— Держите её! — ледяной клич королевской гвардии Анрих, пронзивший лесную тишину, вонзается нам в спину, предвещая конец.

Вот уже три дня, я, Марина Буйская, призрак из иного мира, отчаянно цепляюсь за сознание этой девушки, принцессы Мистреи. Три дня я шепчу в лабиринтах её разума, погрязшего в страхе и покорности: «Сопротивляйся! Твоя жизнь это не разменная монета для чужих приказов!»

Я чувствую каждую трепетную вибрацию её души, такую хрупкую, привыкшую, что её бросают.

И ведь бросили! Когда железный кулак империи Хазрад сокрушил стены замка, её отец и братья отступили в тень, оставив Мистрею одну. Двадцать лет, отмеченных лишь бледностью щёк и шепотом лекарей, бросили, словно обузу.

Бросили, дабы свершилась имперская казнь побеждённых.

Чувствую, как слабая душа принцессы начинает сдаваться. Как та ниточка, за которую я цепляюсь, ослабевает и тает. Я и сама ощущаю, как её тело слабеет, мышцы горят огнём, лёгкие словно разрывает на части. Всё, что я сейчас могу, это вселять в неё уверенность. А потому сдаваться я уж точно не собираюсь! Сейчас я лишь голос в чужой голове, который, возможно, даже не слышат. Но и этим голосом я намерена кричать до конца!

Ветки хлещут по лицу и рукам, словно плети, оставляя жгучие полосы. Мы уже почти не разбираем, куда бежим, как в конечном итоге нога соскальзывает.

Кубарем мы летим в обрыв, падаем, повинуясь инерции отчаяния. Мир вокруг мельтешит, сменяя землю, небо, деревья. Всё мешается, словно в безумном калейдоскопе. И вдруг, провал в пустоту. Неужели и в этом мире меня ждёт короткая жизнь? Неужели всё закончится вот так и завтра утром меня, заточенную в тело принцессы казнят вместе с ней?

Глухой удар, боль в спине, а у меня воздух выбивает из лёгких.

Чувствую затылком холод, в голове мелькает последняя надежда, лишь бы это не кровь… И тут, внезапно, понимаю, что я могу двигать этим телом!

О, каких чудовищных усилий мне стоит перевернуться. С трудом встаю на колени, упираясь руками в холодную лужу и грязь. Пытаюсь сделать вдох, пытаюсь понять где же сама Мистрея.

И тут тишина. Такая тишина внутри! Тот самый знакомый шёпот страха принцессы, неумолимо сопровождающий меня все три дня, внезапно исчезает.

Передо мной оказывается мужчина. Точнее, сперва я вижу лишь его сапоги. Вновь пытаюсь вдохнуть, но лишь слышу, как из лёгких вырывается то ли свист, то ли хрип. Мистрея всегда болела, даже если выживу сейчас, сколько нам останется?

Точнее, уже, кажется, мне?

Я поднимаю глаза и встречаюсь с холодным взглядом голубовато-серых глаз мужчины, одетого совсем не так, как выглядели стражи королевства.

Сознание возвращается ко мне, словно удар кузнечного молота, возвращая из небытия чудовищной болью во всём теле. Жмурюсь, пытаясь отдышаться. В глаза словно песка насыпали, требуется время, чтобы понять, где я.

Мысли плывут тяжелые и вязкие, но я всё равно пытаюсь осмотреться. Здесь пахнет чистотой и можжевельником, а значит я точно не в камере. Собрав всю волю в кулак я заставляю глаза открыться. Когда наконец промаргиваюсь, передо мной оказывается на удивление чистая комната, белые простыни и добротная мебель.

Медленно, с тихим стоном поворачиваю голову и это осознание накрывает меня волной. Это я двигаюсь! Неужели Мистрея всё ещё без сознания? Пытаюсь прислушаться к себе, но не чувствую ничего, что говорило бы о ней.

Ни тени намёка на присутствие, на её уже привычный страх или всепоглощающее отчаяние. Чувствую только острую, почти болезненную решимость жить. Жить дальше, во что бы то ни стало!

Я хочу жить.

— Мм, — срывается невольно с моих губ, когда я всё-таки с чудовищными усилиями сажусь, а затем пытаюсь подняться, но тело совсем не слушается.

Холодный и твёрдый пол встречает меня жестоким ударом в бок. Я лежу, вновь задыхаясь от внезапной боли, смущаясь и злясь на эту немощность.

Всё-таки Мистрея и правда слаба не только духом, но и телом. Под тонкой ночной рубашкой тело оказывается стянуто тугими бинтами. Они давят на рёбра, сковывают движения рук и ног, словно превращая меня в куклу. Каждый вздох причиняет мне тупую ноющую боль, словно напоминание о каждом синяке и ушибе.

Дверь распахивается внезапно, внутрь врываются две женщины в строгих тёмно-серых платьях с белыми фартуками.

— Ваша светлость, вам нельзя вставать! — произносит одна из них, судя по виду старшая, с такими узкими губами.

Её руки уже подхватывают меня под мышки, вторая молча поддерживает с другой стороны и меня лёгкую, словно пёрышко, водружают обратно на кровать.

Унижение жжёт щёки.

— Где я? — вырывается хрип вместо голоса, а я осознаю, что горло будто наждачной бумагой выскребли.

Старшая служанка обменивается быстрым взглядом с напарницей и та проворно наливает воду из глиняного кувшина в чашу, а затем подносит к моим губам.

Вода! Чистая и прохладная вода сейчас кажется мне самым вкусным, что только можно попробовать. Я пью с жадностью, пока та не отнимает чашку.

— Осторожно, ваша светлость. Нужно пить мелкими глотками.

Промакнув мои губы салфеткой, она отступает на шаг и складывает руки на животе.

— Вы находитесь в северном поместье его превосходительства, канцлера Дэйнара Эштар. Вы были доставлены сюда в бессознательном состоянии и получили необходимую помощь лекаря.

Это больше похоже на странный отчёт, но он пугает до дрожи. Кажется, даже воздух застывает. Это имя всплывает в моей памяти, смешавшейся с памятью Мистреи, будто ледяная игла. Канцлер Эштар правая рука императора Хазрад. Меч империи штормов, карающий непокорных. Мужчина, с глазами цвета зимней бури.

Теперь у меня нет сомнений в том, кого мы с Мистреей встретили в том лесу.

Страх парализует, сковывает меня сильнее бинтов, сжимает горло и леденит пальцы.

Зачем? Зачем ему понадобилась принцесса уже побеждённого королевства? Казнить, как и положено? Я остаюсь одна с гулкой тишиной комнаты и тяжелыми мыслями. Время теряет смысл. Но вот, за стенами раздаются шаги. Тяжелые, размеренные, не как у служанок, которые легко и быстро перебирают ножками.

Эти шаги никуда не спешат.

Дверь открывается бесшумно и тогда он заполняет собой проём. Высокий, как я помню с нашей встречи, но теперь я вижу детали. Мужчина одет в одежды глубокого синего цвета. Это цвет имперских штормов, цвет знамени Хазрад.

Тёмные волосы цвета воронового крыла собраны в низкий, чуть небрежный хвост, а на лице нет и тени эмоций. Когда я встречаюсь взглядом с его глазами, теми самыми, голубовато-стальными, кровь будто отливает от моего лица.

Он делает один шаг в комнату, а воздух словно по команде сгущается, становится труднее дышать и одно лишь его присутствие давит на грудную клетку. Я замираю, не смея пошевелиться, чувствуя, как стучит пульс в висках.

Он словно сама опасность, уничтожившая дом Мистреи, только воплощённая в мужчине.

— Вы оказались живучи, — от его голоса по моему телу пробегает целый табун мурашек. — Лекарь говорит, что переломы срастутся, а одышка и слабость лишь следствие старой болезни, которую никто не лечил. Её мы тоже устраним.

Я не могу найти слов, лишь задерживаю дыхание, боясь услышать, что после всего этого меня всё равно ждёт казнь. Вся решимость куда-то испаряется, когда канцлер делает шаг навстречу, потом ещё один.

Он словно нарушает невидимую дистанцию между жертвой и палачом. Мощная рука замирает в сантиметре от моей щеки, словно желая коснуться, но вот глаза его словно смотрят сквозь меня, наполненные такой болью, что у меня невольно сжимается сердце.

— Зачем? — отчаянный вопрос срывается с моих губ и он резко выпрямляется, словно стараясь от меня отгородиться. Будто привидение увидел.

— С вами разберутся позже, — бросает он, прежде чем уйти.

Проходит день. Или два. Время в этой тихой, безупречной комнате течёт как-то по-другому. Оно измеряется здесь визитами служанок, сменой бинтов и долгими неподвижными наблюдениями из окна. Мне дают какой-то питательный раствор вместо еды, объясняя это слабым состоянием тела.

Моё тело, то есть тело Мистреи, медленно заживает. С каждым днём я чувствую больше силы в ногах, меньше острой боли в рёбрах. Но вместе с физической силой ко мне приходит отчётливое осознание того, что я оказалась в ловушке.

Канцлера не видно, но я чувствую его присутствие в каждом щелчке замка, в сдержанных шагах за дверью, в безупречной дисциплине, что царит в поместье. Это целый мир, отлаженный, холодный и абсолютно чуждый мне.

Иногда даже кажется, что он приходит по ночам к двери. Я отличаю его шаги от остальных с первого же визита, но зачем он делает это? Не заходит, ничего не говорит.

Кажется, неделя проходит с нашего первого и последнего разговора. Почему до сих пор нет стражи? Почему я ничего не слышу о казни? Кажется, я уже достаточно сильной выгляжу, чтобы моя казнь не была похожа на жалость к болезненной принцессе.

Я по всем бумагам единственная наследница на престол, оставшаяся в живых. Отец и братья Мистреи сделали всё, чтобы империя казнила только её, а сами они бесследно скрылись, оставив на плечи бедняжки столько боли и страдания.

Сегодня утром я решаю выйти на первую разведку. Дождавшись, когда служанка уйдёт, я подхожу к двери, и та, как и ожидалось, оказывается заперта. Прислоняюсь ухом к двери и слышу затихающий отдалённый обрывок разговора. Мужской голос, не знакомый мне, говорит что-то об отчёте для столицы:

— … упомянули только о нахождении под стражей особы крови Анрих, без деталей, как приказано.

Значит, моё присутствие здесь, в поместье это полу секрет. Империя знает, что я поймана, но не знает, что я нахожусь в его частной резиденции, а не в темнице. А, значит, что я могу использовать это в переговорах.

Жаль только, что выбраться отсюда никак. В королевстве была осень, а здесь, за окном уже лежит снег, и в одной ночной рубашке босиком я далеко уйти не смогу.

Вечером, когда сумерки уже окрасили снег синим, дверь отворяется без предупреждения. Канцлер появляется на пороге, словно грозовая туча, но на этот раз не в синем одеянии империи, а в простом тёмном камзоле и сапогах. Выглядит он так, словно только что вернулся с конюшни или долгого перехода по снегу. От него веет холодом, настоящим, зимним морозом, и взгляд цепких глаз в одно мгновение находит меня у окна, а не в постели.

— Окрепла, — кивает он, заходя внутрь и оставляя дверь за собой чуть приоткрытой. Не понимаю, хорошо это или плохо, но пока выбираю тактику молчания. Скольжу взглядом за его спину, пытаясь разглядеть, что там в слабо освещённом коридоре.

— Тебе интересно, что за пределами этой комнаты, — тихий голос, почти шёпот, задевает каждую струнку моей души. Он холоден, но в то же время проникает трепетным теплом в самую душу.

Канцлер подходит к камину, подбрасывает полено в камин, который постепенно начинает затухать, словно давая мне шанс сбежать. Проверяет? Горькая истина в том, что даже если сбегу сейчас, вариантов остаться в живых у меня мало.

А потому я покорно остаюсь ждать, продолжая игру в молчанку.

— Через неделю лекарь объявит тебя достаточно крепкой, чтобы выдержать дорогу, — начинает он и у меня сердце рушится куда-то вниз живота с холодным гулом. — В столице ждут. Император будет рад увидеть последнюю принцессу Анрих в цепях.

Сердце замирает и, кажется, я забываю, как дышать. Значит, это отсрочка?

— Здесь, — он делает лёгкий, но полный силы, жест рукой, обводя комнату, а будто и всё поместье. — Другие правила. Здесь я закон. И у меня есть своя воля.

Расстояние между нами сокращается, мужчина заглядывает в мои глаза так пристально, будто пытаясь разглядеть мою душу.

— Поэтому у тебя есть выбор. Сейчас он ничего не значит, но будет иметь значение позже. — Он делает ещё один шаг, оказываясь настолько близко, что запах снега и камина смешиваются с моим собственным. — Ты можешь попытаться бежать. Завтра. Или сейчас. Через эту открытую дверь. Двор патрулируют мои лучшие стражники, ловушки в лесу расставлены на добычу покрупнее. Есть шанс, пусть и мизерный, ведь ты сильна духом.

Он словно дразнит меня, предлагая невозможное.

— Или, — его голос становится тише, настолько, что при всём желании никто, кроме меня его не услышит, — ты можешь довериться мне. Остаться, и посмотреть, к чему приведёт этот путь.

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, но я не слышу звука задвинутого засова. Остаюсь стоять у окна, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник, пока не прихожу в себя от слабости в руках. Морозный воздух, ворвавшийся с ним, ещё висит в комнате, смешиваясь с теплом догорающих поленьев. Довериться ему звучит как самое изощрённое издевательство. Довериться мужчине, чьи войска стёрли дом Мистреи с лица земли? Чьё имя шепчут со страхом даже его приближённые?

Ноги сами несут меня к порогу. Я замираю на самом краю, прислушиваясь. Тишина. Дверь и правда оказывается не заперта, а за ней находится длинный коридор, освещённый редкими факелами в железных бра. Он уходит вправо и влево. Справа, кажется, судя по звукам должна находиться лестница. Ни души. Ни стражника у двери, как я ожидала. Он действительно убрал явную охрану. Или сделал вид, что убрал.

Делаю шаг и каменные плиты пола леденят босые ступни. Дрожь пробегает по телу, я иду налево, прижимаясь к стене, крадусь как мышь в логове льва. Сердце колотится так громко, что, кажется, эхо разносится по всему коридору.

Поместье внутри оказывается холодным и величественным. Высокие сводчатые потолки, голые стены из тёмного камня, минимум украшений. Функциональность, лишённая роскоши. Моя комната, оказывается, находилась в конце крыла. Я прохожу мимо нескольких таких же глухих дверей, все заперты. Узкие вертикальные окна лишь на одной стене, через которые виден внутренний двор, засыпанный снегом и патрули из двух стражников в синих плащах. Они идут чётко, по маршруту, без разговоров.

Спускаюсь по узкой винтовой лестнице, и попадаю в нечто вроде холла. Здесь теплее, огромный камин, в котором тлеют угли, занимает половину стены. На тяжёлом дубовом столе разложены карты, свитки, стоит недопитый кубок. Воздух пахнет старым пергаментом и едва уловимо тем же запахом, что я ощутила, когда канцлер оказался слишком близко. Здесь витает едва заметный аромат снега, кожи и чего-то пряного, древесного.

И тут мой взгляд, бесцельно скользящий по комнате дальней стене, между стеллажами с книгами, замечает стратегическую карту, с расставленными на ней флажками. Подхожу ближе. Моё сердце замирает. Из памяти настоящей Мистреи я узнаю очертания побережья, изгибы рек. Это карта бывшего королевства Анрих и прилегающих имперских территорий. Флажки стоят вдоль нашей бывшей границы и внутри, у самых крупных городов. Но не синие, имперские. А чёрные.

Чёрные флажки канцлера?

Шаги раздаются прямо за моей спиной. Медленные, уверенные. Я не оборачиваюсь, продолжая смотреть на карту, чувствуя, как по спине ползут ледяной холодок, но не желаю показывать своего страха.

— Интересуешься политикой? — его голос звучит прямо над моим ухом, бурной жгучей волной отзываясь во всём теле.

Он близко, что я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Но не отодвигаюсь, хотя внутри уже разворачивается настоящая война из страха, желания сбежать и непонятно откуда взявшейся твёрдой уверенности в том, что он ничего мне не сделает. Именно последнему чувству я и обязана этим крохам самообладания.

— Интересуюсь тем, почему флажки моей родины отмечены вашим личным цветом, — я стараюсь выглядеть достаточно спокойно, и даже мой голос не дрожит во время этих слов, но я уверена, что канцлер, как никто другой может уловить малейшее напряжение противника. — Империя захватила эти земли. Они должны быть синими.

Он делает шаг в сторону, и теперь я вижу его профиль. Лицо в полумраке кажется особенно таинственным.

— На бумаге да. На деле управление ими поручено мне. Временно. Эти территории неспокойны. Остатки армии Анрих, партизанские отряды, недовольные лорды, которых император пощадил. — Он проводит пальцем по линии из чёрных флажков. — Синий флаг означает покорность. Чёрный — работу по усмирению. К тому же пока все члены семьи Анрих не будут убиты оппозиция продолжит буйствовать.

— Усмирению или удержанию? — роняю я, и Дэйнар резко поворачивает голову, а его взгляд вспыхивает, как сталь на морозе.

— Осторожнее с вопросами, принцесса. Ты ещё не выбрала свой путь.

— Я исследую поле, на которое меня пригласили, — парирую я, почему-то не в состоянии оторвать взгляда от его глаз. — Прежде чем сделать ход.

— Тогда исследуй дальше, — в голосе слышится едва заметная усмешка, мне даже кажется на миг, что уголок губ приподнимается в едва отличимой улыбке. — Ужин подадут через час. В столовой. — Он отходит к столу, берёт кубок, делает глоток. — Если, конечно, не предпочтёшь продолжить побег. Дверь во двор открыта.

Неужели это проверка на глупость? Выйти босиком в снег, в ночной рубашке, на глазах у патрулей? Это не побег, это самоубийство. Или полная капитуляция разума.

— Я предпочту ужин, — говорю я твёрдо, поворачиваюсь и иду обратно к лестнице, чувствуя его взгляд на своей спине. На шее, на плечах, на волосах, которые свободным каскадом спадают мне на спину. Я не ускоряю шаг. Иду с достоинством, какое только можно изобразить в таком виде, а сердце так и стремиться вырваться из груди.

Канцлер, что же ты задумал?

Возвращаюсь в комнату. Дверь всё так же не заперта, а внутри к моему удивлению уже ждёт служанка. Не та, суровая, а молодая, с круглым любопытным лицом и держит в руках свёрток ткани. Выходит, канцлер рассчитывает на то, что я останусь.

— Его превосходительство распорядился, — говорит она, слегка запинаясь, раскладывая на кровати платье.

Простое, тёмно-зелёное, из плотной шерсти, с длинными рукавами и высоким воротом. Никаких украшений, никакой вышивки. Платье горничной или небогатой горожанки. Но оно чистое, тёплое и, кажется, идеально подходит огненным волосам Мистреи. А ещё наконец это не ночная рубашка пленницы.

Рядом уже лежат тёплые чулки и мягкие кожаные туфли.

— Спасибо, — тихо благодарю девушку.

Она помогает мне переодеться, у самой сил на это не хватает, да и бинты сковывают движения, а потому мне приходится принять эту помощь. Платье сидит свободно, тело Мистреи всё ещё слишком худо после болезни, но оно скрывает бинты и придаёт хоть какую-то форму. Девушка пытается прибрать мои рыжие волосы, но я останавливаю её.

— Оставьте как есть.

Пусть видят. Пусть все в этом поместье знают, кто я. Огненный цвет волос — символ правящей семьи Анрих и так просто меня спрятать не удастся.

Столовая, в которую меня приводит служанка, оказывается сравнительно небольшой комнатой с камином и одним длинным столом. Канцлер Эштар уже сидит во главе, погружённый в изучение свитка. Я вижу простые, но сытные блюда. Здесь и тушёное мясо с кореньями, тёмный хлеб, сыр, печёные яблоки. Никакой изысканности, никакого пира. Ужин солдата или правителя, у которого нет времени на церемонии, но мне даже нравится это.

Он поднимает взгляд, когда я вхожу, глаза тут же скользят по платью, волосам.

— Садись, — кивает он на стул напротив, не вставая.

Я молча занимаю своё место, на удивление чувствуя себя довольно уверенно. Между нами расстояние в несколько метров стола, но напряжение такое, будто мы сидим нос к носу.

Ужин проходит в полной тишине. Я ем медленно, стараясь не выдать, как дрожат руки от волнения, Дэйнар тоже не торопится.

— Твоё здоровье, — говорит он наконец, откладывая нож. — Лекарь будет проводить процедуры. Травяные настои, ванны. Твоя слабость это следствие долгого пренебрежения. Пренебрежения со стороны тех, кто должен был оберегать. В империи такое не любят. Растраченный ресурс — это глупость, а ты сильный маг.

Вот как он меня видит? Уж не знаю что там до магии, но Мистрею сильной точно назвать было сложно.

— Почему это я ресурс? — спрашиваю прямо, отваживаясь посмотреть ему в глаза при свете свечей. — Мёртвая принцесса Анрих была бы для империи куда более удобным символом. Закрытая страница. А живая принцесса это проблема. Заложница. Претендентка для оппозиции. Игрушка для мятежников. Зачем она канцлеру?

Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Свет от камина играет на скулах, в глубине глаз. Я сама не замечаю, что говорю будто о другом человеке, хотя за дни пребывании в посметье уже успела смириться с тем, что разум Мистреи теперь полностью принадлежит мне. После того случая в лесу наши воспоминания смешались и несмотря на то, что в первые дни я верила в возможный глубокий сон самой принцессы, то к сегодняшнему дню я уже перестала верить и опасаться её возвращения.

— Мёртвая принцесса это мученица. И причина для новых восстаний под её именем ещё лет двадцать, — говорит он расчётливо. — Живая принцесса, находящаяся под стражей империи, это факт. Но живая принцесса, чьё существование оспаривается, чьё местоположение неясно, чья судьба находится в руках не императора, а его канцлера… — он делает паузу, давая мне понять. — Это уже не символ. Это пешка на доске. И пешкой можно управлять. Её можно передвигать. А при должном умении превратить в более ценную фигуру.

Меня бросает в жар, потом в холод. Он говорит откровенно. Слишком откровенно.

— Император согласен с такой игрой?

Лицо канцлера становится абсолютно непроницаемым после моего вопроса.

— Император доверяет мне наведение порядка. Как я это делаю уже моя ответственность. До тех пор, пока порядок достигается.

Значит, здесь и есть то самое тонкое лезвие. Он действует на грани неповиновения. Пряча меня здесь, он уже делает шаг, который могут счесть мятежным, пользуясь доверием императора.

— Вы играете с огнём, — шепчу я.

— Я привык к холоду, — отвечает он, и в его взгляде появляется та самая глубокая, леденящая боль, которую я мельком видела в первый день. — А чтобы разжечь огонь, иногда нужно рискнуть обжечься.

После ужина он велит меня не сопровождать. Я возвращаюсь в свою комнату одна. Коридор освещён скупо, но я без проблем следую по единственно верному пути. Когда прохожу мимо полуоткрытой двери, она оказывается дверью в его кабинет, оттуда льётся полоса света. Я не замедляю шаг, но краем глаза вижу, что канцлер стоит, опершись ладонями о край стола, его спина напряжена тетивой. И, судя по всему сюда есть более короткий путь, раз он оказался в кабинете так быстро.

Дэйнар Эштар словно чувствует моё присутствие. Не поворачивая головы, только слегка наклоняя её, как хищник, улавливающий шорох.

— Ты заблудилась? — его голос, приглушённый, звучит из темноты кабинета.

— Нет, — отвечаю так же тихо, останавливаясь, хотя по спине уже бродят мурашки. Выходит всё это время он был где-то неподалёку от моей комнаты. — Я знаю дорогу.

Теперь он поворачивается. Свет падает на его лицо, стирая резкие тени.

— Завтра лекарь начнёт процедуры, — говорит он, меняя тему, как если бы мы обсуждали погоду. Но его взгляд не отпускает меня. Он скользит по зелёному платью, по моим распущенным волосам и чувствую внимание мужчины. Медленное, изучающее, заставляющее кожу под тканью гореть. — Будет больно. Твое тело отвыкло от настоящего лечения.

Утро начинается с тишины, которую нарушает потрескивание дров в камине. Я лежу, слушая это мерное потрескивание и пытаясь унять дрожь в руках. Сегодня должен прийти лекарь. Сегодня будет больно.

Когда дверь открывается, я ожидаю увидеть сурового старца с ларецом и служанку. Но первой в комнату входит тень. Высокая, широкая в плечах, заслоняющая свет из коридора. Канцлер.

Он без официального камзола, в простой темной рубашке с расстегнутым воротом и мягких, поношенных кожаных штанах. Канцлер выглядит так, будто только что покинул личные покои. За ним, почтительно отступив на шаг, стоит пожилой мужчина с седой бородой и суровым лицом, похоже тот самый лекарь. А следом вплывает старшая служанка с её вечно поджатыми губами. В её глазах я читаю не просто недоумение, а почти неодобрение.

Канцлер ничего не объясняет. Он подходит к кровати, и его взгляд, тяжелый и бездонный, падает на меня.

— Лекарь будет работать. Я помогу, — говорит он без предисловий.

Лекарь лишь молча кивает и начинает раскладывать свой ларец. Оттуда он достает матовые темные плитки и пузырек с маслом, горький запах которого мгновенно разносится по комнате.

— Процедура болезненна, — лекарь обращается ко мне, но его тон звучит слишком безразлично. — Магия будет гореть внутри. Вам нужно лежать неподвижно и дышать, как бы ни хотелось сжаться. Любое резкое движение может направить энергию не туда.

Я киваю, с трудом сглатывая ком страха в горле. Ложусь, сжимая простыни до побеления костяшек. Я зажмуриваюсь, готовясь к аду.

Чувствую, как лекарь наносит на кожу моей груди, чуть выше сердца и ниже ключиц масло. Оно холодное и липкое. Затем слышу тихое, монотонное бормотание заклинания. Воздух над грудной клеткой начинает звенеть, нагреваться.

И тогда он касается меня.

Канцлер садится на край кровати позади меня, так что моя спина почти касается его бедра. Его руки, большие и сильные, обхватывают мои бока, чуть ниже груди. Ладони ложатся на ребра с двух сторон, пальцы слегка расставлены. Его прикосновение обжигающе теплое.

Сначала думаю, что это просто тепло его тела. Но нет. Оно нарастает. Исходит изнутри него, через кожу ладоней, и проникает в меня. Это не пламя, которое жжет и уничтожает. Это глубокая, первозданная теплота, идущая из самого центра. Теплота жизненной силы. У меня нет названия для этого, но инстинктивно понимаю, что это что-то личное, требующее огромных затрат.

Это тепло вливается в меня, растекаясь по грудной клетке, обволакивая легкие извне. Оно не заглушает ожидание боли. Оно создает барьер, опору. Позволяет собраться.

— Дыши, — его голос звучит прямо у моего затылка, низкий и спокойный. — Я здесь.

И в этот миг лекарь активирует свою магию.

В груди взрывается солнце. Белое, слепящее, испепеляющее изнутри. Я вздрагиваю всем телом, оно пытается скрутиться, но его руки крепко держат меня за ребра, не давая сжаться. Боль всепоглощающая. Легкие кричат, отказываясь дышать этим внутренним огнем.

Но его тепло течет в меня могучим, неостановимым потоком через его ладони. Оно не борется с огнем лекаря. Оно становится для легких опорой, внешним каркасом, щитом. Пока внутри бушует пожар, это странное, живое тепло снаружи напоминает, что структура цела. Ты выдержишь.

— Сквозь боль, — его голос гудит у моего уха. Я открываю глаза, залитые слезами, но вижу только простыни. Чувствую, как его тело напряжено за моей спиной, как его дыхание стало глубже. Удерживать этот поток стоит ему огромных усилий. — Вдох. Выдох. По моим рукам. Чувствуй.

Я хриплю, пытаясь послушаться. Его ладони чуть сжимают мои бока в такт команде, буквально механически помогая расширить грудную клетку. Жар внутри бурится, сверлит, выжигает. Каждый вдох словно это глоток расплавленного металла. Но его тепло снаружи похоже на прочную, нагретую стену, в которую можно упереться. На единственную надежду в этом аду.

Одна его рука чуть смещается выше, на спину, между лопаток. Новый, более мощный импульс тепла проникает в меня, поддерживая позвоночник, заставляя держать спину прямо, несмотря на желание свернуться.

— Так, — шепчет он, и в этом слове слышится напряженная концентрация. — Держись. Почти.

Я держусь. Потому что он держит меня. Его пальцы впиваются в мой бок чуть сильнее уверенно. Твердо.

Процедура длится вечность. Существует только чередование из волны испепеляющего жара и ответной, смиряющей волны его животворного тепла, льющегося через его руки. Его дыхание, ровное, но тяжелое, слышится рядом с моим ухом. Запах его кожи смешивается с запахом полыни и гари.

И наконец, жар начинает стихать. Остается глухая, ноющая боль, похожая на боль после тяжелого ожога, и невероятная пустота, но также и легкость. Я делаю глубокий, насколько могу, вдох. Воздух, холодный и чистый, входит в легкие, не натыкаясь на привычный, укол под ребром. Я кашляю, хрипло, но без той удушающей, гнилостной хрипоты.

Дэйнар убирает руки. Мгновенно становится холодно и пусто там, где были его ладони. Я слышу, как он тяжело вздыхает за моей спиной. Его тело отодвигается от кровати.

Я переворачиваюсь на спину, открываю глаза. Он стоит теперь рядом, опустив голову, его плечи тяжело вздымаются. Он выглядит изможденным, бледным. Удерживать этот поток, эту магию жизненной силы, явно стоило ему больше, чем просто физических сил.

Лекарь молча убирает инструменты, его профессиональное безразличие слегка треснуло, и в его взгляде на канцлера мелькает что-то вроде уважения.

— Первый и самый тяжелый сеанс завершен, — говорит лекарь. — Дыхательные пути значительно очищены. Два следующих будут легче.

Канцлер лишь кивает, не глядя на него. Он поднимает на меня глаза и его взгляд мутный от усталости, но в глубине тлеет слабый отсвет того самого тепла, что он мне отдал.

Служанка молча подает мне питье. Мои руки дрожат так, что она помогает держать кубок. Я пью, не отрываясь от него взглядом.

Канцлер покачивается едва заметно и опирается рукой о спинку кровати.

— Отдыхай, — говорит он хрипло. — Завтра будешь чувствовать себя иначе.

Он поворачивается и выходит, не оглядываясь, шагая чуть тяжелее обычного.

Я остаюсь лежать, прижимая руки к бокам, где еще чувствуется жар отпечатков его ладоней. В груди горит по-новому странным, тревожным, живым теплом, которое он оставил в самых ребрах.

Лекарь и служанка уходят. В комнате пахнет полынью и едва уловимым, теплым запахом камня, нагретого солнцем. Я закрываю глаза. Боль отступает, уступая место новому чувству. Страха почти не осталось. Есть слабость. А ещё есть благодарность, глубокая и тихая. И есть щемящее понимание, что в этой битве с моей болезнью что-то переломилось не только в легких. Что-то переломилось между нами.

Он показал свою уязвимость. Он потратил свои силы на меня. И в этом молчаливом, тяжелом даре больше силы и больше опасной близости, чем во всех его угрозах и играх. Его руки на моих ребрах вписаны в меня, как шрам или талисман. И я не знаю, что страшнее.

Три дня я учусь заново дышать. Сначала осторожно, как будто пробуя хрупкий лед на прочность. Потом глубже, жадно, до головокружения. Воздух больше не рвется где-то посередине, не застревает, вызывая знакомый спазм. Он вливается полной, глубокой волной, до самого дна легких, холодный и чистый. Каждое утро я просыпаюсь и первым делом делаю этот тестовый вдох, почти не веря своему телу.

Силы возвращаются постепенно, словно прилив. Я уже не просто бреду от кровати к окну. Я делаю круги по комнате — пять, десять, пятнадцать. Мышцы на ногах тоже постепенно обретают упругость после чрезмерной для Мистреи нагрузки.

Потом я начинаю делать простейшие упражнения из своего прошлого мира: приседания, наклоны, растяжку. Все медленно, осторожно, прислушиваясь к телу, но я делаю. Лира, приносящая еду, замечает это. Она ничего не говорит, но однажды приносит не бульон, а тарелку с тушеным мясом и овощами. И тёмный, плотный хлеб, а это значит, что она постоянно контролирует моё состояние и самочувствие. И кто-то раздаёт ей указания по этому поводу.

Но самое большое изменение в тишине, что поселилась внутри после его ухода. Она тёплая, живая. Как будто частица того драконьего тепла, что он вложил в меня своими руками, осталась где-то за грудиной. Это воспоминание о прикосновении словно согревает меня изнутри.

Канцлер Эшрад больше не приходит. Но я чувствую его присутствие в поместье. Как незримый стержень. Иногда мне кажется, что я различаю его шаги где-то далеко, в другом крыле. Или слышу приглушённый гул его голоса, когда ветер доносит звуки со двора.

Я не ищу встречи. Но я знаю, что он здесь и в этом знании есть странное, тревожное спокойствие. Я начинаю понимать распорядок поместья по звукам, когда идёт утреннее пробуждение, смена караула, обеденный звон. Я словно и сама живу в том же ритме, словно и все в этом огромном северном поместье, даже несмотря на то, что постоянно нахожусь в комнате.

Всё это рушится на четвёртый день, ближе к вечеру.

Сначала просто обрывается привычная звуковая ткань дня. Стихают обычные голоса. Потом слышится отдалённый, но чёткий лязг подъёмного механизма ворот, а это тяжёлый и нечастый звук. И следом звучит ржание коней.

Я подбегаю к окну, на ходу накидывая на плечи шаль. Во дворе — всё тот же строй синих плащей. Но перед ними, лицом к воротам, застыл он. Канцлер. Даже отсюда видно, как изменилась его поза: не просто прямая, а жёсткая, как клинок, готовый выйти из ножен. Он в парадном мундире цвета грозовой тучи.

В распахнутые ворота въезжают всадники. Алые плащи. Золочение на доспехах. Имперская гвардия. Их предводитель насколько я могу различить мужчина с лицом хищной птицы под открытым шлемом, он даже не спешивается. Он говорит сверху вниз, его рука с перчаткой режет воздух отрывистым жестом. Требует.

Канцлер слушает, не двигаясь. Потом, не повышая голоса, отдаёт какое-то распоряжение. Его люди, чёткие и быстрые, начинают строиться в ином порядке. Алые плащи наконец спешиваются. Их проводят в главный зал. Ворота с грохотом закрываются.

Тишина, которая наступает после, гуще и страшнее любого шума.

Я отхожу от окна, прижимаюсь спиной к холодному камню. Дышу. Глубоко.

Дверь открывается тихо, но быстро и на пороге появляется Лира, во взгляде которой чувствуется непривычная паника, губы сжаты в плотную ниточку.

— Переодеться, — выдыхает она, и это даже не слово, а хриплый выдох. — Сейчас. Прямо сейчас.

Она не ждет. Она уже у комода лихорадочно роется в содержимом.

Она вытаскивает серое платье прислуги и швыряет его на кровать. Зеленое шелковое хватает и, не глядя, вешает на спинку стула, будто в спешке.

— Это должно висеть, — она говорит, не оборачиваясь, голос сдавленный. — Будто вы тут, просто переодеваетесь. А вас… вас не должно быть найдено. Нигде.

Отвлекающий манёвр. Холодок страха во мне сменяется острым, почти злым интересом. У них есть план. Значит, не просто паника.

Мои пальцы сами находят застежки на моем нарядном платье. Они дрожат, но движутся быстро. Лира, почувствовав движение, оборачивается и, не говоря ни слова, помогает справиться с тугими шнуровками сзади ледяными пальцами.

— Кто приехал? — успеваю я выдохнуть, когда шелк соскальзывает с плеч на пол.

— Варрад. Капитан императорской гвардии, — она отчеканивает, подхватывая грубое платье и натягивая его мне на голову.

— Ищет знатных пленных. Лично. Сейчас он с канцлером.

Она отступает на шаг, ее взгляд выхватывает главную проблему. Мои волосы. Они лежат на плечах и спине медным, предательским водопадом, ярким даже в полумраке комнаты.

— Ваши волосы, — шепчет она, оглядывая меня с головы до ног.

И правда, я помню из воспоминаний Мистреи, что практически ни у кого здесь нет этого цвета волос. Только у правящей семьи Анрих этот цвет передаётся, как отметка какой-то магией.

Из складок своего фартука она достает большой темно-синий платок, выцветший от многочисленных стирок. Протягивает мне. Я беру его. Ткань грубая.

— Я сама, — говорю я тихо, но твердо.

Я не даю ей прикоснуться. Собираю всю тяжелую массу волос, чувствуя их тепло и шелковистость. Последнее, что осталось от принцессы Мистреи. Свиваю в тугой, некрасивый жгут, закручиваю его в тугой узел на затылке, чувствуя, как кожа натягивается. Затем плотно обматываю голову платком, затягивая его под подбородком и заправляя каждый угол, каждую возможную прядку.

Лира оценивающе смотрит на меня, кивает — быстро, резко.

— Теперь имя ваше Лин. Вы немая, — ее слова сыпятся в спешке, словно нечаянно обронённый горох на пол. — Из прачечной, для уборки в северном крыле. Вы не говорите, не понимаете. Только кланяетесь и киваете. Понятно?

Я киваю. Немая не выдаст акцента, не ответит на каверзный вопрос.

— Куда ведете?

— Наверх. Над кухней. Есть комната. — Она уже хватает меня за рукав цепкими пальцами.

Лира почти втаскивает в узкий проем за шкафом. Дверца с глухим стуком захлопывается за спиной. Последнее, что я слышу снаружи это скрежет дерева по полу, когда шкаф встает на место.

Я остаюсь одна. В кромешной тьме. Дышу, и звук собственного дыхания кажется оглушительным. Я осторожно вытягиваю руки, нащупываю пространство. Комната, если это можно так назвать, не больше гардеробной. Пальцы упираются в шершавую, холодную штукатурку с одной стороны, в дощатую перегородку — с другой.

Я опускаюсь на корточки, прислоняюсь спиной к стене. И замираю. Все мое существо превращается в слух.

Сначала я слышу только бешеный стук сердца в ушах. Потом, пробиваясь сквозь толщу стен, доносятся звуки дома, живущего в режиме осады. Отдаленные голоса. Приглушенные шаги. Они передвигаются быстро. Ищут.

Где-то прямо подо мной хлопает дверь. Я вздрагиваю, прижимаюсь к стене сильнее. Слышно, как кто-то грубо отдает приказ. Незнакомый голос. Резкий, точно удар хлыста. Ему кто-то отвечает, но уже тише, спокойнее. Не его голос. Чей-то из слуг. Спор. Потом тяжелые, грубые шаги удаляются. Внезапно скрип раздается прямо за стеной моей конуры. Я замираю, перестаю дышать. Кто-то на чердаке. Совсем рядом. Слышен тяжелый вздох, удар ногой по чему-то деревянному. Сердце пропускает пару ударов. По тому самому шкафу? Потом звучит недовольное бормотание и шаги удаляются. Спускаются по лестнице.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть. Дрожь пробивает все тело, мелкая, неконтролируемая, как в лихорадке. Они были в сантиметрах. И не нашли.

Я не двигаюсь еще долго, пока в ушах не перестанет пульсировать кровь. Потом медленно, со скрипом разгибаю затекшие ноги.

Время в темноте течет иначе. Минуты растягиваются в часы. Я сижу на холодном полу, обхватив колени, и слушаю, как поместье затихает. Шаги становятся реже, голоса стихают. Но напряжение не уходит. Оно висит в воздухе, как запах грозы.

Когда дверца потайной каморки наконец открывается, я вздрагиваю, ослепленная светом. В проеме оказывается Дэйнар, а точнее, его тень. Странно, но я даже не слышала, как был сдвинут шкаф за этой дверцей.

Он стоит, заслоняя собой свет из коридора, и смотрит на меня.

— Выходи, — говорит он тихо. — Они расположились на ночь в главном зале. Но Варрад не успокоится. Он будет искать до утра.

Я выползаю из укрытия, ноги одеревенели, спина ноет.

— Платок — хорошо, — замечает он. — Но недостаточно. Если он заставит тебя снять его…

— Что тогда? — мой голос звучит хрипло от долгого молчания.

— Тогда тебя казнят на месте. А меня обвинят в государственной измене.

— И что вы предлагаете? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Он поворачивается и жестом велит следовать за собой. Мы идем не в мою комнату, а вниз, по узкой служебной лестнице, в подвал. Воздух здесь пахнет землей, травами и чем-то кислым.

В маленькой комнатке с каменной столешницей уже ждет Лира. На столе — глиняная миска, деревянная ложка, несколько пучков трав и кореньев. И странная, густая, темно-коричневая паста, от которой веет горькой свежестью.

— Это что? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— Грецкий орех. Шалфей. Полынь, — коротко перечисляет Лира, избегая моего взгляда. — Держит недолго. Месяц, может два. Но смоется. Если выживешь.

Я подхожу к столу, касаюсь пальцем пасты. Она холодная, зернистая. Хорошо, что здесь уже знают о таких способах окрашивания волос растительными красителями. Да только хватит ли на всю длину?

Если плохо прокрасить и оставить хоть одну прядь, то можно считать, что план с треском провален.

— Хорошо, — выдыхаю я, в надежде, что всё пойдёт по их плану.

Лира кивает, её пальцы уже тянутся к глиняной миске. Начинает от корней и затем прядь за прядью окрашивает в тяжёлый коричневый цвет. Наверняка это сильно испортит волосы в будущем, но разве они стоят моей жизни? Точно нет.

Запах в подвале стоит едкий, кожу уже давно щиплет, я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть немного отвлечься.

Я чувствую, как Дэйнар смотрит. Почему он не уходит? Желает удостовериться, что всё пройдёт как надо? Или в этом есть что-то ещё?

Время течёт медленно. Паста начинает жечь, а я пытаюсь отвлечься. Размышляю, что скорее всего в этом доме есть потайные проходы, через которые он мог бы меня вывести. Но, возможно, и правда лучше всего спрятать меня на самом видном месте.

— Почему вы не сделали этого раньше? — интересуюсь тихо, стараясь не выдать волнения.

— Потому что император знает, что вы здесь, принцесса, — он отвечает легко, даже без раздумий.

Значит, это какая-то политическая игра и император был вынужден послать отряд на поиски?

Лира промывает волосы. Вода стекает тёмно-коричневая, потом просто мутная. Холодная. Одна, вторая, третья порция и так, пока не становится чистой.

Она протягивает кусок полированного олова. Беру его. Смотрю.

Волосы тёмные. Цвет влажной земли после дождя. Ничего особенного. Лицо под ними кажется бледным пятном. Глаза смотрят на меня зелёными и слишком внимательными точками.

— Теперь кожа, — говорит Дэйнар. — Она слишком бледная для служанки.

Лира втирает другую пасту. Светло-коричневую. Лицо, шея, кисти рук. Кожа холодеет, потом снова теплеет. Это кажется даже интересным, словно надеть другой слой одежды.

Когда мы завершаем приготовления, Дэйнар строго обращается к Лире:

— Следи, чтобы ей давали как можно меньше работы, тело принцессы слабо от долгой болезни.

Утро приходит с ледяным туманом и грубым толчком в бок. Я вздрагиваю, открываю глаза. Над койкой стоит пожилая кухарка, Агранья, а её лицо выражает сплошное недовольство.

— Чего разлежалась? — сипло цедит она. — Все давно на ногах. Вставай, новая. Тебе прачечная.

Она бросает на одеяло грубый холщовый фартук и уходит, громко топая. Слова Дэйнара о меньшей работе явно до слуг не дошли. Или дошли, но были восприняты с точностью до наоборот.

Я молча встаю. Тело ноет после ночи на жёстких досках, но это ничто по сравнению со вчерашней болью от магии. Я — Лин. Лин не жалуется. Лин не говорит.

Прачечная это ад из пара, щёлока и мыльной пены. Воздух влажный и тяжёлый, им трудно дышать даже здоровым лёгким. Мои, едва начавшие заживать, сжимаются спазмом при первом же вздохе. Я замираю, стискиваю зубы, жду, пока спазм отпустит. Никто не должен заметить.

Мне указывают на огромный чан с кипящим бельём. Там наволочки, простыни, полотенца от стражников. Нужно помешивать тяжёлой деревянной лопатой, потом вытаскивать, полоскать в ледяной воде и развешивать. Работа для двоих, но делаю я её одна. Пальцы быстро краснеют от кипятка, потом синеют от холода. Я работаю молча, с опущенной головой. Сосредоточена только на движениях: помешала, вытащила, прополоскала, отжала, повесила. Мыслей нет. Есть только ритм и боль в мышцах.

Девушки вокруг перешёптываются, кидают на меня колкие взгляды.

— Смотри-ка, немая. Дармоедка, — шипит одна, нарочно громко, проходя мимо с корзиной. — Из-за неё тут этот цирк устроили, пол поместья стражей. А мы теперь и на них работаем.

— Тише, — одёргивает её другая, но без особой убедительности. — Сказано же, её не трогать.

— Кем сказано? — первая фыркает. — Канцлеру дела нет до прачек. А нам из-за неё в три раза больше грязи стирать.

Они правы в одном: из-за меня здесь лишние рты. И лишняя работа. Их злость простая, бытовая, понятная. Они не знают, кто я. Они знают, что из-за какой-то новой, тихой девки их жизнь стала тяжелее.

Ко мне подходит светловолосая девчонка, Кия. Суёт в руки вторую тяжёлую корзину с мокрым бельём.

— На, развесь ещё и это. Там, на дальней веревке, у конюшни.

Её тон не грубый, а скорее усталый, я понимаю, что девушка тоже завалена работой. Я молча беру корзину, которая оказывается тяжелее, чем кажется. Ремни впиваются в ладони. Я выхожу во двор.

Воздух здесь по сравнению с прачечной как глоток чистого льда. Я делаю глубокий вдох, наслаждаясь болью от холода в груди и иду к конюшне, спина прямая, но взгляд направлен в землю. Навстречу идёт пара стражников в алых плащах. Они громко смеются, обсуждая вчерашнюю пьянку. Один из них, молодой, с наглым взглядом, замечает меня.

— Эй, в платке! Покажись! — велит снять с головы повязку, хотя из неё выбиваются тёмные пряди.

Я замираю, продолжая смотреть под ноги. Сердце стучит о рёбра.

— Да брось, — отмахивается его напарник. — Немая она, слышал вчера. Да и вида на неё никакого.

Они проходят мимо, не останавливаясь. Я медленно выдыхаю и тащу корзину дальше. Руки дрожат от напряжения и усталости.

Весь день это один сплошной урок на выносливость. Мне поручают самую тяжёлую, самую грязную работу. Таскать воду из колодца для кухни. Скоблить медные котлы до блеска песком. Чистить сапоги стражникам. Я выполняю всё молча, кивком принимая приказы, взглядом благодаря за миску с похлёбкой в углу кухни. Моё молчание раздражает их ещё больше. Оно ставит между нами стену. Они злятся, а злость ищет выход.

После ужина, когда от вечерней трапезы стражников осталась гора грязной посуды, Агранья тычет пальцем в мою сторону.

— Ты. Останешься. Всё вымоешь. Остальные свободны.

Девушки быстро рассеиваются, с облегчением покидая душную кухню. Я остаюсь одна с грудой жирных тарелок, котлами и запахом прокисшего пива.

Я мою. Руки уже не чувствуют ни тепла, ни холода, они просто горят. Спину ломит. Но я мою. Потому что каждая вымытая тарелка это минута, прожитая Лин. Каждая минута Лин это шаг дальше от плахи.

Вдруг чувствую чей-то взгляд. В дверном проёме кухни стоит Дэйнар. Он в тёмном камзоле, без парадного мундира. Смотрит на меня, на гору посуды, на мои красные, обваренные кипятком руки. Его лицо ничего не выражает.

Он не говорит ни слова. Не делает замечания Агранье, которая тут же выныривает из кладовой и начинает суетиться. Он просто смотрит. Потом его взгляд скользит по моим волосам, туго убранным под платок, задерживается на моих глазах. Я не опускаю взгляд. Смотрю прямо на него.

Он едва заметно кивает, потом поворачивается и уходит.

Агранья, побледневшая, шипит на меня:

— Чешь уставилась? Кончай быстрее, огонь надо гасить!

Я возвращаюсь к тарелкам. Угли в очаге уже тлеют. Я гашу огонь, убираю последнюю посуду. Кухня погружается в темноту, освещённую только небольшой лампой с каким то светящимся камушком в моей руке.

По дороге в каморку я прохожу мимо приоткрытой двери в кабинет. Оттуда доносится приглушённый голос Дэйнара. Он говорит с каким-то мужчиной.

— …отчитайтесь, что обыск ничего не дал. Упор сделайте на беспорядки в южных провинциях. Пусть думает, что принцессу могли вывезти туда…

Я не замедляю шаг. Тенью скольжу мимо и поднимаюсь по лестнице наверх.

В каморке темно и холодно. Снимаю платок и тёмные волосы, пахнущие дымом и щёлоком рассыпаются водопадом по моим плечам. А ведь этот цвет гораздо больше похож на тот, какой был у меня в прежнем мире. Был у Марины, а не Мистреи. Я падаю на койку, не раздеваясь. Всё тело кричит от усталости. Руки, ноги, спина словно одно сплошное больное место.

Закрываю глаза. Сегодня я перемыла кучу тарелок, выстирала три корзины белья и вытащила около двадцати вёдер воды. И меня не узнали.

Это была хорошая работа.

Засыпая, я думаю не о боли. Я думаю о том, что слышала. «Южные провинции».

Но боль живая, пульсирующая в мышцах рук, в растянутых связках спины, в подушечках пальцев, обожженных кипятком. Но хуже всего кажется мне глухое, знакомое жжение в груди. Оно возвращается, подкрадывается с каждым глубоким вдохом, напоминает о легких, которые только начали заживать и теперь снова рвутся от натуги.

Я ворочаюсь, пытаясь найти положение, в котором не больно. Его нет. Вспоминаю прачечную, пар, сдавливающий горло. Вспоминаю насмешки девушек, тяжесть корзин, ледяную воду. Лин терпит. Лин молчит. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и коричневой краски, Марина хочет закричать.

Дверь открывается бесшумно.

Я не слышу шагов, только чувствую, как воздух в крошечной комнате сдвигается, становится плотнее, наполняется знакомым холодом и едва уловимым запахом снега на шерсти. Я не открываю глаза. Притворяюсь спящей. Дышу ровно, сквозь спазм в груди.

Он стоит рядом и даже не глядя, я знаю, что это Канцлер.

Потом его пальцы осторожно касаются моего запястья. Я вздрагиваю, не в силах больше притворяться. Открываю глаза. В темноте я различаю лишь его очертания, высокую тень, склонившуюся над моей койкой. Его лицо в полумраке просто бледное пятно, но я чувствую на себе тяжесть взгляда.

— Дышишь с трудом, — говорит он тихо. — Глупо надрываться в первый же день.

Я хочу ответить, что выбора у меня не было, но из горла вырывается лишь хрип. Я снова начинаю кашлять, судорожно, тело сжимается от боли, кашель рвет грудь изнутри.

Канцлер не убирает руку, всё также держит мое запястье, его большой палец лежит на пульсе. Другой рукой что-то ищет и потом я слышу легкий стук глины о дерево.

— Сядь, — приказывает мужчина строго.

С трудом отталкиваюсь от матраса. Он помогает, подкладывает руку под спину. Его прикосновение обжигает даже через ткань рубахи. В темноте он протягивает мне маленький глиняный бутылек, круглый, шершавый на ощупь.

— Пей. По одному маленькому глотку утром и вечером. Не пропускай. Она безопасны, на травах. Поможет от кашля и боли в груди.

Небольшая бутылочка теплая, будто только что из печи. Откупориваю восковую пробку. Запах бьет в нос и я различаю что-то мятное, что-то древесное и сладковатое.

Делаю маленький глоток. Настойка обжигает язык, затем разливается теплой волной по горлу, спускается в грудь. Отдалённо напоминает сироп из солодки от кашля, но это другое, слишком стремительно. Почти сразу жгучая боль там притупляется, превращается в глухое, терпимое нытье. Дышать становится легче. Я делаю глубокий, пробный вдох. Воздух идет глубже, не упираясь в тот самый привычный затор под ребрами.

Я смотрю на него в темноте. Хочу спросить зачем. Зачем все это. Прятать, лечить, рисковать. Но слова застревают где-то между мыслью и горлом. Может, потому что я Лин. А Лин немая.

Он смотрит на мои руки, лежащие на одеяле.

— Завтра будет легче, — говорит он, отступая на шаг и его фигура растворяется в темноте у двери.

— Спи, Лин.

Дверь закрывается так же бесшумно, как и открылась. Я сижу, сжимая в ладонях маленький глиняный бутылек. Тепло от него проникает в кожу, смешивается с остаточным теплом настойки внутри. Боль отступает, уступая место тяжелой, почти одурманивающей усталости. Я прячу лекарство под тонкий матрас, ложусь. Запах полыни и его присутствия еще висит в воздухе.

Засыпаю, так и не поняв, было ли это наяву.

Утро начинается со странной тишины. Я открываю глаза, ожидая увидеть над собой хмурое лицо Аграньи. Но в дверном проеме стоит Кия. Та самая, что вчера сунула мне самую тяжелую корзину. В ее руках — деревянная миска с парой вареных яиц, ломтем свежего хлеба с маслом и кружка парного молока и вижу странный осторожный взгляд девушки, словно она ждала, пока я проснусь сама.

