Глава 1

Если вы когда-нибудь собирались пить вино с подругами и шутки ради загадывать желания, у меня для вас плохие новости.

Нет, правда. Очень плохие.

Потому что однажды я, совершенно взрослая, вменяемая и, как мне казалось, не склонная к идиотским решениям женщина, после третьего бокала заявила:

— Хочу в магический мир. В замок. И чтобы там был красивый мужик.

На этом месте подруги, конечно, не остановились. Они поддержали идею с тем же энтузиазмом, с каким люди обычно подбадривают друг друга перед прыжком в воду в ноябре.

— Главное, чтобы богатый, — сказала Вика.

— И влюблённый, — добавила Алина.

— И желательно без бывших, без детей и без психических отклонений, — уточнила я, уже смеясь и махнув рукой. — Хотя ладно, красивый мужик в замке, магия и платьица. Остальное разберём по ходу.

Как выяснилось позже, мироздание обладает отвратительным чувством юмора и формулировки любит точные.

Потому что в магический мир я действительно попала.

В замок тоже.

Красивый мужик в комплекте прилагался.

И даже более того.

Он был моим мужем.

Только вот была одна малюсенькая деталь, которую в тот вечер я почему-то не предусмотрела: мужик этот меня не любил. Совсем. Настолько совсем, что в первую нашу встречу после моего эффектного прибытия смотрел на меня так, будто выбирал, что предпочтительнее: вызвать лекаря или лично добить, чтобы не мучилась.

Впрочем, справедливости ради, я в тот момент тоже не выглядела как женщина, ради которой стоит жить.

Я выглядела как женщина, которой очень не повезло встретиться с лестницей. Или с полом. Или с кем-то, кто весьма убедительно помог ей с этим знакомством.

Сознание возвращалось рывками.

Сначала пришла боль. Она была не просто головной, а той особенной, высокохудожественной, когда череп кажется хрустальной вазой, в которую кто-то очень старательно запихнул оркестр. Скрипки визжали за глазами, медные били в виски, а в затылке кто-то методично орудовал кузнечным молотом.

Потом вернулся холод.

Я лежала щекой на чём-то гладком и ледяном, и этот пол, кажется, искренне считал, что человек должен страдать не только морально. Под ладонью ощущался узор из камня, выбитый до такой аккуратности, что даже в полуобморочном состоянии я успела подумать: ну да, конечно, я попала не в крестьянскую избу, а сразу в декорации к чужой богатой драме.

Следом пришёл запах. В воздухе смешались воск свечей, холодный камень, слабая терпкость трав и что-то металлическое, острое. Кровь. Моя, вероятно. Какая прелесть.

Я приоткрыла глаза и тут же закрыла обратно.

Потолок надо мной был высокий, беловатый, с тонкой лепниной по краю, и откуда-то сверху на него падал тёплый золотой свет. Настолько красиво, что захотелось умереть ещё раз, но уже эстетично.

Где-то рядом звучали голоса.

— Госпожа… госпожа, вы меня слышите?

Голос был женский, молодой, дрожащий, но не истеричный. Это понравилось. Истеричных людей я всегда любила на расстоянии километра в три.

— Не трогайте её, — произнёс другой голос.

Мужской. Низкий, ровный, холодный.

Не громкий, нет. Он вообще не повышал тона. Но в этих трёх словах было столько сдержанного раздражения, что я моментально поняла: человек привык, чтобы его слушались с первого раза.

Я всё-таки открыла глаза.

И сначала увидела сапоги.

Чёрные, дорогие, идеально вычищенные. Без пыли, без царапин, без намёка на человеческую жизнь. Потом взгляд пополз выше и обнаружил длинные ноги, тёмные брюки, серый камзол с узкой серебряной отделкой, перчатки в одной руке и фигуру мужчины, стоявшего так неподвижно, будто его не родили, а вырезали из какой-то особенно мрачной, но очень красивой породы камня.

А потом я дошла до лица.

И, несмотря на раскалывающуюся голову, мысленно признала: ладно, мироздание не соврало. Мужик действительно был красивый.

Не в нежном, сладком смысле, от которого хочется закатывать глаза и писать стихи в блокнот, а в том неудобном, опасном, от которого у нормальных женщин начинаются плохие решения. У него были правильные, почти слишком точные черты лица, как будто природа сначала долго тренировалась, а потом решила выпендриться.

Высокие скулы, прямой нос, жёсткая линия рта, чуть резкий подбородок. Волосы тёмные, почти чёрные, небрежно убранные назад, открывали лоб и делали его взгляд ещё более неприятно ясным. А глаза…

Глаза у него были светлые.

Не синие, не серые, а какой-то холодный, выцветший стальной оттенок, от которого становилось неуютно, словно тебя не просто видят, а уже разобрали на детали, оценили, отбраковали и теперь думают, что с тобой делать дальше.

Красивый? Да.

Приятный? Боже упаси.

Он смотрел на меня сверху вниз без малейшего намёка на облегчение.

Скорее так смотрят на проблему, которая почему-то снова выжила. Я попыталась пошевелиться, и мир немедленно качнулся вбок.

— Лежать, — сухо сказал он.

Это было произнесено не громко, не грубо, но с такой привычной уверенностью, будто он говорил это не мне, а самой реальности, и она обычно соглашалась.

— С удовольствием, — прохрипела я и сама удивилась своему голосу.

Он был не мой.

Мягче. Ниже. Чище. И хрип в нём звучал даже как-то… благородно. Даже страдать тут, видимо, следовало с аристократизмом.

Мужчина слегка прищурился. А я замерла, потому что до меня наконец дошло самое главное.

Руки.

Мои руки лежали на каменном полу передо мной, тонкие, белые, с длинными пальцами и аккуратными ногтями, ухоженными до состояния «эта женщина никогда в жизни не мыла за собой кружку». На правой кисти сверкнул тонкий браслет. На безымянном пальце — кольцо с прозрачным камнем, внутри которого словно плавал холодный свет.

Это были не мои руки.

Я подняла одну ладонь к лицу, тупо уставилась на неё несколько секунд, а потом спросила, очень тихо и очень честно:

— Это что за чертовщина?

— Госпожа… — снова послышался женский голос, уже ближе.

Слева от меня на колени опустилась девушка. И вот её я увидела уже как следует.

Невысокая, хрупкая, лет двадцати, может чуть меньше. Светло-русые волосы были заплетены в толстую косу и уложены вокруг головы, но несколько прядей выбились и прилипли к вискам. Лицо открытое, с чуть вздёрнутым носом, внимательными серо-зелёными глазами и губами, которые явно умели быть упрямыми. На ней было простое тёмное платье служанки с белым воротничком и передником, но сидело оно так аккуратно, будто девушка даже в спешке не позволяла себе выглядеть растрёпанной.

Она смотрела на меня встревоженно, и тревога эта была не пустая, а деятельная. То есть не «ах, госпожа умирает, как страшно», а «если госпожа сейчас не перестанет истекать кровью на дорогой пол, мне придётся решать это руками».

Нравится. Практичные люди мне всегда нравились.

— Вы меня слышите? — осторожно спросила она. — Вы упали. Я… мы услышали шум.

Мы услышали шум. Отлично. Значит, я не просто попала в другой мир, а вошла эффектно, с саунд-дизайном.

Я перевела взгляд обратно на мужчину.

Он всё ещё стоял рядом. Всё ещё безупречно ровный. Всё ещё красивый так, что хотелось бросить в него чем-нибудь тяжёлым исключительно из принципа.

— Простите, — сказала я, поморщившись и прижав пальцы к виску, — а можно для тех, кто только что вернулся из, видимо, загробного тура… кто вы все такие?

Тишина длилась недолго, но очень выразительно.

Служанка округлила глаза. Мужчина не изменился в лице, но я почти физически почувствовала, как у него внутри что-то медленно и крайне подозрительно повернулось.

— Вы ударились сильнее, чем я предполагал, — произнёс он наконец.

— А вы, как я погляжу, человек широкой эмпатии.

Служанка опустила голову так резко, что я почти услышала, как она давит в себе нервный смешок.

О. Интересно.

Мужчина сделал шаг ближе. Не торопясь. Не угрожающе. Но этого хватило, чтобы пространство вокруг него стало теснее.

— Ваше имя, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

Я открыла рот. И закрыла. Потому что это был, между прочим, очень хороший вопрос.

Меня звали Кира.

В смысле, звали до всего этого. До вина, подруг, идиотских желаний и внезапного скачка между мирами.

Но я почему-то была совершенно уверена, что если сейчас бодро представлюсь: «Здравствуйте, я Кира, балерина с непростыми отношениями с мирозданием», это никого не обрадует.

В голове мелькнуло что-то чужое. Не воспоминание даже, а как будто имя, оставшееся в воздухе после того, как его слишком часто произносили вслух.

Изель.

Я моргнула.

— Изель, — выдавила я, осторожно, словно пробовала слово на вкус. — Кажется.

В серо-стальных глазах мужчины что-то едва заметно дрогнуло. Не облегчение. Скорее галочка в уме: память не потеряна окончательно, объект ещё функционирует.

— Леди Изель де Кассель, жена Диона де Касселя, моя жена, — холодно уточнил он. — Полагаю, титул вы тоже решили забыть выборочно.

О, так ты ещё и остроумен. Какая тяжёлая у нас будет семейная жизнь.

— Полагаю, у меня сотрясение, — мило ответила я. — Оно, знаете ли, не щадит ни память, ни титулы.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Таким, под которым очень хочется или срочно признаться во всех грехах, или ударить человека вазой.

— Нора, — сказал он, не отводя от меня глаз. — Поднимите леди Изель и вызовите лекаря. Немедленно.

— Да, милорд.

Нора кивнула и осторожно обхватила меня за плечи.

Милорд. Потрясающе.

Я позволила ей помочь мне сесть, и тут же пожалела обо всех принятых в жизни решениях, включая то самое желание про магический мир. Перед глазами вспыхнули искры, к горлу подкатила тошнота, а затылок, кажется, решил отделиться от тела и жить отдельной трагической жизнью.

— Если меня сейчас вырвет, — пробормотала я, зажмурившись, — я бы предпочла не на вас. Хотя искушение есть.

Нора всё же фыркнула.

Мужчина, наоборот, стал ещё холоднее. Казалось бы, дальше некуда, но он справился.

— Ваше чувство меры, как вижу, пострадало меньше головы, — произнёс он.

— Вы так говорите, будто оно у меня когда-то было.

Нора помогла мне встать на ноги, и я вдруг поняла, что тело, в которое меня занесло, лёгкое. Очень лёгкое. Гибкое, вытянутое, хорошо сложенное. Даже после удара я ощущала баланс, линию позвоночника, положение стоп. Это было странно. Я словно за одну секунду считала чужую физику.

Балерина во мне, должно быть, умерла бы от любопытства, если бы уже не была занята выживанием.

Я пошатнулась, но почти автоматически удержалась, мягко перенеся вес. Движение вышло настолько точным, что мужчина заметил это сразу. Разумеется, заметил. Люди его типа замечают всё неприятное.

Его взгляд скользнул вниз, к моим ногам, потом обратно к лицу.

— Осторожнее, миледи, — сказал он ровно. — Не хотелось бы, чтобы сегодняшний день стал для вас ещё более… богатым на падения.

— Благодарю за заботу, — так же ровно ответила я. — Она прямо согревает.

Нора закашлялась, маскируя смех.

Отлично. Хотя бы одна живая душа в этом замке умеет ценить прекрасное.

Я наконец огляделась.

Это была не спальня и не зал в привычном смысле, а просторная гостиная с высоким арочным окном во всю стену, затянутым тонкой светлой тканью. За окном мелькали тёмно-зелёные вершины деревьев и полоска серого неба. Комната была выдержана в холодных, благородных оттенках: бледный камень стен, тёмное дерево, серебристые подсвечники, массивный стол у стены, несколько кресел с высокими спинками, длинный диван у камина. Всё красивое, дорогое и настолько сдержанное, что я сразу поняла: здесь жил человек, который не терпит беспорядок, яркие цвета и чужое присутствие.

На полу, чуть поодаль, валялась опрокинутая маленькая скамья.

Ага.

Значит, либо я упала сама, либо мне очень грамотно помогли.

Что ж. Кто-то попытался убить хозяйку этого тела. Весёлое начало. Просто сказка.

— Вы помните, что произошло? — спросил мужчина.

И вот тут я очень осторожно посмотрела на него.

Нет. Не помню.

Но сказать «нет» в такой ситуации казалось удивительно глупой идеей.

— Учитывая, что я сейчас с трудом помню, как стоять вертикально, — произнесла я медленно, — не уверена, что мой мозг готов к содержательному отчёту.

— И всё же, — сказал он.

О, настойчивый.

Не давящий. Не грубый. Просто человек, который привык, что ответы существуют и должны быть получены.

— Я была здесь, — сказала я, бросив взгляд на скамью и на каменный пол. — Потом, видимо, встретилась с ним лицом.

— Блестящая реконструкция событий.

— У меня талант к аналитике.

В его глазах мелькнуло нечто очень похожее на сдержанное раздражение.

И это было приятно. Очень.

— Милорд, — тихо сказала Нора, — леди Изель нужно в постель. Она бледная.

Спасибо, Нора. Ты ангел в переднике.

Он перевёл взгляд на неё. Девушка моментально выпрямилась, словно натянутая струна, но выдержала его молчание.

Интересно. Значит, боится, но не до дрожи.

— Проводи, — коротко сказал он. — И не оставляй одну до прихода лекаря.

— Да, милорд.

Он снова посмотрел на меня.

И вот теперь я поняла окончательно: ненависть — это не всегда крик, презрение и грубость. Иногда ненависть — это идеально вежливый мужчина с красивым лицом и ледяными глазами, который говорит с тобой так, будто выполняет неприятную обязанность перед богами.

— Нам ещё предстоит разговор, Изель, — произнёс он тихо. — Когда вы вспомните, как именно оказались на полу, вы мне об этом расскажете.

— Конечно, — сказала я. — Сразу после того, как вспомню, как вообще оказалась в этом браке.

Нора издала странный звук и поспешно уткнулась в мой рукав.

А вот мужчина на секунду замер. Совсем на секунду.

Но я это увидела.

И, кажется, сказала что-то не то.

Прекрасно, Кира. Ты в чужом теле, в магическом мире, с разбитой головой и уже успела наступить мужу на какую-то очень больную мозоль. Стабильность — признак мастерства.

Он не ответил.

Просто развернулся и пошёл к двери, и я невольно отметила, как уверенно он двигается. Без лишних жестов. Без суеты. В каждом шаге было что-то хищное и очень собранное. Такой не бежит, не мечется и не теряет голову. Такой приходит, видит беспорядок и делает из него проблему для всех остальных.

У самой двери он остановился, не оборачиваясь.

— Нора.

— Да, милорд?

— Если леди Изель попытается куда-то уйти, зови меня.

— Я не в том состоянии, чтобы бежать, — возмутилась я.

Он наконец обернулся через плечо.

— Это единственное, что сегодня внушает мне надежду.

И ушёл.

Глава 2

Несколько секунд я молчала, глядя на закрывшуюся дверь.

Потом повернулась к Норе и очень искренне спросила:

— Он всегда такой обаятельный или это я попала на праздничную версию?

Нора закусила губу, но всё же сдалась и тихо рассмеялась.

— Обычно… ещё хуже, миледи.

— Великолепно. Значит, у нас есть куда расти.

Она снова попыталась стать серьёзной, помогая мне идти к дивану, но теперь я уже чувствовала: лёд треснул. Совсем чуть-чуть, но треснул.

— Нора, да? — спросила я, когда она осторожно усадила меня.

— Да, миледи.

— Прекрасно. Тогда у меня к тебе важный вопрос.

Она насторожилась.

— Очень важный.

— Какой?

Я посмотрела на неё трагически.

— Где зеркало? Мне нужно выяснить, во что именно я сегодня вселилась.

На этот раз Нора уставилась на меня так, будто окончательно убедилась: удар головой вышел гораздо серьёзнее, чем казалось.

— Миледи… вы… — Она запнулась. — Вы не узнаёте себя?

— Боюсь, сегодня утром у меня случился крайне личный кризис идентичности.

Это было уже слишком. Нора всё-таки рассмеялась вслух, коротко, сдержанно, и тут же смутилась.

— Простите.

— Не вздумай, — сказала я. — Если я выгляжу так же страшно, как себя чувствую, смеяться твоё право.

Она покачала головой.

— Вы… нет. Не страшно.

— То есть есть шанс, что я хотя бы красивая?

Нора замялась, оглянулась на дверь и чуть тише ответила:

— Вы всегда были красивой, миледи.

Были. Очень интересно.

— Но? — мягко подсказала я.

Она посмотрела на меня внимательнее. Умная девочка. Слова выбирает осторожно.

— Но сегодня вы… другая.

Я встретилась с ней взглядом.

Вот так.

Без лишней драмы, без воплей, без «о боже, вы одержимы». Просто честная, очень аккуратная констатация.

— Лучше? — спросила я.

Она прикусила губу. Подумала. И, кажется, решила рискнуть.

— Спокойнее.

— Это почти комплимент.

— Для замка — точно, миледи.

О. А вот это уже было многообещающе.

— Значит, у прежней версии меня была репутация?

Нора опустила глаза. И этим ответила лучше всяких слов.

Я вздохнула.

— Ну разумеется. Иначе было бы слишком просто.

Она принесла зеркало через пару минут.

Небольшое, овальное, в серебряной раме. Я взяла его и какое-то время просто смотрела.

Потом очень медленно сказала:

— Вот же зараза.

В отражении на меня смотрела девушка лет двадцати двух, может, двадцати трёх. Очень красивая. Именно той красотой, от которой у людей портится характер ещё в детстве. Тонкое лицо, светлая кожа, тёмные ресницы, большие глаза странного серо-голубого оттенка, прямой нос, мягкие губы. Волосы — длинные, густые, тёмно-каштановые с медным отливом, сейчас растрёпанные и частично выбившиеся из сложной причёски. На виске запеклась кровь, на лбу темнела шишка, но даже в таком виде девица выглядела так, будто сейчас не с пола поднималась, а позировала художнику для трагического портрета.

Я подняла бровь.

Отражение подняло тоже.

— Ну хоть вкус у мироздания есть, — пробормотала я. — Не поспоришь.

Нора кашлянула.

— Простите, миледи?

— Ничего. Думаю, смогу с этим лицом работать.

Она моргнула.

А я поставила зеркало на столик и уставилась в окно.

— Нора, — сказала я после паузы.

— Да, миледи?

— У меня есть очень важное ощущение.

— Какое?

— Что я либо в сказке, либо в очень дорогой катастрофе.

Она уже открыла рот, чтобы что-то ответить, когда из коридора послышались шаги, и Нора мгновенно подобралась.

— Лекарь, наверное, — сказала она, бросив быстрый взгляд на дверь. — Я сейчас вернусь, миледи. Не вставайте, пожалуйста.

— У меня, поверь, нет ни малейшего желания драматично рухнуть второй раз за день, — пробормотала я.

Нора на секунду улыбнулась, поправила на столике зеркало и выскользнула за дверь.

Комната сразу стала тише.

Не пустой, нет, а той дорогой, густой тишиной большого замка, в которой слышно, как потрескивает в камине огонь, как где-то далеко захлопывается дверь и как у тебя в голове пульсирует боль, настойчиво напоминая, что чудес на сегодня уже достаточно.

Я откинулась на спинку дивана и медленно выдохнула.

Магический мир. Замок. Красивый мужик.

Сработало, значит.

Только мироздание, как выяснилось, было не склонно к скидкам и бесплатным бонусам. Оно выдало мне всё строго по запросу, но с таким количеством скрытых условий, что любой банковский договор на этом фоне выглядел честным и открытым человеком.

Я снова взяла зеркало и всмотрелась в лицо девушки по ту сторону стекла.

Изель Эстейн.

Красивое имя. Красивое лицо. Наверняка красивая жизнь.

Судя по выражению лица Диона, жить эта красота умела так, что окружающим хотелось или молиться, или уехать подальше.

— Ну что, дорогая, — тихо сказала я своему отражению. — Ты вляпалась, потом умерла, а разгребать теперь мне. Очень по-женски.

Отражение, как назло, выглядело слишком невинно.

Я поставила зеркало обратно, прикрыла глаза и осторожно коснулась пальцами виска.

Боль всё ещё была противной, тянущей, но уже не такой ослепляющей. Мысли наконец начали складываться не в рваные клочья, а в нечто более-менее внятное.

Итак.

Я в чужом теле.

Я замужем за мужчиной, который смотрит на меня как на налоговую реформу в человеческом облике.

Кто-то, вероятно, попытался убить хозяйку этого тела. Прекрасный старт.

Я открыла глаза и как раз успела заметить движение на подоконнике.

Сначала мне показалось, что это просто тень от шторы. Потом тень лениво потянулась, подняла голову, и на меня уставились два ярко-зелёных глаза.

На подоконнике развалился кот.

Большой, угольно-чёрный, с такой густой шерстью, что он напоминал оживший кусок ночи, решивший оценить чужую драму из первого ряда. Хвост свисал вниз медленно и вальяжно, морда была узкой, наглой и выразительной до неприличия. В этом создании вообще было слишком много осознанности для обычного кота и слишком много презрения для существа, которое, по идее, должно хотя бы иногда мурчать.

Он смотрел на меня так, словно уже давно сделал все выводы и теперь с сомнением размышлял, стою ли я хотя бы минимального интереса.

— Только не говори, что и коты тут тоже аристократы, — пробормотала я.

Кот медленно моргнул.

Потом спрыгнул с подоконника.

Тихо, плавно, с той безупречной кошачьей грацией, которая всегда выглядит как личное оскорбление для всех двуногих существ. Он прошёлся по комнате, запрыгнул на подлокотник кресла напротив и уселся, обернув хвост вокруг лап.

Продолжая смотреть на меня.

Пристально.

Очень пристально.

— Ну? — спросила я, не выдержав. — Чего уставился? Никогда не видел женщин после тяжёлого дня?

Кот дёрнул ухом.

А потом совершенно человеческим, чуть хрипловатым голосом произнёс:

— Видел. Но не в чужих телах.

Я замерла.

Нет, не как в книгах, где героиня драматично роняет чашку и шепчет: «Что?..»

Я просто застыла и пару секунд молча смотрела на кота, прикидывая, это последствия удара головой или магический мир с первых минут решил бить без предупреждения.

— Ладно, — сказала я наконец очень спокойно. — Либо я окончательно сошла с ума, либо ты сейчас действительно разговариваешь.

— Одно другому не мешает, — лениво заметил кот.

Я уставилась на него ещё внимательнее.

Он был реален. Слишком реален для галлюцинации. Галлюцинации не могут так убедительно смотреть на человека с видом «я ожидал большего».

— Потрясающе, — пробормотала я. — Муж есть. Чужое тело есть.

Замок есть. Теперь ещё и говорящий кот. Мироздание, ты просто не умеешь вовремя остановиться.

Кот зевнул, продемонстрировав клыки.

— Морр.

— А я, пожалуй, буду звать тебя Пушком.

Он замер.

Правда замер. Даже усы словно застыли от оскорбления.

Потом очень медленно прищурился.

— Ещё раз меня так назовёшь, и я скину с лестницы уже тебя.

Я не выдержала и хмыкнула.

— О, характер есть. Отлично. А то я уже начала бояться, что здесь одна я с ебанцой.

Морр дёрнул хвостом.

— Это ты сейчас с собой разговариваешь или со мной?

— Пока оцениваю обстановку.

— Обстановка оценивает тебя в ответ.

Я откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди, насколько это позволяла ноющая голова.

— Итак, Морр. Раз уж мы, видимо, перешли к странной части дня... ты сказал «в чужих телах». Ты действительно понимаешь, что я не Изель?

Кот посмотрел на меня как на человека, который спросил, мокрая ли вода.

— Я не слепой.

Я фыркнула.

— Надо же. Хоть кто-то в этом доме быстро соображает.

— Не обольщайся, — сухо сказал Морр. — Это не делает тебя менее подозрительной.

— А ты, смотрю, сразу располагаешь к сотрудничеству.

— Я кот. Я вообще ни к чему не располагаю.

И вот тут я неожиданно ощутила к нему почти мгновенную симпатию.

Потому что это было честно.

Очень.

— Ладно, — сказала я, чуть подавшись вперёд. — Тогда давай начистоту. Я понятия не имею, как сюда попала. Ещё пару часов назад я была в своём мире, живая, нормальная, никому не мешала. А теперь у меня чужое лицо, чужой муж и подозрительно богатый интерьер. Так что, если ты рассчитываешь на изящную ложь, вынуждена разочаровать.

Морр некоторое время молчал.

Просто смотрел.

Так внимательно, что мне стало не по себе. Не потому что страшно, а потому что в его взгляде было слишком много понимания. Словно он не только слышал слова, но и взвешивал их на каком-то своём, кошачьем, крайне нелицеприятном внутреннем суде.

— Любопытно, — сказал он наконец.

— Это всё?

— Для начала достаточно.

— Господи, ты разговариваешь как Дион, только пушистее.

— Не сравнивай меня с этим человеком.

— С удовольствием. Ты пока выигрываешь.

Морр раздражённо повёл ушами, но, кажется, не возразил.

Я вздохнула и прикрыла глаза на секунду.

— Скажи хотя бы одно: меня пытались убить?

— Изель, — произнёс Морр после паузы, — была слишком неудобной для слишком многих людей. Выбирай формулировку сама.

Я снова открыла глаза.

— Великолепно. Обожаю ответы, после которых вопросов становится вдвое больше.

— Привыкай.

— Уже начинаю.

За дверью послышались шаги и приглушённые голоса.

Морр мгновенно спрыгнул с кресла, легко и бесшумно, и в два движения снова оказался на подоконнике. Сел там, обернув хвост вокруг лап, и превратился в самого обычного кота на свете. Если, конечно, не считать выражения морды, которое всё ещё оставалось откровенно ехидным.

Дверная ручка дрогнула.

Я быстро выпрямилась и посмотрела на Морра. Он медленно моргнул.

— Молчать умеешь? — шепнула я.

— Лучше, чем ты, — так же тихо ответил он.

Дверь начала открываться.

И я вдруг поняла, что это, пожалуй, первый союзник, который у меня появился в этом безумном месте.

Правда, союзник этот был чёрным, вредным, говорящим и, кажется, уже меня презирал.

Что ж. Бывало и хуже.

Глава 3

Дверь открылась почти бесшумно, но ощущение, что в комнату вошло сразу несколько людей, возникло мгновенно — вместе с холодным сквозняком, запахом свежих трав и тем самым неприятным чувством, когда тебя сейчас будут разбирать на части не ножом, а вниманием.

Первым вошёл лекарь.

Невысокий, сухой, с аккуратно подстриженными седыми волосами и лицом человека, который за свою жизнь видел столько чужих проблем, что давно перестал удивляться. На нём был тёмный, почти чёрный камзол без лишних украшений, только узкий серебряный знак на груди — тонкий круг с пересекающимися линиями, в которых что-то едва заметно поблёскивало, словно там внутри жила слабая, но упрямая искра.

За ним — Нора.

И чуть позже, не торопясь, словно у него было право входить в любые двери в любое время, появился Дион.

Он не подошёл ближе сразу. Остался у стены, в тени, почти не двигаясь, но от этого его присутствие только сильнее ощущалось — как холод, который не обязательно трогать, чтобы понять, что он рядом.

Ну конечно. Контроль на месте. Как же без тебя.

Я выпрямилась, насколько позволяла ноющая голова, и очень аккуратно попыталась выглядеть человеком, который не собирается прямо сейчас снова упасть лицом в пол.

Лекарь тем временем остановился у кровати, окинул меня быстрым, цепким взглядом и, не спрашивая разрешения, взял мою руку.

— Леди Изель, — произнёс он спокойно, будто мы обсуждали погоду, а не мою потенциальную смерть, — вы меня слышите?

— К счастью для вас, да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не слишком… моим.

Он коротко кивнул, словно галочку поставил.

— Хорошо. Не двигайтесь.

С удовольствием. У меня на сегодня лимит движений уже исчерпан.

Он отпустил мою руку, поднял вторую ладонь и провёл ею в воздухе над моей головой.

Я сначала решила, что он просто странный.

Потом почувствовала тепло.

Не снаружи, а внутри. Как будто под кожей кто-то очень осторожно зажёг мягкий свет, который начал медленно растекаться по вискам, по затылку, по шее, снимая ту самую мерзкую, тянущую боль.

Я замерла.

Так… вот это уже интересно.

Свет — или что это было — усилился, стал чуть ярче, но не обжигал, а, наоборот, как будто выравнивал, собирал меня по кускам обратно в нечто цельное.

Лекарь слегка нахмурился.

— Сильный удар, — сказал он, больше для Диона, чем для меня. — Повреждение есть, но не критичное. К счастью.

— Вы уверены? — спокойно спросил Дион.

Лекарь чуть повернул голову.

— Если бы не был уверен, милорд, вы бы уже вызывали жреца, а не меня.

О, а у вас тут тоже есть чувство юмора. Скрытое, но есть.

Тёплый свет на секунду усилился, и я невольно прикрыла глаза.

— Не сопротивляйтесь, — тихо сказал лекарь.

Да я и не планировала. У меня вообще сегодня план был куда проще.

Я послушно расслабилась, позволяя этой странной магии делать своё дело, и вдруг почувствовала, как рядом с моим бедром что-то мягко приземлилось.

Я медленно открыла глаза.

Морр.

Он устроился прямо на кровати, нагло, без малейшего намёка на стеснение, вытянулся вдоль меня и с явным удовольствием уткнулся в бок, словно это было его законное место.

Серьёзно? Прямо сейчас?

— Удобно? — мысленно поинтересовалась я.

— Вполне, — так же лениво ответил он. — Ты тёплая.

Я тут, между прочим, возможно, умираю.

— Не драматизируй. Если бы умирала, было бы интереснее.

Я с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза вслух.

Лекарь тем временем сосредоточенно водил рукой над моей головой, иногда чуть задерживаясь, будто что-то проверял.

— Память? — спросил Дион.

Конечно. Конечно, его интересует именно это.

Я чуть повернула голову в его сторону.

Он стоял всё так же, у стены, руки сцеплены за спиной, лицо спокойное, взгляд направлен на меня — внимательный, холодный, оценивающий.

Не беспокоится.

Проверяет.

Ну разумеется. Ты же не муж, ты аудитор моей жизни.

— Частично нарушена, — ответил лекарь. — Это ожидаемо после такого удара. Воспоминания могут возвращаться фрагментами.

— Могут и не возвращаться? — уточнил Дион.

— Со временем — вернутся. Но… — лекарь на секунду замолчал, усилив поток магии, — некоторые изменения в поведении возможны.

Я почти услышала, как внутри Диона что-то щёлкнуло.

Не эмоция.

Фиксация.

— Какие именно изменения? — спокойно спросил он.

— Раздражительность, рассеянность, — перечислил лекарь. — Или, наоборот, неожиданная… сдержанность.

Я не выдержала.

— Неужели это так подозрительно? — тихо сказала я. — Вдруг я просто решила стать лучше.

Нора, стоявшая чуть в стороне, резко опустила голову.

Лекарь коротко кашлянул, пряча улыбку.

А Дион посмотрел на меня.

Долго.

И в этом взгляде не было ни капли доверия.

— Вы редко принимаете подобные решения, — сказал он.

Ах вот как. Значит, прежняя версия меня была… яркой.

— Люди иногда меняются, — мягко ответила я.

— Без причины — нет.

— Возможно, удар головой — достаточно веская причина.

Морр тихо фыркнул у меня под боком.

— Неплохо. Но он всё равно не верит.

Спасибо, эксперт. Я уже заметила.

Лекарь наконец опустил руку, и тепло постепенно ушло, оставив после себя лёгкую усталость и странное ощущение чистоты в голове.

— Вам нужен покой, леди Изель, — сказал он. — Никаких резких движений, никаких сильных эмоций.

Я чуть приподняла бровь.

— Боюсь, в этом доме с последним будет сложнее всего.

Лекарь позволил себе едва заметную улыбку.

— Тогда постарайтесь хотя бы не провоцировать их.

Я бросила быстрый взгляд на Диона.

— Я постараюсь.

Нет, не постараюсь. Но звучит красиво.

Лекарь кивнул и отошёл.

— Я оставлю настой, — добавил он, обращаясь уже к Норе. — Два раза в день. И следите за ней.

— Да, мастер.

Дион чуть оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперёд.

Не резко. Не угрожающе.

Но расстояние между нами сократилось, и воздух снова стал плотнее.

— Леди Изель, — произнёс он, глядя на меня сверху вниз, — я надеюсь, вы понимаете, что произошедшее — не просто… случайность.

О, вот и началось.

— Учитывая, что я обнаружила себя на полу с разбитой головой, — ответила я спокойно, — я склонна согласиться.

— Вы помните, что произошло?

Я выдержала его взгляд.

— Смутно.

— Но помните?

— Я помню, что была здесь, — сказала я медленно. — И… что не собиралась падать.

Это было достаточно правдой, чтобы звучать убедительно.

Он чуть наклонил голову.

— Когда вспомните больше, вы мне сообщите.

— Разумеется.

Тишина повисла между нами на несколько секунд. Он изучал меня. Я — его.

Игра началась, да?

— Отдыхайте, — наконец сказал он.

И это прозвучало почти как приказ.

Он развернулся и вышел, не добавив больше ни слова. Лекарь последовал за ним. Дверь закрылась. Комната снова стала тише.

Я медленно выдохнула.

— Ну что ж, — пробормотала я, уткнувшись затылком в подушку. — Первый раунд пережили.

— С натяжкой, — лениво отозвался Морр.

Я повернула голову.

— Ты вообще когда-нибудь говоришь что-то ободряющее?

— Нет. Зачем?

Логично. Претензий нет.

Нора тем временем подошла ближе, аккуратно поправила одеяло и на секунду замялась.

Я заметила.

— Нора, — тихо сказала я. — Скажи честно. Я сильно отличаюсь?

Она вздрогнула.

Вопрос был опасный. Мы обе это понимали.

Она опустила взгляд, потом снова подняла, и в её глазах мелькнуло что-то решительное.

— Да, миледи.

Ну хоть без вранья. Уже приятно.

— И это плохо?

Она колебалась.

— Это… непривычно.

— Для тебя?

— Для всех.

Я чуть улыбнулась.

— Тогда давай сделаем это нашим маленьким секретом.

Она моргнула.

— Миледи?

— Удар головой, — спокойно сказала я. — Лекарь сам сказал, что возможны изменения. Значит, если я вдруг начну вести себя… иначе, это можно списать на последствия.

Нора внимательно смотрела на меня. Очень внимательно.

— Вы хотите, чтобы я… не задавала лишних вопросов?

— Я хочу, чтобы ты помогла мне не выглядеть полной идиоткой, — честно ответила я. — Хотя бы первое время.

Она молчала ещё секунду. Потом кивнула.

— Я понимаю.

