам документы Церкви и матрицы.

Дорф кивнул.

— Полагаю, будь у вас доступ к создателю, вы не стали бы просить меня. Что ж, задача усложняется, но становится от этого интереснее. Однако, сейр Ридрих, я не ручаюсь за результат. Мои изыскания могут закончиться провалом. Обычная практика для ученых.

— Провал не входит в мои планы, — холодно парировал я. — Найдите, как активировать механизм.

Он улыбнулся, глядя на меня, как на глупого, нетерпеливого мальчишку.

— Проигрыш — неотъемлемая часть пути. Как бы ни старался, выше головы не прыгнуть. Неважно, чем вы будете мне угрожать. Я ограничен своим мышлением. Моим собственным, увы, не гениальным умом.

Он смотрел на меня, и в его плоских, стариковских глазах не было вызова — лишь усталая, безжалостная правда. Он был учёным. Инструментом. И он просто сообщал предел своих возможностей.

И это раздражало.

Тьма за моей спиной взъерошилась. Шипение Малькута было похоже на смех

«Сломаем ему пальцы, хозяин? По одному. Чтобы лучше думал».

Я проигнорировал его.

Мне не нужны были уроки философии. Мне нужен был результат.

— Я отправлю вас за пределы столицы. Раз в неделю к вам будет приходить мой человек, приносить материалы и запасы. Ему вы будете докладывать о прогрессе.

Старик спокойно улыбнулся, глядя мне прямо в глаза.

— Полагаю, это последнее исследование, над которым я работаю?

Я промолчал. Зачем озвучивать очевидное?

Вне зависимости от результатов Дорфа оставлять его в живых опасно.

Он кивнул.

— Что ж, завершить долгую жизнь подобной работой не самый плохой конец. Но у меня будет к вам ответная просьба. Не могли бы вы…

— Я не торгуюсь, — оборвал я его и направился к двери.

Тратить на него больше времени, чем необходимо, было бессмысленно.

— Какая трагедия… Ему едва ли больше двадцати, но какая ноша лежит на его плечах… Мальчик повзрослел слишком рано… — услышал я бормотание старика, уже выходя из кузницы.

Я не обернулся, игнорируя его слова. Мысли уже были заняты другим.

Ловушка для демонов ненадежна. Дорф прав. Я могу потратить на нее месяцы, но не приблизиться к цели. Нужно искать другое решение.

Стоит заглянуть в церковные архивы самостоятельно.

Отец пригласил меня на ужин. Это не могло закончиться ничем хорошим.

Секретарь встретил меня у парадной двери.

Еще одно отклонение от устоявшегося порядка.

Было много вариантов, что могло пойти не так, и почему отец изменил формат наших встреч, но ни один из них не вел к праздной беседе в столовой. Впрочем, зная отца, праздной беседы и не будет.

Нет. Он что-то готовил.

Неведение раздражало, сверля навязчивым жужжанием где-то в висках.

— Сейр Ридрих…

Секретарь открыл передо мной дверь и отошел в сторону, взгляд его застыл где-то на уровне моего подбородка.

Воздух в столовой ударил по обонянию ароматом подогретых блюд, дорогого воска для полировки дерева и легким, цветочным шлейфом, абсолютно чуждым этим стенам.

Напротив него, склонив голову над тарелкой, сидела незнакомая девушка. Она была в кричащее платье ярко-алого шелка, слишком открытое и провакационное для ее возраста. Она казалась потерявшимся ребенком, наряженным для торжества, смысла которого не понимала. Ее пальцы, сжатые на коленях, были белыми от напряжения.

Словно почувствовав мое появление, незнакомка сжалась и сгорбилась над столом. Я медленно перевел взгляд на отца и встретил его довольную ухмылку.

— Ридрих, — он не поднялся, лишь жестом указал на свободное место справа от себя. — Ты опаздываешь. Сейра Элания уже начала беспокоиться за твое самочувствие.

Сейра Элания вздрогнула, услышав свое имя. Ее взгляд метнулся ко мне, полный животного страха, прежде чем она снова уткнуться в узор на фаянсовой тарелке.

Я медленно прошел к указанному месту, слыша, как за спиной секретарь бесшумно притворяет дверь, запирая меня внутри. Стул мягко отъехал, и я опустился на него, чувствуя, как Малькут сжимается в комок настороженности у меня за спиной, улавливая чужеродный, сладковатый запах страха и присутствие древнего демона.

— Сейра Элания — дочь барона Вейла, — отец с наслаждением вонзил вилку в сочащийся кровью стейк и медленно отрезал кусок. — Она гостит у меня. Некоторое время.

Барон Вейл. Прихвостень отца.

Похоже старый маразматик так жаждал власти, что продал свою дочь ему в любовницы. Но что-то не сходилось. Зачем отцу знакомить меня со своей шлюхой?

Если только эта шлюха не предназначалась для меня.