— Доброе утро, — тихо говорит она и ставит миску на табурет. — Агранья говорит, сегодня ты помогаешь на кухне. С овощами. Белье сегодня сменные девочки постирают.

Я молча киваю, не веря своим ушам. Кия задерживается на секунду, ее взгляд скользит по моим спрятанным под платком волосам, по лицу.

— Если… если что-то заболит, скажи, — бормочет она и быстро уходит, словно боится, что ее укорят за эти слова.

Поднимаюсь. Тело ноет, но уже не так, как вчера, дышится мягко и ровно. Осторожно делаю глоток из глиняного бутылька. Горькая волна смывает остатки сна. Завтракаю и отправляюсь на кухню.

Агранья, хмурая, как всегда, тычет в сторону угла, где на столе лежит мешок с картофелем и луком.

— Чисти. Аккуратно. Чтобы отходов меньше.

Это все. Ни окрика, ни язвительного замечания. Она разворачивается и уходит, что-то бурча себе под нос, а я сажусь на низкую скамью, беру в руки нож. Он острый, хорошо отточенный. Работа монотонная, медитативная. Я чищу картофель, срезая тонкую кожуру. Никто не подходит, не толкает, не бросает мне под ноги дополнительную работу. Девушки, моющие пол в другом конце кухни, перешептываются, поглядывая в мою сторону, но ничего не предпринимают.

В обед мне вместе со всеми дают большую порцию тушеной баранины с ячменной кашей. И даже место за столом — не в углу, а рядом с другими кухонными девушками. Они едят, не глядя на меня, но и не отодвигаются.

И тогда я вспоминаю его слова в темноте. «Завтра будет легче». Выходит, он не имел в виду только боль в груди?

После обеда меня отправляют не в прачечную, а в кладовую перебирать и сортировать запасы сушеных яблок и грибов. Работа чистая, спокойная. Я сижу одна в прохладном полумраке, вдыхаю запах специй и сушеных трав. Мои пальцы, вчера красные и пульсирующие, сегодня лишь слегка побаливают. Я смотрю на них, перебирая сморщенные дольки яблок, и думаю о маленьком глиняном бутыльке, спрятанном в моей каморке. О его ночном визите, быстром и безмолвном, как визит призрака.

Он что-то сказал. Или сделал. Невидимая рука коснулась механизма жизни в этом поместье, и шестеренки, давившие на меня, со скрипом провернулись иначе.

Мысли крутятся вокруг этого. Вокруг него. Его ночного визита, который мог бы и присниться, если бы не бутылек в моих руках и не новый шерстяной камзол, висящий сейчас на перекладине в каморке. Он не просто приказал. Он перенастроил что-то в самом воздухе поместья. Агранья больше не смотрит на меня с открытой злобой, Кия и другие девушки избегают встреч взглядом, но и не толкают. Я стала невидимой в новом смысле — меня не замечают, но и не трогают. Как мебель. Как часть интерьера.

Я заканчиваю с яблоками, принимаюсь за грибы. Они хрупкие, крошатся в пальцах. Нужна осторожность. Я погружена в это простое действие, когда слышу шаги за дверью кладовки. Тяжелые, уверенные, не женские. Не слуги. Я замираю, кулак сжимает горсть сушеных лисичек.

Дверь открывается. В проеме — незнакомый стражник в алом плаще. Молодой, с жестким, обветренным лицом и оценивающим взглядом. Он окидывает меня взглядом — скучным, без интереса. Видит немую служанку в темном платье, с головой, туго повязанной платком, за столом с грибами.

— Ты, — бросает он. — Кухня. Тащи два мешка муки из подвала. Быстро.

Он даже не ждет кивка. Разворачивается и уходит, его шаги гулко отдаются в каменном коридоре. Приказ ясен. Это проверка? Или просто удобно — рядом оказалась первая же служанка.

Я медленно разжимаю пальцы, отряхиваю их от крошек грибов. Поднимаюсь. Ноги немного одеревенели от долгого сидения. Выхожу в коридор, иду к узкой, крутой лестнице, ведущей в подвал. Туда, где Лира красила мне волосы.

Подвал холодный, сырой. Воздух пахнет землей, влажным камнем и съестными припасами. Ряды полок, бочки, мешки. Я нахожу мешки с мукой. Они тяжеленные, тело Мистреи, даже ослабленное, странным образом восприняло все эти дни тяжелой работы. В нем появилась какая-то упругая, жилистая выносливость, которой не было у принцессы. Яростная воля к выживанию переплавила слабость во что-то другое.

Я наклоняюсь, обхватываю первый мешок. Спина тут же протестует острым уколом. Я стискиваю зубы, перекидываю мешок через плечо. Он давит, заставляя согнуться. Делаю шаг, потом другой. Лестница. Это самое страшное. Я цепляюсь свободной рукой за скользкие каменные стены, поднимаюсь, чувствуя, как дрожат мышцы ног. Один неверный шаг — и кубарем вниз вместе с этой тяжестью.

Я делаю это. Оставляю мешок у выхода из подвала, у кухонной двери, и возвращаюсь за вторым. Второй дается еще тяжелее. Пот вышибает из-под платка, я тяжело дышу, но в груди, к моему удивлению, нет того старого, рвущего спазма. Только здоровое, физическое напряжение.

Тащу второй мешок. Когда ставлю его рядом с первым, из кухни выходит тот же стражник. Он смотрит на мешки, потом на меня. Его взгляд задерживается на моих руках, впившихся в грубый холст, на моей согнутой спине.

— Быстро, — бросает он, и в его голосе слышится легкое удивление. — Для немой и тощей — шустрая.

Он хлопает по мешку, словно проверяя его наполненность, и уходит обратно на кухню, где слышны голоса его товарищей и запах жареного мяса.

Я стою, отдышиваюсь, вытираю лоб тыльной стороной ладони. Унижение жжет изнутри, но оно приглушенное, далекое. Это унижение Лин. Марину внутри злит другое — его взгляд, оценивающий, как скотину. И та легкость, с которой он распоряжается чужим существом.

Я возвращаюсь в кладовку. Осталось немного. Я заканчиваю с грибами, завязываю мешки. Тишина снова обволакивает меня.

Вечером, после ужина, меня не оставляют мыть горы посуды. Кия молча показывает жестом, что я свободна. Я киваю и выхожу во внутренний двор, чтобы дойти до своей каморки через службы.

Двор погружен в синие сумерки. Небо над зубчатыми стенами поместья цвета мокрого свинца. В воздухе пахнет снегом, который вот-вот пойдет. Я иду быстро, головы не поднимаю, но краем глаза замечаю группу алых плащей у колодца. Они что-то пьют из фляг, громко спорят. Я стараюсь обойти их широкой дугой.

И почти получается.

Один из них, тот самый молодой, что посылал меня за мукой, резко отворачивается от товарищей, делая широкий жест рукой. Он не видит меня, идущей в сумерках в темном платье. Я не успеваю отпрыгнуть. Его локоть со всей силой приходится мне в плечо.

Удар швыряет меня в сторону. Я теряю равновесие, падаю на колени на замёрзшую, жесткую землю. Боль вспыхивает в плече, резкая и яркая. Из горла вырывается невольный, придушенный хриплый выдох.

Все замирает.

Я поднимаю голову. Молодой стражник обернулся. На его лице сначала написано раздражение — кто помешал? Потом оно сменяется брезгливым любопытством. Его товарищи замолкают, смотрят.

— О, — растягивает он. — Прости, девка. Не заметил.

Его взгляд скользит по мне, по моему платку, задерживается на лице. — Вставай, — говорит он, не двигаясь с места, чтобы помочь.

Я пытаюсь встать. Колено ноет, плечо горит. Я отталкиваюсь рукой от земли, делаю усилие. И в этот момент ветер, резкий и порывистый, срывает с моей головы платок.

Он соскальзывает, разворачивается в воздухе тёмным крылом и падает в грязь у ног стражника.

Тишина становится абсолютной.

Мои волосы, тяжёлые, тёмно-каштановые от краски, но все еще сохранившие на концах, у самых корней, слабый, предательский медный отблеск, выпадают из небрежного узла и падают каскадом на плечи, на спину.

Я замираю, рука инстинктивно тянется к голове, но останавливается на полпути. Поздно.

Молодой стражник смотрит. Смотрит пристально. Его скука улетучивается. Его глаза, узкие и острые, как у ястреба, медленно ползут от моих волос к лицу. Он изучает черты, которые платок и грязь делали невзрачными. Слишком прямой нос. Слишком высокие скулы. Слишком большой, для служанки, разрез зеленых глаз.

— Странные у тебя волосы, — говорит он тихо. Голос стал мягким, опасным. — У самой головы огненные. Такие только у одной породы людей бывают. У дворянской сволочи Анрих.

Его товарищи переглядываются. Один делает шаг вперед.

— Брось, Гарн. Хватит хватать всех, кого попало. У нее лицо простое.

— Лицо? — Гарн не отводит от меня взгляда. Он наклоняется, поднимает мой грязный платок. Вертит его в пальцах. — А глаза не простые. И смотрит она не как служанка. Смотрит как будто я грязь у неё под ногами.

Он бросает платок мне в лицо. Ткань шлепается по щеке и падает.

— Встань, — повторяет он, но теперь в его голосе приказ. — Иди сюда. Поближе. Хочу рассмотреть.

Стражник протягивает руку, чтобы схватить меня за подбородок, принудительно поднять лицо к свету из окон зала.

Его пальцы почти касаются моей кожи.

— Что здесь происходит?

Голос режет вечерний воздух, будто острое лезвие. Низкий, ровный, без повышения тона. Но в нем такая концентрация ледяной власти, что Гарн вздрагивает и резко отдергивает руку, как обжегшись.

Все оборачиваются.

Канцлер стоит в десяти шагах от нас. Он вышел из темного проема служебной двери, будто материализовался из самой тени. На нем нет плаща, только темный камзол, и в сумерках он кажется просто еще одной частью ночи. Но его присутствие заполняет собой весь двор.

Гарн выпрямляется, пытаясь придать себе вид.

— Ваше превосходительство. Ничего. Служанка упала. Помогаем.

— Я вижу, как вы помогаете, — говорит Дэйнар.

Канцлер подходит, не обращая внимания на других стражников, и его взгляд, холодный, как лед в колодце, останавливается на мне, на моих распущенных волосах, на грязном платке у ног. Потом медленно переводится на Гарна.

— Капитан Варрад учит вас ронять беззащитных женщин и топтать их вещи?

— Нет, ваше превосходительство! — Гарн бледнеет. — Это случайность… ветер…

— Ветер, — повторяет Дэйнар, и в этом слове звучит бездонное презрение. — Странный ветер. Он срывает платки и заставляет людей пялиться на моих служанок, вместо того чтобы нести караул. Или, может быть, дело не в ветре?

Он не повышает голос, но другие стражники замирают, опустив глаза. Гарн стоит, губы плотно сжаты, на висках выступает пот.

Дэйнар наклоняется и поднимает мой платок, но не смотрит на него, а смотрит на Гарна.

— Тебе нравятся ее волосы, солдат?

Гарн молчит, глотая воздух.

— Я спросил.

— Нет… то есть… они странные…

— Странные, — Дэйнар кивает, как будто получил ожидаемый ответ, а затем поворачивается ко мне и тогда мы встречаемся взглядами. В этих серо-голубых глазах я не читаю ничего. — Лин. Волосы.

Я не понимаю сначала. Потом доходит. Он приказывает мне убрать волосы. Я молча, дрожащими руками, собираю тяжелые пряди, снова пытаюсь скрутить их в узел. Пальцы не слушаются.

— Лира! — его голос разрезает тишину.

Служанка, будто ждавшая в темноте, появляется из той же служебной двери. Она подходит ко мне и быстрыми, уверенными движениями она собирает мои волосы, закручивает их в тугой, некрасивый пучок и набрасывает на голову свежий, темный платок из складок своего фартука, завязывая его плотно, намертво. Ее пальцы холодные и твердые.

— Волосы тускнеют от работы и плохой воды, — говорит Дэйнар, обращаясь уже не к Гарну, а ко всем стражникам с налётом скуки, словно детям нужно объяснять, почему небо голубое. — У половины служанок в прачечной волосы странного оттенка. Это не повод забывать о дисциплине и приставаний к персоналу. Капитан Варрад будет недоволен.

Он произносит имя капитана так, будто это приговор. Гарн окончательно теряет остатки уверенности.

— Ваше превосходительство, я не…

— Молчать, — отрезает Дэйнар. Он еще раз смотрит на меня. — Иди. Завтра будешь помогать в пекарне, тесто замешивать. Тебе хватит сил?

Я киваю, не в силах вымолвить слово. Мое горло сжато.

— Тогда иди. Отдыхай, — обращается ко мне с тоном хозяина, отдающего распоряжение глуповатой служанке. Унизительный, но в то же время спасительный.

Я поворачиваюсь и иду. Не бегу. Иду медленно, ровно, чувствуя на спине жгучую смесь взглядов.

Вхожу в темный проход, поднимаюсь по лестнице. Только когда дверь каморки закрывается за мной, я позволяю телу дрогнуть. Я прислоняюсь спиной к холодной двери и сползаю на пол. Дрожь бьет меня, как в лихорадке. Плечо ноет. Колено горит.

В темноте я сижу и смотрю в одну точку. Он вмешался. Он снова все повернул. Он объяснил цвет волос, унизил стражника, вернул мне роль Лин. Он был рядом. Он видел. Как долго он наблюдал из темноты, прежде чем сделать шаг?

Я подползаю к койке, нащупываю под матрасом шершавый глиняный бутылек и прижимаю его ко лбу. Прохлада глины немного успокаивает пульсацию в висках.

Он играет в какую-то опасную, многоходовую игру. И я сейчас центральная фигура на его доске. Пешка, которую он защищает не из жалости, а потому что она нужна для какого-то будущего хода. Возможно, того самого, когда пешка должна превратиться в королеву.

За дверью слышатся тяжелые, но быстрые шаги, потом приглушенные голоса и так же быстро удаляются.

Во дворе воцаряется мертвая тишина. Даже стражники не смеют теперь громко говорить.

Я выпиваю глоток горькой настойки. Тепло растекается, но на этот раз оно не снимает внутреннюю дрожь. Я меняюсь. Марина, запертая в теле принцессы, учится жить в коже служанки. А Лин, немая и незаметная, теперь знает вкус настоящей опасности и странную, леденящую безопасность руки, которая ее от этой опасности отвела.

Я закутываюсь в новое, шерстяное платье, которое он прислал. Оно пахнет чистотой и чем-то чуть горьковатым, как полынь. Как его магия. Я ловлю себя на мысли, что прижимаю ткань к лицу, вдыхая этот запах.

Это плохой знак. Очень плохой знак.

Но сейчас, в темноте, дрожа от вернувшегося страха, я не могу заставить себя отпустить эту тень безопасности. Завтра я снова буду служанкой. Завтра алые плащи все еще будут здесь. Завтра игра продолжится.

А сейчас я просто могу позволить себе быть слабой.

Дней пять, а может шесть, проходит в странном, зыбком равновесии. Поместье затихло, но не успокоилось. Напряжение висит в воздухе, как запах грозы перед самым ливнем. Алые плащи патрулируют двор, но теперь их движения чёткие, лишённые прежней разболтанности. Они не слоняются, не пьют у колодца. Они охотятся. И все это время я чувствую на себе незримый, тяжёлый взгляд Варрада, даже не видя его.

Моя жизнь теперь проходит в пекарне. Тёплое, дрожжевое царство, где боль в груди отступает под запахом свежего хлеба. Месить тесто тяжело, монотонно, но это не та каторжная работа, что выжимает все соки. Это труд, после которого чувствуешь усталость, а не опустошение. Кия иногда забегает, помогает раскатывать, её пальцы ловкие и быстрые. Она не говорит ни слова, но её присутствие больше не враждебно. Осторожное. Как будто она приставлена наблюдать.

Я сплю глубоко, почти без снов. Каждое утро и вечер уже привычный глоток горьковатой настойки. Каждое утро тот же, теперь уже привычный, ритуал: тугой узел волос, свежий тёмный платок, намертво завязанный под подбородком.

И всё равно, когда дверь в пекарню распахивается не для того, чтобы внести мешок муки, я вздрагиваю всем телом, и ком теста выскальзывает из рук.

В проёме стоит Капитан Варрад. Я видела его лишь издалека, с верхнего окна, силуэт на коне. Вблизи он нереален. Это не просто красивый мужчина. Высокий, даже как будто выше Дэйнара, с плечами, которые, кажется, не поместятся в дверной проем. Но это не грубая мощь стражника Гарна. Каждая линия его тела говорит о силе, доведённой до изящного совершенства. Доспехи не алые, как у его людей, а темно-стальные, с тончайшей золотой насечкой, повторяющей крылатые молнии — герб императора. Лицо заставляет забыть, как дышать. Резкое, скульптурное, с высокими скулами, прямым носом и губами, изогнутыми в лёгкой, постоянной полуулыбке, в которой нет ни капли тепла. Волосы цвета павшего осеннего листа, коротко остриженные, кроме одной тонкой, искусно заплетённой пряди у виска, а глаза цвета старого льда, прозрачные и всевидящие.

Он заполняет собой пространство и до меня доносится запах дорогой кожи, холодного металла и чего-то острого, пряного, чужого.

В пекарне воцаряется гробовая тишина. Пекарь, суетливый толстяк дядюшка Борк, замирает с лопатой в руке. Кия, бледнея, отступает к стене, уткнувшись взглядом в пол.

Взгляд Варрада медленно, неспешно скользит по помещению, по полкам, по печи, по нам. Он останавливается на мне. Не на моём лице, а на моих руках, погружённых в тесто. На секунду. Потом переходит к Борку.

— Хлеб для отряда. К завтрашнему утру. Двойная норма, — говорит он.

И голос у него бархатный, низкий. В нём звучит уверенность скалы, о которую разобьются волны.

— Б-будет сделано, господин капитан, — бормочет Борк, чуть не роняя лопатку.

Варрад кивает, один раз и его полуулыбка не меняется. Он поворачивается, чтобы уйти, и тут его ледяной взгляд снова цепляет меня. На сей раз дольше. Он рассматривает меня, как рассматривают необычный экспонат.

— Ты. Новая? — спрашивает он.

Я киваю, опустив глаза, стараясь вжать голову в плечи, стать меньше, незаметнее. Лин. Лин немая.

— Подними голову, — Звучит командная интонация, не терпящая возражений и я медленно подчиняюсь. Встречаю его ледяные глаза. Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Он делает шаг ко мне и его сапоги, отполированные до зеркального блеска, тихо ступают по каменному полу. Мужчина останавливается так близко, что чувствуется тепло, исходящее от его доспехов, и тот острый, чужой запах.

— Странный цвет кожи для северной служанки, — тихо замечает он. Его палец в тонкой кожаной перчатке указывает на мою руку, торчащую из рукава. Кожа, которую Лира окрасила в бледно-коричневый оттенок, на сгибе локтя уже слезла, обнажив фарфоровую белизну, данную Мистрее от рождения. Я сама не заметила.

Паника, острая и слепая, бьёт под рёбра. Я машинально пытаюсь прикрыть пятно рукавом.

— И глаза… — продолжает он, наклоняясь чуть ниже. Его лицо теперь прямо перед моим. Я вижу мельчайшие золотые искорки в его ледяных глазах. — Зелёные. Как изумруды, замутнённые страхом. Не глаза простолюдинки.

Дядюшка Борк что-то мычит, пытаясь заступиться. Варрад даже не смотрит в его сторону. Он выпрямляется, и в его полуулыбке появляется оттенок холодного удовольствия. Он достает из складок плаща небольшой предмет. Он держит его в ладони, прикрывая от посторонних взглядов, но я вижу.

Это круглый медальон из тусклой, тёмной бронзы, размером с крупную монету. На его поверхности выгравирован сложный, переплетающийся узор. Он выглядит древним и безжизненным.

— Знаешь, что это? — спрашивает он, и его бархатный голос звучит почти ласково. — Артефакт эпохи Раскола. Очень редкий. Он ничего не делает с обычными людьми. Но с теми, в чьих жилах течёт магия благородных родов… Он реагирует. Особенно остро на кровь правящей семьи. Любой правящей семьи. Даже низложенной.

Его палец в перчатке проводит по острой застёжке моего платья у горла. Я чувствую лёгкий укол и капля крови выступает на коже. Я не успеваю даже вскрикнуть, словно заворожённая какими-то силами, не дающими мне сопротивляться.

Варрад подносит медальон к капле.

Реакция идёт не сразу, рождая надежду, что из-за другой души в этом теле может она и не сработает? Варрад ждёт, не сводя с меня гипнотизирующего взгляда, словно эта вещица производит анализ и от бронзы постепенно начинает исходить тусклое, багровое свечение. Оно пульсирует в такт бешеному стуку моего сердца. Узоры на поверхности медальона оживают, начинают перетекать, словно ртуть. А потом из центра артефакта вырывается тонкий луч света, такой чистый, ослепительно-огненный. Он бьёт прямо мне в грудь, в то место, где должно биться сердце. И замирает там, образуя над сердцем маленькое, пылающее солнце.

Тишина в пекарне становится оглушительной. Даже дыхание Борка замирает.

Полуулыбка на лице Варрада превращается в полную, победоносную. В его ледяных глазах вспыхивает ликующий, хищный огонь.

— Принцесса Мистрея Анрих, — произносит он громко, чётко, чтобы слышали все за дверями бархатным голосом. — Мы тебя нашли.

Двери пекарни с грохотом распахиваются, врываются стражники в алых плащах. Их лица напряжены, а в руках они держат уже обнажённые клинки.

Я отступаю, спина упирается в горячий край печи. Боль от ожога пронзает меня, но она ничего не значит по сравнению с ледяным ужасом, который сковал всё тело. Конец?

— Капитан.

Голос раздаётся из коридора. Низкий, ровный, знакомый. Он негромкий, но прорезает гулкую тишину, как нож. Дэйнар входит в пекарню.

— Эштар, — Варрад поворачивается к нему, не убирая медальон. Огненная метка на моей груди всё ещё горит, обжигая кожу сквозь ткань. — Поздравляю. Твоя служанка оказалась самой разыскиваемой особой в империи. Как интересно.

— Это недоразумение, — говорит Дэйнар и его шаги отмеряют расстояние между ними. — Артефакты старых эпох ненадёжны. Мог среагировать на остаточную магию в поместье.

— На остаточную магию? — Варрад поднимает бровь и его тонкая, холодная красота сейчас кажется особенно отвратительной. — Он реагирует только на королевскую кровь, Эштар. Ты это знаешь. А этот огненный знак… это знак дома Анрих. Точный и неоспоримый. Ты прятал её у себя под носом. Почему?

Последнее слово звучит как шипение кинжала, выходящего из ножен.

Дэйнар останавливается в двух шагах от Варрада. Воздух между ними гудит от невидимого, но ощутимого напряжения.

— Мои методы наведения порядка это моя забота, капитан. Я отчитаюсь перед императором лично.

— Твои методы привели к тому, что принцесса, которую нужно было казнить месяцы назад, жила в твоём поместье под личиной служанки, — парирует Варрад. Он не повышает голоса, но каждое слово падает, как камень. — Это пахнет не методом, Эштар. Это пахнет изменой.

Дэйнар не отвечает. Его взгляд на секунду встречается с моим.

— Забирай её, — говорит он тихо, отворачиваясь. Его голос звучит сдавленно, будто ему физически больно это произносить. — Отвези в столицу. Как того требует приказ императора.

Варрад смотрит на него с явным удивлением, смешанным с подозрением, видимо ожидал сопротивления или борьбы. А получил капитуляцию.

— Разумное решение, — наконец говорит он, и победа в его голосе уже не скрывается. Он делает знак стражникам. — Взять её. На колодки. Обращаться как с государственной преступницей.

Руки в алых рукавах хватают меня грубо, не церемонясь. Вырывают из-за печи. Мои пальцы, липкие от теста, бессильно цепляются за воздух. Платок срывают с головы. Тёмные волосы рассыпаются по плечам. Кто-то надевает на запястья холодные, тяжёлые железные браслеты, соединённые короткой цепью. Звук защёлкивающегося замка кажется громче любого грома.

Я не сопротивляюсь. Что толку? Я смотрю на Дэйнара. Он стоит спиной, смотря в окно, на падающий за стенами снег. Его поза безупречна, спина прямая как клинок. Но я вижу, как сжаты его руки за спиной.

— Поздравляю с успешным завершением миссии, канцлер, — говорит Варрад, проходя мимо него. — Император, несомненно, оценит твоё сотрудничество.

Дэйнар не оборачивается. Не отвечает.

Меня выволокли из пекарни, в коридор, а потом во двор. Холодный воздух бьёт в лицо. Снег хрустит под сапогами стражников. Во дворе уже стоит тяжёлая, неуклюжая карета с решётками на окнах. Тюремная карета.

Меня грубо вталкивают внутрь и дверь захлопывается. Ключ поворачивается в замке со зловещим щелчком, означающим моё поражение.

Я падаю на деревянную скамью, цепляясь руками за решётку на крошечном окошке. Вижу кусочек двора, как Варрад в величественной позе садится на своего вороного коня, как из главного входа выходит Дэйнар и останавливается на ступенях, один, в своём тёмно-синем камзоле. Снег начинает падать ему на плечи.

Наши взгляды встречаются через двор, через снежную пелену, через решётку. Всего на секунду.

Потом он поворачивается и уходит внутрь, не дожидаясь, когда карета тронется с места.

Кнут свистит. Карета дёргается и с скрипом начинает двигаться. Стены замка, это каменное убежище и тюрьма, медленно проплывают мимо, становятся меньше. Ворота с рёвом железа распахиваются, и нас выносит на заснеженную дорогу.

Дни и ночи в карете сливаются в один долгий кошмар. Она не катится, а словно бьётся о каждую кочку, скрипит, стонет, проваливается в колдобины, выкидывая меня на жесткую скамью. Железные браслеты натирают запястья до кровавых ссадин. Я научилась спать сидя, в полудреме, где граница между болью и забытьём тонка как паутина.

Снаружи тянется бесконечное полотно зимы. Сосны в снежных шапках, замерзшие реки, редкие деревеньки с дымком, вьющимся к свинцовому небу. Воздух, врывающийся сквозь щели, обжигает лёгкие. Я дышу осторожно, слушая своё тело. Того спазма, что рвал грудь раньше, нет. Осталась глухая усталость и странное, упрямое тепло где-то под рёбрами, как уголёк в золе.

Капитан Варрад навещает меня на второй день, врываясь вместе с холодным колючим воздухом в мою повозку, когда мощный тяжёлый засов со скрипом отворяют.

Он заполняет собой проём. В тесном пространстве кареты его присутствие давит, как физическая тяжесть.

— Устраивайся поудобнее, Ваше Высочество, — его голос звучит мягко, почти ласково. Он садится напротив, его движения плавны и невероятно тихи для такого крупного мужчины в латах. Ледяные глаза скользят по моим забинтованным запястьям, по лицу, застывшему в маске отрешения.

Я не отвечаю. Лин была немой. Мистрея должна быть сломленной. Марина внутри просто смотрит.

— Неблагодарная роль, не правда ли? — продолжает он, сняв одну перчатку. Его пальцы длинные, изящные, со шрамами поперёк костяшек. Он рассматривает их, будто размышляя. — Он прятал тебя, лечил… а ты позволила себя найти. Хотя… — он поднимает взгляд, и в его полуулыбке появляется острый интерес, — …возможно, не «позволила». Возможно, он тебя просто сдал. Когда чаша весов перевесила. Канцлер Эштар мастерски чувствует момент, когда надо отпустить ненужный груз.

Слова, отточенные как кинжалы, вонзаются в самое больное место — в клубок неразберихи и недоверия, что копился у меня внутри. Я отворачиваюсь к решётчатому окну.

— Обидно, — сочувственно качает головой Варрад. — Поверить, что у такого человека может быть что-то похожее на… привязанность. Но он всего лишь инструмент. Очень острый. И у инструмента нет сердца. Только функция. Его функция в том, чтобы служить империи. А сейчас империи нужна твоя смерть. Публичная и назидательная.

Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Но ведь есть нюансы, — продолжает он уже иным тоном — доверительным, заговорщицким. — Смерть может быть быстрой. А может быть… долгой. Унизительной. Может быть казнью предательницы, которая пыталась бежать и плела заговоры. А может быть — печальной необходимостью, трагедией покорённой принцессы, не вынесшей плена. От чего это зависит?

Я медленно поворачиваю к нему голову.

— От тебя, — говорит он просто. — И от того, что ты скажешь императору. Дэйнар Эштар превысил полномочия. Он укрывал врага империи. Он мог сговариваться с остатками твоей семьи. Он представлял тебя императору в ложном свете. Если у него были планы на тебя… то это планы, идущие вразрез с волей Хазрада.

Мне хочется рассмеяться. Хрипло, безумно. Так вот оно что. Он предлагает сделку. Мою жизнь в обмен на голову Дэйнара.

— Зачем? — вырывается у меня хриплый шёпот, ведь это первое слово за долгие дни молчания.

Варрад улыбается, и это красиво, и это ужасно.

— Конкуренция, милая принцесса. Империя словно один огромный магический инструмент. Каждая деталь в нм должна работать чётко и отлаженно, а канцлер позволяет себе создавать лишние волны, нарушая порядок работы этого инструмента. И это опасно, а потому его нужно лишь заменить более надёжной деталью.

Он встаёт, его голова почти касается потолка кареты.

— Подумай. У тебя есть время до столицы. Ты умна. Я вижу это в твоих глазах. Выбери жизнь. Даже если это жизнь в тени, под крылом того, кто оценил твой ум, а не просто хотел использовать твоё тело или имя.

Он уходит, оставляя за собой запах холода и опасности. Дверь захлопывается. Я остаюсь одна с грохотом колёс и тикающим в голове предложением, от которого пахнет самой настоящей смертью — смертью того, что только начало теплиться внутри и, возможно, было единственной слабой надеждой.

Кого выбрать? Красивого палача, предлагающего грязную сделку? Или ледяного канцлера, который уже предал меня раз?

А может быть… не выбирать никого из них?

Когда дорога резко меняется я понимаю, что мы въезжаем в столицу, по нарастающему гулу, по ровной дороге и прижимаюсь к решетке, глаз не отрывая от щели. Бесконечные зимние леса сменились видом величественного и одновременно пугающего своей мощью города.

Гигантские здания из черного, отполированного дождями гранита вздымаются к хмурому небу. Между ними словно целые ущелья. Мосты, больше похожие на ребра исполинских скелетов, перекинуты с крыши на крышу. По ним ползут, пыхтя клубами белого пара, утробно урчащие машины на огромных колесах. Я и подумать не могла, что в этом мире есть машины! Правда, совсем другие… Повсюду движение, суета, толпы в темных, практичных одеждах, стражники в алом, груженые повозки.

Карета с грохотом въезжает под чудовищную арку, украшенную барельефами покоренных народов, склоненных перед императорским троном. Внутренний двор Цитадели оказывается тише.

Дверь кареты распахивается и холодный воздух бьет в лицо. Мои ноги, одеревеневшие за дни пути, подкашиваются. Я падаю на острые камни мостовой, и железные браслеты больно бьют по ребрам.

— Вставай, — безразлично произносит стражник и сильные руки впиваются мне под мышки, ставят на ноги, как куклу.

Варрад уже сидит в седле своего вороного коня неподалеку.

— В восточную башню, — говорит он, не повышая голоса. — Комнаты для гостей короны. Обращаться соответственно статусу. Но не забывать о решетках. Оковы снять по прибытию, выставить стражу у двери и под окнами.

Меня ведут вглубь, лестницы и бесконечные коридоры сменяют друг друга, появляются новые двери. Теперь даже поместье канцлера мне кажется куда более уютным местом. Здесь меня встречает холодный блеск отполированного металла на дверных ручках, ровный свет магических шаров, вмурованных в потолок.

Мои покои оказываются на самом верхнем этаже одной из бесчисленных башен. Дверь с тяжелыми засовами и двумя замками открывается в просторную, даже светлую комнату. Высокие арочные окна с головокружительным видом на дымящийся город и далекие, сизые горы. Большая кровать с темно-синим пологом, тяжелый резной шкаф, письменный стол, кресла у камина, в котором уже потрескивают положенные кем-то дрова. Ковер под ногами такой густой, что словно ступаешь по облаку. Каждая деталь говорит о том, что это золотая клетка.

Дверь закрывается за моей спиной, щелчки замков звучат оглушительно, но я наконец выдыхаю, ведь это лучше, чем тюрьма, которую я уже успела себе представить.

Я стою посреди этого внезапного, немого великолепия и пытаюсь сосредоточиться на внутренних чувствах. Что в Мистрее на самом деле такого, от чего её считают особенной помимо происхождения? Должно же быть что-то. Но ничего не могу вспомнить, а потому пытаюсь осмотреться.

Подхожу к гардеробу и замираю, разглядывая платья, висящие внутри. Здесь и тончайшая шерсть, и тяжелый шелк, и даже бархат. Все в сдержанных, глубоких тонах: черный, темно-синий, сливовый, изумрудный. Усталость накрывает меня тяжелой волной. Я падаю в кресло у камина, смотрю на огонь. Жар пламени щекочет кожу, но не может прогнать внутренний холод. Предложение Варрада звенит в ушах, смешиваясь с грохотом города за окном.

Выбери жизнь. Под моим крылом.

Обещание, от которого мутит. Его крыло — это клетка потоньше, но с более изощренным замком. Политическая игрушка. Орудие в его борьбе с Дэйнаром. А что предложил Дэйнар? В последний момент ничего. Только сдавленный голос, отдающий приказ о моей отправке, и взгляд, полный такой пустоты, что в ней тонуло все.

Но вспоминаются и другие взгляды. Взгляд над картой с черными флажками, когда он говорил об исследовании поля. Взгляд в темноте каморки, когда он вкладывал в мои руки теплый глиняный бутылек. Тяжелый, изможденный взгляд после того, как он отдал мне часть своего тепла, своей силы.

Я зажмуриваюсь. Нет. Нет, я не верю в его предательство. Не верю, что все это лишь расчет. Слишком лично. То, что он сделал было похоже не на холодную политику, а скорее на отчаянный, рискованный выбор, у которого нет готового решения.

Он действительно играет в игру, правил которой я не знаю. Но сдал ли он меня? Нет. Я попалась сама.

Дверь открывается без стука, я даже за размышлениями не слышу как открываются засовы и внутрь входит женщина лет пятидесяти, в безупречном сером платье служанки. Ее седые волосы убраны в тугой гладкий пучок.

— Я Лидия, — говорит она совершенно безразличным голосом. — Я отвечаю за ваше содержание. Распорядок будет вам передан. Ужин принесут через час.

Она подходит к гардеробу, достает платье из тёмно-синего бархата и также бездушно произносит:

— Это будет уместно.

— Я… — мой собственный голос кажется мне хриплым и чужим. — Мне нужна вода. Чтобы умыться.

— Будет подано, — отвечает женщина и её взгляд скользит по моему лицу.

Когда она уходит, я понимаю, что это вероятнее всего надзиратель. Самая совершенная из возможных тюремщиц, ведь её холод не демонстративен, он абсолютен. Она словно часть механизма.

Ужин оказывается изысканным, но словно не имеет вкуса. Даже простая еда служанки в доме канцлера была гораздо вкуснее, она давала мне надежду. Я ем, чувствуя, как Лидия стоит у стены, ее присутствие тихое, почти незаметное, но оно всё равно давит на меня.

Ночью, лежа в невероятно мягкой постели, я смотрю в темноту. В кармане грубого платья, аккуратно сложенного на стуле, лежит пустой глиняный бутылек. Я нащупываю его. Он холодный. Но внутри моей груди, в самом центре, где артефакт Варрада оставил пылающую метку, теперь живет другое тепло. Тихое, упрямое. Драконье. Оно не греет тело. Оно просто есть как напоминание. Возможно, даже, я его просто придумала.

Меня будят до рассвета. Лидия появляется в дверях с таким же каменным лицом и жестом приглашает следовать. Похоже завтракать я сегодня буду не в комнате.

Две другие служанки быстро помогают мне облачиться в то самое бархатное платье темно-синего цвета. Оно тяжелое, с высоким воротом, скрывающим след от артефакта Варрада, и длинными рукавами. Волосы, еще темные от краски, они заплетают в сложную, но строгую прическу, убирая каждую прядь. Только сейчас замечаю, что цвет платья почти совпадает с канцлерским синим, но не дотягивает до него на полтона. Интересный выбор. Случайность? Или знак?

Меня ведут вниз по узким служебным переходам, где стены холодны и голы. Шаги эхом отдаются в каменных гулких тоннелях. Я пытаюсь дышать ровно, но воздух кажется густым, пропитанным ожиданием и чужим могуществом.

Мы выходим в высокий, но узкий зал ожидания. Память Мистреи мне подсказывает, что на стенах висят знамена покоренных земель. Среди них я сразу узнаю красно-золотой стяг Анрих. Он висит ниже других, потертый, будто нарочно приниженный.

Ждать приходится недолго. Массивные двустворчатые двери из черного дерева с инкрустациями беззвучно распахиваются. Лидия отступает в тень, и я остаюсь одна на пороге.

Я делаю шаг вперед. И тут же понимаю, что такое истинная мощь.

Воздух в тронном зале плотный, как вода на глубине. Им тяжело дышать от непередаваемого давления воли, которая согнула континент.

Зал огромен, пуст и почти темен. Свет падает лишь сбоку, из высоких витражей, изображающих этапы строительства Империи: плавящиеся горы, возводящиеся города, линии магических путей. В центре, на возвышении стоит величественный трон из темного металла и слоновой кости. И в нем сидит он.

Император Рааз-Аштар Хазрад.

Он не смотрит на меня сразу. Его профиль резок и прекрасен, как лезвие ритуального кинжала. Черные волосы, отливающие синевой, убраны в высокий, безупречный хвост. На нём идеального покроя камзол и штаны из черной ткани, которая в падающем свете мерцает, как крыло ворона, по краям украшенные тончайшей, почти невидимой вышивкой золотом.

Я замираю за несколько шагов от подножия возвышения, как вероятно, и учили когда-то в детстве Мистрею. Поклон. Не слишком низкий, не слишком мелкий. Нужно сохранять хотя бы видимость достоинства плененной принцессы.

Только тогда он медленно поворачивает голову.

Его янтарные глаза холодные, как застывшая смола древних хвойных деревьев. Но в них сокрыта такая сила, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Его аура давит на плечи, на разум, пытаясь пригнуть к земле.

— Мистрея Анрих, — по залу разносится тихий голос, но каждый звук отчеканен и ясен, будто раздается прямо у меня в голове. — Последний живой цветок на срубленном дереве.

Он наблюдает сверху.

— Ты долго скрывалась. Умело. — Он делает легкий ударение на последнем слове. — Мой канцлер утверждает, что нашел тебя лишь недавно, в приграничных землях, среди беженцев. И что ты скрывалась под личиной служанки. Это правда?

Я поднимаю глаза, встречаю его янтарный взгляд. Сопротивляться ему бесполезно. Но можно попытаться не утонуть.

— Это правда, Ваше Величество, — мой голос звучит тише, чем я хотела бы, но не дрожит. — После падения замка была только паника. Я бежала. Скрывалась, где могла. Граница Анрих это ближайшее место, где можно затеряться.

Он кивает, как будто ставит галочку в невидимом списке. Его пальцы ритмично постукивают по ручке кресла.

— И чего же ты хочешь теперь? От Империи. От меня.

Вопрос поставлен так, будто он предлагает мне выбрать яд или кинжал. Прямо и без прелюдий.

Я глотаю. Это момент, когда можно попросить милости, предать, умолять. Варрад ждет, что я выберу его версию. Дэйнар… не знаю, чего ждет Дэйнар.

— Я хочу жить, — говорю я просто. Выдох. Три слова, содержащие в себе всё.

Император медленно наклоняет голову. На его идеальных губах появляется нечто, отдаленно напоминающее усмешку.

— И все? — переспрашивает он. — Ни вернуть земли? Ни отыскать свою семью? Ни обрести справедливость?

Он произносит последнее слово с такой ледяной иронией, что по спине пробегает холодок.

— Земли завоеваны силой оружия и воли, Ваше Величество, — отвечаю я, тщательно подбирая выражения. Голос памяти Мистреи подсказывает формулы дипломатии, хоть и давно забытые. — Оспаривать это бесполезно. Семья… — я делаю паузу, позволяя голосу слегка дрогнуть, — …оставила меня на вашу милость. Справедливость понятие для победителей. У побежденных есть только право на жизнь. Я прошу именно его.

Он молчит. Его янтарные глаза сканируют меня, будто рентгеном, выискивая слабость, фальшь, затаенный гнев. Я стою под этим взглядом, стараясь не съежиться, сохраняя в себе то малое, теплое ядро, что осталось от драконьей силы Дэйнара. Оно слабое, но настоящее.

— Интересно, — наконец произносит он. — Очень рационально. Не похоже на слабую принцессу Анрих. Хотя она всегда жертвовала всем ради семьи, и что я вижу теперь?

Он откидывается на спинку кресла, и тень скользит по его лицу.

— Мой канцлер. Дэйнар Эштар. Он нашел тебя. Держал у себя. Лечил, как я понимаю. — Он не спрашивает, а именно объявляет факты, значит, доклады уже были. — Что он хотел от тебя, по-твоему? Каков был его план?

Я опускаю глаза, будто в смущении, давая себе секунду на раздумье.

— Канцлер… спрашивал о семье. О том, куда они могли скрыться. О тайных путях, о союзниках, — говорю я, смешивая правду с вымыслом. — Я была слишком напугана и больна, чтобы много говорить. Я думала, он просто выполняет свою работу. Ищет остатки сопротивления. Я была для него источником информации. Не более того. Потом он сказал, что меня отвезут в столицу. Что так приказано.

Я поднимаю на него взгляд, стараясь наполнить его искренностью, которой почти нет.

— Я была служанкой, Ваше Величество. Немой, грязной служанкой. У канцлера Эштара были дела поважнее, чем строить планы вокруг такой, как я.

Император смотрит на меня еще долгую минуту, потом он медленно поднимается с кресла. Он высокий, даже выше Варрада, и его движения полны сдержанной, хищной грации. Он спускается по ступеням, и давление его ауры нарастает, заставляя каждый волосок на моей коже встать дыбом.

Он останавливается в двух шагах. Так близко, что я чувствую исходящий от него холод.

— Ты либо исключительная лгунья, принцесса, — говорит он тихо, так что слова будто касаются моей кожи, — либо самая невезучая женщина в империи. Я склоняюсь к первому. Но твоя ложь изящна. Она не оскорбляет мой разум.

Он обходит меня кругом, изучая, как экспонат.

— Ты будешь жить, — объявляет он наконец, возвращаясь на свое возвышение. — Пока я нахожу тебя полезной или, по крайней мере, безвредной. Ты останешься в цитадели. Будешь вести себя достойно. И будешь доступна для дальнейших бесед.

— Благодарю, Ваше Величество, — шепчу я, снова склоняя голову, чувствуя, как сердце ускоряет свой ход.

— Ступай, — он отворачивается, глядя на витраж со строящейся крепостью. Аудиенция окончена.

Возвращаюсь в башню по тем же безликим коридорам, но уже словно по дну океана. Давление, испытанное в тронном зале, не отпускает. Оно въелось в кости, замедлило мысли, оставило послевкусие холодного металла на языке. Лидия идет впереди, но я точно знаю, что она следит за мной, точно у неё глаза на затылке.

Дверь за мной закрывается, но щелчок замков на этот раз звучит почти как облегчение. Здесь, в этой золотой клетке, я хоть временно защищена от всевидящего янтарного взгляда.

Падаю в кресло у камина, который уже потух, оставив лишь горстку теплого пепла. Руки дрожат. Я сжимаю их, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть ощущение реальности и границ собственного тела. Император обходил меня, словно я вещь. Смотрел сквозь кожу и кости, ища изъян в моих словах, видел в них лишь ложь. Она там и была.

Значит ли его «изящна», что я справилась?

Мои мысли обрываются резко, когда дверь в комнату открывается и в проёме появляется Варрад. Он входит без стука, как хозяин в строгом алом мундире, подчеркивающем ширину плеч и тонкую талию, а в его руках я замечаю небольшой ларец из темного дерева.

— Ваше Высочество, — его бархатный голос звучит в тишине комнаты неприлично громко. — Поздравляю с успешной аудиенцией. Вы произвели впечатление.

Он ставит ларец на стол у камина, откидывает крышку. Внутри, на черном бархате, лежит тонкое серебряное ожерелье с единственной каплей темного, почти черного янтаря, обрамлённого серебром. Внутри капли будто застыл крошечный язычок огня.

— Скромный дар, — говорит он, следя за моей реакцией. — В знак новых знакомств.

— Я не просила подарков, — отвечаю я и отвожу взгляд к окну. Мне невыносимо находиться рядом с этим мужчиной, явно что-то замышляющим.

— Но заслужили. Ваш ответ императору был мастерским. Простым и гениальным. — Он делает паузу. — Хотя, конечно, порождает другие вопросы. Например, какой именно жизнью вы хотите жить?

Я поворачиваюсь к нему и встречаю ледяной взгляд его глаз, от чего тут же становится холодно на душе.

— Я хочу просто жить, мне не нужны титул или что-то ещё. Мне нужна жизнь.

— Вы сказали императору то, что от вас ожидали. Но мы-то с вами понимаем, что реальность сложнее. — Он приближается на шаг. От него пахнет морозом и пряной, чужой парфюмерией. — Эштар рассказал свою версию. Сухую, как и любой его отчет. Нашел, допросил, доставил. Ни слова о том, как он тебя лечил. Как прятал. Как рисковал. Он выставил себя образцовым слугой. Очень удобно.

— Значит, его версия вас устраивает? — спрашиваю я, пока не понимая, к чему он ведёт.

Но мысль о том, что канцлер уже во дворце почему-то греет душу. И в то же время меня тревожит как много знает Варрад о нашем разговоре с императором.

— Меня устраивает правда, — поправляет он. — А правда в том, что у него были на вас планы. И эти планы противоречили прямому приказу императора о вашей поимке и казни. Также императору не понравились ваши ответы о канцлере. Они были слишком аккуратными. Он почуял сговор. Или, по крайней мере, чувства, которые неуместны по отношению к подданному, когда перед тобой твой повелитель.

— У меня нет чувств к канцлеру, кроме благодарности, — резко отвечаю я. — А что до самого господина Эштар, то я не имею ни малейшего представления о его намерениях.

— Прекрасно разыграно, — почти аплодирует он. — Но играть можно до поры. Рано или поздно император потребует доказательств вашей полезности. И одно из них это информация. О семье Анрих. Об их связях. О скрытых талантах.

Последние слова он произносит с особым ударением. Его взгляд скользит по моей фигуре, будто пытаясь увидеть то, что скрыто под бархатом и кожей.

— Каких талантах? — спрашиваю я, и внутри что-то так и замирает.

— Королевская кровь Анрих никогда не была просто меткой рождения, — говорит Варрад тихо. — В ней текла сила. Огонь. Магия земли. Твои предки могли говорить с камнем, направлять рост растений, чувствовать руды в недрах. Дар почти угасший, но не исчезнувший. Именно поэтому артефакт среагировал так ярко. Он откликнулся не просто на кровь. Император это знает. И ждет, когда этот потенциал проявится. Или когда будет выявлен принудительно.

У меня перехватывает дыхание. Знал ли Дэйнар об этом? Был ли в этом его план?

— Я ничего такого не умею, — шепчу я, прекрасно помня о том, что Мистрея всегда была болезненной и самая большая польза, которую она принесла своей семьей, это было объявление о том, что она единственная уцелела после нападения.

— Пока, — уточняет Варрад. — Но обстановка, стресс, борьба за выживание могут разбудить дремлющее. Или могут помочь пробудить. У императора есть специалисты. Методы. Не самые приятные. — Он смотрит на ожерелье. — Я же предлагаю путь мягче. Под моим покровительством вас будут обучать. Бережно. Вы раскроете свой дар и станете ценным активом империи. Независимым. Сильным. Живым.

Идея отвратительна и блестяща одновременно. Вместо того чтобы быть предметом торга между Варрадом и Дэйнаром, стать третьей силой? Иллюзия выбора. Красивая, соблазнительная ловушка.

— А канцлер? — спрашиваю я, просто чтобы услышать его версию.

— Канцлер, — Варрад произносит это слово с ледяным презрением, — исчерпал доверие. Его игра с черными флажками на карте Анрих, его тайные методы перестали быть эффективными. Император ценит результаты, но не любит, когда вассалы заводят собственные армии и строят личные планы с королевскими пленницами. Его звезда уже скоро угаснет. И мудро не присоединять свою судьбу к падающей звезде.

Он берет ожерелье из ларца, и темный янтарь ловит луч света, вспыхивая кровавым золотом внутри.

— Подумайте, принцесса. В следующий раз, когда император призовет вас, он будет ждать действий. Признаков вашей ценности. Или доказательств вашей ненужности. Выбор, который вы сделаете до этой встречи, определит, чем она закончится.

Он кладет ожерелье обратно в ларец, оставляет его на столе.

— Ларец не заперт. Ожерелье просто украшение, но его символизм, думаю, вы оцените. У императора Рааз-Аштара тот же цвет глаз.

После ухода Варрада в комнате довольно быстро оказывается Лидия с тазом какой-то странно пахнущей жидкости в руках. Два часа ванны для волос и мои волосы вновь приобретают тот самый оттенок, который ни с чем нельзя перепутать.

Она осторожно промакивает мои влажные волосы полотенцем и тихо, уверенно произносит:

— Через два дня вечером вас ожидают на официальном ужине в Малом тронном зале. В восемнадцать часов. Вам будет предоставлен гардероб.

Дни идут мучительно медленно.

Под «предоставленным гардеробом» оказывается ещё одно платье. На сей раз — глубокого сливового оттенка, почти чёрного при тусклом свете, но отливающего тёмным пурпуром у складок. Ткань тяжёлая, матовая, с длинными рукавами и высоченным воротом, закрывающим горло. Ни намёка на кожу, ни случайно выбившейся пряди. Доспехи. Доспехи для выхода на арену.

Я не надела ожерелье, пока не приняв решение.

Лидия и две другие служанки облачают меня в этот сливовый саван. Волосы убирают в ещё более сложную, замысловатую причёску, скрепляя её шпильками из тёмного металла.

Меня ведут по парадным галереям, где высокие арки окон пропускают последний свинцовый свет заката, а под ногами шуршит толстый ковёр с абстрактными геометрическими узорами.

Малый тронный зал оказывается не таким уж малым. Это продолговатый зал с низким потолком. Вдоль стен горят массивные бронзовые жаровни, наполняя воздух дымным теплом и игрой живого света. Посередине стоит длинный, покрытый белоснежной скатертью стол, уставленный серебряной посудой, хрустальными бокалами и невероятным количеством блюд.

Мужчины сидят в тёмных, строгих камзолах с минимальными, но дорогими аксессуарами. Женщины в платьях сдержанных, но богатых тонов — тёмно-зелёных, бордовых, глубоких синих. Отмечаю, что моё платье удивительным образом точно вписывается в эту цветовую палитру.

Мой вход замечают не сразу. А затем разговоры затихают, волной, расходящейся от двери.

Чувствую, как спина непроизвольно выпрямляется, подбородок приподнимается. Смотрю поверх голов, в пространство, как меня, кажется, учили когда-то очень давно.

Лидия подводит меня к столу куда-то в середине и указывает на стул.

Занимаю своё место.

Слева от меня пожилой мужчина с умным, усталым лицом и бакенбардами, погружённый в изучение своей тарелки. Справа дама в тёмно-зелёном, которая при моём приближении сделала вид, что что-то ищет в сумочке, лишь бы не встретиться со мной взглядом.

И тогда совсем случайно я замечаю Дэйнара. Сердце пропускает пару ударов, а я невольно отвожу взгляд, разглядывая тарелку перед собой. Он сидит почти в самом начале стола, по правую руку от пустующего императорского кресла. Между нами — добрых пятнадцать метров и с десяток человек. Он в своём фирменном тёмно-синем, почти чёрном при этом свете, камзоле. Волосы убраны так же строго, как всегда. Он слушает, что-то говорит своему соседу — седовласому военному с орденскими планками на груди. Его лицо сосредоточено, спокойно.

Ещё раз украдкой смотрю на канцлера, но он словно не замечает меня.

Прямо напротив меня, через стол, устраивается Варрад. Он ловит мой взгляд и едва заметно кивает, полуулыбка играет на его губах. Его алый мундир — единственная яркая вспышка цвета в этом море сдержанности.

Внезапно все встают. Я запаздываю на долю секунды, поднимаюсь со стула, опираясь на него рукой.

В зал входит Император.

Все головы склоняются. Я делаю реверанс, чувствуя, как взгляд его янтарных глаз скользит по мне, заставляя всё внутри сжаться от этой невероятной ауры власти. Даже в простых одеждах, мне кажется, каждый увидел бы в нём императора.

— Садитесь, — раздаётся его голос. Он занимает своё место во главе стола.

Ужин начинается. Вокруг начинается тихий звон приборов, едва слышные шаги слуг, разносящих блюда, меняющих тарелки, а мне в горло ничего не лезет. Передо мной стоит какой-то полупрозрачный суп с маленькими клёцками. Заставляю себя есть, блюдо кажется слишком простым для такого приёма, но я не обращаю на это внимание.

Стараюсь слушать о чём говорят вокруг и как можно меньше смотреть на Дэйнара или Варрада. И уж тем более даже не думать в сторону императора.

— Достопочтенные гости, — раздаётся голос Императора. Разговоры мгновенно стихают. — Сегодня среди нас присутствует особа, чей визит, надеюсь, будет полезен для нашего общего понимания. Принцесса Мистрея Анрих.