О. Быстро. Умная девочка.

— Тогда начнём с простого, — сказала я, чуть приподнявшись. — Расскажи мне, кого мне сейчас стоит бояться больше всего.

Нора вздохнула.

— Это сложный вопрос, миледи.

— Прекрасно. Я люблю сложные вопросы.

Она задумалась.

— В замке… вас не любят.

— Это я уже заметила.

— Но и не ненавидят. Скорее… избегают.

— Уже лучше.

— Раньше вы… — она запнулась, — часто требовали внимания. И не терпели отказов.

Мягко сказано. Судя по лицу Диона, прежняя версия меня была стихийным бедствием.

— А сейчас?

— Сейчас вы… — она снова замялась, — не требуете.

— Дай мне пару дней, — пробормотала я.

Она не удержалась от слабой улыбки.

— Есть люди, с которыми вам лучше не пересекаться, — добавила она осторожно. — По крайней мере, пока.

— Например?

— Гости милорда. Некоторые из них… не относятся к вам с уважением.

— Прекрасно. Значит, будем избегать гостей и не падать с лестниц.

Морр тихо хмыкнул.

— Хороший план. Неосуществимый.

Я проигнорировала.

— И последний вопрос, — сказала я, чуть тише. — Милорд...

Нора напряглась.

— Да?

— Почему он меня… не любит?

Тишина повисла. На этот раз тяжёлая. Нора опустила глаза.

— Это не моя история, миледи.

— Но ты её знаешь.

Она долго молчала. Потом тихо сказала:

— Это произошло до свадьбы. Вы… очень хотели этот брак.

О, даже так.

— И?

— И сделали всё, чтобы он состоялся.

Я чуть прищурилась.

— Всё?

Нора кивнула, едва заметно.

— Говорят… — она замялась, — что вы использовали зелье.

Я медленно выдохнула.

Ну конечно. Классика жанра. Прямо в цель, Кира, ты выбрала отличную жизнь.

— И он знает? — спросила я.

— Да.

— И всё равно женился?

— Он был обязан.

Вот теперь пазл сложился. И ненависть тоже. Я откинулась на подушку и прикрыла глаза.

— Замечательно, — тихо сказала я. — Просто замечательно.

Морр лениво потянулся у меня под боком.

— Ты действительно умеешь выбирать себе проблемы.

Я усмехнулась.

Нора поправила одеяло ещё раз.

— Вам нужно отдохнуть, миледи.

— Да, — согласилась я. — Пожалуй.

Я закрыла глаза. Голова уже почти не болела. Но вместо боли пришло другое.

Осознание.

Я в чужом теле. Замужем за мужчиной, который меня презирает. В замке, где меня не любят. И с прошлым, за которое придётся расплачиваться мне.

Я тихо выдохнула.

— Ну что ж, — пробормотала я почти неслышно. — Посмотрим, кто кого.

— Это будет весело, — лениво сказал Морр.

Я улыбнулась, не открывая глаз. Надеюсь, ты не врёшь.

Глава 4

Утро в чужой спальне оказалось на удивление честным.

Никакой магической дымки, никакого сладкого ощущения новой судьбы, никакого «ах, может, всё это был странный сон». Нет. Было утро, была огромная кровать, был лёгкий холод от каменных стен, был тонкий свет из высоких окон, и был Морр, устроившийся у меня в ногах с видом существа, которое всю ночь охраняло не мою жизнь, а собственное право первым наблюдать мой нервный срыв.

Я приподнялась на локтях и огляделась уже без вчерашней мутной головной боли, без лекарской магии, без спасительной полутемноты, и именно поэтому всё ударило по мне сильнее.

Комната Изель была не просто красивой. Она была слишком выверенной, слишком ухоженной, слишком тщательно выстроенной вокруг одной простой мысли: здесь живёт женщина, которая привыкла считать себя центром любой сцены, даже если сцена была спальней.

Высокие окна в бело-серых рамах пропускали мягкий утренний свет, который ложился на тонкий ковёр, на полированный паркет, на кремовые стены с серебристым орнаментом, на резное изголовье кровати и на длинный туалетный столик, заставленный таким количеством флаконов, баночек, коробочек и шкатулок, что даже у самого слова «умеренность» здесь, вероятно, случался нервный тик.

Я встала, медленно подошла к столику и замерла перед зеркалом.

Изель смотрела на меня всё так же раздражающе красиво. С таким лицом женщины не живут спокойно. С таким лицом их либо обожают, либо ненавидят, либо и то и другое одновременно, желательно в одном браке. Светлая кожа, тёмные ресницы, крупные серо-голубые глаза, каштановые волосы с медным отливом, сейчас распущенные и чуть спутанные после сна. Даже с почти зажившим следом удара на виске она выглядела так, будто жизнь обязана была давать ей лучшие места в первом ряду.

Ну да, конечно. Мироздание не просто засунуло меня в другое тело. Оно выбрало тело девушки, которая, вероятно, могла испортить человеку день одним только появлением в дверях.

На столике стояли духи.

Пять флаконов.

Пять почти одинаковых серебряных флаконов, отличавшихся друг от друга так незначительно, что я сначала решила, будто у Изель просто было плохо со зрением. Оказалось, нет. Один пах сладкими белыми цветами, второй теми же цветами, но с чем-то холодным, третий был тягуче-пряным, четвёртый тревожно нежным, а пятый вообще казался ароматом женщины, которая решила не просто войти в комнату, а остаться в ней как проклятие.

Я медленно поставила флакон обратно.

— Она что, выбирала себе запах под настроение «сегодня я особенно невыносима»? — пробормотала я.

Морр, не поднимая головы, лениво моргнул. Не вслух, мысленно отозвался он.

Если в комнату кто-то войдёт, тебе будет сложнее объяснить, почему ты ругаешь духи как личных врагов.

Очень трогательная забота, Пушок.

Он даже хвостом не дёрнул, но я точно почувствовала, как где-то в глубине его чёрной кошачьей души вспыхнула священная ненависть.

Рядом с духами лежали украшения. Много. Не безвкусно, надо отдать Изель должное, но с той степенью увлечённости собой, которая уже почти граничит с научным интересом. Цепочки с тонкой работой, серьги с прозрачными камнями, браслеты, кольца, шпильки. Всё изящное, дорогое, подобранное так, чтобы не просто украшать, а подтверждать статус: да, я из тех женщин, которым отказывают только очень глупые люди. Или Дион де Кассель.

На краю столика лежала книга.

Я взяла её и прочитала название:

«О брачных обрядах, союзах крови и обязательствах высших домов»

Я закрыла глаза и тихо выдохнула.

— Конечно.

Не книга, а прямое доказательство того, что прежняя хозяйка этого тела не просто мечтала о муже, а готовилась к осаде по всем правилам.

Между страницами торчала шёлковая закладка, а когда я раскрыла книгу, на пол выпала скомканная записка. Я подняла её, развернула и прочла всего одну фразу:

Ты слишком торопишься. Не дави.

Без подписи.

Без даты.

Без контекста.

Но контекст, если честно, уже и так ходил по комнате, скалился с портрета и носил фамилию де Кассель.

Я подняла голову и увидела его.

Портрет Диона стоял на маленьком столике у кровати лицом к подушкам, чтобы Изель, просыпаясь, могла первой видеть того, кто её, судя по всему, презирал с редкой, почти художественной последовательностью. На портрете он был именно таким, каким его любит чужая одержимость: красивым до раздражения, собранным, холодным, в тёмном камзоле, с прямым взглядом человека, который не привык повторять вопрос дважды.

Ну разумеется. У некоторых женщин над кроватью молитвенник, у некоторых цветы, а у некоторых личная икона недовольного мужа.

— Миледи?

Я обернулась.

Нора вошла тихо, с подносом в руках, и остановилась на пороге. Сначала её взгляд скользнул по мне, потом по раскрытой книге, по портрету, по скомканной записке в моей руке, и я почти увидела, как в её голове пролетела одна-единственная мысль: сотрясение, видимо, действительно пошло госпоже на пользу.

— Доброе утро, — сказала она осторожно.

— Доброе, — ответила я, быстро отложив записку. — Если оно тут вообще умеет таким быть.

Нора поставила поднос на маленький столик у окна. Чай, хлеб, масло, ягоды в прозрачной вазочке, тонкие ломтики сыра и настой в маленьком стеклянном флаконе, который, судя по виду, должен был лечить тело, но калечить надежду.

Морр тем временем спрыгнул с кровати и, ничуть не скрываясь, подошёл ко мне, задев хвостом подол рубашки. Нора посмотрела на него с заметным удивлением.

Вот.

Это мне и нужно было.

— Он… — осторожно начала она.

— Да, — спокойно сказала я, опуская ладонь на чёрную голову. — Видимо, сегодня я ему нравлюсь больше, чем обычно.

Это была почти правда. Или хотя бы выглядела как нечто, что можно списать на последствия удара головой и капризы кота.

Нора явно не знала, что на это ответить, потому что, как я поняла по её лицу, прежде Морр к Изель если и подходил, то исключительно с выражением «случайно не наступи на меня и живи дальше».

— Странно, — всё-таки сказала она.

— У нас с ним, видимо, общее чувство разочарования в людях, — ответила я и, прежде чем она успела задуматься, кивнула на гардероб. — Спасай. Мне нужен наряд, который выглядит как «леди в порядке», но не как «леди снова объявила войну здравому смыслу».

Нора моргнула.

Потом, к моему удовольствию, очень тихо улыбнулась и открыла створки гардероба.

Внутри было много всего. Нет, не так. Внутри была целая текстильная биография одной избалованной, красивой, настойчивой катастрофы. Платья светлые, тёмные, воздушные, плотные, с вышивкой, кружевом, жемчугом, лентами, рукавами, которые будто бы создавались для сцен «я страдаю, но эффектно». Я даже на секунду застыла.

Изель, дорогая, ты одевалась или каждый день ставила спектакль?

Нора выбрала спокойное серо-голубое платье, почти скромное по местным меркам, и это уже многое сказало мне о том, насколько сильно вчерашний удар изменил мои приоритеты в её глазах. Пока она помогала мне одеваться, затягивала шнуровку, расчёсывала волосы и собирала их не в сложное произведение искусства, а просто в аккуратную причёску, я осторожно вытягивала из неё ниточки мира.

— Нора, — сказала я, глядя на своё отражение, — если я буду задавать странные вопросы, считай, что это всё память. Пусть она сегодня ленится.

— Я уже так и считаю, миледи.

— Умница. Тогда расскажи мне, что вообще держит этот ваш блистательный мир от немедленного развала. Король, страх, магия или удачные браки?

Она задумалась, подбирая слова.

— Всё вместе. Есть король и корона, есть старые дома, у которых земля, войска, деньги и связи. Есть магические роды, чья сила передаётся по крови и потому браки между ними всегда значат больше, чем просто… семья.

— Романтика из тех, что пахнет договором и угрозами.

Нора не поняла сравнения, но вежливо пропустила.

— Магия тоже разная. Есть стихийные линии — огонь, вода, воздух, камень. Есть те, кто работает с живым: с телом, лечением, ростом, кровью. Есть ясновидцы и чувствующие. Есть артефакторы, которые умеют вкладывать силу в предметы. Есть редкие дары, которые в простых семьях почти не встречаются, только в очень старых домах. Чем древнее род и чище линия, тем сильнее может быть дар.

— А неприятные варианты? Некроманты, любители поднимать мёртвых и портить людям впечатление от кладбищ?

Нора быстро взглянула на меня в зеркало.

— Такое запрещено.

— То есть бывает.

— Бывает всё, что запрещают достаточно строго.

О, а у мира уже появляется позвоночник. Люблю, когда мир не только красивый, но и с гнильцой.

— А де Кассели? — спросила я как можно небрежнее. — Чем они так хороши, кроме лица милорда, которое наверняка уже отдельно числится государственной угрозой?

Нора кашлянула, явно не уверенная, стоит ли делать вид, что не услышала вторую часть.

— Дом де Кассель близок к короне. Уже давно. Их магия связана с распознаванием, защитой, печатями, проверкой клятв, артефактов и всего, что может представлять угрозу. Милорд Дион служит при дворе именно поэтому. Он проверяет то, что другие предпочли бы не замечать.

Прелесть. То есть муж у меня не просто красивый, а ещё и профессионально раздражающий.

— Иными словами, — сказала я, — он человек, от которого ничего не спрячешь.

Нора помедлила.

— От милорда лучше не пытаться.

— Удивительно обнадёживает.

Я позволила ей воткнуть последнюю шпильку и чуть склонила голову.

— Ещё вопрос. Кто ко мне обычно приходит?

Тут Нора стала осторожнее.

— Не так много людей, как могло бы, миледи. Иногда ваша кузина, леди Сабрина. Иногда письма от маркизы Орвейн. Некоторые дамы при дворе поддерживали знакомство… на расстоянии.

— То есть меня любили издалека.

— Это было безопаснее.

— А кого я терпеть не могла?

С этим ответом она не тянула.

— Леди Мирту Савель. Она однажды сказала, что вам не хватает сдержанности. И мастера Эттена, который пытался учить вас истории великих домов.

— Значит, он был смелый человек.

— Он был старый человек, миледи. Старые люди меньше боятся.

Я невольно усмехнулась.

— Полезное качество.

Когда мы закончили, я посмотрела в зеркало и признала: выгляжу именно так, как нужно. Не вызывающе. Не жалко. Не как женщина, которая снова собирается штурмовать сердце собственного мужа с букетом, зельем и тяжелой артиллерией.

Из спальни мы вышли вместе: я, Нора и Морр, который шагал рядом с таким видом, будто сопровождает меня не из симпатии, а как личное проклятие рода.

Слуги в коридорах замечали это.

И это было прекрасно видно.

Кто-то лишь чуть задерживал взгляд, кто-то едва заметно приподнимал брови, кто-то быстро опускал глаза, но все без исключения отмечали одно и то же: Морр идёт рядом с госпожой, а госпожа позволяет ему идти рядом, и выглядит это так, словно между ними давно заключён какой-то очень странный, но твёрдый союз.

Отлично. Теперь я ещё и подозрительная кошатница. Надеюсь, в этом мире за это хотя бы не сжигают.

Пока нет, лениво отозвался Морр.

Малая столовая встретила нас утренним светом, блеском серебра и Дионом де Касселем, который уже стоял у окна в компании человека настолько сухого, прямого и безупречно собранного, что я сразу поняла: дворецкий. Причём не тот дворецкий, который «добрый старик при доме», а тот, который переживёт смену трёх хозяев, двух войн и один семейный позор, после чего всё так же ровно уточнит, как именно подавать чай.

— Миледи, — произнёс он, поклонившись.

Грегор, так назвала его Нора.

На вид около пятидесяти, высокий, сухощавый, с серыми глазами, в которых не было ни суеты, ни тепла, зато присутствовало неприятное ощущение, что этот человек умеет хранить чужие тайны дольше, чем сами хозяева способны их пережить.

Ну вот. Один красивый следователь при короне, второй — ходячий отчёт о нарушениях этикета. Повезло мне с мужской частью дома.

Дион обернулся.

Сегодня он выглядел так, будто решил быть особенно невыносимым, но в рамках хорошего вкуса: тёмно-синий камзол, серебряная застёжка у воротника, убранные назад волосы, собранное лицо человека, который, возможно, и спит, но исключительно назло остальным.

Его взгляд задержался сначала на мне, потом на Морре у моих ног.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Вы встали, — сказал он.

— Поразительное наблюдение, — мягко ответила я. — Я тоже очень собой горжусь.

Он пропустил это мимо лица, но я видела: фиксирует. Всё фиксирует. И то, как я вошла. И как села.

И как Морр без приглашения улёгся возле моего стула.

Грегор тоже это заметил, разумеется.

О, даже не так. Он, вероятно, заметил это ещё до того, как кот успел сесть.

Мы разместились за столом. Грегор подал чай. Я машинально поблагодарила его, и в воздухе что-то изменилось. Не драматично. Не заметно постороннему. Просто Дион на секунду поднял взгляд, а Грегор ответил чуть медленнее, чем требовала ситуация.

Вот и всё.

Мелочь.

Но в доме, где все привыкли к одной Изель, мелочи были громче криков.

Я ела с аппетитом, не изображая из себя трагическую фею на голодном обмороке, сама налила себе чай и почти сразу почувствовала: Диону это не нравится. Не потому, что чай. Потому что не по сценарию.

— Вы хорошо спали? — спросил он.

Надо же. Какая нежная форма допроса.

— Настолько хорошо, насколько это возможно, если просыпаешься в доме, где половина мебели знает о тебе больше, чем ты сама.

Грегор поставил блюдо с фруктами и бесшумно отступил. Его лицо не изменилось, но я была готова поспорить: где-то внутри этот человек уже мысленно написал фразу «госпожа после падения проявляет несвойственную ей иронию».

— Память всё ещё подводит? — спросил Дион.

— Периодически.

— Удобно.

— Не то слово.

Он поднял чашку, не сводя с меня глаз.

— Раньше вы не ели по утрам.

— Раньше я, видимо, много делала себе во вред.

— Самокритика вам не свойственна.

Слава богу, хоть одному из нас свойственна прямота без завитушек.

Я позволила себе лёгкую улыбку.

— После удара головой во мне, похоже, проснулись неожиданные добродетели.

И тут Грегор, подошедший справа, спокойно произнёс:

— Миледи, вы держите нож в левой руке.

Чёрт.

Опять эта дурацкая мелочь.

Я медленно подняла взгляд.

Грегор смотрел безупречно вежливо. Даже слишком. Так смотрят люди, которые не задают лишних вопросов только потому, что ещё не время.

— После вчерашнего мне так удобнее, — ответила я.

— Разумеется, миледи.

Да-да. Разумеется. А ещё ты уже записал это в свою безупречную внутреннюю книжечку под названием «странности госпожи, том первый».

Дион ничего не сказал.

И это было хуже.

Он просто смотрел. С тем самым своим спокойным, холодным вниманием, от которого хотелось или срочно стать безупречной, или запустить в него чайником.

— Вы помните, зачем были вчера в западной гостиной? — спросил он наконец.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. И, признаться, это одна из немногих загадок, которые я пока не готова считать очаровательными.

— Я не люблю случайности, Изель.

Я едва не фыркнула.

Господи, какой же ты тяжёлый человек. Тебя бы в ясный день выпускать на улицу только по специальному разрешению, чтобы не портил погоду.

Морр у стула лениво потянулся.

Он хотя бы не скучный.

Вот за что ты на его стороне?

Я не на его стороне. Я на стороне развлечения.

После завтрака Дион поднялся первым.

— Не переутомляйтесь, — сказал он. — И если что-то вспомните, сообщите мне сразу.

— Разумеется, милорд.

Он чуть склонил голову, Грегор поклонился следом, и оба вышли.

Только тогда я позволила себе выдохнуть.

Нора тоже, как ни странно.

— Вы держались очень хорошо, миледи, — тихо сказала она.

— Правда? А мне казалось, что я только что завтракала с личным воплощением недоверия и человеком, который способен определить моральный облик женщины по тому, в какой руке у неё нож.

Нора опустила глаза, пряча улыбку.

— Грегор очень внимателен.

— Это я уже поняла. Ещё немного, и он скажет, что я не так моргаю.

Мы вышли в галерею, и именно там, у высокого окна, я увидела маленькую тёмную вещь на каменном подоконнике.

Пуговица.

Тяжёлая, матовая, с тонкой серебряной насечкой и незнакомым знаком в центре. Не герб де Касселей. Не обычная одежная мелочь. Слишком дорогая, слишком заметная и слишком неуместная в той части дома, где вчера кто-то либо очень удачно столкнул Изель, либо не менее удачно дал ей упасть.

Я остановилась и подняла её.

— Что-то не так, миледи? — спросила Нора.

— Нет, — ответила я спокойно, сжимая пуговицу в ладони. — Просто думаю.

Это тоже было правдой.

Потому что впервые за всё это время я почувствовала не растерянность, не раздражение и даже не страх.

Настоящий интерес.

Холодный, цепкий, почти весёлый.

Ну что ж, Изель. Похоже, ты перед уходом всё-таки оставила мне не только мужа с отвратительным характером, но и хорошую загадку.

Глава 5

К вечеру я окончательно поняла одну простую, очень полезную и почему-то удивительно освобождающую вещь: осторожность в моём положении, конечно, красива как концепция, но на практике она имела один существенный недостаток — совершенно не приносила удовольствия.

Я стояла посреди спальни Изель, босиком на прохладном паркете, и смотрела на комнату так, как люди обычно смотрят на чужую идеально обставленную жизнь, в которую их зачем-то насильно поселили.

Комната была безупречна.

Настолько безупречна, что хотелось что-нибудь испортить из чисто моральных соображений.

Нет, не вульгарно. Не со скандалом. Не размахивая подсвечником и не устраивая истерику, как, вероятно, ожидали бы от прежней хозяйки этого тела. Куда тоньше.

Я медленно прошлась вдоль стены, провела пальцами по резной спинке кресла, остановилась у окна и снова огляделась.

Слишком много серебра.

Слишком много выверенной нежности.

Слишком много предметов, которые не жили, а демонстрировали вкус. Комната Изель не выглядела местом, где спят, плачут, читают, злятся или дышат. Она выглядела местом, где красиво лежат, красиво страдают и очень надеются, что их в этот момент кто-нибудь увидит.

Нет, дорогая, так не пойдёт. Я тут, между прочим, жить собираюсь. А не изображать из себя натюрморт с травмой привязанности.

Морр, сидевший на подоконнике, лениво следил за мной зелёными глазами.

Ты собираешься совершить что-то утомительное?

Я собираюсь совершить что-то терапевтическое.

Это почти одно и то же.

Я остановилась у маленького столика возле кровати.

Портрет Диона всё ещё стоял там, как личное оскорбление женскому достоинству, семейному покою и здравому смыслу. В утреннем свете он казался ещё более раздражающим. Художник, конечно, был гениален, чтоб ему и дальше писать только чужие беды. Дион на портрете был красив ровно настолько, чтобы женщины теряли рассудок, а сам он — терпение.

Я взяла раму двумя руками.

Подержала.

Посмотрела.

— Ну нет, милый, — пробормотала я. — Смотреть на тебя с кровати — это уже перебор даже для меня.

И убрала портрет на дальнюю каминную полку, повернув слегка в сторону. Не лицом к стене, нет. Это было бы слишком демонстративно. Слишком по-подростковому. А вот так — в сторону, как будто он сам решил отвернуться от семейной жизни, — было куда изящнее.

Мелочно, отозвался Морр.

Зато приятно.

Вот за это я тебя и терплю.

Дальше стало проще.

Я сдвинула одно кресло от окна ближе к камину, второе, наоборот, передвинула к свету. Переставила низкий столик так, чтобы у него наконец появился смысл, а не просто декоративное присутствие. Убрала с кровати половину подушек, потому что я не собиралась каждый вечер вести переговоры с текстилем за право лечь. Переложила шкатулки с украшениями в ящик, оставив на виду только гребень, зеркало и одну небольшую вазу.

А потом увидела на полу длинную полосу свободного пространства между кроватью и окном.

И замерла.

Тело отозвалось раньше мысли.

Плечи выровнялись.

Подбородок чуть поднялся.

Я медленно шагнула вперёд, почувствовала, как стопа касается пола — мягко, точно, с тем самым знакомым контролем, который сидел во мне глубже памяти, глубже логики, глубже даже страха.

Балет не был просто занятием. Он был языком, на котором тело разговаривает само с собой, когда слова уже бесполезны.

Я поднялась на полупальцы, легко, без усилия, будто это чужое тело давно ждало, чтобы его наконец кто-то начал использовать по делу, а не только заворачивать в шелка. Поворот. Мягкий перенос веса. Руки сами нашли линию. Вторая позиция, движение, ещё одно. Без музыки, без зеркального зала, без станка, без сцены — но с тем редким чувством, когда внутри тебя внезапно всё становится на место.

Я не танцевала по-настоящему.

Я дышала.

И на секунду мне стало так спокойно, что захотелось рассмеяться.

А ты, оказывается, умеешь выглядеть как разумное существо, сухо заметил Морр.

Спасибо, Пушок. Твоё признание для меня очень важно.

Я бы на твоём месте не злоупотреблял удачей.

Я закончила движение и замерла, глядя на своё отражение в высоком зеркале у стены.

Вот так.

Вот такой я понимала себя лучше.

Не в кружеве, не среди духов, не под взглядом портрета, не в роли кого-то, кто слишком долго выпрашивал любовь у человека, который и не думал её давать. А в этом — в оси, в балансе, в точности.

И именно в этот момент дверь открылась.

Я не подпрыгнула.

Слава богу, балет всё-таки учит не только красивым движениям, но и сохранению лица в критических ситуациях.

На пороге стоял Грегор.

Разумеется.

Кто же ещё мог явиться в такую секунду, как не человек, которому сама судьба выдала должность личного свидетеля чужих неудобных моментов.

Он остановился на пороге, окинул комнату взглядом, потом меня — босую, в простой дневной юбке и лёгкой блузе, стоящую посреди переставленной спальни в позе, которая для нормального человека выглядела бы странно, а для бывшей балерины — как почти религиозный жест.

Его лицо не изменилось.

И от этого стало ещё веселее.

— Миледи, — произнёс он безупречно ровно. — Я должен был предупредить о приходе портных, но, как вижу, выбрал не самый… обычный момент.

Я медленно опустила руки.

— Выбирайте слова смелее, Грегор. Я уже пережила падение с лестницы, завтрак с мужем и собственную спальню. Ваше «необычный» меня не ранит.

Он перевёл взгляд на переставленные кресла, на исчезнувшие подушки, на убранные безделушки и, конечно, на пустующее место у кровати, где раньше стоял портрет Диона.

О.

Вот это он заметил особенно.

Как же прекрасно.

— Вы решили освежить обстановку? — спросил он.

— Я решила, что если уж мне суждено лежать здесь с мигренью и подозрениями, то хотя бы без того, чтобы милорд смотрел на меня даже с прикроватного столика.

Грегор молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не показался слишком быстрым.

— Понимаю, миледи.

Врёт. Ничего ты не понимаешь. Ты сейчас мысленно составляешь опись моих преступлений против интерьера.

— И? — спросила я. — Будете сообщать милорду, что я передвинула кресло на полтора шага и оскорбила семейный портрет?

— Милорд, — сказал Грегор с той особой, выверенной вежливостью, которая у него заменяла мимику, — обычно сам замечает подобные вещи.

— Вот и чудесно. Значит, у нас всех будет маленькое развлечение к обеду.

На этом месте в дверях показалась Нора с корзиной свежего белья, замерла, увидела комнату и так искренне округлила глаза, что я чуть не расхохоталась.

— Миледи… — начала она.

— Дыши, Нора. Я не подожгла портьеры. Пока.

Нора быстро перевела взгляд на Грегора, потом на меня и, к её чести, собралась почти мгновенно.

— Очень… свежо, — выдавила она.

— Видишь? — сказала я, поворачиваясь к Грегору. — В доме уже есть люди, способные оценить перемены.

— Безусловно, миледи, — ответил он. — Вопрос лишь в том, надолго ли.

Господи, какой же он сухой. Если бы сарказм можно было сушить и прессовать, из него бы делали вот таких дворецких.

Грегор поклонился и вышел, а Нора, подождав, пока дверь закроется, всё-таки шёпотом спросила:

— Вы правда сами всё это передвинули?

— А ты думаешь, в меня ночью вселился особенно деятельный дух уюта?

Она прикусила губу, пряча улыбку.

— Просто… вы раньше не любили, когда что-то менялось.

— А теперь, — сказала я, подойдя к окну, — я обнаружила в себе странную тягу к переменам. Шокирующе, правда?

Нора поставила корзину на кресло и огляделась ещё раз. И вот теперь, без свидетелей, позволила себе сказать чуть честнее:

— Так лучше.

Я повернулась к ней.

— Правда?

— Комната стала… живой. Простите.

— Не извиняйся. Для этой комнаты «живой» уже почти революция.

Я подошла к вазе на каминной полке.

В ней торчали какие-то бледные, слишком правильные цветы, явно выбранные по принципу «дорого и неопасно».

— Нет, — сказала я. — Этого недостаточно.

— Чего именно, миледи?

— Цветов. Настоящих. Не этих приличных заложников дворцового вкуса. Мне нужно что-то живое, с запахом, с листьями, с характером. И желательно, чтобы они не выглядели так, будто перед смертью успели получить одобрение двора.

Нора моргнула.

— Я могу велеть принести.

— Можешь. Но тогда это будут снова не те цветы. Покажешь мне сад.

На этот раз её удивление было искренним.

— Сейчас?

— А что, в этом доме прогулки разрешены только по великому указу?

— Нет, миледи, но…

— Вот и отлично. Идём. Если уж за мной следят, пусть хотя бы не скучают.

Нора замялась, но спорить не стала.

Через несколько минут мы уже шли по задней галерее к саду. Морр, разумеется, следовал рядом, как будто я была не хозяйкой дома, а подозрительным предметом, который нельзя выпускать из поля зрения.

Замок снаружи оказался ещё красивее, чем изнутри.

Светлый камень стен, острые крыши, высокие окна, террасы, увитые зеленью, широкие лестницы, по которым хотелось не просто спускаться, а драматично уходить в новую жизнь. Воздух пах влажной землёй, молодой листвой и чем-то пряным, неуловимым, будто сам сад дышал глубже, чем следовало обычному саду.

Он был большим.

Не декоративным.

Живым.

Слева тянулись аккуратные дорожки с низкими кустами, справа густели деревья, дальше виднелись цветники, арки, каменные скамьи и узкий пруд, над которым дрожал свет. Всё это, конечно, было ухоженным до неприличия, но уже не таким мёртвым, как спальня Изель. Здесь хотя бы что-то росло не для чужого взгляда, а просто потому что хотело жить.

— Красиво, — тихо сказала я.

— Миледи редко бывала здесь раньше, — заметила Нора.

— Прежняя я много потеряла.

Очень дипломатично. Сама собой горжусь.

Мы свернули к дальним клумбам, и именно там я увидела его.

Садовник.

Не старик, как почему-то хочется ожидать от садовника в большом доме, а мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше, высокий, крепкий, загорелый, с тёмными волосами, собранными сзади кожаным шнурком, и лицом человека, который не нуждается в лишних словах. На нём была простая тёмная рубаха с закатанными рукавами, жилет и перчатки, испачканные землёй. Он стоял, присев на корточки у розовых кустов, и что-то подрезал тонким ножом с таким вниманием, будто это была не работа, а личный разговор с каждым стеблем.

Когда мы подошли ближе, он поднялся.

В его взгляде не было ни суеты, ни почтительного трепета, ни раздражения. Только спокойное любопытство. И это мне понравилось почти сразу.

— Миледи, — произнёс он, склоняя голову.

— Ты садовник? — спросила я.

— Тарн, миледи. Главный садовник.

Тарн. Хорошо. Звучит как человек, который не будет улыбаться просто потому, что от него этого ждут.

— Прекрасно, Тарн. Тогда у меня к тебе серьёзный и, возможно, судьбоносный вопрос.

Нора кашлянула, явно не уверенная, к чему я клоню.

Тарн же просто ждал.

— Какие у вас здесь самые упрямые цветы?

На секунду в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления.

Потом — что-то очень похожее на скрытую усмешку.

— Упрямые, миледи?

— Да. Не самые дорогие. Не самые редкие. Не самые «подходящие для леди». А именно упрямые. Те, которые живут не потому, что их холят, а потому что сами так решили.

Он выдержал короткую паузу.

— Северные лилии, — сказал наконец. — И дикий шиповник у дальней стены. Но шиповник в комнаты обычно не ставят.

— Почему?

— Колючий.

— Идеально.

Нора посмотрела на меня так, будто впервые всерьёз допустила мысль, что удар головой повлиял не только на память, но и на весь жизненный вектор.

— Миледи, шиповник…

— Нора, дорогая, — сказала я мягко, — если уж моя спальня пережила портрет Диона у кровати, она переживёт и немного характера в вазе.

Тарн молчал, но я уже видела: ему весело. Не явно. Не по-мальчишески. А так, как бывает весело взрослому человеку, когда он неожиданно слышит от аристократки не привычную ерунду, а что-то человеческое.

— Покажешь? — спросила я.

Он кивнул и пошёл впереди, не слишком быстро, но и не как человек, который привык вести дам только по нарисованным маршрутам.

Мы прошли глубже в сад.

Там было тише. Меньше вылизанной красоты, больше настоящей зелени. Пахло землёй, молодой травой, солнцем на листьях и водой. Где-то в ветвях кричала птица. Ветер шевелил пряди у висков, и я вдруг почувствовала странную, почти детскую радость — просто от того, что иду, дышу.

— Вы раньше не любили эту часть сада, — сказал Тарн, когда мы остановились у густой стены дикого шиповника.

— А теперь, видимо, поумнела.

— Или изменили вкус.

— Или это одно и то же.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Умный. Не лезет. Не задаёт. Но замечает.

Перед нами действительно был шиповник — не причесанный, не униженный садовыми ножницами до декоративной послушности, а живой, чуть растрёпанный, с тёмными ветвями, шипами, блестящими листьями и мелкими нежно-розовыми цветками, пахнущими тонко, почти резко.

Я протянула руку, осторожно коснулась одного лепестка.

— Вот. Это уже похоже на что-то настоящее.

— Обычно леди предпочитают садовые розы, — заметил Тарн.

— Обычно леди совершают много сомнительных выборов.

Он чуть заметно улыбнулся.

Нора, видимо, решила вообще больше ничему не удивляться.

Он тебе нравится, лениво заметил Морр.

Он мне не мешает. Это уже редкая и ценная человеческая черта.

У Диона будет тяжёлый день, если ты начнёшь тащить в спальню колючие ветки от другого мужчины.

Заткнись, Пушок.

С удовольствием. Но мысленно отмечу.

— Срежь мне несколько веток, — сказала я Тарну. — И ещё… что-нибудь белое. Не слишком правильное. Но живое.

Он кивнул.

Пока он выбирал цветы, я отошла к каменной скамье под деревом, присела и вытянула ноги. Тело отозвалось благодарно, легко. Я подняла одну стопу, повела, проверяя подъём, и почти машинально вытянулась в аккуратную линию.

Балет никогда не отпускал совсем. Даже когда ты сидишь в саду чужого замка, в чужом теле, с говорящим котом и шлейфом семейных катастроф за спиной.

— Вы танцевали? — вдруг спросил Тарн.

Я подняла голову.

Он стоял в нескольких шагах, держа в руках уже срезанные ветви, и смотрел не на моё лицо, а на ноги.

Чёрт.

Ну конечно.

Люди, которые работают руками и телом, замечают такие вещи быстрее болтунов.

— Когда-то, — ответила я.

— Видно.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

— Хорошее начало.

Он протянул мне букет.

Шиповник, несколько белых цветов с тонкими лепестками, ветка с мелкими зелёными листьями и что-то сиреневое, хрупкое, почти дикое. Всё вместе выглядело не как придворная композиция, а как маленький заговор против приличий.