— Зачем я здесь? — холодно спросил я, разглядывая отца.

Он усмехнулся, положил в рот кусок мяса и с удовольствием пережевал, наслаждаясь вкусом.

— Не понимаешь, или делаешь вид, что не понимаешь, Ридрих? Как глава рода я крайне обеспокоен тем, что ты мой единственный наследник.

Ублюдок.

Он всегда говорил, что я жалок. Всегда ненавидел мысль о том, что я унаследую титул эрцгерцога. И теперь, когда мне исполнилось девятнадцать, тварь нашла способ исправить эту досадную оплошность.

Я бросил короткий, оценивающий взгляд на дрожащую фигуру напротив. Она вся сжалась, пытаясь стать невидимой, безымянной жертвой. Уголок моего рта дрогнул в намеке на холодную, безжалостную усмешку.

— Отец, — я произнес это слово медленно, растягивая каждый звук, наполняя его ледяной язвительностью. — Если ты хочешь, чтобы я продолжил наш род, тебе стоит найти кого-то менее… уродливого. Что это за тряпки? — Я сделал легкий жест в сторону ее платья, словно отряхая с пальцев нечистоты. — Ты одел ее, как дешевую девку с городской площади. Это наводит тоску.

В воздухе повисла гробовая тишина, звонкая, как удар хрусталя о камень. Отец замер с вилкой на полпути ко рту, его ухмылка медленно сползала с лица, сменяясь набухающим гневом. Девушка — Сейра Элания — резко подняла голову. Шок и ужас в ее глазах на мгновение затмил животный страх, сменившись чистой, незамутненной болью. Оскорбление, нанесенное так публично и так легко, достигло цели быстрее любой угрозы.

Я видел, как побелели ее губы, как задрожали ресницы.

Идеально.

В следующий миг удар чужой силы, тяжёлый и безжалостный, отшвырнул меня к каменной стену.

Воздух вырвался из лёгких от столкновения, в глазах помутнело. Тьма сгустилась у моего горла, сдавливая так, что кости затрещали под давлением, и мир поплыл перед глазами от боли. Я стиснул челюсти, не позволяя себе проронить ни звука.

Где-то звонко звякнула посуда — Элания выронила нож, в ужасе вжавшись в спинку стула. Отец сидел, не шелохнувшись. Но его тень на стене изогнулась неестественно, вытянулась, и из её глубины, бесшумно ступая по полу, показался демон. Его алые глаза вспыхнули и удавка на шее затянулась.

Отец медленно отпил вина, даже не взглянув в мою сторону.

— Ты забываешься, Ридрих, — его голос был тихим, но каждый звук отзывался болью в уже наливающемся синяке плече. — Ты позволяешь себе слишком многое. Не стоит обижать мою протеже.

Невидимые тиски сдавили грудь, прижимая к полу, лишая остатков воздуха. Я видел, как Элания зажмурилась, не в силах смотреть.

— Ты — инструмент, — продолжил отец, ставя бокал с точным, звенящим стуком. — Драгоценный, но всего лишь инструмент. И я научу тебя послушанию. Начнём с малого. Извинись перед леди Эланией. Сейчас же.

Мое тело не слушалось, сдавленное его волей, но где-то в глубине закипела своя, черная и ядовитая сила. Через силу, стиснув зубы, я растянул губы в кривой, беззвучной усмешке.

— Иначе… что? Убьешь… меня? — слова вырвались с хрипом. — И прервешь… наш… род?

Давление внезапно исчезло, и я рухнул на каменный пол. Пальцы сами собой впились в швы между плитами.

Ублюдок.

— Не думай, что можешь угрожать мне. Впрочем, я прощу тебе эти слова. Что еще ждать от тупого щенка, как ты? Даже не можешь поблагодарить, когда хозяин бросает тебе кость.

С противным скрипом отодвинулся стул. Отец поднялся во весь свой рост, и звук его шагов гулким эхом раскатился по залу, погруженному в мертвенную тишину.

Я почувствовал его приближение всем телом. Малькут сжался за моей спиной, не в силах выдержать давление чужой силы.

— Иди в покои. Сейчас же. Мой демон проследит, чтобы ты не испортил хотя бы это дело.

Внутри меня сгустилась ледяная ярость. Она рвалась наружу, желая превратить все вокруг в щепки и пепел. Обрушится на отца. Стереть его в порошок. Но не сегодня. Сегодня соотношение сил было не в мою пользу.

Сглотнув кровь во рту, я поднялся и встретил его взгляд, полный презрения.

— Как прикажешь. Отец.

Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком. Демон отца остался за порогом, но его алчное внимание прожигало спину.

Элания застыла позади, трясясь от ужаса. Ее прерывистое, частое дыхание было единственным звуком в гулкой тишине покоев.

Я не оборачивался. Слушал её страх, ощущал его вкус на языке — горький и сладковатый одновременно. Пальцы сами потянулись к застежкам мундира. Одна пуговица. Вторая. Размеренно, без суеты, я расстегнул каждую.