Все взгляды снова прилипают ко мне. Я кладу ложку, руки прячу под стол, чтобы скрыть дрожь.

— Побеждённые часто обладают уникальным опытом. Принцесса прибыла к нам как почётная гостья и я надеюсь мы сумеем извлечь из её пребывания пользу.

— Ваше Величество слишком добр, — слышу я свой собственный голос, звучащий странно чётко в тишине зала. — Опыт побеждённых чаще всего это опыт ошибок. Надеюсь, мои смогут послужить предостережением, чтобы их не повторили другие.

Лёгкий, одобрительный гул пробегает по столу. Император смотрит на меня пристально, а я прилагаю все усилия, чтобы не отвести от него взгляда в сторону Дэйнара.

— Скромность, — замечает он, — тоже редкая добродетель среди властителей. Будем надеяться, продуктивная.

Ужин продолжается. Ко мне не обращаются напрямую. Но я чувствую, как меня изучают. Как оценивают каждое движение, каждый глоток воды. Я стараюсь есть изящно, по памяти Мистреи, но не знаю, удаётся ли это.

Моё внимание переключает голос с другой стороны стола. Молодой, надменный аристократ обращается к Варраду:

— Капитан, а правда ли, что в горах Анрих до сих пор скрываются целые кланы, поклоняющиеся старым каменным идолам? Говорят, они умеют вызывать туманы, чтобы скрыть свои тропы.

Варрад откладывает нож, его бархатный голос льётся легко:

— Суеверия и страхи, маркиз. Остатки дикости, которые исчезнут с прокладкой дорог и магических каналов связи. Хотя… — он бросает взгляд на меня, — …местные легенды иногда содержат зерно истины об особенностях местности и тех, кто на ней живёт.

Я делаю глоток воды, чтобы выиграть секунду. Вода холодная, как лёд. Потом поднимаю глаза, встречаюсь сначала с ожидающим взглядом молодого маркиза, а затем с полуулыбкой Варрада.

— Горы — не книги, маркиз, — начинаю я, и голос, к моему удивлению, звучит ровно. — Они не рассказывают историй. Они их создают. Туман, о котором вы говорите, местные называют «Дыханием Спящего Гиганта». По легенде, это стон древнего духа гор, когда его покой нарушают. — Я вижу, как у нескольких человек брови поползли вверх. Хорошо. Пусть думают, что я ведусь на провокацию, что начинаю пересказывать сказки. — Но мои скромные наблюдения, когда я была ребёнком и сопровождала картографов, — продолжаю я, слегка меняя тон на более сухой, академичный, — сводились к тому, что эти туманы чаще всего поднимаются над определёнными ущельями с горячими источниками. Там, где пар от воды встречается с холодным воздухом с вершин. «Дыхание Гиганта» оказалось вполне объяснимым явлением. Хотя, конечно, — добавляю я с лёгкой, почти незаметной улыбкой, — поэтичное название куда интереснее сухих отчётов геологов.

Я бросаю быстрый взгляд на Дэйнара. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к бокалу с вином, который он медленно вращает в пальцах. Но уголок его рта… кажется, дёрнулся. На сантиметр. Или мне показалось?

Севовласый военный рядом с ним хмыкает. 

— Рациональный подход. Горячие источники, говорите? Интересно. А они где сосредоточены? В центральном массиве?

Вопрос уже ко мне, но задан с профессиональным интересом, а не с подковыркой. Я ловлю эту ниточку.

— В основном на восточных склонах, где тектонические плиты тоньше, — отвечаю я, снова вызывая из памяти Мистреи разрозненные обрывки знаний. — Там же и самые плодородные долины, кстати. Пар и пепел удобряют почву.

— Что и объясняет упорство местных жителей, цепляющихся за те долины, несмотря на все наши… усилия по наведению порядка, — сухим тоном вставляет Дэйнар, наконец поднимая голову. Он обращается не ко мне, а к военному и через него — ко всему столу. — Их сопротивление — не магическое. Это вопрос выживания и привязанности к плодородной земле. Устраните экономическую причину — исчезнет и повод для бунта. Мои отчёты это подтверждают.

Он защищает свою теорию управления, свои чёрные флажки. Но делая это, он защищает и мою версию событий, при этом убирая мистицизм событий, который пытаются приписать людям королевства.

Император всё это время молча слушал. Теперь его янтарные глаза медленно переходят с Дэйнара на меня, затем на Варрада.

— Поэзия и геология, — произносит он наконец. Его голос низок и задумчив. — Два способа описать один и тот же феномен. Один питает дух, другой — прогресс. Любопытно, какой из способов окажется полезнее для интеграции этих упрямых долин, канцлер?

В его словах звучит прямой вызов Дейнару и, кажется, сейчас все наблюдают за этим дерзким противостоянием.

Дэйнар встречает взгляд императора без колебаний.

— Тот, который даст результат с наименьшими затратами, Ваше Величество. Иногда для этого нужна поэзия. Иногда точный расчёт. Я предпочитаю начинать со второго.

— А я, — мягко вступает Варрад, его бархатный голос контрастирует с сухостью Дэйнара, — считаю, что иногда нужно встряхнуть улей, чтобы понять, какие пчёлы самые агрессивные. Поэзию они не понимают.

Между ними снова пробегает та невидимая молния напряжения. Весь стол замер, наблюдая за дуэлью двух самых могущественных вассалов императора.

Император откидывается на спинку кресла, его пальцы смыкаются. 

— Дыхание Спящего Гиганта, — повторяет Рааз-Аштар, и в его голосе звучит лёгкая двойственность. — Надеюсь, гигант и вправду спит. Пробуждать древних духов дело хлопотное и непредсказуемое. На сегодня хватит этих разговоров.

А я только сейчас понимаю, что слишком близко звучит второе имя императора и имя рода Дэйнара. Совпадение ли это? Может ли быть, что на самом деле в этой негласной войне Варрад уже находится на стороне заведомо проигравших?

Остаток ужина проходит в гулком напряжении. Разговоры ведутся ещё тише, ещё осторожнее. Я больше не ловлю на себе взглядов. Я сделала своё дело и вызвала эту стычку, невольно стала её проводником, но теперь меня словно вычеркнули из происходящего.

Когда император поднимается, я почти физически чувствую, как все выдыхают. Меня уводят одной из первых. Проходя мимо императорского кресла, я не смотрю в сторону Дэйнара, чтобы никто ничего лишнего не заподозрил, но ловлю себя на мысли, что мне очень хотелось бы ещё раз увидеть его взгляд, как той ночью, в полубреду, когда этот необычный мужчина лечил меня и делился своей силой.

В коридоре, пока Лидия ведёт меня обратно в башню, я слышу за спиной обрывки фраз, шаги, смешки. И среди них — низкий, ровный голос Дэйнара. Он обсуждает что-то о квотах, касаемо политики и разных делах, но я едва сдерживаю порыва остановиться, оторваться от служанки и найти повод для встречи с ним.

Сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть самообладание. Подобные поспешные поступки могут только навредить его плану.

В своей комнате я срываю шпильки из волос, и тяжёлые пряди медного цвета падают на плечи. Смотрю в зеркало на своё бледное, уставшее лицо в обрамлении этого предательского, яркого цвета. Его вернули мне, чтобы все видели. Чтобы никто не забыл, кто я.

Я была сегодня не человеком, а полем битвы. Ареной, на которой мерялись силой имперские тяжеловесы. И я… я справилась.

Тишина в башне наутро кажется громче обычного. Она гудит в ушах, как отзвук вчерашней битвы за столом. Я лежу, глядя в потолок, и чувствую, как в груди шевелится что-то горячее и беспокойное. Я почти слышу тиканье часов в стенах цитадели, которые беспощадно отсчитывают время, но у меня нет ни малейшего желания подниматься и что-то делать.

Кто я здесь?

Дверь открывается и в проёме возникает Лидия, держа в руках сложенный предмет тёмной ткани. Она молча раскладывает его на столе и я вижу, что это оказывается рабочая роба, похожая на одежду архивариуса или уборщика. Серая, грубая, без единого намёка на покрой.

— Вам надлежит проследовать в Западное архивное крыло, — произносит она ровным и спокойным голосом. — Для выполнения поручения Его Величества.

Я поднимаюсь, и холодный пол обжигает босые ступни. Смотрю на робу, не понимая к чему этот спектакль, если мои волосы всем и так выдадут мой статус.

— Какое поручение?

— Инвентаризация, — она отвечает односложно, помогая мне надеть грубую ткань. Она скрывает все линии тела, запахивает до самого подбородка. — Вам будут предоставлены материалы и инструкции.

Меня ведут в другую часть огромного замка. Западное крыло оказывается гигантским мавзолеем для вещей, которые Империя забрала у покорённых народов. Трофеи, лишённые контекста, превращённые в музейные экспонаты.

Мне указывают на небольшую, заставленную стеллажами комнату. На единственном столе сложены деревянные ящики, без описей. Рядом находится пустая книга для записей, чернила и перо.

— Королевство Анрих. Личные вещи правящей семьи, изъятые из замка после капитуляции, — говорит стражник у двери. — Вам надлежит составить подробную опись. С указанием состояния. Каждый предмет.

Он уходит, Лидия тоже быстро покидает меня. Дверь не запирают, но я чувствую его присутствие за ней. Наблюдателя.

Я подхожу к первому ящику. Руки дрожат. Я вдруг ужасно боюсь того, что увижу. Это кусочки жизни Мистреи. Моей жизни, которая не совсем моя. Что если, как только я коснусь всего этого она вновь вернётся? А я стану лишь мыслями в её голове, которых она возможно не услышит?

Первый предмет: потрёпанная книга детских стихов. Обложка из синего бархата, выцветшего до серого. Я открываю её. На первой странице неумелыми, детскими буквами виднеется старая надпись: «Мистрее, чтобы она меньше боялась темноты. От мамы». В горле встаёт ком. Это прямое попадание в душу. Я захлопываю книгу, кладу её на стол. Заношу в книгу записей: «Книга, бархат, детские стихи. Плохое состояние».

Ящик за ящиком. Платья маленькой девочки, слишком простые для принцессы. Сломанная кукла с фарфоровым лицом. Пучки засохших цветов, превратившиеся в пыль при прикосновении. Письма. Сотни писем от подданных, просьбы, жалобы, поздравления. Император заставил меня хоронить прошлое Мистреи собственными руками.

Записи в книге получаются сухими, бесстрастными. «Платье шёлковое, голубое, порывы по подолу». «Кукла фарфоровая, отсутствует левая рука». Сердце замирает, превращается в холодный камень.

И вот я открываю последний, самый маленький ящик. Он тяжёлый, обит железом. Внутри, на мягком ложе из обветшавшего шёлка, лежит дневник. Кожаный переплёт потрескался, застёжка из серебра в форме спящего дракона потускнела.

Я беру его в руки и с трепетом в сердце открываю его. Почерк старый, элегантный, но торопливый. Страницы исписаны словами, быстрыми набросками. Здесь есть и горы, и деревья, и странные символы, напоминающие те, что были на картах.

«…прабабка говорила, что сила в крови — не метафора. Это договор. Древний, как сами скалы. Мы не правим землёй. Мы — её голос. И когда земле больно, больно и нам…»

Я замираю, впиваясь в строки. Это дневник моей бабушки. Нет, прабабушки. Я листаю дальше, сердце колотится с грохотом в груди.

«…Хазрады тоже помнят. Но они изменили договор. Они не слушают. Они командуют. Они берут тепло земли и превращают его в пар для своих машин. Это насилие не может длиться вечно. Земля уснёт. Или проснётся…»

И затем, почти в конце, на отдельном листке, вложенном между страниц находится странная схема. Древо рода Анрих. И линии, тянущиеся от некоторых имён к символам земли, камня, огня. И пометка у имени моей прапрабабушки: «Пробудительница. Пережила Великий Пожар в горах. После этого могла чувствовать руду в недрах. Говорила, что камень пел ей…»

Вот оно. Прямое доказательство. Скрытые таланты, о которых говорил император. Магия крови, пробуждаемая экстремальной ситуацией.

Дверь в комнату скрипнула. Я вздрагиваю, инстинктивно прикрывая дневник грудью. В проёме появляется молодой офицер в хорошо сидящем мундире, но без алых акцентов Варрада. Его глаза быстры, как у ящерицы.

— Принцесса. Усердно трудитесь, — он улыбается, но улыбка не достигает глаз. — Капитан Варрад просил передать, что некоторые… архивные материалы… требуют особого внимания. Они могут быть хрупкими. Или содержать ошибочные, даже опасные сведения. Империя дорожит исторической точностью.

Он делает шаг вперёд, его взгляд падает на дневник в моих руках.

— Вот, например, эта старая книжица. Безделица. Полная суеверного бреда. Не думаю, что она стоит места в официальной описи. Лучше её… изъять. Для экспертизы. Мы можем предоставить вам акт об изъятии. Безупречно оформленный.

Он протягивает руку.

Кровь стучит в висках. Отдать?

Это единственное вещественное доказательство, объяснение того, что я такое. Или что я могу стать. Или оружие против меня самой, если его прочтут люди Варрада.

— Инструкции императора чёткие, — говорю я, и голос звучит хрипло. — Составить полную опись. Каждый предмет. Я ещё не внесла этот дневник в реестр.

— Реестр можно подкорректировать, — его голос становится мягче, настойчивее. — Капитан ценит сотрудничество. И щедро его вознаграждает. Незначительное упущение в описи… в обмен на гарантии вашей безопасности. И, возможно, комфорта.

Я прижимаю дневник к груди сильнее. Внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Я не могу отдать. Не могу.

Внезапно где-то в глубине архива раздаётся грохот. Затем крик. «Пожар! Искры из вентиляции! Бумаги!»

Офицер резко оборачивается. На его лице мелькает паника, затем расчёт. Он выбегает в коридор, крича:

— Где? Блокировать выходы! Воды!

В комнате остаюсь я одна. Вдалеке слышны крики, беготня, запах гари становится ощутимым, едким. Сердце колотится, как птица в клетке. Пожар. В архивном крыле. Случайность? Невозможно.

Я действую инстинктивно, рву из дневника те самые страницы с древом рода и схемой, а детские воспоминания, размышления о политике оставляю. Страницы с древом рода я засовываю глубоко за шнуровку робы, прямо к телу.

Дым уже вползает в комнату щелями под дверью. Я подбегаю к одному из факелов.

— Прости, — шепчу я прабабушке, которой никогда не знала и поджигаю тетрадь. Кожаный переплёт вспыхивает медленно, потом пламя охватывает страницы, пожирая слова, наброски, память.

Я швыряю горящий дневник в ближайший ящик, ещё не до конца разобранный. Там лежат старые письма, пергаменты, обрывки гобеленов. Огонь перекидывается на соседний ящик, на древесную стружку, на сухое дерево полок.

Коридор наполнен дымом, как молоком. В его рыжей мгле мечутся тени — люди с вёдрами, стражники, кричащие что-то.

Огонь вырвался из вентиляционной решётки в стене в двадцати шагах отсюда, лизал деревянные панели, пожирал свитки, сложенные для перевозки. Работа диверсии была тщательной.

— Отсюда! Всех отсюда! — кто-то орал прямо над ухом.

Меня толкают, я спотыкаюсь о брошенное ведро, падаю на колени. Над головой с треском обваливается кусок штукатурки. Я поднимаюсь, отчаянно втягиваю в себя менее задымлённый воздух у самого пола и бегу. Не зная куда. Прочь от огня.

Я выбегаю на пересечение коридоров. Здесь воздух чуть чище. Я останавливаюсь, опираясь о стену, тело сотрядает неконтролируемый, рвущий кашель. Слёзы текут из глаз, смешиваясь с сажей на лице. Руки, платье — всё в копоти, в чёрных разводах.

Именно так меня и находят. Один из доверенных офицеров Варрада и двое стражников. Его безупречный мундир теперь в пыли, лицо закопчено яростью. Он хватает меня за рукав, его пальцы впиваются в ткань и кожу.

— Что вы наделали? — его голос срывается на мерзкий скрип.

— Искра… — я выдавливаю между приступами кашля. — Из той вентиляции… упала… на бумаги… всё вспыхнуло…

Я указываю в сторону гула огня, на чёрный дым, валящий из-за поворота.

Он смотрит на меня, и в его ледяных глазах кипит такая ненависть, что мне становится физически холодно и я понимаю, что он не верит ни единому моему слову.

— Вы думаете, меня можно обмануть детским лепетом? — шипит офицер, всё ещё не отпуская мой рукав. — Весь архивный корпус покрылся пламенем из-за какой-то случайной искры?

Встречаю его взгляд, не отводя глаз.

— Я не понимаю как здесь всё устроено, — хрипло отвечаю. — Но я видела, как из решётки повалил чёрный дым ещё до того, как вспыхнули ящики. Может, ваши эксперты лучше проверят, почему вентиляция в хранилище древних свитков работает как труба кузнечного горна.

Его пальцы дрогнули, но не разжались, а в глазах, мне кажется, промелькнуло сомнение. Возможно, он и правда не знает всех деталей диверсии, которую наверняка устроили, чтобы забрать тот дневник. Или знал, но не ожидал, что я замечу.

— Вы останетесь здесь, — бросает он, наконец отпуская меня. — До выяснения. И если вы лжёте…

Он не договаривает, но я и сама понимаю, что меня ждёт, если вдруг найдётся обоснование, которое докажет мою причастность к поджогу.

Меня закрывают в какой-то комнате и я слышу, что к двери приставляют двух стражников.

Пока есть время я осторожно складываю страницы и пытаюсь сделать так, чтобы они не потерялись или не были обнаружены.

Моё сердце относительно спокойно, ведь многие из вещей не должны были сгореть в том слабом огне, кроме бумаг, конечно. Но большинство из них я уже успела просмотреть и особой ценностью они не обладают.

Время в закрытой комнате, которая тоже вероятно предназначена под склад, тянется ужасно медленно.

Сколько я буду ждать здесь?

Усталость накатывает волнами, смешиваясь с чувством голода. Помещение абсолютно пустое и от того каждый мой шаг в этом пространстве отдаётся чётким эхом. Бежать я и не думаю, хотя мысли пробраться в вентиляционные ходы имеются. Однако так я могу навлечь на себя подозрения императора, что мне совершенно не нужно.

Можно сколько угодно думать о том, зачем именно могут потребоваться страницы Варраду, но даже если они найдут этот дневник, пусть и частично сгоревший, то нужных сведений всё равно не будет.

Внезапно дверь наконец открывается и в комнату заходит незнакомый мне стражник:

— Его Величество готов вас выслушать, — говорит мужчина. — Следуйте за мной.

Меня ведут куда-то вниз по узкой, крутой винтовой лестнице, вырубленной прямо в толще камня. Ступени стерты посередине, края острые, неровные, а воздух постепенно становится тяжелее, влажнее.

Стражник идет впереди, не оборачиваясь. Я иду за ним, спотыкаясь о подол грубой робы.

Куда мы идём? Внутри всё сжимается, я надеюсь, что этот путь не в какую-нибудь подземную темницу.

Лестница заканчивается перед массивной дверью из темного, почти черного дерева, укрепленной железными накладками. Стражник стучит три четких, отмеренных удара костяшками пальцев.

— Введите, — раздается низкий знакомых голос из-за двери. Он обжигает меня, как ледяной ветер.

Дверь открывается внутрь и стражник отступает в сторону, становясь частью тени, а я переступаю порог.

Комната невелика. Стены сплошь заняты стеллажами до самого потолка. Книги, свитки, футляры со странными инструментами, кристаллы в матовых сферах. В центре стоит огромный письменный стол из черного дерева, заваленный картами, бумагами, несколькими закрытыми ларцами. На столе нет ничего лишнего.

И за этим столом, в кресле с высокой спинкой, сидит император Рааз-Аштар Хазрад. Он изучает развернутую перед ним карту, тонким серебряным пером отмечая что-то на пергаменте. На нем простой, темно-серый камзол, без вышивки, без знаков отличия. Волосы, черные как смоль, свободно спадают на плечи, и только тонкая серебряная заколка у виска удерживает прядь со лба. Он выглядит сосредоточенным как ученый, погруженный в сложный расчет и от этого становится еще страшнее.

Я замираю в двух шагах от стола, не решаясь нарушить тишину. Стою и жду, пока он соизволит поднять взгляд. Мои руки, запачканные сажей, бессознательно прячутся в складках робы. Я чувствую каждую прожилку грязи на лице, каждый сбившийся, пропахший гарью волос.

— Подойди, — говорит уверенно император, не отрывая взгляда от карты и его тихий голос заполняет собой все пространство комнаты, вытесняя воздух.

Я делаю два шага. Кажется, пол подо мной слегка прогибается. Или это ноги дрожат?

Наконец он поднимает голову.

— Ты принесла в мою цитадель беспорядок.

Я открываю рот, но звук не выходит.

— Говори, — он откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком перед собой. Его поза расслаблена, но в этой расслабленности читается абсолютный контроль. Каждая мышца, каждый нерв подчинены его воле. — Начни с начала. С того момента, как тебе вручили робу и отправили в архив. Не пропусти ничего. Особенно то, что касается капитана Варрада. И того, что ты сожгла.

Он уже знает. Зачем тогда эта аудиенция? Чтобы услышать, как я это озвучу? Чтобы увидеть, как я буду извиваться?

Я делаю глубокий, дрожащий вдох.

— Мне выдали робу и проводили в западное крыло. В небольшую комнату со стеллажами. Заданием было инвентаризация личных вещей семьи Анрих, изъятых после капитуляции. Я составила опись части предметов. Детские вещи. Письма. Потом я открыла последний ящик, стоящий на столе. Там был дневник. Кожаный переплет, серебряная застежка.

Он не двигается, не моргает. Слушает.

— Я начала его просматривать. Это был дневник моей прабабки, судя по почерку и датам. Там были личные размышления. Легенды. — Я глотаю ком в горле. — И была схема вроде Древоа рода. С пометками о способностях. О том, что сила в крови это не метафора.

— Продолжай, — говорит он всё так же тихо.

— В этот момент в комнату вошел офицер. В мундире, но без алых акцентов капитана Варрада. Молодой. — Я описываю его максимально точно, каждую деталь, которую запомнила. — Он сказал, что капитан Варрад просил передать: некоторые архивные материалы требуют особого внимания. Что они хрупкие или содержат опасные сведения. Он назвал дневник «старой книжицей, полной суеверного бреда» и предложил изъять его для экспертизы. Минуя опись. В обмен на гарантии моей безопасности и комфорта.

Я вижу, как крайнее перо на столе слегка колышется от моего дыхания. Больше в комнате ничто не движется.

— Ты отказалась, — уверенно произносит Император.

— Да. Сослалась на Ваши четкие инструкции. — Я опускаю взгляд на свои грязные руки. — Он настаивал. Говорил о сотрудничестве и вознаграждении. И тогда раздался грохот. Крик о пожаре. Он выбежал.

Я поднимаю глаза. Встречаю его янтарный, нечитаемый взгляд.

— И что ты сделала потом, Мистрея Анрих?

Вот он. Момент. Правда или ложь? Но лгать ему все равно что пытаться заткнуть пальцем жерло вулкана. Он почувствует фальшь. Он ее увидит.

— Я… я вырвала несколько страниц из дневника. Те самые, где были схема и пометки о силе и спрятала их. Остальное я подожгла. Бросила в ящик с бумагами. Чтобы огонь уничтожил то, что хотел заполучить Варрад.

Тишина, которая следует за моими словами, давит на барабанные перепонки. Император не двигается, только его глаза, казалось, стали еще холоднее, еще прозрачнее.

— Где эти страницы сейчас? — спрашивает он наконец. Каждое слово отчеканено, как монета.

Я медленно, чтобы не вызвать подозрений в резком движении, достаю смятые листы.

Бумага шуршит в моих дрожащих пальцах. Я кладу ее на край его безупречно чистого стола.

— Вот, — выдыхаю я.

От чего-то он не сразу смотрит на страницы. Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю чувствовать, как мельчайшие мускулы на моем лице дергаются, предавая страх, который я так отчаянно пытаюсь подавить.

Потом его взгляд скользит вниз.

— «Договор, древний как скалы», — произносит он вдруг, цитируя строку с листа задумчиво. — «Мы не правим землей. Мы — ее голос». Поэтично. И крайне не практично для правителя.

Он отводит взгляд от страниц, снова ко мне.

— Почему ты это сделала? Почему не отдала дневник офицеру? Почему не сожгла все целиком? Зачем сохранила именно это?

Император задает вопросы, на которые, кажется, уже знает ответы. Но он хочет услышать их от меня.

— Потому что это единственное объяснение, — говорю я тихо. — Того, почему артефакт Варрада среагировал на меня так ярко и того, кто же я такая или кем могу стать. Если это знание попадет в руки Варрада оно станет оружием против меня. Особенно если он решит, что моя особенность угрожает его амбициям.

— Ты считаешь, капитан Варрад организовал пожар, чтобы либо заполучить дневник в суматохе, либо уничтожить тебя вместе с ним, обвинив в поджоге?

— Я почти уверена в этом, Ваше Величество. Искра из вентиляции не могла так быстро охватить именно то крыло. Огонь вёлся целенаправленно. Офицер пришел слишком вовремя. Его паника при крике о пожаре была наигранной. Слишком быстро сменилась расчётом.

Он кивает, едва заметно.

— И какова, по-твоему, цель капитана? Зачем ему эта информация о твоей крови?

Я собираюсь с духом. Это самый опасный участок, ведь я и сама ничего не знаю. В моей семье эта кровь точно ничего не значила, раз они решили выставить именна меня на показательную казнь побеждённых, а сами скрылись.

— Возможно, чтобы контролировать меня. Или уничтожить, если контроль окажется невозможен. Если в моей крови есть сила, о которой говорит дневник, то я угроза. Но я же и возможность. Тот, кто сможет этой силой управлять получит преимущество. В том числе в противостоянии с другими сильными фигурами Империи. Но всё это лишь мои догадки.

Я не называю Дэйнара и то, что он тоже возможно хотел заполучить эту силу.

Император медленно поднимается из-за стола. Он высокий. Очень. Обходит стол, останавливается в шаге от меня.

— Ты говоришь прямо. Без лести, без подобострастия. И без явной лжи. — Он склоняет голову, его янтарные глаза смотрят прямо в мои, и мне кажется, что он видит не зелёные глаза Мистреи, а серые глаза Марины, напуганной, но цепкой. — Это или безрассудная храбрость, или отчаяние того, кому нечего терять. Что движет тобой, последний цветок Анрих? Жажда жизни? Месть? Или что-то ещё?

Я замираю.

— Жажда жизни, — выдыхаю я. — Просто жить. Я хочу дышать своим воздухом. Выбирать свои шаги. Пусть в пределах клетки, но иметь выбирать. И то, что произошло в архиве с дневником это был мой выбор. Возможно ошибочный, точно рискованный, вероятно глупый. Но мой.

Он смотрит на меня ещё несколько невыносимо долгих секунд. Потом отворачивается и возвращается к своему креслу. Садится. Снова складывает пальцы домиком.

— Капитан Варрад, — начинает он размеренно, — доложил мне, что ты, будучи в состоянии нервного потрясения, скорее всего, сама спровоцировала возгорание, пытаясь скрыть некие компрометирующие материалы о магических связях твоего рода с враждебными империи силами. Он просил санкции на применение более глубоких методов допроса, чтобы выявить полную картину твоего сговора с остатками Анрих.

Ледяная полоса страха пронзает меня когда я в миг представляю себе эти комнаты без окон, этих людей с бесстрастными лицами проводящие те самые глубокие методы допросы.

— Но, — продолжает Император, и в его голосе звучит легчайшая, ледяная ирония, — его версия имеет изъяны. Как ты верно заметила. И у тебя есть материальное доказательство иной интерпретации событий.

Он снова смотрит на страницы.

— Встань, — говорит он внезапно.

Я поднимаюсь с пола, на который не помню, как опустилась.

— Подойди к стене. Левой. Положи на нее ладонь. Ту, что чище.

Я не понимаю, но повинуюсь. Подхожу к стене из тёмного, отполированного временем камня. Поднимаю правую руку. Она все еще в саже, но ладонь относительно чистая. Прижимаю к холодной, шершавой поверхности.

— Закрой глаза, — звучит команда. — И слушай тем, что начинает шевелиться у тебя в груди. Слушай и скажи мне, что слышишь.

Я закрываю глаза, заставляю себя дышать глубоко, концентрируюсь на ладони, на холоде камня. И постепенно это приходит. Я вслушиваюсь в этот гул, такой напряженный, как будто камень здесь испытывает давление.

— Я чувствую напряжение, — вырывается у меня хриплый шёпот. — Что-то давит на камень, но я не понимаю. Это давление словно изнутри и снаружи. Глубоко в камне, но бдуто в нём где-то появилась трещина.

Я открываю глаза и отдергиваю руку, как от огня. Ладонь горит от странной, проникающей вибрации, которая еще несколько секунд звенит в костях.

Император смотрит на меня.

— Трещина, — повторяет он. — В фундаменте юго-восточной башни. Мы знаем о ней. Она появилась после последнего землетрясения. Наши геомаги пытались её стабилизировать. Безуспешно. Она не расширяется, но и не затягивается. — Он делает паузу. — Ты описала её именно так, как описал главный геоманг в своем отчёте. Слово в слово.

Он встает и подходит к мне снова. Теперь совсем близко.

— Значит, это правда. Дар крови Анрих не угас. Он дремал. И просыпается в тебе.

Он смотрит на меня не как на пленницу, не как на пешку. Смотрит как на… явление. На новую переменную в своем уравнении власти.

— Капитан Варрад, — говорит он тихо, но так, что каждое слово вбивается в сознание гвоздями, — превысил свои полномочия. Он действовал, скрывая информацию, пытаясь захватить контроль над ресурсом, который принадлежит Империи. То есть мне. Его амбиции начинают нарушать баланс. Этого я не потерплю.

Он поворачивается, берет со стола те самые страницы. Смотрит на них, потом на меня.

— Ты сохранила эти листы. Ты принесла их мне. Ты продемонстрировала задатки дара истинного геоманта. Это говорит либо о невероятной глупости, либо о тонком расчете. Я склоняюсь ко второму. Ты ищешь покровительства, ради той самой спокойной жизни. Я объясню его природу. То, что называлось у вас шёпотом скал на самом деле магия земли, тех, кто может чувствовать связь с природой, камнем. Чувствовать его песнь. Иногда такой маг может обнаружить приближающееся войско за тысячи аларов, обнаружить угрозу или даже сдвинуть скалы на пути противника. Я позволю тебе остаться в цитадели на правах ученицы, если ты откажешься от своего имени.

Отказаться от имени. От Мистреи. От того последнего, что связывает это тело с его прошлым, с его болью, с его брошенной судьбой.

Новое имя — новое начало.

А кто я сейчас?

Мистрея — это боль, это страх, это девочка, которую бросили. Марина — это призрак из другого мира, случайный путник в чужой плоти.

Но фамилия… Какое может быть фамильное имя у той, кто от всего отказывается?

Я поднимаю голову и встречаю его ожидающий взгляд.

— Хорошо, я отказываюсь от имени, титула и прошлого. И буду Марианна.

— «Марианна»… приемлемо. Просто. Без истории. Но одного имени мало. Тебе нужно обозначение. Ты больше не Анрих. Тебе нужна фамилия, которая скажет всем, кто ты теперь. Которая закроет прошлое и откроет… настоящее. — Он откидывается на спинку кресла, его пальцы снова складываются домиком. В его позе — размышление верховного судьи, выносящего вердикт. — Ты будешь «Ард».

Он говорит это ровно, без эмоций, как констатирует погоду. Слово падает между нами, короткое, твёрдое, как удар молота по наковальне. Ард.

— На мёртвом наречии племён, что жили в этих горах до прихода Анрих, оно означает «камень», — продолжает он, его голос становится объясняющим, почти лекторским, но от этого не менее властным. — Его дают тем, кого нашли. Тем, кого купили. Тем, у кого нет прошлого, но кто может стать частью будущего. Это твоё имя теперь. Марианна Ард.

Я молчу, переваривая тяжесть этого дара-приговора.

— Разумное решение, Марианна, — говорит он, и моё новое, полное имя в его устах звучит как официальное присвоение чина, как клеймо, выжженное на коже. — С этого момента принцессы Мистреи Анрих более не существует. Для Империи, для двора, для истории. Существует ученица геомантии Марианна Ард, находящаяся под моим личным покровительством и изучением.

Он делает паузу, его взгляд становится пронизывающим, впивается в меня, словно проверяя, выдержит ли новоиспеченный «камень» давление.

— Это даёт тебе защиту. Мою защиту. Ни Варрад, ни кто-либо другой не посмеет тебя тронуть без моего соизволения. Но это также накладывает обязательства. Твой дар принадлежит Империи. Ты будешь учиться контролировать его, развивать. Ты будешь отчитываться о своих успехах, станешь глазами и ушами в каменных жилах моей цитадели, в фундаментах моих городов. Ты будешь полезной. Это цена твоего дыхания, твоих шагов в этой новой клетке. Понятно?

— Понятно, — отвечаю я. Внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком.

— Завтра, — продолжает он, отворачиваясь к столу, как будто акт творения завершён и можно переходить к распоряжениям, — тебя переведут в другие покои. В крыло Имперской академии магических искусств, что в северной части цитадели. Тебе будет назначен наставник из геомантов. Ты будешь жить по распорядку академии. Ты будешь есть, спать и учиться вместе с другими учениками. Твоё происхождение не будет афишироваться. Для всех ты — одарённая сирота, взятая под крыло Императора за редкие задатки. — Он бросает на меня последний взгляд. — Справляться с этим — тоже часть твоего обучения. Основа должна быть прочной и незаметной.

— А цвет моих волос? — вопрос вырывается невольно, сам собой, я даже взгдрагиваю от его взгляда.

— Не важно. Если я сказал, что Мистреи Анрих не существует, значит так и есть. Пусть цвет твоих волос означает высокий потенциал, или что магия отметила тебя. Не важно. Лидия, — обращается он уже к служанке и дверь открывается бесшумно. — Отведите Марианну Ард в её временные покои. Обеспечьте всё необходимое. Завтра в седьмом часу утра подготовьте её к переходу в академическое крыло.

Меня будят ровно в шесть новая служанка, молодая, с круглым лицом и руками, пахнущими мылом и травами. Она приносит простую, но качественную одежду: серые шерстяные штаны, белую рубаху из грубого льна, тёмно-зелёный жилет и мягкие кожаные ботинки. Именно такой оказывается одежда ученика. Удобная, функциональная, лишённая намёка на роскошь.

— Вас ждут в зале для начальных практик через час, — монотонно говорит служанка, помогая мне одеться. — Завтрак подан в общем зале нижнего этажа, куда вам показали дорогу вчера.

Мне показали словно экскурсию по новой тюрьме. Академическое крыло это лабиринт светлых, но суровых коридоров, учебных комнат с длинными столами, библиотек, где пахнет пылью и пергаментом, и залов с каменными полами, отмеченными меловыми кругами для магических практик. Здесь всё дышит дисциплиной, знанием и абсолютной иерархией. Радует лишь одно: теперь у меня появится относительная свобода и хоть какое-то подобие на жизнь, если не буду замечена в попытке организовать мятеж или чём-то подобном.

Общий зал для завтрака это гулкое помещение с десятками деревянных столов. Здесь уже сидят другие ученики разного возраста, в похожей на мою простой одежде и как только я оказываюсь внутри, взгляды приковываются ко мне в одно мгновение. Конечно, такой взрослый новичок да ещё и под личной охраной. Кто угодно будет удивлён, даже не зная подробностей моего здесь появления.

Я беру поднос с простой овсяной кашей, хлебом и чашкой травяного чая. Сажусь за дальний пустой стол. Ем молча, чувствуя тяжесть чужих взглядов на спине. А может мне кажется.

Через час я стою в Зале Начальных Практик. Это круглая комната с высоким куполом, целиком выложенная из разных видов камня: песчаник, гранит, базальт, мрамор, сланец. В центре на низком постаменте лежит один необработанный тёмный валун со множеством прожилок разного цвета. Вокруг него на полу выведен сложный магический круг.

Мой наставник с этого моменета Мастер Хаггар. Мужчина лет шестидесяти, сухой, как щепка, с седой бородой, заплетённой в две тонкие косы, и пронзительными карими глазами цвета тёмной земли. Он смотрит на меня без приветствия, без улыбки.

— Ард, — говорит он скрипучим голосом. — Тебе повезло, или не повезло. Увидим. Дар крови, пробудившийся в стрессе, это дело небывалое в наших стенах. Обычно таких, как ты, находят в детстве в горных деревушках. И учат с азов. Тебе придётся навёрстывать. Сегодня мы определим твой базовый уровень. Подойди к центральному камню.

Я подхожу. Камень оказывается холодный и шершавый. От него веет глухой силой.

— Положи обе руки на него. Закрой глаза. Дыши. Не пытайся ничего сделать. Просто слушай. И скажи, что слышишь.

Я делаю, как он говорит. Прижимаю ладони к неровной, холодной поверхности. Делаю глубокий вдох. Изнутри этой глыбы постепенно, как краска, проступающая на мокром пергаменте, возникает вибрация. Как будто я чувствую не один камень, а миллионы лет, спрессованных в эту глыбу. Давление. Жар. Движение. Потом холод и покой. И сквозь это всё мне чудится едва слышный, монотонный напев. Песня о тяжести, о бесконечном, медленном движении в темноте.

— Он поёт, — вырывается у меня шёпот. — Очень медленно. О давлении. О том, как он родился в огне и теперь просто ждёт.

— Что ещё? — голос Хаггара звучит рядом со мной. — Есть ли в нём трещины? Пустоты? Инородные вкрапления?

Я концентрируюсь глубже, позволяя ощущениям растекаться. И да, я чувствую. Глубоко внутри валуна есть маленькая полость, пузырёк давно ушедшего газа. И есть тончайшая, почти заросшая трещинка вроде шрама от древнего удара.

— Есть пустота. Маленькая. И шрам очень тонкий и старый.

— Хорошо. Теперь попробуй ему отозваться. Мысленно. Представь, что твоё тепло это рука. Коснись этой трещины. Успокой её, но помни, что залечить её ты не можешь. Просто дай ей знать, что её слышат.

Это сложнее. Я представляю тот уголёк тепла у себя в груди, оставленный мне канцлером. Наверное, в тот момент он сделал то же самое со мной. Оставил тепло, от которого не исчезает боль, но становится легче. Представляю, как тонкая нить этого тепла струится по моим рукам, входит в камень, мысленно нахожу ту трещину, эту тонкую линию боли в монолите, и обволакиваю её своим вниманием. Не пытаюсь склеить. Просто признаю её существование.

И камень отвечает. Его монотонная песня слегка меняется. В ней появляется тихий, почти благодарный отзвук. Напряжение вдоль трещины чуть-чуть ослабевает.

— Достаточно, — говорит Хаггар, и я открываю глаза, отрываю руки. Они горят от странной тёплой энергии. — Уровень связи выше среднего. Восприимчивость исключительная. Сила воздействия пока на уровне утешения плачущего младенца. Но основа есть. Будешь заниматься по шесть часов в день. Теория, медитация, практика. Начало завтра. Сегодня ознакомишься с библиотекой и распорядком.

Он даёт мне свиток с расписанием и сухо указывает на дверь. Первый урок окончен. Я выхожу в коридор, чувствуя лёгкое головокружение и странную, новую усталость как будто я только что пробежала марафон сознанием.

И тут я случайно замечаю его в нише у высокого арочного окна в конце коридора. Всё тот же тёмно-синий камзол, собранные назад волосы, профиль, резкий, как у горного орла. Канцлер Дэйнар Эштар. Он смотрит во двор академии, где ученики практикуют элементальную магию на специально отведённых площадках. Но я знаю, что он меня заметил. Он здесь не случайно.

Я замираю на мгновение, потом заставляю ноги двигаться. Нужно пройти мимо, не глядя. Я всего лишь Марианна Ард. Ученица. У меня нет дел с канццлером.

— Ученица Ард, — его голос останавливает меня, как мягкая, но неумолимая петля. Он негромкий, ровный, без приказа, но ослушаться невозможно.

Я оборачиваюсь. Он медленно поворачивает голову, и его ледяные голубовато-стальные глаза встречаются с моими, заставляя мелкую дрожь пробежаться по спине, делая ноги ватными.

— Ваше превосходительство, — я слегка склоняю голову, как должна кланяться ученица аристократу.

— Первое занятие, — говорит он, не отвечая на приветствие. Его взгляд скользит по моей фигуре в простой одежде, задерживается на моих, наверное, всё ещё широко раскрытых глазах. — Страшно?

Вопрос настолько неожиданный и прямой, что я теряюсь на секунду.

— Было… непривычно, — осторожно отвечаю я, подбирая слова. — Слушать камень. Это странное чувство. Но Мастер сказал, что основа есть.

— Всё новое — страшно, — соглашается он, делая шаг от окна. Он не просто сокращает расстояние. Он заполняет собой пространство коридора, и от него, как и тогда, веет холодом и снегом, заставляя меня вспоминать те дни в его поместье.

— Но ты справилась. Хаггар — старый циник. Если он сказал, что основа есть, значит, ты не подвела.

— Я постараюсь, — говорю я, и звучит это как-то глупо.

— В этой цитадели «постараться» — значит сделать недостаточно. Здесь нужно либо делать, либо исчезнуть. Ты уже сделала первый шаг. Отказалась от старого имени и продемонстрировала этим свою решимость. Ты ведь понимаешь, что имя для мага — это не просто формальность? Если ты отказалась от имени, значит, ты никогда не сможешь вернуться в свой род.

Он смотрит на меня, и его взгляд такой пристальный, что мне хочется отвести глаза, спрятаться. Но я не могу. Я заворожена.

— Теперь ты здесь, — продолжает он тише. — Под крылом Императора и в безопасности от Варрада. У тебя есть возможность вырасти и стать кем-то. Побороть тот образ вечно больной принцессой, которую все бросили.

Последние слова он произносит настолько тихо, что я почти читаю их по губам.

— А кем? — вырывается у меня шёпотом. — Кем я могу стать здесь, кроме полезного инструмента?

Он замирает. Кажется, даже воздух перестаёт двигаться. Его глаза, такие холодные и ясные, вдруг становятся непроницаемыми, как тёмная вода в колодце.

— Свободной, — говорит он наконец. — Эта учёба, этот дар… это твой пропуск. Пропуск из мира, где тебя определяет твоё прошлое, твоя кровь, твоё имя. В мир, где ты будешь определять себя сама. Где условности и игры других людей… перестанут для тебя значить.

Он делает ещё один шаг. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую исходящий от него холод, смешанный с тёплым, живым дыханием. Вижу мельчайшие детали его лица — тонкий шрам у левой брови, тёмные ресницы, плотно сжатые губы, которые сейчас слегка разомкнулись.

— Если захочешь, — добавляет он, и его голос становится ещё тише. — Я дал тебе шанс выжить тогда, в лесу. Сейчас я даю тебе шанс… жить. Не выживать. А жить. На своих условиях. Когда-нибудь.

— Почему? — срывается с моих губ, прежде чем я успеваю подумать. — Почему вы делаете это для меня?

Он не отвечает сразу. Его рука, лежащая вдоль тела, слегка дёргается, как будто он хотел её поднять, но остановил себя. Вместо этого он смотрит на меня так долго, что время теряет смысл.

— Потому что в твоих глазах, — говорит он наконец, — я увидел будущее и тихий упрямый огонь, который не погаснет даже в ледяном ветру.

Он отступает на шаг, и завеса тайны снова опускается на его лицо.

— Учись хорошо, Марианна Ард. Будь внимательна. И помни мой совет: иногда, чтобы обрести настоящую свободу, нужно сначала полностью принять те оковы, которые на тебя надели. Чтобы понять, как их сбросить.

Он кивает мне, коротко, почти по-военному, разворачивается и уходит. Его тёмно-синий плащ развевается за ним, а шаги, такие же бесшумные, как мысли, растворяются в гуле академии.

Я остаюсь стоять, прижав свиток к груди, где сердце бьётся так, словно хочет вырваться наружу. В ушах звенит от его слов.

Медленно выдыхаю, разжимаю пальцы на свитке и направляюсь в библиотеку.

Возможно ли то будущее, о котором он говорит? И как?

Не замечаю, как оказываюсь в библиотеке. Высокие своды, полки до самого потолка и тяжёлый воздух сейчас после такого разговора кажутся лучшим убежищем, чтобы подумать о случившемся. Здесь тихо, лишь изредка слышен шелест страниц, да скрип пера. Я должна найти раздел по базовой геомантии и истории магии земли, но вместо этого зачем-то иду к окну.

И тут замечаю тот же тёмно-синий плащ, он уже внизу, пересекает поле для практик, выделяясь среди серых и коричневых одежд учеников и магов. Идёт не спеша, но с такой целеустремлённостью, что заставляет людей расступаться перед ним. Кажется, что в одном из проёмов его кто-то ждёт. Канцлер и правда задерживается на какое-то время, а потом они расходятся.

Может быть, у него есть свои люди в этом корпусе?

Мысли о словах Дейнара, о его взгляде, о том, как он замер, когда я спросила «почему», гоняются по кругу, не давая сосредоточиться на пыльных фолиантах. Я с пустым взглядом перебираю свитки по основам геомантии, но буквы пляшут перед глазами. Стать свободной? Звучит как насмешка, когда практически за твоей спиной постоянно стоят двое стражников, а из каждой тени, кажется, выглядывает чей-то оценивающий взгляд.

Я беру несколько базовых учебников и направляюсь к дальнему, самому тихому столу у стены. Здесь, в углу под высоким витражом, падающим светом, окрашенным в синие и зелёные тона, почти никого нет. Только я, да пожилой архивариус, бормочущий что-то себе под нос.

Я сажусь, открываю первый манускрипт о природе земного резонанса и пытаюсь читать, заставляя мозг работать. Слова постепенно обретают смысл о том, как сознание мага может настроиться на «песню» материала…

— Новенькая? — звонкий и нарочито сладкий голос раздаётся прямо у моего уха.

Я вздрагиваю и поднимаю голову. Перед столом стоит девушка лет семнадцати, не больше. Идеально уложенные пепельные волосы, собранные в сложную, но строгую причёску. Серые глаза с холодным, изучающим блеском в такой же простой, как у всех, одежде, но сидит она на ней с такой безупречной точностью, что кажется шедевром. В её позе, в высоко поднятом подбородке читается привычка к превосходству.

— Да, — осторожно отвечаю я.

— Марианна Ард, верно? — протягивает она, как будто припоминая, а я в тот же миг понимаю, что она не просто так здесь оказалась, раз знает кто я. — Скромно. У нас тут фамилии либо по роду, либо по заслугам. Ард это для подкидышей из приюта при шахтах. Тебя оттуда?

— Меня направили по особому распоряжению, — уклончиво говорю я, возвращаясь к свитку в надежде, что она уйдёт.

Но незнакомка не уходит. Наоборот, она обходит стол и садится на стул напротив, положив изящные руки на дерево.

— Направили. Интересно. Обычно нас, направленных находят в десятилетнем возрасте, максимум. А ты… — её взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на глазах. — Тебе далеко за двадцать. И при тебе личная охрана Императора. Не слишком ли много почестей для простой сиротки-геоманта? Или у тебя какие-то особые таланты?

— Меня интересует геомантия, — говорю я, пытаясь сменить тему. — Я здесь, чтобы учиться.

— Разумеется, — она отвечает, и её тон становится сладковатым, почти медовым. — Все мы здесь, чтобы учиться. Просто некоторые… проходят более короткий путь. Пользуются привилегиями. Это создаёт определённую атмосферу. Несправедливость, знаешь ли, плохо сказывается на морали в коллективе. Особенно в таком закрытом, как наш.

Я ничего не отвечаю, глядя на неё прямо и уверенно. Работает в точности так, как и предполагала, девушка продолжает разговор сама, даже не представившись до сих пор:

— Просто ты появилась даже без вступительных, да ещё и в таком возрасте. Это, знаешь ли, слишком заметно. Обычно к твоим годам уже заканчивают базовый курс, а все мы здесь с десяти лет учимся. А в академии, — она понижает голос до шёпота, — мнение людей это валюта. Иногда ценнее магических знаний. С ним можно купить лояльность, помощь, молчание. А можно остаться банкротом в полном одиночестве. И никто даже не поможет, когда твой дар выйдет из-под контроля, придавив тебя камнем. Случайно, конечно же.

— Спасибо за… предупреждение, — говорю я, собрав остатки самообладания.

— Не за что, — она встаёт, грациозно поправляя свой рукав. — Мы все одна большая семья здесь. Просто некоторые члены семьи более ревнивы к своим местам за столом. Удачи с учебниками, Ард. Имей в виду, теория — это хорошо, но настоящая учёба происходит в лабораториях и на практиках.

Она уходит, не оглядываясь, оставляя меня с явной угрозой в воздухе.

Вечернее занятие по концентрации проходит в круглом зале, устланном циновками. Все присутствующие сидят, образуя круг, в котором мне явно нет места. Приходится садиться рядом.

Магистр Гронда, сухая женщина с лицом, похожим на высушенную глину, объясняет основы монотонным голосом, а у меня возникает такое чувство, точно я пришла к середине занятия, но никто не предупредил, что оно начнётся раньше.

— Шёпот камня нужно не заглушать, а отделять от шума собственных мыслей. Для этого нужно установить связь с фокус-камнем, но не должны позволить ему утащить вас в свою глубину.

Её слова звучат как набор непонятных слов, смысл которых до меня практически не доходит, но всё равно пытаюсь повторить занятие по геомедитации.

Накрываю сланцевик передо мной ладонями и прикрываю глаза, пытаясь ощутить камень, как тогда в комнате с Императором.

Внезапно я осознаю, что чувствую не только его, но и все камни в комнате. Двадцать один фокус, каждый со своей мелодией, вибрирует в унисон с дыханием учеников. Это похоже на хор, где я пытаюсь услышать только один голос, но остальные настойчиво лезут в уши.

А потом один голос выделяется резкой нотой, исходящей со стороны той самой девушки. Я слышала, что на занятии её назвали Элис Вейн, и направляется эта нота прямо на мой камень. Мой сланцевик под ладонями вздрагивает, словно живое существо от удара током. Я открываю глаза как раз в тот момент, когда по его тёмной гладкой поверхности с сухим, крошечным щелчком пробегает паутинка трещин.

Тишина в зале становится абсолютной.

— Ученица Ард, — Голос магистра Гронды пронзает тишину, и все двадцать пар глаз прилипают ко мне. — Объясните.

Я отрываю ладони от камня, словно он обжёг меня. Паутинка трещин на сланцевике казалась осуждающим приговором, написанным на языке, которого я не знала.

— Объясните, — повторила Гронда, подходя ко мне всем видом показывая профессиональное разочарование.

Мой взгляд на миг метнулся к Элис, которая сидела с закрытыми глазами, а её руки покоились на собственном, безупречном камне. На губах девушки играла едва заметная, невозмутимая улыбка человека, погружённого в глубины медитации. Идеальная игра актрисы, ведь я точно знала направление, откуда появился этот импульс.

— Я не знаю, что произошло, — вырывается у меня неуверенно. Не могу же я сказать, что кто-то буквально разрушил мой камень изнутри! — Я пыталась установить контакт, и вдруг…

— Вдруг камень треснул, — заканчивает за меня Гронда, поднимая мой фокус-камень к свету магического шара. Сейчас я, как и всё вокруг, отчётливо вижу, что трещины были тонкими, но многочисленными, расходившимися от центра, словно удар пришёлся изнутри. — Фокус-камни чутко настроены на восприятие нашего дара, ученица Ард. Они принимают и усиливают ваш резонанс и не ломаются от простой неуверенности. Они ломаются от хаоса, несфокусированной, грубой силы, вброшенной в хрупкую систему связи. Вы либо полностью потеряли контроль над своим даром, либо, — она делает паузу, обводя взглядом круг, — пытались сделать что-то, к чему ещё не готовы. Наверняка вычитали сегодня что-то в библиотеке и решили повторить.

В зале как по команде проходит сдержанный шёпот. Кто-то качает головой. Другая девушка, сидевшая рядом с Элис, тихо, но достаточно громко, чтобы все услышали, произносит:

— Может, её действительно к малышам на начальный курс определить? Там хотя бы учат сначала не ломать инструменты, а потом уже слушать их.

Лёгкий, нервный смешок пробегает по кругу. Моё лицо загорается от прилива крови, а я чувствую себя гигантом, которого пустили в лавку с дорогим фарфором и попросили просто смирно посидеть, а он от любопытство разгромил половину экспонатов.

— Это не я, — пытаюсь возразить, но слова теряют силу, утонув в тяжёлом молчании зала. Какие у меня могли быть доказательства? Что я почувствовала атаку? Что уловила чужое, враждебное намерение? Для них это звучало бы как оправдание некомпетентного ученика.

Элис, наконец, делает вид, что выходит из медитации. Она медленно открывает глаза, обводя всех ясным и спокойным взглядом. Она смотрит на мой треснувший камень, и на её лице отражается что-то вроде вежливого сожаления.

— Магистр, — тихо говорит она, — возможно, это моя вина. Я сижу достаточно близко. Может, мой собственный резонанс, ещё не до конца устоявшийся после прошлой практики, создаёт помехи? Я только недавно работала с кристаллами сжатия в лаборатории…

Элис Вейн бросает взгляд, полный вызова и у меня не остаётся сомнений в том, что она знает, откуда и как можно нанести удар, и прикрывается показным раскаянием и техническими деталями, которые звучат убедительно для ушей магистра.

Гронда вздыхает, ставя камень обратно передо мной.