Я взяла цветы и вдохнула запах.

Настоящий.

Не духи. Не шелк. Не серебро. Настоящий.

И именно в этот момент, пока я стояла с колючими ветками в руках, довольная, как человек, только что совершивший очень мелкий, но важный бунт, я краем глаза заметила движение у дальней арки.

Кто-то стоял там, в тени.

Высокий, в тёмном, неподвижный.

Слишком знакомый силуэт, чтобы обманываться.

Дион.

Разумеется.

Ну а кто ещё. Не может же женщина просто взять и спокойно выбрать себе цветы в собственном саду. Нет, обязательно где-нибудь в тени будет стоять официальный представитель контроля, недоверия и чужой хорошей генетики.

Он не подошёл. Не окликнул.

Просто смотрел. Секунду. Две.

Потом развернулся и исчез за аркой.

О нет, мысленно протянул Морр. Только не говори, что он действительно следил.

Конечно следил. Это же Дион. Если я чихну не в ту сторону, он, вероятно, получит письменный отчёт к вечеру.

Тогда ты сейчас особенно довольна собой.

Очень. Не каждый день удаётся раздражать мужчину букетом шиповника.

Я повернулась к Тарну.

— Спасибо.

— Вам прислать вазу в комнату, миледи?

— Нет. Я сама донесу.

Нора посмотрела на меня так, будто собиралась возразить, но передумала. Правильно. Пусть привыкает.

Когда мы пошли обратно, Морр шёл рядом с таким видом, будто это он только что поставил на место половину замка.

А я несла колючий букет в руках и впервые за всё это время чувствовала не просто, что выживаю.

Нет.

Я наконец начинала здесь жить.

Глава 6

Шиповник, как и большинство вещей с характером, оказался красивым ровно до того момента, пока не решил напомнить о своих правах.

Я поставила вазу на низкий столик у окна, чуть отступила, оценивая результат, и в ту же секунду одна особенно тонкая, особенно подлая колючка уверенно впилась мне в палец.

— Вот зараза, — прошипела я, отдёргивая руку.

На коже тут же выступила крошечная алая капля.

Символично, лениво заметил Морр, растянувшийся в кресле так, будто с утра не ходил за мной по всему саду, а героически нёс на себе бремя чужой безвкусицы. Ты принесла в комнату что-то живое, и оно сразу решило обозначить границы.

Спасибо, философ. Без тебя я бы не догадалась, что меня укололи не из великой любви.

Всегда рад быть бесполезно проницательным.

Я поднесла палец к губам, потом снова посмотрела на комнату.

Вот теперь она действительно стала другой.

Не до неузнаваемости, нет. Грегор бы умер, если бы я перевернула здесь всё вверх дном, а у меня пока не было желания устраивать похороны ради интерьера. Но перемены уже чувствовались. Воздуха стало больше. Тишина перестала быть декоративной. Из спальни исчезло это липкое ощущение женской осады, ожидания, красивой застывшей надежды, которая смотрит на дверь и заранее знает, что туда всё равно не войдут с любовью.

Портрет Диона на каминной полке по-прежнему стоял боком и молчаливо изображал оскорблённое достоинство.

Шиповник в вазе выглядел как маленький бунт, случайно притворившийся букетом.

Красиво, признал Морр.

Я знаю.

Нет, я про то, как ты умудрилась за два дня превратить комнату из святилища одержимости в место, где хочется спорить и пить чай.

Высшая форма уюта.

Я подошла ближе к окну, поправила одну ветку, и именно в этот момент дверь открылась.

Без стука, конечно.

Без предупреждения.

С тем самым уверенным правом входить куда угодно, которым обладают либо очень любимые люди, либо очень опасные. Дион, как выяснилось, относился ко второй категории с такой основательностью, что первой уже не требовалось.

Я обернулась.

Он остановился в дверях не сразу. Сначала оглядел комнату. Неторопливо. Почти лениво. Но я успела увидеть, как его взгляд скользнул по креслам, по убранным со столика безделушкам, по вазе, по окну, по каминной полке, где портрет больше не стоял у кровати, как преданная молитва, и только потом — по мне.

Тёмный камзол, высокий ворот, тонкая застёжка у горла, волосы снова убраны назад, лицо всё такое же собранное, слишком красивое и слишком сдержанное, чтобы это вызывало вменяемые чувства у нормальных женщин. Впрочем, в моём случае прекрасная внешность Диона пока вызывала в основном одно желание — посмотреть, можно ли довести человека до нервного тика одной только вазой с цветами.

Похоже, скоро я это выясню.

— Вы избавились почти от всего, что вам нравилось, — сказал он, входя в комнату. — Впечатляет.

Я опустила взгляд на шиповник, потом снова посмотрела на него.

— Ошибаетесь. Я избавилась только от того, что мне мешало.

Он медленно прикрыл дверь.

И остался стоять, не подходя ближе.

У Диона вообще была потрясающая способность заполнять собой пространство, почти не двигаясь. Обычные люди для давления повышают голос, приближаются, делают резкие жесты. Он же просто смотрел так, будто весь воздух в комнате теперь тоже подчинён ему.

Какой же он утомительно красивый, подумала я. Честное слово, это уже почти нечестно. Такой взгляд надо лицензировать.

— Вы изменили комнату, — произнёс он.

— Как хорошо, что у нас обоих зрение в порядке.

— И убрали мой портрет.

— Не убрала. Переставила. Не надо преувеличивать степень драмы, милорд.

Он чуть склонил голову.

— Драма, как мне казалось, всегда была вашей сильной стороной.

— Видимо, вчера я ударилась именно о неё.

На это он не ответил сразу.

Сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь у стола, где стояла ваза. Взял одну ветку шиповника двумя пальцами, почти не касаясь шипов, и на секунду задержал взгляд на тонких бледно-розовых цветках.

— Любопытный выбор.

— Они хотя бы не притворяются безобидными.

— Вы теперь цените честность?

— А вы спрашиваете разрешения, прежде чем войти в спальню?

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то живое.

Не улыбка. Даже не тень её.

Скорее очень краткое, очень сдержанное признание того, что его собеседник хотя бы не скучен.

Он отпустил ветку.

— Я пришёл не затем, чтобы обсуждать цветы.

— Какая жалость. А я уже почти почувствовала между нами новый уровень доверия.

Дион наконец посмотрел мне прямо в лицо.

— Вы действительно решили, что я поверю в это внезапное превращение?

Вот оно.

Хорошо.

Значит, не будем делать вид, будто он зашёл просто проверить шторы.

Я облокотилась на спинку кресла, не садясь, и кивнула.

— В какое именно?

— В то, что вчерашний удар головой вдруг сделал из вас другого человека.

Ах вот оно что. Ну здравствуй, официальный допрос с элементами семейного разочарования.

— А вы уверены, что знаете, каким человеком я была? — спросила я спокойно.

— К сожалению, да.

— Смелое заявление.

— Основанное на фактах.

Я выпрямилась.

— И какие же факты вас так вдохновили?

Дион посмотрел на меня с тем самым холодным терпением, которое бывает у людей, давно привыкших иметь дело с глупостью, интригами и чужими истериками, но всё ещё не научившихся получать от этого удовольствие.

— Вы добивались внимания любыми доступными способами. Не принимали отказов. Не различали упрямство и унижение. Не умели остановиться, когда стоило. И, как показал наш брак, были готовы перейти границу, если это приближало вас к желаемому.

Он говорил спокойно.

Без ярости.

Без злости.

И именно от этого слова били куда точнее. Не потому, что были громкими, а потому, что были давно продуманы.

Я выдержала паузу.

— Стало быть, в вашей голове всё очень стройно, — сказала я. — Я вела себя как навязчивая катастрофа, потом ударилась о пол, проснулась и решила: а не попробовать ли мне новый образ? Менее жалкий, более загадочный. Чтобы вы, поражённый переменой, вдруг однажды сами ко мне подошли. Так?

Он не отвёл взгляда.

— Это выглядит вероятнее, чем все остальные варианты.

Я невольно усмехнулась.

Не зло. Не устало. Почти искренне.

— Вы действительно считаете, что всё это делается ради вас?

Тишина стала ощутимой.

Дион чуть сузил глаза.

Вот.

Попала.

Не потому, что он обиделся. Нет. Дион де Кассель, подозреваю, в принципе не тратил время на такие мелкие, простые чувства. Но потому, что в этой фразе было то, чего он, кажется, не ожидал.

Отсутствие игры.

Отсутствие мольбы.

Отсутствие скрытого «ну посмотри на меня».

Простое, ровное, почти удивлённое непонимание.

— Признаться, — продолжила я, — в последние два дня я слишком занята тем, чтобы не сойти с ума от вашего дома, вашей репутации, ваших людей и крайне бодрой попытки моего тела умереть, чтобы выстраивать многоходовки ради мужского внимания. Особенно вашего.

— Моего особенно? — переспросил он.

— Вы слишком утомительны даже как объект стратегии.

Морр в кресле мысленно фыркнул.

Смело. И, что приятно, почти правда.

Почти?

Если бы он был уродлив, ты бы раздражалась меньше.

Замолчи.

Дион сделал ещё шаг ближе.

Между нами осталось уже не так много воздуха.

Слишком мало, чтобы делать вид, будто разговор ни о чём.

— Вы забываете одну вещь, Изель, — произнёс он негромко. — Мне уже приходилось видеть, на что вы готовы, когда не получаете желаемого.

Я подняла голову.

— А вы, милорд, забываете другую. Люди не обязаны вечно соответствовать вашей версии их прошлого.

— Некоторые — обязаны, если хотят, чтобы им верили.

— Так вы хотите мне верить? Как мило.

Он смотрел на меня долго.

Почти неподвижно.

В этом человеке вообще было что-то пугающе звериное именно в моменты полной неподвижности. Как у хищника, который ещё не решил, прыгать или просто продолжать наблюдать, пока жертва сама не выдаст слабое место.

— Я не верю ни одному вашему изменению, — сказал он наконец.

Вот.

Очень хорошо.

Я почти ждала этой фразы. И потому ответила сразу:

— И не надо.

Он моргнул. Совсем едва заметно.

Но я увидела.

О. А вот это ему не понравилось. Он хотел сопротивление, оправдания, игру, хоть что-нибудь привычное. А получил дверью по логике.

— Простите? — произнёс он.

— Не надо мне верить, — повторила я спокойно. — Следите, проверяйте, делайте выводы, если вам от этого легче дышится. Но не надо вести себя так, будто ваше недоверие должно меня как-то потрясти. Я не прошу у вас ни расположения, ни сочувствия, ни права начать всё сначала. И, уж точно, не пытаюсь заставить вас смотреть на меня иначе.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно вас утомить меньше.

Он усмехнулся. Очень слабо.

Но это была усмешка. Первая настоящая, кажется.

Холодная, почти безрадостная, но живая.

— Вы научились говорить разумные вещи.

— Возможно, рядом с вами у меня нет выбора.

— Выбор у вас был всегда.

Я склонила голову, рассматривая его.

— Забавно слышать это от человека, который до сих пор разговаривает со мной так, будто я уже признана виновной, просто суд затянулся.

— А вы считаете себя невиновной?

Господи, ну конечно. Не человек, а ходячее следствие с выдающимися скулами.

— В чём именно? — спросила я. — В том, что была дурой? Вероятно, нет. В том, что была навязчивой? Судя по вашим словам, нет. В том, что оказалась в положении, где каждый ваш взгляд теперь выглядит подозрительным? Тоже, пожалуй, нет. Но если вы спрашиваете, строю ли я сейчас вокруг вас новую ловушку, то ответ вас разочарует.

Он прищурился.

— Почему?

Я пожала плечом.

— Потому что, милорд, вы не настолько занимаете мои мысли, как вам, возможно, приятно думать.

В комнате стало очень тихо.

Даже Морр замолчал.

И вот теперь я, кажется, действительно задела его. Не самооценку, нет. У таких мужчин она обычно бронированная.

Но удобную уверенность.

Ту самую, где всё уже разложено по полкам: вот одержимая жена, вот её новая тактика, вот я, снова вынужденный отбиваться.

А потом вдруг выясняется, что жена — по крайней мере нынешняя её версия — в принципе не слишком впечатлена его центральной ролью в этой драме.

Для Диона это было даже не оскорбительно. Это было неудобно.

А неудобные вещи люди его склада не любят сильнее всего.

Он медленно перевёл взгляд на вазу.

На шиповник.

На тонкую полоску крови у меня на пальце, о которой я уже почти забыла.

— Вы поранились, — сказал он.

Я посмотрела на руку.

— Незначительно.

— От цветов?

— Представьте себе. Некоторые красивые вещи кусаются.

— Вам, как никому другому, должно быть это известно.

— Вы сейчас о цветах или всё-таки о браке?

На этот раз он не ответил.

Вместо этого подошёл совсем близко.

Так близко, что я почувствовала лёгкий холод его камзола, слабый запах чего-то древесного, чистого, без сладости — ничего общего с духами Изель. Он взял мою руку за запястье, не грубо, но твёрдо, и поднёс ближе к свету.

У него были прохладные пальцы.

Сильные.

И абсолютно лишённые всякой нежности.

Не потому, что он хотел сделать больно.

А потому, что нежность в такие моменты, видимо, просто не приходила ему в голову.

— Это ерунда, — сказала я.

— Вас не спросили.

— Какое счастье. А то я уже начала привыкать к иллюзии равноправия.

Он коротко взглянул на меня, а потом легко провёл большим пальцем чуть выше царапины, и тонкая золотистая нить магии вспыхнула между его пальцами, как солнечный волос.

Я замерла.

Свет был совсем другим, не таким, как у лекаря. Не мягким и тёплым, а тонким, точным, почти строгим. Он не растекался, не успокаивал, а будто вычерчивал порядок поверх повреждения, закрывая кожу там, где секунду назад была кровь.

Через мгновение всё исчезло.

На пальце не осталось ничего.

Я медленно выдохнула.

Ладно. Это было красиво. Раздражающе, но красиво.

Дион отпустил мою руку.

— В следующий раз, если захотите гулять по саду, сообщите.

— Чтобы вы успели направить за мной наблюдение по официальному маршруту?

— Чтобы я знал, где вы находитесь. Вчера вы уже едва не погибли.

Я посмотрела на него внимательнее.

Вот сейчас. Сейчас в его голосе было нечто чуть другое.

Не забота.

До этого мы ещё не доросли и, возможно, не доползём без серьёзных травм. Но нечто похожее на раздражённую необходимость не допустить повторения хаоса.

— Вы говорите так, будто это доставило бы вам неудобства, — заметила я.

— Доставило бы.

— Какие именно?

— Административные.

Я рассмеялась. Не выдержала. Тихо, коротко, но искренне.

И, кажется, именно это удивило его сильнее всего за весь разговор.

— Чудесно, — сказала я, всё ещё улыбаясь. — Спасибо. Это почти трогательно.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом отступил.

Воздуха между нами стало больше.

Жить — проще.

— Вы невыносимы, — произнёс он.

— Говорят, раньше было хуже.

— Намного.

— Тогда вам следует радоваться прогрессу.

— Я бы радовался, если бы верил в него.

— Беда в том, милорд, что вы вообще мало во что верите, кроме собственных выводов.

— Обычно этого достаточно.

— Возможно. Но только пока жизнь не решает посмеяться над логикой.

На этот раз молчание затянулось чуть дольше.

Потом он кивнул. Сам себе, не мне. Как будто отмечал что-то внутренне.

Словно разговор не убедил его. Но сдвинул что-то с места.

— Отдыхайте, — сказал он наконец.

— Постараюсь делать это без новых покушений на вашу административную стабильность.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

И он вышел.

Дверь закрылась.

Я ещё несколько секунд стояла на месте, глядя туда, где он только что был, потом медленно опустилась в кресло и выдохнула.

— Ну? — спросила я вслух, потому что теперь могла.

Морр потянулся и спрыгнул на подлокотник.

— Он в ярости.

— Да нет, для ярости у него слишком хороший воротник.

— Хорошо. Тогда он глубоко, изысканно и очень воспитанно не в себе.

Я откинула голову назад и закрыла глаза.

— Знаешь, что самое смешное?

— Что ты жива?

— Это тоже. Но нет. Самое смешное — он правда думает, будто я переставила мебель, убрала его портрет и притащила в спальню шиповник ради того, чтобы как-то на него повлиять.

Морр уселся рядом.

— А ты нет?

Я открыла один глаз.

— Морр.

— Что?

— Я переставила мебель, потому что комната душила. Убрала портрет, потому что мне не нужен мужчина с лицом семейного допроса у кровати. И принесла шиповник, потому что он красивый, честный и колючий. В отличие от некоторых присутствующих в этом доме, ему хотя бы хватает приличия не скрывать последнее.

Кот довольно прищурился.

— Вот поэтому ты мне и нравишься больше Изель.

— О, я польщена. Значит, не зря терплю тебя.

— Не обольщайся. Я просто люблю смотреть, как ты портишь людям стройную картину мира.

Я тихо усмехнулась и повернула голову к окну.

Шиповник стоял в вазе, ловил свет и выглядел так, будто ему совершенно плевать, кто в этом доме кем недоволен.

Очень достойная жизненная позиция.

— Знаешь, — сказала я, — кажется, я тоже начинаю входить во вкус.

Морр зевнул.

— Это заметно. И, к моему глубочайшему удовольствию, Дион тоже.

Глава 7

За неделю человек может многое.

Например, в своём мире — научиться жарить кабачки так, чтобы они не превращались в безвольную мокрую трагедию, наконец ответить на три давно висящих сообщения и пару раз подумать, что пора начинать новую жизнь, но не сегодня, потому что сегодня дождь, усталость и вообще ретроградный Меркурий.

В магическом замке за неделю можно было сделать куда больше.

Я, например, успела передвинуть половину собственной спальни, приучить Нору к тому, что не кидаюсь в неё расчёсками и не требую духов под настроение «томная катастрофа», дважды сходить в сад к Тарну, один раз довести Грегора до выражения лица, которое в его исполнении почти считалось эмоциональным всплеском, и окончательно смириться с тем, что Морр спит там, где ему удобно, а удобно ему, как правило, на моих вещах, книгах или нервах.

Замок тоже привыкал ко мне.

Слуги уже не смотрели так, будто я вот-вот начну визжать, швырять фарфор и требовать луну в фамильной оправе. Теперь они смотрели иначе. Осторожнее. С любопытством. Иногда с явным подозрением. Иногда даже с тенью уважения, что, по ощущениям, в этом доме давалось тяжелее, чем государственные награды.

Дион за эту неделю появлялся достаточно, чтобы я не забыла, что у меня вообще-то есть муж, и недостаточно, чтобы это стало моей главной проблемой.

Он наблюдал.

Всегда.

Иногда издалека, иногда в разговоре, иногда просто одним своим идеально собранным присутствием, от которого становилось ясно: человек ещё не решил, что именно ты замышляешь, но уже готов к худшему. Впрочем, это была его личная форма душевного досуга, и я не собиралась ему мешать.

Потому что, если честно, у меня были дела поинтереснее.

Например, я пыталась привыкнуть к жизни в теле женщины, которую кто-то совсем недавно очень хотел убить.

Эта мысль не исчезала. Просто перестала стоять посреди комнаты, размахивая руками. Теперь она сидела где-то в углу сознания, скрестив ноги, и время от времени вежливо напоминала: между прочим, кто-то столкнул прежнюю хозяйку этого тела с лестницы. Или помог ей упасть. Ты, конечно, можешь сейчас выбирать шиповник и спорить с дворецким, но не забывай, что у истории есть тёмная часть.

Я не забывала.

Просто пока не собиралась класть её в центр стола, как недоеденный ужин.

Утро того дня началось с Грегора.

А если точнее — с моего искреннего, светлого, почти детского желания посмотреть, где у этого человека предел.

Он пришёл в малую гостиную, когда я стояла у раскрытого окна и изучала комнату с выражением лица человека, который вот-вот совершит что-то бытовое, но с последствиями.

Гостиная была красивая. Слишком красивая. Застывшая. Всё в ней стояло на своих местах так безукоризненно, будто мебель здесь подчинялась военному уставу. Диван напротив камина. Два кресла под одинаковым углом. Столик строго по центру. Ваза с цветами, которые выглядели так, словно за всю свою жизнь не позволили себе ни одного лишнего лепестка.

— Грегор, — сказала я, не оборачиваясь, — скажите мне честно. Вы сами расставляли здесь мебель или в доме есть тайное общество любителей симметрии?

Он остановился в паре шагов.

— Эта гостиная устроена так, как было удобно прежним хозяевам, миледи.

— Ужасно за них рада. А мне неудобно.

Я повернулась и увидела в его лице ту самую идеально выверенную пустоту, за которой прятались целые тома молчаливой оценки.

— Что именно вас не устраивает? — спросил он.

— Всё стоит так, будто люди здесь не живут, а ведут допрос с фарфором. Передвиньте кресло ближе к окну. Уберите второй столик. И замените цветы.

Он посмотрел на меня.

Потом на комнату.

Потом снова на меня.

— На какие цветы заменить? — спросил он.

Вот это мне в нём и нравилось. Не спорил. Не вздыхал. Просто уточнял масштаб катастрофы.

— На живые.

Пауза.

— Эти цветы живые, миледи.

— Формально, возможно. Но выглядят так, будто уже морально готовы к похоронам. Попросите Тарна прислать что-нибудь менее воспитанное.

Грегор молчал. Совсем немного. Но мне хватило.

О да. Страдай. Вежливо, тихо, но всей душой.

— Разумеется, миледи, — сказал он наконец.

— И ещё, Грегор.

— Да?

— Откройте остальные окна. Воздух здесь стоит так чинно, что мне неловко дышать.

На этот раз он всё-таки позволил себе едва заметный вдох — не утомлённый, не раздражённый, а такой, каким дышат люди, внезапно понявшие, что их рабочий день стал гораздо интереснее, чем они рассчитывали.

— Как пожелаете.

— Благодарю. И не смотрите так, будто я сейчас предложу снести стену. Хотя мысль любопытная.

Его взгляд на долю секунды изменился. Почти. Чуть.

Так, будто где-то внутри очень сдержанный человек всё же представил, как именно я могу однажды заинтересоваться архитектурой слишком буквально.

Боже, как мало иногда нужно для счастья.

Когда он лично передвигал кресло — ровно настолько, чтобы не дать ни одному слуге потом сказать, что госпожа внезапно сошла с ума и потребовала переставить полдома, — я сидела на подоконнике, пила чай и наслаждалась зрелищем.

— Вы выглядите довольной, миледи, — сухо заметил он.

— А вы наблюдательны, Грегор. Ещё немного, и я начну всерьёз вами гордиться.

Он поставил кресло и повернулся ко мне.

— Мне стоит опасаться такого расположения?

— Безусловно. Я могу начать говорить вам приятные вещи.

— Это действительно звучит тревожно.

Я улыбнулась.

— Вот видите. А говорят, у вас нет чувства юмора.

Он ничего не ответил, но в уголке его левого глаза будто бы дрогнуло что-то человеческое. Или мне просто очень хотелось верить, что внутри этого идеально отутюженного мужчины всё-таки бьётся сердце, а не метроном.

После гостиной я пошла в спальню, прихватив с собой книгу, чай и Морра, который, разумеется, увязался следом, будто боялся пропустить ещё один акт моей войны с бытовой стагнацией.

Там, в тишине, пока за окном шуршали листья и где-то далеко раздавались шаги слуг, я наконец задала вопрос, который должен был возникнуть у любой нормальной женщины ещё несколько дней назад, если бы её жизнь не была настолько щедра на срочные проблемы.

— Морр.

Он лежал на ковре, вытянувшись во всю свою чёрную, вредную длину, и даже не поднял головы.

— Мм?

— Ты вообще кто?

Вот теперь он посмотрел.

Медленно. Лениво. С тем выражением, с каким обычно смотрят на ребёнка, который только на пятый день догадался спросить, почему у шкафа есть дверь.

— Какой объём ответа тебя интересует? — уточнил он.

— Начнём с базового. Почему тебя слышу только я?

— Потому что так сложилось.

— Морр.

— Что?

— Я сейчас очень мирная. Не злоупотребляй этим.

Он сел, обернул хвост вокруг лап и некоторое время просто смотрел на меня своими зелёными глазами.

— Изель меня не слышала, — сказал он наконец.

Я выпрямилась.

— То есть это не её особенность.

— Нет.

— Тогда чья?

— Похоже, твоя.

Тишина в комнате вдруг стала другой.

Не уютной. Не сонной.

Тонкой.

Острой.

Я медленно закрыла книгу.

— У Изель не было магии, — сказала я.

— Не было.

— Вообще?

— Вообще.

Я задумалась.

Это не испугало меня сразу. Пока ещё нет. Но внутри что-то сдвинулось, как полка, на которую слишком долго складывали вещи, а теперь одна из них вдруг упала.

— Хорошо, — проговорила я медленно. — Допустим, я тебя слышу, потому что со мной что-то… не так. Вопрос следующий: это связано с тем, что я попала в её тело? Или с телом? Или с тобой?

— Да.

Я уставилась на него.

— Ты сейчас специально?

— Ты задала слишком много плохих вопросов сразу.

— Тогда дай один хороший ответ.

Морр моргнул.

— Это новое.

— Что именно?

— То, что между вами есть связь, которой раньше не было. Между тобой, телом и… чем-то ещё.

— Потрясающе. Обожаю объяснения, после которых хочется одновременно выпить и удариться обо что-нибудь ещё раз, чтобы проверить, не станет ли понятнее.

Он дёрнул ухом.

— Ты пока не готова к длинным ответам.

— А ты к честным?

— Я всегда честен.

— Нет, ты всегда загадочен и неприятно доволен собой.

— И это тоже.

Я встала и подошла к свободному пространству у окна, где за эти дни уже начала чувствовать себя почти как дома. Почти. То есть настолько, насколько вообще можно чувствовать себя дома в комнате женщины, которая читала о брачных обрядах и держала портрет собственного мужа у кровати, словно это должно было когда-нибудь закончиться хорошо.

Тело просило движения.

Не прогулки, не вежливого перемещения по коридору, не того, что в этом доме считалось женской грацией, а настоящего движения. Пространства. Линии. Воздуха.

Я встала прямо, медленно поднялась на полупальцы, вытянулась, позволяя позвоночнику расправиться до самого затылка, повела рукой, разворачивая корпус.

Без музыки.

Без зеркального зала.

Без станка.

Но с тем внутренним чувством, которое никуда не исчезло, даже если мир вокруг поменялся целиком.

Балерина во мне не умерла. Просто теперь ей приходилось выживать среди магии, интриг и очень дорогого текстиля.

— Мне нужен зал, — сказала я вдруг.

— Какой ещё зал? — спросил Морр.

— Танцевальный. Большой. Пустой. Светлый. Без портретов, ваз, шиповника и мужчин с лицом официального разочарования.

Он наблюдал, как я делаю поворот, ещё один, мягко останавливаюсь, удерживая равновесие на самом краю движения.

— Ты серьёзно хочешь заняться этим здесь?

— Нет, Морр. Я просто мечтаю до конца жизни ходить по замку и красиво умирать внутренне.

Я сделала шаг назад, подняла руку, и в этот момент что-то изменилось.

Не снаружи. Внутри.

Воздух дрогнул. Едва заметно. Как будто комната на секунду вдохнула вместе со мной.

Я замерла.

Шторы у окна колыхнулись, хотя ветра не было. Пламя свечи на каминной полке вытянулось вверх тонкой золотой иглой. По коже вдоль рук пробежал холодок — не страшный, нет, а острый, бодрящий, как если бы под кожей вдруг на мгновение проснулся свет.

Я очень медленно опустила руку.

— Морр.

Он уже стоял. Шерсть на загривке чуть приподнялась, взгляд стал собраннее.

— Я почувствовал.

— Это был не ты? — спросила я прежде, чем успела подумать, насколько глупо звучит вопрос.

— Нет.

Я выдохнула.

— И это плохо?

Он выдержал паузу.

— Это неожиданно.

— Как утешительно.

Я посмотрела на свои руки. Обычные. Тонкие. Чужие.

Но в них ещё секунду назад было что-то, чего там быть не должно.

— У Изель не было магии, — повторила я тихо.

— Я уже соглашался.

— Тогда откуда это?

— Вот это, — сказал Морр, снова усаживаясь, но уже без прежней ленивой расслабленности, — и стоит выяснить.

Я медленно кивнула.

Странно. Я не испугалась.

Наверное, стоило бы. Нормальная женщина на моём месте, возможно, уже села бы на кровать, схватилась за голову и начала задаваться вопросом, не пора ли звать жреца, лекаря или хотя бы очень крепкое вино. Но, видимо, после всего, что со мной уже случилось, ещё один слой безумия воспринимался не как катастрофа, а как новая задача.

Примерно в духе: прекрасно, значит, теперь я ещё и магическая проблема. Как удобно. Главное, чтобы это не началось прямо за ужином.

Я подошла к креслу, села и задумчиво потёрла пальцами висок.

— Значит, так. Во-первых, мы пока никому ничего не говорим.

— Смелое решение, — заметил Морр.

— Во-вторых, ты постараешься объяснить мне всё, что знаешь, но без своей любимой манеры отвечать так, будто ты древний мудрец с аллергией на прямоту.

— Я подумаю.

— Нет. Ты постараешься.

Он посмотрел на меня и вдруг очень тихо, почти серьёзно сказал:

— Я и так стараюсь, Кира.

Я замолчала.

Вот теперь это прозвучало иначе. Не ехидно. Не лениво. Почти… честно.

И этого оказалось достаточно, чтобы я не стала давить дальше.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда начнём с малого. Мне нужен зал. И мне нужно понять, как не устроить здесь случайный магический фейерверк.

— И не забыть, что кто-то пытался тебя убить, — напомнил Морр.

Я устало откинулась на спинку кресла.

— Вот за что я тебя ценю, так это за способность в любой момент вернуть разговор к самому неприятному.

— Ты могла бы уже начать искать, кто это был.

— Могла бы. Но, если честно, у меня пока хватает проблем с живыми, дышащими и присутствующими. Да и убийца, если он не совсем идиот, вряд ли захочет повторить попытку через неделю после первой.

— Ты сильно переоцениваешь людей.

— А ты недооцениваешь мою способность злить судьбу. Но да, я помню. Не переживай.

Он ничего не ответил.

За окном мягко качнулись ветки. Где-то в коридоре послышались шаги, потом удалились.

Замок жил.

Дион, вероятно, где-то в глубине своих бесконечно важных дел по-прежнему считал, что я либо играю, либо выжидаю, либо готовлю новую форму манипуляции. Грегор, скорее всего, внутренне страдал из-за открытых окон и переставленных кресел. Нора наверняка выбирала, насколько сильно ей уже можно ко мне привязаться, не рискуя однажды снова получить старую Изель обратно.

А я сидела в чужой комнате, в чужом теле, с говорящим котом и зарождающейся магией там, где её не должно было быть, и впервые за всё это время чувствовала не растерянность.

Предвкушение.

— Ну что ж, — пробормотала я, поднимаясь. — Похоже, у нас намечается ещё более странная неделя.

Морр зевнул.

— Наконец-то ты начинаешь понимать, где живёшь.

Я усмехнулась и снова посмотрела на свободное пространство у окна. На место, которого уже было слишком мало.

Да. Зал мне действительно был нужен.

Глава 8

Мысль о зале, как и все по-настоящему хорошие мысли, оказалась удивительно навязчивой.

Она не кричала, не требовала немедленно броситься с факелом и перестраивать половину замка, нет. Она просто жила где-то у меня под рёбрами, спокойно и упрямо, и напоминала о себе всякий раз, когда я проходила по широким коридорам, видела высокие потолки, пустые светлые помещения или чувствовала, как тело само ищет пространство, в котором можно двигаться не между креслом и вазой, а по-настоящему.

Мне нужен был зал.

Не гостиная. Не спальня. Не кусок ковра у окна, где я уже успела пару раз поймать странное дрожание воздуха и теперь предпочитала делать вид, что это не считается.

Настоящий зал.

Пустой. Светлый. Желательно без семейных портретов и с минимальным количеством людей, которые любят задавать вопросы.

Поэтому тем утром, когда Нора закалывала мне волосы, а я сидела перед зеркалом и разглядывала лицо Изель с тем спокойным принятием, которое обычно приходит к человеку только после третьего кризиса идентичности, я спросила:

— В замке есть большое помещение, которое никому не нужно, но при этом ещё не развалилось?

Нора, привыкшая за последнюю неделю к моим вопросам примерно так же, как человек привыкает к погоде в апреле — без восторга, но с философским смирением, даже не вздрогнула.

— Есть старая музыкальная галерея в восточном крыле, миледи. Там раньше устраивали домашние вечера. Теперь её почти не используют.

— Прекрасно. Уже люблю. Почему не используют?

— После смерти старой леди де Кассель там стало… тихо.

— Какое очаровательное объяснение. То есть место есть, но у него репутация.

— Скорее, воспоминания.

— В этом доме у всего воспоминания. Даже у штор, подозреваю.

Нора позволила себе улыбку и воткнула последнюю шпильку.

— Хотите, я распоряжусь, чтобы вам показали галерею?

— Хочу. Но сначала мне нужен воздух, сад и хотя бы полчаса без ощущения, что на меня смотрит половина дома.

— Тогда лучше идти сейчас. Тарн уже внизу.

— Идеально. Значит, у меня будет садовник, служанка и кот. Почти как доставка моральной поддержки, только без приложения и чаевых.

Нора, как и следовало ожидать, ничего не поняла про приложение, но по тону догадалась, что это, вероятно, не проклятие.

Морр ждал у двери.

Не сидел, не лежал, а именно ждал. Как будто за это время окончательно присвоил себе не только право шляться за мной по замку, но и должность личного контролёра моих перемещений. Когда я подошла, он мягко потёрся о край моей юбки, потом о щиколотку, и, если бы я не знала его чуть лучше, решила бы, что это почти нежность.

Не привыкай, лениво прозвучало у меня в голове.

Конечно. Я ведь ежедневно получаю внимание от чёрных говорящих котов с завышенной самооценкой.

Именно поэтому ты пока держишься удивительно прилично.

Я всё же наклонилась и коротко провела рукой по его спине. Морр не замурчал, разумеется. Для этого у него было слишком много гордости и слишком мало желания радовать человечество. Но хвост дёрнулся вполне удовлетворённо.

Сад уже начинал входить у меня в привычку.

Тарн встретил нас у каменной арки, ведущей в дальнюю часть аллей, где было меньше вылизанной красоты и больше жизни. В руках у него были садовые ножницы, на тёмной рубахе следы земли, на лице — привычное спокойствие человека, который умеет иметь дело и с капризной погодой, и с капризными людьми, но первым, кажется, доверяет всё-таки больше.

— Миледи, — произнёс он, склонив голову.

— Тарн. Доброе утро. Сегодня я пришла не за цветами.

— Тогда день обещает быть менее опасным для клумб.