Мундир упал на пол бесшумным тёмным пятном.

Взгляд скользнул дальше, на ложе. Оно ждало. Застеленное алым шелком.

Отвратительно.

Я прошел мимо кровати, к креслу у камина и опустился в него, откинувшись на спинку. Поза была нарочито расслабленной — позой хозяина, оценивающего товар. И только тогда я поднял взгляд на Эланию.

Она стояла, вжавшись в дверь, словно пытаясь раствориться в древесине. Глаза, полные слёз, были расширены от ужаса.

— Мой отец хочет наследника, — произнёс я ровно, без эмоций. — Соблазняй.

Последнее слово повисло в воздухе. Я не двинулся с места, лишь наблюдал, как на её лице отражается полная неспособность осознать этот приказ.

— Я… я не… — она попыталась что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле.

— Ты слышала меня, — я не повысил голос. Напротив, он стал тише, отчего каждое слово резало точнее.

Она сделала шаг вперед, неловкий, скованный. Её руки дрожали. Она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса боли. Потом потянулась к застёжке своего платья, ее пальцы не слушались, путались в алом шёлке.

Я смотрел. Холодно. Внимательно. Во мне не было ни жалости, ни волнения, лишь леденящая пустота и жгучее презрение ко всей этой игре.

Элания сделала еще шаг, и лямка платья соскользнула с плеча, обнажив хрупкую ключицу.

— С-сейр Ридрих… Я не… У меня никогда… — её голос сорвался.

Положив локоть на боковину кресла, я подпер голову изгибом пальцев, демонстрируя позу скучающего зрителя.

— Ты предлагаешь это сделать мне? — уточнил я с ледяной вежливостью.

— Н-нет! — воскликнула она, и в её голосе прорвалась настоящая, животная паника. — Нет! Я…

Несколько бесконечных минут она возилась с завязками, пока, наконец, платье не упало к ее ногам бесформенным алым облаком. Элания переступила через него, вся трясясь, стараясь прикрыться руками. Каждый её шаг был жутко медленным.

Это растянется на бесконечность.

Раздражание внутри нарастало, царапая грудь острыми когтями.

Набравшись смелости она осторожно, словно садясь на колючки, опустилась ко мне на колени. Её вес был ничтожным. Она вся сжалась в комок, стараясь занять как можно меньше места, бессознательно комкая в кулачке тонкую ткань нижней рубашки.

— Мне… п-поцеловать…

Я равнодушно отвернулся к камину.

Всполохи живого пламени, треск дров — всё это занимало меня куда больше, чем трясущееся недоразумение на моих коленях.

— Обойдемся без этого. Продолжай.

Движимая слепой потребностью выполнить хоть что-то, она неловко, почти судорожно потянулась к пуговицам на моих штанах. Пальцы ее были ледяными, неуклюжими, они скользили, не попадая в петли.

Я сжал зубы, терпя ее прикосновения. Каждое неловкое движение было новым витком абсурдного унижения, которое отец для меня устроил. Он, как всегда, проявил изобретательность.

— Я… Ваш… Он не… — ее голос был прерывистым шепотом, полным слез, которые она теперь уже даже не могла пролить.

Это было почти смешно. Почти.

— Ты недостаточно стараешься, — констатировал я холодно, продолжая смотреть на пламя. — Отец ждал от тебя образа искусной обольстительницы. А ты трясешься от страха. Это разочаровывает.

Она замерла, и ее пальцы застыли на металле пуговицы. Мои слова достигли цели больнее, чем пощечина. Они лишали ее последнего оправдания — мысли, что она жертва. Нет. Она еще и плохо исполняющая свою роль жертва.

— Я не знаю как! — вырвалось у нее внезапно, с отчаянной искренностью, прорвавшейся сквозь страх. — Я не умею этого!

Я преувеличенно медленно перевел на нее взгляд.

— Это не моя проблема.

Она отшатнулась, как от удара хлыстом. Еще одно неуклюжее движение — и она сорвалась с моих колен, чтобы, спотыкаясь и задыхаясь от беззвучных рыданий, схватить с пола своё алое безобразие. Дверь приоткрылась и захлопнулась, поглотив её, и лишь тихий, жалобный всхлип остался вибрировать в воздухе, как комариный писк.

Комната, наконец, опустела.

Еще некоторое время я не шевелился.

Эту невинную дурочку довести было легко. Но отец так просто не сдастся. Он найдет новую. Я должен принять меры.

Я бросил поводья сонному кучеру и направился в жилую часть поместья, ощущая невидимую грязь двухмесячного путешествия. Приказ отца избавиться от послов временно отстрочил другое… поручение. Но возмещать эту отсрочку придется уже завтра. Уверен, он успел подготовиться за эти месяцы.

Кто меня ждал на этот раз? Куртизанка? Вдова? Или еще одна невинная дурочка?