— Помехи от соседа не могут нанести такого точечного структурного повреждения, ученица Вейн. Это исходит изнутри связи. — Она смотрит на меня. — Ученица Ард, вы прибыли по особому распоряжению, минуя стандартный курс. Возможно, в этом и кроется проблема. Пропущены основы, где изучают контроль и дисциплину сознания — это фундамент. Без них даже сильный природный дар становится угрозой. Себе и окружающим.

Я понимаю, к чему она клонит, но в то же время внутри всё кипит от несправедливости!

— Вам назначаются дополнительные занятия по основам ментального контроля. Начинать будете с индивидуальных сессий. А сейчас, — её взгляд падает на повреждённый сланцевик, — вы отработаете ущерб. После отбоя, в основной лаборатории, вас ожидает чистка десяти резонансных кристаллов. Вручную без применения дара. Инструкции найдёте там же, чтобы ваши руки запомнили, что такое терпение и аккуратность.

Кивки и одобрительные взгляды, брошенные в сторону Гронды, говорят о том, что решение сочли справедливым. Порядок восстановлен. Новичок-выскочка, посмевший сломать инструмент, получает по заслугам.

Мне в тот же миг хочется сжаться от унижения, склонить голову и уставиться в пол, сделав вид, что меня здесь нет. Но я не собираюсь показывать, что подобное может меня сломать, а потому расправляю плечи и делаю взгляд отстранённым.

Занятие продолжается, но я уже не могу сосредоточиться или что-либо сделать, ведь собственного камня у него нет, а запасной не предусмотрен. Я сижу, сжимая руки на коленях, чувствуя жгучее присутствие Элис, которая снова погружается в медитацию, теперь уже по-настоящему. Она выигрывает этот раунд. Безупречно. Без единого грубого жеста. Она просто показывает мне и всем остальным моё место.

Когда звенит колокол, я встаю первой, чтобы поскорее исчезнуть. Но по пути к выходу меня нагоняет та самая девушка, что сидела рядом с Элис.

— Не расстраивайся, — говорит она с неприкрытой жалостью в голосе, от которой становится ещё хуже. — Со всеми бывает. Возможно, это даже к лучшему. Элис, правда, гений в тонкой настройке резонанса. Иногда её поле такое сильное, что новички рядом просто не выдерживают, а тебе просто не повезло с местом. Но, честно, — она понижает голос, — с твоими-то вводными, может, и правда стоит пару лет поучиться с малышами? А то как-то неловко за тебя. И опасно. Мы все учимся здесь с десяти лет, многое вместе прошли. А ты, возможно, будешь чувствовать себя лучше с теми, кто ещё так же как и ты не знает основ.

Она похлопывает меня по плечу участливо и скрывается в толпе.

Ужин в общей столовой проходит в полной изоляции. Я беру свою порцию из густого овощного супа и куска тёмного хлеба и сажусь за самый дальний стол у стены. Никто не подсаживается. Взгляды, которые скользят по мне, выражают отчётливое отчуждение. Я для них теперь не загадка, а проблема. Та, что ломает инструменты и не умеет держать свой дар под контролем. Буквально за одно занятие я действительно стала банкротом в валюте общественного мнения.

Я ем медленно, стараясь об этом не думать, ведь я не для этого здесь нахожусь. Суп безвкусный, хлеб чёрствый. Но дело не в еде. Я чувствую каждую трещинку в каменной плите стола под локтями, каждое несовершенство кладки стены за спиной. Мой дар, кажется, окончательно проснулся и теперь звучит как постоянный фоновый шум. Я ещё не умею его отфильтровывать и те занятия с фокус-камнем идеально подошли бы. Это все равно что внезапно начать слышать, как дышит само здание. Оно одновременно сводит с ума и совершенно бесполезно в обычной жизни.

После ужина я отправляюсь в отведённую мне комнату в общежитии для учеников старших курсов. Радует, что она отдельная. Здесь нет ничего лишнего: койка, стул, столик и шкаф. Мне даже выделили несколько комплектов одежды, которые уже лежат внутри. Окно крошечное, зарешеченное, выглядит на внутренний двор. Стражи остаются снаружи, у двери. Моя золотая клетка стала скромнее, но это не важно. Главное — безопасность. А ещё у меня теперь навязчивая мысль раздобыть где-нибудь фокус-камень для самостоятельных тренировок, без вмешательств этой зазнайки Элис.

Я заставляю себя открыть учебники. Теория резонансных полей. Методы экранирования. Базовая геология для геомантов. Сейчас всё это кажется какой-то несуразицей, но я упорно пытаюсь вникнуть, хотя мысли возвращаются к треснувшему сланцевику, к лицу Элис, к тихим смешкам в зале. Злость кипит у меня внутри, словно горячий и в то же время беспомощный коктейль. Но злиться — значит играть по их правилам. Значит, показывать, что они меня задели.

Я закрываю книгу, прекрасно понимая, что теория сейчас мне не поможет. Возможно, удастся совладать с практикой? Я ведь слышу эту песнь, исходящую от стен вокруг. Возможно, если выбрать любой камень и постараться прислушаться к нему одному я и без сланцевика смогу справиться с этим заданием. Чтобы в следующий раз, когда кто-то попробует воткнуть мне в спину лезвие, я смогла не только почувствовать его, но и парировать.

Время до отбоя тянется мучительно, но продуктивно. Когда на башне цитадели бьют колокола, отмечая десять, я понимаю, что пора. Меня ждёт наказание, но из него я должна извлечь урок.

Лаборатория находится в самом старом крыле академии, куда меня провожают мои стражи. Коридоры здесь узкие, освещённые редкими тусклыми светильниками, и мои шаги гулко отдаются в каменной пустоте. За мной, как тени, следуют двое стражников. Их присутствие сейчас кажется слабым утешением и защитой. Я хотя бы не одна в этой древней, спящей части здания. Здесь царит своя атмосфера, но я наконец не слышу камень, и это облегчает ситуацию.

Я толкаю тяжёлую дверь в лабораторию, и она со скрипом открывается.

Длинные столы завалены странными приборами, назначение которых я даже предположить не могу, лотками с минералами и чем-то ещё. В дальнем углу, под единственным горящим магическим шаром, стоит небольшой столик, а на нём я замечаю металлический таз с мутной водой, щётки с жёсткой щетиной, банку с густой абразивной пастой и корзину, в которой лежат десять кварцевых кристаллов размером с кулак. Они покрыты тёмным, маслянистым налётом и не излучают никакого свечения. Это «глухие» кристаллы, отработанный материал, который нужно очистить вручную, чтобы восстановить их способность проводить и усиливать магические импульсы, если верить тому, что я успела прочесть по указанию магистра.

Инструкция, оставленная на столе, проста и сурова: чистка только физическими средствами. Любая попытка использовать дар приведёт к немедленному обнаружению и ужесточению наказания. А также к непоправимым последствиям, которые не указаны.

Я закатываю рукава, беру первый холодный и тяжёлый кристалл и окунаю его в воду, после чего наношу пасту и начинаю тереть щёткой. Работа простая и монотонная, словно пробирки мыть после опытов химии. От чего-то вспоминаю свою школу и дежурство, даже слегка улыбаюсь. В моём мире пусть и были трудности, но всё было куда проще. Жёсткая щетина скребёт по кристаллу, снимая слой за слоем грязь, руки этого тела быстро устают, спина затекает. Но в этом монотонном действии есть странный, почти медитативный покой. Никакой магии или шёпота камня. Камень появляется постепенно из-под грязи, будто показываю, что я всё это делаю не зря.

Я теряю счёт времени. Один кристалл. Второй. Третий. Мои пальцы немеют, в плечах ноет. Но с каждым очищенным кристаллом внутри просыпается странное чувство удовлетворения. Я что-то делаю. Даже если это наказание, даже если это унизительно я доведу дело до конца.

Когда я беру седьмой кристалл, вдруг замираю, услышав странный звук. Как будто кто-то очень осторожно, очень медленно движется по каменному полу коридора снаружи. Босиком? Или в мягкой обуви.

Я перестаю дышать, прислушиваюсь. Щётка замирает в моей руке.

Может, показалось? Может, это просто старые трубы или скрип дерева?

Я медленно выдыхаю и снова погружаю щётку в таз с водой. Надо заканчивать.

И в этот момент тень отделяется от темноты в дальнем конце лаборатории.

Я не успеваю вскрикнуть. Не успеваю даже пошевелиться.

Она движется с немыслимой, призрачной скоростью. Мелькает в поле зрения, и сильная, цепкая рука хватает меня сзади, обхватывает мою талию, прижимая к чужому, твёрдому телу. Меня отрывают от стула и тащат прочь от света магического шара, вглубь лаборатории, к лабиринту стеллажей и скрытой в тени узкой двери, которую я раньше не заметила.

Сердце колотится, пытаясь вырваться из груди. Дверь открывается бесшумно. Меня втягивают внутрь и тут же прижимают к стене, зажав рот.

— Тихо, — прямо у моего уха звучит низкий, сдержанный голос.

Этот голос!

Рука на моём рту медленно ослабляет хватку, но не убирается полностью. Я дрожу, но уже не от паники. От чего-то другого, острого и непонятного.

— Не кричи и ничего не бойся, — шепчет Дейнар и стоит только начать думать, как в лаборатории раздаётся странный стук, будто кто-то стеклянный шар уронил, потом хлопок дверью и…

Тишину разрывает грохот. Воздух сдавленно ахает, выплюнув клубы едкой пыли и запах гари. Стены лаборатории будто содрогаются, звенят осколки и скрежет металла.

Ноги вмиг становятся ватными подкашиваясь. Я не падаю на пол только потому, что его рука резко обхватила мою талию, а всё его мощное горячее тело стало щитом, прижавшим меня к стене. В висках стучит кровь, а в ушах звенит. Я судорожно ловлю ртом воздух, но лёгкие, будто забывают, как дышать.

В коридоре накатывает волна тревожных голосов.

— В лаборатории! Там ученица Ард?

И другой голос, молодой, пронзительный, с дрожью, которую я узнаю:

— О духи, она же там… Наверняка просто хотела поскорее, бедняжка. Не знала, к чему приведёт применение магии, а ведь ей строго-настрого запрещено…

Элис. Это голос Элис, полный сладкой, ядовитой тревоги.

И тут до меня доходит, что только что должно было произойти. Позор нарушителя, который своими же руками, по глупости, устраивает взрыв. Выскочку выбивают из колеи, изуродуют, выставят посмешищем и неучем. Идеальный ход.

Мелкая и неконтролируемая дрожь пробегает по моему телу. Однако даже несмотря на это я чувствую странное спокойствие, обволакивающее нас тепло, заставляющее меня верить в то, что этот твердый, как скала мужчина, в хаосе, который должен поглотить меня, непременно защитит от любой опасности. Его дыхание, ровное и глубокое, бьётся мне в шею, задавая ритм, в который постепенно втягивается моя собственная, сбитая паника.

Шум за дверью начинает стихать, голоса удаляются, сливаясь с гулом тревоги, ползущим по коридорам. Он не шевелится, прислушиваясь всем существом. Я чувствую каждую мышцу под тонкой тканью, любое напряжение. Затем его рука медленно, почти невесомо меняет хватку. Подушечки пальцев скользят по моему запястью, заставляя вздрогнуть, и касаются ладони, всё ещё мёртвой хваткой вцепившейся в кристалл и щётку.

— Хорошо, — его голос звучит прямо у уха, низко и тихо, беззвучным выдохом. — Очнулась. Держишь.

Он отступает на полшага, и внезапная прохлада врывается между нами, заставляя осознать, как плотно мы соприкасаемся.

— Они решат, что ты либо ранена и где-то прячешься от стыда, либо сбежала, — говорит он быстро, без лишних слов. — Сейчас они хватают лекарей, обсуждают, как искать. У тебя минута, не больше. Выйдешь, когда в коридоре стихнет. Скажешь, что тебя там не было. Что отошла по нужде и только сейчас вернулась.

Я киваю, с трудом глотая ком в горле.

— Но кристалл? — прошу я, глядя на сверкающую в темноте грань в своей руке.

— Его ты взяла с собой. Задумалась. — В его голосе прорывается тень чего-то, почти похожего на одобрение. — Ты вернёшься, увидишь этот бардак, испугаешься, но доделаешь работу. Аккуратно, до конца. И сразу уйдёшь в свою комнату. Ты в шоке. Ты едва соображаешь. Это будет чистой правдой.

Он снова прислушивается, его профиль резко вырисовывается на фоне узкой щели в двери. Я вижу, как напрягаются его скулы.

— Сейчас. Иди.

Его тень отодвигается, растворяясь в темноте кладовой. Дверь передо мной бесшумно отъезжает чуть шире, впуская резкий запах дыма и звук капающей воды.

Он мягко направляет меня, подтолкнув за талию. Ноги подчиняются, но мир вокруг плывёт, как в дурном сне. Лаборатория предстаёт в ужасном виде. Повсюду острые разбросанные осколки, тёмные подтёки на полу. Центральный стол, за которым я сидела, разрушен сильнее всего. Осколки того самого кристалла, который должен «взорваться у меня в руках», сверкают повсюду, как злые звёзды.

Выхожу, немного прохожусь по коридору и замираю на пороге, вцепившись в дверной косяк, и позволяю всему ужасу этой сцены отразиться на моём лице. Пусть видят. Пусть думают, что это шок от увиденного.

Как и говорил Дейнар ко мне уже приближаются, вот только другой вопрос терзает меня ни чуть не меньше. Где же стража?

Шок на моём лице настолько искренний, что в него верят сразу. Лекарь, прибывший с дежурным магистром и двумя стражниками, тяжело вздыхает, увидев меня целой.

— Ученица Ард! Где вы были? Мы думали… 

— Я… отошла, — перебиваю я его, нарочито запинаясь и широко глядя на разруху. — В уборную. Вернулась и… это что? Что случилось?

Мой голос дрожит идеально. Я прижимаю к груди очищенный кристалл, будто ищу в нём опоры.

Дежурный магистр, суровый мужчина с бородой лопатой, осматривает помещение испытующим взглядом.

— В ваше отсутствие один из кристаллов отреагировал. Взорвался. Сила остаточной магии в них непредсказуема. Вам крупно повезло.

«Остаточная магия»? Удобное объяснение для всех, кто не хочет копать глубже.

Но я не собираюсь просто благодарить духов.

— Странно, — произношу я тише, заставляя себя встретиться взглядом с магистром. — Магистр Гронда говорила, что кристаллы для чистки глухие, инертные. Откуда в них остаточная магия такой силы?

Вопрос повисает в воздухе. Лекарь ёрзает. Дежурный магистр хмурится.

— Такое случается. Редко, но случается.

— Ещё страннее, — продолжаю я, обводя взглядом комнату, — где была моя стража? Мне назначили сопровождение. Для безопасности. Но когда я вышла, коридор был пуст. Если бы со мной что-то случилось по пути, они бы даже не узнали. Зачем тогда эта мера?

Рискованный ход, ведь я бросаю вызов системе. Но у меня на руках козырь: я жертва, едва не пострадавшая, и задаю логичные вопросы.

Магистр бледнеет. Вопрос о страже, подчиняющейся лично императору, — довольно скользкая тема.

— Стража выполняет обязанности в рамках патрулирования сектора, — начинает он явно выверенную отговорку. — Они не могут следовать за вами в каждое помещение…

— Но они должны оставаться у двери лаборатории, — мягко, но настойчиво парирую я. — Приказ звучал именно так. Их не было. Ни у двери, ни в коридоре. Куда они делись?

Тишина густеет, становится неловкой. Ответа у него нет. Потому что настоящий ответ «их отозвали» — произнести нельзя. Кто кроме императора может отозвать его стражу? На ум у меня приходит только один вариант…

В дверях появляется Элис, голос которой я точно слышала ранее. Безупречная, с тревогой и сочувствием, застывшими на лице, словно мы лучшие подруги.

— Марианна! Слава духам, ты жива! Я так перепугалась, услышав взрыв!

Она бросается ко мне, но я инстинктивно отступаю на шаг, и её руки повисают в воздухе.

— Да, — говорю я сухо. — Мне повезло, я вышла. А ты, Элис, что делала в этом крыле так поздно? Обычно в это время всё в покоях.

Её серые и холодные, как зимнее море глаза сужаются на долю секунды, но улыбка остаётся на месте, словно она забыла о неё.

— Я… возвращалась из библиотеки. Услышала шум. Прибежала первой. Хотела помочь.

— Из библиотеки, — повторяю я кивая. — Через лабораторное крыло. Необычный путь, это понимаю даже я, едва зная местные коридоры.

Напряжение нарастает. Магистр явно чувствует себя не в своей тарелке.

Конфликт разрешается неожиданно, когда в лабораторию входит офицер в алых акцентах, говорящих за него, что он не кто иной, как человек Варрада. Его появление заставляет всех вытянуться.

— Капитан Варрад получил донесение о происшествии, — бесстрастно объявляет незнакомец. — Расследование покажет причину, ваши вопросы о страже, ученица Ард, зафиксированы. Имперская гвардия разберётся в процедурах. А пока инцидент исчерпан. Несчастный случай. Остаточная магия.

Его ледяной взгляд скользит по Элис, потом ко мне.

— Всем разойтись. Ученица Ард, вам предписано явиться завтра на индивидуальные занятия к Мастеру Хаггару. Остальное боле не ваша забота.

Элис не загоняют в угол, но и обвинения с меня снимают. Стража получит выговор, но не более. Равновесие восстановлено.

На следующий день, едва переступаю порог кабинета Мастера Хаггара, понимаю, что он всё знает.

— Садитесь, Ард. Я в курсе вчерашнего представления, — он ворчит, указывая на стул. — Со сланцевиком на занятии, потом этот взрыв. Кто-то решил проверить ваш дар на прочность. Или сломать его.

Молча киваю.

— Значит, так, — Хаггар отодвигает камень и упирается в меня взглядом. — Раз решили атаковать, значит научимся защищаться. Теория теорией, но вам нужен практический щит. Ментальный. Ваш кровный дар рода Анрих, пусть вас хоть сто раз назовут Ард, «Ан» всё равно останется от ветра, он усиливает чувство. Значит, и защита такая же. Вы должны научиться чувствовать чужое вмешательство в ваш резонанс и гасить его. Как гасят эхо в пещере, или как ветер разбивается о скалы.

Я выдыхаю. Так значит он знает кто я такая.

Он достаёт из ящика два небольших, почти одинаковых сланцевика.

— Ваша задача установить с первым камнем связь и укрепить её. Сделать так, чтобы его песня звучала только для вас. Я же, — он кладёт второй камень перед собой, — буду пытаться эту связь нарушить и внести диссонанс. Ваша цель не дать мне этого сделать без применения грубой силы, сланцевик этого не выдержит. Зато потом, научившись работать с хрупкой материей, вы будете поражены, с какой точностью вам смогут подчиняться горы.

Понимаю. Это прямой ответ на атаку Элис. Киваю снова, собрав волю в кулак.

— Да, Мастер.

Процесс оказывается невероятно сложным. Сначала просто устанавливаю связь с камнем, погружаясь в его глухой, монотонный гул. Потом чувствую, как со стороны Хаггара тянется нить чужого, холодного внимания. Она касается моего резонанса, пытаясь внести разлад. Мой камень тут же подрагивает, и связь рвётся. Хаггар хмыкает.

— Не боритесь с помехой и не отталкивайте её. Признайте её наличие и обойдите. Перенаправьте своё внимание внутрь камня, найдите тихую зону, устойчивое ядро. Держитесь за него.

Пробую снова. И снова. Пот заливает спину, в висках стучит от напряжения. Учусь разделять своё восприятие, отфильтровывать чужое воздействие, оставаясь в гармонии с камнем. Кто бы мог подумать, что я вообще когда-то буду заниматься подобным!

И наконец, на очередной попытке, что-то щёлкает. Чужое вмешательство кажется мне острым и колючим шипом, но я не сопротивляюсь. Позволяю ему быть, а сама, словно ветер, ухожу глубже, в самую сердцевину сланцевика, в его древнюю, непоколебимую память о давлении и покое. Обвиваюсь вокруг этого ядра и нахожу там защиты.

Камень под моей ладонью остаётся ровным, спокойным. Хаггар прекращает воздействие.

— Хорошо. Очень хорошо, Ард. Освоили за день то, чему некоторые учатся десять лет. Но это всё равно основа. Теперь вам нужно научиться делать это быстро, на лету. Чтобы никакая остаточная магия не застала вас врасплох. Урок окончен. Завтра продолжим.

Элис, Варрад и пропавшая стража всё никак не выходят у меня из головы.

Мысли отказываются складываться в логические цепочки, зато чувства накатывают с пугающей ясностью. Это гложущее ощущение слежки. Глухая злость на ту сладкую, притворную жалость в голосе Элис. И холодок от понимания, что взрыв был лишь первым актом какого-то чужого спектакля.

Ночью в комнате на меня давит тишина. Я стираю с рук запах камня и пыли, но не могу стряхнуть с себя это напряжение, ведь оно будто впиталось в кожу, въелось в каждую частичку меня.

Когда я гашу свет и ложусь перед глазами вновь встаёт лицо Элис с её ядовитой, довольной улыбкой. Я сжимаю кулаки под одеялом, и по телу разливается жар чистой, нерастраченной ярости от её поступка.

А потом вдруг в памяти всплывают полные, яркие воспоминания тела в тесноте потайной комнаты. Шершавый камень стен, впивающийся в ладони. И его твёрдое тело, вставшее между мной и миром. Я снова чувствую, как он прижал меня к стене, удерживая абсолютной, неоспоримой уверенностью. Чувствую его дыхание на своей шее. Чувствую, как жар, исходивший от него, проникает сквозь одежду и согревает леденящий страх, растворяя дрожь в моих конечностях.

Я ворочаюсь на жёсткой кровати, и щёки горят. Стыдно. Неловко. Но тело помнит то, что разум пытается забыть: напряжение каждой мышцы его мощного торса, силу, с которой он держал, не причиняя боли.

Сон накатывает внезапно, стирая границы.

Мне снова тесно и душно. Давит невидимый груз, приковывая к постели. Я не могу двинуться, не могу вдохнуть полной грудью.

Его руки или только сонная грёза о них вновь держат мои запястья, и кожа под ними кажется обожжённой. Его вес придавливает бёдра, вытесняя воздух. Я задыхаюсь от этой всепоглощающей, неумолимой близости.

— Они играют в свои мелкие игры, — звучит голос прямо в сознании. — Они и не подозревают, что ты уже принадлежишь мне.

Призрак склоняется ниже, и его губы касаются того места на шее, где яростно стучит пульс.

Я просыпаюсь от собственного хриплого всхлипа, вырывающегося из пересохшего горла. Вскочив на кровати, дрожу мелкой дрожью. Комната холодна и пуста. Пальцы сами тянутся к шее, нащупывая несуществующие следы.

Я спускаюсь с кровати, подхожу к умывальнику и с силой плескаю в лицо ледяную воду. Она стекает по шее, но не может смыть смесь стыда, ярости и возбуждения. Ярость берёт верх.

Хватит. Хватит быть мишенью, пешкой, разменной монетой в чужих расчётах.

Я резко вытираю лицо краем простыни. Я не знаю, кто страшнее равнодушный Император, чьей волей двигаются все вокруг, или канцлер, чья помощь похожа на похищение. Не знаю, зачем Хаггар хранит мою тайну.

Но я знаю, что в следующий раз, когда Элис или кто-либо ещё попробует меня задеть, они получат ответ.

Утро встречает меня ледяным ветром с гор, пробирающимся в щели окна. Но внутри горит тот самый огонь, что разгорелся ночью.

Занятие по базовой кинетике проходит на открытой площадке в форме широкого каменного круга, вмурованного во внутренний двор академии. Нужно удерживать в воздухе несколько мелких камней, задавая им медленное круговое движение. Упражнение на концентрацию и тонкость контроля. У большинства учеников камушки дёргаются, падают. Мои, к удивлению магистра, зависают ровно и начинают плавно вращаться почти сразу. Я просто чувствую их вес, их инерцию, и не позволяю им упасть, помня слова мастера Хаггара о том, что в моём имени воздух всё равно будет брать верх над камнем, даже если я его сменю.

Именно тогда, переводя взгляд с камней на горизонт, я замечаю в высокой аркев глубокой тени силуэт Дэйнара. Он беседует с кем-то из старших магистров, жестом указывая на что-то в свитке. Но угол его плеч, поворот головы выдаёт, что его внимание приковано сюда, к кругу. Ко мне. Он здесь. Снова. В неурочное время, в месте, где ему, казалось бы, делать нечего.

Мои камни на мгновение вздрагивают, но я резко возвращаю фокус, заставив их вращаться ещё ровнее. Я не отвожу взгляда от своей работы, но кожей чувствую этот тяжёлый, изучающий взгляд.

После занятия, возвращаясь в крыло, я натыкаюсь на кучку младшекурсниц у колодца. Они азартно о чём-то шепчутся и замолкают, лишь увидев меня. Но я уже успеваю услышать обрывки: «…опять здесь, видели утром…», «…говорят, из-за неё…», «…жутко, он как тень…».

Я прохожу мимо, делая вид, что не слышала. Но слова врезаются в память.

В столовой за обедом атмосфера ещё явственнее. За соседним столом сидят старшие ученики те, кто готовится к посвящению в младшего мастера. Их разговор приглушён, но несётся ко мне обрывками, будто нарочно.

«…канцлер Эштар третий раз на этой неделе в стенах академии. Спрашивал у Хаггара о прогрессе новеньких групп…» 

«Прогресс? Он интересовался одной конкретной новенькой, и мы все это знаем. Зачем Верховному канцлеру вникать в успехи учеников?» 

«Может, присматривает себе перспективного геоманта на службу?» 

«В таком случае он бы говорил с Хаггаром в своём кабинете, а не приходил смотреть лично».

Я медленно ем свою похлёбку, стараясь, чтобы рука не дрожала. Так вот оно что. Он не просто следил за мной вчера. Он постоянно здесь.

На следующий день прямо перед вечерним занятием к моей комнате является тот самый офицер в алых акцентах.

— Ученица Ард. Его Величество требует вашего присутствия. Немедленно.

Сердце замирает, потом начинает колотиться так, что, кажется, его стук слышно в тишине коридора. Я механически поправляю платье, но дрожь в пальцах не унять.

Меня приводят в просторный кабинет, где гигантское окно впитывает бледный свет хмурого дня. Потрескивают поленья в камине, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

Император стоит у окна, спиной к комнате, его фигура чётко вырисовывается на фоне светлого неба. В кресле у камина, в позе хищной неги, развалился капитан Варрад. Его алый мундир выглядит словно свежая рана на сером камне интерьера. Он наблюдает за моим входом, и в его ледяных глазах вспыхивает знакомый, ленивый интерес словно к дичи, попавшей в поле зрения.

И третий стоит в глубине комнаты, у высокой этажерки с фолиантами, почти сливаясь с гобеленом, изображающим покорение горных кланов. Канцлер Дэйнар. Его присутствие ощущается кожей как перепад давления перед грозой, как тишина, гуще любого звука. Его внимание целиком принадлежит профилю Императора, а у меня появляется ощущение, будто только что был прерван разговор.

Я делаю безупречный реверанс, чувствуя, как в теле появляется дрожь.

— Встань, Марианна Ард, — раздаётся голос Императора и он оборачивается, медленно, пронзая меня взглядом янтарных глаз. — Мастер Хаггар представил подробный отчёт о твоих успехах. Необычайно быстрый прогресс. Особенно учитывая поздний старт.

В этой паузе скрывается пропасть. Я молчу, чувствуя, как взгляд Варрада ползёт по мне, выискивая малейшую трещину, слабину, страх.

— Такой природный дар — это большая редкость, — продолжает Рааз-Аштар, делая несколько шагов к массивному дубовому столу. — И как всякая редкость, требует особых условий для огранки. Академическая среда, при всех её достоинствах, переполнена отвлекающими факторами. — Его взгляд на мгновение, настолько краткое, что это можно принять за случайность, скользит в сторону Варрада.

Тот чуть подаётся вперёд, и его улыбка становится шире, но до глаз не доходит.

— Ваше Величество абсолютно прав. Концентрация — это основа могущества. Я бы предложил выделить для ценной ученицы отдельные, максимально защищённые покои здесь, в цитадели. Под постоянным наблюдением лучших сил гвардии. Чтобы никакие внешние влияния не могли помешать глубокому изучению её уникальных способностей.

Отдельные покои. Здесь. В эпицентре его власти. Под наблюдением его людей. Это не предложение. Это изящный приговор к вечному, комфортному заточению.

И тогда из тени звучит низкий, ровный голос, рассекающий натянутую тишину, как лезвие рассекает шёлк.

— Каменные стены цитадели — это худшее, что можно предложить геоманту. Ей нужна не изоляция, а связь. Земля под ногами, а не отшлифованный пол.

Дэйнар делает шаг вперёд, выходя из слияния с тенями в полосу трепещущего света от камина. Его тёмно-синий камзол поглощает свет, почти чернея. Он обращается к Императору.

— Мастер Хаггар ведущий специалист по резонансным полям и магма-тектонике. Его собственные исследования упёрлись в стену из-за отсутствия подходящего живого материала для наблюдений. Он уже полгода просит вернуться в свою мастерскую. Она расположена в моём северном поместье. У самых подножий Мглистых хребтов, на границе с бывшими землями Анрих.

Он делает паузу, давая этим словам осесть. Варрад замер, его изящная расслабленность испарилась.

— Там, — продолжает Дэйнар, и его голос обретает металлическую твёрдость, — энергия земли не искажена городской магией, не нарушена вековыми заклятьями. Она сильна, чиста и отзывчива. Это единственное место, где можно вести настоящие исследования. Где можно практиковаться на полную мощь, вместо изучения теории. Это идеальная кузница для такого дара.

Наконец, он поворачивает голову, и его взгляд находит меня.

— Там ей не придётся отвлекаться на взрывы в лабораториях, на шёпот в коридорах и политику в столовой. Только камень, горы и её собственный, неограниченный потенциал.

Воздух в кабинете становится густым, им тяжело дышать. Варрад медленно поднимается из кресла и вся его фигура теперь излучает сдерживаемую ярость, готовность к схватке.

— Верховный канцлер предлагает увезти уникальный, стратегически ценный имперский ресурс в свою личную вотчину? На самую окраину, на неспокойную границу? — Его бархатный голос стал шипящим. — Безопасность…

— Безопасность, — отрезает Дэйнар, так и не отводя взгляда от Императора, — будет обеспечена моими людьми. Людьми, которые уже доказали свою эффективность и, что важнее, абсолютную преданность имперским интересам. А не личным амбициям.

Император наблюдает за этим противостоянием, откинувшись на спинку своего кресла, и на его безупречном лице играет тень холодного, безразличного любопытства.

— Мастер Хаггар действительно неоднократно обращался с просьбами о возобновлении полевых работ, — размышляет он вслух, его пальцы бесшумно барабанят по столешнице из чёрного дерева. — Его доводы о чистоте энергетических линий в горных районах убедительны с научной точки зрения. А прогресс ученицы Ард под его началом и впрямь обнадёживает.

Затем он поворачивается ко мне. Его янтарные глаза теперь кажутся бездонными.

— Что скажешь ты, Марианна Ард? Академия даёт стабильность. Север — это возможность и риск. Готова ли ты променять относительный комфорт на суровость настоящей работы вдали от цитадели?

Я открываю рот, чувствуя, как пересыхает горло. Я должна сказать что-то о готовности служить, учиться, принести пользу. Но слова застревают. Весь кабинет, вся эта игра гигантов, давит на меня.

И тут Дэйнар говорит снова.

— Ваше Величество. Чтобы развеять любые, даже самые призрачные сомнения в чистоте моих намерений и обеспечить ученице не просто безопасность, но и безупречный, неоспоримый статус, я готов принять на себя высшую меру личной ответственности.

Он делает паузу. В этой паузе замирает огонь в камине, перестаёт течь время. Даже Варрад застывает.

Дэйнар выпрямляется во весь свой немалый рост, и его слова падают в гробовую тишину:

— Я готов взять Марианну Ард в жёны.

Тишина в кабинете становится звенящей, пока её не нарушает скрип паркета, когда капитан Варрад вскакивает. Я вижу, как алая ткань его мундира напрягается на плечах, как сжимаются пальцы в его белых перчатках.

— Это неслыханно, — обращается он к Императору, но я чувствую его колючий и яростный взгляд на себе, будто мужчина пытается прожечь во мне дыры. — Ваше Величество! Брачный союз с лицом столь неясного происхождения…

— Это называется гарантия, капитан, — даже не повысив тона, перебивает Дэйнар низким бархатным голосом. — Моя жена будет находиться под защитой моего дома, моего имени, и её преданность будет гарантирована моей головой.

Я чувствую как по спине бегут мурашки, перевожу взгляд на Императора, точно божество, снизошедшее посмотреть на театр смертных. Его мощная стать, его само присутствие в этом кабинете заставляют всё внутри меня сжиматься и замирать в почтительном, животном ужасе. Он великолепен и ужасен в этой мощи одновременно.

Его чёрные, как смоль, волосы сегодня не убраны в безупречный хвост, а свободными волнами ниспадают на плечи. Он поправляет прядь, откидывая её со лба небрежным, царственным жестом, но Варрад и Дэйнар замирают, становятся ещё внимательнее, будто ловят малейший намёк его воли.

Взгляд его янтарных глаз, медленный и всевидящий, скользит с Дэйнара на меня. Он останавливается на моём лице, и мне кажется, что он видит меня насквозь.

— Радикально, — произносит он, наконец, задумчиво. — В вашем духе, Верховный канцлер. Крайняя мера, демонстрирующая исключительную преданность делу.

Воздух в кабинете становится густым, словно сладкий сироп. Я не могу вдохнуть полной грудью, а когда он обращается ко мне и тогда всё остальное перестаёт существовать.

— Марианна Ард, что скажешь? — звучит вопрос, отражающий всю бездну его власти. — Твоё молчание будет воспринято как согласие.

Я чувствую, как под платьем дрожат колени, как ноги вот-вот подкосятся. Но что-то заставляет меня выпрямить спину и всё-таки произношу:

— Я… осознаю оказанную честь, — каждое слово даётся мне с трудом, слишком прямо глядя на императора Рааз-Аштара, и понимаю, что мой взгляд, наверное, полон непозволительной, безумной дерзости. — Этот союз послужит укреплению Империи Хазрад. И я… согласна.

Удивительно, что моего мнения вообще спрашивают. Хотя, мне кажется, это был лишь вопрос для вида.

Слова выходят сами, ведь отчасти я помню дворцовый этикет из памяти Мистреи, но при этом точно знаю, что практически в каждом взгляде допускаю непозволительную фривольность по отношению к столь великой персоне.

На идеальных губах Рааз-Аштара появляется призрачный намёк на улыбку и он едва кивает, словно позволяя мне выдохнуть, наконец.

— Пусть будет так. Канцлер Эштар, дальнейшие приготовления — ваша забота. Капитан Варрад, вы обеспечите формальности. Церемония состоится перед отъездом. Теперь все свободны.

Он уже поворачивается к окну, его профиль снова вырисовывается на фоне бледного неба. Аудиенция окончена. Он нас отпустил. Но его образ, его подавляющее, леденящее и гипнотизирующее величие, уже врезалось в память навсегда.

Варрад, бледный от бессильной ярости, склоняется в безупречном поклоне и исчезает за дверью. Меня берут под локоть. Я покорно следую, последнее, что я вижу, — это спину Императора, неподвижную и величественную, и тёмный водопад его волос на мантии.

Офицер в алом берёт меня под локоть, не оставляя мне выбора своей хваткой. Я покорно следую, ноги просто двигаются сами и мы выходим из кабинета в маленькую боковую приёмную, уставленную тёмными кожаными креслами.

Там, у камина, меня уже ожидает Дэйнар. С этого дня мой жених. Офицер отпускает мою руку и исчезает за дверью, оставляя нас одних.

Я останавливаюсь на пороге, едва сдерживая предательскую дрожь.

— Зачем вы это сделали? — непонимающе произношу я, глядя в его глаза уверенно, хоть сердце дрожит в его присутствии.

Дэйнар не отвечает сразу.

— Когда-нибудь ты поймёшь, — говорит он после долгих секунд ожидания, которые тянутся для меня словно минуты. — Но сейчас важно другое. До свадьбы, до самого момента, когда кольцо окажется на твоём пальце и обеты будут произнесены, ты должна быть осторожна как никогда. Варрад потерпел поражение, и теперь он особенно опасен.

— Почему? — вырывается у меня. Я делаю шаг вперёд, в центр комнаты, чувствуя, как гнев и страх спорят внутри. — Почему император вообще согласился на это? Почему он позволил вам… забрать меня?

— Род Эштар, — начинает он ровно, как будто диктует историческую справку, — не просто знатный род. Это одна из ветвей императорской семьи Хазрад. Не основная, забытая многими, но кровная. И для нас есть вещи важнее политики. Честь. Клятва, данная на крови предков.

Он абсолютно не похож на императора Рааз-Аштара, но сердце в его присутствии то замирает, то бьётся чаще и уж точно не от страха. Возможно, от волнения?

— Предложив тебе руку, я поклялся честью своего рода. Это высшая форма преданности, которую Император может принять от вассала. Это значит, что взяв тебя под свою защиту как жену, я навеки отказываюсь от любых притязаний на земли Анрих. Ты станешь моей женой. Моей законной частью. А значит, и законной частью Империи Хазрад. Твоя кровь, твоё происхождение, твой дар — всё это отныне будет принадлежать не прошлому королевству, а будущему Империи через мой дом.

После разговора с Дэйнаром я спешу на вечернее занятие по кинетике, на которое Элис почему-то не пришла. Занятие проходит на этот раз совершенно спокойно и заканчивается поздно, когда небо за стенами академии давно провалилось в чернильную синеву, а магические шары под куполом зала разгорелись ярче.

Я собираю свои камни, складываю их в деревянный короб. Пальцы гудят от напряжения, ведь сегодня удалось удержать четвёртый, самый тяжёлый, целых три минуты. Магистр Гронда скривилась, но не придралась. Сегодня мне было некому мешать и, к счастью, всё получилось.

Но странное, гложущее чувство застревает под рёбрами, ведь она не похожа на тех, кто пропускает практикумы. Тем более те, где можно блеснуть перед магистром.

В крыле общежития почти никого, старшекурсники готовятся к посвящению, младшие разбрелись по библиотекам и лабораториям. У моей двери ни души. Стражу сегодня сняли, после того как офицер в алом сухо объявил, что временные меры пересмотрены.

Я не спрашивала, чьё это распоряжение. Варрада? Императора? Или Дэйнар решил, что до утра ничего не случится?

Засыпаю тяжело, ворочаюсь.

А утром я просыпаюсь от странных звуков, когда за дверью слышатся шаги, приглушённые голоса. И смех. От чего-то в груди появляется странное предчувствие. Или я уже просто постоянно ожидаю какой-то опасности, которой может и не быть.

Я одеваюсь быстро. Собираю волосы в тугой узел, надеваю простое платье, как и у всех. Сегодня мне нужно быть незаметной.

Столовая встречает гулом. Обычным, привычным гулом сотни голосов, звона посуды, скрипа скамеек. Я беру поднос, кашу, хлеб, чай и ищу глазами свободное место.

Тишина наступает не сразу. Она начинается с дальнего стола, где сидят старшекурсники, перекатывается волной к центральному проходу, захлёстывает ближние ряды. Я чувствую её кожей спины, затылком, кончиками пальцев, сжимающих поднос.

Я оборачиваюсь.

На меня смотрят. Все.

— …та самая Ард… 

— …невеста канцлера… 

— …свои люди в столовой говорили, Элис слышала… 

— …тише, она идёт…

Поднос становится невесомым. Или, наоборот, свинцово-тяжёлым. Я не знаю. Я просто ставлю его на первый свободный стол и сажусь.

Каша остывает. Чай тоже. Я смотрю в тарелку и заставляю себя есть.

— Марианна, — звучит за моей спиной мягкий, участливый голос, полный притворной тревоги.

Элис стоит у моего стола с безупречной причёской и улыбкой, от которой внутри всё переворачивается.

— Можно присесть? — спрашивает она и опускается на скамью напротив, не дожидаясь ответа. — Ты, наверное, удивлена, что все об этом говорят, — она берёт моё молчание за согласие, отщипывает кусочек от моего хлеба, рассматривает его с ленивым интересом. — Но секреты в академии долго не живут. Особенно такие пикантные.

Я молчу.

— Канцлер Эштар, Верховный канцлер Империи, делает предложение безродной ученице, которая появилась из ниоткуда. — Она подносит хлеб к губам, откусывает крошечный кусочек. — Конечно, у людей возникают вопросы. И конечно, они ищут ответы.

— Какие именно ответы ты им дала?

Элис пожимает плечами.

— Правду. Что ты его невеста. Что ради тебя он меняет распорядок академии, приходит сюда каждый день, выбивает индивидуальные занятия с Хаггаром. Что тебе прощают взрывы в лабораториях и исчезнувшую стражу. Потому что ты не просто ученица.

Она наклоняется ближе.

— Ты его женщина. И он использует власть, чтобы обеспечить тебе привилегии.

— Это не так, — вырывается у меня само собой. Я чувствую, как щёки заливает краской, и понимаю, что она этого и добивалась.

— О, — Элис откидывается назад, её улыбка становится шире. — Значит, это неправда? Канцлер не делал тебе предложения? Или, может быть, ты отказалась?

Тишина вокруг становится абсолютной.

Я молчу. Потому что не могу сказать правду. Потому что любое моё слово она перевернёт и использует против меня.

— Так я и думала, — заключает Элис, встаёт, поправляя юбку. — Кстати, поздравляю с помолвкой. Надеюсь, канцлер обеспечит тебе достойное содержание. Говорят, у северных поместий суровый климат, но для таких, как ты, главное ведь крыша над головой, верно?

Она уходит, а я остаюсь сидеть под сотней взглядов, вцепившись в край стола так, что костяшки пальцев белеют.

— Не слушай её, — шепчет кто-то слева. Я даже не заметила, как Кия подсела. — Она просто завидует. Все знают, что она метила в фаворитки канцлера ещё с прошлого года.

Возвращаясь после завтрака по коридорам, я чувствую, что вокруг меня все шепчутся, но осторожно, словно ещё не уверены в разрастающихся с поразительной скоростью новых слухах обо мне. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, давая себе минуты тишины, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Пальцы дрожат. Я сжимаю их и разжимаю, пытаясь успокоиться.

Она метила в фаворитки канцлера. Кия сказала это почти между прочим, но теперь слова ложатся в картину идеально. Годы безупречной учёбы, безупречного поведения, безупречной внешности и всё ради того, чтобы однажды он обратил на неё внимание. А вместо этого он замечает меня. Безродную, появившуюся из ниоткуда, с даром, который только начал просыпаться.

И тогда появляется Варрад.

Он не может действовать открыто, но Элис становится идеальным инструментом. Умная, талантливая, обиженная до глубины души. Ей даже не нужно объяснять, зачем травить меня. Она сама найдёт тысячу причин, сама поверит в каждую из них.

Я отхожу от двери и смотрю в окно на внутренний двор, где кипит обычная академическая жизнь — ученики спешат на занятия, магистры проходят с важным видом. Никто не знает, что я здесь стою и собираю по кусочкам картину собственной жизни, в которой оказалось слишком много игроков.

Стук в дверь обрывает мысль.

— Марианна! — голос Кии, запыхавшийся, взволнованный. — Ты здесь? Там такое!

Я открываю. Кия влетает в комнату, щёки горят, глаза блестят.

— Элис записалась на показательное выступление в Большом зале. Говорят, хочет продемонстрировать новый уровень контроля перед аттестационной комиссией. — Она переводит дух, хватает меня за руку. — И тебя вызывают. Всех старших учениц. Присутствие обязательно.

— Меня тоже обязательно? — переспрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Кия отводит взгляд.

В Большом зале яблоку негде упасть. Здесь не только старшие ученики, но и младшие жмутся у стен, даже несколько магистров замерли в тени колонн. Элис стоит в центре круга, безупречная, как фарфоровая статуэтка, и её камни парят в воздухе с ленивой грацией сытых хищников.

Я занимаю место у дальней стены, откуда открывается хороший обзор и где можно оставаться незаметной — по крайней мере, я на это надеюсь.

Элис демонстрирует сложнейшие связки, её камни описывают немыслимые траектории, сталкиваются и расходятся, не теряя скорости. Публика заворожённо выдыхает, магистр Гронда, наблюдающая с возвышения, одобрительно кивает.

Представление длится полчаса. А потом Элис медленно опускает камни на постамент, поворачивается, и её взгляд находит меня мгновенно, безошибочно, как стрелка компаса находит север.

— Магистр Гронда, — её голос звенит в наступившей тишине. — Я хочу воспользоваться правом на вызов. Древняя традиция академии, позволяющая ученице бросить вызов тому, кого она считает недостойной обучаться в этих стенах.

Воздух в зале становится гуще. Кто-то ахает, кто-то замирает с открытым ртом. А я уже понимаю, к чему она клонит.

— Называю имя, — Элис делает паузу, смакуя каждую секунду. — Марианна Ард.

Тишина взрывается гулом, и я чувствую на себе сотни взглядов. Гронда медленно поднимается со своего места, её лицо непроницаемо.

— Ученица Вейн, вы осознаёте последствия? Вызов принимается только в том случае, если обе стороны согласны на магическую дуэль.

— Осознаю, — улыбается Элис. — Поэтому я выберу то, что мы совсем недавно проходили все вместе.

Гронда поворачивается ко мне.

— Ученица Ард. Вы имеете право отказаться.

Она знает, что я новичок, что у меня за плечами всего пара недель занятий с Хаггаром и вчерашнее удержание четвёртого камня. Против её десяти лет безупречной репутации.

Наверняка эта уловка, которую Варрад подсказал ей.

— Я принимаю вызов, — говорю я уверенно.

Гул голосов становится оглушительным. Гронда поднимает руку, призывая к тишине.

— Условия, — чеканит она. — Дуэль проводится до разрушения фокуса соперника. Разрешены только техники прямой геомантии, запрещены физические атаки и магия вне специализации. Нарушение и любую из вас ждёт немедленная дисквалификация.

Элис улыбается.

— Я согласна.

Я киваю.

Нам выдают одинаковые фокус-камни — небольшие сланцевые плитки, почти прозрачные на срезе. Я беру свой в ладони, чувствуя холод, чувствительность этого идеального проводника для атаки.

И для защиты.

Я закрываю глаза всего на секунду, слыша шёпот вокруг, о том, что это жалкое зрелище. Все ведь знают, как Элис искусна. К тому же ей нужно ещё и блеснуть перед комиссией, обойдя девушку с редким даром, которая уже у всех на слуху.

— Начинайте, — командует Гронда.

Элис не тратит время на прелюдии. Её камень взлетает ввысь, и воздух вокруг него начинает дрожать от напряжения.

Волна чужой магии бьёт в мой камень.

Это почти то же самое, что делал Хаггар на наших занятиях. Почти.

Но Хаггар учил меня не отражать и не бороться, он учил меня уходить глубже.

Я не сопротивляюсь напору, позволяя ему быть, признаю его существование и скольжу в сторону, в самую сердцевину камня, в его непоколебимое ядро. Обвиваюсь вокруг него, сливаюсь с его песней, становлюсь ею.

Мой камень вздрагивает, по его поверхности пробегает рябь. Элис усиливает давление, её глаза сужаются, на лбу выступает испарина.

Камень молчит.

Он не трескается и не рассыпается, просто плывёт в воздухе, спокойный и равнодушный, как скала, о которую разбиваются волны.

— Что… — выдыхает кто-то из старшекурсников.

Элис атакует снова и снова, её камень мечется вокруг моего, пытаясь пробить брешь, но я чувствую каждую попытку и каждый раз ухожу глубже, в ту самую тихую зону, где нет ни гнева, ни страха, ни её голоса.

Только камень. Только песня. Только я.

— Время, — объявляет Гронда.

Элис опускает руки. Её грудь тяжело вздымается, волосы выбились из причёски, на висках блестит пот. Она смотрит на мой целый и невредимый камень, чуть покачивающийся в воздухе, и в её глазах впервые появляется растерянность.

— Ничья, — голос Гронды разрезает тишину. — Фокусы обеих участниц не повреждены.

— Ничья?! — голос Элис срывается на визг. — Я десять лет тренировалась! Она даже ударить не пыталась!

— Условия дуэли разрушить фокус соперника, — Гронда смотрит на неё с холодным, оценивающим спокойствием. — Вы не разрушили фокус ученицы Ард. Следовательно, победа не присуждается никому.

Элис застывает, её лицо медленно заливается краской.

Она проиграла, хотя формально ничья. Но все здесь понимают: она, лучшая ученица академии, десять минут атаковала новенькую, которая даже не начала отвечать. И не смогла ничего сделать.

— Ард не так уж и проста, — слышится чей-то шёпот. — Видимо, канцлер не просто так её приметил…

— Это защита уровня младшего магистра, — добавляет другой голос. — Откуда у неё такие навыки?

Элис резко разворачивается и идёт к выходу. Её спина прямая, но в походке появилась сбивчивость, которой раньше не было.

Я опускаю камень на постамент. Пальцы дрожат, а во рту чувствуется привкус металла.

Я собираю вещи и выхожу из зала. В коридоре у колонны стоит Кия, глядя на меня круглыми глазами.

— Ты… это было… — она замолкает, не находя слов.

Я прохожу мимо. Мне нужно в свою комнату, нужно сесть и перестать дрожать.

Но на лестнице меня настигает знакомый ледяной голос.

— Впечатляюще.

Я оборачиваюсь. Элис стоит на три ступени выше, вцепившись в перила так, что костяшки побелели.

— Думаешь, это что-то меняет? — шипит она. — Думаешь, теперь все упадут к твоим ногам? Ты просто очередная игрушка. Варрад использует меня, канцлер использует тебя. Разница лишь в том, что я это хотя бы понимаю.

Я смотрю на её дрожащие губы, на сбившуюся прядь, на отчаянный блеск в глазах.

— Ты ошибаешься, — говорю я тихо. — Канцлер не использует меня.

— О, правда? — её смех звучит как стекло, рассыпавшееся по камню. — И что же ты для него тогда? Невеста? Будущая жена? Скажи, он хотя бы спросил тебя, хочешь ли ты этого?

Я молчу.

Элис смотрит на меня долго и пристально, и в её взгляде появляется что-то новое. Не ненависть — почти узнавание.

— Мы с тобой не так уж отличаемся, Ард, — произносит она наконец. — Обе оказались пешками в чужой игре. Только я хотя бы знаю, какую цену плачу.

— Ученица Ард, — внезапно раздаётся где-то за моей спиной, и мы с Элис одновременно поворачиваем головы.

На нижней ступеньке лестницы стоит высокий мужчина с неизменной папкой в руках. Помощник магистра Гронды.

— Магистр Гронда требует вашего присутствия. Немедленно.

Элис издаёт короткий, горький смешок.

— Ну конечно. Уже требуют. Беги, Ард. Не заставляй их ждать.

Она разворачивается и уходит вверх по лестнице не оглядываясь. Её шаги гулко отдаются в тишине, а я нехотя следую за мужчиной.

Мы идём по коридорам, которые становятся всё тише и пустыннее, пока помощник не останавливается у массивной двери, стучит и, не дожидаясь ответа, открывает её, жестом приглашая войти.

Я переступаю порог.

За длинным столом сидят четверо. Сперва замечаю магистра Гронду, а затем, когда Вижу Хаггара от чего-то едва заметно выдыхаю.

Слева от него находится незнакомый мне магистр с острым, хищным лицом. А в центре, во главе стола, восседает тот, кого я никак не ожидала здесь увидеть.

Магистр Сандар.

Тот самый, чьё имя Кия произносила с благоговением. Глава геомантического совета. Легенда.

— Входи, Ард, садись, — говорит магистр Сандр неожиданно глубоким голосом, и я сажусь на единственный свободный стул напротив него, положив руки на колени и стараясь не дрожать под его взглядом, который, кажется, видит меня насквозь.

Мужчина почему-то молчит долго, а потом произносит:

— Я наблюдал твою дуэль.

У меня перехватывает дыхание ото осознания, что он был там, а я даже не заметила.

— Не удивляйся, — усмехается магистр Сандар, заметив моё замешательство. — Я приехал сегодня утром и успел как раз к вашему представлению. Интересное зрелище, должен сказать. Ученица с двухнедельным обучением ставит в тупик лучшую выпускницу последнего десятилетия. Рассказывай, как ты это сделала.

— Мастер Хаггар учил меня чувствовать камень, — отвечаю я, стараясь говорить ровно. — Не управлять им, а слышать его. Когда Элис атаковала, я не стала сопротивляться, просто ушла в ядро, слилась с ним. Её атаки проходили сквозь.

— Проходили сквозь, — повторяет он, и в его голосе появляется новая интонация. — Ты понимаешь, почему это сработало?

Я качаю головой.

Он смотрит на Хаггара.

— Ты ей не объяснял?

— Ждал подтверждения, — коротко отвечает мой наставник.

Сандар кивает и снова поворачивается ко мне.

— То, что ты сделала — это не техника защиты, Ард. Это другой способ существовать в магии. Ты не посылаешь импульс камню, а принимаешь его, становишься его частью. Такое бывает редко. Обычно у тех, в чьих жилах течёт кровь старых родов, правивших этими землями, у кого связь с территорией в крови.

Магистр Сандар смотрит на меня в упор.

— Ты знаешь, кто твои родители, Ард?

— Сирота из северных провинций, — спокойно отвечает за меня Хаггар. — Дар проявился поздно, в стрессовой ситуации.

Магистр Сандар переводит взгляд на Хаггара, мужчина в ответ смотрит открыто, без тени смущения.