— Какой вы язвительный для человека, который выращивает нежность.

— Я выращиваю то, что выживает, миледи. Нежность там не всегда участвует.

О, нравится мне этот мужчина. Он хотя бы не смотрит на мир как на плохо составленный отчёт, подумала я.

Мы пошли вдоль дорожки, и Нора, которая уже научилась не вмешиваться в разговор, когда я сама его веду, держалась чуть позади. Морр шагал рядом со мной так уверенно, словно был не котом, а официальной частью свиты.

Иногда задевал меня боком, иногда чуть касался хвостом подола юбки, и это было так ненавязчиво, что я почти перестала замечать. Почти.

Почти сразу за поворотом, у солнечной части сада, мы увидели двух мужчин.

Один был мне знаком даже со спины. Дион, как всегда, стоял так, будто пространство вокруг него заранее обязалось соблюдать порядок. Тёмный камзол, прямые плечи, руки за спиной, лёгкий наклон головы в сторону собеседника. Красивый. Собранный. Раздражающе цельный. Даже со спины умудрялся выглядеть как официальное письмо с угрозой.

Второй был другим.

Светлые волосы, почти пепельные, собраны лентой на затылке, но несколько прядей всё равно выбились и смягчали лицо. Выше Диона на полголовы не был, но казался легче, свободнее, будто в его теле не жило вечное внутреннее «контроль и дисциплина». На нём был светлый дорожный камзол хорошего кроя, перчатки он держал в руке, а улыбка, когда он повернул голову в нашу сторону, появилась не сразу, а медленно, как у человека, который предпочитает сначала оценить, а потом уже развлекаться.

— Леди Изель, — произнёс он, и голос у него оказался приятным, с той ленивой ясностью, которая не нуждается в нажиме, чтобы её услышали.

Дион обернулся.

Его взгляд сначала лёг на меня, потом на Морра у моей ноги, потом снова на меня. Если его и удивляло то, что кот уже почти официально записался в мои спутники, он по-прежнему тщательно изображал внутреннее спокойствие.

— Миледи, — сказал Дион.

Надо же. Какой тёплый приём. Ещё немного, и я решу, что он почти человек.

— Доброе утро, милорд, — ответила я и перевела взгляд на второго мужчину.

Он поклонился.

— Лейрон Варден. Боюсь, у меня не было счастья разговаривать с вами. Раньше вы, как правило, предпочитали более… яркое общество.

Это было сказано легко, почти с улыбкой, но слишком точно, чтобы не заметить под ней наблюдение.

— Тогда, вероятно, вам просто не везло с моментами, — сказала я.

Лейрон чуть приподнял брови.

И вот это было приятно. Не потому, что я произвела впечатление. Плевать. А потому, что человек передо мной оказался не дураком и быстро понял: перед ним уже не та Изель, к которой он привык не подходить слишком близко.

— Очень может быть, — отозвался он. — Сегодняшний момент мне нравится больше.

Дион ничего не сказал.

Конечно.

Он у нас предпочитал молчать так выразительно, что обычные люди на его фоне выглядели неубедительными.

Тарн, разумеется, деликатно отступил в сторону, Нора замерла, как и положено хорошей служанке в присутствии слишком знатных мужчин, а Морр, будто назло всему двору, сел прямо у моего подола и посмотрел на Лейрона с таким видом, словно тоже составлял о нём своё весьма пристрастное мнение.

Этот легче, мысленно заметил он.

Спасибо, очень глубокий анализ.

И не такой самодовольный. Пока.

Ты меня пугаешь. Сейчас начнёшь одобрять людей, и небо рухнет.

Лейрон между тем улыбнулся уже чуть заметнее.

— Я как раз собирался украсть у Диона часть его обеда разговорами о делах при дворе, — сказал он. — Но, признаюсь, увидеть вас в саду оказалось куда занимательнее, чем очередной список отчётов.

— Вы умеете делать приглашения опасно похожими на комплименты, — заметила я.

— Это профессиональное, — невозмутимо ответил он. — Позволите надеяться, что вы составите нам компанию? Иначе мне придётся в одиночку выдерживать общество вашего мужа, а я, при всех своих достоинствах, не настолько храбр.

Я повернулась к Диону.

Тот смотрел на Лейрона так, будто уже мысленно выбирал, каким именно взглядом потом сообщит другу о своей глубокой неудовлетворённости происходящим.

— Если милорд не возражает, — сказала я спокойно.

Это было вежливо. Без кокетства. Без намёка на прежнюю Изель, которая, подозреваю, уже бы вцепилась в приглашение обеими руками, ресницами и всей своей одержимостью.

Дион выдержал короткую паузу.

— Не возражаю, — произнёс он.

О, как великодушно. Не иначе корона за это выдаёт медаль.

Лейрон, кажется, заметил всё. И паузу, и тон, и моё полное отсутствие трепета от самого факта обеда в мужской компании. Умный. Слишком.

За столом в малой столовой я сидела между вежливостью и развлечением.

Лейрон оказался именно тем человеком, которого в моём мире называли бы опасно приятным. Не тем, кто давит, как Дион, и не тем, кто сушит тебя одним взглядом, как Грегор, а тем, кто смотрит с интересом, задаёт вопросы не в лоб, умеет слушать и от этого кажется безопаснее, чем есть на самом деле.

— Дион сказал, что вы пережили неудачное падение, — произнёс он, когда нам подали суп. — Но, глядя на вас сейчас, трудно поверить, что дом пытался от вас избавиться.

— Дом ни при чём, — ответила я. — Я пока подозреваю отдельных энтузиастов.

Лейрон тихо усмехнулся.

— Вот теперь я совершенно точно могу сказать, что раньше мы с вами не были знакомы.

— Какая жалость, — сказала я. — Возможно, вы были бы мне полезны.

— Вы не представляете, насколько мне лестно звучит фраза, в которой меня рассматривают как потенциальный ресурс.

— При дворе, полагаю, это и есть форма признания.

— Вы опасно быстро учитесь.

Я подняла ложку.

— Либо здесь все говорят слишком прозрачно.

Дион, сидевший напротив, молчал. Не напряжённо, не зло, но с тем самым своим внутренним вниманием, которое не даёт расслабиться даже воде в бокале. Он почти не вмешивался, только иногда задавал Лейрону короткие вопросы по делу, и из этих обрывков я успела понять: при дворе творилось всё то же, что и в любых системах власти любого мира. Союзы, подозрения, отчёты, интересы, тонкие границы между долгом и выгодой. В моём мире это называли политикой. Здесь, видимо, просто хорошим тоном.

— А вы давно при короне? — спросила я у Лейрона, когда подали второе.

— Достаточно, чтобы перестать удивляться людям и начать интересоваться только их мотивами.

— И это помогает?

— Иногда. Иногда делает обеды длиннее.

— В моём мире такие разговоры обычно заканчивались плохим кофе, неловкой паузой и тем, что кто-то потом исчезал из переписки.

Лейрон рассмеялся. Легко. Искренне.

Дион поднял на меня взгляд.

— В вашем мире? — негромко переспросил он.

Чёрт.

Я не дрогнула.

— В моём обычном кругу общения, — поправилась я. — Там мужчины тоже любят туманно говорить о делах, но редко умеют делать это красиво.

Лейрон спасительно кивнул.

— Тогда нам, пожалуй, действительно повезло с воспитанием.

Именно в этот момент Морр, который всё это время лежал на соседнем кресле и изображал приличного кота исключительно по причине глубокой лени, внезапно поднялся, прыгнул мне на колени и, не спрашивая разрешения ни у меня, ни у этикета, удобно свернулся там, тёплый, тяжёлый и совершенно довольный собой.

Я машинально положила ладонь ему на спину.

Шерсть под пальцами была гладкой, плотной, почти горячей.

Нора, стоявшая у стены, быстро опустила глаза, пряча удивление.

Лейрон это заметил и едва заметно улыбнулся.

— Похоже, вы завоевали доверие существа, которое, по словам Диона, обычно презирает всё живое без исключений.

— У нас схожие вкусы, — сказала я, поглаживая Морра между ушами.

Скажи ещё, что я милый, лениво отозвался он.

Не дождёшься. Но ты тёплый.

— Тогда вы редкая пара, — сказал Лейрон.

— Я бы попросил не делать поспешных выводов, — сухо заметил Дион.

О. Вот это уже было интересно.

Не ревность, нет. До такого приятного абсурда мы пока не доросли. Но что-то в тоне Диона изменилось. Совсем чуть-чуть. Как будто всё происходящее по-прежнему казалось ему новой формой игры, только правила пока не удавалось вычислить.

И это, должна признать, грело почти так же приятно, как Морр у меня на коленях.

Когда обед подошёл к концу, Лейрон поднялся первым.

— Благодарю за общество, леди Изель, — сказал он, склоняя голову. — Теперь я, пожалуй, буду жалеть, что не пересёкся с вами раньше.

— Возможно, вам просто повезло с моментом, — ответила я.

Его взгляд на секунду задержался на мне, потом смягчился в улыбке.

— Вполне возможно.

Он ушёл вместе с Дионом.

Тот, прежде чем выйти, обернулся.

Ничего не сказал.

Просто посмотрел — на меня, на Морра, всё ещё лежащего на моих коленях, на мою руку, которая так и осталась у него на спине, и на секунду мне показалось, будто в его взгляде мелькнуло что-то, очень отдалённо напоминающее раздражённое недоумение.

Как будто он всё ещё пытался понять, где именно спрятана ловушка, а ловушка, к его глубокому неудобству, в этот момент даже не пыталась производить впечатление.

Когда дверь закрылась, я медленно выдохнула и опустила взгляд на Морра.

— Ну? — спросила я тихо.

Он лениво приоткрыл один глаз.

— Этот Лейрон мне пока нравится больше.

— Предатель.

— Я кот. У меня нет долга. Только предпочтения.

Я усмехнулась и почесала его за ухом.

Он, разумеется, сделал вид, что терпит это исключительно из великодушия.

Но не ушел.

Глава 9

После обеда я возвращалась к себе с тем редким, почти подозрительным чувством, которое обычно приходит к человеку только тогда, когда день идёт хорошо, а это уже само по себе выглядит как тонкая провокация со стороны судьбы.

Лейрон оказался интересным. Не опасно интересным, не «ах, новый мужчина в сложной жизни», избави боже, у меня и без того уже был один официальный источник напряжения с фамилией де Кассель. Но приятным в том смысле, в каком бывают приятны умные люди, не пытающиеся при каждом разговоре вскрыть тебе череп и проверить, не прячешь ли ты там тайный заговор. На фоне Диона это, конечно, делало его почти благотворительным явлением.

Морр всё ещё лежал у меня на руках, когда мы поднялись по лестнице. Не то чтобы я несла его по собственной воле. Скорее он сначала удобно улёгся у меня на коленях за столом, потом крайне естественно перенёс себя на мои руки, а теперь делал вид, будто так и было задумано с самого начала.

— Ты тяжёлый, — пробормотала я, толкая плечом дверь спальни.

Ты наблюдательна, лениво отозвался он. Эта мысль могла бы пригодиться тебе раньше.

Я закрыла дверь, прошла к креслу и опустилась в него, позволяя чёрному наглому комку устроиться поудобнее. Морр ткнулся лбом в сгиб моего локтя, пару раз повернулся, нашёл идеальное положение и замер, словно именно ради этого момента и существовал весь замок.

Я машинально провела ладонью по его спине.

Шерсть была тёплой. Гладкой. Почти успокаивающей. Странно, как быстро человек может привыкнуть к чему-то абсолютно ненормальному, если это ненормальное регулярно приходит, ложится рядом и мысленно язвит лучше большинства живых людей.

— Лейрон тебе понравился, — сказала я.

Он не скучный, ответил Морр. А это уже больше, чем можно сказать о половине двора.

— Щедро с твоей стороны.

Я стараюсь быть справедливым.

Я усмехнулась и закрыла глаза на секунду.

Нет, я не думала о Лейроне как о мужчине. Вообще нет. Я думала о нём как о человеке, который заметил перемены, не полез с выводами и при этом не был слепым. Это, в моём нынешнем положении, уже почти роскошь. Но куда сильнее во мне сидела другая мысль, более упрямая и, как водится, требующая немедленного воплощения.

Зал.

Я открыла глаза.

— Всё, — сказала я. — Хватит тянуть.

О нет. Что на этот раз?

— Галерея. Старая. Пойдём смотреть.

Морр приподнял голову, потом снова улёгся.

Я уже чувствую страдания Грегора где-то на расстоянии.

— И это, заметь, ещё даже не началось.

Нора нашлась в соседней комнате, где перебирала бельё с видом человека, который уже смирился с тем, что его госпожа теперь не только говорит странно, но и живёт по логике, от которой у нормального дома должны дрожать карнизы.

— Нора, — сказала я, — покажешь мне галерею?

Она моргнула, потом быстро кивнула.

— Сейчас, миледи?

— Если мы будем ждать подходящего момента, этот дом состарится ещё на пару поколений. Идём.

Восточное крыло оказалось тише основной части замка. Здесь было меньше людей, меньше шагов, меньше звуков живой жизни. Коридоры становились длиннее, свет — холоднее, и даже воздух пах иначе: пылью, деревом, камнем и чем-то почти музыкальным, будто в стенах действительно застряли старые вечера, разговоры, смех, шорох платьев и чей-то давно умолкший клавесин.

Дверь в галерею была высокой, двустворчатой, тёмное дерево покрывали тонкие серебряные линии. Когда Нора толкнула створку, она открылась неожиданно легко, словно помещение всё это время просто ждало, что кто-нибудь наконец вспомнит о его существовании.

Я вошла — и сразу остановилась.

Вот оно.

Высокие окна почти во всю стену, свет, лежащий на полу длинными чистыми прямоугольниками, старый блеск паркета под тонким слоем времени, вытянутое пространство, в котором воздух не давил, а наоборот, расправлял грудь. По стенам ещё висели светильники, в дальнем конце стоял закрытый полотном инструмент, у одной стены — несколько стульев и сложенные ширмы, в другой части — высокие зеркала, частично прикрытые тканью, запылённой, но целой.

Место спало.

И всё равно оставалось прекрасным.

Я медленно прошла вперёд, шаги отозвались мягким эхом, и это эхо сразу отдалось где-то внутри, слишком знакомо, слишком правильно. Пространство встретило меня так, как иногда встречает сцена — ещё пустая, ещё молчаливая, но уже обещающая, что если ты начнёшь двигаться, она ответит.

— Миледи? — осторожно позвала Нора.

— Тихо, — сказала я, не оборачиваясь. — Не потому, что я хочу драматический момент. Просто… здесь и без нас достаточно слов.

Она, к её чести, действительно замолчала.

Я дошла почти до середины галереи, развернулась лицом к окнам и просто постояла несколько секунд, позволяя телу почувствовать пол, расстояние, воздух, объём.

Потом поднялась на полупальцы.

Немного. Совсем немного.

Только чтобы проверить.

Плечи встали на место сами, спина вытянулась, подбородок чуть поднялся. Я сделала шаг, ещё один, мягкий поворот, короткое движение рукой — не танец даже, а привычку тела проверить новую комнату на предмет возможности быть в ней собой.

Да.

Можно.

Очень даже можно.

Я остановилась и медленно выдохнула.

— Мне нравится, — сказала я.

Нора огляделась с выражением человека, который всё ещё не понимает, как из фразы «мне нужен воздух» мы дошли до полузабытой музыкальной галереи.

— Вы хотите… использовать её, миледи?

— Хочу вернуть её к жизни. Это место слишком красивое, чтобы стоять мёртвым. И слишком просторное, чтобы пропадать зря.

Я подошла к зеркалам у стены, сдёрнула ткань с одного из них, и в ту же секунду на меня из высоких стеклянных глубин посмотрела Изель — уже не совсем она, но ещё не до конца я. Светлая юбка, собранные волосы, спокойное лицо, в котором сквозь чужую красоту всё явственнее проступало что-то моё. Контроль. Насмешка. Упрямство.

— Зеркала нужно открыть, — сказала я. — Все. Окна распахнуть. Стулья убрать. Пол натереть так, чтобы здесь можно было скользить, а не умирать от заноз. И никаких этих пыльных покрывал. От них ощущение, будто помещение само себя похоронило.

— Я передам, — сказала Нора.

— Нет. Передавать — это прекрасно, но бессмысленно без главного действующего лица.

Я повернулась к двери как раз в тот момент, когда там появился Грегор.

Ну конечно.

Кто же ещё. Не могла же я хотя бы раз за день успеть задумать что-нибудь без участия человека, которому, кажется, лично покровительствовал бог идеального порядка и внутреннего страдания.

Он вошёл, остановился, окинул взглядом галерею, меня, зеркала, сдвинутую ткань, распахнутое окно и выражение моего лица, которое, подозреваю, уже не обещало этому дому спокойной жизни.

— Миледи, — сказал он.

— Грегор. Вы невероятно своевременны. Я как раз собиралась сделать вашу жизнь насыщеннее.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Это было почти нечестно.

— Вы хотите отдать распоряжения?

— Разумеется. И, что особенно приятно, все они разумны. Так что вам придётся страдать молча.

Я обвела рукой зал.

— Мне нужно, чтобы это помещение привели в порядок. Пол — отполировать. Зеркала — открыть и вымыть. Стулья и ширмы — убрать отсюда. Инструмент оставить, но снять покрывало, если он ещё жив. И распорядитесь, чтобы окна здесь открывали каждый день. Воздух не должен пахнуть запечатанным прошлым.

Грегор слушал.

Очень внимательно.

Как человек, который всё ещё надеется, что в любой момент услышит каприз, нелепость, истерику или хотя бы что-то, за что можно будет мысленно уцепиться и сказать себе: вот, вот она, прежняя госпожа, я так и знал.

Но я говорила о деле.

Спокойно.

Чётко.

И от этого, подозреваю, его внутренний мир переживал куда более тяжёлые времена.

— Для чего вам галерея, миледи? — спросил он.

— Для себя.

— Это не ответ.

— Напротив, это очень хороший ответ. Просто вам он не нравится.

Я прошла мимо него к окну, провела пальцами по холодной раме и повернулась обратно.

— В доме достаточно комнат, в которых можно вести вежливые беседы, ждать гостей, переживать семейные катастрофы и красиво сидеть. Я хочу одну, в которой можно дышать.

Грегор смотрел на меня долго.

Потом сухо произнёс:

— Разумеется.

— Вот и славно. Иногда я почти начинаю думать, что мы с вами сработаемся.

— Это было бы неожиданно, миледи.

— Для вас, возможно. Для меня — нет. Вы любите порядок, я — удобство. При разумном подходе это почти союз.

У него в глазах мелькнуло что-то вроде очень краткого, очень сдержанного недоумения. Будто сама мысль, что с ним можно разговаривать не как с мебелью и не как с врагом, а как с человеком, уже выходила за рамки привычного опыта с Изель.

И именно в этот момент в дверях появился Дион.

Разумеется.

Я уже почти начинала думать, что у нас с этим мужчиной какая-то особая магическая связь: стоит мне захотеть жить свободнее, передвинуть мебель, завести шиповник, открыть окна или присвоить себе заброшенный зал, как он немедленно материализуется поблизости с лицом человека, которому поступил внутренний донос.

Он остановился на пороге, скользнул взглядом по залу, по мне, по Грегору, по распахнутому окну, по открытому зеркалу и только потом произнёс:

— Я начинаю опасаться оставлять вас без присмотра даже на несколько часов.

— Боюсь, это запоздалая тревога, милорд. Ваш дом уже понёс эстетические потери.

Дион вошёл в галерею.

Морр, до этого лениво лежавший у дальней стены, словно тень с характером, подошёл ко мне и сел рядом, коснувшись боком моей юбки. Я машинально опустила ладонь ему на голову. Дион это, конечно же, заметил.

Он вообще замечал всё с какой-то почти профессиональной преданностью.

— И что это? — спросил он, оглядывая помещение.

— Галерея, — ответила я. — Прекрасная, большая, запущенная и незаслуженно забытая. Я решила исправить последнее.

— С какой целью?

— С практической.

— Вы начали говорить как человек, который что-то скрывает.

— А вы как человек, который обижается, когда ему не докладывают планы по обустройству пола.

Грегор всё ещё стоял у стены. Молчал. Но я почти физически чувствовала, как ему хочется исчезнуть, потому что оставаться между нами в такие моменты — всё равно что стоять между двумя красивыми, очень вежливыми и очень упрямыми ножами.

Дион посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Вы не были заинтересованы в галерее раньше.

— Возможно, раньше я была занята слишком многими бесполезными вещами.

— А теперь?

Я слегка пожала плечом.

— А теперь я хочу зал.

— Зал, — повторил он.

— Да. Пустой. Светлый. Без лишних глаз. Это допустимая роскошь для вашей жены или нужно подать прошение в трёх экземплярах?

Он подошёл ближе.

Не слишком. Ровно настолько, чтобы снова создать вокруг себя это напряжённое ощущение: пространство сузилось, воздух потяжелел, и всё вокруг почему-то стало гораздо более личным.

— Вы слишком резко меняетесь, Изель, — сказал он негромко. — И слишком последовательно для человека, которого всего лишь ударили по голове.

Я встретила его взгляд.

— А вас это тревожит потому, что вы не верите в перемены, или потому, что не можете ими управлять?

Вот теперь Грегор очень тихо вдохнул. Практически музыкально.

Я даже не обернулась, но внутренне была готова ему поаплодировать. Человек всё-таки живой. Надо же.

Дион не отвёл взгляда.

— Мне не нравится непонятное.

— Это взаимно, милорд. Но, к счастью, нам не обязательно должно нравиться одно и то же.

— Вы рассчитываете, что я просто позволю вам занять пустое крыло и не задавать вопросов?

— Я рассчитываю, что вы поймёте простую вещь: если мне нужно пространство, это не всегда имеет отношение к вам.

Тишина повисла быстро и ощутимо.

Даже слишком быстро.

Я почувствовала, как Морр прижался ко мне чуть плотнее, и машинально погладила его между ушами. Он не шевельнулся, только хвост медленно обвился вокруг моих щиколоток.

Дион это тоже заметил. Всё замечал.

— И всё же я хочу знать, зачем вам эта галерея, — произнёс он.

Я чуть склонила голову.

— Потому что мне здесь хорошо.

Он, кажется, ждал чего угодно, но не этого.

— Хорошо?

— Да. Представьте себе, некоторые места не вызывают у меня желания немедленно сбежать или что-нибудь переставить. Это редкая удача. Я хочу оставить её себе.

Он смотрел на меня так, будто в этой реплике было спрятано второе дно. А я, к его глубокому неудобству, ничего не прятала.

Просто хотела зал.

Просто хотела место, где можно дышать.

И, подозреваю, именно это бесило его сильнее всего: отсутствие привычной игры.

— Грегор, — сказал Дион, не сводя с меня глаз, — выполните распоряжения миледи.

— Да, милорд.

— Но не сегодня, — добавил он.

О. Я медленно подняла бровь.

— Вот как?

— Сначала я хочу осмотреть помещение сам.

— Боитесь, что я превращу старую галерею в логово разврата и неподобающей свободы?

— Я боюсь только вашей внезапной любви к неожиданным решениям.

— Какая жалость. А я уже почти решила, что вы начали беспокоиться о моём комфорте.

На этот раз уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Не льстите себе.

— Никогда. Для этого в доме и так достаточно зеркал.

Он ещё секунду смотрел на меня, потом кивнул Грегору и вышел.

Грегор поклонился — ровно, сухо, как всегда — и последовал за ним.

Мы остались в галерее втроём: я, Нора и Морр. И в наступившей тишине вдруг стало слышно, как где-то за окнами шуршит листва, как легко тянет сквозняком от распахнутой рамы и как у меня внутри поднимается тихое, очень упрямое удовольствие.

— Ну что ж, — сказала я, глядя на дверь. — Похоже, зал у нас всё-таки будет.

Нора подошла ближе.

— Вы думаете, милорд позволит?

Я повернулась к ней.

— Нора, у твоего милорда только что был отличный шанс запретить всё на месте. Он им не воспользовался. Это уже почти согласие.

— Или он хочет понять, что вы задумали.

— А вот это пусть остаётся его личной трагедией.

Морр мягко толкнулся головой мне в колено.

Ты довольна.

Очень.

Это заметно.

И мне не стыдно.

Я медленно обвела взглядом зал.

Пыльный свет. Высокие зеркала. Длинные полосы пола. Тишина, которая больше не казалась мёртвой. Место, ещё не моё — но уже почти.

И я вдруг совершенно ясно поняла: если уж жизнь решила закинуть меня в чужой мир, чужое тело и чужой брак, то я, по крайней мере, не собираюсь проживать всё это на цыпочках.

Глава 10

Две недели — это странный срок.

Недостаточно долгий, чтобы полностью перестать чувствовать себя чужой в чужом теле, но уже достаточно уверенный, чтобы начать раздражать окружающих не случайно, а системно, с чувством, толком и лёгким внутренним удовольствием.

Зал менялся медленно.

Не потому, что в замке не было рук или средств — их было более чем достаточно, — а потому, что я упорно отказывалась превращать галерею в ещё одну комнату «как положено». Я хотела, чтобы это место дышало, а не выглядело правильно, и, как выяснилось, для этого требовалось куда больше терпения, чем для любой истерики прежней Изель.

— Нет, — говорила я, стоя посреди помещения, пока двое слуг с выражением глубокой внутренней тоски держали в руках очередную тяжёлую резную скамью. — Это должно исчезнуть. Она прекрасна, я уверена, но здесь она выглядит как человек, который пришёл на танец в доспехах.

— Но миледи… — начинал один из них.

— Никаких «но». Если я ещё раз увижу в этом зале что-то, на чём можно удобно сидеть и обсуждать чужие ошибки, я решу, что вы меня не уважаете.

Грегор стоял у стены.

Как всегда.

Как неизменная часть интерьера, только с функцией внутреннего протокола.

Он слушал. Запоминал. Исполнял. И, судя по тонким изменениям в его взгляде, переживал собственную маленькую, очень тихую трагедию: его мир, где всё было логично, симметрично и проверено годами, медленно перестраивался под человека, который действовал не по привычке, а по ощущению.

— Пол лучше оставить, как есть, — сказал он однажды, когда я в очередной раз прошлась по залу босиком, проверяя поверхность.

— Вы сейчас говорите как человек, который никогда не скользил по нему, — ответила я, делая шаг, разворот, ещё шаг, и останавливаясь на месте. — Он цепляется. Я хочу, чтобы он держал, а не мешал.

— Это старое дерево, миледи. Его можно повредить.

— Его уже повредило время, Грегор. Я просто предлагаю сделать это с пользой.

Он замолчал.

И это было почти победой.

Морр, устроившийся на подоконнике, лениво следил за происходящим.

Я начинаю понимать, почему он страдает, заметил он.

Потому что я права?

Потому что ты права и не ведёшь себя как сумасшедшая. Это для него хуже.

Я хмыкнула и, не оборачиваясь, протянула руку. Морр спрыгнул почти сразу, мягко, бесшумно, и в следующую секунду уже оказался у меня на плече, как будто это было его законное место. Я едва заметно качнула головой, но не стала его сгонять.

Привычка.

Опасная, но уже почти родная.

Зеркала открыли на третий день.

Пыль с них смывали долго, тщательно, и когда ткань наконец сняли полностью, галерея изменилась сильнее, чем от любых перестановок. Пространство удвоилось. Свет стал глубже. Каждое движение отражалось и возвращалось обратно, заставляя чувствовать себя не просто внутри комнаты, а внутри чего-то живого.

Я стояла перед одним из зеркал, смотрела на отражение и думала о том, как странно выглядит человек, который одновременно знает, кто он, и не имеет ни малейшего представления, как оказался в этом теле.

— Миледи… — тихо сказала Нора, стоя чуть позади.

— Мм?

— Вы стали чаще улыбаться.

Я повернулась.

— Это хорошо или тревожно?

— Это… по-другому.

— Прекрасно. Я как раз стараюсь быть по-другому.

Нора улыбнулась.

Сначала осторожно, потом чуть увереннее.

Она тоже менялась. Не резко, не сразу, но с каждым днём в её голосе становилось меньше напряжения, меньше ожидания очередной вспышки прежней Изель и больше… доверия? Нет, пока рано для такого слова. Но уже что-то рядом.

Тарн за эти две недели стал частью моих утренних маршрутов.

Я приходила в сад почти каждый день, и он перестал удивляться моим вопросам, как я перестала удивляться его спокойствию. Мы говорили о растениях, о погоде, о том, какие цветы лучше держатся в закрытых помещениях, а какие умирают быстрее, чем люди от плохих решений.

— Вам нужен не просто зал, — сказал он однажды, когда я сидела на каменной скамье и перебирала ветку лаванды. — Вам нужно место, где вы не обязаны быть тем, кем вас считают.

Я посмотрела на него.

— Вы очень осторожно формулируете.

— Я просто наблюдаю.

— И что вы видите?

Он пожал плечами.

— Что вы не похожи на ту, кем вас все считают.

— Это опасное наблюдение, Тарн.

— Для вас или для них?

— Для всех.

Он кивнул, как будто это его устроило, и вернулся к работе. С ним было легко.

С Норой — уже почти спокойно.

С Грегором — весело, но только если не смотреть ему в глаза слишком долго.

С Дионом… было странно.

Он появлялся. Исчезал. Смотрел. Молчал. Иногда задавал вопросы, на которые, как мне казалось, не хотел слышать ответы. За весь этот месяц — почти месяц, если считать с момента падения — я ни разу не увидела от него ни одной вспышки эмоции, которую можно было бы назвать настоящей. Только контроль, анализ и растущее, почти физически ощутимое непонимание.

Я не устраивала сцен.

Не требовала внимания.

Не пыталась его задеть — по крайней мере, не специально.

И это, похоже, выводило его из равновесия куда сильнее, чем любая истерика.

Лейрон за это время появился ещё раз.

Снова по делам, снова к Диону, снова с той же лёгкой улыбкой, в которой всегда было чуть больше наблюдения, чем простого интереса. Мы пересеклись в одной из гостиных, и разговор вышел коротким, но… приятным.

— Я начинаю думать, что вы были скрытым талантом, который просто никто не удосужился вовремя рассмотреть, — сказал он, опираясь плечом о каминную полку.

— Или я просто стала менее утомительной, — ответила я.

— Это не взаимоисключающие вещи.

— Вы умеете поддерживать разговор, не переходя границ.

— Это называется профессиональной деформацией.

— Или хорошим воспитанием.

Он улыбнулся.

И ушёл, оставив после себя ощущение лёгкости, которое в этом доме встречалось реже, чем искренние признания.

Морр, разумеется, всё это комментировал.

Этот всё ещё интересен, заметил он.

Ты меня пугаешь своей последовательностью.

Я просто выбираю, кого не ненавидеть.

Планка у тебя, конечно, щедрая.

Магия…

Мы не говорили о ней каждый день.

Но и не забывали.

Тот всплеск в галерее остался в памяти слишком чётко, чтобы списать его на усталость или странную игру света. Иногда, когда я двигалась в зале, воздух будто бы становился плотнее, чуть внимательнее, как если бы пространство само прислушивалось к тому, что я делаю.

Я не пыталась это повторить.

Не потому, что не хотела, а потому, что интуитивно понимала: с этим нельзя играть без понимания.

— Мы разберёмся, — сказала я однажды вечером, сидя на полу у окна, пока Морр лежал у меня на коленях и лениво следил за движением ветвей за стеклом. — Но не сейчас.

Ты удивительно разумна для человека, который обычно действует быстрее, чем думает.

Спасибо. Это было почти похоже на комплимент.

Я стараюсь.

И, конечно, мысль о том, что Изель пытались убить, никуда не делась.

Она просто ушла в фон.

Как тихий, настойчивый шум, который слышен всегда, если прислушаться. Я ловила себя на том, что иногда автоматически отмечаю, кто входит в комнату, кто выходит, кто задерживает взгляд, кто старается не смотреть вовсе. Но пока у меня не было ни зацепок, ни желания превращать жизнь в постоянное ожидание удара из-за угла.

Я жила.

И, возможно, именно это было самым неожиданным.

К концу второй недели зал перестал быть «бывшей галереей».

Он стал моим.

Чистый пол, открытые зеркала, свет, который больше не казался чужим, воздух, который не застаивался, и пространство, в котором тело наконец переставало чувствовать себя гостем.

Я стояла в центре, медленно поднимаясь на полупальцы, и думала о том, как странно иногда складывается жизнь: ты загадываешь «магический мир и красивого мужчину», а получаешь всё это в комплекте с интригами, возможным убийцей, говорящим котом и необходимостью заново учиться дышать.

— Миледи.

Голос Диона раздался у двери. Я не обернулась сразу.

Сделала ещё одно движение, остановилась, опустилась на всю стопу и только потом повернулась.

Он стоял на пороге.

Как всегда — собранный, спокойный, слишком красивый, чтобы это было честно.

— Милорд.

— Зал выглядит… иначе, — сказал он.

— Это комплимент?

— Это факт.

— Тогда принимается.

Он прошёл внутрь, огляделся, задержал взгляд на зеркалах, на пустом пространстве, на мне.

— Я пришёл сообщить вам новость, — произнёс он.

— Надеюсь, она не связана с тем, что вы решили вернуть сюда мебель.

— Нет. К сожалению, ваши эксперименты с интерьером останутся в силе.

— Какое облегчение.

Он чуть склонил голову.

— Через три дня при дворе состоится бал. Представление кронпринца.

Я замерла. Ну конечно. Как же без этого.

— И?

— И, — продолжил Дион, — нам с вами, как супругам, надлежит присутствовать.

Я медленно выдохнула. Ну что ж. А вот теперь начинается настоящее веселье.

— Разумеется, милорд, — сказала я спокойно. — Не можем же мы пропустить возможность показать двору, что у вас всё под контролем.

Его взгляд на секунду задержался на мне.

— Я рад, что вы понимаете важность происходящего.

— Я понимаю, что это будет очень интересный вечер.

— В этом я не сомневаюсь.

Он развернулся к выходу, потом остановился.

— Подготовьтесь.

— Постараюсь не разочаровать.

Дверь закрылась. Я осталась одна в зале. Точнее, почти одна. Морр уже сидел на подоконнике, внимательно глядя на меня.

Бал, сказал он.

Бал, повторила я.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале. На зал. На пространство. На себя.

И впервые за всё время улыбнулась так, как улыбаются люди, которые не боятся предстоящего.

— Ну что ж, — тихо сказала я. — Посмотрим, что у вас тут за высшее общество.

Морр лениво прищурился.

Я уже сочувствую им.

— А я — нет.

И это, пожалуй, было самым честным из всего, что я могла сейчас сказать.

Глава 11

Подготовка к королевскому балу началась с платья.

Нет, не с обязанностей, не с этикета, не с того, что Нора с самого утра смотрела на меня так, будто пыталась решить, сколько именно духовных сил понадобится, чтобы провести госпожу через выбор наряда и при этом никого не убить.