При мысли об этом живот свело в отвращении.

Назойливое жужжание голодного Малькута усиливало неприятные ощущения, отдаваясь ноющей болью в висках.

«Хозяин… Я голоден… Скорее», — шипел он.

Раздражало.

Он не утихомирится, пока не будет накормлен. Следовало сразу идти в кормушку, но…

В темной прихожей пахло воском и корицей. А из глубины дома доносилось тихий звук перемешивания теста и тихий гул разогревающейся печи.

Я двинулся на звук, беззвучно скользя по паркету. Дверь на кухню была приоткрыта. Я бесшумно отворил ее и привалился к косяку, наблюдая за происходящим.

Азалия стояла спиной ко мне, возясь со своим дурацким печеньем. Чтобы доставать до стола, она встала на стул. Мука и орехи были повсюду. Я даже не удивился, что она создала такой бардак. Ведь она была воплощением самого хаоса.

Она что-то бормотала себе под нос. Ее волосы были собраны в неаккуратный пучок, из которого выбивались розовые пряди. Фартук был перепачкан в тесте. Она работала с упорством алхимика, пытающего превратить руду в золото.

Внезапно стул под ней качнулся. Она потянулась за чем-то на дальней полке, потеряла равновесие, ее рука инстинктивно рванулась вперед, хватаясь за миску с тестом. Но это ее не спасло.

Азалия шлепнулась на пол. Миска с грохотом перевернулась. Клейкая масса оказалась на полу, разбрызгивая липкие капли по стенам, шкафам и по ней самой.

Наступила тишина. Она замерла, глядя на результат своей катастрофы.

— Да, черт бы тебя побрал! — с внезапной яростью крикнула она, ударив кулачком по полу. — Где его черти носят? Сколько еще мне впустую готовить это гребаное печенье?!

Я впервые слышал, чтобы она ругалась. Этот внезапный всплеск искренней, ничем не прикрытой злости был куда интереснее ее привычной невинной маски. Представление становилось все занимательнее.

Но уже через мгновение ее плечи бессильно опустились, она тяжело вздохнула и, поднявшись, принялась убирать весь устроенный беспорядок.

— Никакого ему теперь печенья, — пробурчала она. — Будет знать, как уезжать на два месяца, даже не предупредив!

— Настолько осмелела, что планируешь мне угрожать? — прозвучал мой голос из темноты.

Она вздрогнула всем телом и резко обернулась. Ее глаза нашли мои в дверном проеме, и все ее лицо будто бы озарилось изнутри. Губы растянулись в сияющей, неподдельной улыбке.

— Братик!

Азалия бросилась ко мне, и через мгновение ее руки обхватили меня, а сама она уткнулась лицом мне в живот. Я мог бы уклониться. Оттолкнуть. Но… не стал. Замер, ощущая ее хрупкие плечи, мелкую дрожь и этот дурацкий запах свежей выпечки, смешанный с чем-то цветочным и пряным. Османтус и… благовония?

— Братик, я так скучала… — пробурчала она. — Разве можно уходить, не сказав? Я так переживала! Вдруг с тобой что-то случилось…

Поток ее жалоб был бесконечен.

Не выдержав, я отцепил от себя ее руки и, ткнув в лоб, отстранил от себя.

— Раздражаешь.

Бросив на меня обиженный взгляд, она отошла на полшага и, сложив руки на груди, надула губы. Похоже за время моего отсутствия она окончательно распоясалась.

— Если бы не Регори, я бы так и не узнала, что ты уехал на границу!

Регори?

Холодная вспышка яростии опалила мне грудь, мгновенно испепелив все мимолетные, странные чувства.

— Он приходил сюда? — спросил я, в голосу звучал лед.

Она осеклась, поняв, что проговорилась. Ее глаза метнулись в сторону.

— Н-нет! То есть мы виделись, когда я ездила в город за новым платьем!

Ложь.

Этот самовлюбленный идиот Регори действовал мне на нервы. Пока я был на границе и решал его проблемы, он разгуливал в моем доме, делая что вздумается. Внезапно я почти пожалел, что велел Иргейсу подменить послов. Было бы куда проще устроить войну и отправить на нее кронпринца, это умерило бы его наглость.

Очень даже неплохая идея.

Развернувшись, я направился в кормушку. Азалия увязалась за мной, как навязчивый щенок. И даже когда поняла, куда я шел, не остановилась.

Обычно мне было бы плевать, что она идет за мной по пятам. Но когда я надавил на подсвечник, и каменная плита беззвучно поползла в сторону, открывая черную пасть прохода, в мозгу вспыхнул яркий и неприятный образ: грязные руки какого-то ублюдка из кормушки, впивающиеся в ее кожу.

Внутри, глубоко под ребрами, шевельнулось что-то черное и острое.

Нет.