— Понятно.

Пауза затягивается, но никто не спешит её нарушать. Потом магистр Сандар откидывается на спинку стула.

— С этого дня ты освобождаешься от общих занятий. Хаггар продолжит индивидуальную программу. Полный доступ к лабораториям и материалам.

Гронда кивает, делая пометку в свитке.

Магистр Сандар выходит, даже не взглянув на остальных. За ним, поклонившись Гронде, уходит второй магистр. Мы остаёмся втроём. Я встаю, чувствуя, как затекли ноги от напряжения, и направляюсь к двери. У самого выхода окликает меня:

— Ард.

Я оборачиваюсь. Он достаёт из сумки, висящей у него на плече, небольшой футляр и протягивает мне.

— Это тебе. Для практики.

Внутри оказывается камень с прожилками чистого кварца, переливающийся в свете магических шаров. Тёплый. Живой.

— Спасибо, — тихо говорю я, не зная как реагировать.

— Не за что. Иди отдыхай. Завтра тяжёлый день.

Выхожу в коридор и прислоняюсь к стене, давая себе минуту тишины.

Я слишком устала, чтобы думать о произошедшем сейчас.

Иду по коридорам, сжимая камень в кармане, и каждый шаг отдаётся в висках глухой болью от перенапряжения. В общежитии тихо, старшекурсники ещё не вернулись с вечерних занятий, младшие сидят по комнатам. Я закрываю дверь своей каморки, падаю на кровать и просто лежу, глядя в потолок.

Слишком много всего. Слишком быстро.

Засыпаю тяжело, ворочаясь, и сны приходят тревожные — Элис стоит надо мной с тем самым отчаянным блеском в глазах, повторяет «пешка, пешка, пешка», а я не могу пошевелиться, не могу ответить.

Просыпаюсь разбитая, с тяжёлой головой. За окном серое, хмурое утро, такое же, как моё настроение.

Выхожу в коридор и направляюсь к столовой, потому что сил нет никаких, а впереди ещё целый день и новое расписание, о котором говорила Гронда.

Заворачиваю за угол и замираю.

Элис.

Она стоит прямо посередине коридора, преграждая путь. Не одна — за её спиной маячат две младшекурсницы, те самые, что всегда крутятся вокруг неё, ловят каждое слово. Но сегодня Элис непохожа на себя. Причёска идеальна, платье безупречно, но лицо… лицо белое как мел, а в глазах такое, отчего у меня внутри всё холодеет.

— Ард, — выдыхает она, и в этом одном слове столько яда, что хватило бы отравить весь коридор. — Идёшь завтракать? Набраться сил перед новыми великими свершениями?

Я молчу, просто смотрю на неё. Сердце колотится где-то в горле.

— Знаешь, что сегодня утром пришло из совета? — её голос срывается, хотя она изо всех сил пытается держать себя в руках. — Моя заявка. На перевод в академию при магическом совете. Та, которую я подавала полгода назад. Та, ради которой я убила десять лет жизни, тренируясь каждый день, не пропуская ни одного занятия, будучи лучшей во всём.

Она делает шаг ко мне, и я не отступаю. Не могу. Спина упирается в стену.

— И знаешь, что они ответили? — теперь её голос звенит, готовый сорваться на крик. — Что мои способности впечатляют на уровне превосходства над посредственностью. Ты слышишь? Над посредственностью! Но в целом они не стоят внимания совета.

Девушки за её спиной переглядываются. По коридору начинают собираться ученики, услышавшие шум, выглядывают из-за углов, из дверей.

— И знаешь, что самое смешное? — Элис кривит губы в улыбке, от которой у меня мурашки бегут по коже. — Они прислали рекомендацию. Кого они рекомендуют для углублённого обучения в совете. Угадай, Ард. Угадай, чьё имя там написано.

Она смотрит на меня в упор, и я вижу, как в её глазах закипают слёзы — злые, бессильные, унизительные.

— Твоё. Марианна Ард. Девочка с двухнедельным обучением, которая даже ударить не умеет, просто прячется в камень, как улитка в раковину. — Она выплёвывает слова, и каждое падает на каменный пол, разбиваясь вдребезги. — Из-за тебя совет отказал мне. Из-за тебя все теперь смотрят на меня и шепчутся, что я больше не лучшая. Из-за тебя я стала посмешищем.

— Элис, — начинаю я, но она не даёт договорить.

— Не смей! — кричит она, и эхо заметается по коридору. — Не смей говорить со мной этим своим спокойным тоном! Думаешь, я не знаю, как это работает? Думаешь, я не понимаю, что Сандар приехал только из-за тебя? Что он сидел в зале и смотрел, как ты, ничтожество, позоришь меня перед всей академией?

Мне нечего ответить, ведь это именно Элис вызвала меня на дуэль, но её уже не остановить.

— Ты думаешь, это твой дар? — её голос становится тише, но от этого не легче. — Ты думаешь, ты сама этого добилась? Нет, Ард. Это канцлер. Это его влияние. Это он попросил Сандара приехать, это он устроил так, чтобы тебя заметили. А я… я просто оказалась не в то время не в том месте. Десять лет учёбы, десять лет идеальной репутации — и всё коту под хвост, потому что какой-то мужик решил, что его новая игрушка должна блистать.

И вот здесь меня настигает предел терпения.

— Элис, — прерываю я этот бессмысленный монолог. — Разве по твоей просьбе меня позвали на этот смотр твоих успехов? Разве не ты решила воспользоваться дуэлью, чтобы изгнать меня? Не получилось.

Она застывает, открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают где-то в горле. На её лице сменяют друг друга ярость, растерянность и снова ярость, но ответить ей нечем. Я права, и она это знает.

Элис высокомерно вздёргивает подбородок, прожигает меня взглядом, полным такой концентрированной ненависти, что, кажется, воздух между нами плавится, а потом резко разворачивается и уходит, чеканя шаг так, что каждый удар каблуков отдаётся эхом в тишине коридора. Младшекурсницы за её спиной переглядываются и торопливо убегают следом, боясь попасть под горячую руку.

Я стою, прижимаясь спиной к стене, и чувствую, как колотится сердце. Мимо проходят ученики, косятся, шепчутся, но я не слышу их. В ушах всё ещё звучат её слова про игрушку и про то, что канцлер устроил это всё ради меня. Хотя я не верю в это, но верят остальные.

С трудом заставляю себя дойти до столовой, взять поднос, съесть что-то, не чувствуя вкуса, а потом иду получать новое расписание у Гронды. Всё как в тумане — механические движения, пустые взгляды, сухие слова магистра о том, что завтра первое занятие с Хаггаром в лаборатории.

Обратно в комнату я почти бегу. Мне нужно закрыться, спрятаться, перестать быть на виду у всех этих глаз. Открываю дверь своей каморки, захожу и замираю на пороге.

Он сидит на моём единственном стуле. Канцлер. Дэйнар. В тёмно-синем камзоле, с идеально убранными волосами, с этим своим непроницаемым лицом, которое одновременно пугает и притягивает. Как он сюда попал? Дверь была заперта. Я точно помню.

— Ваше превосходительство, — выдыхаю я, чувствуя, как щёки заливает краской. — Здесь… здесь нельзя. Это комната студентки. Мужчинам нельзя.

— Нельзя, — спокойно отвечает он, даже не думая подниматься. — Но я уже здесь.

Я закрываю дверь, потому что стоять с открытой дверью и обсуждать присутствие канцлера в моей комнате — последнее, что мне нужно. Прислоняюсь к двери спиной, чувствуя себя в ловушке.

— Зачем вы здесь? — спрашиваю тихо.

— Слышал о сегодняшнем утре, — он смотрит на меня в упор, и от этого взгляда по коже бегут мурашки. — О твоей встрече с Элис. О том, что она наговорила.

Я молчу переваривая. Он уже знает. Конечно, знает. У него везде глаза и уши.

— Она сказала, — начинаю я осторожно, — что это вы попросили Сандара приехать. Что вы устроили так, чтобы меня заметили. Это правда?

— Нет, — отвечает он коротко и жёстко. — Я не просил Сандара приезжать. И не устраивал ничего, чтобы тебя заметили.

Я смотрю на него, пытаясь понять, лжёт или нет. Его лицо непроницаемо, как всегда.

— Но если бы совет заинтересовался тобой слишком сильно, — продолжает он спокойным бархатным голосом, от которого внутри начинает трепетать. — император мог бы отложить свадьбу. Решить, что твой дар важнее для империи, чем брак со мной. А без моего имени, без моей защиты ты останешься здесь, в академии, под присмотром Варрада. И тогда никакая дуэль тебя не спасёт.

Холодок пробегает по спине. Я не думала об этом. Совсем.

— Значит, вы не хотите, чтобы совет мной заинтересовался?

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — он поднимается со стула, и комната сразу становится тесной. — А безопасность для тебя сейчас — это кольцо с моим именем на твоём пальце.

Он делает шаг ко мне, и я вжимаюсь в дверь.

— Но тогда, почему Элис отказали? — я заглядываю в его глаза, когда Дэйнар оказывается совсем уж близко. — Если Сандар приехал не из-за меня, если вы не просили… почему она получила отказ, а меня освободили от занятий? Получается, он всё-таки приехал ради меня?

Канцлер останавливается в шаге от меня, смотрит сверху вниз, и в его глазах мелькает что-то, похожее на усмешку.

— Дело не в тебе. Дело в её выборе.

Я непонимающе хмурюсь.

— Она вызвала на дуэль ученицу, которая занимается всего пару недель, — поясняет он. — Элис считала тебя посредственностью и лёгкой добычей. Думала, что публично уничтожит тебя и докажет своё превосходство. А вместо этого десять минут атаковала и не смогла ничего сделать. Сандар наблюдал это представление. И сделал выводы.

До меня медленно доходит смысл его слов.

— Ей отказали не потому, что я лучше, — произношу я тихо. — А потому что она опозорилась, пытаясь уничтожить ту, кого считала слабее.

— Именно, — кивает он. — Совету не нужны те, кто не умеет оценивать противника. Кто бьёт по заведомо слабому, а не по равному. Элис сама выбрала соперницу. И сама проиграла. Ты здесь ни при чём.

Я молчу, переваривая эту мысль. Выходит, Элис права только в одном — она действительно пешка. Но пешка, которая сама выбрала свою судьбу, сама сделала ход, который её и погубил.

— А я? — спрашиваю вдруг. — Я тоже пешка?

Канцлер смотрит на меня долго, очень долго. Потом его рука поднимается, и я замираю, а он убирает прядь волос, выбившуюся из моего вечно небрежного узла, заправляет её за ухо. Прикосновение обжигает.

— Ты та, кого я решил защищать, — говорит он тихо. — Это не делает тебя пешкой. Это делает тебя моей ответственностью. А ответственность, Марианна, это не игра.

Дэйнар отступает, давая мне воздух.

— Завтра первое занятие с Хаггаром. Не опаздывай.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он открывает дверь и выходит, бесшумно, как тень.

Я опускаюсь на кровать, даже не раздеваясь, и просто лежу, глядя в потолок. Слишком много всего за один день.

За окном темнеет. Где-то в коридоре слышатся шаги, приглушённые голоса, смех — обычная вечерняя жизнь общежития. А я лежу и смотрю в одну точку, и мысли в голове кружатся, как листья в водовороте.

Элис сказала, что мы обе пешки. Что канцлер использует меня, а Варрад использует её. Но канцлер сказал другое.

И в этом случае верю я, конечно же, мужчине, спасшему мне жизнь, и даже не один раз!

За окном совсем темно. Пора бы поужинать, но сил идти в столовую нет. Там снова будут эти взгляды, эти шёпоты, эти вопросы в глазах. Позволяю себе просто побыть слабой, не имея аппетита остаться в комнате. И просто отдохнуть в тишине.

Потом встаю, наливаю воды из кувшина, пью долго и жадно. Смотрю на себя в мутное зеркало, где на меня смотрит бледная, с тенями под глазами девушка, волосы которой растрепались. Совсем не похожа на невесту канцлера. Скорее на нашкодившую студентку, которую вот-вот отчислят.

Усмехаюсь этому сравнению и ложусь обратно, уже раздевшись и укрывшись тонким одеялом.

Засыпаю тяжело, ворочаясь, и сны приходят тревожные — Элис стоит надо мной с тем самым отчаянным блеском в глазах, повторяет «пешка, пешка, пешка», а я не могу пошевелиться, не могу ответить. Потом её лицо сменяется лицом канцлера, и он смотрит на меня с той же непроницаемой уверенностью, а его пальцы касаются моего виска, и я чувствую жар, от которого просыпаюсь.

За окном сереет рассвет. Новый день. Новое расписание. Первое занятие с Хаггаром.

Я одеваюсь быстро, волосы собираю в тугой узел, чтобы не мешали, и выхожу в коридор, даже не заглядывая в столовую, потому что кусок в горло не полезет, а лучше сразу в лабораторию, пока я не передумала и пока страх не загнал меня обратно под одеяло.

Лаборатория Хаггара находится в самом старом крыле академии, куда редко кто заходит, потому что магистр не любит, когда мешают, и я иду по пустым коридорам, слушая, как мои шаги гулко отдаются от каменных стен, будто кто-то невидимый идёт следом.

Дверь в лабораторию приоткрыта, изнутри льётся тёплый свет магических шаров и слышится мерное постукивание, значит, Хаггар уже работает, и я толкаю дверь, заходя внутрь.

Он стоит у длинного каменного стола, заваленного образцами пород, какими-то приборами и свитками, а на столешнице разложены десятки камней от крошечных голышей до увесистых глыб, и в воздухе пахнет озоном, каменной пылью и чем-то ещё неуловимым и древним.

— Явилась, — говорит Хаггар даже не оборачиваясь, и я слышу в его голосе нотку удовлетворения. — А я уж думал, сбежишь.

— Не сбежала, — отвечаю тихо, закрывая за собой дверь.

— Это хорошо, — он, наконец, поворачивается и окидывает меня оценивающим взглядом. — Садись.

Я сажусь на высокий табурет у стола, и Хаггар пододвигает ко мне небольшую плитку сланца, почти прозрачную, с едва заметными прожилками.

— Знаешь, что это?

— Сланец, — отвечаю неуверенно. — Мы на таких тренировались.

— Это не просто сланец, — он усмехается. — Это камень из твоего прошлого, с территории Анрих. Привезли лет двадцать назад, когда ещё можно было.

Хотелось бы мне поправить, что не моего прошлого, а Мистреи, но осекаюсь. Плитка на столе будто она зовёт меня, будто в ней живёт эхо той земли, о которой я ничего не помню, но которая течёт в моей крови.

— Положи руки, — командует Хаггар. — Закрой глаза и слушай, не просто слышь, а слушай, впусти в себя.

Я повинуюсь, и камень под ладонями оказывается прохладным, но постепенно теплеет, будто отзывается на моё тепло, а когда я закрываю глаза и пытаюсь сделать то, чему он учил меня раньше, уйти вглубь, в ядро, слиться с песней, происходит нечто иное.

Сегодня камень не просто поёт, он говорит, не словами, а ощущениями, и я чувствую горный воздух, холодный и чистый, чувствую, как ветер гуляет по склонам, как глубоко под землёй пульсирует живая сила, как дышит сама земля.

— Вижу, — голос Хаггара доносится будто издалека, и я с трудом возвращаюсь в реальность лаборатории, открывая глаза и чувствуя, как дрожат руки. — Вижу по твоему лицу. Чувствуешь.

— Что это было? — шепчу я.

— Твоя земля, — отвечает он просто. — Ты чувствуешь связь с ней, не училась, а просто чувствуешь. Это дар крови, Ард, или как тебя там на самом деле зовут.

Я смотрю на него с ужасом, но он только отмахивается.

— Не трясись, я никому не скажу, моё дело учить, а учить тебя одно удовольствие, потому что таких, как ты, я за всю жизнь не встречал.

Он подходит к шкафу, достаёт ещё несколько образцов и выкладывает передо мной.

— Теперь попробуем другое, не просто слушать, а различать. Каждый камень хранит память о том, где лежал, что видел, через что прошёл, и твоя задача не просто слиться, а понять, откуда он, из гор, с равнины, с речного дна, сколько ему лет и через чьи руки проходил.

— Я не умею, — вырывается у меня.

— Научишься, — он смотрит на меня в упор. — Ты умеешь больше, чем думаешь, просто не знала об этом раньше, а теперь знаешь и будешь учиться.

— С чего начать? — спрашиваю я коротко, разглядывая камни перед собой.

— С любого, — пожимает плечами Хаггар. — Они все твои, у тебя теперь есть всё время мира, полный доступ к лаборатории и я в качестве личного наставника. Да ещё и благодаря тебе мы скоро уедем отсюда, так что давай, Ард, удиви меня.

Я протягиваю руку к первому камню, закрываю глаза, и мир вокруг исчезает.

Я протягиваю руку к первому камню, закрываю глаза и мир вокруг исчезает.

Сначала исчезает звук, потом исчезает свет, потом исчезает ощущение собственного тела, и я остаюсь одна в бесконечной пустоте, но пустота эта не страшит, потому что через мгновение она начинает заполняться. Сначала появляется ветер, холодный, пронизывающий до костей, но при этом странно родной, будто я знала его всегда, просто забыла. Потом появляется запах — хвоя, снег, какая-то терпкая трава, которую я не могу опознать, но от которой щемит в груди. Потом появляется свет, серый, предрассветный, и я понимаю, что стою на склоне горы.

Я смотрю вниз и вижу долину, покрытую густым лесом, вижу извилистую реку, сверкающую в утренних лучах, вижу далёкие вершины, уходящие в облака. Ветер треплет мои волосы, и я чувствую, как он проникает в каждую клетку, наполняет лёгкие, вытесняет всё чужое, всё лишнее, всё, что не я.

Я делаю шаг и чувствую под ногами не просто камень, а что-то живое, дышащее в такт со мной. Земля здесь пахнет по-особенному, она пахнет домом, хотя я никогда не была в этих горах, никогда не видела эту долину, никогда не вдыхала этот воздух.

Я делаю ещё шаг и вдруг понимаю, что не одна. Где-то далеко, почти на самой вершине соседнего пика, стоит человек. Я не вижу его лица, не вижу одежды, только силуэт, но почему-то точно знаю, что он смотрит на меня. Он стоит неподвижно, и ветер бьёт в его спину, и время течёт мимо него, не касаясь.

Я хочу закричать, хочу спросить, кто он, но голос пропадает, и я просто стою и смотрю, как он медленно поднимает руку в приветственном жесте. А потом он исчезает, тает в утреннем свете, и я остаюсь одна на этом склоне, с ветром, с горами, с этой невероятной, всепоглощающей тишиной.

Я опускаюсь на колени и касаюсь земли рукой. Она тёплая, несмотря на холодный ветер, и я чувствую, как от неё идёт сила, огромная, древняя, не знающая границ. Она вливается в меня через пальцы, через ладони, через запястья, растекается по всему телу, и я чувствую, как что-то внутри меня просыпается, расправляет крылья, тянется навстречу этой земле.

Я закрываю глаза и просто слушаю. Слушаю, как дышит земля, как шепчутся камни, как поёт ветер в ущельях. И в этом многоголосье я вдруг отчётливо слышу одно слово, произнесённое тысячами голосов сразу:

— Добро пожаловать домой.

Я открываю глаза и вижу над собой встревоженное лицо Хаггара. Я сижу в лаборатории, вцепившись в камень побелевшими пальцами, и по щекам текут слёзы, хотя я не плачу.

— Ард? — голос Хаггара звучит глухо, будто издалека. — Ты как?

Я пытаюсь ответить, но из горла вырывается только хрип. Камень в моей руке всё ещё тёплый, всё ещё живой, и я не хочу его отпускать, потому что боюсь, что вместе с ним исчезнет и то, что я только что видела.

— Я была там, — шепчу я наконец. — В горах. Я чувствовала землю. Она говорила со мной.

Хаггар смотрит на меня долго, очень долго, потом переводит взгляд на камень в моей руке и медленно кивает.

— Бывает, — говорит он тихо. — Очень редко, но бывает. Некоторые камни хранят память места. Если кровь человека связана с этим местом, камень может показать.

Я смотрю на него непонимающе.

— Моя кровь связана с этими горами?

Хаггар пожимает плечами.

— Ты сама сказала — сирота из северных провинций. Горы Анрих — это север. Может, твои корни оттуда.

Он не спрашивает, он просто предполагает, и я благодарна ему за эту осторожность.

— Отдохни сегодня, — говорит он. — Завтра продолжим. И камень оставь себе. Похоже, он твой.

Я киваю, прячу камень в карман и на ватных ногах выхожу из лаборатории.

Я бреду по коридору, сжимая камень в кармане, и никак не могу прийти в себя после того, что случилось. Горы, ветер, земля под пальцами, это странное чувство возвращения домой — всё это до сих пор пульсирует где-то в груди, не желая отпускать.

— Ард!

Голос Кии выдергивает меня из оцепенения. Она выскакивает из-за поворота, запыхавшаяся, с растрепавшимися волосами, и хватает меня за руку.

— Ты где была? Я тебя обыскалась! Тебя магистр Гронда ищет, говорит, срочно!

Я смотрю на неё и с трудом возвращаюсь в реальность академии, в её вечную суету, шепотки и бесконечные распоряжения.

— Зачем?

— Не знаю, — Кия пожимает плечами. — Сказала, как освободишься от Хаггара, сразу к ней. Что-то про документы и про то, что всё утвердили.

Документы. Освобождение от занятий. Новая жизнь, к которой я никак не могу привыкнуть.

— Ладно, — вздыхаю я. — Схожу.

Кия смотрит на меня с любопытством, но вопросов не задаёт, только машет на прощание и убегает по своим делам.

Кабинет Гронды находится в другом крыле, и пока я иду, пытаюсь собрать мысли в кучу. Получается плохо — перед глазами всё ещё стоят те горы, тот ветер, та земля, что дышала в такт со мной.

Гронда встречает меня привычным сухим кивком и протягивает стопку бумаг.

— Подпиши здесь, здесь и здесь. Это официальное подтверждение твоего нового статуса. Освобождение от общих занятий, индивидуальная программа с Хаггаром, допуск в закрытые лаборатории.

Я машинально ставлю подписи там, где она указывает, даже не вчитываясь. Всё равно ничего не пойму в этих канцелярских формулировках.

— И ещё, — Гронда задерживает мой взгляд чуть дольше обычного. — Сегодня вечером тебя ждут в швейных мастерских. Будут снимать мерки для свадебного платья.

У меня внутри всё обрывается.

— Что? Уже?

— А ты что хотела? Канцлер Эштар родственник императора, платье для его невесты не сошьют за два дня.

Я выхожу из кабинета Гронды с бумагами в руках и чувством, будто только что подписала себе приговор. Освобождение от общих занятий, допуск в закрытые лаборатории, индивидуальная программа с Хаггаром и всё это звучит как подарок судьбы, но почему-то отзывается тяжёлым камнем где-то под ложечкой.

В животе урчит, настойчиво и громко, отвлекая меня от размышлений и я понимаю, что с утра не ела.

Столовая встречает привычным гулом. Зал полон, пахнет едой, слышен звон посуды и обрывки разговоров. Я беру поднос, накладываю суп, хлеб, что-то ещё, не глядя, и оглядываюсь в поисках места.

Свободных столов почти нет. Только в самом углу, у окна, одиноко сидит темноволосый парень, уткнувшись в книгу. Место напротив него пустует.

— Здесь свободно? — спрашиваю я подходя к незнакомцу.

Он поднимает голову, и я вижу умные серые глаза, чуть растрёпанные волосы и лёгкую, располагающую улыбку.

— Для тебя — всегда, — отвечает он, и в его голосе звучит такая уверенность, будто мы знакомы сто лет. — Садись, Марианна Ард.

Я сажусь напротив и смотрю на него с подозрением.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Кто ж тебя теперь не знает, — усмехается он, закрывая книгу. — Дрэйк. Магистр Сандар просил присмотреть за тобой.

Я невольно напрягаюсь, но стараюсь не показывать этого.

— Зачем магистру Сандару за мной присматривать?

Дрэйк пожимает плечами, отрезает кусок хлеба и отправляет в рот, не спеша с ответом. Жуёт тщательно, с удовольствием, будто у него впереди вечность.

— Скажем так, ты его заинтересовала, — наконец произносит он. — Не каждый день встречаешь ученицу, способную на полное слияние с первого раза. Хаггар ему рассказал. А Сандар, знаешь ли, не любит, когда такие таланты пропадают или попадают не в те руки.

— Я никуда не пропадаю, — отвечаю осторожно. — И вообще, я через месяц уезжаю.

— Вот именно, — кивает Дрэйк. — Уезжаешь. С канцлером. Который, между прочим, родственник императора. А это значит, что ты автоматически становишься фигурой на доске. И Сандар предпочитает, чтобы эта фигура оставалась в игре, а не вылетела с первой же партии.

Я молчу переваривая услышанное.

— И давно ты на него работаешь? — спрашиваю как бы между делом, помешивая суп в тарелке, но на самом деле мне ужасно хочется узнать больше о происходящем.

— Всю жизнь, — усмехается Дрэйк. — Он мой наставник. Второй отец, можно сказать. Так что если что-то понадобится — обращайся. Я обычно в лаборатории магической биологии, меня там все знают.

Он замолкает, и какое-то время мы едим в тишине. Суп оказывается вполне съедобным, хлеб свежим, и я с удивлением понимаю, что голодна гораздо сильнее, чем думала.

— Слушай, — вдруг говорит Дрэйк, откладывая ложку. — А ты сама-то как? Ну, после всего?

Я поднимаю на него взгляд и вижу в серых глазах настолько искренний интерес, который обезоруживает меня в одно мгновение, заставляя все мысли по углам разбежаться.

— Не знаю, — отвечаю честно. — Кажется, что я в каком-то сне. Или в чужой жизни. Слишком много всего сразу.

— Это нормально, — кивает он. — Ты за две недели пережила больше, чем иные за десять лет. Дуэль с самой Элис Вейн, помолвка с канцлером, внимание Сандара… Да любая на твоём месте давно бы с катушек слетела.

— Спасибо за поддержку, — усмехаюсь я.

— Я серьёзно, — он смотрит на меня в упор. — Ты держишься молодцом. Но если что — ты знаешь, где меня искать.

Мы доедаем в тишине, и я чувствую, как напряжение понемногу отпускает. Впервые за весь этот безумный день я просто сижу и ем, не думая о том, кто на меня смотрит и что обо мне говорят.

Когда тарелки пустеют, Дрэйк поднимается и протягивает руку.

— Рад был познакомиться, Марианна Ард. Увидимся.

Я пожимаю его руку, и он уходит, ловко лавируя между столами, а я остаюсь одна с пустым подносом и странным чувством, что только что обрела союзника там, где совсем не ожидала.

Выхожу из столовой и иду к себе. Коридоры академии гудят привычной жизнью, но я почти не замечаю этого, витая в воспоминаниях.

Я сворачиваю в крыло общежития, достаю ключ, вставляю в замочную скважину, и в этот момент чувствую это. Лёгкое, едва уловимое движение воздуха за спиной. Будто кто-то стоит совсем близко, почти касаясь.

Я резко оборачиваюсь.

Коридор пуст. Только магические шары мерцают ровным светом да где-то вдалеке слышны шаги.

Глупо, говорю я себе. Нервы. Перенапряжение. После всего, что случилось сегодня, кого угодно начнут преследовать тени.

Я захожу в комнату, закрываю дверь и запираюсь на засов, чего раньше никогда не делала. Прислоняюсь спиной к дереву и пытаюсь унять дрожь в коленях.

Вокруг тишина, в коридоре тоже ничего не слышно.

Я жду минуту, другую. Ничего не происходит. Тени не шевелятся, воздух не движется, шаги не приближаются.

— Дура, — шепчу я себе. — Распустила нервы.

Переодеваюсь и забираюсь на кровать с книгой, но смысл написанного словно ускользает от моего сознания, превращаясь в беспорядочный набор буква. За стеной слышны приглушённые голоса соседок, смех, чьи-то шаги в коридоре, самая обычная жизнь общежития. Всё как всегда. Всё нормально.

Но внутри меня не отпускает то странное чувство, будто за мной наблюдают. Будто чьи-то глаза следят из темноты, стоит только отвернуться, хотя это физически невозможно в такой маленькой комнатке.

Я листаю страницы в поисках того, что позволит мне хоть немного сконцентрироваться, но умные фразы в учебнике кажутся мне сейчас слишком сложными. Каждый шорох заставляет вздрагивать, а голоса вынуждают меня замирать и прислушиваться.

Стража Варрада? Вряд ли. Дэйнар сказал, что теперь они не имеют ко мне доступа. Элис? Она слишком горда, чтобы марать руки лично. Но у неё есть связи, есть младшекурсницы, готовые выполнить любую просьбу ради улыбки королевы академии.

Или мне просто кажется, и это обычная паранойя после безумного дня? Когда вечереет решаю лечь раньше, день вытянул слишком много сил. Но к утру я так и не сомкнула глаз. Когда за окном сереет рассвет, я поднимаюсь разбитая, с тяжёлой головой и противным холодком где-то внутри.

Новый день приносит новые занятия. Хаггар гоняет меня по камням, не давая опомниться, и я благодарна ему за эту жёсткость. Потому что пока я думаю о том, как отличить речной сланец от горного, мысли о слежке отступают на второй план.

После обеда я снова иду в столовую, на этот раз с Кией, которая увязалась за мной, радостно щебеча о каких-то новостях. Мы садимся за тот же столик у окна, и я ловлю себя на том, что ищу взглядом Дрэйка.

Его нет.

— Ты чего такая дёрганая? — спрашивает Кия, откусывая булку. — Случилось что?

Я колеблюсь секунду, потом решаюсь.

— Скажи, у вас в академии часто бывает, что за кем-то следят?

Кия замирает с открытым ртом.

— Следят? В смысле? Как в шпионских романах?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Просто вчера вечером мне показалось, что в коридоре кто-то был. А когда обернулась там никого.

— Ой, да у нас тут вечно чудится, — отмахивается Кия. — Магические шары мигают, тени от них такие странные, плюс после занятий устаёшь… Я сама иногда вскакиваю по ночам, думаю, кто-то в комнате, а это просто платье на стуле висит.

Я улыбаюсь, но внутри не становится легче. Это не было платье на стуле. Это было реальное ощущение чужого присутствия.

— Слушай, — говорю я, когда мы доедаем. — А ты не хочешь со мной сходить в лабораторию магической биологии? Там один знакомый обещал показать что-то интересное.

— Тот самый Дрэйк, про которого ты говорила? — глаза Кии загораются. — Конечно, хочу! Говорят, у них там такие экспонаты, закачаешься!

Мы находим лабораторию во втором крыле академии, почти на самой окраине. Дверь массивная, с предупреждающими знаками, но не заперта. Я стучу, но в ответ тишина. Тогда решаюсь толкнуть дверь и захожу.

Кажется вполне обычная лаборатория. Вдоль стен тянутся стеллажи с банками, в которых плавают непонятные субстанции, на столах стоит оборудование, напоминающее магические микроскопы, какие-то приборы, блокноты с записями. А в центре комнаты за огромным столом сидит Дрэйк и что-то рассматривает в лупу.

— О, гости, — он поднимает голову и улыбается. — А я думал, ты передумаешь. И не одна!

— Это Кия, — представляю я подругу. — Моя… ну, единственная подруга здесь.

— Очень приятно, — Кия делает книксен, и я закатываю глаза.

Дрэйк усмехается и встаёт, обводя рукой лабораторию.

— Добро пожаловать в моё королевство. Тут, конечно, не так красиво, как у геомантов, зато интересно. Хотите покажу?

Следующий час мы бродим между стеллажами, и Дрэйк показывает нам свои сокровища. Чучела птиц, заспиртованные эмбрионы, гербарии редких растений, коллекцию бабочек с размахом крыльев в полметра. Кия ахает и охает, задаёт кучу вопросов, а я просто слушаю и чувствую, как напряжение понемногу отпускает.

Здесь, среди банок и склянок, в компании этого спокойного, уверенного парня и моей болтливой подруги, мне вдруг становится легко. Почти как дома. Почти как в той прошлой жизни, где не было канцлеров, дуэлей и ощущения слежки за спиной.

— А это что? — спрашиваю я, указывая на закрытую дверь в углу лаборатории.

— Там хранятся самые ценные образцы, — отвечает Дрэйк. — Доступ только у магистров и меня. Хотите, как-нибудь покажу?

— Хотим! — выдыхает Кия.

И в этот момент дверь лаборатории распахивается.

На пороге стоит Элис. Безупречная, с идеально уложенными волосами и ядовитой улыбкой на губах. За её спиной маячат две знакомые младшекурсницы.

— Ну надо же, — тянет она, обводя взглядом нас троих. — Какая идиллия. Невеста канцлера развлекается в компании молодых людей.

Кия замирает, побледнев. Дрэйк спокойно смотрит на Элис:

— Во-первых, Элис, — говорит он спокойно, — врываться в чужие лаборатории без стука неприлично. Во-вторых, мы как раз обсуждали научные вопросы. Хочешь присоединиться?

Элис кривит губы.

— Научные вопросы? С ней? — она кивает на меня. — Да она двух слов связать не может, не то что науку обсуждать. А ты, Дрэйк, пониже падаешь. Раньше за тобой такого не замечала.

— Люди растут, — пожимает плечами он. — В отличие от некоторых, которые застряли в своей спеси лет на десять.

Младшекурсницы за спиной Элис переглядываются. Сама Элис вспыхивает, но вида не подаёт.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда совет узнает, что их любимица проводит время с непонятно кем в непонятно каких обстоятельствах. — Она переводит взгляд на меня. — Наслаждайся свободой, Ард. Скоро ты станешь женой канцлера, и тогда такие вольности будут тебе недоступны. Если, конечно, он вообще захочет жениться на девушке с подмоченной репутацией.

Элис стоит на пороге, прожигая меня взглядом, и я чувствую, как внутри закипает знакомая уже злость, смешанная с холодным пониманием того, что она не случайно появилась именно здесь и именно сейчас. Кия рядом со мной мелко дрожит, вцепившись в мой рукав, а Дрэйк сохраняет удивительное спокойствие, будто такие вторжения происходят здесь каждый день.

— Подмоченная репутация? — переспрашивает он, и в его голосе звучит лёгкая насмешка. — Элис, ты бы поосторожнее с такими словами. Во-первых, здесь есть я, который может подтвердить, что мы обсуждали исключительно научные вопросы. Во-вторых, Марианна Ард невеста канцлера, и твои попытки очернить её могут плохо кончиться для тебя самой. Ты уже проиграла одну дуэль, хочешь проиграть и войну?

— Ты мне угрожаешь, Дрэйк? — шипит она. — С каких это пор ты стал защитником всех сирот?

— С тех пор, как магистр Сандар попросил меня присматривать за его протеже, — отвечает он спокойно. — А магистр Сандар, как ты знаешь, имеет влияние даже на совет. Так что советую тебе хорошенько подумать, прежде чем распускать слухи.

Младшекурсницы за спиной Элис переглядываются и делают шаг назад, будто хотят дистанцироваться от своей предводительницы. Элис замечает это, и её лицо становится ещё злее.

— Посмотрим, как долго продлится ваша идиллия, — цедит она. — Ард, передай своему жениху, что я ему ещё припомню. И ты, Дрэйк, тоже не прячься за спиной Сандара.

Она разворачивается и вылетает из лаборатории, громко хлопнув дверью. Её спутницы торопливо убегают следом.

Тишина, повисшая после её ухода, давит на уши. Кия наконец выдыхает и отпускает мой рукав.

— Духи всемогущие, — шепчет она. — Я думала, она меня испепелит на месте.

— Дрэйк, спасибо тебе. Ты не обязан был за меня вступаться.

Он пожимает плечами, возвращаясь к своему столу.

— Сандар просил присматривать, вот я и присматриваю. Но она права в одном, Ард. Она слишком легко нашла тебя здесь. Это значит, что кто-то следит за твоими передвижениями.

Я молчу, потому что он сказал вслух то, о чём я боялась думать. Кия смотрит на меня с ужасом.

— Что же делать? — шепчет она.

— Не паниковать, — Дрэйк открывает какой-то ящик и достаёт оттуда небольшой кристалл. — Вот, возьми это. Если что-то случится, раздави его, и я сразу узнаю. Далеко я не ухожу.

Я беру кристалл, чувствуя его холодную гладкость, и прячу в карман.

— Спасибо, — говорю снова. Слова кажутся такими мелкими по сравнению с тем, что он для меня делает.

— Да ладно, — отмахивается он. — Хотите чаю? У меня есть отличный травяной сбор, успокаивает нервы.

Мы сидим в лаборатории ещё с полчаса, пьём ароматный чай, и Дрэйк рассказывает забавные истории о том, как студенты путают экспонаты. Кия смеётся, я тоже улыбаюсь, но внутри не отпускает это липкое чувство тревоги.

Мы выходим от Дрэйка, и Кия всё ещё возбуждённо щебечет о том, какие у него интересные экспонаты и какой он замечательный. Я слушаю вполуха, но мысли постоянно возвращаются к словам Дрэйка, что Элис слишком легко нашла меня.

Коридор, ведущий к общежитию, почти пуст. Магические шары горят тускло, и длинные тени тянутся по каменным стенам, дрожа при каждом нашем шаге. Слева тянутся высокие окна, в которые уже льётся синева сумерек, справа тянется бесконечная череда дверей, за которыми учебные классы и лаборатории. Где-то вдалеке слышны голоса.

Кия заливается смехом, но вдруг резко обрывает себя и хватает меня за руку.

— Марианна, смотри.

Я поднимаю голову и вижу впереди, в тени, куда не достаёт свет магических шаров, чей-то силуэт. Он стоит неподвижно, прижавшись к стене между окнами, и явно наблюдает за нами.

— Не останавливайся, — шепчу я, сжимая её пальцы. — Просто иди. Не показывай, что заметили.

Мы продолжаем идти, и я чувствую, как каждый мускул напрягается в ожидании. Силуэт не двигается, но я почти физически ощущаю направленный на нас взгляд.

— Может, побежим? — дрожит Кия.

— Рано. Подождём.

Мы проходим мимо того места, где стояла фигура. Сейчас здесь никого нет, только пустота и дрожащие тени. Я выдыхаю с облегчением. Наверное, показалось. Просто любопытный студент.

И в этот момент сверху, откуда-то с потолка, раздаётся скрежет. Я поднимаю голову и вижу, как тяжёлый магический светильник, вмурованный в нишу над нами, срывается с креплений и летит вниз. Прямо на нас.

— Кия! — кричу я, дёргая её за руку.

Мы падаем на пол, прижимаясь к стене. Светильник грохается в том месте, где мы только что стояли, разбиваясь вдребезги, осколки стекла разлетаются во все стороны, один режет мне щеку. Звук падения заполняет весь коридор, эхом отражается от стен.

Я лежу на холодном каменном полу, оглушённая, чувствуя, как по щеке течёт тёплая кровь. Кия рядом со мной всхлипывает, зажимая рот рукой.

— Ты цела? — спрашиваю я, с трудом ворочая языком.

— Цела, — выдавливает она. — А ты? У тебя кровь…

— Царапина. — Я поднимаю голову и смотрю туда, где только что висел светильник. Крепления болтаются, явно кем-то ослабленные.

— Помогите! — кричит Кия в пустоту. — Кто-нибудь, помогите!

Её голос эхом разносится по длинному коридору. Из-за поворота выбегают двое студентов, за ними пожилой магистр, которого я видела в библиотеке.

— Что случилось? — спрашивает он, подбегая.

— Светильник упал, — отвечаю я, пытаясь подняться. Кия помогает мне, и я прижимаю руку к щеке, пытаясь остановить кровь.

Я лежу на холодном каменном полу, прижимая руку к щеке, и чувствую, как тёплая и липкая кровь сочится сквозь пальцы. Кия рядом всхлипывает и никак не может перестать дрожать, даже когда подоспевший магистр помогает нам подняться и ведёт в лазарет, поддерживая под локти. Ноги отказываются держать после пережитого ужаса.

В лазарете пахнет травами и чем-то смолистым. Пожилая целительница в сером переднике усаживает меня на кушетку, ловко убирает мои руки от лица и принимается промывать рану, приговаривая что-то успокаивающее. Я не разбираю слов. В голове всё ещё стоит тот скрежет, тот грохот, тот миг, когда тяжёлый светильник рухнул в то самое место, где мы только что стояли.

— Хорошо, что не в глаз, — бормочет целительница, орудуя тонкой иглой. Острая боль прошивает щеку, когда она накладывает швы, один за другим, аккуратно и быстро. Кия сидит рядом на табурете, вцепившись в мою руку, и не произносит ни слова.

Дверь распахивается так резко, что целительница вздрагивает и едва не роняет иглу. На пороге появляется Дэйнар в тёмно-синем камзоле, с плащом, развевающимся за спиной. В коридоре за ним маячат двое стражников, но они остаются снаружи. Он входит внутрь, заполняя собой всё пространство лазарета, и его взгляд мгновенно находит меня, останавливается на моём лице, на крови, на руках целительницы, которые всё ещё колдуют над моей щекой.

— Кто это сделал? — спрашивает он голосом, в котором звенит ледяная ярость. Целительница замирает. Кия вжимается в стул. Но я смотрю на него и вижу под этой яростью настоящий страх за меня, от чего у меня сжимается сердце.

Магистр, который привёл нас, только растерянно разводит руками, бормочет, что никого не видели, что светильник просто сорвался, что, возможно, крепления были старые. Дэйнар переводит взгляд на меня, ждёт моего слова.

— Может, правда сам сорвался, — осторожно произношу я, потому что в голове всё ещё не укладывается, что кто-то действительно хотел меня убить, и легче думать, что это просто случайность, просто несчастное стечение обстоятельств.

Дэйнар смотрит на меня так, что все эти мысли рассыпаются в прах.

— Не мог он сам сорваться, — говорит он твёрдо и жёстко, но в этой жёсткости столько беспокойства, что у меня перехватывает дыхание. — Я выясню, кто за этим стоит, Марианна. Обязательно выясню. А ты сейчас закончишь и пойдёшь собирать вещи. Я забираю тебя в свой дом в столице.

Я открываю рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что свадьба через месяц, что нельзя невесте жить с женихом до церемонии, что это неприлично. Он смотрит на меня с такой непоколебимой уверенностью, что слова застревают в горле.

— Ничего страшного, что невеста поживёт под крышей жениха, — добавляет он, будто читая мои мысли. — Зато ты будешь в безопасности. А это сейчас главное.

Целительница заканчивает со швами, промокает мою щеку каким-то раствором, от которого щиплет, и отходит. Я поднимаюсь, чувствуя, как кружится голова, и машинально подношу руку к лицу, касаясь пальцами повязки.

Шрам останется. На всю жизнь. Будет ли он любить меня с этим шрамом?

Мысль приходит так неожиданно и так глупо, что я замираю на месте. Любит? С чего я вообще взяла, что он меня любит? Он спас меня, защищает, женится на мне по политическим причинам, чтобы уберечь от Варрада и упрочить своё положение перед Императором. Из-за того поцелуя? Из-за того, как он смотрит на меня иногда, когда думает, что я не вижу?

Я стою посреди лазарета, прижимая руку к щеке, и чувствую, как внутри всё переворачивается от этого смятения, от этих вопросов, на которые нет ответов.

Дэйнар подходит ближе, берёт меня за руку.

— Идём, — говорит он тихо, но так, что не посмеешь ослушаться. — Я провожу тебя в комнату.

Мы подходим к моей комнате, и Дэйнар останавливается у двери, кивая на стражников, которые занимают позиции по обе стороны коридора.

— У тебя десять минут, — говорит он, и в его голосе не осталось и следа той мягкости, что была в лазарете, только холодная решимость. — Я буду ждать здесь.

Я захожу внутрь и закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной и пытаясь перевести дыхание. Комната такая же, как час назад, но теперь кажется чужой, будто я уже попрощалась с ней.

Вещей немного. Пара сменных платьев, тёплый плащ, который дала Лира ещё в первые дни, книга по геомантии, которую я так и не дочитала. Я запихиваю всё в холщовую сумку, двигаясь быстро и не думая, потому что если начну думать, то, наверное, разревусь или, наоборот, откажусь ехать, и тогда Дэйнар войдёт сюда и унесёт меня силой, а этого почему-то не хочется.

Кристалл, который дал Дрэйк, я прячу в карман платья на всякий случай, хотя наверное он и не понадобится. Выхожу в коридор, и Дэйнар молча забирает у меня сумку, кивая стражникам, чтобы следовали за нами.

Мы идём по длинным коридорам академии, и я ловлю на себе любопытные взгляды редких прохожих. Ученики шарахаются в стороны, увидев канцлера, и я чувствую, как напряжение пульсирует в воздухе. Наверное, слухи уже разлетелись, наверное, завтра вся академия будет судачить о том, как невесту канцлера едва не убили, а он увёз её прямо посреди ночи.

На улице уже совсем темно, и холодный ветер бьёт в лицо, когда мы выходим во внутренний двор. У ворот стоит закрытая карета, запряжённая четвёркой лошадей, и возница в тёмном плаще нетерпеливо перебирает поводья.

Дэйнар открывает дверцу и подаёт мне руку, помогая забраться внутрь. В карете тепло, на сиденьях мягкие подушки, и пахнет кожей и ещё чем-то неуловимо знакомым, чем пахнет от него самого. Я сажусь у окна, он напротив, и карета трогается, мягко покачиваясь на неровной мостовой.

Мы едем в тишине. Я смотрю в окно на проплывающие мимо тёмные здания, на редкие огни, на силуэты стражников, которые сопровождают карету верхом. Дэйнар молчит, и я не знаю, о чём он думает, не решаюсь спросить.

— Больно? — вдруг тихо произносит он, и я понимаю, что он смотрит на мою щеку, на повязку, которая белеет в полумраке кареты.

— Уже нет, — отвечаю я, хотя на самом деле саднит и тянет, но жаловаться не хочется.

Карета катится по ночным улицам столицы, и я смотрю в окно на проплывающие мимо тёмные особняки, редкие фонари, пустынные мостовые. Город спит, только изредка мелькнёт вдали фигура запоздалого прохожего да где-то лают собаки. Тишина в карете тяжёлая, густая, но скорее уютная, как тёплое одеяло, в которое хочется закутаться с головой и ни о чём не думать. Дэйнар молчит, и я молчу, только изредка ловлю на себе его взгляд и тут же отвожу глаза, потому что не знаю, что можно прочесть в этом взгляде и хочу ли я вообще это знать.

Академия осталась где-то далеко позади, а вместе с ней и Элис, и этот проклятый светильник, и Кия, которая так и осталась стоять в дверях лазарета с круглыми от ужаса глазами. Я надеюсь, с ней ничего не случится, надеюсь, Дэйнар не забыл о ней, но спрашивать почему-то не решаюсь, боюсь нарушить эту странную, хрупкую тишину.

Карета вдруг замедляет ход, и я выглядываю в окно, пытаясь разглядеть, где мы находимся. Мы въезжаем в узкий переулок, потом ещё один поворот, и передо мной открываются высокие кованые ворота, увенчанные гербом с драконом. Стражники в тёмно-синих плащах распахивают створки, пропуская нас внутрь.

Мы оказываемся во внутреннем дворе городского особняка, не такого огромного и мрачного, как северное поместье, а скорее изящного, с высокими окнами, флигелями, конюшней и небольшим садом, угадывающимся в темноте. Несколько слуг с фонарями уже ждут у крыльца, и я смотрю на всё это с любопытством, пытаясь запомнить каждую деталь, потому что это место теперь, кажется, станет моим домом на ближайшее время.

Дэйнар выходит первым и подаёт мне руку, помогая спуститься. Ноги затекли от долгого сидения, и я чуть не падаю, но он подхватывает меня за талию, придерживая, и на секунду мы оказываемся так близко, что я чувствую тепло его тела даже сквозь толстую ткань плаща.

— Осторожнее, — говорит он тихо, и в его голосе мне слышится что-то, отчего сердце пропускает удар.

Я отстраняюсь, делая вид, что поправляю сумку, хотя сумку он так и не отдал, и иду за ним к крыльцу, стараясь не споткнуться на ступенях. Внутри дома тепло и уютно, а длинные коридоры уходят в разные стороны, теряясь в полумраке. Магические шары горят приглушённым светом, отбрасывая на стены мягкие тени. Они похожи на те, что в академии, но словно меньше и изящнее.

Мы поднимаемся на второй этаж по широкой лестнице с резными перилами, и Дэйнар ведёт меня по коридору, останавливаясь перед высокой дубовой дверью. Он толкает её и отступает, пропуская меня внутрь.

Комната оказывается большой и светлой даже в полумраке ночи, с высоким потолком, огромной кроватью под балдахином, камином, в котором уже потрескивают дрова, и тяжёлыми шторами на окнах, за которыми угадывается ночной город. Я замираю на пороге, не веря своим глазам.

— Это теперь твои покои, — говорит Дэйнар, заходя следом и ставя мою сумку на пуфик у кровати. — Здесь есть всё необходимое, завтра Лира принесёт тебе одежду и всё, что нужно. Если чего-то не хватает, скажи, я распоряжусь.

Я поворачиваюсь к нему и смотрю, не зная, что сказать. Слова благодарности кажутся такими мелкими, такими ничтожными по сравнению с тем, что он для меня сделал. Он спас меня уже не первый раз без понятной на то причины, вытащил из академии, привёз в свой дом, дал эту комнату, пообещал найти тех, кто хотел меня убить.

— Спасибо, — выдыхаю я наконец, и голос звучит хрипло, потому что в горле стоит комок. — Я даже не знаю, как благодарить вас за всё.

— Тебя, — поправляет он тихо. — Не вас, а тебя.

Я поднимаю на него глаза и встречаю его тёмный, глубокий взгляд, в котором пляшут отсветы огня из камина. Он стоит так близко, что я чувствую его дыхание на своих волосах, и мне хочется отступить, но ноги будто приросли к полу.

— Спасибо, — повторяю я, уже обращаясь на ты, и чувствую, как краска заливает щёки. — Спасибо тебе.

Он молчит, и я не выдерживаю этого взгляда, опускаю глаза, начиная разглядывать узор на ковре, думая о том, что сейчас он, наверное, уйдёт, и я останусь одна в этой огромной незнакомой комнате.

Но вместо этого я чувствую его пальцы на своём подбородке, осторожные, тёплые, чуть шершавые. Он приподнимает моё лицо, заставляя снова посмотреть на него, и в его глазах я вижу что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Не прячься, — шепчет он, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, его губы касаются моих.

Поцелуй длится всего мгновение, лёгкий, почти невесомый, осторожный, будто он боится спугнуть меня или сделать больно. А потом он отстраняется, и я стою, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится глубоко внутри, пытаясь вырваться ему навстречу.

Дэйнар смотрит на меня ещё несколько секунд, потом разжимает пальцы и отступает.

— Отдыхай, — говорит он тихо. — Завтра поговорим.

Он выходит, закрывая за собой дверь, а я так и стою посреди комнаты, прижимая пальцы к губам.

Просыпаюсь оттого, что в комнате кто-то есть, и первое, что чувствую, солнечный свет, бьющий прямо в лицо сквозь неплотно задвинутые шторы. Резко сажусь на кровати, хватаясь за одеяло, и вижу Лиру, она стоит у окна, возится с тяжёлой тканью, впуская в комнату всё больше света.

— Доброе утро, госпожа, — говорит она спокойно, будто мы виделись вчера, а не несколько недель назад. — Канцлер велел не будить вас, но сказал проследить, чтобы вы позавтракали.

Я моргаю, пытаясь сообразить, где нахожусь и что происходит, а потом память возвращается рывком, карета, ночная дорога, его поцелуй. Прижимаю пальцы к губам и чувствую, как щёки заливает краской.

— Который час? — спрашиваю хрипло.

— Уже почти полдень, вы спали как убитая, — Лира подходит к кровати, и я замечаю в её руках стопку свежего белья. — Я принесла вам одежду. Канцлер сказал, что ваши вещи остались в академии, но здесь найдётся всё необходимое.

Она раскладывает на кресле платье, тёмно-синее, из мягкой шерсти, дорогое на вид и явно сшитое на мой размер. Рядом появляются чулки, нижние юбки, даже новые туфли.

— Это всё для меня? — растерянно спрашиваю я.

— Канцлер распорядился вчера ночью, — Лира улыбается краешком губ. — Портниха приезжала чуть свет, сняла мерки с вашего старого платья. Сказала, что через пару дней сошьёт ещё несколько, а это пока временное.

Я встаю, чувствуя лёгкое головокружение, и позволяю Лире помочь мне одеться. Платье сидит идеально, будто меня обмеряли лично, и я думаю о том, сколько же сил Дэйнар потратил на всё это, пока я спала.

— Он здесь? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Канцлер ждёт вас в малой столовой, — отвечает Лира, поправляя кружево на моём воротнике. — Сказал, что вы позавтракаете вместе, а потом обсудит планы на ближайшие дни.

Внутри всё сжимается от смеси страха и предвкушения, и я смотрю на себя в зеркало, бледная, под глазами тени, на щеке белеет повязка. Но платье красивое, очень красивое, и я вдруг понимаю, что впервые за долгое время выгляжу не как служанка и не как ученица, а как невеста.

Лира провожает меня до дверей малой столовой и исчезает, оставляя одну. Я стою несколько секунд, собираясь с духом, потом толкаю дверь и захожу.

Дэйнар сидит во главе небольшого стола, заставленного тарелками с едой, и когда я вхожу, он откладывает салфетку и поднимается. От этого жеста у меня внутри всё переворачивается, он встаёт при моём появлении, будто я действительно важная персона, а не бывшая служанка.