И даже не с новости о том, что представление кронпринца — это, оказывается, не просто красивый вечер с музыкой и плохими улыбками, а мероприятие, где каждая складка платья, каждый поклон и каждая лишняя секунда молчания могут быть истолкованы как знак, намёк или начало очень дорогой катастрофы.

Нет.

Всё началось с того, что Нора открыла гардероб.

И я увидела коллекцию.

Если быть точнее — целый музей вычурности, амбиций и текстильной одержимости прежней Изель.

Платья там не висели. Они, кажется, ждали своего часа.

Тяжёлые, многослойные, с вышивкой, в которой, вероятно, можно было потеряться морально и физически, с таким количеством бусин, жемчуга, лент, прозрачных вставок и драгоценного блеска, что я невольно задумалась: а предыдущая хозяйка тела вообще приходила на балы или являлась туда как вооружённое нападение на чужое зрение?

— Боже, — пробормотала я, глядя на платье цвета насыщенной вишни с золотой вышивкой на лифе. — Это не наряд. Это крик о помощи, за который кто-то заплатил очень много денег.

Нора кашлянула, но я уже успела заметить, как дёрнулись уголки её губ.

— Вы… любили более заметные вещи, миледи.

— Я, — сказала я, повернувшись к ней, — очевидно, очень старалась, чтобы меня было видно даже с соседнего континента.

Нора опустила взгляд, но улыбка осталась.

За последние недели она вообще стала улыбаться рядом со мной чаще. Не из вежливости, а по-настоящему, и это, пожалуй, было одним из самых приятных доказательств того, что жизнь в этом замке постепенно перестаёт напоминать хождение по минному полю в шёлковых туфлях.

Морр лежал на кровати, вытянувшись на покрывале с тем мрачным достоинством, которое шло ему почти так же хорошо, как Диону идёт привычка раздражать одним существованием.

Это ужасно, лениво сообщил он, разглядывая очередное платье с таким количеством декоративных элементов, что оно уже напоминало парадный торт.

Спасибо. Я уже сама начала догадываться.

Нет, я не про платье. Я про то, что тебе это всё придётся примерять.

Я тихо фыркнула и снова обернулась к гардеробу.

— Нет, — сказала я уже увереннее, проходя мимо алого, сиреневого и одного особенно кошмарного, серебристого, в котором можно было не танцевать, а отражать свет вражеской армии. — Нора, если я выйду в зал в любом из этих платьев, то либо ослеплю половину двора, либо сама умру под тяжестью собственного образа. Мне нужно что-то другое.

— Какое? — спросила она.

Я задумалась.

В окно падал мягкий свет, за стеклом качались ветви, и почему-то именно в этот момент я ясно увидела это платье у себя в голове. Не буквально, конечно. Я не настолько прониклась местной магией, чтобы у меня уже начали случаться текстильные видения. Просто образ пришёл сразу и очень спокойно.

— Лёгкое, — сказала я. — Не кричащее. Не ледяное. Не такое, в котором женщина выглядит как фамильная драгоценность, выставленная на торги. Что-то… живое.

Нора слушала внимательно.

— Цвет?

Я повернулась к окну.

— Зелёный. Не яркий. Не ядовитый. Глубокий, лесной, но лёгкий. Чтобы ткань двигалась, а не шла в зал раньше меня.

Нора несколько секунд молчала.

Потом подошла к дальнему отделению гардероба, открыла его и, к моему искреннему восторгу, достала платье, которое я раньше не заметила.

Оно было почти невесомым.

Не тёмным, не светлым — сложного, глубокого зелёного оттенка, как листва в тени перед дождём. Лиф без чрезмерной отделки, тонкая работа по краю рукавов, струящаяся юбка, которая, казалось, будет двигаться от одного только вдоха. Никакого кричащего блеска, никакого «посмотрите на меня и ослепните», только тонкость, лёгкость и уверенность в том, что красивому не обязательно орать.

— Вот, — тихо сказала Нора. — Это заказывали для вас прошлой весной, но вы назвали его слишком скромным.

Я медленно провела ладонью по ткани.

— Конечно назвала. Потому что прошлой версии меня, как я понимаю, постоянно хотелось выиграть соревнование с люстрой.

Нора уже не пыталась скрыть улыбку.

— Примерите?

— Обязательно. И если оно окажется неудобным, я всё равно притворюсь, что в восторге, потому что после увиденного у меня уже нет моральных сил.

Платье село идеально.

Это, между прочим, отдельное преступление судьбы — попасть в чужое тело и обнаружить, что у него не только красивое лицо, но ещё и убийственно удачные пропорции. Когда Нора затянула шнуровку и отошла на шаг, я посмотрела в зеркало и впервые за всё это время увидела не Изель, наряженную по привычке двора, а себя — насколько вообще это было возможно в её отражении.

Зелёный делал кожу светлее, глаза глубже, волосы теплее. Платье не давило, не душило, не подавляло. Оно словно было сделано не для того, чтобы доказать что-то окружающим, а для того, чтобы женщина внутри него могла двигаться.

— Вот, — тихо сказала я. — Уже лучше.

— Украшения нужны, — заметила Нора.

— Да, но если ты сейчас принесёшь мне ожерелье размером с фамильную вину, я сбегу в сад и не вернусь.

Она тихо рассмеялась и подошла к шкатулке.

В итоге мы остановились на серьгах с тёмно-зелёными камнями в тон платью, тонком браслете и кольце — дорогих, безошибочно статусных, но не истеричных. Всё это говорило «я знаю, кто я», а не «пожалуйста, обратите на меня внимание, у меня тут кризис, золото и сложная вышивка».

Когда приготовления к образу наконец были закончены, я посмотрела на себя ещё раз и вдруг совершенно не к месту подумала о следующей проблеме.

Точнее, о той проблеме, которую нельзя было приколоть шпилькой или решить хорошим вкусом.

Танцы.

Я молча повернулась к Норе. Она сразу насторожилась.

— Что такое, миледи?

— Вопрос деликатный. Почти болезненный.

— Насколько?

— Настолько, что я сейчас, возможно, унижусь добровольно.

Нора моргнула.

— Я не уверена, что понимаю.

— Зато я понимаю слишком хорошо. На королевском балу ведь надо танцевать так, будто тебя в детстве не просто воспитывали, а дрессировали с любовью и под музыку?

— Ну… да.

— Прекрасно. Тогда у нас небольшая беда.

Нора несколько секунд смотрела на меня, а потом, к моему величайшему удовольствию, всё-таки догадалась.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — перебила я, — что если меня прямо сейчас вывести в бальную залу и потребовать от меня станцевать как положено, я, возможно, не опозорюсь окончательно, но гарантий дать не могу.

Нора сжала губы, сдерживая смех.

— Тогда нужно, чтобы кто-то вам показал.

— Именно. И вот тут начинается самая прекрасная часть плана.

Я очень медленно улыбнулась.

— Позови Грегора.

Эффект превзошёл ожидания.

Нора сначала решила, что ослышалась. Потом, видимо, вспомнила, что за последние недели я уже передвинула мебель, присвоила старую галерею, притащила в спальню шиповник и приучила замок к тому, что кот теперь сопровождает меня почти как фамильная совесть. После этого просьба позвать Грегора, чтобы он учил меня танцевать, уже не казалась совершенно невозможной. Только очень, очень неправильной.

— Миледи… — осторожно начала она.

— Нет, послушай, — сказала я, уже чувствуя, как настроение поднимается от одной только перспективы. — Мне нужен человек, который знает, как всё должно быть. Который не уронит меня, не перепутает шаги и не превратит это в семейную драму с вашим милордом. А Грегор, судя по тому, как он даже ставит чашку на поднос, умеет двигаться так, будто его в детстве обучали не ходить, а соблюдать ритм.

Нора всё-таки прыснула.

— Вы правда хотите попросить его?

— Очень. И если у него дрогнет лицо, я, возможно, стану счастливейшим человеком этого дома.

Через четверть часа Грегор стоял в малой гостиной.

Комната была освобождена от лишнего, ковёр чуть сдвинут, стулья отодвинуты к стене, и вся ситуация уже сама по себе выглядела так, будто кто-то наверху решил лично проверить границы дворецкого терпения.

Грегор, впрочем, выглядел всё так же безукоризненно.

— Миледи, — сказал он.

— Грегор, — ответила я самым светлым тоном, на который вообще была способна. — У меня к вам просьба.

Вот здесь в его глазах появилось нечто вроде осторожности. Правильная реакция.

— Слушаю, миледи.

— Научите меня танцевать так, как полагается на королевском балу.

Он замер.

Не сильно. Не театрально. Не так, чтобы это увидел любой. Но я увидела.

О, я увидела это блаженное, драгоценное мгновение, когда в идеально выстроенной голове человека внезапно рухнула одна особенно важная внутренняя полка.

— Простите? — переспросил он с такой сдержанностью, что я чуть не растрогалась.

— После удара память, как вы знаете, ведёт себя временами лениво и неуважительно, — сказала я, сохраняя невинное выражение лица. — А я не хочу на балу поставить под угрозу честь дома, короны и ваш внутренний порядок. Поэтому мне нужен кто-то надёжный. И я, к огромному собственному удивлению, выбрала вас.

Нора, стоявшая у окна, отвернулась.

Ясно. Смеётся.

Морр, развалившийся в кресле, мысленно мурлыкал от восторга.

Если он сейчас согласится, я начну уважать его почти как человека.

Не торопись. Я хочу насладиться его страданием полностью.

Грегор молчал. Очень долго по его меркам.

Потом аккуратно произнёс:

— Миледи, возможно, было бы разумнее обратиться к милорду.

И вот именно тут, как по заказу судьбы, в дверях появился Дион. Нет, ну а как иначе. Я даже не удивилась.

Он остановился на пороге, оглядел комнату, меня, Нору, Морра в кресле и Грегора, который, очевидно, уже успел мысленно несколько раз подать в отставку и вернуться обратно из чувства долга.

— Я чему-то помешал? — спросил Дион.

— Напротив, — сказала я. — Вы пришли на самый интересный момент. Я только что попросила Грегора научить меня танцевать для бала.

Тишина в комнате стала почти осязаемой.

Если бы её можно было свернуть, Грегор наверняка убрал бы её в шкаф и сделал вид, что ничего не произошло.

Дион очень медленно перевёл взгляд на дворецкого.

Потом на меня.

И я увидела это.

Не ярость. Не раздражение. Даже не ревность, нет, до такого приятного абсурда мы пока ещё не дошли.

Просто абсолютно искреннее, очень редкое для Диона де Касселя состояние: у него на секунду действительно сломалась логика.

— Вы попросили… Грегора? — переспросил он.

— Да, — ответила я. — А что вас смущает? Он надёжен, знает правила, вряд ли уронит меня и, в отличие от некоторых, не будет выглядеть так, будто обучает меня танцам исключительно из чувства долга, обиды и плохо скрытого недоверия.

Нора закашлялась.

Морр уткнулся мордой в лапу.

Грегор стоял как человек, который по всем законам мироздания не должен был оказаться в центре такой сцены, но, к его глубокому сожалению, уже оказался.

Дион ещё несколько секунд молчал.

Потом, совершенно неожиданно, сказал:

— Продолжайте.

И остался.

О, прекрасно.

Теперь это стало ещё лучше.

— Ну что ж, — сказала я, поворачиваясь к Грегору. — Похоже, судьба решила добавить зрителей. Начнём?

Если до этого момента у Грегора ещё была надежда, что всё это недоразумение каким-то образом рассосётся само собой, то теперь она, видимо, ушла красиво и без прощальных писем.

Он подошёл ко мне.

Остановился на почтительном расстоянии.

— Миледи, на балу вам, вероятнее всего, понадобится выдержать два-три обязательных танца. Не более. Главное — осанка, ритм, шаг и своевременный поворот. Всё остальное — дело партнёра.

— То есть, по сути, женщина должна красиво выживать, пока мужчина делает вид, что всё под контролем?

— В некотором смысле, — сухо ответил он.

— Поразительно. Я уже чувствую, что создана для двора.

Он не отреагировал. Герой.

Грегор протянул руку.

— Если позволите.

Я вложила пальцы в его ладонь. Тёплая. Сухая. Уверенная.

Не мягкая, но удивительно аккуратная, как и всё в нём. Он встал напротив, положил вторую руку мне чуть выше талии — строго, без намёка на что-либо лишнее, и сказал:

— Расслабьте плечи. Вы слишком готовы к борьбе.

— Простите, это привычка.

— На балу её лучше скрыть.

— А можно не идти на бал?

— Уже нет.

Я услышала, как позади меня очень тихо выдохнул Дион.

О, это стоило того.

Мы начали двигаться.

Медленно. По счёту. Шаг, поворот, пауза. Грегор вёл безукоризненно. Не танцевал, конечно, не так, как человек получает удовольствие от музыки, а так, как исполняют долг с хорошей выправкой. Но в этом была своя красота: строгая, чёткая, почти военная.

— Нет, — сказал он через минуту. — Вы снова уходите в своё движение.

— Это очень страшное преступление?

— Это другое движение, миледи. Красивое, но не то.

— Надо же, я наконец встретила человека, способного сказать женщине «слишком красиво» и не умереть.

На этот раз его взгляд чуть заметно изменился.

Почти тепло.

Почти.

— Не спорю, это требует некоторой практики.

Я не выдержала и рассмеялась. Вот так просто. Легко. Без напряжения.

И именно в этот момент ошиблась на повороте, потеряла ритм и почти налетела на него. Грегор удержал меня быстро и надёжно, даже слишком естественно, будто подобные катастрофы входили в его утренний список обязанностей.

— Благодарю, — сказала я, выпрямляясь.

— Не за что, миледи. Пока вы падаете реже, чем при знакомстве с лестницами, я считаю это прогрессом.

Нора из окна издала странный звук. Я повернулась к ней.

— Ты это слышала?

Она уже даже не пыталась делать вид, что ничего смешного не происходит.

— Да, миледи.

— Грегор, — сказала я, глядя на него с искренним уважением. — Да вы, оказывается, опасный человек.

— У вас дурное влияние, — ответил он.

И вот тут я поняла: да, что-то сдвинулось. Немного. Совсем чуть-чуть. Но сдвинулось.

Между нами больше не было только сухой вежливости, внутреннего протокола и взаимного изучения. Появилось что-то ещё. Не дружба, конечно. Для этого мы оба были слишком осторожны и слишком хорошо понимали, где находимся. Но уже не только долг. Уже — узнавание.

Когда урок закончился, я была слегка раскрасневшаяся, довольная и совершенно уверенная, что переживу бал, никого не затоптав и не разрушив репутацию дома движением в сторону.

— Ну что ж, — сказала я, выдыхая. — Если я опозорюсь, то хотя бы не от недостатка подготовки.

— Если вы будете слушать счёт и не уходить в свои привычные повороты, всё пройдёт достойно, — ответил Грегор.

— Вы так верите в меня, что я почти готова прослезиться.

— Не стоит, миледи. Это испортит финальную укладку.

Я прижала ладонь к груди.

— Нора, я его обожаю.

— Осторожнее, миледи, — сухо заметил Дион с порога. — Грегор может не пережить такого признания.

Я обернулась. Он всё ещё стоял там. Всё это время.

И, судя по выражению его лица, до сих пор не до конца понимал, что именно только что произошло.

Я улыбнулась.

— Не волнуйтесь, милорд.

На это он ничего не ответил.

Но во взгляде его мелькнуло что-то очень близкое к обречённому осознанию: мир, в котором Изель де Кассель просит урок танцев у Грегора, смеётся с ним, благодарит его и не пытается ни на секунду превратить происходящее в спектакль для мужа, оказался для него куда менее удобным, чем прежний.

И, честно говоря, меня это совершенно устраивало.

Позже, когда Нора помогала мне переодеться, а Морр уже по-хозяйски лежал на кровати, я задумчиво смотрела на вечерний свет в окне и чувствовала внутри то самое редкое, тёплое, спокойное удовольствие, которое приходит после удачного дня.

— Ну? — спросила я, подходя к кровати.

Морр приоткрыл один глаз.

Грегор мне начинает нравиться. Это тревожный симптом.

— У него просто обнаружилась личность. Представляешь, какое открытие.

А у Диона, похоже, началась мигрень.

— Ничего, переживёт. Он сильный.

Я села рядом, и Морр тут же, не спрашивая разрешения, переполз мне на колени, устроился клубком и ткнулся лбом в ладонь.

Я машинально начала гладить его по спине.

Тёплый. Тяжёлый. Невыносимый. Почти родной.

— Через три дня бал, — сказала я тихо.

Через три дня ты официально выйдешь к двору в виде человека, которого никто не понимает, лениво отозвался он.

— И знаешь, что самое приятное?

Что?

— Мне это начинает нравиться.

Морр довольно прищурился.

Вот теперь ты точно вписываешься в этот мир.

Глава 12

Морр хотел ехать со мной на бал.

Не в переносном смысле, не в духе «я мысленно поддержу тебя из кресла», а вполне буквально, с тем самым спокойным, непреклонным выражением кошачьей морды, которое у него появлялось всякий раз, когда он уже всё для себя решил и просто ждал, когда окружающие наконец перестанут тупить и примут очевидное.

Он сидел у двери в спальню, пока Нора заканчивала укладывать мне волосы, и наблюдал за происходящим с таким видом, будто собирался в любой момент пройти вперёд, запрыгнуть в карету и заявить, что если уж в этом безумии участвует его человек, то он, как существо ответственное, обязан присутствовать.

Даже не начинай, мысленно сказала я, не оборачиваясь, когда в зеркале увидела его зелёные глаза, полные оскорблённого достоинства и предстоящего упрямства.

Я ещё ничего не сказал, лениво отозвался он.

Именно. А это в твоём исполнении всегда плохой знак.

Нора, стоявшая у меня за спиной, поправила последнюю прядь у виска, немного отступила и замерла, оценивая результат так сосредоточенно, будто не просто готовила госпожу к балу, а собирала фамильную репутацию по кускам и очень старалась, чтобы ни один из них не отвалился по дороге.

Платье легло на тело именно так, как я и хотела. Оно не давило, не душило, не пыталось войти в зал раньше меня и объявить о моём прибытии за две комнаты. Ткань была лёгкой, текучей, глубокого зелёного оттенка, в котором читался лес после дождя, тень под листьями, прохлада вечернего сада, а не отчаянное стремление быть замеченной с другого конца света. Рукава мягко облегали запястья, лиф подчёркивал талию, но не превращал дыхание в опасную привилегию, а юбка двигалась так, словно была создана не для стояния в позе дорогой статуи, а для жизни.

Из украшений мы с Норой выбрали самое необходимое и, что особенно важно, самое приличное по объёму: серьги с тёмно-зелёными камнями, тонкий браслет и кольцо. Всё дорогое. Всё статусное. Всё без того мучительного желания кричать о цене каждым бликом.

Я смотрела на своё отражение и впервые за всё это время не чувствовала себя женщиной, одетой в чужую роль.

Да, лицо по-прежнему было лицом Изель. Да, кожа, глаза, волосы, руки — всё ещё её, точнее, теперь уже мои, но с историей, которую я не выбирала. И всё же в этом отражении было что-то, что принадлежало не ей.

Спокойствие.

Собранность.

И та опасная, тихая уверенность, которая появляется у человека, когда он перестаёт просить у мира разрешения быть собой.

— Миледи, — сказала Нора чуть тише обычного, — вы очень красивы.

Я повернула голову и посмотрела на неё.

Она не льстила.

Не потому, что служанки не умеют, а потому что за последний месяц между нами уже образовалось нечто, в чём лесть была бы лишней. Осторожность — да. Недосказанность — да. Но не фальшь.

— Спасибо, — ответила я и снова перевела взгляд на зеркало. — Надеюсь, в этот раз хотя бы платье не попытается произвести впечатление раньше меня.

Нора невольно улыбнулась.

Если честно, лениво заметил Морр, ты и сама выглядишь так, будто собираешься произвести впечатление. Просто не тем способом, каким это делала раньше.

Я поднялась со стула, подошла к нему и опустилась на корточки.

Ты со мной не поедешь, даже не спорь. На королевском балу и без тебя будет достаточно странных существ в дорогих тканях.

Я бы прекрасно вписался.

Вот именно. И это меня пугает больше всего.

Он медленно прищурился, потом боднул меня лбом в ладонь.

Я буду скучать.

Я тихо усмехнулась.

Постарайся не разнести мою спальню от тоски.

Не обещаю.

Я поднялась.

Нора расправила юбку, ещё раз проверила застёжку браслета и открыла дверь.

Коридоры замка в этот час были полны мягкого света, шороха ткани, приглушённых голосов и той особой, торжественной суеты, которая возникает только тогда, когда дом провожает своих хозяев в место, где каждый будет обязан улыбаться людям, которых, возможно, с удовольствием утопил бы при наличии свидетелей и подходящего озера.

Внизу, у главного входа, уже ждал Дион.

Я увидела его ещё с верхней ступени лестницы.

Он стоял вполоборота к двери, разговаривал с кучером, в тёмном камзоле, без лишнего блеска, как всегда собранный и слишком цельный, чтобы это выглядело по-человечески честно. Когда я начала спускаться, он поднял голову, и его голос оборвался на середине фразы.

Это было почти незаметно.

Но я заметила.

И, что ещё хуже, почувствовала.

Его взгляд медленно скользнул по мне — от волос к лицу, от лица к линии шеи, к платью, к рукам, к юбке, которая двигалась легко и тихо, как тень листьев, и только потом снова вернулся к лицу. Не быстро. Не вскользь. Не так, как смотрят на надоедливую проблему, с которой давно смирились. И от этого в воздухе между нами на мгновение стало… не то чтобы теплее, нет. Просто плотнее.

Я спустилась с последней ступени и остановилась в шаге от него.

— Милорд, — сказала я.

Он молчал ещё секунду, потом очень спокойно произнёс:

— Вы сегодня… не выглядите как человек, который стремится быть замеченным любой ценой.

Я чуть приподняла бровь.

— Какая очаровательная формулировка. Это у вас комплимент или доклад о состоянии пациента?

Что-то едва заметно дрогнуло у него в глазах.

— Это наблюдение, — сказал он.

— Тогда принимаю. И, полагаю, благодарю. Я очень старалась не выглядеть как ожившая шкатулка с амбициями.

Он задержал на мне взгляд ещё на мгновение, и я вдруг с удивлением поняла, что Дион, при всей своей любви к анализу, подозрениям и тщательно упакованному недоверию, вовсе не собирается отрицать очевидное.

Я была красива.

Он это видел.

И, как бы ни хотелось ему свести всё к сухому «неплохо», «удобно», «приемлемо», скрыть эту мысль полностью не получалось.

Кучер открыл дверцу кареты.

Дион протянул мне руку. Я вложила пальцы в его ладонь.

И это тоже оказалось новым.

За весь месяц после моего пробуждения мы почти не касались друг друга. Не считая того раза, когда он исцелил царапину от шиповника, да нескольких случайных, слишком коротких моментов, когда его рука помогала мне выйти из кареты или спуститься со ступени. Всё остальное время между нами существовала дистанция — не просто физическая, а почти договорная, молчаливая, выстроенная на взаимном недоверии, старой обиде с его стороны и моей твёрдой решимости не изображать из себя несчастную влюблённую жену.

Сейчас же, когда он помогал мне сесть, ладонь его легла мне чуть выше талии, не грубо, не собственнически, но достаточно уверенно, чтобы я отчётливо почувствовала тепло его пальцев сквозь ткань платья и то, как неприлично живо отозвалось на это тело. Не восторгом, не слабостью — просто осознанием: это мой муж. Красивый, раздражающий, слишком умный и крайне тяжёлый в быту, но всё-таки муж. И это, как ни странно, было невозможно игнорировать.

Я села в карету, Дион последовал за мной, дверца закрылась, колёса мягко тронулись, и замок остался за тёмным стеклом, растворяясь в вечернем воздухе.

Некоторое время мы ехали молча.

Не потому, что сказать было нечего. Напротив. Просто оба, кажется, понимали: стоит разговору начаться — и он уже не будет случайным. А такие разговоры редко хочется тратить впустую.

Наконец Дион, не отводя взгляда от окна, произнёс:

— На балу нам с вами необходимо выглядеть как счастливые супруги.

Я повернула голову и посмотрела на него.

— Какая неприятная задача. Особенно для людей, которые за месяц так и не договорились, ненавидят они друг друга или просто раздражают.

Он перевёл взгляд на меня.

— Я не прошу вас изображать нечто невозможное. Достаточно, если вы не будете намеренно создавать впечатление, что между нами всё… сложно.

— «Сложно» — очень мягкое слово для брака, в котором муж уверен, что жена либо притворяется, либо готовит новую форму манипуляции.

Он даже не моргнул.

— Значит, тем более стоит проявить благоразумие.

Я тихо усмехнулась и откинулась на спинку сиденья.

— Не переживайте, милорд. Я умею вести себя так, как требует обстановка. Главное, чтобы вы сами не начали верить в ту картину, которую мы собираемся показать.

На этот раз он молчал дольше.

Карета мягко качнулась на повороте, фонари за окном дрогнули золотыми полосами, и в какой-то нелепый, почти опасный момент мне показалось, будто мы едем не на бал, а на какую-то репетицию чужой счастливой жизни, которую оба понимаем недостаточно, но оба почему-то согласились сыграть.

— А если начну? — спросил он вдруг.

Я не сразу ответила.

Посмотрела на него внимательнее.

Лицо по-прежнему было спокойным, голос ровным, но в этой фразе появилось то, чего раньше между нами почти не было: не вызов даже, а осторожное движение навстречу. Будто он сам ещё не решил, зачем это сказал, но уже не мог вернуть слова обратно.

— Тогда это будет вашей личной проблемой, милорд, — ответила я, мягко, но без улыбки. — Я своих обещаний не нарушаю. Если нужно выглядеть как счастливая супруга, я справлюсь. Но не нужно потом путать хорошую игру с чудом.

Он смотрел на меня долго, почти неподвижно.

Потом тихо сказал:

— Вы стали говорить вещи, к которым трудно подготовиться.

— Поверьте, мне тоже.

Оставшуюся часть пути мы ехали уже в другой тишине. Не холодной, не пустой, а той, в которой слова уже прозвучали и теперь медленно оседают, меняя форму воздуха между двумя людьми.

Королевский дворец оказался именно таким, каким и должен был быть дворец, в котором живут власть, традиции и люди, свято уверенные, что блеск золота способен заменить искренность.

Он сиял.

Свет на высоких окнах, огни вдоль широких лестниц, белый камень, мрамор, гербы, колонны, музыка, льющаяся изнутри, будто сам дом дышал торжеством. Во дворе останавливались кареты, слуги в королевских цветах помогали гостям выйти, а сами гости напоминали не столько людей, сколько очень дорогие, очень хорошо воспитанные версии собственных амбиций.

Когда карета остановилась, Дион вышел первым и подал мне руку.

Я приняла её.

На этот раз его пальцы задержались на моих чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Не настолько, чтобы это заметили все. Но достаточно, чтобы заметила я.

И, как ни странно, не попыталась отстраниться.

Мы поднялись по ступеням бок о бок.

Шум голосов, свет люстр, блеск камней, шелест ткани, запах духов — всё обрушилось сразу, едва мы вошли в главный зал. Пространство было огромным, почти театральным: высокий потолок с росписью, галереи второго яруса, длинные ряды колонн, между которыми скользили слуги с подносами, и люди, люди, люди — каждая женщина как отдельная история, каждый мужчина как набор титулов, обязательств и скрытых намерений.

Взгляды легли на нас почти мгновенно.

Я почувствовала это так ясно, будто кто-то провёл по коже холодным шёлком.

Интерес. Зависть. Оценка. Недовольство.

И то самое трудноуловимое напряжение, которое появляется в обществе всякий раз, когда человек, которого все привыкли считать понятным, вдруг приходит другим.

Я шла спокойно.

Не медленно и не слишком быстро. Просто шла.

И, кажется, именно это беспокоило их сильнее всего. Прежняя Изель, вероятно, входила бы сюда как женщина, заранее приготовившаяся к чужим глазам и мысленно уже спорящая с половиной зала. Я же не собиралась никому ничего доказывать.

Дион, видимо, это тоже чувствовал.

Его рука на моём локте была надёжной, уверенной, но не давящей. И в этой вынужденной супружеской близости было что-то почти опасное — не романтическое, нет, но слишком телесное, чтобы делать вид, будто оно ничего не значит. От него пахло чем-то чистым, холодным, древесным. Ткань его камзола при каждом движении едва касалась моего плеча. Иногда, когда кто-то проходил слишком близко, он чуть смещался, перекрывая меня собой ровно на долю секунды, и эти короткие, почти незначительные касания почему-то ощущались сильнее, чем вся наша предыдущая вежливая дистанция.

— Леди Изель, — раздался знакомый голос.

Лейрон появился так естественно, будто бал был придуман исключительно для того, чтобы у него была ещё одна возможность понаблюдать за мной в новых условиях. Светлые волосы, спокойная улыбка, лёгкий поклон — в нём по-прежнему не было той ледяной собранности, которая отличала Диона. Лейрон был мягче, свободнее, легче.

И именно поэтому заметно опаснее для тех, кто привык недооценивать людей без тяжёлого взгляда.

— Лорд Варден, — ответила я.

Он выпрямился и окинул меня взглядом, в котором впервые уже не было ни тени прежней скучающей вежливости.

— Мне следует выразить восхищение, но боюсь, это будет звучать слишком предсказуемо, — сказал он. — Поэтому ограничусь более точным замечанием: вы сегодня сделали очень неосмотрительную вещь.

— Какую же?

— Вы заставили половину зала задуматься, что именно они раньше упускали.

Я улыбнулась.

— Это проблема половины зала, не моя.

— Вынужден согласиться.

Он скользнул взглядом к Диону, потом снова ко мне.

— Позволите мне первый танец, когда начнётся музыка? Пока я ещё не проиграл эту привилегию более проворным людям.

Я чуть повернула голову к Диону.

Тот смотрел на Лейрона спокойно, слишком спокойно, и именно поэтому я почти физически почувствовала в этом спокойствии напряжение. Он не мог отказать. Не здесь. Не после разговора в карете. Не на глазах у двора, который и так уже внимательно следил за тем, насколько странной стала его жена.

— Если милорд не возражает, — сказала я.

— Не возражаю, — ответил Дион.

Лейрон поклонился чуть глубже.

— Тогда я с нетерпением буду ждать начала вечера.

Он отошёл, и я почти сразу почувствовала на себе новые взгляды. Одни женщины смотрели с таким любопытством, будто в этот момент мысленно переписывали обо мне сплетни, другие — с явной досадой, как будто я нарушила некий негласный порядок вещей, в котором Изель должна была оставаться удобной дурой, а не появляться в зелёном, спокойная, собранная и странно недоступная.

— Вам идёт, — тихо произнёс Дион, не глядя на меня.

Я повернула голову.

— Что именно?

— То, что вы не пытаетесь производить впечатление.

Я улыбнулась уголком губ.

— А я, значит, всё равно его произвожу?

Он наконец посмотрел на меня.

— К сожалению.

Вот так. Очень в его духе. И от этого почему-то захотелось рассмеяться. Но я не успела.

Зал начал затихать.

Не резко, а волной, словно кто-то медленно накрыл его прозрачным колпаком. Музыка оборвалась. Голоса стихли. Люди повернулись в сторону парадного входа. Свет казался ещё ярче на фоне наступившей тишины, и всё внутри меня почему-то тоже стало тише, внимательнее, как будто тело заранее почувствовало: сейчас случится что-то, чему пока ещё нет названия.

— Его Высочество, кронпринц Эйден.

Он вышел. Высокий. Светловолосый. Собранный.

Лицо — слишком правильное, слишком спокойное, как у человека, которого с детства учили держать на себе не просто взгляд зала, а взгляд целого королевства. Двигался он уверенно, без спешки, и в каждом шаге было то особое качество, которое не купишь ни воспитанием, ни красивым костюмом: ощущение, что пространство само заранее освобождает тебе дорогу.

И в ту секунду, когда он поднял глаза, всё внутри меня оборвалось.

Нет.

Не так.

Не оборвалось.

Сдвинулось.

Будто до этого момента во мне существовала какая-то едва заметная, тихая трещина, о которой я и сама не знала. И вот теперь, от одного взгляда, от одного короткого, невозможного столкновения глаз, сквозь эту трещину вдруг хлынуло что-то такое, что я не могла объяснить ни разумом, ни памятью.

Я знала его.

Не знала.

Но… знала.

Сердце пропустило удар. Дыхание сбилось. По коже прошёл холодок, не страшный, а оглушающе ясный, и в груди появилось ощущение, которое невозможно было ни назвать, ни оттолкнуть.

Не интерес. Не восхищение. Не влечение.

Что-то родное. Потерянное...

Как будто я много лет жила с тихой, постоянной пустотой внутри, даже не осознавая её, и вдруг на другом конце зала увидела именно то, чего всё это время не хватало.

Он тоже замер. Совсем чуть-чуть.

Настолько, что любой придворный, не знающий, куда смотреть, этого бы не заметил.

Но я заметила.

Взгляд Эйдена задержался на мне дольше, чем следовало. Не на платье, не на украшениях — на мне. И в его спокойствии на мгновение мелькнуло то же самое, что чувствовала я: короткий, почти болезненный сбой, как будто перед ним внезапно возникло что-то невозможное, но до странного правильное.

Потом всё исчезло.

Лицо его снова стало тем, каким и должно было быть на глазах у двора.

Кронпринц. Наследник. Собранная, прекрасная маска власти.

Но того мгновения было достаточно.

Более чем.

Я не поняла, как напряглась рядом рука Диона, пока не почувствовала это кожей. Его пальцы чуть крепче легли на мой локоть, не грубо, не собственнически, но так, будто он тоже уловил этот странный обмен взглядами и, разумеется, истолковал его самым удобным для себя образом.

Конечно. Что ещё он мог подумать.

Я не отвела глаз сразу. И Эйден тоже.

Между нами не было ничего, кроме расстояния, музыки, света, людей и невозможной, необъяснимой уверенности в том, что это не случайность.

Потом он двинулся дальше. И только тогда я вдохнула по-настоящему.

Зал снова ожил. Шум вернулся. Голоса, движение, шорох ткани.

Музыка начала подниматься из-под потолка, как будто ничего не произошло.

Только всё уже произошло.

— Вам нехорошо? — тихо спросил Дион, и в его голосе не было нежности, но было внимание. Осторожное, настороженное, почти жёсткое.

Я медленно повернула голову к нему.

— Нет, — ответила я. — Наоборот.

Он смотрел на меня так, будто хотел спросить что-то ещё. Не о моём самочувствии. О другом. О том, что именно только что промелькнуло между мной и кронпринцем и почему ему это, похоже, совершенно не понравилось.

Но он промолчал.

И это было даже лучше.

Потому что я сама пока не знала ответа.

Глава 13

Музыка вернулась в зал так, будто ничего не произошло.