Я резко развернулся и встретил ее взгляд. Она подняла на меня глаза, сияющие наивным любопытством. Будто она собралась на утреннюю мессу, а не на пир демона, заживо пожирающего души людей.

— Ты не идешь.

— Что? Но я…

— Азалия.

Она замерла, ее глаза чуть расширились.

— Братик… — прошептала она почти благоговейно. — Ты впервые обратился ко мне по имени…

Я сжал зубы.

С каждой секундой она раздражала все больше.

— Ладно! — вдруг беззаботно согласилась она, и ее лицо озарила все та же дурацкая, солнечная улыбка. — Раз братик сегодня такой добрый, я буду послушной! Спокойной ночи!

И она побежала прочь, легко, почти танцуя, не оглядываясь.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как тишина снова смыкается над моей головой, густая и безжалостная.

Что, черт возьми, с ней не так?

«Хозяин… Убить ее еще не поздно?» — жалобно заурчал Малькут, и в его голосе сквозила настоящая надежда.

«Заткнись», — велел я ему резко, и шагнул в темноту, навстречу настоящему и предсказуемому процессу.

Я был в тупике.

Идя по длинным бесконечно серым коридорам в поместье отца, я не мог отделаться от этого удушающего тошнотворного чувства. Гребаная безысходность.

Ночью я изучил доклады Дорфа. Он добился прогресса, но не того, которого я от него ждал.

Старые церковные механизмы подходили для поиски «диких» демонов, но Фаминг в своих чертежах сумел обойти это ограничение, настроив свою ловушку на демонов, связанных контрактом. И все его устройство было тонко завязано не слепок души самого Фаминга.

«Использовать этот механизм невозможно без создателя, — писал Дорф. — Лучшим выходом будет воссоздать его, настраиваясь на другую душу».

На это потребуются несколько лет. Годы. Которых у меня не было. Мысль упала в желудок холодным тяжелым камнем.

Если один вариант проваливался, всегда был другой. Должен был быть.

Я свернул в сторону лестницы в кабинет отца, ладонь скользнула по холодной, отполированной до мраморного блеска поверхности балюстрады.

Демонов успешно ловили раньше. Почему бы не воспользоваться уже существующим механизмом? Так я думал. Но все оказалось куда сложнее.

Во время путешествия к границе я изучал архивы Церкви, досконально просмотрев все вариации их ловушек. И уперся в стену.

Чтобы активировать ловушку нужна была сила Святого. Единственным живым Святым был Лендрис Хельмвир. Он ушел в затворничество, но достать его было делом несложным. Более того я узнал, что девять лет назад у Святого была возлюбленная, которая по странной иронии в итоге оказалась любовницей отца и матерью Азалии. И она умерла по вине Абенажей.

Шантажировать Хельмвира не получилось бы. Нет рычагов давления. Но у него, каким бы святым он не был, было достаточно мотивов, чтобы помочь мне уничтожить отца.

Идеальный союзник.

Только проблема в самой ловушке.

Как и писал Дорф они были заточены под глупых демонов, прорвавшихся в наш мир и жадных до еды. Они были тупы по своей природе. Их было просто заманить в механизм и изгнать назад в ад.

Но демон отца был другим. Древним, умным, сколоченным контрактом с волей Териса в единое, смертоносное целое.

Я чувствовал его давящее присутствие даже сейчас.

Пройдя мимо секретаря, от которого тянуло запахом старой, залежавшейся бумаги, я постучал в дверь кабинета, ожидая позволения войти. Звук удара костяшек пальцев о массивное красное дерево показался до смешного тихим, ничтожным.

Я ненавидел это признавать. Но у меня не было выбора, кроме как ждать несколько чертовых лет, полагаясь лишь на ум старика. Который мог сдохнуть, не успев закончить начатое.

Как отвратительно иронично.

— Входи, — послышалось меньше, чем через минуту.

Я толкнул массивную дверь. Отец стоял у большого окна, спиной ко мне, наблюдая, как первые тяжелые капли дождя застилают серое небо и смывают пыль с остроконечных крыш города.

Как и в прошлый мой визит, он был не один.

У противоположной стены был выстроен ряд из пяти стульев, на которых сидели пять женщин. Ни одна не поднимала головы от собственных коленей.

Очередная партия инкубаторов.

Я прошелся безразличным взглядом по их лицам. Они были мне знакомы. Каждая из сейр была женой одного из приближенных отца.

С невинной девственницей все пошло не по плану, и он решил подсунуть мне опытных женщин.

Будто это что-то изменит.

Отец медленно повернулся. В руке — хрустальный бокал с темной жидкостью, смердящей приторным запахом трав. Не вино. Терис посмотрел на меня холодно и оценивающе, как заводчик на племенного быка.

— Одинокая лань не смогла вызвать твой интерес, — произнес он без предисловий, указав бокалом в сторону женщин. — Я решил предоставить тебе выбор. Иначе пройдут все, по очереди. До результата.