— Доброе утро, — говорит он, и его взгляд скользит по мне, останавливается на платье, на повязке, снова на глазах. — Выспалась?

— Да, — отвечаю тихо, проходя к столу. — Спасибо.

Он ждёт, пока я сяду, и только потом опускается на своё место. На столе столько еды, что хватило бы на десять человек, но я смотрю на это великолепие и понимаю, что кусок в горло не полезет от волнения.

— Ешь, — приказывает он мягко. — Тебе нужно восстанавливать силы.

Я послушно беру булку, отщипываю кусочек, жую, чувствуя на себе его взгляд. Тишина за столом тягостная, но не враждебная, скорее напряжённая, полная невысказанных слов.

— Я всё выяснил, — вдруг говорит он, и я замираю с булкой в руке. — Светильник сорвали намеренно. Крепления подпилены. И тень, которую вы с Кией видели в коридоре, это был старшекурсник, которого наняли.

— Кто нанял? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Варрад, — в его голосе звенит сталь. — Через третьи руки, но достаточно, чтобы я мог предъявить ему это при Императоре. Он пока не знает, что мне известно, и не узнает до тех пор, пока я не буду готов.

Я молчу, переваривая эту информацию. Варрад. Конечно, Варрад. Кто же ещё.

— А старшекурсник? — спрашиваю тихо.

— Уже не в академии, — отвечает Дэйнар спокойно, и я почему-то не решаюсь спросить, что именно это значит. — Элис тоже допросили. Она не знала о покушении, но следила за тобой по просьбе Варрада. Ей пообещали место в совете, если она будет докладывать о каждом твоём шаге.

Я чувствую, как внутри всё холодеет. Я думала, Элис просто ненавидит меня из-за канцлера и дуэли, а она всё это время работала на Варрада.

— Что с ней будет? — спрашиваю.

— Ничего, — пожимает плечами Дэйнар. — Она всего лишь пешка. Варрад использовал её, как использует многих. Если её наказать, он просто найдёт другую. Пусть остаётся в академии и думает, что ей всё сошло с рук. Так спокойнее.

Я киваю, хотя внутри всё кипит от несправедливости. Элис хотела меня убить, пусть не своими руками, но хотела. И ей ничего не будет.

— Я понимаю, ты злишься, — говорит Дэйнар, будто читая мои мысли. — Но поверь, иногда оставить врага на виду и наблюдать за ним лучшая стратегия, чем наказать и потерять из виду.

— Я не злюсь, — отвечаю тихо. — Просто устала.

Он кивает, отпивает из чашки, потом отставляет её и смотрит на меня в упор.

— Теперь о тебе. До отъезда в северное имение ты будешь жить здесь. Хаггар приедет сегодня вечером, и с завтрашнего дня вы продолжите занятия. Но не в академии, он будет привозить материалы сюда или вы будете работать в его городской лаборатории. В любом случае мои люди будут сопровождать тебя везде.

— Под охраной? — переспрашиваю я.

— Мои люди будут сопровождать тебя везде, — говорит он твёрдо. — В академию, к Хаггару, даже если захочешь пройтись по саду. Варрад не успокоится, и я не собираюсь рисковать.

Я хочу возразить, сказать, что это похоже на клетку, но вспоминаю вчерашний светильник, вспоминаю, как летели осколки, как кровь текла по лицу, и понимаю, что клетка лучше смерти.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Дэйнар смотрит на меня с одобрением, и в его глазах мелькает что-то тёплое, от чего у меня внутри разливается странное, щемящее чувство.

— После занятий будешь возвращаться сюда, — продолжает он. — Лира уже здесь, она позаботится о тебе. Если захочешь видеть Кию или Дрэйка, скажи, я распоряжусь, чтобы их привозили.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Не за что, — он поднимается из-за стола, давая понять, что разговор окончен. — Сегодня отдыхай, осваивайся. Завтра Хаггар приедет с утра.

Он уже идёт к двери, когда я окликаю его:

— Дэйнар.

Он оборачивается, и в его глазах удивление. Кажется, я впервые назвала его по имени.

— Вчера… — начинаю я и замолкаю, не зная, как спросить о том, что мучает меня с самой ночи. — Зачем ты это сделал?

Он смотрит на меня долго, очень долго, и я уже думаю, что не ответит. Но потом его губы трогает лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Потому что захотел, — говорит он так легко, словно речь идёт совсем не о поцелуе, путая меня ещё сильнее. — А я привык делать то, что хочу.

Дверь за Дэйнаром закрывается, и я остаюсь одна в малой столовой с булкой, зажатой в руке, и сердцем, которое никак не желает успокаиваться, всё колотится где-то у горла, напоминая о его словах, о его улыбке.

Я смотрю на дверь ещё несколько секунд, потом перевожу взгляд на тарелку, на остывающую еду, и понимаю, что есть совсем не хочется. Но оставлять всё это просто так нельзя, наверное, невеста канцлера должна вести себя прилично даже наедине с собой. Я заставляю себя съесть ещё немного, прожёвываю булку, запиваю чаем, чувствуя, как мысли разбегаются в разные стороны.

Лира появляется в дверях так тихо, что я вздрагиваю:

— Госпожа, если вы закончили, я могу показать вам дом. Канцлер сказал, что вы можете осмотреться, выбрать комнаты для занятий, если хотите, и вообще чувствовать себя здесь как дома.

Я киваю, поднимаясь из-за стола, и Лира ведёт меня сначала по второму этажу, показывая другие комнаты, гостевые спальни, небольшую библиотеку, светлую гостиную с огромным зеркалом в тяжёлой раме, туалетным столиком, заставленным изящными флаконами, мягким креслом у окна, выходящего в сад.

— Это всё тоже моё? — спрашиваю растерянно.

— Канцлер распорядился, чтобы вы обустроили всё по своему вкусу, — Лира улыбается. — Если что-то не нравится, можно заменить, мебель привезут другую, ткани, безделушки, что пожелаете.

Я провожу пальцами по гладкой поверхности столика, вдыхаю тонкий аромат, исходящий от флаконов, и чувствую себя так странно. Ещё несколько недель назад я была принцессой, обречённой на смерть, потом служанкой, потом ученицей, а теперь стою здесь и выбираю, что мне нравится, в доме человека, за которого должна выйти замуж. Мысли путаются, воспоминания Мистреи накладываются на мои собственные, и иногда мне кажется, что я уже ничего не понимаю в этой жизни.

— Потом, — говорю я тихо. — Сначала я хочу просто посмотреть.

Лира кивает и ведёт меня дальше, на первый этаж, показывая гостиные, ещё одну столовую, большую, для приёмов, комнату для занятий музыкой, кабинет, где, как она говорит, канцлер иногда работает дома. Я заглядываю в приоткрытую дверь и вижу строгий стол, заваленный бумагами, высокие стеллажи с книгами, тяжёлые шторы, приглушающие свет. Здесь пахнет им, тем самым знакомым запахом, от которого у меня внутри всё переворачивается.

Мы выходим в сад, небольшой, но ухоженный, с аккуратными дорожками, скамейками, замершим фонтаном и деревьями, на которых уже набухают почки. Я сажусь на скамейку, подставляю лицо солнцу, и Лира оставляет меня одну, сказав, что если что-то понадобится, я могу позвать.

Я сижу в саду, слушаю птиц, смотрю, как стражники на стенах сменяют друг друга, как слуги снуют по своим делам, и думаю о том, что всего несколько дней назад я была в академии, готовилась к занятиям, волновалась из-за Элис, и жизнь казалась сложной, но понятной. А теперь я здесь, в доме человека, который спас меня, защитил, поцеловал.

— Госпожа, уже обед.

Пирожные тёплые, чай крепкий, и я с удивлением понимаю, что проголодалась.

После обеда прошу книгу. Лира приносит какую-то историю, но я только листаю страницы не вникая.

Вечер наступает незаметно. Сад погружается в сумерки, зажигаются фонари, становится зябко. Я поднимаюсь и вижу его — Дэйнар стоит у входа в сад, смотрит на меня.

— Замёрзла? — спрашивает он, подходя ближе.

Я качаю головой. Он снимает плащ и накидывает мне на плечи, окутывая своим запахом. Невольно зарываюсь носом в воротник, вдыхая аромат снега и полыни.

— Пойдём в дом.

Берёт меня за руку и ведёт по дорожке, его пальцы переплетаются с моими, и это простое движение отзывается где-то глубоко внутри, разливаясь теплом. Внутри дома мы поднимаемся по лестнице, и я думаю, что сейчас он проводит меня до моих покоев, но Дэйнар ведёт меня дальше, в свой кабинет.

Здесь горит камин, мягкий свет ламп, стены в книгах. Он усаживает меня в кресло, сам садится напротив, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Как прошёл день?

— Хорошо, — отвечаю тихо. — Лира показала дом. Потом сидела в саду.

Он молчит какое-то время, потом говорит:

— Твоя семья объявилась.

Я застываю.

— В смысле?

— Отец и брат узнали, что ты жива. Им это невыгодно. Они рассчитывали на твою казнь, чтобы род Анрих прекратил существование.

Смотрю на него, переваривая, но ничего не успеваю сказать, когда он добавляет:

— В моём доме они до тебя не доберутся.

— Ты поэтому меня сюда привёз? Не только из-за светильника?

— Светильник был последней каплей. Но я знал, что они рано или поздно объявятся. Сказал, когда пришло время.

Смотрю на огонь в камине, на языки пламени, лижущие поленья. Мысли злые, колючие, но где-то глубоко внутри разливается тепло от его слов и защиты, которое постепенно гасит все мои сомнения.

— Я не собираюсь сидеть сложа руки, — говорю тихо не оборачиваясь. — Если они хотят меня убить, я хочу уметь защищаться.

— Для этого есть Хаггар. И я.

— Этого мало.

Он молчит, и я чувствую его взгляд на себе. Тяжёлый, внимательный. А потом слышу, как он поднимается с кресла, и через мгновение его руки ложатся на подлокотники, он наклоняется ко мне, оказываясь так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— Знаю, — говорит он тихо. — Потому и выбрал тебя.

Я поднимаю глаза, встречаю его взгляд, тёмный, глубокий, и в нём столько всего, что я тону.

Он целует меня.

Не спрашивая, не предупреждая — просто накрывает мои губы своими, и от этого первого прикосновения по телу пробегает дрожь. Его губы тёплые, чуть шершавые, настойчивые, и когда я отвечаю, когда приоткрываю рот, впуская его глубже, он выдыхает.

Его руки скользят с подлокотников мне на талию, притягивая ближе, почти стаскивая с кресла, и я подаюсь вперёд, запуская пальцы в его волосы, чувствуя, как они путаются, скользят сквозь пальцы. Он углубляет поцелуй, наклоняя мою голову, и я таю, теряюсь, забываю, где мы, кто мы, почему это неправильно по законам этого мира.

Его язык встречается с моим, и я выдыхаю ему в рот что-то бессвязное, он только крепче прижимает меня к себе, одной рукой обхватывая за талию, другой зарываясь в мои волосы, чуть оттягивая назад, открывая шею для его губ. Он целует уголок рта, скулу, челюсть, спускается ниже, к шее, и я запрокидываю голову, чувствуя, как каждое прикосновение отдаётся жаром где-то внизу живота.

— Дэйнар, — выдыхаю я, растерявшись от такого напора.

— Ты моя, и я хочу, чтобы ты это знала.

Я стою посреди кабинета, прижимая пальцы к губам, и никак не могу вспомнить, как дышать, потому что сердце колотится везде и сразу, во всех тех местах, где только что были его губы, его руки, его дыхание.

Дэйнар смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах всё ещё плещется та темнота, от которой у меня подкашиваются колени, и я тону в ней, тону и не хочу выплывать.

— Мне пора, — говорит он наконец, но голос звучит так, будто он заставлял себя произнести эти слова, низко и хрипло. — Завтра приедет Хаггар. Тебе нужно выспаться.

Я киваю, хотя какое там выспаться, когда в голове одно только его лицо, его губы, его руки на моей талии, но он уже берёт меня за руку, поднимает с кресла, и я чувствую, как дрожат колени, когда я пытаюсь стоять прямо, а он замечает это и усмехается краем губ, и от этой усмешки внутри всё переворачивается снова.

В коридоре тихо, только магические шары горят приглушённым светом, и когда мы идём к моим покоям, его пальцы всё ещё переплетены с моими, и я думаю о том, что никогда не думала, что простое прикосновение может значить так много.

У двери он останавливается, поворачивает меня к себе, и я поднимаю голову, встречаю его взгляд и понимаю, что не хочу, чтобы он уходил, что это неправильно, слишком быстро, неприлично по меркам этого мира, но мне плевать, мне плевать на всё, кроме того, что он сейчас уйдёт, а я останусь одна.

— Спокойной ночи, Марианна, — говорит он тихо.

— Спокойной ночи, — отвечаю я, но не двигаюсь с места.

Он наклоняется и целует меня в лоб, коротко, почти невесомо, и почему-то от этого простого жеста внутри разливается такое тепло, что глаза защипывает.

— Иди спать, — командует он, но в голосе нет жёсткости.

Я заставляю себя открыть дверь и захожу внутрь, оборачиваюсь в последний раз, вижу, что Дэйнар всё ещё стоит в коридоре, смотрит на меня, и в этом взгляде столько всего, что я задыхаюсь. Потом дверь закрывается, и я остаюсь одна.

В комнате тепло, камин уже горит, и я подхожу к окну, смотрю на ночной сад, на фонари, на тени стражников на стенах, но ничего не вижу, потому что перед глазами только он.

Раздеваюсь медленно, пальцы путаются в завязках, и в конце концов я просто стягиваю платье через голову и остаюсь в нижней рубашке, забираюсь под одеяло, смотрю в потолок, закрываю глаза и сразу вижу его лицо, чувствую его губы на своих, его руки на своей талии, и это наваждение никак не отпускает, даже когда я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь оттого, что кто-то трясёт меня за плечо, открываю глаза и вижу Лиру, взволнованную, бледную, с круглыми от ужаса глазами, и сердце пропускает удар, потому что если Лира так смотрит, значит случилось что-то плохое.

— Госпожа, — выдыхает она, — там ночью пытались проникнуть в дом. Стражники задержали двоих. Канцлер уже там, он велел разбудить вас, когда всё закончится, чтобы вы знали.

Я сажусь рывком, и внутри всё холодеет, потому что я знаю, кто это мог быть, знаю, кто хочет моей смерти, и от этого знания становится тошно.

— Одеваться, — говорю коротко, и Лира подаёт мне платье.

Пальцы дрожат, когда я затягиваю шнуровку, когда заправляю выбившиеся пряди, когда выбегаю в коридор и почти лечу по лестнице вниз, туда, где, как мне кажется, должно быть.

На лестнице сталкиваюсь с Дэйнаром — он поднимается навстречу, спокойный, собранный, только в глазах холодная ярость, от которой даже у меня по коже бегут мурашки.

— Проснулась? — спрашивает он, останавливаясь.

— Что случилось? — выдыхаю я, пытаясь отдышаться после бега.

— Двое твоих родственников, — цедит он это слово, будто ругательство, — наняли местных головорезов. Хотели пробраться в твою комнату.

У меня подкашиваются ноги, и я хватаюсь за перила, чтобы не упасть. Они правда хотят меня убить. Свою дочь, свою сестру. Просто за то, что я жива.

Дэйнар смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то, от чего внутри всё переворачивается.

— Ты в порядке? — спрашивает он тихо.

— Я… да, — отвечаю, хотя голос дрожит. — Просто… они правда пытались?

— Пытались. И пожалеют об этом, — в его голосе звенит сталь. — Но тебе не о чем беспокоиться. В моём доме ты в безопасности.

— Спасибо, — шепчу я одними губами.

Он протягивает руку, касается моей щеки, осторожно, чуть задевая край повязки.

— Иди завтракай, — говорит он тихо. — Вечером после занятий поговорим с Хаггаром о твоём обучении. А сейчас тебе нужно поесть и успокоиться.

Я киваю, делаю шаг назад, чтобы уйти, и в этот момент снизу, со стороны парадного входа, раздаётся оглушительный грохот. Такой силы, что стены дрожат, а магические шары в коридоре мигают и гаснут на секунду.

Дэйнар мгновенно заслоняет меня собой, прижимая к стене, и я чувствую, как напряглось его тело, как рука метнулась к поясу, где висит кинжал.

— Что это? — выдыхаю я, вцепившись в его рукав.

— Не знаю, — его холодный собранный голос режет тишину. — Но сейчас ты сделаешь то, что я скажу.

— Не знаю, — его холодный собранный голос режет тишину. — Но сейчас ты сделаешь то, что я скажу.

Снизу доносится ещё один грохот, за ним — звон разбитого стекла и отчаянные крики. Дэйнар хватает меня за руку и тащит вверх по лестнице, прочь от шума, прочь от опасности, но я чувствую, как дрожит его рука, и понимаю, что даже он не знает, что происходит.

— В комнату, — командует он, подталкивая меня к двери моих покоев. — Запрись. Не открывай никому.

— А ты? — я вцепляюсь в его рукав, не желая отпускать.

— Я разберусь, — он вырывается, и в его глазах такая решимость, что мне становится страшно. — Делай, что я сказал.

Он разворачивается и бежит вниз, туда, откуда доносятся крики, звон мечей и запах дыма, который уже начал просачиваться на второй этаж.

Я забегаю в комнату, захлопываю дверь, задвигаю тяжёлый засов. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, и я прислоняюсь спиной к двери, пытаясь отдышаться, пытаясь понять, что происходит.

Снизу доносится звон стали, топот ног, чьи-то отчаянные крики. Я слышу, как кто-то отдаёт приказы, как грохочут тяжёлые шаги по мраморному полу, как что-то с грохотом падает и разбивается.

Пожар. Я чувствую запах дыма, он становится сильнее, просачивается сквозь щели в двери, щиплет глаза и горло.

Подбегаю к окну, распахиваю его, выглядываю во двор. Внизу мечутся стражники с факелами, кто-то тушит огонь, кто-то рубится с тёмными фигурами, которых я не могу разглядеть. Дым валит из окон первого этажа, и я понимаю, что они подожгли дом. Они действительно подожгли дом, чтобы добраться до меня.

Я вижу, как двое нападавших прорываются к крыльцу, и вдруг из дверей вылетает Дэйнар с мечом в руке. Он сносит первого одним ударом, разворачивается ко второму, и я замираю, заворожённая этим зрелищем — он двигается так, будто танец, будто смерть, будто сама ярость воплоти.

А потом из темноты сада, откуда-то из-за деревьев, вылетает стрела.

Я вижу её полёт. Вижу, как она вонзается ему в плечо.

Вижу, как он падает на одно колено.

— НЕТ! — крик вырывается из груди сам, но я даже не слышу своего голоса.

Я отшатываюсь от окна и бегу к двери, руки дрожат, когда я отодвигаю тяжёлый засов, когда вылетаю в коридор, когда несусь вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Дым становится гуще, он застилает глаза, жжёт лёгкие, но я бегу, потому что он там, потому что он упал, потому что если с ним что-то случится, то весь этот мир, вся эта жизнь, всё это не имеет смысла.

Я вылетаю в холл и замираю.

Здесь ад. Настоящий ад. Горит мебель, дым клубами уходит под потолок, на полу лежат тела — стражники в синих плащах и люди в тёмном, и кровь, слишком много крови, смешанной с водой и гарью.

Я ищу его взглядом, продираюсь сквозь дым, спотыкаюсь о чьё-то тело, падаю, вскакиваю и бегу дальше.

— Дэйнар! — кричу я, и голос тонет в треске огня и звоне мечей. — Дэйнар!

Я выбегаю во двор и вижу его. Он стоит на колене, прижимая руку к плечу, а вокруг него четверо в тёмных плащах, и они медленно приближаются, чувствуя лёгкую добычу.

— НЕТ! — снова кричу я и бросаюсь вперёд, не думая, не понимая, что делаю.

Но в этот момент Дэйнар поднимает голову, видит меня, и в его глазах вспыхивает такая ярость, что я застываю на месте.

Он рывком поднимается, выхватывает меч левой рукой и одним движением сносит ближайшего нападавшего. Второй, третий, четвёртый — они падают, не успев даже понять, что произошло.

А потом он смотрит на меня, и его лицо искажается от гнева.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?! — рявкает он, делая шаг ко мне.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за его спины вырастает ещё одна фигура, та, что была в тени, та, что стреляла. Я вижу, как он поднимает арбалет, целясь Дэйнару в спину.

— Сзади! — кричу я.

Дэйнар разворачивается, но поздно, слишком поздно, арбалет уже спущен, и я бросаюсь вперёд, заслоняя его собой, потому что другого выхода нет, потому что он нужен мне живой, потому что я, кажется, люблю его, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Стрела вонзается мне в грудь.

Боль ослепительная, белая, всепоглощающая. Я падаю, и вижу его лицо надо мной, его глаза, полные ужаса, его губы, шепчущие моё имя.

— Марианна! — кричит он, но голос доносится будто сквозь толщу воды. А потом наступает темнота.

Она бросается вперёд так внезапно, что я даже не успеваю её остановить, и в следующий миг арбалетный болт входит Марианне в грудь. Я вижу, как её тело вздрагивает, как она оседает, и сразу же рвусь к арбалетчику, один удар, хруст, и стрелок падает замертво, но я уже не смотрю на него, я уже рядом с ней, на коленях, и руки сами оценивают рану.

Болт торчит из-под ключицы, крови не так много, древко затыкает рану, не давая истечь мгновенно. Марианна без сознания, лицо белое, дыхание слабое, прерывистое. Болевой шок, это я вижу сразу. С такими ранами главное не дёргать, не вытаскивать, доставить к лекарю как можно быстрее, но аккуратно, чтобы не сместить болт.

Подхватываю девушку на руки, прижимаю к себе, стараясь не задеть древко. Встаю и иду быстрым шагом, но не бегу. Тряска сейчас опаснее скорости. Стражники шарахаются в стороны, увидев моё лицо, кто-то пытается что-то сказать, но я только рявкаю, чтобы оцепили дом и никого не выпускали.

В холле дым, гарь, бегают слуги с вёдрами, но я не смотрю на них, только на дверь лазарета в конце коридора. Захожу, укладываю Марианну на кушетку и тут же отхожу к стене, пропуская лекаря, который уже бежит на шум.

— Арбалетный болт в груди, — говорю коротко. — Под ключицей. Не вытаскивал.

Лекарь кивает, склоняется над ней, разрезает платье, осматривает рану, осторожно трогает древко. Я стою у стены, скрестив руки на груди, и смотрю. Внутри всё напряжено до предела, но снаружи только холодное спокойствие, потому что паника не поможет, сейчас всё в руках лекаря и её собственной воли.

— Болт прошёл удачно, — говорит лекарь, не оборачиваясь. — Крупные сосуды не задеты. Если вытащу и остановлю кровь, должна выжить.

— Делай.

Он работает быстро и уверенно, я лишь краем глаза замечаю, как льётся кровь, как он накладывает швы, прижигает рану, запах палёной плоти заполняет комнату, но я не морщусь, я смотрел на такое сотни раз, только сейчас на кушетке не солдат и не враг, а Марианна. Это самое сложное.

Лекарь выпрямляется, вытирает руки окровавленной тканью.

— Сделано. Теперь нужно, чтобы очнулась в ближайшие часы. Потеря крови большая, но жить будет, если справится.

Я киваю, он уходит, и мы остаёмся вдвоём.

Подхожу к кушетке, сажусь на табурет рядом. Беру руку Марианны, холодную, безжизненную, просто держу, не думая ни о чём конкретном, только смотрю на бледное лицо и жду.

Глупая девчонка. Зачем она это сделала? Я приказал ей сидеть в комнате, сказал не открывать никому, а она выбежала. Под болт. Заслонила меня собой.

Никто никогда не делал этого для меня. Никто.

Воспоминание приходит само. Тот сон, что я видел года два назад. Яркий, чёткий, будто наяву. Девушка с такими же огненными волосами стояла на краю обрыва, ветер трепал её волосы, и она смотрела на меня с какой-то странной решимостью. Я проснулся тогда и не мог понять, что это было. Отец говорил, что мужчины нашего рода видят своих будущих жён во сне задолго до встречи. Он сам видел мою мать за три года до того, как они познакомились. Я никогда не верил в эту сказку, считал глупостями.

А потом в лесу, когда мои люди нашли беглянку, я подошёл и увидел её лицо. То самое. Из сна. Марианна лежала в грязи, задыхалась, кашляла кровью, но в глазах горел тот же огонь, что и в том видении. Я тогда не поверил своим глазам, решил, что показалось, что это просто совпадение. Приказал забрать её в поместье и постарался забыть.

Не забыл. Не смог.

И вот теперь она лежит здесь, едва живая, из-за того, что прикрыла меня своей грудью.

Снаружи постепенно стихают крики и звон оружия, мои люди заканчивают с нападавшими, тушат пожары. В доме пахнет гарью, но сюда этот запах почти не доходит, только травы и кровь.

В дверь тихо стучат, входит один из моих капитанов.

— Ваше превосходительство, дом очищен. Нападавших двенадцать, семеро взяты живыми. Двое из них говорят, что их наняли люди из семьи Анрих. Ждут ваших распоряжений.

Смотрю на него несколько долгих секунд.

— Допросите лично. Каждого. Узнайте имена, связи, всё, что знают о заказчиках. Потом доложите.

— Будет сделано.

Капитан уходит, а я снова поворачиваюсь к Марианне. Семья Анрих. Её семья. Те, кто бросил её на смерть, а теперь хотят добить. Я запомню это.

Проходит ещё час, может, два. Я уже не различаю. Солнце за окном поднимается всё выше, заливая комнату золотистым светом. В какой-то момент мне кажется, что её пальцы слабо сжимаются в ответ, но я не уверен.

А потом Марианна открывает глаза.

Сначала просто смотрит в потолок, моргает, пытаясь понять, где находится. Потом поворачивает голову, находит меня взглядом.

— Дэйнар? — голос хриплый, слабый, но это её голос, живой.

— Я здесь, — отвечаю. — Ты в лазарете. Болт вытащили, потеряла много крови, но жить будешь.

Она смотрит на меня пристально, будто стараясь убедиться, всё ли со мной в порядкею

— Ты цел? — спрашивает Марианна.

— Цел. Благодаря тебе.

Она слабо улыбается, а я чувствую, как где-то в сердце становится легче.

Просыпаюсь оттого, что в комнате кто-то есть, и первое, что чувствую, это боль. Тупая, ноющая, она пульсирует где-то под ключицей, напоминая о том, что случилось. Солнце бьёт в глаза сквозь неплотно задвинутые шторы, и я жмурюсь, пытаясь понять, где нахожусь и сколько времени прошло.

Лира возится у окна, возится с тяжёлой тканью, впуская в комнату всё больше света. Услышав мой вздох, она резко оборачивается, и на её лице расцветает такая искренняя радость, что у меня самой губы растягиваются в улыбке.

— Госпожа! — выдыхает она и бросается к кровати. — Вы очнулись! Я сейчас, сейчас всё сделаю…

Она мечется по комнате, не зная, за что хвататься, потом подбегает к двери, кричит кому-то в коридор, чтобы позвали лекаря и сообщили канцлеру, и возвращается ко мне, поправляя подушки, одеяло, проверяя повязку.

— Сколько я спала? — спрашиваю хрипло, пытаясь приподняться на подушках. Тело слушается с трудом, каждое движение отдаётся болью в плече.

— Два дня, госпожа, — Лира подкладывает подушку поудобнее, помогает сесть. — Канцлер почти всё время был рядом, только сегодня утром ушёл по делам, велел сообщить, когда очнётесь.

Два дня. Пытаюсь осмыслить это, но в голове всё ещё туман, воспоминания о нападении, о стреле, о лице Дэйнара надо мной смешиваются с какими-то обрывками снов.

Лекарь приходит быстро, запыхавшийся, будто бежал через весь дом. Осматривает рану, осторожно трогает повязку, довольно кивает.

— Рана чистая, заживает хорошо. Ещё пару дней постельного режима, потом можно потихоньку вставать. Главное не напрягать руку.

Я киваю, с трудом воспринимая его слова. Всё тело ватное, мысли текут медленно, и единственное, что действительно хочется это увидеть его.

Дверь открывается, и я сразу узнаю эти шаги. Тяжёлые, уверенные, быстрые. Дэйнар входит в комнату, высокий, собранный и только под глазами тени, выдающие, что он не спал эти два дня. Смотрит на меня оценивающим взглядом.

Лекарь и Лира быстро исчезают, и мы остаёмся вдвоём.

Дэйнар садится на край кровати, берёт мою руку в свою, сжимает осторожно.

— Как ты? — спрашивает тихо.

— Жива, — чуть киваю с лёгкой улыбкой на губах от того, что очень рада его видеть перед собой. — Ты говорил, жить буду.

— Будешь, — кивает он. — Обязательно будешь.

— Ты не спал? — разливающееся тепло сменяется лугким ощущением тревоги, видимо чем-то слегка притуплённым.

— Не мог, — отвечает коротко.

— Что с теми, кто напал?

Дэйнар качает головой.

— Местные наёмники. Их наняли через третьи руки, прямой связи с твоими родственниками не найти. Они слишком хорошо прячутся.

— И что теперь?

— Я был у Императора сегодня утром, — говорит он, и в его голосе появляется твёрдость. — Свадьба будет через две недели.

Смотрю на него непонимающе.

— Через две недели? Но мы планировали через месяц…

— Пока ты только невеста, нападение на тебя можно списать на личную вражду, на случайность, на что угодно, — перебивает он. — Когда ты станешь моей женой, это будет нападение на мой дом, на мою честь. Император не сможет оставить это без внимания, не только потому, что я канцлер. Ты ведь знаешь, что я отношусь к младшей ветви императорского рода.

Я молчу, переваривая. Две недели. Всего две недели.

— А если они попытаются снова?

— В моём доме ты под защитой, — в его голосе звенит сталь. — А скоро мы уедем на север, и там до тебя никто не доберётся.

Смотрю на него и понимаю, что он прав.

— Хорошо, — шепчу я.

Он наклоняется и целует меня в лоб, осторожно, будто я хрустальная.

— Отдыхай. Завтра поговорим.

Два дня пролетают как в тумане. Я сплю, просыпаюсь, ем, снова сплю. Лекарь приходит часто, меняет повязки, довольно кивает. Дэйнар появляется несколько раз, сидит рядом, держит за руку, но больше не говорит о свадьбе.

На третий день просыпаюсь с ощущением, что силы наконец возвращаются. Боль в плече утихла, стала глухой, почти не мешает. Лира помогает мне встать, дойти до соседней комнаты.

Ванна уже готова. Вода тёплая, пар поднимается к потолку, и пахнет хвоей, ромашкой, ещё чем-то терпким, от чего щиплет в носу. Лира помогает раздеться, осторожно, чтобы не задеть повязку, и я опускаюсь в воду. Тепло разливается по телу, расслабляет мышцы, смывает остатки слабости.

— Я оставлю вас, госпожа, — говорит Лира. — Если что-то понадобится, позовите.

Дверь закрывается, и я остаюсь одна. Закрываю глаза, откидываю голову на край ванны, вдыхаю пар. Вода приятно обволакивает, и я почти засыпаю.

Не слышу, как открывается дверь. Чувствую только лёгкое движение воздуха и сразу открываю глаза.

Дэйнар стоит в дверях и смотрит на меня. В его взгляде темнота, от которой по коже бегут мурашки.

— Я не помешал? — спрашивает, и голос звучит низко, чуть хрипловато.

— Нет, — отвечаю тихо, чувствуя, как краска заливает щёки. Вода зелёная от трав, она скрывает меня, но всё равно он здесь, а я обнажена.

Он подходит ближе, садится на край ванны, проводит пальцами по воде, поднимая волну. Смотрит на меня так пристально, что сердце пропускает удар.

— Ты красивая, — тихие слова звучат слишком громко в просторном помещении.

Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее. Губы касаются кожи почти невесомо. Я задерживаю дыхание, когда он целует мою шею ещё раз, медленно, долго, и по телу разливается жар, не имеющий ничего общего с тёплой водой.

— Дэйнар, — выдыхаю я, когда он поднимает голову и смотрит на меня.

Он не даёт мне договорить, накрывает мои губы своими. Вода плещется, когда я приподнимаюсь, отвечая на поцелуй, когда его руки ложатся мне на плечи, осторожно, не задевая рану. Он отрывается от меня, тяжело дыша, смотрит в глаза.

— Не хочу тебя отпускать, — говорит хрипло. — Ни на минуту.

Он не торопится уходить, просто смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах медленно тает та темнота, что была вначале.

Он проводит пальцами по моей щеке, убирает мокрую прядь, застывшую на виске, и этот жест такой неожиданно нежный, что у меня перехватывает дыхание.

— Не сиди долго, когда вода начнёт остывать, выходи, — целует меня в тот самый висок и добавляет едва слышно: — Простынешь.

Я остаюсь одна, откидываюсь на край ванны и чувствую, как губы сами растягиваются в улыбку. Вода ещё тёплая, пар поднимается, и я закрываю глаза, позволяя себе просто побыть здесь, в этом тепле, в этой тишине, в этом странном чувстве, что всё будет хорошо.

Через некоторое время вода начинает остывать, и я выбираюсь, заворачиваюсь в большое мягкое полотенце, пахнущее теми же травами, и Лира уже ждёт в спальне с приготовленным платьем. Нежно-бежевое, струящееся платье падает мягкими складками, не сковывая движений, и я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Как же можно измениться за такой короткий срок. Как сильно меняет одежда человека, а я ещё и к лицу этому привыкнуть до сих пор не могу.

Волосы Лира укладывает просто, оставляя их распущенными, только закрепляет по бокам невидимками, и тёмно-рыжие пряди падают на плечи, касаясь платья.

— Канцлер ждёт вас в малой столовой, — говорит она, отступая на шаг и с удовольствием оглядывая свою работу. — Вы прекрасно выглядите, госпожа.

Я спускаюсь вниз, и в доме удивительно тихо. В малой столовой уже накрыт стол, горят свечи, хотя за окнами ещё светло, и Дэйнар сидит во главе, откинувшись на спинку стула и перебирая какие-то бумаги. Увидев меня, он откладывает их в сторону, встаёт, и его взгляд скользит по мне, задерживается на лице и платье.

— Садись, — говорит он, и я занимаю место напротив.

Мы едим медленно, не торопясь, и я впервые за долгое время чувствую, что время не давит, не подгоняет. Можно просто сидеть, смотреть, как он разрезает мясо, как подносит бокал с вином к губам, как ловит мой взгляд и усмехается краем губ.

— О чём ты думаешь? — спрашивает он.

— О том, что у меня никогда не было такого времени, — отвечаю честно. — Просто… сидеть и никуда не спешить.

Он кивает, откладывает нож.

— Хаггар сообщил, что занятия лучше отложить до переезда в северное поместье. Рана должна зажить полностью, а потом будет много практики.

— А сейчас? — спрашиваю.

— Сейчас у тебя есть время, — он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то тёплое. — Просто насладись последними неделями в столице.

Я замираю. С того самого дня, как я очнулась в лесу, вся моя жизнь была борьбой. Сначала за то, чтобы не умереть от болезни, потом за то, чтобы не выдали Варраду, потом за то, чтобы выжить в академии, потом за то, чтобы остаться в живых после нападения. А сейчас меня ждёт тишина? Такое бывает?

— Странное чувство, — говорю тихо. — Будто я не знаю, что делать, когда не нужно ни от кого спасаться.

— Привыкнешь, — усмехается он. — Можешь читать, гулять по саду, учиться играть на том рояле, что стоит в музыкальной комнате. Что хочешь.

— А ты? — спрашиваю.

— Я пока занят, — в его голосе появляется жёсткость. — Твои родственники ещё не пойманы, но это вопрос времени. Они умеют прятаться, но я найду их.

Я киваю, чувствуя, как внутри холодеет. Отец и брат Мистреи, те, кто бросил её на смерть, кто нанял убийц, чтобы добить, теперь где-то там, ищут новые способы добраться до меня.

— Не думай об этом сейчас, — говорит он, будто читая мои мысли. — В моём доме ты в безопасности. Я усилил охрану, император выделил патруль рядом.

— Откуда столько внимания? — непонимающе уточняю я.

— Я умею убеждать, — усмехается он едва заметно. — Убедил Его Величество в том, что даже если ты не станешь придворным магом, то наши дети будут обладать невероятно полезным даром.

Я прикрываю рот ладонью, выдохнув. Чувствую, как кровь отливает от лица.

— Ты?..

— Уже успела себе что-то придумать? Никто не будет принуждать или распоряжаться их жизнями. Да и даже если дар не будет передан они всё равно станут достойными подданными империи Хазрад. Я в этом уверен.

— Ты изначально планировал взять меня в жёны? — потрясённо спрашиваю я.

— Сначала хотел удостовериться в том, что ты не откажешь, — в уголках глаз появляются следы улыбки. — Итак, чем хочешь заняться сегодня? — быстро меняет он тему разговора, а у меня на душе странное тепло заливает нотки тревоги, так и не успевшие разрастись.

— Я не знаю, — пожимаю плечами и чуть улыбаюсь. — Но что-нибудь придумаю.

— Я ненадолго отлучусь, нужно встретиться с капитаном стражи, узнать, как продвигается поиск. Вернусь к вечеру.

— Хорошо, — киваю я, и он наклоняется, целует меня в макушку, коротко, почти невесомо, и выходит из столовой, оставляя меня одну.

Закончив с едой я решаю направиться в сад, потому что сил сидеть в комнате нет, а здесь, на свежем воздухе, мысли текут спокойнее. Сад утопает в зелени, где-то щебечут птицы, солнце пробивается сквозь листву, и я сажусь на скамейку, подставляю лицо его лучам.

Время тянется медленно, я почти наичнаю дремаьт, когда слышу шаги. Открываю глаза, поворачиваю голову и вижу Лиру, неуверенно идущую по дорожке, словно не знает с какой стороны ко мне подойти.

— Госпожа, — говорит она, остановившись напротив. — Там… к вам гостья. Леди Ашита Валтрод. Говорит, что хочет познакомиться.

Я замираю, пытаясь вспомнить это имя. Память Мистреи подсказывает — старинный род, нейтральный, не примыкавший ни к одной из сторон в войне, но пользовавшийся уважением при обоих дворах. Что ей нужно от меня?

— Проводи, — говорю, поднимаясь. — В саду, наверное, будет лучше, чем в доме.

Лира кивает и уходит, а я поправляю платье, приглаживаю волосы, вспоминая уроки этикета, что когда-то вложили в голову принцессы Мистреи. Надеюсь, они остались в памяти достаточно хорошо, чтобы я не опозорилась.

Леди Ашита появляется через несколько минут. Высокая, стройная, в платье цвета тёмной сливы, с седыми прядями в тёмных волосах, убранными в замысловатую причёску. Она старше меня, наверное, лет сорок, но в её осанке, в том, как она держит голову, чувствуется порода. Настоящая аристократка.

— Марианна Ард, — говорит она, останавливаясь напротив, и я замечаю, что её глаза, тёмные, глубокие, смотрят на меня с любопытством, но без высокомерия. — Рада познакомиться.

— Взаимно, леди Ашита, — отвечаю я, делая реверанс, и чувствую, что память Мистреи не подводит, движения получаются плавными, естественными. — Прошу, присаживайтесь.

Лира уже накрыла стол в тени старого дуба, расставила чашки, чайник, вазочку с печеньем. Мы садимся напротив друг друга, и я наливаю чай, стараясь, чтобы руки не дрожали. Всё-таки первая гостья, первое светское мероприятие, пусть и в саду, пусть и незваное.

— Я не стала предупреждать о визите, — говорит леди Ашита, принимая чашку. — Надеюсь, вы не рассердитесь на мою дерзость. Просто… когда узнала, что канцлер наконец женится, не смогла удержаться от любопытства. О вас столько говорят, а увидеть вживую никому не удаётся.

— Говорят? — переспрашиваю осторожно.

— О да, — она улыбается, кажется, довольно искренне, разглядывая меня с интересом. — инственная невеста, которую канцлер прячет от всего света. Девушка с даром, который даже император счёл достойным внимания. И, судя по слухам, девушка, которая спасла ему жизнь.

Я опускаю глаза, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Не совсем так, — бормочу.

— Не скромничайте, — леди Ашита отпивает чай, ставит чашку на блюдце. — Я не враг вам и не союзник. Пока. Я просто женщина, которая понимает, как трудно входить в свет, когда ты не рождена для него.

Смотрю на неё, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Канцлер, конечно, защитит вас от любых нападок, — продолжает она спокойно. — Но его защита не сделает вас своей среди тех, с кем вам придётся общаться. А вам придётся. Жена канцлера, пусть даже он предпочитает северные земли и тишину, не может полностью игнорировать свет. Рано или поздно вы появитесь при дворе, на приёмах, в гостях. И лучше, если вас встретят не как выскочку, а как… свою.

— Вы предлагаете?.. — не понимаю я.

— Я предлагаю познакомить вас с теми, кто стоит внимания, — она смотрит на меня в упор. — И предостеречь от тех, с кем лучше не связываться. Например, от леди Вейн, которая, как я слышала, уже успела вам насолить в академии.

Я замираю. Она знает об Элис? Значит, слухи действительно разлетелись далеко.

— Я… — начинаю, но она перебивает.

— Не оправдывайтесь, — её голос становится мягче. — Я не осуждаю. Я сама когда-то была молодой и неопытной. И у меня не было никого, кто мог бы предупредить, объяснить, помочь. Поэтому я здесь.

Я молчу, глядя на неё, но отвеачть не тороплюсь.

— Вы думаете, у меня есть скрытый мотив? — спрашивает она, будто читая мои мысли. — Возможно. Я любопытна. Мне интересно, что за девушка смогла растопить сердце ледяного канцлера. Но больше всего мне интересно, сможете ли вы стать достойной парой для человека, который так долго был один.

Я перевожу дыхание, не зная, что ответить.

— Вы не обязаны принимать мою помощь, — добавляет она. — Я просто предлагаю. Подумайте. До свадьбы ещё две недели, вы в городе, и было бы неплохо, если бы свет успел вас узнать до того, как вы уедете на север. Устройте небольшой приём, посетите пару званых вечеров. Я помогу с приглашениями, подскажу, кто стоит внимания, а кого лучше обойти стороной.

Я смотрю на неё, на её спокойное, уверенное лицо, и понимаю, что она права. Рано или поздно мне придётся выйти в свет. И лучше сделать это сейчас, под её крылом, чем потом, когда я буду совсем одна.

— Хорошо, — говорю тихо. — Я подумаю. И, наверное, соглашусь.

Леди Ашита улыбается, и в этой улыбке нет торжества, только удовлетворение.

— Отлично. Я пришлю список имён и приглашения на ближайшие мероприятия. Вы выберете то, что вам по душе. А пока, — она поднимается, — давайте просто выпьем чаю и поговорим о погоде. Всё-таки мы только знакомимся.

Леди Ашита уходит, оставив после себя запах духов и лёгкое чувство растерянности. Я провожаю её до ворот, смотрю, как её экипаж скрывается за поворотом, и возвращаюсь в сад, сажусь на скамейку под старым дубом. Солнце уже не такое яркое.

Я смотрю на опустевший столик, на недопитый чай в моей чашке, и прокручиваю в голове каждое слово леди Ашиты. Она не враг, но и не союзница. Пока. И зачем ей вообще помогать мне? Из любопытства? Из желания приобщиться к скандальной истории? Или действительно из искреннего желания помочь?

Ответов нет, только тишина сада и тёплый ветер, играющий с прядями волос.

— Госпожа, — Лира подходит неслышно, начинает убирать со стола. — Леди Ашита оставила визитку. Сказала, что пришлёт приглашения завтра утром.

Я киваю, беру в руки плотный прямоугольник картона, рассматриваю изящный вензель, адрес, имя. Всё так просто и буднично, будто я не принцесса Анрих, не невеста канцлера, а просто девушка, которую приглашают на чай.

— Лира, — спрашиваю, не отрывая взгляда от визитки. — Ты слышала что-нибудь о леди Ашите? До сегодняшнего дня?

Лира замирает с чашкой в руках, потом аккуратно ставит её на поднос.

— Говорят, она из старинного рода, госпожа. Ни в какие интриги никогда не ввязывалась, сплетен не распускала. В молодости, правда, ходили слухи, но это было давно. Сейчас она скорее… наблюдатель.

— Наблюдатель?

— Ну, — Лира мнётся, подбирая слова. — За ней никто не замечал желания выслужиться или втереться в доверие. Но и ссориться с ней никто не хочет. У неё хорошая репутация.

Я киваю, убираю визитку в карман платья. Хорошая репутация. Значит, её слова о помощи не пустой звук.

Вечер наступает незаметно, сад погружается в сумерки, и я уже собираюсь идти в дом, когда слышу знакомые шаги. Дэйнар выходит на дорожку, его плащ развевается за спиной, и я вижу, что он устал — под глазами снова тени, но, заметив меня, он ускоряет шаг.

— Ты здесь, — говорит он, подходя ближе. — Я искал тебя в доме.

— Сидела в саду, — отвечаю, поднимаясь ему навстречу. — Думала.

Он садится на скамейку, притягивает меня к себе, и я оказываюсь у него на коленях, как вчера, только сейчас я в платье, а не в ночной рубашке, и это кажется почти неприличным, но он не отпускает.

— Думала о чём? — спрашивает, уткнувшись носом мне в волосы.

— О гостье. Леди Ашита Валтрод приезжала познакомиться.

Чувствую, как он замирает, потом его руки сжимаются чуть сильнее.

— И как она тебе?

— Странно, — признаюсь. — Сказала, что не враг и не союзник. Пока. Предложила помочь войти в свет, познакомить с нужными людьми, предостеречь от ненужных. Оставила визитку, обещала прислать приглашения.

Дэйнар молчит несколько секунд.

— Ашита Валтрод, — говорит он наконец. — Она всегда была нейтральна. Ни в какие интриги не ввязывалась, сплетен не распускала. В молодости, говорят, сама была их поводом, но это давно забыто. Сейчас её уважают, но боятся. Не потому что она опасна, а потому что непредсказуема.

— Ты ей доверяешь? — спрашиваю.

— Доверяю ли я? — он усмехается. — Я доверяю только себе. Но ей я не вижу причин ей не доверять. Если она предложила помощь, значит, ей это интересно. Не больше.

Я поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза.

— Она сказала, что рано или поздно мне придётся выйти в свет. Что жена канцлера не может прятаться вечно.

Дэйнар проводит рукой по моим волосам, заправляя выбившуюся прядь.

— Это правда, — говорит он тихо. — Рано или поздно тебе придётся появиться при дворе, на приёмах, в гостях. Но сейчас ты не замужем, и в глазах света ты всё ещё простолюдинка, которую я взял под своё покровительство. Прибыть на приём по приглашению ты можешь, но сама прийти не можешь.

— Ашита предложила устроить приём здесь, — вспоминаю я. — Или посетить пару вечеров, пока мы ещё в городе.

— Здесь безопаснее, — кивает он. — Я смогу контролировать, кто войдёт в дом. А гостей отберём сами, чтобы никто лишний не просочился.

— Ты не против? — удивляюсь я.

— Против того, чтобы моя будущая жена чувствовала себя уверенно в обществе? — он усмехается. — Нет. Но если ты решишь, что не хочешь возиться с этим сейчас, никто тебе слова не скажет. У нас есть уважительная причина. Подготовка к свадьбе. На неё можно списать любой отказ.

Я молчу, обдумывая. Он прав. Можно отказаться, сосредоточиться на свадьбе, уехать на север, и там, в тишине, заниматься с Хаггаром, учиться владеть своим даром. А можно сделать шаг навстречу этому миру, который скоро станет моим, и хотя бы познакомиться с теми, кто будет на свадьбе, чтобы не оказаться в кругу чужих лиц.

— Я хочу попробовать, — говорю наконец. — Просто перед свадьбой хочу узнать как проходят эти приёмы. Да и на свадьбе так я буду знать хотя бы часть лиц.

— Хорошо, — он чуть заметно усмехается. — Лира поможет тебе с подготовкой. Выберешь гостей, меню, украшения. Всё, что нужно, скажешь и будет сделано.

— А ты? — спрашиваю. — Ты будешь там?

— Если хочешь, — он усмехается. — Но боюсь, моё присутствие может напугать половину твоих гостей. К тому же на такие мероприятия собираются обычно женщины.

— Тогда пусть пугаются, — улыбаюсь я. — Будут знать, что у меня надёжная защита.

Он наклоняется, целует меня в уголок губ, коротко, почти невесомо, и я чувствую, как внутри разливается тепло.

— Иди в дом, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Уже поздно, завтра будет много дел.

Я вкладываю свою ладонь в его, и мы идём по тёмной дорожке, и где-то в кустах всё ещё заливается птица, не желая уступать ночи.

Утро начинается с суеты. Лира появляется в моей комнате, когда я ещё не успела позавтракать, и в руках у неё толстая пачка бумаг.

— Леди Ашита прислала список имён, госпожа, — сообщает она, выкладывая листы на стол. — И приглашения на три ближайших мероприятия. Сказала, вы сами решите, куда пойти или стоит ли вообще.

Я беру в руки первый лист, пробегаю глазами имена. Многие ничего не говорят, но некоторые всплывают в памяти Мистреи, чьи имена звучали при дворе ещё до войны.

— Канцлер сказал, что приём лучше устроить здесь, — говорю я, откладывая бумаги. — Чтобы он мог контролировать, кто войдёт, а потому нужно ответить, что приглашения мы отклоняем в связи с высокой занятостью подготовкой к свадьбе.

Лира кивает, достаёт из кармана передника блокнот и карандаш.

— Тогда нужно решить, кого приглашать, госпожа. Леди Ашита выделила тех, кто стоит внимания, и тех, кого лучше обойти стороной. Я могу подготовить список, а вы выберете.

— Давай, — соглашаюсь я. — И ещё… нужно подумать о меню, о том, где лучше устроить приём. В доме или в саду?

— В саду сейчас очень красиво, — говорит Лира, делая пометки. — Если погода позволит, можно накрыть столы под деревьями. Я поговорю с поваром, он предложит варианты.

Я киваю, и мы погружаемся в обсуждение. Цветы, скатерти, приглашения, кто из слуг будет прислуживать, как встречать гостей. И всё это кажется так странно, словно я в очередной раз в другом мире оказалась.

Сама не понимаю, когда наступает день приёма и начинается он с суеты, котроу. я ещё не привыкла называть своей. Лира появляется в спальне затемно, пока за окнами только сереет рассвет со стопкой белья, кружев и каких-то невесомых тканей в руках, которые она раскладывает на кровати, придирчиво оглядывая.

— Сегодня важный день, госпожа, — говорит она, поправляя складки. — Платье выбрано, причёску мы сделаем после завтрака. Канцлер велел передать, что будет в своём кабинете и появится, только если вы позовёте.

Я киваю, пытаясь унять дрожь в пальцах. Первый приём. Первое появление в свете в роли невесты канцлера. Даже если гостей всего ничего, даже если все они отобраны Ашитой, внутри всё равно бешено колотится в груди словно перед экзаменом.

После завтрака начинается подготовка. Лира моет мне волосы травяным отваром, сушит их, укладывает в сложную причёску с мелкими косами, которые спускаются к затылку, оставляя остальные пряди свободно падать на плечи. Платье оказывается нежно-голубым, почти цветом утреннего неба, с вышивкой по подолу и рукавам, скромное, но изящное.

— Вы прекрасно выглядите, госпожа, — Лира отступает на шаг, любуясь своей работой. — Леди Ашита будет довольна.

К полудню сад преображается. Под старым дубом накрывают длинный стол, застеленный белоснежной скатертью, расставляют вазы с живыми цветами — ромашками, васильками, колокольчиками, простыми, но такими свежими. Слуги в строгой, но не слишком официальной форме замирают у входа, готовые встречать гостей.

Лира приносит список. Десять имён.

Я повторяю их про себя, стараясь запомнить, кто есть кто, но имена путаются, сливаются в один неразборчивый шёпот.

— Первые гости уже подъезжают, госпожа, — докладывает Лира, и я выпрямляюсь, поправляю платье, делаю глубокий вдох.

Леди Ашита прибывает первой, как и обещала. В платье цвета тёмной вишни, с идеальной укладкой и спокойной, чуть насмешливой улыбкой.

— Вы прекрасны, дорогая, — говорит она, оглядывая меня с ног до головы. — И сад прекрасен. Канцлер явно не жалеет средств для своей невесты.

— Он дал мне полную свободу, — отвечаю, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Лира и повар всё организовали.

— Прекрасно, прекрасно, — Ашита берёт меня под руку, и мы идём к столу. — Сегодня всё будет хорошо. Не волнуйтесь.

Следующей прибывает леди Мирра Торн, женщина лет пятидесяти, с добрым лицом и живыми, любопытными глазами. Она тепло здоровается, восхищается садом и тут же начинает расспрашивать о моём здоровье.

— Я слышала, вы недавно болели, — говорит она, и в её голосе нет яда, только искреннее участие. — Надеюсь, теперь всё позади?

— Да, спасибо, — киваю. — Канцлер окружил меня лучшими лекарями.

— Это хорошо, это хорошо, — она кивает и отходит к столу, где уже наливают чай.

Графиня Эстель Вандер появляется следующей. Высокая, стройная, с холодным, изучающим взглядом. Она смотрит на меня несколько секунд, потом коротко кивает, и я чувствую, что она оценивает, примеряет, решает, стоит ли со мной разговаривать.

— Приятно познакомиться, — говорит она сухо, и я отвечаю таким же лёгким поклоном, стараясь не показывать, что её холодность задела.

Ашита тут же подхватывает её, уводит к столу, что-то шепча на ухо, и графиня смягчается, кивает, садится.