Будто только что не было этого взгляда, который прошёл сквозь меня, оставив после себя странную, почти болезненную ясность, как если бы кто-то тихо постучал изнутри и напомнил о том, что я давно не проверяла. Люди снова заговорили, задвигались, зашуршали тканями и голосами, и всё вокруг вновь стало тем, чем и должно было быть — балом, где каждый играет свою роль, где каждая улыбка имеет цену, а каждый шаг может стать ошибкой.

Я вдохнула медленно. Один раз. Потом второй. И заставила себя двигаться.

Рядом со мной уже оказался Лейрон.

— Полагаю, сейчас самое подходящее время, чтобы воспользоваться своей привилегией, — сказал он, протягивая мне руку, и в его голосе была та лёгкость, за которой обычно прячется очень внимательное наблюдение. — Пока вы окончательно не растворились в собственных мыслях и не оставили меня танцевать в одиночестве.

Я посмотрела на него. Он видел.

Не всё, конечно. Но достаточно.

— Я бы не стала лишать вас такого зрелища, — ответила я, вкладывая пальцы в его ладонь. — Это было бы жестоко.

Он усмехнулся и мягко повёл меня в центр зала, туда, где уже выстраивались пары.

Музыка подхватила нас почти сразу. Шаг. Поворот. Ритм.

Тело отозвалось легче, чем я ожидала. Урок с Грегором не прошёл зря, но дело было не только в нём. В этом движении было что-то, что я знала глубже, чем правила придворного танца. Не сами шаги — их форму, да, но не смысл. Смысл был другой, и он жил где-то под кожей, в памяти тела, в привычке двигаться так, будто пространство — это не препятствие, а продолжение тебя.

— Вы сейчас танцуете, — негромко сказал Лейрон, чуть склоняясь ко мне, — но думаете о чём-то, что явно не имеет ко мне никакого отношения. Это немного оскорбительно или мне стоит воспринимать это как комплимент?

Я едва заметно улыбнулась, продолжая движение.

— Зависит от того, насколько вы уверены в себе, лорд Варден. Некоторые люди считают, что их присутствие автоматически должно занимать все мысли окружающих.

— Я стараюсь не быть настолько самоуверенным. Это быстро становится утомительным даже для самого себя.

— Тогда воспринимайте это как… временное отвлечение. Ничего более.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— И всё же, — продолжил он мягче, — вы вошли в зал совершенно собранной, спокойной, почти равнодушной к тому, кто на вас смотрит, а затем на мгновение потеряли это состояние. Я не настолько слеп, чтобы не заметить разницы.

Я не ответила сразу. Сделала поворот. Шаг назад.

Его рука на моей спине была уверенной, но не давящей. Он вёл легко, как человек, привыкший контролировать ситуацию, но не нуждающийся в том, чтобы это доказывать каждую секунду.

— Вы наблюдательны, — сказала я наконец.

— Это часть моей работы.

— Тогда вам должно быть известно, что не все наблюдения требуют немедленного объяснения.

Он чуть приподнял бровь.

— И вы не собираетесь делиться?

— Не сегодня.

— Жаль. Я уже начал надеяться, что вы становитесь более… откровенной.

Я тихо усмехнулась.

— Не спешите разочаровываться. Я становлюсь более честной. Это не одно и то же.

Музыка усилилась, пары закружились быстрее, и в этот момент, на одном из поворотов, я снова увидела его.

Эйден.

Он стоял чуть в стороне, рядом с группой придворных, но его взгляд… его взгляд был направлен туда же, куда и раньше.

На меня.

В этот раз я была готова. Почти. И всё равно внутри что-то сжалось.

Не так резко, как в первый раз, но глубже. Осознаннее. Как будто между нами протянулась тонкая, невидимая нить, которую невозможно было увидеть, но невозможно было не чувствовать.

Я сбилась на долю секунды.

Совсем чуть-чуть. Но Лейрон это заметил.

— Осторожнее, — тихо сказал он, поддерживая меня на повороте. — Вы снова исчезаете.

— Простите, — ответила я, выравнивая шаг.

— Не извиняйтесь. Мне просто становится всё интереснее, что именно отвлекает вас настолько сильно, что вы готовы пожертвовать идеальным танцем.

Я посмотрела на него.

— Возможно, когда-нибудь вы узнаете.

— Надеюсь, это случится до того, как я окончательно потеряю терпение.

— Вы производите впечатление человека, у которого его много.

— Вы переоцениваете мои добродетели.

Музыка начала стихать. Танец подходил к концу. Я сделала последний поворот, остановилась, и он отпустил мою руку, чуть склонив голову.

— Благодарю, леди Изель. Это было… неожиданно приятно.

— Взаимно, — ответила я.

Он отступил. И в тот же момент рядом оказался Дион. Как будто ждал.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

Не вопрос. Не предложение. Факт.

Я посмотрела на него.

— Разумеется, милорд. Было бы странно, если бы вы решили уклониться от своей супружеской обязанности.

Он не ответил. Просто взял мою руку. И повёл.

С ним всё было иначе. Не мягче. Не жёстче. Просто… плотнее.

Как будто в этом танце было больше, чем движение. Больше, чем музыка. Больше, чем просто необходимость выглядеть красиво перед чужими глазами.

Его ладонь легла на мою талию увереннее, чем раньше. Не грубо. Но уже без той осторожной дистанции, которая была между нами до этого вечера. И я вдруг очень ясно почувствовала, насколько он близко.

Слишком близко, чтобы делать вид, что это ничего не значит.

— Вы сегодня слишком часто смотрите в сторону трона, — сказал он негромко, ведя меня в поворот.

Я подняла на него взгляд.

— А вы, значит, слишком внимательно это отслеживаете.

— Это моя работа.

— Следить за тем, куда я смотрю?

— Следить за тем, что может стать проблемой.

Я чуть наклонила голову.

— И я, по-вашему, сейчас проблема?

— Я пока не уверен.

Музыка мягко обтекала нас, движения становились плавнее, медленнее, и в этой замедленной близости было что-то почти опасное. Его дыхание, едва уловимое, касалось моей щеки, его пальцы на моей талии чувствовались слишком отчётливо, и я вдруг поняла, что между нами впервые нет той холодной стены, за которой можно было спрятаться.

— Вы изменились, — сказал он.

— Это мы уже обсуждали.

— Нет, — он чуть сильнее притянул меня на повороте, — не так. Я не понимаю, что именно изменилось.

Я посмотрела на него.

— И это вас раздражает?

— Это меня… не устраивает.

Я усмехнулась.

— Простите. Я не планировала согласовывать с вами свою личность.

— Вы моя жена.

— Формально.

— Этого достаточно.

— Для вас — возможно.

Он замолчал. На мгновение. Потом сказал тише:

— Вы смотрели на него.

Вот оно. Я не отвела взгляда.

— На кого?

— Не играйте со мной.

— Я и не играю.

Пауза. Музыка почти стихла.

— Вы смотрели на кронпринца так, будто… — он не договорил.

Я чуть приподняла бровь.

— Будто что?

Он сжал губы.

— Будто он вас интересует.

Я тихо выдохнула.

— А если бы это было так?

Его взгляд стал холоднее.

— Это было бы неразумно.

— С точки зрения кого?

— С точки зрения человека, который не хочет создавать себе проблем.

Я наклонилась чуть ближе.

— Тогда вам стоит начать волноваться, милорд. Я, как вы уже заметили, не всегда веду себя разумно.

Музыка закончилась. Мы остановились. Он отпустил меня не сразу. Всего на секунду позже, чем нужно. Но этого оказалось достаточно, чтобы я снова это заметила. И чтобы он, скорее всего, тоже.

Остаток вечера прошёл в странном, натянутом равновесии.

Мы двигались, говорили, улыбались, выполняли всё, что требовал от нас этот вечер, но внутри всё уже было не таким, как раньше. Я чувствовала на себе взгляды, ловила отголоски разговоров, замечала, как Лейрон время от времени возвращается взглядом ко мне, как другие мужчины становятся внимательнее, а женщины — холоднее.

И время от времени… я снова ощущала его.

Не взгляд даже. Присутствие. Где-то рядом.

Слишком близко, чтобы это было случайностью. Слишком далеко, чтобы это можно было объяснить.

Когда мы наконец вышли из зала, воздух снаружи показался холоднее и чище.

Карета ждала. Дион помог мне сесть. Снова эта рука. Снова это тепло. Снова эта странная, почти неуместная близость.

Он сел напротив. Дверца закрылась. Колёса тронулись.

Несколько секунд мы ехали молча. И в этой тишине уже не было ни вежливости, ни осторожности. Только напряжение.

Он наклонился чуть вперёд. И сказал тихо, но уже без привычной холодной дистанции:

— Что это было?

Я посмотрела на него. Он не отводил взгляда.

— Что именно?

Он выдохнул сквозь зубы.

— Не надо, — сказал он. — Не сейчас. Я видел. Я видел, как ты на него смотрела.

Тишина. И вот оно.

Он больше не говорил «вы».

Я почувствовала это почти физически.

— Ты хочешь сказать, что тебя это волнует? — тихо спросила я.

Он сжал пальцы.

— Я хочу понять, какого чёрта это было.

И в его голосе впервые за всё время не было ни идеального контроля, ни холодной вежливости. Только раздражение.

И что-то ещё. Гораздо более опасное.

Глава 14

Карета тронулась мягко, почти бесшумно, и на какое-то короткое, почти обманчивое мгновение мне показалось, будто всё, что произошло в зале, осталось там — под светом люстр, среди чужих взглядов, музыки и чужих эмоций, которые всегда легче переживать, чем свои собственные.

Но это ощущение исчезло почти сразу.

Потому что напротив меня сидел Дион.

И он уже не собирался делать вид, что ничего не произошло.

— Что это было? — повторил Дион.

Он сказал это тихо, но в этом голосе не осталось ни привычной вежливости, ни холодного равнодушия, ни той аккуратной дистанции, за которой он так долго прятался, будто это была единственная безопасная территория в нашем странном, неудачном браке.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него, позволяя паузе растянуться ровно настолько, чтобы это начало раздражать.

— Уточни, — ответила я спокойно, без намёка на оправдание или попытку сгладить углы.

Он резко выдохнул, провёл рукой по лицу и наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, словно ему было физически неудобно сидеть дальше и делать вид, что этот разговор можно отложить.

— Не играй со мной, — сказал он уже жёстче, и на этот раз в его голосе прозвучало не просто раздражение, а настоящая злость, сдержанная, но от этого только более плотная. — Я видел, как ты на него смотрела. И я видел, как он смотрел на тебя.

Я чуть приподняла бровь.

— И?

Он на секунду замолчал, как будто не ожидал такой реакции, а потом усмехнулся — коротко, зло, без тени веселья.

— И ты серьёзно сейчас будешь делать вид, что ничего не произошло?

— А ты серьёзно сейчас будешь делать вид, что имеешь право задавать мне такие вопросы? — ответила я, слегка наклоняясь вперёд, почти зеркаля его позу.

Его взгляд стал жёстче.

— Вообще-то, да, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было ни тени сомнения. — Потому что ты моя жена.

Вот оно. Я даже не вздрогнула.

Только медленно вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается не обида даже — усталость, смешанная с раздражением.

— Правда? — спросила я тихо, глядя прямо на него. — Ты решил вспомнить об этом именно сегодня?

Он сжал челюсть.

— Не переводи разговор.

— Я его не перевожу, Дион, — сказала я уже жёстче, и на этот раз не было ни мягкости, ни игры, ни попытки сгладить. — Я просто не даю тебе сделать вид, что эта роль появилась у тебя только тогда, когда тебе стало удобно.

Он резко подался вперёд, и в этот раз его рука схватила меня за запястье быстрее, чем я успела отреагировать.

Не грубо. Но сильно.

Слишком сильно, чтобы это было случайностью.

— Я спрашиваю не об этом, — сказал он сквозь зубы. — Я спрашиваю, какого чёрта это было.

Я опустила взгляд на его пальцы, затем медленно подняла глаза обратно на него, не пытаясь вырваться, не дёргаясь, просто фиксируя момент.

— Отпусти, — сказала я тихо.

Он не сразу это сделал. На секунду дольше, чем нужно.

И в этой секунде было больше правды, чем во всех его аккуратных фразах за последний месяц.

Потом он всё-таки разжал пальцы.

Я медленно убрала руку, провела большим пальцем по коже, где осталась лёгкая память о его хватке, и снова посмотрела на него.

— Ты хочешь услышать что? — спросила я, уже без всякой мягкости. — Что я внезапно решила очароваться кронпринцем? Что я, как и раньше, готова кидаться на любого мужчину, который посмотрел в мою сторону?

— Я хочу понять, что между вами было, — сказал он резко.

Я усмехнулась.

— Между нами ничего не было.

— Тогда почему ты так на него смотрела?

— А почему ты так на меня смотришь сейчас?

Он замер. На секунду. Потом нахмурился сильнее.

— Не сравнивай.

— Почему? — я чуть наклонила голову, и в голосе моём появилось почти ленивое любопытство. — Потому что тебе не нравится ответ?

Он резко отвернулся к окну, потом снова посмотрел на меня, и в этом движении было слишком много напряжения для человека, который привык держать всё под контролем.

— Ты играешь, — сказал он. — Ты специально это делаешь.

— Ты правда думаешь, что я трачу своё время на такие сложные схемы, чтобы вывести тебя из равновесия? — ответила я тихо, и на этот раз в голосе моём прозвучало что-то холодное, почти равнодушное.

— Поверь, если бы я хотела этого добиться, мне бы не пришлось так стараться.

Он сжал губы.

— Тогда объясни.

— Нет.

Это снова прозвучало спокойно. И окончательно его выбило.

— Чёрт возьми, Изель—

— Не называй меня так, когда злишься, — перебила я, и голос мой стал резче, чем я ожидала от себя. — Ты делаешь это так, будто это даёт тебе право говорить всё, что угодно.

Он замолчал. На этот раз дольше. И в этом молчании уже не было только злости. Там было что-то ещё.

Гораздо хуже.

— Ты смотришь на другого мужчину так, будто он для тебя что-то значит, — сказал он наконец тише, но от этого только опаснее. — И после этого говоришь мне, что я не имею права спрашивать?

Я медленно выпрямилась.

— Я говорю тебе, что ты не имеешь права требовать.

— Я твой муж.

— А где ты был, когда это что-то значило? — спросила я, и теперь уже не отводила взгляд. — Когда я действительно была твоей женой, когда я делала всё, чтобы ты хотя бы посмотрел в мою сторону, когда я унижалась до того, что ты сам считал это жалким?

Он дернулся, как будто я ударила его.

— Не надо—

— Надо, — перебила я. — Потому что ты сейчас ведёшь себя так, будто между нами всегда было что-то, что я обязана уважать. А этого не было, Дион. Был договор, была обязанность и было твоё полное нежелание иметь со мной хоть что-то общее.

Я сделала паузу. Дала словам лечь.

— И теперь, когда я перестала играть в эту игру, ты вдруг решил вспомнить, что я твоя жена?

Он смотрел на меня. И впервые за всё время не нашёл, что ответить сразу.

— Это не одно и то же, — сказал он наконец.

— Для тебя — возможно.

— Для нас — нет.

Я усмехнулась.

— У нас нет «нас», милорд. Есть ты. И есть я. И пока ты не поймёшь разницу, никакие слова про брак тебе не помогут.

Тишина повисла тяжёлая, плотная, почти физическая.

Карета остановилась. Мы не сказали больше ни слова.

Он вышел первым. Подал руку. Я приняла её.

И это касание было последним, что осталось между нами в этот момент — тёплым, коротким, и совершенно не соответствующим тому, что только что произошло.

Мы вошли в замок.

Разошлись. Без взгляда. Без слова. Без попытки исправить. И именно это делало всё ещё хуже.

Я закрыла дверь спальни за собой и только тогда позволила себе выдохнуть.

Тихо.

Так, будто до этого момента держала воздух в лёгких.

— Ну? — раздалось от окна.

Я повернулась.

Морр сидел на подоконнике, хвост лениво обвивался вокруг лап, а взгляд был слишком внимательным для существа, которое притворяется просто котом.

— Ты устроила там что-то интересное или просто слегка расшатала основы придворной жизни? — добавил он.

Я прошла к нему, опустилась на край кровати и устало провела рукой по лицу.

— Я, кажется, расшатала одного конкретного человека, — сказала я.

Он спрыгнул, мягко, бесшумно, и в следующую секунду уже устроился рядом, уткнувшись лбом в мою ладонь, как будто это было его законное место.

— Он взбесился, — продолжила я, машинально начиная гладить его по спине. — Увидел, как я смотрела на кронпринца, и решил, что между нами что-то есть. Или было. Или должно быть.

Логично, лениво отозвался Морр.

— Спасибо, ты очень поддерживаешь.

Я просто констатирую. Люди редко выбирают сложные объяснения, когда есть удобные.

Я усмехнулась. Потом замолчала. Пальцы всё ещё двигались по его шерсти, но мысли уже ушли дальше.

— Это было странно, — сказала я тише. — Не так, как он думает. Совсем не так.

Морр не ответил сразу. И это было необычно. Потому что он обычно отвечал всегда.

— Ты что-то почувствовала? — спросил он наконец, и голос его стал чуть глубже, чем обычно, будто он сам не до конца решил, стоит ли продолжать.

Я замерла. Потом кивнула.

— Да.

Пауза.

— И он… — я нахмурилась, подбирая слова, — он тоже.

Морр медленно моргнул. И на секунду, очень короткую, в его взгляде мелькнуло что-то, что я не успела разобрать.

Не сарказм. Не насмешка. Знание.

Слишком старое. Слишком спокойное. Слишком… уверенное. Но уже в следующую секунду он снова лениво прищурился.

Это неудобно, сказал он.

— Неудобно? — я усмехнулась. — Это всё, что ты можешь сказать?

Пока — да.

Я покачала головой, но не стала давить.

Слишком много всего произошло за один вечер, чтобы ещё и вытаскивать из него ответы, которые он, очевидно, не собирался давать.

Я откинулась на подушки, не отпуская его, и закрыла глаза на секунду.

В голове всё ещё звучала музыка.

Свет. Голоса. И этот взгляд. Который не давал покоя.

— Мне это не нравится, — пробормотала я.

Мне тоже, ответил Морр.

Но в его голосе было слишком мало удивления для того, кто действительно не понимает, что происходит.

Глава 15

Утро после бала не принесло ни раскаяния, ни неловкости, ни того сладкого женского ужаса, который, как любят уверять плохие романы, непременно должен накрывать героиню после сильной ссоры с мужчиной, если этот мужчина достаточно красив, мрачен и неприятно убедителен.

Нет.

Я проснулась с очень ясным, почти бодрящим ощущением: наконец-то.

Наконец-то мы с Дионом перестали делать вид, что между нами только вежливость, долг и тщательно отполированное молчание. Наконец-то он сказал что-то не через зубы, не через титулы, не через это своё извечное «миледи, позвольте уточнить», а прямо. Наконец-то я ответила ему так, как хотела, а не так, как было бы удобно дому, браку, прошлой Изель или вообще всему миру.

И если его это не устраивает, что ж, это уже приятный бонус.

Морр лежал у меня под боком, свернувшись в тяжёлое, тёплое, совершенно обнаглевшее кольцо и занимая столько пространства, будто кровать принадлежала ему по древнему кошачьему праву, а я была временным приложением для удобства сна.

Я открыла глаза, посмотрела на его чёрную спину и медленно провела пальцами по шерсти.

Он дёрнул ухом, но не проснулся.

Или делает вид, что тоже, в общем-то, очень в его характере.

— Доброе утро, Пушок, — пробормотала я.

Один зелёный глаз медленно открылся.

Не порть день с самого начала.

Тогда не притворяйся ковром, у тебя это плохо получается.

Он лениво перевернулся, вытянулся вдоль меня и боднул меня лбом в плечо с таким видом, будто это не он сейчас искал утреннюю ласку, а я обязана была оценить великое снисхождение.

Ты не выглядишь страдающей, заметил он.

А должна?

После бала, ссоры, кронпринца, мужа в состоянии красиво оформленного бешенства и общества, которое наверняка уже с утра переваривает твою новую версию? Люди обычно любят драму на голодный желудок.

Я хмыкнула и потянулась.

К счастью, я с утра предпочитаю чай, а не самоуничижение.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала я, и голос мой прозвучал спокойно, почти лениво, чему я сама была даже рада.

Нора вошла с подносом, на котором стояли чайник, чашка, маленькая тарелка с горячими булочками и кувшин с водой. Её взгляд сначала скользнул по мне, потом по Морру, который так и лежал рядом со мной, не имея ни малейшего намерения делать вид, будто не ночевал в моей постели, как крайне привилегированное, наглое и абсолютно уверенное в себе существо.

Нора, к её чести, уже научилась не удивляться его близости ко мне так, как удивлялась вначале, но иногда в её лице всё же мелькало то особое, молчаливое недоумение, с каким люди смотрят на явление природы, которое повторяется слишком часто, чтобы продолжать считать его случайностью.

— Доброе утро, миледи, — сказала она, подходя ближе. — Вам подать завтрак сюда или вы спуститесь в столовую?

Я села, поправляя рукав ночной рубашки, и посмотрела на неё.

— В столовую. Раз уж мир сегодня не рухнул, грех не выйти к нему красиво.

Нора не удержалась от лёгкой улыбки.

— Милорд уже там.

— Разумеется, — сказала я и потянулась к чашке. — Он ведь не может упустить шанс позавтракать в атмосфере хорошо организованного напряжения.

Она отвела взгляд, но я всё равно заметила, как дрогнули её губы.

Пока Нора помогала мне одеваться, расчесывала волосы и подбирала платье — на этот раз светлое, спокойное, мягкого серо-зелёного оттенка, без балльной роскоши, но с тем самым аккуратным вкусом, который я всё увереннее считала своим, — я не спешила начинать разговор о вчерашнем. Не потому, что избегала. Просто не видела смысла перетирать эмоции, пока они ещё лежат на коже слишком свежо.

Но Нора, очевидно, тоже чувствовала перемену.

Не в платье.

Не в настроении.

В воздухе.

— Вы хорошо спали, миледи? — спросила она, затягивая шнуровку.

— Прекрасно, — ответила я.

Она на секунду замерла, потом осторожно продолжила.

— Бал… прошёл хорошо?

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

Умная девочка. Не спрашивает прямо.

Но уже знает, что спрашивать надо осторожно, потому что ответы в этом доме давно перестали быть простыми.

— Для кого как, — сказала я. — Но скучно не было.

Нора кивнула, принимая это как достаточную степень откровенности, и взялась за мои волосы.

Морр всё это время сидел на подоконнике, хвост медленно покачивался, зелёные глаза лениво следили за нами, и в какой-то момент он вдруг спрыгнул и мягко, с потрясающим кошачьим чувством момента, потерся боком о мою щиколотку.

Я машинально опустила руку, провела пальцами по его голове.

— Ты тоже идёшь? — тихо спросила я.

Я уже смирился, что на завтрак в этом доме подают еду и человеческую гордость. Такое нельзя пропускать.

Какой ты преданный.

Какой ты наблюдательный человек. Почти начинаю уважать.

К тому времени, как я спустилась в малую столовую, я уже знала: утро будет интересным.

И, честно говоря, это ожидание бодрило.

Дион сидел за столом у окна.

На нём был тёмный камзол, волосы убраны назад, перед ним стояла чашка с кофе, рядом лежала раскрытая папка с какими-то бумагами, но он явно не читал. Или, по крайней мере, не читал с того момента, как услышал шаги в коридоре. Когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд сразу лёг на меня — не открыто, не вызывающе, но слишком внимательно.

Грегор стоял у стены, как воплощение выверенной служебной обречённости.

Нора, едва переступив порог, почти физически сжалась, словно заранее знала, что сейчас столовая станет местом, где даже воздух захочет уволиться.

Я подошла к столу.

— Милорд, — сказала я спокойно.

— Миледи, — ответил он.

Вот и всё.

Но этого хватило, чтобы Грегор мысленно перекрестился.

Я села напротив Диона.

Он не отвёл взгляда. И я тоже.

Слуга подал мне чай. Я поблагодарила. Морр, не спрашивая ни у кого разрешения, мягко запрыгнул на соседнее кресло и устроился там с таким видом, будто готов лично модерировать предстоящую семейную беседу.

Первые минуты прошли в почти безупречной тишине.

Чашки.

Серебро.

Лёгкий звон фарфора.

И то самое ощущение, когда два человека сидят друг напротив друга и оба прекрасно помнят, чем закончился их последний разговор, но никто не собирается первым делать вид, будто это уже прошло.

Дион заговорил первым.

Разумеется.

— Лорд Варден, — произнёс он, будто между прочим, отпивая кофе, — сегодня утром передал записку с пожеланием как-нибудь снова оказаться в вашем обществе. Полагаю, вчерашний вечер произвёл на него сильное впечатление.

Я медленно подняла взгляд от чашки.

— Как любезно с его стороны.

— Вы, кажется, не удивлены.

— А должна?

Он чуть склонил голову.

— Не знаю. Обычно женщины считают интерес мужчин поводом хотя бы для некоторой осторожности.

Я усмехнулась.

— Обычно мужья считают отсутствие собственного интереса поводом не удивляться, если женщина становится интересна кому-то другому.

Нора замерла у буфета. Грегор, кажется, перестал дышать.

Дион поставил чашку слишком аккуратно, и от этого его движение выглядело ещё опаснее.

— То есть теперь мы говорим об этом вот так? — спросил он негромко.

— А как ты предлагаешь? — ответила я, уже не пытаясь сгладить острые углы. — Делать вид, что ты возмущён исключительно из принципа? Не надо. Это утомительно.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с тем выражением, в котором холод уже не скрывал личное, а, наоборот, подчёркивал его.

— Ты действительно решила, что можешь вести себя как угодно, лишь потому что однажды я не дал тебе того внимания, которого ты добивалась?

— Нет, — сказала я, и голос мой был спокойным, почти равнодушным. — Я решила, что если мужу плевать на жену, удивляться чужому интересу как минимум поздно.

Тишина легла на стол тяжело, как камень.

Даже Морр, кажется, предпочёл не вставлять свои мысленные комментарии, а просто уютнее устроился в кресле и закрыл глаза с таким видом, будто присутствует на спектакле, за который сам бы заплатил.

— Лейрон не мальчик, — сказал Дион наконец. — Он не приходит просто «поболтать».

— Тогда я рада, что хотя бы кто-то в этом доме не тратит время зря.

Его взгляд потемнел.

— Ты делаешь это специально.

— Что именно? — я склонила голову, не скрывая насмешки. — Существую вне твоего сценария?

— Провоцируешь.

— А ты уверен, что это провокация, а не последствия твоего собственного безразличия?

Он резко выпрямился.

— Ну да, конечно, — сказал он, и в голосе его появилась та опасная, ровная жёсткость, которая всегда означала, что предел уже близко. — Я же не кронпринц Эйден.

Вот теперь даже Нора, стоявшая у окна, едва заметно вздрогнула.

Я посмотрела на него очень внимательно.

И очень спокойно.

— Наконец-то, — сказала я тихо. — Мы добрались до сути.

Он выдержал мой взгляд. Не отвёл.

— Тогда, может быть, ты всё же объяснишь, что было между вами вчера в зале?

— Может быть, нет, — ответила я. — Я не обязана разбирать перед тобой каждое своё ощущение, особенно если ты уже заранее решил, во что именно хочешь верить.

Его губы сжались.

— Удобно.

— Да, Дион, — сказала я, отставляя чашку. — Очень. Почти так же удобно, как годами смотреть на женщину как на ошибку, а потом внезапно вспоминать о браке, когда кто-то другой задержал на ней взгляд дольше, чем тебе нравится.

На этот раз он ничего не сказал сразу.

Просто смотрел.

И от этого напряжение стало таким плотным, что казалось, если сейчас кто-то уронит ложку, звук расколет комнату пополам.

Грегор медленно подошёл, чтобы предложить мне блюдо с фруктами, но я увидела в его движении ту выверенную осторожность человека, который искренне надеется пережить этот завтрак и не стать невольным свидетелем семейного убийства.

— Благодарю, — сказала я, вставая с кресла.

— Разумеется, миледи, — ответил он с той служебной сухостью, за которой уже едва не сквозило личное страдание.

— Сядьте, Грегор, — вдруг сказал Дион так резко, что и Нора, и я, и сам Грегор одновременно повернули к нему головы.

Грегор замер на месте.

— Милорд?

— Я не к вам, — холодно произнёс Дион, и только после этого я поняла, что говорил он мне. — Я сказал: сядь.

Ах вот как.

Тонкий. Очень тонкий переход к грубости.

Я посмотрела на него так, будто он только что предложил мне обсудить погоду с огнём в глазах.

— Нет, — сказала я мягко.

И вот это «нет» прозвучало гораздо сильнее, чем любой крик.

Потому что он ждал сопротивления.

Но не такого спокойного. Не такого простого. И уж точно не при свидетелях.

— Милорд, — вмешался Грегор ровно настолько, чтобы не дать обстановке окончательно превратиться в поле боя. — Возможно, леди Изель было бы приятнее позавтракать в галерее. Там сейчас особенно хороший свет.

Я перевела на него взгляд.

Вот.

Вот за что я, пожалуй, начинала уважать этого человека. Он не спасал нас, нет. Он спасал столовую. И делал это безупречно.

— Чудесная мысль, — сказала я. — Благодарю, Грегор. Вы как всегда проявляете поразительный такт.

Дион ничего не ответил.

Но в его молчании уже было слишком много того, что нельзя будет игнорировать дальше.

Я повернулась к Норе.

— Идём.

Морр спрыгнул с кресла и мягко пошёл рядом, будто и не сомневался ни секунды, что его место — за мной, а не в комнате с мужчиной, который с утра слишком сильно напоминает опасно красивую грозу.

Мы ушли.

И только когда дверь столовой закрылась за моей спиной, я позволила себе выдохнуть.

Не с облегчением. С раздражением.

Потому что этот разговор не закончился. Он просто сменил декорации.

Галерея встретила нас светом, запахом дерева и той чистой тишиной, которую я уже почти считала своей.

Нора помогла мне снять верхнюю накидку, поставила чай на маленький столик у стены и, прежде чем уйти, осторожно сказала:

— Миледи… если вам что-то понадобится, я буду рядом.

Я посмотрела на неё и кивнула.

— Спасибо, Нора.

Когда дверь закрылась, Морр мягко запрыгнул мне на колени так уверенно, будто это и было его природное место — поверх моего раздражения, поверх мыслей, поверх чужих требований. Я опустила руки ему на спину, и он тут же устроился плотнее, тёплый, тяжёлый, живой.

Ну?

Ну, закатила глаза я, глядя в окно. Твой любимый мужчина с утра снова решил, что мир вращается вокруг его неудобства.

Судя по тому, что я чувствовал даже из кресла, он уже почти уверен, что кронпринц — это личное оскорбление, посланное ему судьбой.

Я тихо фыркнула.

Почти так и есть.

Потом замолчала. На несколько секунд. Провела ладонью между его ушами.

Но я не могу сказать, что он совсем неправ в одном.

Морр открыл один глаз.

В том, что происходящее неудобно?

В том, что это нельзя больше откладывать. Ни покушение. Ни магию. Ни всё остальное.

Он не пошевелился.

Но я почувствовала, как он стал внимательнее.

Вчера в зале, я медленно выдохнула, подбирая слова. Это чувство не было случайным. И если магия откликается на танец, если тело ведёт себя так, будто знает больше, чем я, если кто-то уже пытался меня убить, а теперь ещё и кронпринц смотрит на меня так, будто мы оба что-то потеряли, то сидеть и делать вид, что меня интересует только цвет штор, уже как-то глупо.

Я бы сказал «наконец-то», лениво заметил Морр. Но это было бы невежливо.

Ты для этого слишком благороден, конечно.

Не преувеличивай. Это меня утомляет.

Я усмехнулась и поднялась, аккуратно пересаживая его с колен в кресло у окна.

Потом сделала несколько шагов в центр галереи.

Воздух здесь был чище.

Я медленно подняла руки, как делала уже не раз, позволяя телу найти ритм. Не танец даже — только начало движения, проверка, касание пространства.

И почти сразу почувствовала это.

Слабый отклик. Не вспышку. Не силу.

Просто странное, тонкое ощущение, будто зал прислушался. Будто воздух на секунду стал внимательнее к линии моей руки, к повороту плеча, к дыханию.

Я замерла.

— Снова, — сказала я тихо.

Морр уже был на ногах.

Да, ответил он.

Я опустила руки, медленно повернулась к нему.

И ты всё ещё не можешь сказать, что это.

Он выдержал паузу.

Я могу сказать, что это не случайность.

Невероятно полезно.

Я стараюсь не разрушить тебе жизнь слишком ранними ответами.

Какая трогательная забота.

Я повернулась к зеркалу. И только тогда заметила это. На раме, у самого угла, куда раньше не падал свет, была закреплена тонкая сложенная записка.

Не лежала. Не торчала на виду. Была вставлена так, чтобы заметить её можно было только под определённым углом, в определённое время, если подойти достаточно близко.

Я медленно шагнула вперёд, сняла её, развернула. На листке было всего несколько слов.

Если хочешь жить — не танцуй на виду.

Я перечитала.

Один раз.

Потом второй.

Бумага была тонкая, дорогая. Почерк — быстрый, резкий, явно нарочно изменённый.

За спиной мягко, почти бесшумно подошёл Морр.

Ну вот, сказал он. А ты ещё хотела пожить спокойно.

Я очень медленно сложила записку обратно.

— Нет, — сказала я, и голос мой прозвучал неожиданно ровно. — Теперь уже точно нет.

Я повернулась к нему.

Он сел, хвост обвился вокруг лап, зелёные глаза смотрели на меня слишком внимательно для обычного кота и слишком спокойно для того, кто не знает больше, чем говорит.

Всё, Морр, — произнесла я. — Хватит ждать, пока оно само как-нибудь разберётся. Мы займёмся этим.

— И чем именно? — лениво уточнил он уже вслух.

Я посмотрела на записку в своей руке.

Потом на зал.

Потом на него.

— Всем, — сказала я. — Магией. Покушением. Всем, что здесь происходит. Потому что, кажется, мир очень настойчиво пытается напомнить мне, что я живу не в красивой сказке, а в отлично оформленной проблеме.

Морр медленно моргнул.

— Вот теперь, — сказал он. — ты начинаешь мне по-настоящему нравиться.

Я улыбнулась.

Не весело.

Жёстко.

И впервые за долгое время не просто почувствовала, что у меня есть вопросы.

А поняла, что собираюсь найти на них ответы.

Глава 16

К вечеру решение окончательно перестало быть вопросом выбора и стало вопросом здравого смысла.