Одна из женщин содрогнулась, но не подняла головы. Ее пальцы побелели, вцепившись в шелк платья.

Удивлен новым унизительным спектаклем я не был. Отец был предсказуем. Войдя в его логово, я знал, чего ожидать. Но это не уничтожило зреющую внутри ледяную ярость.

Я позволил губам растянуться в усмешке.

— Пять вместо одной. Ты становишься расточительным, отец. Или просто хочешь компенсировать качество количеством? — мой взгляд скользнул по женщинам, будто оценивая скот на аукционе. — Хотя да, с некоторыми из их мужей ты всегда делился… всем.

Тень на стене позади отца дрогнула. Давление в комнате возросло, заставив одну из женщин подавить вздох. Но Терис лишь ухмыльнулся.

— Остроумие — жалкое оружие того, у кого нет силы, — он подошел ко мне и протянул бокал. Сладковато-гнилостный аромат ударил в нос. — Ты выпьешь сам и сделаешь выбор. Или я помогу тебе. И им. — Отец бросил взгляд на женщин. — Думаю, вид твоих страданий придаст им… решимости.

Спрашивать, что в гребаном бокале не было необходимости.

Отец предпочитал истреблять проблемы на корню. Поэтому решил напоить меня чем-то, что заставит меня потерять контроль. Это был эликсир, вышибающий волю, размягчающий разум, превращающий в жалкое, жаждущее животное. Быстрый и эффективный метод.

Мне было противно от мысли, что я могу стать таким, пусть даже под действием яда.

Противно. Мерзко. До тошноты.

— Как прикажешь, отец.

Я взял бокал. Хрусталь был ледяным, как пальцы трупа. Я встретил взгляд отца, в котором читалось холодное, хищное ожидание. Он почти надеялся, что я стану упрямиться и бунтовать. Но он уже и без этого получит достаточно наслаждения. Содействовать ему в этом я не собирался.

Я поднес бокал к губам. Медленно сделал глоток, не моргнув.

На вкус это было похоже на перезревшие ягоды и мед, смешанные с прахом и спиртом. Тошнотворно-сладкая жижа обожгла горло, и почти мгновенно по жилам разлилось волнами тяжелое, навязчивое тепло. В висках застучало, мир слегка поплыл. Рука дрогнула, и я с силой опустил ее, стиснув бокал так, что костяшки пальцев побелели.

— Наконец-то, ты понял, что сопротивляться бесполезно, — удовлетворенно кивнул он и повернулся к женщинам. — Какая из них?

Чертов яд уже был под кожей, расползался по телу, пытался разжечь в жилах животный огонь.

— Мне без разницы, — процедил я.

Отец презрительно усмехнулся.

— Уже невмоготу? Хорошо… Я выберу сам. Сейра Далила, окажите любезность…

Мое дыхание участилось. Мысли… Я не мог связать их между собой. Отчаянно пытался найти в себе прежние схемы и установки, но не мог их нащупать.

Краем глаза я заметил, что названная женщина медленно поднялась. Я видел, как жилка на ее шее бьется от страха. Как бледнеет нежная кожа. Через всю комнату я мог ощущать слабый фруктовый запах от ее волос.

Язык наполнился слюной. Тело стало тяжелым.

— Теперь идите, — услышал я голос отца откуда-то издалека. — Комната подготовлена. Мой демон проследит, чтобы на этот раз все прошло идеально.

Коридоры. Лестницы. Двери. Все смешалось перед глазами.

Отчетливо я видел только стройную спину, торопливо бегущую вперед. Пыталась сбежать? Не выйдет.

Я не торопился. Медленно шел позади, преследуя, как хищник добычу.

Охота доставляла удовольствие. Спешить было ни к чему.

Она метнулась в боковую галерею, шелковое платье вспыхнуло алым пятном в полумраке. Запах ее страха — сладкий, пряный, как перезрелые ягоды, — пьянил сильнее любого эликсира. Он будил во мне что-то древнее, низменное, ту самую тварь, что жаждала подчиняться инстинктам, а не доводам разума.

Я ускорил шаг. Голос рассудка тонул в густом тумане, что застилал сознание. Оставался лишь зудящий импульс — догнать. Взять. Утвердить свою волю над этим дрожащим, испуганным существом.

Она обернулась на скрип моих каблуков по паркету. Глаза, полные слез, блестели в сумерках, широкие, как у загнанного зверька. В них читалась мольба, которую я не был способен воспринимать.

— Пожалуйста… Сейр Ридрих… не надо…

Я был уже рядом. Моя тень накрыла ее, и она вжалась в стену, замерзая в немом ужасе. Я медленно, будто давая ей прочувствовать каждый миг, поднял руку.

— Прошу… Меня заставили… Я… Умоляю…

Нечто темное и уродливое поднималось из самой глубины. Я резко наклонился к ней, так что расстояние между нашими губами стало ничтожным.

— Продолжай, — хрипло пробормотал я, проводя костяшками по ее длинной шее. — Умолять меня.