Баронесса Фреда Кроу, наоборот, оказывается на удивление простой и весёлой. Она рассказывает о своих собаках, о саде, о том, как скучает по летним вечерам в деревне, и я слушаю, улыбаюсь, и напряжение окончательно отпускает.

Виконтесса Лейла Хоуп молодая женщина с остреньким личиком и быстрыми, цепкими глазками. Она задаёт много вопросов, но не из злости, а из чистого любопытства, и я отвечаю честно, насколько это возможно, не вдаваясь в подробности своего прошлого.

Госпожа Клара Блэквуд и госпожа Эмили Грей прибывают вместе, они сёстры, и сразу видно, что они дружны, переглядываются, перешёптываются, но когда я подхожу, приветствуют меня с должным уважением.

— Какой чудесный сад, — говорит Эмили, оглядываясь. — Вы, наверное, много времени проводите здесь?

— Когда есть возможность, — улыбаюсь я. — Люблю тишину и цветы.

Маркиза Роза Силвер — пожилая дама с тростью, но с живыми, молодыми глазами. Она садится во главе стола и начинает рассказывать истории из своей молодости, и все слушают, затаив дыхание, а я смотрю на неё и думаю, что, наверное, именно такой я хотела бы быть в её возрасте.

Герцогиня Анна Уайт прибывает с опозданием, извиняется, ссылаясь на плохую погоду, хотя на небе ни облачка. Я не показываю, что заметила эту маленькую ложь, просто приветствую её и провожаю к столу.

Не верится, что мой первый приём начинается…

В тени старого дуба я наблюдаю, как слуги разносят чай, как гостьи рассаживаются за длинным столом, как солнце пробивается сквозь листву, рисуя золотистые пятна на белоснежной скатерти. Голоса звучат приглушённо, будто все тоже чувствуют торжественность момента, и я ловлю себя на мысли, что смотрю на этих женщин и не могу поверить, что они здесь, что я здесь, что всё это происходит на самом деле.

Леди Ашита, заметив моё замешательство, подходит ближе, берёт под руку.

— Всё хорошо, дорогая, — шепчет она, и я киваю, делаю глубокий вдох, стараясь унять бешеный стук сердца.

Я занимаю место рядом с ней и только хочу взять чашку, как графиня Эстель Вандер, та самая, что встречала меня холодным взглядом, первой нарушает размеренное течение разговора. Она отставляет чашку, поправляет кружево на рукаве и смотрит на меня так пристально, что я чувствую, как под её взглядом хочется съёжиться, но я держу спину прямо, вспоминая уроки Мистреи.

— Простите моё любопытство, — голос у графини низкий, спокойный, но в нём чувствуется сталь, — но я никак не могу понять, как так вышло, что канцлер, который столько лет избегал брака, вдруг решил жениться на девушке без роду и племени, да ещё и так скоро. Неужели это та самая любовь, о которой слагают баллады?

Другие дамы затихают, и я чувствую, как их взгляды впиваются в меня, ожидая ответа.

Я делаю ещё один вдох, вспоминая наш разговор с Дэйнаром, его слова о том, что на такие вопросы лучше отвечать официальной версией, и голос мой звучит ровно, когда я начинаю говорить:

— Его Величество Император посчитал этот брак выгодным для империи. Мой дар, как вы знаете, представляет определённую ценность, а канцлер долгое время не был женат. Союз укрепляет моё положение и даёт возможность развивать способности под надёжной защитой.

— То есть, брак по расчёту, — заключает она, и я чувствую как внутри растягивается неприятное ощущение, однако всё равно стараюсь сохранить спокойствие.

— Император счёл это решение разумным, — повторяю я, и леди Мирра Торн, та, что расспрашивала о здоровье, тихо вздыхает.

— Бедная девочка, — шепчет она с искренним сочувствием. — Выходить замуж по приказу, не зная, что ждёт впереди…

Жар обадёт мои ёщки, заливая их краской.

— Я не считаю это несчастьем, — говорю тихо, стараясь вложить всю нежность, возникшую из воспоминаний о жестах канцлера. — О таком женихе, как канцлер Дэйнар Эштар, можно только мечтать.

Тишина, повисшая после моих слов, длится всего мгновение, а потом леди Ашита тихо смеётся, и напряжение спадает.

— Что ж, признаю, — говорит графиня Эстель, откидываясь на спинку стула, — вы держитесь с достоинством. Это уже немало.

Разговор плавно перетекает на другие темы, кто-то обсуждает последние новости, кто-то сплетничает о соседях, но вскоре виконтесса Лейла Хоуп, та самая с цепкими глазками, подаётся вперёд и смотрит на меня с живым любопытством.

— Марианна, я слышала, ваш дар впечатлил даже магистра Сандара. Не могли бы вы показать нам что-нибудь? Мы так редко видим настоящую магию вблизи.

Я чувствую, как внутри всё сжимается от волнения, но отказываться нельзя, это будет невежливо, да и, наверное, интересно посмотреть на их лица, когда они увидят то, что умею я.

Мне остаётся лишь согласиться и по моей просьбе Лира приносит небольшую шкатулку с камнями, которые Хаггар оставил для тренировок.

Я выбираю три небольших голыша, гладких, отполированных временем, кладу их на ладонь и закрываю глаза, на секунду выдыхая, чувствуя, как в груди просыпается знакомая вибрация, как камни откликаются на зов, как их древняя, медленная песня становится моей.

Открываю глаза и выпускаю их в воздух.

Камни поднимаются медленно, неохотно, будто просыпаясь ото сна, и я заставляю их кружиться, сначала просто по кругу, потом один из них отрывается, облетает вокруг стола, возвращается, и я слышу, как леди Мирра ахает, как кто-то замирает с открытым ртом.

Я не пытаюсь сделать что-то сложное, не пытаюсь повторить те немыслимые траектории, что демонстрировала Элис, но камни слушаются, они танцуют мой танец, простой, но живой, и когда я опускаю их обратно на ладонь, тишина в саду становится почти оглушительной.

— Превосходно, — выдыхает баронесса Фреда, и я вижу в её глазах искреннее восхищение. — Вы правда управляете ими как живыми.

— Это дар, — скромно отвечаю я, садясь на место, и чувствую, как руки чуть дрожат от напряжения.

— Неплохо, — отмечает графиня Эстель коротко, но и от этой похвалы мне от чего то становится легче. Словно лёд в её взгляде растаял.

Разговор снова течёт, теперь уже оживлённее, и я почти забываю о том, что Дэйнар обещал не появляться, когда слышу шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые до дрожи.

Он выходит из дома и сам лично несёт в руках три корзины, наполненные цветами до краёв. Женщины за столом замирают, и я чувствую, как их взгляды мечутся между мной и канцлером, а он идёт прямо ко мне, ставит передо мной самую большую корзину с розами различных цветов от ярких бордовых и до нежнейших оттенков.

— Для тебя, — говорит он тихо, нежно проведя пальцам по месту, где с помощью какого-то средства скрыт шрам, о котором из присутсвующих знает только он.

А я взгляда не могу оторвать от его глаз, от того, как солнце играет в его волосах, и чувствую, как губы сами растягиваются в улыбку.

А потом он поворачивается к остальным, берёт две другие корзины и раздаёт цветы каждой женщине, не пропуская никого. Леди Ашита получает тёмно-красные пионы, леди Мирра — нежные лилии, баронессе Фреде достаются васильки и ромашки, и она смеётся, прижимая их к груди. Даже графиня Эстель, та, что была так холодна, получает свой букет — строгие белые гладиолусы, и я замечаю, как её пальцы дрожат, когда она принимает их.

— Канцлер, — говорит она, и в её голосе появляется что-то новое, тёплое. — Вы не перестаёте удивлять.

— Моя будущая жена заслуживает только лучшего, — отвечает он спокойно, возвращаясь ко мне и садясь рядом так естественно, будто всегда здесь сидел.

Тишина, повисшая после его слов, длится недолго, потому что женщины начинают рассматривать цветы, восхищаться, сравнивать, и я смотрю на Дэйнара, на его профиль, на то, как он держит мою руку в своей, и не могу поверить, что это происходит со мной.

Графиня Эстель вдруг поднимается, подходит ко мне, и я вижу, как изменилось её лицо, как исчезла та холодная отстранённость, что была в начале.

— Я должна извиниться, — говорит она, и я не понимаю. — Я не верила в этот брак, думала, что это очередная политическая сделка, очередная пешка на доске. Но теперь я вижу, что мои сомнения были напрасны.

Она смотрит на Дэйнара, потом на меня, и в её глазах появляется что-то тёплое, почти материнское.

— Я знала вашу мать, канцлер, — говорит она тихо. — Мы были знакомы в молодости. И я вижу, что этот выбор вы сделали сами. Не против воли, не по приказу, а сами.

У меня внутри всё обрывается от её слов, будто она только что произнесла вслух то, что я носила в себе, о чём догадывалась, но никогда не слышала подтверждения. Я смотрю на Дэйнара, на его профиль, на то, как его пальцы сжимают мои, и понимаю, что графиня права. Он выбрал меня. Не император, не обстоятельства, не политическая выгода, а он сам. Вспоминаю его рассказ о том сне, о том, как он увидел меня задолго до встречи, и мысленно улыбаюсь этому знанию, которое теперь принадлежит только нам.

— Спасибо, — говорит Дэйнар, и в этом коротком слове столько всего, что я не решаюсь поднять голову, боясь, что все увидят мои слёзы, которые почему-то наворачиваются на глаза.

Графиня кивает и возвращается на своё место, а вечер продолжается, но теперь разговоры текут иначе, свободнее, и я чувствую, как напряжение, висевшее в воздухе с самого начала, окончательно растворяется в аромате цветов и тёплом свете заходящего солнца. Женщины смеются, обсуждают подарки, наряды, предстоящую свадьбу, и я позволяю себе просто быть здесь, быть с ним, быть той, кто я есть.

Когда гости начинают разъезжаться, когда последний экипаж скрывается за воротами, я остаюсь сидеть на скамейке под старым дубом, смотрю на опустевший стол, на увядающие цветы в вазах и чувствую, как усталость накатывает волной, но внутри разливается странное, почти забытое чувство — удовлетворение.

— Ты сегодня была великолепна, — говорит Дэйнар, садясь рядом, и я чувствую, как его рука находит мою, сжимает, а его пальцы начинают медленно поглаживать тыльную сторону моей ладони, отчего по руке разбегаются мурашки. — Я горжусь тобой.

— Я волновалась, — признаюсь, прижимаясь к его плечу, вдыхая знакомый запах снега и полыни, и внутри разливается такое тепло, что я невольно закрываю глаза. — Очень. Особенно когда графиня спросила про брак.

— Ты справилась, — его голос звучит низко, почти у самого уха, и я чувствую, как его дыхание касается кожи, заставляя сердце биться чаще, замирает так близко, что я ощущаю жар его тела, и это интимное, почти запретное мгновение длится всего секунду, но от него кружится голова.

Потом он отстраняется, и я открываю глаза, смотрю на его профиль в сумерках, на то, как тени играют на его лице, и понимаю, что хочу, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

— А теперь пойдём в дом, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Завтра будет новый день, и много дел.

Следующие дни пролетают в суете, и я едва успеваю переводить дыхание. Лира приходит с утра, приносит списки, ткани, образцы вышивки, и мы обсуждаем меню, рассадку гостей, цветы для украшения зала, музыку, подарки, всё то, что раньше казалось мне таким далёким и ненужным, а теперь стало частью моей жизни.

Дэйнар появляется редко, занят своими делами, но каждый вечер мы ужинаем вместе, и он рассказывает, как продвигается поиск моих родственников, как император выделил дополнительные отряды, как Варрад, хоть и недоволен, но вынужден подчиняться. Я слушаю и чувствую, как внутри холодеет от мысли, что они всё ещё где-то там, всё ещё свободны, всё ещё могут попытаться.

— Не думай об этом сейчас, — говорит он каждый раз, и я киваю, стараюсь не думать, но мысли возвращаются, особенно по ночам, когда я лежу в темноте и прислушиваюсь к каждому шороху за окном.

Но день свадьбы приближается неумолимо, и я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю в зеркало и не узнаю себя. Сейчас на меня смотрит женщина, которая знает, чего хочет, которая сделала свой выбор и не собирается отступать.

Накануне церемонии Лира приносит платье. Белое, расшитое серебряными нитями, с длинным шлейфом и кружевными рукавами, оно висит на вешалке, переливаясь в свете свечей, и я смотрю на него и не могу поверить, что завтра надену его, что завтра стану женой канцлера, что завтра начнётся новая жизнь.

— Вы будете самой красивой невестой, госпожа, — говорит Лира, и я вижу в её глазах слёзы.

— Спасибо, — шепчу, и чувствую, как к горлу подступает комок.

Ночью я почти не сплю, ворочаюсь, сбиваю одеяло, потом натягиваю обратно, и в голове крутятся мысли о завтрашнем дне, о том, как я буду идти к алтарю, как Дэйнар возьмёт меня за руку, как скажет «да», как всё изменится.

Под утро я всё же проваливаюсь в сон, и снится мне сад, цветущий, наполненный солнцем, и он стоит в центре, смотрит на меня, и я знаю, что всё будет хорошо.

Просыпаюсь оттого, что Лира уже в комнате, раздвигает шторы, впуская свет, и я понимаю, что этот день настал.

Сегодня моя свадьба. Сегодня я стану женой Дэйнара Эштара. И пусть где-то там мои родственники всё ещё на свободе, пусть опасность не исчезла, сегодня я позволю себе просто быть счастливой.

— Уже пора вставать, госпожа, — говорит Лира тихо, помогая мне встать с кровати.

Замечаю, что она уже разложила гребни, воду и шпильки по местам, а то великолепное платье висит на вешалке, напоминая, что это всё не сон.

Я киваю, чувствуя, как всё внутри замирает от волнения, и позволяю Лире отвести меня к умывальнику, после чего спешно завтракаю и уже направляюсь к креслу перед зеркалом, где она начинает колдовать над моими волосами, заплетая их в сложную причёску с мелкими косами и жемчужными шпильками.

Платье надевают очень осторожно, будто боятся повредить его или меня. От тяжести юбок оно словно давит даже на плечи, кружево мягко щекочет запястье, а шлейф тянется за мной, когда я решаюсь сделать первый шаг с тихим шелестом.

— Вы прекрасны, госпожа, — шепчет Лира, а в уголках её глаз появляется влага, предательски выдающая её искренние эмоции.

Так приятно видеть, что люди от чистого сердца за тебя рады, что я не могу сдержать порыва чувств и обнимаю служанку, после чего она лично накидывает на мою голову едва прозрачную вуаль, скрывающую волосы и лицо.

В доме царит настоящая суета в последних приготовлениях к свадьбе, слуги бегают с корзинами свежих цветов, кто-то поправляет и без того идеальные украшения на столах в зале. Но мои мысли заняты лишь тем, что я уже скоро увижу Дэйнара и стану его настоящей женой.

Карета ждёт у ворот в сопровождении стражников в синих плащах. Они сидят на лошадях, готовые сопровождать меня до храма. Лира помогает мне забраться внутрь, поправляет шлейф, подол, и я удобно сажусь на мягкое сиденье, чувствуя, как сильно колотится сердце в моей груди.

Дорога до храма должна занять не больше получаса, но для меня она кажется вечностью. Я всё смотрю в окно на проплывающие мимо особняки, на редких прохожих, что иногда останавливаются, чтобы взглянуть на карету, и щурюсь от солнца, поднимающегося всё выше, заливая улицы золотистым светом.

Вдруг карета резко останавливается. Снаружи раздаются крики, звон мечей. Что-то тяжёлое ударяет в экипаж, и я понимаю, что пол кареты распахивается словно створки. Кто-то дёргает меня за ногу, я даже не успеваю закричать. Падение длится всего секунду, после чего я с силой ударяюсь обо что-то твёрдое. В этот же миг девушку в похожем платье и вуали с рыжими волосами буквально подкидывают с силой в карету и закрывают её створки.

В лёгкие врывается какой-то сладковатый запах, я хочу крикнуть, но понимаю, что глаза мои закрываются. Разум заволакивает темнота, а всё вокруг словно исчезает.

В себя я прихожу от холода. Кажется, я лежу на чём-то жёстком, сыром, и пальцы сами собой сжимаются, нащупывая каменную крошку под ладонями. Платье, белое, расшитое серебром, теперь грязное, измятое, кружево порвано.

Первое, что я чувствую, это боль в затылке и тяжесть во всём теле, будто меня переехала повозка, а потом кто-то добил камнем. Пытаюсь пошевелиться, но руки и ноги не слушаются, а когда я всё же нахожу в себе силы перевернуться набок, из горла вырывается глухой стон.

Я лежу так несколько минут, может, час, не знаю, потому что время здесь течёт иначе, и только когда боль в голове становится чуть тупее, я решаюсь приподняться. Плечо ноет, бок саднит, и я вспоминаю удар о землю, когда летела из кареты.

Осматриваюсь. Подвал небольшой, камни старые, кое-где покрытые мхом, а в углу стоит какая-то сломанная мебель, которую, кажется, не трогали годами. Единственным источником света оказывается узкое оконце под самым потолком, забранное решёткой, сквозь которое пробивается серый, унылый луч. Судя по его бледности, сейчас либо раннее утро, либо поздний вечер, но я теряюсь во времени и не понимаю, сколько прошло с момента нападения.

Дэйнар, наверное, уже понял, что меня подменили, но как он найдёт меня здесь?

Пробую встать на ноги, но они дрожат, подкашиваются, и я падаю на колени, больно ударяясь о камень. Платье путается под ногами, и я с отчаянием понимаю, что в этом тряпье я даже не смогу нормально двигаться. Рву юбку, не жалея кружева и вышивки, только бы освободить ноги, и через несколько минут, грязная, растрёпанная, но твёрдо стоящая на ногах, я оглядываюсь в поисках выхода.

Во тьме находится массивная дверь, но она, кажется, заперта снаружи.

— Эй! — кричу я, — кто-нибудь! Помогите!

Крик выходит каким-то сдавленным и слабым, но я не оставляю попыток, бью ладонью в дверь. Но всё тщетно. Никто словно не слышит меня. Рядом есть хоть одна живая душа? Или меня заперли здесь, чтобы навсегда забыть?

Кажется, в какой-то миг я начинаю слышать шаги. Они разносятся далеко, словно кто-то тяжело спускается по лестнице. С каждым шагом моё сердце начинает биться всё чаще, а разум подсказывает, что ничего хорошего ждать не приходится.

Дверь отворяется, и в проёме появляется огромный мужчина, но даже в тусклом свете оконца я вижу медный отблеск на его волосах.

— Вот и наша гостья очнулась, — скрипит он, шагая внутрь и запирая за собой двери на ключ. — Дочь моя, не рада меня видеть?

Я отступаю на шаг, пока спина не упирается в холодную каменную стену, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле, потому что передо мной стоит тот, кого я знаю только по чужим воспоминаниям, тот, кто бросил Мистрею на смерть, тот, кто теперь смотрит на меня глазами, полными такой холодной, пробирающей до костей ненависти, что мне становится трудно дышать.

— Как ты, дочь нашего дома, могла замуж за этих варваров пойти? — почти рычит он, и его голос гулко разносится по подвалу, заставляя стены содрогаться, а где-то сверху осыпается каменная крошка. — Лучше бы тебя отравили в замке, чем видеть, как ты продаёшься врагу. Но теперь службу мне сослужишь, и я уничтожу этого канцлера, а потом и до императора доберусь. А ты, смотри, может и живой останешься, но только по моей милости.

Внезапно, глядя на это перекошенное от ярости лицо, я понимаю, что страх, который сковал меня при виде отца, вдруг начал отступать.

— По вашей милости меня казнить должны были, — говорю, и голос не дрожит, хотя внутри всё трепещет как осиновый лист.

— И это была бы честь, защитить семью ценой своей жизни! — рявкает он, делая шаг ко мне. — Если бы ты не сбежала, а покорно приняла казнь, нас не искали бы. Твоя смерть дала бы нам время подготовиться, нанести удар, вернуть то, что принадлежит нам по праву, а ты всё испортила своим трусливым бегством.

Я смотрю на него и вижу, как эта вера горит в его глазах, делая их безумными и страшными, как он действительно считает себя правым, как он действительно считает, что смерть собственной дочери — это достойная плата за его амбиции.

— Вы бросили меня, — говорю, и голос срывается, становится тише, но в нём появляется что-то острое, колючее. — Вы оставили меня умирать, вы наняли убийц, чтобы добить, и теперь вы говорите о чести семьи?

— Честь семьи выше всего, Мистрея, — на его губах появляется холодная, жестокая усмешка. — Ты всегда была слабой, больной, никчёмной, и отец, твой дед, ошибался, когда надеялся, что из тебя выйдет толк. А теперь ты ещё и предательница, связавшаяся с врагом.

Я чувствую, как внутри поднимается обжигающая злость и делаю шаг вперёд

не помня себя, поднимаю руку, пытаясь призвать камни, пытаясь почувствовать их древнюю, успокаивающую песню, но внутри пустота, только глухая, давящая тишина, и я ничего не чувствую, ничего, кроме холода камней под ногами и собственного бешеного сердцебиения.

— Не старайся, — смеётся он, и его смех гулко отражается от стен. — Стены этой камеры замешаны с пылью энергоподавляющих камней, так что свою жалкую магию оставь при себе. Здесь ты никто, Мистрея, просто девчонка, которая думала, что может стать кем-то.

Я опускаю руку, чувствуя, как внутри всё обрывается, как последняя надежда рассыпается в прах, и понимаю, что без магии я никто, просто девушка в грязном, разорванном платье, запертая в подвале, и единственный, кто может меня спасти, даже не знает, где я.

— Ты нужна мне живой, — говорит он, подходя ближе, и я вижу каждую морщину на его лице, каждый седой волос в его рыжей шевелюре. — Не потому что я забочусь о тебе, нет, ты просто приманка для твоего драгоценного канцлера. Если он правда любит тебя, то придёт, и тогда он пожалеет об этом. Молись, чтобы он оказался умнее и не сунулся сюда, — говорит он тихо. — Тогда, возможно, ты останешься в живых. А если нет, что ж, вы умрёте вместе.

Дверь захлопывается с глухим стуком, ключ поворачивается в замке, и я остаюсь одна в полумраке, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как слёзы текут по щекам, горячие, бессильные, солёные.

Дэйнар, пожалуйста, не приходи, шепчу я в пустоту, но слова тонут в тишине, и только капли воды где-то в углу отбивают бесконечный, монотонный ритм. Пожалуйста, не приходи, потому что если ты попадёшь в эту ловушку, я никогда себе этого не прощу.

Слёзы высыхают быстро, потому что плакать здесь, в этой сырой темноте, бесполезно, да и не хочется давать им ещё одно удовольствие видеть мою слабость. Я вытираю лицо подолом грязного платья, приглаживаю растрепавшиеся волосы и сажусь на пол, прислонившись спиной к стене, там, где под потолком пробивается тусклый свет, чтобы хоть немного видеть происходящее вокруг.

Время тянется медленно, кажется, прошло несколько часов, а может, всего ничего, я уже не различаю, когда слышу шаги за дверью.

Уже через несколько мгновений на пороге появляется брат Мистреи с деревянным подносом в руках, на котором стоит миска. Он высокий, с хищным лицом и глазами цвета болотной тины.

— Ешь, — звучит его надменный приказ. — Не надейся, что кто-то будет кормить тебя с ложечки. Ты теперь не принцесса и не невеста канцлера, а обычная пленница, и твоя жизнь зависит от того, насколько ты будешь послушной.

Я кидаю взгляд на серую отправтительную жижу с, кажется, чёртсвым хлебом и перевожу удивительно спокойный взгляд на брата.

— Зато сейчас ты мне еду носишь, — говорю тихо в надежде, что это прозвучит с достоинством. — А я выбираю, есть мне или нет.

— Ты забываешься, сестрица, — цедит он сквозь зубы. — Ты здесь не для того, чтобы выбирать. Ты приманка, и приманки не имеют права голоса.

— Приманка, которая не желает ею быть, — отвечаю холодно. — Что будет с приманкой, которая не ест, не пьёт и не сотрудничает? Вы не можете меня убить, я нужна вам живой, чтобы заманить канцлера. А значит, вы будете уговаривать, упрашивать, заставлять, но я всё равно не стану вашей послушной куклой.

Брат Мистреи не успевает ответить, потому что в этот момент где-то наверху раздаётся оглушительный взрыв, от которого стены подвала содрогаются, а с потолка сыплется мелкая каменная крошка, забиваясь в волосы и за воротник платья. Я чувствую, как пол под ногами ходит ходуном, будто сама земля решила разверзнуться, и машинально прижимаюсь спиной к стене, чтобы не упасть.

Снаружи доносятся крики, звон мечей, топот множества ног, и всё это сливается в один сплошной гул, от которого закладывает уши, а сердце начинает колотиться сильнее, потому что я знаю, что это он. Это Дэйнар. Он пришёл за мной, несмотря на то, что это явная ловушка именно для него.

Брат бледнеет, его лицо становится белым как полотно, и он хватается за рукоять меча, но пальцы дрожат, и я вижу, как он боится, как его глаза мечутся между мной и дверью, будто он не знает, что делать, оставаться или бежать.

Где-то внутри меня разгораются нотки злорадства. Вот этот вот наследник прикрывался слабой и болеющей сестрой, чтобы вернуть королевство? Смешно. Наверняка, Мистрею и не лечили спецаильно, чтобы избавиться проще было на всякий случай. Сейчас ведь я не чувствую ни чуть той боли или слабости, что была в её теле.

— Твой драгоценный канцлер, — шипит он голосом, полным страха и злобы. — Он пожалеет, что сунулся сюда. Отец убьёт его, а потом…

Он не заканчивает, потому что в этот момент дверь, та самая массивная дверь, которую он только что запер на ключ, содрогается от мощного удара, и я вижу, как щепки летят в разные стороны, как замок трещит, не выдерживая напора. Ещё удар, и железные петли начинают гнуться, а я чувствую, как внутри поднимается надежда, такая сильная, что кружится голова.

Брат отступает, хватает меня за руку, дёргает к себе, и его пальцы впиваются в моё запястье так сильно, что я вскрикиваю от боли, но он не отпускает, только прижимает меня к себе, будто я щит, будто я последняя его надежда на спасение.

— Стой! — кричит он, когда дверь с треском вылетает из проёма, и в камеру врывается свет факелов, ослепительный после долгой темноты.

Дэйнар стоит на пороге в тёмной, почти чёрной броне, покрытой серебряными рунами, которые пульсируют слабым, зловещим светом, будто дышат в такт его сердцу. Меч в его руке пылает, будто выкован из чистого огня, и жар от него такой, что я чувствую кожей даже на расстоянии.

За его спиной коридор, заваленный телами, и я вижу, как стражники в синих плащах добивают последних нападающих, как мелькают клинки, как льётся кровь, как их командиры отдают приказы резкими, рублеными фразами. Несколько лучников замерли в боевых стойках, прикрывая канцлера, но он не оглядывается, не проверяет, всё ли чисто. Он смотрит только на меня.

— Отпусти её, — голос Дэйнара звучит низко, рычаще, будто зверь, который наконец нашёл свою добычу, и в этом голосе нет ни капли сомнения или страха.

От его холодной, неумолимой решимости у меня мурашки бегут по коже.

— Не подходи! — брат Мистреи вжимает меня в стену, его рука ложится мне на горло, и я чувствую, как его пальцы сжимаются, перекрывая дыхание. — Я убью её, клянусь! Сделай шаг, и она умрёт!

Дэйнар не двигается, глядя на захватчика с презрением.

— Ты не убьёшь её, — говорит канцлер спокойно. — Потому что тогда ты потеряешь единственный козырь. А без неё ты никто.

Мой пленитель сглатывает, и я чувствую, как его рука дрожит у моего горла. Он понимает, что Дэйнар прав, понимает, что проиграл, но не может признать это, не может сдаться, потому что тогда всё, ради чего он жил, окажется бессмысленным.

— Отпусти её по-хорошему, — продолжает Дэйнар, делая шаг вперёд, и его меч вспыхивает ярче, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. — Я обещаю быструю смерть.

— Пошёл ты! — он выхватывает кинжал из-за пояса и замахивается на меня.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как лезвие рассекает воздух.

Удара правда не следует. Вместо этого я слышу глухой хруст, вскрик, и чьи-то руки подхватывают меня, унося прочь из этого места, прочь от стены, прочь от опасности.

Открываю глаза и вижу Дэйнара на том месте, где только что был брат Мистреи, который уже лежит на полу, скорчившись, и его рука вывернута под неестественным углом.

— Я сказал, не трогай её, — цедит канцлер даже не пытаясь скрыть свою ярость в голосе.

Брат пытается подняться, но не может, только скулит от боли, и Дэйнар отбрасывает его ногой в сторону, будто пустую коробку.

— Всё кончено, — говорит он, поворачиваясь ко мне, и его лицо смягчается, исчезает та холодная маска, которую он носит для врагов, и я вижу того, кого люблю. — Ты в безопасности.

— Ты пришёл, — шепчу я сорвавшимся голосом, сама не замечая текущих по щекам слёз. — Я думала… я боялась…

— Я всегда приду, — он подхватывает меня на руки, прижимает к себе, и я чувствую, как бьётся его сердце. — Ты моя жена. Я никогда тебя не оставлю. К демонам традиции, ни на шаг больше от себя не отпущу.

Карета мягко покачивается на неровной дороге, а я сижу на кожаном сиденье, прижимаясь плечом к Дэйнару, чувствуя, как его рука обнимает меня за талию, не отпуская ни на секунду, будто он боится, что я снова исчезну, если ослабит хватку.

За окнами давно стемнело, только луна пробивается сквозь редкие облака, освещая пустынную дорогу, ведущую прочь от того проклятого места. Едем мы медленно в сопровождении целого отряда стражников Дейнара.

— Я распорядился, чтобы в карете приготовили всё необходимое, — говорит он тихо, почти невесомо, но в этой тишине каждое слово отдаётся в моей груди. — Воды, чистое платье. Ты не можешь появиться в храме в таком виде.

— В храме? — уточняю я, широко распахнув глаза.

— День ещё не закончился, — едва заметно улыбается дракон. — Или ты против стать моей женой сегодня?

Я мотаю головой.

Он помогает мне умыться, и я чувствую, как прохладная вода смывает с лица слёзы, пыль, остатки страха, возвращая ощущение реальности. Потом он протягивает мне простое, белое платье без вышивки и кружев, но чистое, мягкое, пахнущее лёгкими травами.

— Переоденься, это запасное, на случай, если бы с твоим что-то случилось, — говорит он, отворачиваясь к окну, и я быстро снимаю с себя лохмотья, натягиваю новое платье, чувствуя, как ткань ласково облегает тело, как возвращается ко мне та самая Марианна, которая знает, чего хочет.

— Готово, — шепчу я.

Дэйнар поворачивается, смотрит на меня долгим, внимательным взглядом, заставляя моё сердце биться чаще.

— Ни мгновения дольше ждать не желаю, — говорит он решительно.

Карета останавливается у маленькой каменной часовни, спрятанной в глубине старого парка, где нас уже ждёт священник с книгой в руках и свечами, горящими ровным, спокойным пламенем. Его элитный отряд выстраивается вдоль дорожки, образуя живой коридор, и их суровые лица сейчас светятся каким-то странным, почти трогательным волнением.

— Ты уверена? — спрашивает Дэйнар, и я вижу, как его рука чуть дрожит, когда он протягивает её мне.

— Более чем, — отвечаю, вкладывая свою ладонь в его.

Мы идём по этому живому коридору, и я чувствую на себе взгляды воинов, но в них нет осуждения или насмешки, только уважение и какая-то тихая радость за своего командира. Священник ждёт нас у алтаря, и его голос звучит торжественно, когда он начинает читать слова обряда.

Я не могу оторвать взгляда от Дэйнара, освещённого мягким сиянием свечей и лунного света, льющегося из окна и не слышу слов. Зато я чувствую, как он берёт мои руки в свои, как надевает кольцо на мой палец, как говорит «да» твёрдо и уверенно.

— Да, — шепчу я в ответ, вкладывая в это согласие все чувства, что не вмещаются в груди.

Поцелуй после обряда получается коротким, почти невесомым, словно Дэйнар не желает меня смушать, но в нём столько нежности, что у меня слёзы снова наворачиваются на глаза. И я не стесняюсь их, потому что теперь я его жена, и я имею право быть слабой рядом с ним.

— Спасибо, что приехали сюда и дождались нас до столь позднего часа, — дракон благодарит служителя храма. — Дорога сюда не близкая, мои люди сопроводят вас обратно.

Один взмах рукой и четверо мужчин из живого коридора по команде делают шаг вперёд вподтверждение его слов.

А мы отправляемся домой.

Обратная дорога в особняк проходит в странной тишине, будто мы оба наконец выдохнули после долгой гонки и последних событий. Да и не тянет сейчас на разговоры, а я могу лишь рассыпаться в благодарностях за всё, что он сделал.

Когда мы въезжаем во двор, я вижу, что окна дома светятся, но зал, где должно было быть торжество, пуст. Слуги уже убрали со столов, и только остатки еды напоминают о том, что здесь должны были пировать гости, которые разъехались, так и не дождавшись невесты.

— Ваше превосходительство, — к нам подбегает распорядитель с растерянным лицом. — Гости… они…

— Я знаю, — перебивает Дэйнар, не давая ему закончить. — Пусть воины заходят в дом. Достаньте лучшее вино из моих погребов. Сегодня мы празднуем здесь, с теми, кто действительно заслужил этот праздник.

Распорядитель кивает и убегает выполнять приказ, а я смотрю на Дэйнара и чувствую, как внутри разливается тепло. Сжимаю его руку чуть крепче, отчасти даже радуясь, что после всего произошедшего я не должна держать лицо перед толпой практически незнакомых мне людей.

Воины заходят в дом, рассаживаются за длинные столы, и слуги разносят вино, простое, но хорошее. Я вижу, как они улыбаются, как поднимают бокалы, как их командиры произносят тосты за здоровье молодых.

— За нашего канцлера и его жену! — кричит кто-то, и все подхватывают, и я чувствую, как щёки заливает краской.

— За тех, кто не побоялся пойти за нами в этот ад, — говорит Дэйнар, поднимая свой бокал с гордостью в голосе.

Мы пьём, едим простую, грубую еду, которую едят воины, но мне кажется, что это самое вкусное, что я пробовала в своей жизни, потому что рядом со мной те, кто спас меня, и тот, кто любит меня.

Когда последний бокал допит, когда последний тост произнесён, Дэйнар берёт меня за руку и ведёт наверх, в свои покои, которые теперь стали нашими.

— Устала? — спрашивает он, закрывая дверь.

— Нет, — качаю головой, хотя всё тело ноет, и глаза слипаются. — Я счастлива.

Он улыбается, и эта улыбка, такая редкая, такая тёплая, заставляет моё сердце биться быстрее.

— Я тоже, — говорит он, притягивая меня к себе.

Ночь за окном тихая, спокойная, и где-то там, вдалеке, слышен лай собак и перекличка стражников.

Он притягивает меня ближе и осторожно касается моих губ поцелуем, скрытым ото всех глаз. Пара уверенных движений по моей талии в миг заставляют меня проснуться и ответить на эту внезапную ласку.

Его губы скользят по моей щеке, спускаются к шее. Я запрокидываю голову, чувствуя, как внутри разливается тепло, которого я никогда раньше не испытывала. Мои пальцы сами собой зарываются в его мягкие волосы.

Он целует изгиб моей шеи, втягивает кожу, оставляя влажное пятно, затем ведёт языком ниже, к ключице. Я выдыхаю, не в силах сдержать дрожь. Его дыхание горячее, обжигающее, и от этого жара по телу разбегаются мурашки.

Дэйнар подхватывает меня на руки, укладывая на кровать, и накрывает своим тяжёлым горячим телом.

Мы сталкиваемся взглядами, а я утопаю в его тёмных, почти чёрных сейчас глазах.

— Я хочу тебя, — говорит он низким, чуть хрипловатым голосом, от которого вибрирует где-то внутри. — Моя жена, моя Мари.

Вместо ответа я лишь чуть приподнимаюсь, касаясь его губ поцелуем. Он быстро перехватывает инициативу, заставляя меня потерять счёт времени. Я забываю обо всём, чувствуя только его губы и руки, гладящие мою спину и распускающие завязки.

Его ладони скользят по моей пояснице, поднимаются выше, оглаживают лопатки. Пальцы находят каждый позвонок, нажимают, расслабляют, и я млею от этих прикосновений. Он отрывается от моих губ и осторожно помогает избавиться от одежды. Холод воздуха касается моих плеч, но внутри разливается жар, требующий выхода. Его ладони ложатся на мою талию, гладят, поднимаются к груди. Он обводит большими пальцами соски, и они тут же откликаются, твердеют.

— Как же ты прекрасна, — говорит он ровно перед тем, как коснуться губами моей груди.

Я не успеваю ответить, заливаясь румянцем. В следующий миг он накрывает стыдливо сжавшуюся горошинку губами. Его язык кружит вокруг, то надавливает, то едва касается. Вторая его рука ласкает другую грудь, пальцы сжимают, пощипывают, и я выгибаюсь, хватаясь за его плечи.

В то же время его рука скользит меж моих бёдер, спускаясь ниже и касаясь сокровенных мест. Он гладит меня там, через тонкую ткань, затем отодвигает её в сторону. Пальцы скользят по влажной складке, находят самую чувствительную точку, надавливают, кружат.

Стон сам срывается с моих губ его именем.

— Дэйнар, — кажется, это единственное слово, которое сейчас я могу вспомнить.

Он поднимает голову, заглядывая в мои глаза. Его пальцы продолжают своё движение, медленно, ритмично, заставляя меня выгибаться и хвататься за простыни. Я чувствую, как внутри нарастает напряжение, как каждое прикосновение отдаётся сладкой дрожью.

— Не останавливайся, — шепчу я.

Он улыбается краем губ, наклоняется и целует меня в живот, спускаясь всё ниже, оставляя влажную дорожку на моей коже. Его губы скользят по внутренней стороне бедра, и я уже не могу сдерживать стоны, они вырываются сами, громче, откровеннее.

Чуть прикусывает кожу, а затем проводит языком по самой чувствительной точке, ласкает её активными толчками, а затем и вовсе проникает внутрь.

Я хватаю его за волосы, не зная, хочу ли оттолкнуть или прижать ещё ближе. Он не останавливается, только усиливает натиск, и я чувствую, как первая волна наслаждения накатывает, разбивается, оставляя после себя сладкую истому.

Он поднимается, нависает надо мной, целует меня глубоко, жадно. Его бёдра раздвигают мои ноги, он пристраивается у входа, медлит, смотрит в мои глаза.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Он входит в меня медленно, осторожно. Короткая вспышка боли, и он замирает, гладит мои волосы, шепчет что-то ласковое, но я не разбираю слов. Чувствую только его дыхание у своего уха.

— Всё хорошо, — выдыхаю я.

И тогда она начинает двигаться. Сначала плавно, потом быстрее. Каждое его движение отзывается внутри новой волной удовольствия. Я вцепляюсь в его спину, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей, как он напряжён, как сдерживается.

Его бёдра ударяются о мои, кровать скрипит в такт. Я обхватываю его ногами, притягивая ближе, глубже. Он утыкается носом в мою шею, его дыхание становится горячим, прерывистым. Я чувствую, как его тело напрягается, как он близок к грани.

Моя собственная волна нарастает, захлёстывает с головой. Я выгибаюсь, кричу, сжимаю его внутри себя. Он вздрагивает, прижимается ко мне, и я чувствую, как его тело содрогается в унисон с моим.

Сама не понимаю, как потом он оказывается рядом. Как после всего произошедшего за день тяжелеет моя голова. Слышу лишь его тихий голос и чувствую нежные прикосновения.

— Спи, — шепчет он, накрывая меня одеялом. — Я рядом.

Проваливаюсь в спокойный тёплый сон без сновидений.

И утром он правда оказывается рядом. Спит, прижав меня к себе. Такой удивительно красивый!

Впервые, кажется, вижу его так близко. А ещё настолько спокойным.

— Что, леди Эштар, уже готова сбежать от меня? — лениво, словно довольный кот, произносит Дэйнар, как только я собираюсь выбраться из постели, чтобы принять ванну.

— Не сбежать, а привести себя в порядок, — шепчу я, касаясь губами его подбородка. — Тебе тоже не помешало бы.

Дэйнар переворачивается, нависает надо мной, опираясь на локти, и я оказываюсь в ловушке между его рук.

— Я передумал, — его голос становится ниже. — Ванна подождёт.

Я не успеваю возразить, потому что его губы уже на моих, и поцелуй получается таким жадным и собственническим, будто он хочет убедиться, что я никуда не делась.

Его руки гладят мои бёдра, приподнимают, притягивают ближе, и я чувствую, как его тело реагирует на меня.

— Дэйнар, — выдыхаю я между поцелуями. — Утро. Скоро придут гости. Леди Ашита обещала…

— К чёрту гостей, — рычит он, но всё равно отстраняется, тяжело дыша, и смотрит на меня с таким сожалением. — Ладно, — выдыхает он.

Выбираюсь из постели, пока он не передумал и накидываю в спешке халат. Ухожу в ванную, чувствуя на себе его взгляд до самого поворота.

Вода смывает следы усталости, но не следы его поцелуев. Я смотрю на розовые пятна на шее, на груди, на бёдрах и не могу перестать улыбаться. Теперь я понимаю, что значит быть желанной, что значит принадлежать кому-то полностью. Переодеваюсь в уже подготовленное платье, которое скрывает часть этих следов, правда, не полностью.

Когда возвращаюсь в спальню, Дэйнар уже одет в простую белую рубашку с расстёгнутым воротом. Волосы ещё влажные, и я догадываюсь, что он успел воспользоваться соседней ванной, пока меня не было.

— Иди сюда, — говорит он, протягивая руку, и я подхожу, позволяю притянуть себя к его груди. — Ты пахнешь так нежно.

— Твои травы, — пожимаю плечами. — Лира приготовила.

Он целует меня в макушку, потом отстраняется, берёт за руку и ведёт вниз, в малую столовую. На столе уже накрыт завтрак. Здесь каша с ягодами, свежий хлеб, масло, мёд, чай, и я с удивлением понимаю, что хочу есть. А потому завтрак начинается в полной тишине, а я с упоением наслаждаюсь удивительно вкусной, пусть и простой едой.

Дэйнар намазывает масло на хлеб, подносит чашку к губам и в этот миг кажется мне таким тёплым и почти домашним, от чего я на какое-то время забываю, что ела кашу.

Я замечаю, как муж, какое слово то непривычное, ловит мой взгляд на себе и улыбается краем губ.

— О чём думаешь? — спрашивает он.

— О том, что ты другой, — отвечаю честно. — Когда мы одни.

— Я всегда такой. Просто раньше не мог себе позволить. Ты была невестой, почти чужой. А теперь ты моя жена.

— И что изменилось?

— Всё, — он отставляет чашку, глядя на меня с теплом. — Теперь я могу быть собой. ы моя, и мне всё равно, что думают другие.

Я не нахожу слов, только сжимаю его руку, лежащую на столе, и мы сидим так, пока Лира не появляется в дверях.

— Госпожа, — говорит она, и я замечаю, что она улыбается. — Леди Ашита и ещё несколько дам прибыли. Говорят, хотят поздравить вас с бракосочетанием.

Дэйнар вздыхает, поднимается.

— Я оставлю вас. Мне нужно в цитадель, император ждёт отчёта. — Он подходит ко мне, целует в лоб, шепчет на ухо: — Не скучай без меня. И если эти дамы начнут докучать, скажи охране, они выпроводят.

Я киваю, и он уходит, а я направляюсь в гостиную, где уже слышны голоса.

Леди Ашита, леди Мирра, баронесса Фреда и ещё несколько знакомых с приёма сидят на диванах, потягивают чай и оживлённо переговариваются. Увидев меня, они замолкают, а потом леди Ашита поднимается и идёт навстречу, обнимая меня, как старую подругу.

— Милая, как мы переволновались, когда узнали, что случилось, — говорит она, и в её голосе столько искреннего участия, что у меня теплеет на душе. — Слава духам, канцлер успел.

— Расскажите, расскажите! — баронесса Фреда подскакивает с места, её глаза горят любопытством. — Мы слышали, что в храм привезли какую-то подмену, а настоящую невесту похитили прямо из кареты. Говорят, канцлер пришёл в такую ярость, что стены дрожали.

Я сажусь на диван, чувствуя, как краска заливает щёки. Леди Мирра передаёт мне чашку чая, и я делаю глоток, чтобы скрыть смущение.

— Правда, правда, — подхватывает леди Элен, та, что извинялась передо мной на приёме. — Мой кузен служит в страже, он рассказывал, как канцлер метал громы и молнии, когда понял, что в карете не вы. Говорят, его аура была такой мощной, что все стражники попадали на колени.

— Не преувеличивайте, — бормочу я, но внутри всё переворачивается от гордости. Он метал громы и молнии. Ради меня.

— Ничуть, — уверяет леди Ашита. — Вы бы видели его, когда он ворвался в храм и скинул вуаль с той самозванки. Говорят, она чуть в обморок не упала от его взгляда.

— А когда он помчался спасать вас, — добавляет баронесса Фреда, — вся его охрана едва поспевала. Говорят, он нёсся как ураган.

Я слушаю их и чувствую, как сердце переполняется любовью к этому мужчине, который не побоялся пойти за мной в самое пекло, который не остановился ни перед чем.

— И самое главное, — леди Ашита понижает голос, — все теперь обсуждают, как он прекрасен в гневе. Никто и не знал, что наш ледяной канцлер способен на такие эмоции. Говорят, дамы теперь ломают головы, кому же так повезло, что он выбрал именно её.

Я краснею ещё сильнее, и леди Мирра гладит меня по руке.

— Вы счастливица, дорогая. Он действительно вас любит.

Дамы ещё долго не отпускают меня, перебирая события вчерашнего дня с таким жаром, будто сами были их участницами. Леди Элен рассказывает, как её кузен, тот самый стражник, видел, как Дэйнар вылетел из храма, даже не дожидаясь окончания церемонии, как его конь вставал на дыбы от одного только прикосновения шпор. Баронесса Фреда добавляет, что её повар слышал от кучерова брата, что канцлер пересёк полгорода за четверть часа, хотя обычно дорога занимает не меньше получаса.

— А как же вы? — леди Мирра подаётся вперёд, и её глаза блестят от любопытства. — Расскажите, как прошла сама церемония? Мы слышали, она была, так сказать, необычной.

Я делаю глоток чая, вспоминая ту маленькую часовню в глубине парка, живой коридор из стражников, лунный свет, льющийся сквозь окна, и его глаза, которые смотрели только на меня.

— Всё случилось очень быстро, — отвечаю, чувствуя, как теплеет внутри от этих воспоминаний. — Мы приехали ночью, священник уже ждал. Не было ни гостей, ни музыки, только свечи и мы двое.

— И стражники, — добавляет леди Ашита с лёгкой улыбкой. — Я слышала, они выстроились в живой коридор. Это очень трогательно.

— Они рисковали жизнями ради меня, — киваю. — Канцлер сказал, что они заслужили быть свидетелями.

Леди Элен вздыхает, прижимая руки к груди, а баронесса Фреда смахивает несуществующую слезу.

— Какая романтика, — шепчет она. — Венчаться под защитой тех, кто сражался за ваше счастье.

Я не поправляю её, хотя на самом деле те стражники сражались не за моё счастье, а за мою жизнь, и разница здесь огромна. Но сейчас, в этом тёплом кругу, в этих мягких креслах, под звон чайных ложек, мне не хочется вспоминать о крови и боли.

— А платье? — леди Мирра оглядывает меня с ног до головы. — Вы в том самом, в котором ехали в храм?

— Нет, то пришлось оставить, — качаю головой. — Оно было… испорчено. Это платье из гардероба канцлера, Лира подобрала по размеру.

— Всё равно вы прекрасны, — заключает леди Ашита, и остальные согласно кивают.

Я улыбаюсь, чувствуя, как напряжение, которое я даже не замечала, постепенно отпускает. Впервые за долгое время я просто сижу с женщинами, пью чай и обсуждаю наряды, и это кажется мне удивительно правильным, почти домашним.

Разговор перетекает на другие темы, кто-то вспоминает прошлогодний бал, кто-то жалуется на погоду, кто-то рассказывает забавную историю о своей свекрови. Я слушаю, иногда вставляю короткие реплики, и мне кажется, что я знала этих женщин всю жизнь.

Дверь в гостиную открывается, и на пороге появляется Дэйнар.

Он уже не в той простой рубашке, в которой был утром, а в строгом тёмно-синем камзоле, с идеально убранными волосами, и я вижу, как дамы за моей спиной выпрямляются, поправляют юбки, приглаживают волосы. Я чувствую, как напряжение возвращается, но теперь оно другое, липкое, тревожное, потому что его лицо спокойно, слишком спокойно, а в глазах застыла та самая сталь, которую я научилась распознавать.

— Прошу прощения, что прерываю вашу беседу, — говорит он, и его голос ровный, вежливый, но я слышу в нём скрытую твёрдость. — Но мне нужно украсть у вас мою жену.

Леди Ашита первой приходит в себя. Она поднимается, поправляет кружево на рукаве и улыбается так тепло, будто это самый естественный поступок в мире.

— Мы и сами уже засиделись, ваше превосходительство, — говорит она. — Нам пора.

Остальные дамы тоже встают, собирают сумочки, веера, и я слышу, как баронесса Фреда шепчет леди Мирре: «Какой заботливый муж», а леди Элен вздыхает: «Счастливица».

Я провожаю их до дверей, обмениваюсь прощальными объятиями с леди Ашитой, и когда последняя карета скрывается за воротами, поворачиваюсь к Дэйнару. Он стоит в дверях гостиной, и его лицо по-прежнему спокойно, но я чувствую, что что-то не так.

— Что случилось? — спрашиваю, подходя ближе.

Он молчит, берёт меня за руку и ведёт наверх, в свой кабинет, куда я теперь могу входить в любое время, стоит лишь пожелать. Там, за закрытой дверью, он садится в кресло, притягивает меня к себе, и я чувствую, как его пальцы сжимают мои.

— Варрад начал расследование, — говорит он тихо. — Он уверяет императора, что ты шпион своей семьи, что всё это было построено против империи.

Внутри меня всё обрывается. Я смотрю на него, на его спокойное лицо, на эту сталь в глазах, и чувствую, как страх поднимается откуда-то из глубины, холодный, липкий, неумолимый.

— Но это не так, — шепчу я. — Ты знаешь, что это не так.

— Я знаю, — он прижимает меня к себе, и я слышу, как бьётся его сердце, ровно, сильно, уверенно. — И император знает. Но Варрад требует доказательств, и пока мы их не предоставим, он будет давить.

Следующие дни тянутся как один долгий, тяжёлый сон. Дэйнар почти не бывает дома, только заезжает на несколько часов, чтобы переодеться и поужинать со мной, и я вижу, как он устал, как тени залегли под глазами, как каждое его движение стало резче, жёстче. Он не рассказывает мне подробностей, только говорит, что Варрад уже подал прошение в суд и что император вынужден его принять, потому что слишком много свидетелей и «доказательств».

Я не спрашиваю, что будет, если суд признает меня виновной. Я боюсь услышать ответ.

Утром, когда я ещё пью чай в малой столовой, в дверях появляется Лира с бледным лицом и дрожащими руками, от чего я в миг понимаю, что этот день настал.

— Госпожа, — говорит она тихо. — За вами прислали. Канцлер ждёт внизу.

Я киваю, поднимаюсь, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. На мне простое платье, которое Лира выбрала ещё накануне, строгое, без украшений, почти траурное. Я не спрашивала, зачем такое, но догадалась сама.

Дэйнар ждёт у кареты, и когда я подхожу, он берёт меня за руку, помогает забраться внутрь. Всю дорогу он молчит, только сжимает мои пальцы, а я чувствую, как горяча его ладно, она почти обжигающая.

Мы въезжаем во двор цитадели, и я смотрю в окно на высокие серые стены, на стражников в алых плащах, на толпу зевак, которые собрались у ворот. Сегодня судят жену канцлера, и всем интересно посмотреть на ту, кого обвиняют в государственной измене.

В зале заседаний многолюдно. Скамьи для зрителей заполнены до отказа, я узнаю некоторых дам с моего приёма, леди Мирру, баронессу Фреду, даже леди Ашита здесь, и их лица бледны, напряжены. Варрад сидит на отдельной скамье, его губы растянуты в довольной улыбке, и я чувствую, как внутри поднимается злость, но я заставляю себя успокоиться.

Император Рааз-Аштар Хазрад восседает на возвышении, его лицо непроницаемо, только глаза, янтарные, холодные, скользят по залу, по мне, по Дэйнару, который стоит рядом, положив руку на мою талию.

— Дело Марианны Ард, обвиняемой в шпионаже в пользу семьи Анрих, — голос глашатая разносится под высокими сводами. — Слушание открыто.

Варрад поднимается, и его голос льётся мягко, сладко, будто он желает мне только добра.

— Ваше Величество, уважаемые судьи, — он обводит рукой зал. — У меня есть неоспоримые доказательства того, что подсудимая, выдавая себя за безродную сироту, на самом деле была агентом своих родственников, которые до сих пор скрываются от правосудия. Её появление в академии и её знакомство с канцлером, а затем и быстрая помолвка было спланировано заранее.

Я чувствую, как Дэйнар напрягается, его пальцы впиваются в мою талию, но он молчит, он не имеет права говорить, потому что сегодня он не канцлер, а только муж подсудимой. Но ведь мой отец и брат были казнены Дэйнаром. Или нет?