Не того показного, книжного, где героиня красиво сжимает губы, решает никому ничего не говорить и потом ещё три главы страдает в одиночку, потому что «должна справиться сама», а настоящего, неприятного, взрослого здравого смысла, который очень просто сообщает: если тебя уже пытались убить, если после этого тебе начинают оставлять предупреждения, а ты всё ещё ходишь по дому с видом «ну, посмотрим, что будет дальше», то ты не смелая, не независимая и не загадочная, а просто удобно доступная для следующей попытки.

Я сидела в кресле у окна, крутя в пальцах сложенную записку, и смотрела на сад, в котором ветер лениво трогал верхушки кустов, а Тарн, как обычно, работал с цветами так спокойно, будто мир не был набит интригами, тайнами, коронованными лицами и плохо скрытыми покушениями.

Морр лежал поперёк соседнего кресла, вытянувшись во всю свою длинную, чёрную, наглую сущность, и наблюдал за мной из-под полуприкрытых век с тем выражением, в котором, как всегда, удачно сочетались скука, превосходство и осознание того, что он-то, конечно, всё понял давно, а вот люди снова безнадёжно отстают.

— Мы идём к Диону, — сказала я наконец.

Морр не шелохнулся.

Только кончик хвоста чуть дёрнулся.

Наконец-то, лениво отозвался он у меня в голове. Я уже начал опасаться, что ты решишь сначала получить вторую записку, потом нож между рёбер, а уже потом всерьёз заинтересоваться логикой.

— Твоё мнение, как всегда, бодрит, — ответила я, поднимаясь.

Я просто не люблю, когда ты тратишь время на стадии «может, всё рассосётся». Это всегда утомительно.

Я подошла к столу, взяла записку, ещё раз развернула её и медленно прочитала:

Если хочешь жить — не танцуй на виду.

Почерк был по-прежнему чужой, нарочно изменённый, быстрый, нервный, без лишних завитков. Бумага — дорогая. Не слуга на коленке черкнул между кухней и кладовой. Не случайная выходка. Не глупая шутка. Кто-то не просто хотел напугать. Кто-то хотел предупредить. Или пригрозить. Или и то и другое сразу.

Я сложила лист обратно.

— Ты идёшь со мной, — сказала я Морру.

Вот теперь он открыл глаза полностью, поднял голову и очень медленно, с той оскорбительной грацией, на которую способны только коты и некоторые мужчины, явно слишком довольные собой, спрыгнул с кресла.

Разумеется, произнёс он. Я не могу пропустить момент, когда ты наконец приносишь мужчине проблему. Это уже почти романтика.

— Спасибо. Поддержка от тебя, как всегда, удивительно токсичная.

Ты меня за это и любишь.

Я бросила на него взгляд.

— Не перегибай.

Я кот. Это мой единственный талант.

Кабинет Диона находился в дальнем крыле, и путь к нему почему-то оказался длиннее, чем обычно. Не потому, что он и правда был длиннее — нет, я бы не стала приписывать замку дешёвую драматургию, — а потому что за последние сутки слишком многое изменилось, и теперь каждая встреча с Дионом ощущалась не как очередной неизбежный бытовой эпизод, а как что-то, где уже невозможно спрятаться за светской вежливостью.

После бала, после кареты, после того, как он впервые спросил не холодным «что произошло», а почти злым, почти личным «какого чёрта это было», мы уже не могли вернуться к прежней безопасной дистанции.

Это одновременно раздражало и… тревожило.

У двери стоял Грегор. Разумеется.

Иногда мне казалось, что если в доме произойдёт даже самое тихое, приличное, аккуратно упакованное бедствие, Грегор всё равно уже будет стоять рядом с таким видом, будто не одобряет ни способ, ни время, ни подбор свидетелей.

Он поднял на меня глаза, затем перевёл взгляд на Морра, который шёл у моего подола с видом существа, сопровождающего меня не по милости, а по праву, и на секунду я заметила в этом взгляде едва уловимое напряжение. Не неприязнь. И не удивление. Что-то вроде внутренней фиксации: да, это уже система, а не случайность.

— Миледи, — сказал он.

— Грегор, — кивнула я. — Он у себя?

— Да. Желаете, чтобы я предупредил?

Я покачала головой.

— Нет. Сегодня я предпочту эффект внезапности. У меня и так слишком мало удовольствий.

Он чуть склонил голову, но не отступил сразу.

— Миледи, — произнёс он чуть тише, — милорд… не расположен к лёгким разговорам.

Я посмотрела на него и невольно усмехнулась.

— Какое совпадение. Я тоже.

Морр сел у самой двери и поднял на Грегора взгляд, полный такой невозмутимой, ленивой надменности, что я почти почувствовала, как у бедного дворецкого внутри тихо треснула ещё одна до сих пор уцелевшая доска здравого смысла.

Он мне нравится, заметил Морр. У него лицо человека, который мечтает жить среди предсказуемых вещей.

Я открыла дверь.

Дион стоял у стола, спиной ко мне, просматривал какие-то бумаги, но даже со спины в нём было видно то, чего я раньше не замечала настолько ясно: он напрягался не телом, а вниманием. Стоял ровно, двигался точно, но весь был собран, как человек, который не просто работает, а удерживает внутри себя что-то, чему не доверяет настолько, что даже мысленно не хочет выпускать наружу.

Когда я вошла, он не повернулся сразу. Конечно. Это было бы слишком честно.

Я закрыла за собой дверь и дала тишине протянуться ровно настолько, чтобы она начала раздражать.

— Если ты надеешься, что я передумаю и уйду, — сказала я спокойно, — то сразу предупреждаю: нет.

Он повернулся. Медленно.

И на этот раз не стал надевать на лицо ничего лишнего. Ни холодной светской вежливости, ни скучающего безразличия, ни того ровного выражения человека, которому всё давно ясно. Нет. Он посмотрел прямо, открыто и раздражённо. И в этом взгляде было уже слишком много личного, чтобы его можно было списать на привычную неприязнь к прежней Изель.

Его взгляд скользнул по мне, затем остановился на Морре, который, не дожидаясь разрешения, прошёл внутрь, запрыгнул на низкий диван у стены и лёг там с видом существа, которое сейчас собирается наблюдать за сценой, где люди будут вести себя как идиоты, а он, разумеется, нет.

— Я начинаю подозревать, — произнёс Дион медленно, — что у тебя с этим котом отношения ближе, чем с кем-либо ещё в этом доме.

Я чуть повернула голову к Морру, потом обратно.

— Мы уже дошли до ревности к коту? — спросила я мягко. — Как трогательно. Я даже не знаю, польщена я или обеспокоена.

Взгляд его стал холоднее, но не тише.

— Я не ревную к коту.

— Конечно. Ты просто комментируешь тот факт, что он добровольно проводит со мной время, а тебя это почему-то раздражает.

Морр приоткрыл один глаз.

Он ревнует, констатировал он с тем глубоким внутренним удовлетворением, которое я уже начала узнавать. Это нелепо, но приятно.

— А я-то думала, тебя уже ничем не удивить, — сказала я вслух, не отводя взгляда от Диона.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты пришла обсуждать кота?

— Нет. Но мне нравится, что мы начали именно с этого. Это придаёт сцене нужную степень унижения.

Он не усмехнулся. Не моргнул. Только смотрел.

И в этой тишине между нами снова встал вчерашний вечер — бал, зал, Эйден, Лейрон, музыка, взгляды, его рука на моей талии и этот слишком резкий, слишком человеческий вопрос в карете.

— Если ты пришла продолжить вчерашний разговор, — произнёс он наконец, — то предупреждаю сразу: у меня нет настроения слушать, как ты снова превращаешь всё в насмешку.

Я чуть склонила голову.

— А у меня нет настроения делать вид, что тебе всё равно. Так что, полагаю, мы наконец-то в равных условиях.

Он резко выдохнул.

— Прекрасно.

Снова шаг вперёд.

Теперь между нами было совсем немного пространства, и от этого голос его звучал иначе. Не громче — плотнее. Так, будто он уже перестал заботиться о том, как слова будут звучать со стороны, и начал говорить так, как звучат вещи, которые задевают на самом деле.

— Тогда давай без насмешек, — сказал он. — Я видел, как ты смотрела на него.

Я не отвела взгляда.

— На кого именно? На Лейрона или на кронпринца? Ты, кажется, не смог определиться, что тебя задело сильнее.

Он замолчал. На секунду.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала — попала.

— На обоих, — сказал он наконец, и в голосе его появилось то неприятное, опасное спокойствие, за которым у него обычно пряталась злость. — Но с Эйденом всё было иначе.

— Надо же. Ты не только ревнуешь к коту, но и классифицируешь чужие взгляды. Очень разносторонний у тебя вечер выдался.

— Не надо, — сказал он уже жёстче. — Не делай вид, будто ты не понимаешь, о чём я говорю.

— А если не понимаю?

— Тогда ты либо врёшь, либо считаешь меня идиотом.

— Ты заставляешь выбирать из очень ограниченного набора.

Он подошёл ещё ближе, и в какой-то момент мне вдруг стало слишком ясно, насколько он большой, тёплый и живой — не как идея мужа, не как раздражающий человек, а как мужчина, который злился не потому, что так полагается, а потому, что его действительно вывело из себя то, что он увидел.

И это, чёрт возьми, ощущалось.

— Я видел, как он на тебя смотрел, — сказал Дион тихо. — И видел, как ты не отвела глаз. А потом ещё Лейрон. И, если тебе кажется, что я должен сделать вид, будто всё это не имеет значения, то ты сильно ошибаешься.

Я медленно вдохнула.

— А если я скажу, что ты опоздал с этим правом примерно на месяц?

Он замер. Я не дала ему перебить.

— Раз мужу плевать на жену, — произнесла я мягко, но очень отчётливо, — ею вполне может заинтересоваться кто-то другой. Не понимаю, что именно в этой мысли для тебя оказалось таким новым.

На этот раз удар был ощутимым.

Я увидела это не по лицу — он слишком хорошо держал лицо, — а по тишине. По тому, как он перестал двигаться. По тому, как в глазах его что-то потемнело не от злости, а от попадания.

— То есть ты хочешь сказать, — произнёс он наконец, — что тебе нравится это внимание?

Я усмехнулась. Не широко, не зло, а почти лениво.

— А чего ты хотел, Дион? Чтобы я вечно оставалась в роли женщины, на которую можно не смотреть, не замечать её, не считать живой, а потом вдруг требовать объяснений, если кто-то другой делает всё это вместо тебя?

Он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, потом снова посмотрел на меня.

— Ты всё переворачиваешь.

— Нет. Я просто больше не делаю тебе скидку на удобную версию реальности.

Пауза стала длинной. Тяжёлой.

Настолько, что даже Морр, до этого лениво обвивавший хвостом подушку, выпрямился и посмотрел на Диона уже не с насмешкой, а внимательнее, как будто что-то в этом мужчине начинало наконец выходить из-под привычной брони.

— Ты моя жена, — сказал Дион тихо.

Вот так. Без титулов. Без «миледи». Без привычной выверенности.

Просто факт, брошенный между нами, как будто он сам ещё не до конца понимал, почему эта мысль сейчас звучит у него так жёстко.

Я посмотрела на него очень спокойно.

— Правда? — спросила я. — А где ты был раньше, когда это что-то значило?

И вот здесь в комнате стало по-настоящему тихо.

Потому что этот вопрос, в отличие от всех предыдущих, нельзя было отбить ни логикой, ни раздражением, ни холодным тоном. Он был слишком прямым. Слишком старым. Слишком честным.

Он не ответил.

Я достала записку. Не резко. Не драматично.

Просто вынула её из складок юбки, подошла к столу и положила на дерево между нами.

— Меня пытаются убить, — сказала я. — И вот с этим ты мне действительно нужен. Всё остальное можешь считать своей личной трагедией.

Он не взял записку сразу. Сначала посмотрел на неё. Потом — на меня.

Как будто происходящее всё ещё требовало от него усилия, потому что личное не отпускало, не желало отступать перед опасностью так быстро, как ему хотелось бы. И, может быть, именно поэтому этот момент получился настолько настоящим: он не переключился мгновенно. Ему пришлось заставить себя.

Потом он всё-таки взял лист.

Развернул.

Прочитал.

И я увидела, как его лицо меняется. Не смягчается. Не остывает. Просто становится другим — собранным, очень внимательным, почти жёстким в той особой профессиональной манере, которая, видимо, и делала его тем, кем он был при короне.

Он перечитал записку ещё раз, поднёс ближе к свету, провёл пальцами по бумаге, проверяя плотность, край, складки, как будто сам лист мог рассказать больше, если его трогать с достаточным вниманием.

— Где ты это нашла? — спросил он.

— В галерее.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Кто ещё видел?

— Никто.

Он поднял взгляд.

— Почему ты не пришла сразу?

Я чуть склонила голову.

— Потому что вчера ты был занят Эйденом. А утром — Лейроном. Ты был слишком увлечён, чтобы оценить ещё одну проблему.

Его взгляд задержался на мне. Дольше, чем нужно. Но спорить он не стал. И это было почти интереснее любого ответа.

Он нажал на колокольчик.

Когда в дверь вошёл Грегор, Дион уже стоял иначе — не как мужчина, которого уязвили, а как человек, работа которого только что перестала быть абстрактной.

— Закрыть галерею, — сказал он. — Никого не пускать без моего разрешения. Мне нужен список всех, кто был там сегодня и вчера, включая слуг, уборщиков, лакеев и тех, кто не должен был там находиться вовсе.

— Да, милорд.

Грегор бросил короткий взгляд на записку, потом на меня, потом на Морра, который в этот момент смотрел на него с таким выражением, словно лично одобрял наконец проявившуюся полезность всего происходящего.

На секунду во взгляде Грегора мелькнуло что-то вроде почти человеческого вопроса: почему кот опять здесь и почему он ведёт себя так, будто присутствует на совещании по собственной инициативе?

Потом дверь закрылась.

Дион снова посмотрел на записку.

— Это не шутка, — сказал он тихо. — И не попытка напугать просто так. Кто-то либо предупреждает тебя, либо считает, что уже достаточно близко, чтобы угрожать открыто.

— И в обоих вариантах это мне не нравится.

— Мне тоже.

Я поймала это слово сразу.

Не «это плохо для дома».

Не «это неудобно».

Не «это осложняет положение».

Мне. Личное. Пусть и сказанное почти невольно.

Он поднял взгляд и уже жёстче добавил:

— С этого момента ты не ходишь одна.

Я тихо усмехнулась.

— Я не спрашивала разрешения.

— А я не обсуждаю.

Теперь он стоял совсем близко. Так близко, что тепло от него ощущалось почти физически.

И, к моему раздражению, это снова работало — не как романтика, не как нежность, а как нечто куда более неудобное: ощущение, что, несмотря на весь наш конфликт, несмотря на ярость, недоверие, старые обиды и новые подозрения, в момент опасности он уже не отступает.

— Попробуешь запереть меня? — спросила я.

— Попробую сделать так, чтобы у того, кто решил оставить это в моём доме, не было второго шанса.

В его голосе не было красивых обещаний. Именно это и делало фразу опасной.

Я выдержала его взгляд.

— Тогда начинай, — сказала я тихо. — Потому что я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня кто-нибудь решит предупредить более убедительным способом.

Он кивнул. Коротко.

И в этом коротком движении было больше союза, чем мне хотелось признавать.

А Морр, всё это время молчаливо наблюдавший за нами с дивана, смотрел на Диона с той странной, почти оскорбительной для человеческого достоинства снисходительностью, которая появлялась у него только тогда, когда он видел что-то дальше нас обоих.

Глава 17

Дион не дал мне ни времени передумать, ни возможности сделать вид, что теперь, когда записка легла между нами на стол, всё остальное можно отложить до завтра, до утра, до более удобного момента или хотя бы до тех пор, пока я успею выпить чай и морально подготовиться к совместной деятельности с человеком, который ещё час назад с явным удовольствием разбирал меня по частям взглядом и вопросами.

Он просто начал действовать.

И, к своему раздражению, я почти сразу поняла, почему при дворе его терпят, уважают, побаиваются и, вероятно, стараются без особой нужды не проверять, насколько глубоко он умеет влезать в чужие дела.

Всё в нём собралось в одну точку.

Не так, как собирается человек, которому просто стало интересно. И не так, как собирается мужчина, когда ему задели гордость. Нет. Это было другое. Почти неприятное в своей точности превращение: как будто до этого момента передо мной стоял Дион, мой чудовищно красивый, тяжёлый, раздражающий муж, а теперь на его месте оказался кто-то, для кого опасность была не эмоцией, а задачей.

— Ты остаёшься здесь, — сказал он, снова нажимая на колокольчик.

Я скрестила руки на груди и посмотрела на него с тем выражением, которым обычно встречают очень плохую шутку, произнесённую человеком, не знающим, что в комнате все уже устали.

— Нет.

Он даже не повернулся.

— Это не обсуждение.

— Тем более нет, — сказала я ещё спокойнее. — Я пришла к тебе не затем, чтобы ты выдал мне роль декоративной жертвы у стены, пока великие мужчины думают.

Вот теперь он обернулся. И посмотрел. Тяжело.

Не с раздражением даже — с тем самым профессиональным неприятием помех, которое, подозреваю, у него вырабатывали годами.

— Если ты будешь мешать, я выставлю тебя за дверь.

— А если я буду полезна?

Он чуть склонил голову.

— Это вряд ли.

Я усмехнулась.

— Как вдохновляюще. Никогда не думала, что однажды начну скучать по мужчинам, которые хотя бы для приличия делают вид, будто женщины могут иметь мозги.

Морр, всё это время сидевший на краю дивана с видом существа, которое присутствует тут не как питомец, а как крайне недооценённая часть следственной группы, лениво повёл хвостом.

Оставь. Он сейчас в том состоянии, когда уверен в двух вещах: в собственной правоте и в том, что все вокруг будут его тормозить. Это пройдёт. Возможно.

Как обнадёживающе.

Дверь открылась почти сразу.

Сначала вошёл Грегор, затем за ним — двое слуг, которых я знала в лицо, но не по именам: один лакей из восточного крыла и молодая девушка, помогавшая с уборкой в галерее в те дни, когда мы превращали её из пыльного мавзолея памяти в место, где, наконец, можно было дышать.

Оба выглядели так, будто предпочли бы сейчас быть где угодно. На кухне. На конюшне. В лесу с волками. Только не под взглядом Диона де Касселя.

— Закройте дверь, — сказал он, и я почти услышала, как в этой комнате окончательно исчезает возможность для беззаботного вечера.

Грегор выполнил приказ молча, после чего занял место у стены — не пассивное, а включённое, собранное. Я уже не раз замечала: рядом с Дионом он переставал быть просто дворецким и становился чем-то большим. Человеком, который знает, где что лежит, кто куда ходил, кто лгал вчера, кто сегодня слишком тих, и в каком именно шкафу спрятан чужой беспорядок.

Дион не стал тратить время на вступления.

Он подошёл к слугам так близко, что те инстинктивно выпрямились ещё сильнее, хотя казалось, сильнее уже невозможно.

— Сегодня утром кто-то оставил в галерее записку, — произнёс он спокойно. — Вы оба были в восточном крыле. Я хочу знать: кто, когда и зачем входил туда помимо вас.

Лакей сглотнул. Девушка опустила взгляд.

Я молчала.

Не потому, что меня не тянуло вставить что-нибудь едкое, а потому, что наблюдать за Дионом в работе оказалось интереснее, чем я ожидала.

Он не повышал голос. Не давил прямой угрозой.

Но в его спокойствии было нечто такое, что делало страх у этих людей почти физически видимым. Он задавал вопрос так, будто сам факт неверного ответа уже был глупостью, от которой собеседнику потом станет стыдно до конца жизни.

— Я… я только пыль протирала, милорд, — выдохнула девушка. — Окна открыла, покрывала сняла, потом ушла. Больше никого не видела.

— Во сколько? — спросил он сразу.

— После рассвета. Наверное… через час.

— «Наверное» — плохое слово. Сколько точно?

Она побледнела ещё сильнее.

— Когда колокол звонил к первому завтраку, милорд.

— Уже лучше.

Он перевёл взгляд на лакея.

— Ты?

Тот кашлянул.

— Я приносил туда воду для мытья стёкол и свечи, милорд. И… и больше ничего.

— Кто был внутри, когда ты пришёл?

— Леди Нора, милорд. И… кот.

Морр, услышав это, приоткрыл один глаз.

Удивительно. Меня замечают. День полон чудес.

Я едва заметно шевельнула пальцами, пряча усмешку.

— И больше никого? — уточнил Дион.

— Нет, милорд.

— Ты уверен?

— Да, милорд.

Он выдержал паузу. Ровно такую, чтобы у человека успело начать холодеть внутри.

— Ты солгал бы сейчас?

— Н-нет, милорд.

— Потому что не хочешь?

— Потому что… не посмею.

— Это правильный ответ.

Я наблюдала и не могла не признать очевидное: он действительно умел это делать. Не просто спрашивать. Вытаскивать. Ставить человека в ту точку, где ложь начинает казаться слишком тяжёлой и неудобной, чтобы её продолжать.

Но что ещё интереснее — он всё время замечал мелочи. Дыхание. Паузы. Слова, которые можно было бы не заметить, если слушать только содержание.

— Нора, — сказал он, не повышая голоса. — Пусть войдёт.

Через минуту Нора уже стояла посреди кабинета, собранная, серьёзная и слишком тихая, чтобы это было просто покорностью.

Я знала этот её вид. Она всегда так выглядела, когда понимала: сейчас малейшая неосторожность может оказаться важнее любой правильной фразы.

— Ты была в галерее утром? — спросил Дион.

— Да, милорд.

— Сколько времени?

— Не больше четверти часа. Я проверила, всё ли в порядке, и ушла звать слуг.

— Ты что-нибудь заметила?

Она на секунду замолчала. Совсем коротко. Но я это увидела. И Дион, разумеется, тоже.

— Говори, — произнёс он.

— Я… — Нора чуть опустила взгляд, потом снова подняла его. — Мне показалось, что там кто-то был ночью.

Вот это уже было интереснее. Я выпрямилась, почти неосознанно. Дион не шелохнулся, но я увидела, как его внимание стало ещё жёстче.

— Почему ты так решила?

— У окна был след, милорд. На полу. Как будто кто-то стоял в грязной обуви. Я подумала, что это мог быть один из слуг, когда окна открывали… но потом следа уже не было. Его стёрли.

— Почему не сообщила сразу?

Нора побледнела.

— Я… не была уверена, что это важно.

— В этом доме, — сказал Дион очень тихо, и от этой тихости даже мне стало не по себе, — ты больше не решаешь сама, что важно, если это касается моей жены. Это понятно?

— Да, милорд.

Он кивнул. Жёстко. Отпустил слуг. Нору — тоже.

Когда дверь закрылась, в кабинете снова осталось только трое: я, Дион и Морр, который за всё это время ни разу не пошевелился, но, если бы кто-то из присутствующих умел слышать его мысли, кроме меня, в комнате уже давно было бы не до расследования.

Ну вот, лениво сообщил он. Люди наконец дошли до стадии «может быть, это всё-таки не случайность». Я почти горжусь вами.

Я не ответила. Потому что сейчас внимание Диона снова переместилось на меня. И это уже был не тот взгляд, что в начале.

Не ревнивый. Не задетый.

Но всё ещё слишком личный, чтобы становиться комфортным.

— Почему ты не сказала мне про след? — спросил он.

Я моргнула.

— Потому что я о нём не знала.

Он чуть склонил голову.

— Ты была там.

— Да, но, в отличие от некоторых, я не обхожу по утрам зал с лицом следователя, проверяющего, не пытались ли в него проникнуть ночью.

— Ты могла заметить больше.

— И ты мог бы не быть настолько занят Эйденом и Лейроном.

Пауза. Я почти пожалела, что сказала это. Почти.

Потому что его взгляд снова стал темнее. И вот это, как ни странно, ощущалось сильнее, чем если бы он начал злиться открыто.

— Ты очень стараешься не дать мне забыть вчерашний вечер, — сказал он.

— А ты очень стараешься делать вид, что он ничего не изменил.

Он усмехнулся. Тихо. Без веселья.

— Ты действительно думаешь, что можешь стоять здесь и спокойно бросать мне это в лицо, пока речь идёт о том, что кто-то ходит по моему дому и оставляет тебе угрозы?

— Нет, — сказала я спокойно. — Я думаю, что это как раз лучшее время не врать друг другу хотя бы в мелочах.

Он долго смотрел на меня. Потом отвернулся, подошёл к столу и снова взял записку.

— Почерк изменён, — произнёс он уже больше для себя, чем для меня. — Бумага не из тех, что лежат в общем доступе. И человек либо знал, что ты придёшь в галерею, либо рассчитывал, что её найдут достаточно быстро.

— Прекрасно. Значит, у нас не просто неизвестный доброжелатель, а неизвестный доброжелатель с планированием.

— Это не доброжелатель.

— Не цепляйся к формулировке. Я и так уже не в восторге от компании.

Он положил записку обратно. Потом медленно повернулся ко мне.

— С этого момента ты не ходишь одна.

— Ты уже говорил.

— Значит, я повторю ещё раз. Чтобы у тебя не осталось соблазна истолковать мои слова как рекомендацию.

Я чуть приподняла бровь.

— И кто именно будет ходить со мной? Ты?

Вот тут он замолчал. Не потому, что не ожидал вопроса. Потому что сам ещё не решил, какой ответ допустим.

Я видела это слишком ясно. И, честно говоря, это было почти смешно.

— Нет, — сказал он наконец. — У тебя будет сопровождение.

— Как унизительно.

— Как необходимо.

— Поразительно, как легко мужчины подменяют одно другим, когда дело касается контроля.

Он подошёл ближе. Медленно.

И в этот раз я не отступила, хотя, возможно, должна была. Потому что, когда Дион злился и при этом не повышал голоса, он становился особенно опасным — не для тела, нет, а для того самого внутреннего спокойствия, которое я так старательно вокруг себя выстраивала.

— Это не контроль, — сказал он тихо. — Это ситуация, в которой кто-то уже один раз попытался тебя убрать. И я не собираюсь ждать второй попытки только потому, что тебе неприятно ощущать над собой чужое внимание.

— Как мило, — ответила я, глядя прямо на него. — Если бы ты говорил так месяц назад, я, возможно, даже растрогалась бы.

Его взгляд скользнул к моему лицу, потом ниже, к губам, затем снова вернулся к глазам.

Это длилось меньше секунды. Но я заметила.

И от этого воздух между нами вдруг стал слишком тёплым для кабинета, где до сих пор пахло бумагой, воском и его раздражением.

— Месяц назад, — произнёс он, и голос его стал тише, — всё было иначе.

Я усмехнулась.

— Правда? А мне казалось, что единственное, что изменилось, — это то, что теперь тебе наконец приходится смотреть на меня как на человека, а не как на ошибку, которую тебе навязали.

Он не ответил сразу. Просто смотрел.

И в этом молчании было столько всего, что на секунду мне самой стало не по себе. Не от страха. От близости. От того, как быстро и неудобно мы перестроились из «людей, живущих в одном доме» в «людей, которые уже слишком задевают друг друга, чтобы притворяться равнодушными».

Морр мягко спрыгнул с дивана и бесшумно подошёл ко мне, коснувшись боком моей юбки. Я машинально опустила ладонь на его голову, и это движение почему-то оказалось почти спасительным — как якорь, как напоминание, что, как бы ни сгущался воздух, у меня всё ещё есть собственная ось.

Дион заметил это. Разумеется. И его взгляд на секунду задержался на моей руке в шерсти Морра чуть дольше, чем было нужно.

— Он везде рядом, — сказал он вдруг.

Я посмотрела на него.

— Кто?

— Кот.

Я чуть улыбнулась.

— Это всё-таки ревность. Какая прелесть.

— Это наблюдение.

— Конечно. И если бы он не был чёрным, пушистым и наглым, ты бы уже давно вызвал его на дуэль.

Его губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Именно дрогнули, а не улыбнулись.

Но этого оказалось достаточно, чтобы я вдруг очень ясно поняла: да, вот оно. Не смягчение. Не примирение. Но сдвиг. Едва заметный. Неловкий. Почти злой. И потому особенно настоящий.

Он отступил на полшага.

— Сопровождение будет постоянным, — сказал он уже ровнее. — Галерея остаётся закрытой до тех пор, пока я не пойму, кто туда вошёл и как. Если ты захочешь куда-то выйти — Нора, Грегор или охрана будут знать об этом.

И да, — он поднял на меня взгляд, — это не просьба.

Я вздохнула.

— Замечательно. То есть теперь я официально живу под присмотром.

— Ты и так жила под присмотром. Просто до этого мне не приходилось беспокоиться, что кто-то решит закончить начатое.

На секунду всё стихло. Потому что вот это уже было сказано не для эффекта.

Прямо. Слишком прямо.

Я медленно выдохнула.

— Тогда начинай, — сказала я. — Потому что, если кто-то решил, что может вот так просто ходить по дому, оставлять мне угрозы и рассчитывать, что мы будем сидеть тихо, он очень плохо нас знает.

На этот раз он кивнул сразу. И в этом коротком движении, в этом почти молчаливом согласии действовать вместе, было больше, чем мне хотелось анализировать прямо сейчас.

Я развернулась к двери. Морр — за мной.

Но у самого порога Дион вдруг сказал:

— Изель.

Я остановилась. Обернулась.

Он стоял у стола, высокий, собранный, слишком красивый для мужчины, у которого, по-хорошему, должно быть меньше поводов выглядеть так драматично, и смотрел на меня уже не так, как в начале разговора.

Жёстко — да.

Настороженно — да.

Но уже не только как на источник раздражения.

— Что? — спросила я.

Он выдержал паузу. Секунду. Две. Потом сказал:

— В следующий раз приходи сразу.

Не «если».

Не «может быть».

Не «попроси».

Я посмотрела на него. И вместо язвительности, вместо привычного укола, который уже почти просился на язык, просто кивнула.

— Посмотрим, — ответила я.

И вышла.

Только в коридоре, когда дверь кабинета закрылась за моей спиной, я позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Морр шёл рядом, хвост мягко касался моего подола, как будто он не сопровождал меня, а отсчитывал ритм.

Ну что, сказал он через несколько шагов. Полагаю, теперь можно официально признать, что он тебе не безразличен.

Не начинай.

Я не про чувства. Я про эффект. Ты его задеваешь. А он — тебя. Это уже больше, чем просто неудобный брак.

Я промолчала. Потому что спорить было бы слишком похоже на признание.

А ещё потому, что в руках у меня не было ни ответов, ни желания разбирать это сейчас. У нас наконец появилось кое-что важнее.

Направление.

И, возможно, первый человек в этом доме, кроме меня самой, который больше не собирался делать вид, что происходящее — просто неприятное недоразумение.

Глава 18

Первые сутки под «заботой» Диона я пережила с тем редким, почти философским спокойствием, которое обычно приходит к человеку только тогда, когда он ещё не до конца осознал масштаб собственной проблемы.

Ко второму дню это спокойствие сменилось раздражением.

К третьему — изобретательностью.

А к четвёртому я уже искренне наслаждалась происходящим.

Потому что если меня решили держать под постоянным наблюдением, ограничивать передвижения и делать вид, будто это исключительно ради моей же безопасности, то, во-первых, стоило признать, что никакой магией я сейчас заняться не могу, даже если очень захочу — попробуй тут сосредоточься, когда за твоей спиной дышит человек в форме и делает вид, что он просто элемент интерьера, — а во-вторых, у меня внезапно освободилось слишком много времени.

А человек с лишним временем и плохим настроением — это всегда угроза.

— Он правда думает, что это сработает? — спросила я на третий день, наблюдая, как за мной в саду на расстоянии трёх шагов следует один из стражников, стараясь делать вид, будто его здесь нет.

Он не думает. Он делает, лениво отозвался Морр, развалившись на солнечном пятне так, будто это было его законное место с рождения. Это разные категории. И, если честно, он делает это довольно неплохо.

— Я не сомневаюсь, что он делает это идеально, — пробормотала я. — Вопрос в том, насколько долго я смогу это терпеть.

Судя по выражению твоего лица — недолго.

Я остановилась. Медленно. Резко. Обернулась.

Стражник, который, судя по всему, ещё не успел привыкнуть к моим внезапным остановкам, чуть не врезался в меня, но в последний момент остановился и выпрямился так быстро, что я почти услышала, как у него в позвоночнике что-то щёлкнуло.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Он моргнул.

— Рейл, миледи.

— Рейл, — повторила я задумчиво. — Скажи честно, тебе правда удобно идти за мной, как тень, или ты просто делаешь вид, что тебе это нравится?

Он замялся.

— Это приказ, миледи.

— Я понимаю, что это приказ, — сказала я мягко. — Я спрашиваю, удобно ли тебе.

Он растерянно посмотрел на меня, как будто я задала вопрос, на который в его обучении не было предусмотрено ответа.

— Это… не имеет значения, миледи.

— Очень жаль, — вздохнула я. — Я как раз собиралась предложить тебе что-нибудь поинтереснее.

Морр лениво приоткрыл один глаз.

О, началось.

Я чуть улыбнулась.

— Ты умеешь танцевать, Рейл?

Тишина. Густая. Осязаемая. Стражник моргнул ещё раз.

— Нет, миледи.

— Отлично, — сказала я с тем самым удовлетворением, которое появляется у человека, нашедшего себе занятие на ближайшие несколько часов. — Значит, сейчас научишься.

— Миледи?..

— Вальс, — уточнила я, делая шаг назад и оглядывая площадку перед собой. — Основы. Ничего сложного. Я не зверь.

Ты уверена? — лениво поинтересовался Морр.

— Подойди, — кивнула я стражнику.

Он стоял, как будто надеялся, что сейчас вмешается кто-то более разумный и остановит происходящее.

Но никто не вмешался.

Потому что второй стражник, стоявший чуть поодаль, уже старательно делал вид, что его здесь нет.

А Нора, которая в этот момент как раз вышла в сад с подносом, остановилась и с тем выражением, которое я у неё уже видела, когда происходило что-то, выходящее за рамки привычного, просто решила не вмешиваться.

— Это приказ, — сказала я тихо.

Рейл вздохнул. И подошёл.

Через десять минут в саду происходило нечто, что, если бы я увидела это со стороны, заставило бы меня усомниться в реальности происходящего.

Я стояла напротив стражника, который был выше меня почти на голову, держала его за руку и плечо и терпеливо объясняла, как именно он должен двигаться, чтобы это выглядело не как попытка убежать от пожара, а как танец.

— Ты не на казнь идёшь, — сказала я, когда он в очередной раз сделал шаг так, будто его сейчас кто-то ударит. — Расслабься.

— Я стараюсь, миледи.

— Плохо стараешься.

— Простите.

— Так и быть, — вздохнула я. — Попробуем ещё раз.

Я никогда не думал, что буду это видеть, протянул Морр. Ты тренируешь охрану. В собственном плену. Это даже для тебя новый уровень.

Не мешай, буркнула я мысленно.

К четвёртому заходу второй стражник уже не выдержал.

— Миледи… — осторожно начал он.

— Да?