В один миг мои пальцы сомкнулись на ее горле. Она вскрикнула, разражаясь рыданием.

Этот звук будто поджег фитиль.

Я грубо развернул ее и толкнул вперед, к зияющей арке, за которой виднелась подготовленная комната. Она споткнулась о порог и упала на колени, обернув ко мне бледное, залитое слезами лицо.

Я остановился на пороге, переводя дыхание и закрывая за собой дверь.

Ее платье сбилось, обнажая тонкие щиколотки. На горле горели отпечатки моих пальцев.

Мое дыхание стало тяжелым. Прерывистым. Я жадно бродил по ней взглядом.

Сделать своей. Подавить. Сломить.

Нет.

Упрямое сопротивление поднялось из самой глубины. Я до боли сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Стиснул зубы до хруста и зажмурился, с силой ударившись затылком об дверь.

Нет.

Внутренняя битва длилась мгновение, бесконечное и мучительное. По спине ручьем струился ледяной пот. Мир плыл и раскалывался. Ничтожный последний оплот чистой воли, против давящей потребности обладать. Насладиться. Уничтожить.

Оно победило.

С рычанием я набросился на нее, игнорируя упирающиеся в мою грудь ладошки, пытающиеся меня остановить. Давай. Борись. Так даже интереснее.

Ее сопротивление было жалким. Словно тонкая паутина, которую я рвал одним движением. Я чувствовал, как она бьется подо мной, как ее тело выгибается, пытаясь увернуться, как сдавленные рыдания разрывают ее грудь. Каждое ее движение, каждый вздох, полный ужаса, лишь подливал масла в огонь, пылавший в моих жилах.

Где-то на краю сознания, словно сквозь толстую стену, до меня доносились звуки. Приглушенные крики. Шуршание ткани. Собственное тяжелое, хриплое дыхание. Звуки все отдалялись, превращаясь в сплошной шум, пока, наконец, тьма не поглотила все без остатка.

Тошнотворный фруктовый аромат был первым, что я почувствовал. Он въелся в подушки, в волосы, в кожу. Сладковато-приторный, напоминающий перезревшую падаль, он стоял в комнате невидимым туманом, физическим воплощением случившегося.

Сознание вернулось медленно, нехотя, будто продираясь сквозь густую, липкую смолу. Веки были тяжелыми, налитыми свинцом. Я лежал на спине, уставившись в бархатный полог кровати, пытаясь собрать по осколкам память.

Вспышки. Отрывочные, как обрывки кошмарного сна.

Пять безликих теней с опущенными головами. Хрустальный бокал в руке отца. Гадкий привкус приторной сладости во рту. И затем… водоворот. Запах страха, сладкий и пряный. Шелк, рвущийся под пальцами. Тихие, отчаянные всхлипы. Собственное хриплое дыхание, животное, неровное.

Я резко сел на кровати. Голова закружилась, мир поплыл. Простыни были шелковые, холодные. По телу прошла мелкая дрожь — не от холода, а от омерзения. От себя самого.

Рядом послышался тихий вздох.

Эта подосланная отцом тварь все еще была здесь.

Я медленно повернул голову в сторону женщины, проходясь взглядом по всему ее телу. Темные пятна синяков на бледной коже запястий и бедер. Багровые следы на шее. Кровавые отметины зубов от укусов.

Доказательства.

Доказательства отвратительной слабости. Потери контроля. Поражения, тщательно задокументированного на ее теле, как чертежи позора.

Она содрогнулась, почувствовав тяжесть моего взгляда, и замерла, затаив дыхание. Ждала.

Я сжал зубы до боли. Во рту стоял мерзкий привкус эликсира и — что хуже — удовлетворения, которое я почувствовал тогда, в темноте, поддавшись низменным инстинктам. Это было самое отвратительное. Не только насилие, но и удовольствие, которое я от него получил. Удовольствие, влитое в меня отцом вместе с этим гребаным зельем.

Я отшвырнул простыню, как отшвыривают змею, и встал с кровати. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за резной столбик, чтобы не рухнуть. Тело было тяжелым, чужим, пропитанным женским запахом.

Смыть с себя грязь ее прикосновений. Ее тела. Это единственное желание, которое пульсировало во воспаленном мозгу.

Я двинулся к умывальнику, походка была неровной, заплетающейся. В зеркале на меня смотрело не мое отражение, а бледная маска с запавшими, горящими темным огнем глазами.

С силой повернул кран, и ледяная вода с шумом хлынула в мраморную чашу. Я сунул голову под ледяную струю, задержав дыхание.

Холод обжег кожу, сжал виски стальным обручем, заставил тело содрогнуться. Но он не смывал главного. Этот сладкий, приторный запах, казалось, въелся в поры, в самую кровь.