— Что вы можете сказать в свою защиту? — император смотрит на меня холодно

— Я невиновна, Ваше Величество, — говорю уверенно, словно каждой клеточкой помню из опыта Мистреи, как нужно держать себя в свете. — Я никогда не была агентом своей семьи. Я сама стала жертвой их заговора.

— Жертвой? — Варрад усмехается. — Вы, миледи, жертва? Вы, которая соблазнила канцлера, которая втерлась в доверие к императору, которая…

— Довольно, — голос императора режет тишину, и Варрад замолкает. — Мы здесь не для того, чтобы слушать оскорбления. Если у вас есть доказательства, капитан, предъявите их.

Варрад бледнеет, но продолжает улыбаться.

— У меня есть свидетельские показания, Ваше Величество. Люди, которые видели, как подсудимая встречалась с посланниками своего отца. Люди, которые слышали, как она обсуждала планы побега.

Я смотрю на него, и в голове мелькает мысль: он врёт, он всё врёт, но у него есть люди, которые подтвердят его слова, и кто поверит мне, женщине, против капитана императорской гвардии?

— Свидетельские показания могут быть поддельными, — говорит Дэйнар, и я слышу в его голосе сталь. — Я требую более надёжного способа установить истину.

Варрад усмехается, и его глаза вспыхивают злорадством.

— Что вы предлагаете, канцлер? Пытку? Допрос с пристрастием? Ваша жена не выдержит и дня.

— Клятву на камне Верности, — голос Дэйнара звучит спокойно, но я чувствую, как дрожит его рука. — Самый древний и самый надёжный способ. Если она лжёт, камень покажет.

В зале поднимается гул голосов. Я вижу, как леди Ашита хватается за сердце, как леди Мирра закрывает лицо руками. Клятва на камне Верности. Я слышала о ней. Точнее, это скорее воспоминание Мистреи. Это едва ли не крайний способ, который используют только в самых сложных случаях. Если камень почувствует хоть тень лжи, хоть каплю злого умысла, он вспыхнет чёрным огнём, и тогда меня ждёт казнь.

Варрад смотрит на меня, и его улыбка становится шире.

— Я согласен, — говорит он. — Пусть клянётся.

Император кивает, и слуга спустя какое-то время вносит тёмный, почти чёрный камень, с пульсирующими внутри прожилками. Он кладёт его на специальную подставку передо мной, и я чувствую, как от него исходит холод, пробирающий до костей.

— Положи руку, — приказывает император.

Я понимаю, что сейчас решится моя судьба. Я никогда не желала зла Империи, я просто хотела жить, просто хотела быть с Дэйнаром, просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Но камень не разбирает нюансов. Если в моей душе есть хоть что-то, что он сочтёт угрозой, я умру.

Я протягиваю руку и кладу ладонь на камень.

Холод обжигает, проникает в кожу, в кровь, в самые глубины моего сознания. Я закрываю глаза и думаю только о том, что я чувствую на самом деле. Я не враг Империи. Мне всё равно, кто правит этими землями. Мне всё равно, что случилось с королевством Анрих. Я просто хочу жить. Хочу быть счастливой. Хочу, чтобы этот кошмар закончился.

Камень вспыхивает.

Я открываю глаза и вижу белый ровный свет. Он такой спокойный и тёплый плавно льётся из камня, обволакивает мою руку, поднимается вверх. В этот миг я чувствую, как внутри словно мягкой пеленой разливается удивительное умиротворение.

В зале зависает такая тишина, что я отчётливо слышу как в зале кто-то всхлипывает или выдыхает после напряжения. Варрад вскакивает с места, а его лицо искажается яростью.

— Этого не может быть! — кричит он. — Камень сломан! Он не мог показать правду!

— Камень Верности никогда не лжёт, — пространство пронзает холодный голос императора, а Варрад бледнеет. — Обвинения сняты. Дело закрыто.

Я убираю руку, и камень гаснет, снова становясь тёмным и безжизненным. Дэйнар подхватывает меня, прижимает к себе, и я чувствую, как дрожат его руки.

— Всё кончено, — шепчет он мне в волосы. — Всё кончено, моя Мари.

После водоворота событий утро отъезда в северное имение канцлера наступает слишком быстро. Оно выдаётся хмурым, небо затянуто серыми облаками, а ветер треплет занавески в спальне, пока я стою у окна, наблюдая за тем, как слуги суетятся во дворе.

Но я ловлю себя на мысли, что больше всего мой взгляд приковывает Дэйнар. Он отдаёт последние распоряжений спокойным уверенным голосом, которому никто здесь не смеет возразить.

— Госпожа, — Лира подходит ко мне, поправляет ворот моего дорожного платья. — Леди Ашита прибыла. Говорит, хочет проводить вас.

Я киваю и спускаюсь в холл, где с невозмутимым лицом уже ожидает женщина. Она обнимает меня, словно старую подругу.

— Я буду скучать, дорогая, — говорит она тихо. — Вы стали для меня почти дочерью.

— А вы для меня — наставницей и другом, — отвечаю, и в горле встаёт комок. — Спасибо за всё.

Она отстраняется, смотрит на меня внимательно.

— Вы не боитесь? Север — это суровый край. И Варрад, хоть и опозорен, не оставит попыток…

— Я не боюсь, — перебиваю её. — Рядом с Дэйнаром мне ничего не страшно.

Леди Ашита улыбается так тепло, озаряя меня словно летнее солнце лучами.

— Вы счастливица, Марианна. Берегите его. И себя.

Она отходит, и я вижу, как она вытирает щёку, будто случайно смахивает пылинку.

— Кстати, — она понижает голос. — Слухи о суде уже разлетелись по всему городу. Камень Верности показал вашу чистоту, и теперь никто не сомневается, что Варрад действовал из личной неприязни. Император не наказал его открыто, но дал понять, что капитану следует держать дистанцию и быть осторожным.

— А как же его «доказательства» и свидетели?

— Все они исчезли, — леди Ашита усмехается. — Как по волшебству. Думаю, канцлер постарался.

Я не спрашиваю подробностей, не хочу знать. Всё, что я хочу — это сесть в карету и уехать подальше от этого города, от этих интриг, от Варрада и его лжи.

Дэйнар ждёт меня у парадного входа, и когда я выхожу, он протягивает руку, помогает спуститься по ступеням.

— Леди Ашита, — он кивает ей с уважением. — Спасибо, что пришли.

— Это меньшее, что я могу сделать, ваше превосходительство, — отвечает она. — Счастливого пути.

Он помогает мне забраться в карету, забираясь следом, занимая место напротив и карета трогается.

Машу леди Ашите рукой в ответ, предвкушая долгий путь. В столицу то меня привезли под стражей, а возвращаюсь я в тот холодный дом на краю Империи уже хозяйкой.

— Император разрешил нам уехать на год, — говорит Дэйнар, нарушая тишину. — По первому требованию я должен вернуться.

— А если не позовут?

Он усмехается.

— Позовут. Рано или поздно. Но у нас есть год. Этого достаточно, чтобы Хаггар успел обучить тебя всему необходимому.

— А если не успеет?

— Успеет, — он смотрит на меня слишком уверенно.

— Ты способная ученица. И твой дар только начинает раскрываться.

Карета выезжает за городские ворота, там в пути к нам присоединяется ещё один экипаж в котором должен быть Хаггар.

— Хаггар поедет отдельно, со своими инструментами, — продолжает Дэйнар. — Он будет жить в поместье, заниматься с тобой каждый день. Никаких отвлекающих факторов, только учёба и практика.

— А ты? — спрашиваю, поворачиваясь к нему. — Ты будешь рядом?

— Буду, — он пересаживается ко мне, и я чувствую, как его рука ложится на мою талию. — Когда не буду занят делами империи.

Я прижимаюсь к его плечу, вдыхаю знакомый запах.

— Я скучала по тебе, — шепчу. — В эти дни, пока ты был в цитадели.

— Я тоже скучал, — он целует меня в макушку, и я чувствую, как его губы задерживаются на моих волосах. — Но теперь всё позади. Мы едем домой.

Карета покачивается на ухабах, и я почти засыпаю, когда чувствую, как его пальцы начинают гладить мою спину. Он притягивает меня ближе, и я оказываюсь у него на коленях, лицом к лицу.

— Дэйнар, — выдыхаю я, но муж прижимает палец к моим губам.

— Тсс, — шепчет он. — Нас никто не видит. Шторы задёрнуты, стражники далеко.

Он сминает мои губы мягким тягучим поцелуем, лаская их медленно так чувственно и осторожно. Так, словно всё время принадлежит лишь нам одним.

го руки спускаются ниже, гладят мои бёдра через ткань платья, и я чувствую, как внутри разливается жар, знакомый, желанный.

— Не здесь, — шепчу я, когда он отрывается от моих губ. — В карете…

— А что не так с каретой? — он усмехается, и его пальцы продолжают своё движение, заставляя меня выгибаться.

— Стражники… возница…

— Они не услышат, — он целует меня в шею, и я запрокидываю голову, чувствуя, как его губы спускаются ниже. — Обещаю.

Я чувствую каждую неровность пути, каждую выбоину, от которой мы прижимаемся друг к другу чуть крепче. Его руки уже не просто гладят, они исследуют, находят самые чувствительные места, и я таю в этих прикосновениях, забывая, где мы, куда едем, кто мы.

Он расстёгивает пуговицы на моём дорожном платье одну за другой, медленно, почти лениво, и каждый щелчок отдаётся внутри сладкой дрожью. Ткань соскальзывает с плеч, и прохладный воздух касается кожи, но мне не холодно, потому что его губы уже там, на ключицах, на груди, на том месте, где бьётся пульс.

Он целует меня так, будто мы

Его рука скользит под юбку, гладит бедро, поднимается выше, и я закусываю губу, чтобы не застонать слишком громко. Он замечает это, отрывается от моей шеи, смотрит в глаза.

— Не сдерживайся, — шепчет он горячо в мои губы хриплым голосом, будто сам на грани. — Шторы плотные и я использовал магиечкий навес, а стражники далеко.

Я киваю и он накрывает меня следующим глубоким и требовательным поцелуем. Его пальцы

находят самое сокровенное место, гладят через тонкую ткань, и я выгибаюсь, хватаясь за его плечи. Карета подпрыгивает на ухабе, и это движение заставляет его пальцы сильнее надавить, отчего по телу разбегается волна удовольствия.

— Дэйнар, — выдыхаю я, и он отодвигает ткань в сторону, касается меня уже без преград.

Его пальцы скользят легко по влажной коже. Он водит ими по складочкам, находит самую чувствительную точку, надавливает, кружит. Я вцепляюсь в его волосы, притягиваю ближе, а внутри всё сжимается от удовольствия.

Я чувствую, как его дыхание сбивается, как он твёрдый под тканью брюк, как он хочет меня так же сильно, как я хочу его. Он убирает руку, расстёгивает пуговицы на своих брюках, и я помогаю ему, потому что не могу больше ждать.

Он приподнимает меня, усаживает сверху, медленно и плавно заполняя меня полностью.

Я замираю на мгновение, привыкая к ощущению, но карета вновь покачивается, заставляя нас обоих вздрогнуть.

— Двигайся сама, — его шёпот обжигает мои губы.

Я начинаю робкие движения, но потом становлюсь увереннее, понимая, что всё получается.

Каждое моё движение отзывается внутри новой волной удовольствия. Я чувствую, как его пальцы впиваются в мои бёдра, помогая, направляя, как его дыхание становится всё чаще.

Карета подпрыгивает, и я вскрикиваю, когда он входит глубже. Я чувствую, как приближаюсь к краю, как внутри всё напрягается, как каждая клеточка тела кричит о разрядке.

— Дэйнар, — выдыхаю я, и он накрывает мои губы поцелуем, заглушая мой крик, когда меня накрывает волна наслаждения.

Я сжимаюсь вокруг него, цепляясь пальцами за его плечи, пытаясь вдохнуть ставший таким плотным воздух и замираю, чувствуя, как следом он изливается в меня.

Пара нежных почти ленивых поцелуев его мягких губ продлевают эти необычные мгновения а затем он всё-таки меня отпускает.

— Никому тебя не позволю у меня забрать, — горячо выдыхает Дэйнар, буквально поглощая меня глазами, а я заливаюсь краской, чувствуя, как же сейчас пошло выглядит налитая грудь, освобождённая от платья. Но он смотрит с таким восхищением, что мне на миг даже кажется это нормальным. Наверное, даже правильным.

Путь на север сливается в бесконечный поток дороги, лесов и полей, но Дэйнар не даёт мне скучать, рассказывая то о сражениях, то о страрых легендах империи, то лаская меня и не выпуская из рук часами.

Наконец дорога начинает петлять между холмами и тогда, выглянув за окно Дэйнар с удовлетворением отмечает:

— Скоро будем.

Карета сворачивает на знакомую дорогу, и я вижу вдали высокие стены его поместья.

Внутри меня поднимается волна воспоминаний: вот здесь я, тогда Мистрея, брела по лесу, задыхаясь от боли и страха, а он нашёл меня, подобрал, привёз сюда. Вот здесь я была служанкой, мыла полы, боялась поднять глаза. А теперь я возвращаюсь сюда его женой.

Ворота распахиваются, и мы въезжаем во двор. Я вижу знакомые лица слуг, которые выстраиваются вдоль дорожки, готовые приветствовать нас. Лира уже здесь, она выехала на день раньше, чтобы подготовить всё к нашему прибытию. Дэйнар выходит первым, подаёт мне руку, и я ступаю на землю, которая когда-то была для меня тюрьмой, а теперь станет домом.

— Добро пожаловать домой, леди Эштар, — говорит он, сжимая мои пальцы.

— Я приготовил для нас новые покои, — говорит Дэйнар, ведя меня наверх. — В восточном крыле. Там больше света, и отсюда открывается вид на горы.

Мы поднимаемся по лестнице, проходим мимо моей старой комнаты, и я невольно останавливаюсь, прижимаю руку к двери.

— Здесь я жила служанкой, — говорю тихо.

— Здесь ты начала свой путь, — поправляет он. — А теперь он привёл тебя сюда.

Он открывает дверь в новые покои, и я замираю на пороге. Комната большая, светлая, с высокими окнами, выходящими на горы. Камин уже горит, отбрасывая тёплые блики на стены. Кровать под балдахином, мягкие кресла, письменный стол, и везде свежие цветы, которые Лира расставила в вазы.

— Тебе нравится? — спрашивает Дэйнар, и я вижу, как он волнуется, хотя старается не показывать этого.

— Очень, — отвечаю, и голос срывается, потому что на глаза наворачиваются слёзы. — Это самый прекрасный подарок, который я получала.

— Это не подарок, — он подходит ко мне, обнимает. — Это твой дом, Мари. И ты здесь хозяйка.

Я прижимаюсь к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. За окном медленно опускаются сумерки, горы темнеют, становятся почти чёрными на фоне закатного неба. Где-то внизу слышны голоса слуг, звон посуды, но здесь, в этой комнате, тишина, только потрескивание дров в камине.

— Хаггар приедет через несколько дней, — говорит Дэйнар. — Он хочет обустроить свою лабораторию. Говорит, что в горах энергия земли сильнее, и заниматься с тобой будет легче.

— Я готова, — отвечаю. — Я хочу научиться контролировать свой дар. Хочу стать сильнее.

— Ты уже сильная, — он целует меня в макушку. — Самая сильная женщина, которую я знаю.

Я улыбаюсь, не веря ему до конца, но внутри разливается тепло от этих слов.

Вечером мы ужинаем в малой столовой, только вдвоём. Лира проследила, чтобы приготовили мой любимый суп и жаркое из мяса. Дэйнар рассказывает о планах на ближайшие месяцы, о том, что нужно будет укрепить стены поместья, расширить конюшни, и я слушаю, киваю, вставляю короткие реплики.

После ужина мы поднимаемся в наши покои. Я подхожу к окну, глядя на горы, которые купаются в лунном свете. Дэйнар подходит сзади, обнимает, кладёт подбородок на моё плечо.

Я чувствую его дыхание на своей шее, тёплое, ровное, и закрываю глаза, позволяя себе просто раствориться в этом моменте. Его руки скользят с моей талии выше, пальцы расстёгивают верхние пуговицы платья, и я чувствую, как губы касаются моего плеча, оставляя влажную дорожку. Он целует меня медленно, лениво, словно давая понять, что у нас впереди целая вечность.

— Я люблю тебя, — выдыхает он с улыбкой, чуть отстранившись.

Я приподнимаюсь на цыпочки, сама тянусь к его губам, и поцелуй получается нежным, почти невесомым, совсем не таким, как в карете. Его руки гладят мою спину, спускаются ниже, прижимают меня к нему, и я чувствую, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Он подхватывает меня на руки, несёт к кровати, и я смеюсь, потому что это так естественно, так правильно, быть в его объятиях, чувствовать его тепло, его силу. Он укладывает меня на мягкие подушки, сам ложится рядом, и мы просто лежим, глядя друг на друга, переплетённые, как два дерева, которые росли рядом слишком долго, чтобы существовать отдельно.

— Ты устала, — говорит он, и я чувствую, как его пальцы гладят мои волосы. — Спи. Завтра будет много дел.

— Не хочу спать, — капризничаю я, но глаза уже закрываются, и я проваливаюсь в сон, чувствуя, как он целует меня в лоб.

Утро встречает меня солнечным светом, пробивающимся сквозь шторы, и я с удивлением понимаю, что спала крепко, без сновидений, впервые за долгое время. Дэйнар уже не рядом, я слышу его голос внизу, отдающий распоряжения, и улыбаюсь, потому что это так знакомо, так по-домашнему.

Лира помогает мне одеться, и я спускаюсь вниз, где Дэйнар уже ждёт за столом. На завтрак свежие булочки, мёд, чай, и я ем с аппетитом, чувствуя, как силы возвращаются.

— Хаггар приедет сегодня к обеду, — говорит Дэйнар. — Он пишет, что привёз новые образцы пород и хочет приступить к занятиям завтра.

— Я готова, — киваю.

И действительно, после обеда во двор въезжает знакомая карета, и я вижу, как Хаггар выбирается из неё, потирая затёкшую спину. Он бросает на меня быстрый взгляд, хмыкает и идёт разбирать свои инструменты.

Занятия начинаются на следующий день, и я погружаюсь в мир камней, вибраций, древних песен, которые звучат где-то на грани слышимости. Хаггар не даёт мне спуску, заставляя работать с утра до вечера, и я чувствую, как мой дар растёт, крепнет, становится послушнее.

— Ты делаешь успехи, — говорит он на четвёртый день, когда я удерживаю в воздухе уже семь камней, заставляя их кружиться в сложном танце. — Ещё немного, и ты сможешь чувствовать магические потоки на расстоянии.

Я улыбаюсь, но внутри всё ликует от этой похвалы.

Вечера мы проводим с Дэйнаром, гуляем по саду, сидим у камина, и я рассказываю ему о своих успехах, о том, как камни откликаются на мой зов. Он слушает, задаёт вопросы, и я чувствую его гордость, его веру в меня.

На седьмой день, когда я только собираюсь идти к Хаггару, в дверь лаборатории стучит Лира.

— Госпожа, вас просят подняться в кабинет канцлера. Пришло срочное письмо из столицы.

Я бегу наверх, не чувствуя ног, и влетаю в кабинет. Дэйнар стоит у окна, его спина напряжена, и я понимаю, что случилось что-то плохое.

— Что? — спрашиваю, подходя ближе.

Он поворачивается, и в его глазах я вижу ту самую сталь, которая появляется только в минуты опасности.

— Император вызывает меня в столицу, — говорит он. — Варрад подал новое прошение, на этот раз против меня. Он утверждает, что я укрывал тебя, зная о твоём происхождении, и использовал это для ослабления империи.

ДЭЙНАР

Дорога до столицы заняла три дня. Я сменил трёх лошадей, спал урывками, по пути заезжая на почтовые станции только чтобы сменить коня. Мысли были заняты предстоящим разговором с императором. Варрад перешёл все границы, но он не глуп. Он знает, что прямой атаки на меня недостаточно, поэтому бьёт через мою жену, через её прошлое, через ту самую связь, которую я сам и создал.

Он надеется, что император, даже зная правду, не сможет проигнорировать официальное обвинение. И он прав. Рааз-Аштар, несмотря на то, что я его дальний родственник по младшей ветви, не станет закрывать глаза на угрозу стабильности, даже если эта угроза ложь. Для него империя превыше родственных уз.

Карета въезжает в ворота цитадели под вечер третьего дня. Небо уже затянуто багровыми полосами заката, и стены кажутся ещё более мрачными. Я иду прямо в приёмную, не задерживаясь в своих покоях. Адъютант императора, молодой, вышколенный, кивает, будто ждал меня.

— Его Величество примет вас немедленно, ваше превосходительство.

Кабинет императора освещён магическими сферами, холодный свет которых режет глаза после долгой дороги. Рааз-Аштар сидит за столом, перебирая бумаги. Он не поднимает головы, когда я вхожу, только кивает на кресло напротив.

— Садись, Дэйнар. Долго же ты.

— Дорога была долгой, ваше Величество, — отвечаю, опускаясь в кресло, не позволяя себе показать усталость.

Он откладывает бумаги, смотрит на меня в упор. В его янтарных глазах привычно читается едва заметная усталость и сталь.

— Варрад подал прошение. Он утверждает, что ты сознательно укрывал Мистрею Анрих, зная о её происхождении, и использовал её как инструмент для усиления своей власти. Якобы вы оба готовили заговор против империи.

Я не перебиваю, жду продолжения.

— Доказательств, конечно, никаких, — император усмехается. — Только показания подставных свидетелей, купленных за несколько золотых. Но формально прошение принято, и я не могу его отклонить без рассмотрения. Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Тем более что твоя жена уже проходила проверку камнем Верности, — продолжает он, и в голосе появляется холодная нотка. — Камень показал её чистоту, и это ставит Варрада в неловкое положение. Он пытается спасти свою репутацию, атакуя тебя.

— Я не сделал ничего против империи, ваше Величество.

— Я знаю, — император откидывается на спинку кресла, и в его взгляде мелькает что-то, похожее на уважение. — Ты всегда был верным слугой. Но ты также мой родственник, Дэйнар, хоть и дальний. И это тоже играет роль. Если Варрад докажет, что ты действовал в ущерб империи, это бросит тень на весь род Хазрад.

Я киваю. Я знаю это. И Варрад знает.

— Что вы предлагаете, ваше Величество?

Он молчит несколько секунд, затем протягивает мне тонкую папку.

— Здесь все материалы, которые удалось собрать моим людям. Варрад не чист. Он брал взятки, крышевал контрабанду, возможно, даже имел связи с мятежниками в южных провинциях. У тебя есть сутки, Дэйнар. Найди нить, за которую можно потянуть, и предоставь мне повод для официального расследования. Если Варрад будет пойман на чём-то реальном, его обвинения против тебя рассыплются сами собой.

— Сутки, — повторяю я, перелистывая бумаги. — Этого достаточно.

— Работай. Я распоряжусь, чтобы тебе предоставили доступ ко всем архивам и допросили нужных людей, — император поднимается, давая понять, что аудиенция окончена. — И Дэйнар… — он смотрит на меня с высоты своего роста. — Не подведи. Твоя жена теперь тоже под ударом. Если Варрад добьётся своего, он потребует повторного суда, и на этот раз камень может не спасти.

— Я понял, ваше Величество.

Выхожу из кабинета, чувствуя, как в груди холодная решимость сменяется ледяной яростью. Варрад посмел тронуть мою жену. Посмел использовать её имя, чтобы уничтожить меня. Он заплатит за это.

Временный кабинет я обустраиваю в восточном крыле цитадели. Сутки — это нчитожно мало, но я привык работать быстро. Мои люди уже разосланы по городу, собирают информацию, допрашивают свидетелей, проверяют счета. Бумаги из папки императора ложатся на стол, и я погружаюсь в них с головой.

Варрад умён, но спустя годы уже не осторожен. Слишком много концов торчат наружу. Слишком много людей готовы заговорить за деньги или защиту. Я найду его слабое место, а когда найду, то сомкну петлю так, что он задохнётся.

За окном сменяют друг друга ночь, утро, день. Я почти не замечаю времени, только кофе и краткие доклады помощников. Мысли текут чётко, точно по лезвию ножа.

К вечеру следующего дня у меня есть имя. Курьер, который возил письма между Варрадом и людьми моего тестя, главаря контрабандистов в порту, список взяток высокопоставленным чиновникам. Хватит, чтобы император подписал ордер на арест.

— Подготовьте всё к утру, — отдаю распоряжение капитану стражи. — И проследите, чтобы Варрад не покинул столицу.

— Будет сделано, ваше превосходительство.

Остаюсь один в кабинете, смотрю на стопку бумаг, которая решит судьбу моего врага. Странное чувство разрастается внутри. Это глухое желание поскорее вернуться на север, к ней.

Но сначала нужно закончить здесь.

Утро следующего дня я встречаю в кабинете, не сомкнув глаз. За окном сереет рассвет, и бумаги на столе уже разложены по папкам, каждая помечена, каждая готова к передаче императору. Я вызываю капитана стражи, верного мне человека, и отдаю последние распоряжения.

Бумаги с уликами аккуратно уложены в саквояж, мои люди уже ждут у особняка Варрада и я направляюсь туда же.

Карета останавливается в квартале от особняка, дальше иду пешком. Стражники в синих плащах замерли вдоль улицы, их лица напряжены, руки на рукоятях мечей. Я киваю капитану, и мы начинаем движение к воротам.

Варрад знает, что я здесь. Его люди уже заняли позиции на стенах, арбалеты нацелены на нас, воздух звенит от напряжения. Я подхожу к воротам и громко, чтобы слышали все, объявляю:

— Капитан Варрад, именем императора вы арестованы за государственную измену, взяточничество и организацию заговора против империи. Сложите оружие и сдайтесь.

Ворота с грохотом распахиваются, и на пороге появляется Варрад в боевой броне, держащий меч в руке. Его лицо искажено такой злобой, что я почти жалею, что не могу прочитать его мысли.

— Ты посмел прийти в мой дом, Эштар? — его голос гремит над площадью. — Ты, который покрываешь врагов империи, который женился на шпионке, теперь смеешь обвинять меня?

— Твоя ложь больше не работает, Варрад, — отвечаю спокойно. — У меня есть доказательства.

Он смеётся в ответ на мои слова.

— Доказательства? Доказательства можно подделать, канцлер. Я сам тебя судить буду, когда представлю императору правду о тебе и твоей женщине.

Варрад бросается вперёд, но я успеваю выхватить меч и блокировать его удар. Наши клинки сталкиваются, и я чувствую, как вибрация проходит по руке. Он силён, но я сильнее. Его люди открывают стрельбу из арбалетов, но мои стражники прикрываются щитами, и болты отскакивают, не причиняя вреда.

Варрад отступает на шаг и начинает плести заклинание. Тёмная энергия собирается вокруг его рук, сгустки тьмы срываются с пальцев и летят в меня. Я выставляю магический щит, и они разбиваются о него, оставляя чёрные кляксы на невидимой стене.

— Твоя магия слаба, Эштар, — кричит он, усиливая напор.

— Ты даже не представляешь, на что я способен, — отвечаю и выпускаю свою драконью силу.

Из моей груди вырывается поток золотистого пламени, смешанного с ледяным ветром. Варрад едва успевает выставить щит, и наша магия сталкивается, создавая ударную волну, которая сносит всё вокруг. Деревья вырывает с корнем, стены особняка покрываются трещинами, стёкла в окнах вылетают.

— Ты не победишь, — рычит Варрад, а его щит начинает трещать под напором моей силы.

Я усиливаю поток, и его защита рушится. Варрад отлетает к стене особняка, его боевая броня покрыта трещинами от магии. Он поднимается, вытирает кровь с губ и выхватывает кинжал из-за пояса. Бросается на меня с бешенством загнанного зверя.

Я ухожу от его удара, подныриваю под руку и бью локтем в позвоночник. Варрад вскрикивает и падает на колени. Я приставляю меч к его горлу, а другой рукой зачитываю приказ императора.

— Капитан Варрад, вы арестованы по обвинению в государственной измене, взяточничестве, контрабанде и покушении на жизнь верховного канцлера. Ваши сообщники уже задержаны, и все доказательства переданы императору.

Стражники подходят, чтобы надеть на него цепи, но Варрад внезапно вырывается. Из его рук вырывается последний сгусток тьмы, ударяющий в стену особняка. Каменная кладка взрывается, и на нас летят обломки. Я прикрываюсь щитом, но Варрад использует хаос, чтобы попытаться сбежать.

Я бросаюсь за ним, догоняю в саду, где он споткнулся о корень старого дуба. Он пытается поднять кинжал, но я наступаю ему на руку, слыша хруст костей.

— Всё кончено, — говорю, глядя в его глаза, полные ненависти. — Теперь ты ответишь за всё.

Стражники наконец заковывают его в антимагические кандалы, срывая с его пальцев магические кольца для усиления, один за другим. Варрад шипит, пытается сопротивляться, но двое здоровых солдат удерживают его за плечи.

— Уведите, — приказываю я. — В подземелья цитадели. Лично прослежу за его размещением.

Временный кабинет в цитадели тесен, но я не жалуюсь. Надзиратель тюрьмы докладывает, что Варрад помещён в одиночную камеру с подавителями магии, цепи надёжны, стража удвоена. Я киваю, отдаю распоряжение приступить к допросу немедленно.

Варрад сидит на каменной скамье, его руки скованы за спиной, но он всё ещё смотрит на меня с вызовом.

— Не надейся, Эштар, — говорит он, и его голос звучит хрипло, но уверенно. — Я ничего не скажу.

— Ты уже сказал достаточно, Варрад, — отвечаю, присаживаясь на единственный стул напротив. — Нам известно о твоих контактах с контрабандистами, о взятках, о подставных свидетелях. Но есть ещё кое-что. Кто твой покровитель? Кто стоит за тобой?

— А ты думаешь, я скажу? — он наклоняет голову, усмехнувшись. — Без меня ты не доберёшься до верха. А я промолчу, и тогда твоя драгоценная жена будет вечно оглядываться. Потому что за мной стоят те, кто сильнее нас с тобой вместе взятых.

— Сильнее? — я усмехаюсь. — Ты слишком много о них думаешь. У них тоже есть слабые места.

Варрад откидывается на стену, но цепь натягивается, не давая ему расслабиться.

— У меня есть условия, — говорит он. — Свобода мне не нужна, я знаю, что этого не будет. Но я хочу, чтобы мою семью не трогали. Жена, дети не знали ни о чём.

— Твоя жена уже дала показания, Варрад. Она рассказала о твоих ночных встречах, о подозрительных письмах. Так что не притворяйся невинным.

Он бледнеет, сжимает кулаки, но цепь не даёт ему двинуться.

— Ты лжёшь.

— А ты проверь, — пожимаю плечами. — Но сейчас речь не о твоей семье. Назови имя покровителя, и я похлопочу, чтобы твою жену и детей не трогали. Слово канцлера.

Варрад молчит уже второй час, и я понимаю, что он не скажет ни слова больше.

— Ты теряешь время, Эштар, — произносит он, не поворачивая головы. — Я сказал всё, что хотел.

— Ты ничего не сказал, — отвечаю, поднимаясь и отодвигая стул со скрипом по каменному полу, что почти оглушает в тесной камере.

— Этого достаточно. Подумай над моими условиями. А теперь иди. У тебя скоро слушание, канцлер. Не опаздывай.

Он улыбается, а я сжимаю кулаки, чтобы не ответить. Выхожу из камеры, и дверь с глухим стуком закрывается за моей спиной. Стражники вытягиваются, провожая меня взглядами.

Временный кабинет встречает полумраком, за окнами уже полдень, но тучи сгустились, и свет едва пробивается сквозь мутные стёкла. Я сажусь за стол, смотрю на бумаги, которые передам императору, и чувствую, как время утекает сквозь пальцы.

Слушание начинается через час.

Зал заседаний заполнен до отказа. Те же высокие своды, те же каменные стены, что и в прошлый раз, когда здесь судили Марианну, но теперь все взгляды устремлены на меня. Аристократы перешёптываются, занимая места на скамьях для зрителей, дамы прячут лица за веерами, мужчины хмурятся, разглядывая меня с холодным любопытством.

Я занимаю своё место справа от возвышения, где восседает император. Мои стражники остаются у входа, а их синие плащи выделяются среди пёстрой толпы. Капитан, верный человек, кивает мне, и я отвечаю лёгким наклоном головы.

Варрада приводят в цепях, его боевая броня заменена на простую тюремную робу, но он держится прямо, с вызовом оглядывая зал. Его сажают на отдельную скамью для подсудимых, и я чувствую на себе его взгляд, полный ненависти.

Император Рааз-Аштар Хазрад восседает на возвышении, его лицо непроницаемо, янтарные глаза скользят по залу, останавливаясь на мне, на Варраде, на судьях. Он выглядит уставшим, но его голос, когда он начинает говорить, твёрд, как сталь.

— Сегодня рассматриваются два дела, — голос глашатая разносится под высокими сводами, заставляя всех замолчать. — Первое обвинение верховного канцлера Дэйнара Эштара в укрывательстве изменницы и использовании её для личных целей против империи. Второе обвинение капитана императорской гвардии Варрада в государственной измене, взяточничестве, контрабанде и покушении на жизнь верховного канцлера. Поскольку обвинения взаимосвязаны, слушание будет общим.

Прокурор, назначенный императором, поднимается и начинает зачитывать обвинения против меня. Сухо, официально, без эмоций. Он перечисляет факты: я нашёл Мистрею Анрих в лесу, не доложил о ней императору, укрывал её в своём поместье под видом служанки, затем помог ей поступить в академию, женился на ней. Всё это правда, и в другой ситуации это выглядело бы как тщательно спланированный заговор.

— Ваше Величество, — голос прокурора становится громче, — канцлер Эштар сознательно скрывал от империи особу королевской крови, что является прямым нарушением закона о престолонаследии. Он использовал её дар для укрепления своей власти, а затем, женившись, ввёл её в круг высшей аристократии империи. Это не могло быть случайностью. Это был расчёт.

В зале поднимается шёпот, и я слышу, как леди Ашита, сидящая на скамье для зрителей, шепчет леди Мирре: «Как они могут?» Но я не оборачиваюсь. Сейчас важно только то, что я скажу в свою защиту.

— Что вы можете сказать? — император смотрит на меня с холодным, едва уловимым любопытсвом во взгляде.

Я поднимаюсь, чувствуя, как напряжены плечи, как сердце колотится ровно, спокойно. Я не позволю им увидеть мою слабость.

— Ваше Величество, я не отрицаю фактов. Да, я нашёл Мистрею Анрих в лесу. Да, я укрывал её в своём поместье. Но я никогда не намеревался использовать её против империи. Она была больна, без сознания, и я не мог отдать её на казнь не разобравшись. Когда я понял, кто она, я предложил ей выбор. Остаться служанкой или умереть. Она выбрала жизнь.

— Удобное объяснение, — кривит губы Варрад, и его голос эхом разносится по залу.

Я игнорирую его, продолжая смотреть на императора.

— Впоследствии, когда её дар проявился, я обратился к вам за разрешением обучать её в академии. Вы дали своё согласие, Ваше Величество. Её происхождение не было тайной, и камень Верности подтвердил её чистоту. Я не имел злого умысла, и моя жена не шпионка.

— А как же то, что её семья пыталась убить вас и императора? — вмешивается один из судей, пожилой мужчина с острым взглядом.

— Её семья действовала самостоятельно. Моя жена не имела к этому отношения. Более того, я лично уничтожил её отца и брата, когда они напали на нас в день свадьбы.

Я достаю из саквояжа бумаги, которые собирал всё это время, и раскладываю их на столе.

— У меня есть доказательства, что нападение было спланировано заговорщиками, которые до сих пор не пойманы. Варрад был их связным. Он получал деньги и инструкции от неизвестного покровителя, которому служил. Вот письма, счета, показания свидетелей.

После моих слов в зале разносится шум. Император поднимает руку, и все замолкают.

— Капитан Варрад, что вы можете сказать в своё оправдание?

Варрад поднимает голову, и в его глазах я вижу вызов и ненависть.

— Я действовал в интересах империи. Канцлер же покрывал врага, женился на ней, ввёл её в высшее общество. Это ли не измена?

— У вас есть доказательства? — император смотрит на Варрада в упор.

— Мои люди подтвердят.

— Те люди, которые уже дали показания против вас? — император усмехается. — Те, кто сидит в камерах и ждёт своей участи? Или те, кто сбежал, бросив вас одного?

— Вы не смеете… — Варрад бледнеет, его губы сжимаются в тонкую линию.

— Я император, — голос Рааз-Аштара режет тишину, и Варрад замолкает. — Я смею всё.

Я продолжаю:

— Ваше Величество, я требую признать мою невиновность на основании того, что все мои действия были согласованы с вами и что моя жена прошла проверку камнем Верности. Что касается Варрада, я передаю в суд все собранные улики, в которых имеются счета, письма, показания свидетелей, а также записи его переписки с неизвестным лицом, которое до сих пор не установлено.

Император берёт бумаги, просматривает их внимательно, страница за страницей. Лица судей напрягаются, в зале стоит тишина, только изредка слышен кашель или шорох одежды. Я чувствую, как по спине течёт струйка пота, но держусь прямо, не выдавая волнения.

— Свидетельские показания против канцлера признать несостоятельными, — наконец произносит он, и его голос звучит как приговор. — Обвинения снять. Дело закрыто.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.

— Что касается капитана Варрада, он признан виновным в государственной измене, взяточничестве, контрабанде и покушении на жизнь верховного канцлера. Приговор будет вынесен после того, как он назовёт имена тех, кто стоял за ним.

Варрада уводят, под моим вззглядом, а я чувствую, как внутри поднимается холодное удовлетворение.

Выхожу из зала, и меня встречают взгляды аристократов. Кто-то отворачивается, кто-то кивает. Леди Ашита подходит, берёт под руку.

— Вы справились, ваше превосходительство, — говорит она тихо. — Но будьте осторожны. Те, кто за Варрадом, не простят вам этого.

Вечер опускается на цитадель, а в моём временном кабинете стоит тишина. Я уже который час перебираю бумаги, которые уже выучил наизусть, но имя покровителя Варрада не появляется, сколько я ни всматриваюсь в строчки писем, ни сопоставляю даты и подписи. Он умело прятал концы, этот неизвестный, оставляя лишь тени, которые тают при первом же прямом взгляде.

В дверь стучат три раза, коротко, условленным сигналом моего капитана. Я откладываю бумаги и говорю:

— Войдите.

Капитан стражи просовывает голову в щель, и его лицо выражает недоумение.

— Ваше превосходительство, там… Элис Вейн. Говорит, что хочет поговорить с вами. Настаивает.

Я поднимаю бровь. Элис, которая работала на Варрада, надеясь получить место в совете. С тех пор как Варрада арестовали, я о ней почти не вспоминал, ведь она была слишком мелкой пешкой, чтобы тратить на неё время.

— Пусть войдёт, — говорю, откидываясь на спинку кресла.

Элис появляется на пороге, а я с удивлением замечаю, как она изменилась за эти месяцы. Исчезла та безупречная маска, которую она носила в академии, исчезла надменная улыбка. Сейчас передо мной стоит бледная, осунувшаяся девушка с тёмными кругами под глазами, и её руки дрожат, когда она складывает их перед собой.

— Ваше превосходительство, — голос её тих, почти неслышен.

— Входи, — повторяю, и она переступает порог, замирая у самого края стола.

— Я пришла не за защитой, — быстро говорит девушка, будто боится, что я перебью. — Я пришла предложить помощь.

Я молчу, глядя, как она нервно облизывает губы.

— Я знаю, что вы думаете, — продолжает она. — И вы правы. Я была слепа, глупа, я верила Варраду, думала, что он поможет мне стать кем-то. Но теперь я вижу, во что всё вылилось.

— И во что же вылилось? — спрашиваю холодно.

— В государственную измену, — она говорит это так, будто признаётся в чём-то постыдном. — Я не знала, я правда не знала, что он планирует. Он говорил мне, что вы неправильно используете власть, что вы прячете врагов империи, что я смогу помочь…

— И вы поверили.

— Я хотела верить, — она поднимает на меня глаза полные отчаяния. — Мне казалось, что я заслуживаю большего. Что я талантливее других. А вы выбрали её.

— Мою жену.

— Да, — она кивает, продолжая дрожащим голосом. — Вашу жену. И тогда я возненавидела её. И вас. Но теперь я понимаю, что была просто орудием в чужих руках.

Я жду, и она продолжает, собираясь с силами.

— Варрад арестован, и те, кто стоял за ним, наверняка будут заметать следы. Я знаю, кто был связным. Он ещё жив, я видела его в городе два дня назад. Если вы дадите мне слово, что меня не тронут, я скажу, где его найти.

Я смотрю на неё долго, испытывая момент на прочность, но Элис не отводит взгляда, хотя её глаза полны страха.

— Почему вы решили прийти именно сейчас?

— Потому что я хочу жить, — отвечает она коротко, а я вспоминаю слова Мари в тот день, прежде чем она добавляет: — И потому что я хочу попытаться искупить то, что сделала. Ради себя.

— Имя, — говорю я.

— Винсент Кроу, — произносит она, и в голосе её слышится облегчение. — Он держит таверну «Старый очаг» в портовом квартале. Варрад часто встречался с ним там. Я однажды была с ним, когда он передавал письмо. Я не знаю, что было в нём, но Варрад был очень взволнован.

— Вы готовы дать показания?

— Да, — она кивает. — Я готова.

— Тогда садитесь, — говорю, кивая на стул, и она опускается на край, будто боится занять его полностью. — Расскажите всё, что знаете. Каждую деталь.

Месяц без него тянется как бесконечная вереница серых дней, похожих один на другой. Я встаю с рассветом, иду в лабораторию Хаггара, работаю с камнями до тех пор, пока в глазах не начинает двоиться, а пальцы не немеют от напряжения. Хаггар хвалит меня, говорит, что я делаю успехи, что мои способности растут и что скоро я смогу чувствовать магические потоки на расстоянии. Я киваю, улыбаюсь, но внутри меня разрастается пустота от расставания.

Дни без Дэйнара тянутся особенно тяжело по вечерам. Я ложусь в нашу холодную кровать, вдыхаю запах его подушки, который становится всё слабее, и считаю часы до его возвращения. Письма приходят редко, и в каждом из них он коротко сообщает, что Варрад всё ещё молчит, что расследование продолжается, что он скучает и надеется скоро вернуться. Я перечитываю эти строки по несколько раз, вглядываясь в каждую букву, будто они могут передать тепло его рук или звук его голоса.

Утром я просыпаюсь с дурнотой, и Лира, заметив моё состояние, приносит травяной чай без лишних вопросов, только смотрит внимательно, а я отворачиваюсь, не желая отвечать на то, что ещё не готова произнести вслух.

— Сегодня отдыхайте, госпожа, — говорит она мягко. — Хаггар передал, что занятия отменяются.

Я киваю, сажусь у окна и смотрю на горы, которые купаются в утреннем тумане. Внутри меня растёт странное, тревожное чувство, которое я не могу объяснить. Я ещё не делала проверку, но моё тело подсказывает мне то, о чём я боюсь думать.

Беременна. Я почти уверена.

Я ждала этого момента, мечтала о нём, но теперь, когда он наступил, я не знаю, как сообщить Дэйнару. Он будет волноваться, он будет переживать, он может бросить все дела и примчаться на север, лишь бы убедиться, что со мной всё в порядке. А я не хочу, чтобы он бросал расследование и рисковал всем ради меня.

— Подожду до его приезда, — шепчу я, поглаживая ещё плоский живот.

Постучав в дверь, Лира вносит запечатанный конверт. Я узнаю почерк Дэйнара и разрываю печать дрожащими пальцами.

«Мари, я скоро вернусь. Дело почти закрыто, остались последние формальности. Жди меня. Дэйнар»

Всего несколько слов, но от них на душе становится теплее. Я прижимаю письмо к груди и смотрю в окно, на дорогу, которая ведёт к воротам поместья.

Солнце уже поднялось высоко, туман рассеялся, и горы предстали во всей своей суровой красе. Я сижу на балконе, укутавшись в тёплый плед, и смотрю на бескрайнее небо, разглядывая облака, которые медленно плывут по нему.

Сначала мне кажется, что это просто большая птица, но тень, которая падает на горы, слишком огромна, чтобы принадлежать кому-то, кроме дракона. Иссиня-чёрная чешуя переливается на солнце, мощные крылья рассекают воздух, и я узнаю его сразу, хотя вижу впервые. Я узнаю его в любом обличье.

Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться с бешеной силой. Я вскакиваю, плед падает на пол, и я бегу к перилам балкона, не веря своим глазам.

Дракон делает круг над поместьем и начинает снижаться. Ветер от его крыльев разгоняет облака. Я зажмуриваюсь, когда зависает прямо перед балконом, а потом его окутывает странный синий туман. Чешуя тает, крылья складываются, и на его месте прямо передо мной появляется Дэйнар. Уставший, с тёмными кругами под глазами, в дорожном плаще, покрытым пылью, но такой родной, такой желанный.

— Мари, — он тихо выдыхает, а я бросаюсь в его объятия.

Муж замыкает мнея в кольцо своих крепких рук, прижимая к груди. Я чувствую, как его сердце бьётся в такт моему. Он целует меня в макушку, в висок, в щёку, и я таю в этих прикосновениях, забывая о всех тревогах, о всех страхах.

— Я так скучал, — шепчет он едва слышно.

— Я тоже, — на глаза наворачиваются слёзы, которые я больше не могу сдержать, тихо всхлипнув.

Он подхватывает меня на руки и несёт в спальню, а я и не сопротивляюсь. Прижимаюсь к своему мужчине, вдыхая его запах, который не выветрился из моей памяти, несмотря на долгую разлуку.

— Как ты? — спрашивает он, укладывая меня на кровать. — Всё ли хорошо? Хаггар говорил, что тебе нездоровится.

Я молчу, глядя в его глаза, полные беспокойства и любви, и понимаю, что сейчас, в эту минуту, когда он только что вошёл в дом, когда мы ещё не отвыкли друг от друга, я должна сказать ему. Не откладывать и не ждать удобного момента.

— Дэйнар, — начинаю я, и голос дрожит. — Я должна тебе кое-что сказать.

Он садится рядом, берёт мои руки в свои.

— Что случилось? Ты меня пугаешь.

— Не пугайся, — я улыбаюсь сквозь слёзы. — Я… кажется, я беременна.

Он замирает и я не понимаю, рад он или испуган.

— Ты… — он осекается на полуслове, пристально глядя на меня.

— Кажется, да, — киваю. — Я ещё не уверена, но все признаки… и Хаггар отменил занятия, потому что мне было плохо утром.

Он притягивает меня к себе, прижимает так сильно, что мне становится трудно дышать.

— Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности, — говорит он глухо. — И наш ребёнок.

Я глажу его по спине, чувствуя, как дрожат его руки.

— Я знаю, — шепчу едва слышно, а у самой внутри становится так тепло и уютно, словно дом обрёл свой очаг.

— Ты оправдан? — спрашиваю тихо, хотя уже знаю ответ, но хочу услышать это от него, хочу, чтобы он сказал это сам.

— Оправдан, — он чуть кивает. — Суд признал обвинения несостоятельными. Варрад остался в камере, и теперь его очередь отвечать за свои преступления.

— А Элис? — я вспоминаю ту девушку, которая травила меня, которая мечтала занять моё место, и чувствую, как внутри поднимается странное, смешанное чувство.

— Элис пришла ко мне сама, — он говорит это так спокойно. — Она предложила помощь. Сказала, что поняла, как всё сложно, когда Варрада арестовали. Выглядела она измождённой. Напуганной.

— И ты поверил ей?

— Я дал ей шанс, — он пожимает плечами. — Она указала на человека, который служил связным между Варрадом и его покровителем. Этого оказалось достаточно, чтобы начать расследование.

Я молчу, переваривая. Элис, которая ненавидела меня, которая хотела уничтожить, теперь помогает Дэйнару. Мир действительно перевернулся.

— Кто стоял за Варрадом? — спрашиваю, хотя боюсь услышать ответ.

— Один из советников императора, — Дэйнар вздыхает, и его пальцы сжимают мои чуть крепче. — Старый, опытный интриган, которому не нравилось, что пост канцлера занимает слишком молодой мужчина. Он считал, что я недостоин этого места, что моё родство с императором не даёт мне права на такую власть.

Мне становится не по себе от таких слов, но я понимаю, что моё появление было для них слишком на руку, чтобы не воспользоваться этим.

— Он хотел ослабить императора, убрав его правую руку. А заодно избавиться от тебя, потому что твой дар усиливал мои позиции.

Я чувствую, как холодок пробегает по спине. Мы были пешками в чужой игре, и только сейчас, когда Дэйнар держит меня за руки, я понимаю, как близки были к гибели.

— Что теперь будет с ним? — спрашиваю.

— Император уже начал расследование, — отвечает Дэйнар. — Думаю, советник не удержится на своём месте. Варрад, возможно, даст показания против него в обмен на смягчение приговора. А если нет, мы найдём другие способы.

— Ты останешься? — я смотрю на него, и в моём голосе, наверное, слишком много надежды, но мне всё равно.

— Останусь, — он улыбается, и эта улыбка такая тёплая, что у меня перехватывает дыхание. — Теперь я никуда не уеду, пока наш малыш не появится на свет.

Я прижимаюсь к его плечу, чувствуя, как его рука обнимает меня, как тепло его тела согревает, несмотря на прохладный вечер за окном.

— Я боялась писать тебе, — признаюсь. — Думала, ты бросишь всё и прилетишь, а расследование останется незаконченным.

— Ты правильно думала, — он целует меня в макушку. — Я бы бросил.

Пять лет спустя

Солнце поднимается над горами, и я стою на балконе, глядя, как первые лучи золотят заснеженные вершины. Внизу, в саду, слышен детский смех, и я улыбаюсь, узнаю этот звонкий голос. Наш старший, Дэриан, гоняется за младшей, Элиной, а их нянька, молодая девушка из местных, едва поспевает за ними.

Конечно, всё это условно, ведь они двойняшки, просто девочка появилась на свет на несколько часов позже своего брата.

Позади слышатся шаги, и я чувствую знакомое тепло его рук, обнимающих меня за талию.

— Снова не спишь? — рядом слышится низкий, сонный голос Дэйнара, а я прижимаюсь к нему, прикрывая глаза. — В твоём состоянии нужно больше отдыхать. Вдруг ты носишь дракона?

— Любуюсь видом, — отвечаю, поворачиваясь к нему лицом. — И детьми.

— Дэриан опять дразнит сестру, — его губы растягиваются в улыбке, когда он смотрит вниз.

— Она сама его провоцирует, — смеюсь я. — Вся в тебя.

— Я не провоцирую, — возражает он. — Я действую.

— Вот именно.

Мы стоим так, обнявшись, и я чувствую, как его рука гладит мой живот, и внутри шевелится третий. Мы не знаем пока, кто это будет, мальчик или девочка, но это не важно. Этот ребёнок будет рождён в любви и мире, в отличие от первых двух, которые появились на свет вскоре после возвращения Дэйнара на север.

Хаггар всё ещё живёт в поместье, его лаборатория теперь занимает целое крыло, и он обучает Дэриана основам геомантии, хотя мальчику всего четыре. Дар крови Анрих проявился рано, и я вижу, как камни откликаются на его зов, послушные, тёплые. Элина пока только наблюдает, но её глаза уже светятся тем же огнём, что и у отца, и я знаю, что драконья сила не обойдёт её стороной.

Варрад умер в тюрьме через год после ареста, не назвав имени покровителя, так и не узнав, что его уже поймали. Старый советник, тот, кто стоял за ним, был сослан на южные рудники, и его имя забыто. Империя процветает, император правит твёрдой рукой, а Дэйнар остаётся его верным канцлером. Правда, теперь он редко покидает север, ведь наконец настало мирное время.

Я всё ещё занимаюсь с Хаггаром и мой дар растёт, как и прежде. Теперь я чувствую магические потоки на расстоянии, которое даже вообразить сложно. Кажется, своим магическим восприятием я могу накрыть пол империи и отчасти это даже пугает. Камни слушаются меня всё лучше, я могу поднимать в воздух целые глыбы, заставляя их танцевать под мою музыку. А при желании и горы сдвинуть, но такой необходимости пока не возникало.

Лира вышла замуж за капитана стражи, и у них родилась дочь. Она приезжает к нам каждое лето, а я счастлива, что девушка теперь не вынуждена служить, а занимается своей семьёй. Мы пьём чай в саду, вспоминая старые времена.

Леди Ашита умерла два года назад, не оставив наследников. Я скорблю о ней до сих пор. Она была для меня больше, чем наставницей, она была другом. Мы переписывались до последнего, и её письма хранятся в шкатулке у моей кровати.

— Мама, папа, идите завтракать! — кричит Дэриан снизу, и мы спускаемся в столовую, где уже накрыт стол.

Пахнет свежим хлебом, мёдом, чаем. Элина сидит на своём месте, болтая ногами, и требует варенья, наша маленькая сладкоежка. Дэйнар садится во главе стола, я занимаю место рядом, оглядывая наших детей и я чувствую невероятное тепло, переполняющее меня.

Потому что сейчас мы здесь все вместе в этом доме. И это счастье.

— Я люблю вас, — говорю я, не сдержав нахлынувших чувств.

— Мы тоже, — отвечает Дэйнар, накрывая своей горячей ладонью мою руку.

Дэриан что-то рассказывает, Элина хохочет, а я смотрю на это и до сих пор иногда не могу поверить, что пять лет назад я была служанкой в этом доме, боявшейся поднять глаза.

А теперь я его хозяйка, жена могучего дракона и мать его детей.

И это только начало.

Конец!