Я с силой тер кожу лица, шеи, рук, до боли, до красноты, скреб ногтями, пытаясь сорвать невидимую пленку, которая покрывала всего меня. Вода брызгами летела на пол, но чертово ощущение не проходило. Оно было внутри.

Тень Малькута сгустился за моей спиной. Я увидел его пылающие глаза в отражении.

«Хозяин… Позвольте мне… Уничтожить ее. Эту девку. Эту тварь»

Уничтожить?

Хриплый смешок сорвался с моих губ, переходя в надтреснутый, полубезумный хохот. Я вытер лицо ладонями, глядя в безумные глаза своего отражения.

Уничтожить. Да. Было бы славно. Ощутить хруст. Увидеть, как гаснет страх в ее глазах. Может, тогда бы это гребаное чувство грязи наконец растворилось.

Только вот в темных углах комнаты, в складках портьер, в самой зеркальной глади — везде ощущалось присутствие. Холодное, внимательное, насмешливое. Давящее на виски, как тисками.

Демон отца.

Нет. Ублюдок отнял у меня даже это.

Чертов садист.

Я с силой выдохнул и, больше не глядя ни на кого, повернулся к двери и распахнул ее, натыкаясь взглядом на невзрачного слугу, держащего в руках чистую одежду. Подхватив ее, я голым прошел мимо него, одеваясь на ходу.

Слуга, опомнившись, бросился следом, пытаясь помочь, поправить складки, но я отшатнулся от его прикосновения, как от огня.

— Не трогай меня, — прорычал я, даже не оборачиваясь, застегивая на пуговицы с таким усилием, что пара из них едва не оторвались.

Он отступил, и я продолжил идти по коридору, ощущая на спине его растерянный, испуганный взгляд.

«Хозяин… Мы не можем вот так уйти!» — разъяренно шипел Малькут, обвиваясь вокруг меня.

Я стиснул зубы и проигнорировал его. Его ярость была лишь отражением моей, искривленной и гипертрофированной.

Экипаж, как и тот слуга с одеждой, уже ждал меня на подъездной дорожке. Я забрался внутрь и сел на сидение с идеально ровной спиной, глядя в темное окно, не видя города. Позволяя себе, наконец, проанализировать случившееся, отодвинув отвращение в сторону.

Отец дал мне эликсир. Он ожидаемо подействовал на меня, заставив поддаться инстинктам. На этом все. В этом не было никакой гребаной проблемы. Не было смысла тереть кожу. Или уходить голым из комнаты. Или спешить домой, как жалкий зверь, желающий зализать раны.

То, что произошло сегодня, повторится еще не раз. И я не мог позволить себе так реагировать. Я должен был принять это.

Да. Все так. Логично. Рационально.

Но гребаная тошнота не отступала. Она стояла комом в горле. Физическое отвращение. К сладковатому запаху духов, который прилип к моим волосам. К памяти о том, как ее шелковое платье шуршало под моими руками. К звуку сдавленного рыдания.

Я закрыл глаза, прислонившись головой к прохладному стеклу.

Быть частью рода Абенаж — значит, уметь быстро принимать действительность и не тратить время на обмусоливание прошлого. Я научился этому давным-давно. Отбрасывать слабость. Игнорировать боль. Принимать поражение лишь как паузу перед новой атакой. Почему же сейчас не получалось?

Экипаж остановился.

Я спрыгнул на брусчатку, машинально проходясь взглядом по окнам поместья. В некоторых из них, на первом этаже, еще горел свет.

Отвернувшись, я направился к входной двери, впервые сталкиваясь с тем, что не знал, куда себя деть.

Не в кормушку. Меня и без того тошнит.

Не в спальню. Она будет напоминать о случившемся.

Не в кабинет. Не смогу сосредоточиться, и возненавижу себя сильнее.

Гребаный эликсир.

Я вошел в дом, ощущая запах миндаля и корицы. Азалия опять пекла свое дурацкое печенье. Прошел по коридору и внезапно замер, остановленный нескладным звуком фортепиано. Оборванные ноты доносились из гостиной.

Подойдя к двери, я слегка приоткрыл дверь, заглядывая в проем.

Азалия, высунув кончик языка от усердия, пыталась сотворить нечто похожее на мелодию. Она бренчала, фальшивила, бормотала ругательства и снова тыкала по клавишам маленькими пальчиками с глупым упорством.

Убожество.

Убожество.

Но почему-то я остался стоять, привалившись лбом к холодному дверному косяку. Находя в этом несовершенстве прежнее ледяное спокойствие.

Тошнота отступала, сдавленная этим дурацким, искренним несовершенством. Уходило чувство грязи.

На губах показалась усмешка.

Отец взял надо мной вверх. Унизил меня. Заставил стать мерзким существом, похожим на тупое животным, которое я презирал.

Пусть. Это неважно.

Важно только одно. Он никогда не добьется цели. Никогда не получит от меня желанного внука. Ведь я уже принял все меры. Чтобы навсегда остаться последним в роду Абенаж.

Конец!