— Может быть… не стоит…

— Стоит, — сказала я, не оборачиваясь. — Потому что если вы собираетесь ходить за мной круглосуточно, я хотя бы хочу, чтобы это было эстетично.

Нора тихо фыркнула. Я бросила на неё быстрый взгляд.

Она тут же опустила глаза, но уголки губ всё равно предательски дрогнули.

— Вот видишь, — сказала я, возвращаясь к Рейлу. — У нас уже есть зрители. Не подведи.

К моменту, когда в сад вышел Грегор, мы уже почти синхронно делали поворот. Почти.

Он остановился. Посмотрел.

И, если бы он был обычным человеком, я бы сказала, что в его глазах мелькнуло что-то вроде глубочайшего внутреннего отчаяния.

— Миледи, — произнёс он, и голос его был опасно ровным, — могу я поинтересоваться, что именно происходит?

Я остановилась. Повернулась к нему.

— Я борюсь со скукой.

— Путём обучения охраны танцам?

— Именно.

Он медленно перевёл взгляд на стражников. Потом на Морра. Кот смотрел на него с тем самым выражением, которое означало: да, я это одобряю.

— Миледи, — сказал Грегор, и в этом «миледи» было столько терпения, что я почти пожалела его, — это не входит в их обязанности.

— Ходить за мной по пятам тоже не входило, — ответила я. — Но, как видишь, жизнь полна неожиданностей.

Он на секунду закрыл глаза. Потом открыл.

— Милорд распорядился обеспечить вашу безопасность.

— И они её обеспечивают, — кивнула я. — Заодно развиваются культурно.

— Это не приоритет.

— А зря.

Тишина снова повисла между нами, но уже другая — более живая, более смешная. Грегор вздохнул.

— Я сообщу милорду.

— Обязательно, — кивнула я. — И передай ему, что, если он хочет держать меня под контролем, ему придётся смириться с побочными эффектами.

Он чуть склонил голову.

— Я не уверен, что милорд воспримет это как аргумент.

— А я не уверена, что меня это остановит.

Он ушёл.

И, честно говоря, именно в этот момент я окончательно поняла: да, теперь я не просто под наблюдением. Я под наблюдением, которое начинает трещать по швам.

Вечером Дион пришёл сам.

Я как раз сидела у окна, листала какую-то книгу, не читая её по-настоящему — мысли всё равно возвращались к записке, к галерее, к тому, что магией я сейчас заняться не могу, даже если хочу, потому что любое странное движение, любое уединение, любое отклонение от привычного поведения будет замечено, зафиксировано и, возможно, неправильно истолковано.

Морр лежал у меня на коленях, лениво свесив лапу, и, судя по всему, был абсолютно доволен тем, как развивается ситуация.

Дверь открылась без стука. Конечно.

Я даже не подняла голову сразу.

— Надеюсь, тебе уже доложили, что я пытаюсь перевоспитать твою охрану, — сказала я спокойно.

— Мне доложили, что ты устроила в саду представление, — ответил он.

Я подняла взгляд. Он стоял у двери, чуть уставший, с тенью под глазами, но всё ещё слишком собранный для человека, который последние дни, судя по всему, почти не спал.

— Это было не представление, — возразила я. — Это была культурная инициатива.

Он подошёл ближе. Остановился напротив.

— Ты скучаешь.

— Я заперта.

— Ты под защитой.

— Это ты так это называешь.

Он усмехнулся.

— А ты как?

Я чуть склонила голову.

— Очень красиво. Почти как «ты не пленница, ты просто не выходишь за пределы дозволенного».

Он посмотрел на меня дольше, чем нужно. Потом достал что-то из кармана. Небольшой предмет. Тонкая цепочка с подвеской. Тёмный металл, почти чёрный, с едва заметным узором, который я не смогла сразу разобрать.

Он протянул её мне.

— Надень.

Я не взяла.

— Что это?

— Артефакт.

— Какой?

— Такой, который позволяет мне знать, где ты.

Я медленно подняла взгляд.

— Контроль или забота?

Он не отвёл взгляда.

— Выбирай, что тебе проще принять.

Тишина. Я протянула руку, но он не отдал цепочку. Вместо этого сделал шаг ближе и сам надел её на меня.

Пальцы его коснулись моей кожи — коротко, почти случайно, но этого хватило, чтобы по спине пробежало странное, неуместное ощущение, которое не имело никакого отношения ни к страху, ни к раздражению.

Я замерла. Он тоже. На секунду. Слишком долгую для простой необходимости. Потом он отступил.

— Теперь я буду знать, если с тобой что-то случится, — сказал он уже ровно.

Я коснулась подвески.

— Значит, ты всё-таки решил перестраховаться.

— Значит, я не собираюсь давать кому-то второй шанс.

Я усмехнулась.

— Как неожиданно заботливо.

— Не привыкай.

— Уже поздно.

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было слишком много того, что мы оба не собирались сейчас разбирать.

— Это не случайный человек, — сказал он вдруг. — Он внутри дома.

Я замерла.

— Ты уверен?

— Почти.

— Прекрасно, — выдохнула я. — Значит, мне повезло вдвойне.

Он чуть склонил голову.

— Почему?

— Потому что я под охраной, — сказала я, — и под угрозой одновременно. Очень насыщенная жизнь.

Он не улыбнулся. Но уголок губ всё-таки чуть дрогнул.

— Привыкай, — сказал он тихо.

И вышел.

Я осталась у окна. С артефактом на шее. С котом на коленях. И с ощущением, что скучать мне, возможно, больше не придётся.

Глава 19

К пятому дню под постоянным наблюдением я окончательно пришла к выводу, что, если бы мне сейчас предложили все еще угрозу убийства, но с возможностью спокойно побыть одной хотя бы час, я бы всерьёз задумалась.

И это, пожалуй, было самым тревожным открытием из всех.

Потому что опасность — вещь абстрактная. Она где-то там, в будущем, в возможностях, в вероятностях. А вот человек, который стоит за твоей спиной и делает вид, что он просто часть обстановки — это очень конкретно, очень близко и, что самое неприятное, бесконечно раздражающе.

Ты снова смотришь на них так, будто выбираешь, с кого начать, лениво заметил Морр, растянувшись на подоконнике и наблюдая за мной с тем спокойным интересом, который появляется у него всегда, когда я начинаю принимать решения не из вежливости, а из внутреннего раздражения.

Я не сразу ответила, продолжая разглядывать двух стражников, стоявших в коридоре на таком расстоянии, которое, по их мнению, было достаточно незаметным, а по моему — просто демонстративным.

Я думаю, ответила я медленно. Если уж мне не дают заняться тем, чем я хочу, я хотя бы выберу, чем заняться тем, кто мешает.

Морр приоткрыл один глаз.

Это звучит как начало проблемы.

Это звучит как план.

Я развернулась и направилась прямо к стражникам, чувствуя, как внутри начинает появляться то самое знакомое ощущение: лёгкое, почти игривое напряжение, которое всегда приходило ко мне перед сценой, перед выступлением, перед моментом, когда нужно было взять пространство под контроль.

— Рейл, — произнесла я, остановившись перед тем самым несчастным, который уже имел удовольствие быть втянутым в мои «занятия», — сегодня мы продолжаем.

Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было всё.

Покорность. Усталость. И тихая, почти отчаянная надежда, что сейчас случится чудо, и кто-нибудь более влиятельный, чем он, вмешается.

Чудо не случилось.

— Миледи, — начал он осторожно, — возможно, это не самое…

— Самое, — перебила я мягко, но так, что спорить дальше уже не имело смысла. — Потому что если вы собираетесь сопровождать меня повсюду, я отказываюсь делать вид, что вы просто мебель. А раз вы не мебель, значит, у вас должны быть функции. Помимо стояния и тяжёлого дыхания.

Второй стражник, стоявший чуть позади, резко отвёл взгляд, явно пытаясь не рассмеяться, что, надо признать, требовало от него почти героического усилия.

— В сад, — кивнула я. — Нам нужно пространство.

И, не дожидаясь ответа, пошла вперёд.

Через несколько минут мы уже стояли на знакомой площадке, где каменные дорожки образовывали ровный круг, идеально подходящий для того, чтобы в нём происходило что-то одновременно абсурдное и подозрительно красивое.

Я остановилась, повернулась к Рейлу и протянула руку.

— Повторим с начала. Положение рук.

Он замер. Посмотрел на мою ладонь. Потом на моё лицо.

И, кажется, на секунду всерьёз задумался, не является ли происходящее каким-то сложным испытанием, которое проверяет его преданность.

— Миледи, — выдохнул он, — это действительно необходимо?

Я чуть склонила голову, позволяя лёгкой улыбке появиться на губах.

— Рейл, если ты ещё раз задашь этот вопрос, я решу, что ты не просто не умеешь танцевать, но и не умеешь учиться.

Он закрыл глаза на мгновение. Потом вложил свою ладонь в мою. И вот в этот момент всё стало… привычным. Почти.

Я выпрямилась, чуть подняла подбородок, почувствовала, как тело автоматически выстраивается в нужную линию, как мышцы вспоминают, как это — вести, направлять, чувствовать пространство не как ограничение, а как продолжение движения.

— Смотри на меня, — сказала я тихо. — Не на землю, не на свои ноги. На меня.

Он поднял взгляд.

— Теперь шаг. Медленно.

Мы начали двигаться.

Сначала тяжело, неуклюже, с постоянными сбоями, но постепенно я поймала ритм и начала подстраивать его под себя, как делала это раньше — не думая, не просчитывая, а просто чувствуя.

И именно в этот момент что-то снова отозвалось. Не резко. Не ярко.

Скорее как лёгкое, едва уловимое изменение в воздухе, как будто пространство вокруг на долю секунды стало плотнее, внимательнее, живее.

Я замерла. Рейл снова едва не врезался в меня.

— Миледи?..

Я медленно убрала руку. Отступила. Поймала дыхание.

Ты снова это почувствовала, тихо сказал Морр.

Я сжала пальцы.

Да.

И ты снова не можешь это проверить.

Да.

И это было самым раздражающим. Потому что я уже почти понимала: дело не в танце как таковом. Дело в состоянии. В том, как я двигаюсь, как перестаю думать, как тело перестаёт быть «чужим» и становится... моим.

Но проверить это сейчас было невозможно.

Потому что стоило мне сделать ещё один шаг в этом направлении, как два внимательных взгляда тут же зафиксируют: что-то изменилось.

Я выдохнула. И улыбнулась.

— На сегодня достаточно, — сказала я. — Ты уже не выглядишь как человек, которого ведут на казнь. Это прогресс.

— Спасибо, миледи, — выдохнул Рейл с таким облегчением, что мне даже стало его немного жаль.

Немного.

К вечеру, когда шум дня начал стихать, а коридоры замка наполнились той особенной тишиной, в которой любое движение звучит громче, чем днём, я наконец осталась в комнате почти одна — настолько, насколько это было возможно в моём новом положении.

Нора вышла за водой. Стражники остались за дверью.

Морр устроился на кровати, наблюдая за мной с тем самым ленивым интересом, который означал: он уже знает, что сейчас произойдёт что-то важное.

Я подошла к столу и почти машинально начала перебирать вещи.

Пальцы скользили по ткани, по мелким предметам, по каким-то безделушкам, пока не наткнулись на что-то твёрдое.

Я замерла. Медленно вытащила это на свет.

Пуговица. Та самая.

Я на секунду закрыла глаза.

— Вот ты где, — пробормотала я тихо.

Ты о ней не забыла, лениво отозвался Морр. Ты просто не хотела думать о том, что она значит.

Я провела пальцем по гладкой поверхности.

— Мужская. Дорогая. Не из этого дома.

Каждое слово ложилось на другое, как шаги, которые наконец начинают складываться в рисунок.

Значит, — сказала я медленно, — это не слуга.

Это очевидно.

Значит, это кто-то, кто может позволить себе такие вещи.

И прийти туда, куда не должен.

Я подняла пуговицу ближе к свету.

Узор. Едва заметный. Но он был. И я была уверена, что уже где-то видела нечто похожее.

— Нора, — позвала я.

Она появилась почти сразу.

— Миледи?

— Подойди.

Я протянула ей пуговицу. Она взяла её осторожно, как будто это была не просто вещь, а что-то, что могло иметь значение.

И вот тут я увидела это. Момент узнавания. Короткий. Но слишком явный, чтобы его можно было проигнорировать.

— Ты знаешь, откуда это, — сказала я тихо.

Она замялась.

— Миледи… такие носят… при дворе.

— Конкретнее.

— Высшие офицеры. Советники. Люди, которые близки к короне.

Тишина повисла между нами. Я медленно выдохнула.

— То есть человек, который был там… — я покрутила пуговицу в пальцах, — не просто случайный.

— Нет, миледи.

И ты всё ещё думаешь, что это про тебя, лениво добавил Морр.

Я перевела на него взгляд.

А ты думаешь, нет?

Он прищурился.

Я думаю, что ты пока видишь только часть.

Я хотела ответить. Но в этот момент дверь открылась.

Грегор. Конечно.

Он остановился у порога, и взгляд его сразу упал на мою руку. На пуговицу. И в этом взгляде было уже не просто недовольство. Там было понимание.

— Миледи, — произнёс он медленно, — вы снова занимаетесь тем, что выходит за рамки дозволенного.

Я подняла на него взгляд.

— А вы снова пытаетесь решить, где именно проходят эти рамки.

— Это моя обязанность.

— А это — моя жизнь, — ответила я спокойно.

Он сделал шаг вперёд.

— Милорд не одобрит, если вы будете вмешиваться.

— Милорд может обсудить это со мной лично.

Пауза. Он посмотрел на Нору. Потом снова на меня.

— Вы нашли это в галерее?

Я чуть улыбнулась.

— Возможно.

— Тогда это должно быть передано милорду.

— Тогда милорд может прийти и взять это сам.

Тишина. Грегор медленно выпрямился. И в этот момент я впервые увидела в нём не просто человека, который контролирует порядок, а человека, который… оценивает.

Меня. Ситуацию. И, возможно, делает какие-то выводы.

— Как скажете, миледи, — произнёс он наконец.

И вышел. Дверь закрылась.

Я осталась стоять с пуговицей в руке. И с ощущением, что игра, которую я только что начала, уже вышла за рамки простой скуки.

И назад дороги, скорее всего, уже не будет.

Глава 20

Я не пыталась обманывать себя иллюзией, будто у меня есть время.

Грегор не относится к тем людям, которые «могут забыть» доложить, «решить, что это неважно», «перенести разговор на потом». Он не живёт в категориях «потом». Он живёт в системе, где каждое отклонение фиксируется, передаётся и встраивается в цепочку решений, которые принимает Дион. А значит, как только дверь за ним закрылась, отсчёт уже начался, и оставалось только понять, в каком состоянии Дион войдёт в комнату: холодном, собранном или — что гораздо хуже — раздражённо-собранном, когда эмоция ещё не ушла, а контроль уже включился.

Я стояла у окна, не глядя на сад, и крутила пуговицу между пальцами, как будто это могло помочь сложить мысли в более ясный порядок. Металл был холодным, гладким, с тем едва заметным узором, который не бросается в глаза, пока не начинаешь вглядываться, и именно это сочетание — дорогая простота, сдержанная работа, отсутствие показной вычурности — раздражало меня сильнее всего. Потому что такие вещи не случайны. Их носят те, кому не нужно доказывать свою значимость громкостью.

Ты даже не думаешь её спрятать, лениво заметил Морр, не меняя позы на спинке кресла, но следя за мной так внимательно, как будто мы оба понимали: сейчас решается не вопрос одной находки, а то, кто именно будет задавать тон в дальнейшем.

— А зачем? — спокойно ответила я, не оборачиваясь. — Если я начну прятать, это будет выглядеть как признание в том, что я делаю что-то неправильное.

Ты и делаешь, так же спокойно отозвался он.

Я усмехнулась.

— С чьей точки зрения?

С точки зрения человека, который сейчас войдёт в эту дверь и очень не любит, когда его опережают.

— Он не любит, когда его не слушают, — поправила я тихо.

Он не любит, когда теряет контроль, уточнил Морр, и в этом спокойном замечании было больше точности, чем мне хотелось признавать.

Я ничего не ответила.

Потому что в этот момент дверь открылась. Без стука. Конечно.

Я не обернулась сразу. Позволила ему войти, закрыть дверь, сделать те самые несколько шагов, за которые человек успевает оценить пространство, зафиксировать детали и решить, с какой ноты начинать разговор. Только после этого я повернулась, встречая его взгляд уже без попытки смягчить ситуацию.

Дион стоял у двери, высокий, собранный, с той внешней ровностью, которая обычно означает, что внутри всё гораздо менее спокойно, чем кажется. В его взгляде не было вопроса — он уже знал, что пришёл не просто так. Но и уверенности в том, что он сейчас получит именно то, что хочет, тоже не было. И это, пожалуй, было самым интересным.

— Что ты нашла? — произнёс он без приветствий.

Я чуть склонила голову, позволяя паузе повиснуть между нами ровно настолько, чтобы это перестало быть формальностью и стало частью разговора.

— Даже без «добрый вечер»? — сказала я мягко. — Я начинаю скучать по нашим светским манерам.

— Изель.

Имя прозвучало коротко, но в нём было столько сдержанного давления, что любые дальнейшие шутки мгновенно потеряли бы вкус, если бы я попыталась продолжить в том же тоне.

Я выдохнула. Медленно. И только после этого подняла руку, в которой всё ещё была зажата пуговица.

— Интересно, — сказала я, глядя не на него, а на предмет, — ты бы сам догадался?

Он не подошёл сразу. Сначала его взгляд задержался на моей руке, потом поднялся к лицу, словно он пытался понять не только то, что я держу, но и то, как именно я это подаю.

— Покажи, — сказал он наконец.

Не просьба. Не приказ в явном виде. Скорее констатация того, что сейчас будет сделано.

Я не двинулась.

— Ты сейчас требуешь? — уточнила я, не меняя положения.

Он сделал шаг вперёд. Медленно.

И расстояние между нами сократилось настолько, что любое движение стало ощутимым.

— Я сейчас спрашиваю, — произнёс он тихо, — что ты нашла в доме, где тебя уже пытались убить.

И вот тут в его голосе прозвучало то, что нельзя было игнорировать: не раздражение, не злость, а реальное, пусть и сдержанное напряжение, связанное не с нашим конфликтом, а с тем, что происходит вокруг.

Я выдержала паузу. Потом протянула руку.

Он подошёл ближе.

И когда его пальцы коснулись моих, чтобы взять пуговицу, это прикосновение оказалось слишком ощутимым, чтобы его можно было списать на случайность. Не потому, что оно было долгим — нет, — а потому, что в нём было внимание. Секунда, в которой он не просто забирал предмет, а фиксировал, откуда он его берёт.

Я не отдёрнула руку. Он тоже не спешил.

Потом всё-таки взял. Отступил и поднёс пуговицу к свету. Повернул. Провёл пальцем по краю.

Я наблюдала за ним, и в какой-то момент стало ясно: он узнаёт не сам предмет, а уровень. Качество. Тип работы. Круг людей, которые могут позволить себе такие вещи и не задумываться о том, что они бросаются в глаза.

— Где ты это нашла? — спросил он, не отрывая взгляда.

— В том же месте, где меня пытались убить, — ответила я спокойно.

Он замер. Не резко, не демонстративно — едва заметно, но достаточно, чтобы я это увидела. Потом медленно поднял взгляд.

— И ты решила не говорить об этом сразу.

Это не был вопрос. Это было утверждение, в котором уже звучало недовольство.

— Я решила сначала понять, что именно держу в руках, — сказала я. — Потому что, как показывает практика, ты предпочитаешь сначала отдавать приказы, а уже потом слушать.

Его взгляд стал жёстче.

— Ты играешь.

— Нет, — покачала я головой. — Я думаю.

Он сделал ещё один шаг. И теперь мы стояли почти вплотную, и я слишком ясно чувствовала, как в нём сталкиваются две линии: привычка контролировать ситуацию и необходимость признать, что я в неё уже включилась.

— Почему ты не пришла сразу? — спросил он.

— Потому что не была уверена.

— В чём?

Я выдержала его взгляд.

— В том, что ты услышишь, — сказала я тихо.

И это попало. Сильно. Я увидела это не по словам — он не ответил сразу, — а по тому, как в его лице на секунду исчезла та самая внешняя ровность, за которой он обычно прятался.

— Ты считаешь, что я не способен слышать? — произнёс он медленно.

— Я считаю, что ты не привык, что тебе могут говорить не так, как тебе удобно, — ответила я.

Пауза затянулась. Он сжал пуговицу в пальцах, потом снова посмотрел на неё, как будто возвращаясь к более безопасной теме.

— Это не из нашего дома, — сказал он.

— Я тоже пришла к этому выводу.

— И не слуга.

— Очевидно.

Он провёл пальцем по узору.

— Это носят при дворе.

— Высшие офицеры, советники, люди рядом с короной, — тихо добавила я. — Нора подтвердила.

Он поднял взгляд.

— Ты уже говорила с Норой.

— Я не просто стою под охраной.

— Я заметил.

И в этом «заметил» не было упрёка. Там было признание факта, который ему не слишком нравился, но игнорировать его уже не получалось.

— Это связано, — сказал он после паузы. — Это не отдельный случай.

— Я тоже так думаю.

Он сделал ещё шаг ближе. Я не отступила.

— В следующий раз, — произнёс он тихо, — ты приходишь ко мне сразу.

Я чуть склонила голову.

— В следующий раз ты сначала слушаешь, а потом решаешь, что делать.

Он посмотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было уже не просто давление, а что-то другое — попытка понять, где именно проходит граница между контролем и сотрудничеством.

— Мы не закончили, — сказал он.

— Мы только начали, — ответила я.

Он кивнул. Очень коротко. И это было почти… согласием.

Не явным. Не оформленным словами, но достаточным, чтобы я это почувствовала.

Он развернулся к двери. Остановился на секунду.

— Это становится опаснее, — сказал он, не оборачиваясь.

Я сжала пальцы.

— Я это уже поняла.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась стоять на месте, чувствуя, как внутри всё ещё держится напряжение разговора, как будто он не закончился, а просто сменил форму.

Ну что, лениво протянул Морр, спрыгивая с кресла и подходя ближе. Теперь ты официально не просто проблема.

Я перевела на него взгляд.

А кто?

Он прищурился.

Та, кого придётся учитывать.

Я медленно выдохнула. И, если честно, это ощущение оказалось… опасно правильным.

Глава 21

Приглашение от кронпринца принесли на следующее утро.

Не передали через распорядителя, не оставили в общей стопке писем, не вложили между двумя скучными официальными бумагами так, чтобы оно потерялось среди дел Диона и всплыло ближе к обеду, когда у всех будет меньше времени на мысли и лишние выражения лица. Нет. Его принесли лично, в запечатанном футляре с королевским знаком, и подали так, будто само наличие этой вещи в доме уже меняло в нём давление воздуха.

Я в тот момент сидела в малой гостиной у окна и пыталась делать вид, что читаю книгу, хотя на деле читала уже третью страницу подряд и не могла сказать, о чём там было написано ни слова, потому что мысли всё равно бродили вокруг пуговицы, записки и того неприятного, слишком ясного ощущения, что вокруг меня с каждым днём стягивается всё больше нитей, и рано или поздно кто-то начнёт дёргать за них сильнее.

Морр лежал рядом, наполовину на диване, наполовину на моей юбке, как будто давно принял за факт, что между мной и мягкой мебелью он является обязательной прослойкой. Когда вошёл лакей и объявил, что послание адресовано лично милорду и леди де Кассель, Морр даже не открыл глаза, только лениво дёрнул ухом.

— Как торжественно, — пробормотала я, когда дверь снова закрылась за слугой, оставив футляр на низком столике. — Прямо чувствую, как в мою жизнь аккуратно входит очередная проблема в красивой упаковке.

Не драматизируй, лениво отозвался Морр. Пока это просто приглашение. Драма начнётся, когда его прочитает Дион.

— То есть через пару минут.

Именно. Я ценю в тебе обучаемость.

Я уже тянулась к футляру, когда в дверях появился Дион.

Вот ведь удачно. Как будто у нас в доме не просто люди ходят по коридорам, а сама судьба подрабатывает режиссёром и выходит на работу особенно вдохновлённой в дни, когда мне хочется тишины.

Он вошёл без спешки, но, увидев футляр, тут же изменился в лице настолько, насколько вообще был способен человек с его контролем. Не резко. Не театрально. Просто взгляд стал внимательнее, а шаг — точнее.

— Это принесли только что, — сказала я спокойно, убирая руку обратно на подлокотник. — И, судя по виду лакея, нам либо предлагают огромную честь, либо изысканный способ создать мне ещё один нервный вечер.

Дион взял футляр, сломал печать, развернул вложенный лист и прочитал его молча.

Я наблюдала за ним. Не за письмом. За ним.

За тем, как по мере чтения выражение его лица не менялось внешне, но становилось всё суше, всё жёстче, как будто каждое новое слово не удивляло его, а подтверждало нечто, что он уже и так начал подозревать и теперь с особенным удовольствием ненавидел.

— Ну? — не выдержала я. — Кому именно из нас пора начинать морально страдать?

Он медленно поднял взгляд.

— Нам обоим, — сказал он. — Его Высочество Эйден приглашает нас на закрытый приём при дворе через два дня.

Я молчала ровно секунду. Потом сказала:

— Нас?

— Именно.

— Как трогательно. Мы уже дошли до той стадии брака, когда нас зовут как пару на интимные придворные посиделки?

Дион не ответил на шутку. Он снова опустил взгляд на письмо, будто надеялся, что если прочитает его ещё раз, содержание чудесным образом станет менее раздражающим.

— Это приём в узком кругу, — произнёс он наконец. — Без большого двора, без шума, без публичной части. Несколько приближённых домов. Личный круг кронпринца.

Я выпрямилась.

— А вот это уже интереснее.

Он посмотрел на меня резко.

— Тебя это радует?

Я чуть приподняла бровь.

— А тебя, я так понимаю, нет.

— Меня, — сказал он очень ровно, — не радует внезапная личная заинтересованность кронпринца в моей жене.

Ну вот. Наконец-то он это произнёс.

Не «странно».

Не «неудобно».

Не «требует осторожности».

Нет. Именно так, как оно и сидело у него под кожей с бала: кронпринц, приглашение, моя персона и его совершенно очевидная, плохо перевариваемая неприязнь к самой конструкции этой ситуации.

Я чуть повернулась к нему, подбирая юбку под себя.

— Ты всерьёз считаешь, что этот приём устроен только ради того, чтобы Эйден ещё раз посмотрел на меня?

Он выдержал паузу. И это уже было ответом.

— Это слишком личное приглашение, — сказал он тихо. — И слишком быстрое.

— Знаешь, — отозвалась я, — это могло бы быть банальным приглашением в гости. Но я понимаю, что в вашем дворе любое человеческое движение немедленно объявляют политическим выпадом.

Его взгляд потемнел.

— В «нашем дворе», как ты выражаешься, случайностей почти не бывает.

— В таком случае, — сказала я, — предлагаю всем срочно расслабиться, потому что я тоже не планировала становиться частью чьей-то стратегической игры, а всё равно уже стою в центре.

Он сложил письмо. Медленно. Слишком аккуратно. Это было хуже любого резкого жеста.

— Мы не можем отказаться, — произнёс он.

— Я и не предлагала. Мне любопытно посмотреть, как выглядит узкий круг кронпринца, если уже широкий чуть не довёл тебя до нервного срыва.

На это он всё-таки посмотрел на меня так, что мне стало почти весело.

— Ты считаешь это смешным?

— Нет, — ответила я с полной искренностью. — Я считаю это подозрительно увлекательным.

Морр, всё это время лежавший с закрытыми глазами и изображавший безмятежность, лениво приоткрыл один глаз.

Я бы на месте Диона уже начал думать о завещании. Ты входишь во вкус.

Заткнись, ответила я мысленно.

С удовольствием. Но позже.

Подготовка к приёму, вопреки всем ожиданиям, действительно прошла быстро.

Во-первых, после бала мне уже не нужно было устраивать моральный поединок с гардеробом и его стремлением превратить меня в сияющий торт с социальными амбициями. Во-вторых, Нора теперь понимала мой вкус так быстро, будто всю жизнь только и ждала, когда госпожа перестанет требовать невозможного от ткани, камней и человечества в целом.

— Что-нибудь светлое, — сказала я, стоя перед открытым шкафом и проводя пальцами по ряду платьев. — Но не белое. Я не хочу выглядеть невинной, это будет слишком большой ложью сразу по нескольким направлениям.

Нора тихо улыбнулась.

— Тогда, может быть, вот это?

Она достала платье мягкого серебристо-серого оттенка, почти дымчатого, с лёгким отливом в лунный, без тяжёлой отделки, с тонкими линиями по лифу и очень чистым силуэтом. Оно не было вычурным, не кричало о статусе, но именно поэтому выглядело дороже половины того, что раньше любила Изель. Вещи такого рода не умоляли обратить на себя внимание. Они просто существовали с уверенностью, что внимание всё равно придёт.

— Да, — сказала я. — Вот это.

Украшения снова выбрали минимальные, но безошибочно аристократичные. Волосы Нора уложила проще, чем на бал, оставив несколько мягких прядей, и в итоге отражение в зеркале выглядело именно так, как мне хотелось: спокойно, сдержанно, уверенно, без попытки кого-то ослепить и без желания всем понравиться.

Морр наблюдал за этим с кровати, поджав под себя лапы и глядя на меня так, будто лично утверждал окончательный образ.

Что? — мысленно спросила я, заметив его взгляд.

Ничего. Просто думаю, что если ты продолжишь так выглядеть, мужское население этого мира либо начнёт совершать глупости, либо окончательно потеряет остатки внутренней дисциплины.

Не преувеличивай.

Я кот. Я специализируюсь на точных формулировках.

У лестницы Дион уже ждал.

И, честно говоря, в этот раз его взгляд был даже интереснее, чем на балу.

Не потому, что он снова удивился. Нет. Скорее потому, что теперь уже знал, чего от меня ожидать не стоит, а это делало каждую новую встречу чем-то вроде личного испытания для его выдержки.

Когда я спустилась к нему, он медленно скользнул взглядом по платью, по плечам, по лицу, остановился на мгновение на серьгах, потом снова вернулся к глазам и только после этого протянул мне руку.

— Ты сегодня опять решила не облегчать мне жизнь, — сказал он ровно.

Я вложила пальцы в его ладонь.

— Ты же сам сказал, что приём личный. Нельзя же явиться туда без должного уважения к чужим навязчивым фантазиям.

Он чуть сильнее сжал мои пальцы, помогая спуститься с последней ступени.

— Иногда мне кажется, что ты нарочно проверяешь, насколько далеко можешь зайти.

— А иногда мне кажется, что ты просто не привык, когда женщина рядом с тобой не старается тебе угодить.

В карете он сел напротив меня, но почти сразу, после короткой, слишком говорящей паузы, пересел ближе.

Не рядом вплотную, нет. Но достаточно близко, чтобы я это заметила. И чтобы он понимал, что я заметила.

— На приёме, — произнёс он, когда карета тронулась, — мы ведём себя как супруги.

Я чуть повернула голову.

— Знаешь, после прошлого бала это начинает звучать не как инструкция, а как угроза.

— Воспринимай как хочешь. Но я не собираюсь давать повода для лишних разговоров.

Я смотрела на него молча несколько секунд, потом всё-таки спросила:

— И что именно входит в этот прекрасный образ? Я улыбаюсь, не сбегаю, не танцую без разрешения и не смотрю на кронпринца так, будто случайно вспомнила что-то?

Его взгляд потемнел.

— Не провоцируй.

— Тогда не формулируй так, будто я твоя непослушная собственность, которую нужно красиво вывести в свет.

Он подался чуть ближе.

— А если мне хочется именно так это и сформулировать?

Я улыбнулась. Мягко. Слишком мягко для слов, которые собиралась сказать.

— Тогда тебе, милорд, стоит быть честнее хотя бы с собой. Потому что звучит это уже не как забота о репутации.

Пауза повисла между нами густая, тёплая, слишком личная для закрытого пространства кареты.

Он смотрел на меня долго. И в этом взгляде было раздражение, напряжение и то неприятное осознание, что слова уже не работают как раньше — теперь любое из них могло оказаться слишком точным.

— Ты забываешься, — сказал он наконец.

— Нет, — ответила я спокойно. — Я просто больше не делаю вид, что не замечаю, когда ты пытаешься заявить права на то, что слишком долго игнорировал.

Он не ответил.

Но когда карета остановилась и лакей открыл дверцу, именно Дион первым вышел, подал мне руку и, помогая спуститься, задержал ладонь на моей талии дольше, чем требовала простая вежливость.

Вот так. Без комментариев. Без разрешения. Просто действием.

Закрытый приём проходил не в большом тронном зале и не в главных парадных покоях, а в северном крыле дворца, где всё было тише, темнее и, как ни странно, роскошнее именно в своей сдержанности. Высокие окна, тёплый свет, глубокие тени между колоннами, длинные зеркала, тонкая музыка, текущая где-то в стороне, и люди — не толпа двора, а именно тот круг, где каждый слишком хорошо знает цену себе и остальным, чтобы тратить силы на пустые демонстрации.

И именно в этом пространстве поведение Диона стало… примечательным.

Сначала я решила, что мне показалось.

Потом — что это случайность.

А ещё через пять минут поняла: нет, он действительно ведёт себя так, будто решил в очень вежливой, аристократически безупречной форме сообщить всем присутствующим, что я — его жена, его территория, его проблема и, если понадобится, его личный повод для очень плохо скрываемого неудовольствия.

Он не отпускал меня далеко. Не отходил.

Если кто-то подходил поговорить, Дион оказывался рядом раньше, чем это успевало стать естественным. Если я поворачивалась, он уже был на расстоянии вытянутой руки. Если лакей предлагал вино, бокал первым брал именно он. Если кто-то задерживал на мне взгляд дольше положенного, Дион смотрел на этого человека так, будто мысленно вносил его в список того, с кем у него позже может случиться неприятный, очень содержательный разговор.

И всё это было одновременно возмутительно и безумно смешно.

— Ты что делаешь? — спросила я наконец тихо, когда он в очередной раз оказался рядом настолько быстро, будто я не стояла спокойно у колонны, а пыталась сбежать через окно.

Он перевёл на меня взгляд.

— Исполняю то, о чём говорил.

— Нет, — сказала я, с трудом сдерживая улыбку. — Ты ведёшь себя как человек, который только что открыл в себе поразительно ярко выраженного собственника и теперь не знает, как сделать это менее очевидно.

Он чуть прищурился.

— А тебе это кажется смешным?

— Очень.

— Прекрасно.

— Нет, серьёзно, — продолжила я, понижая голос, потому что к нам как раз проходила какая-то пара, делая вид, будто не прислушивается. — Ты сейчас похож на мужчину, который вышел в свет не с женой, а с драгоценным артефактом, который кто-то может тронуть грязными руками.

На этот раз его взгляд стал уже почти опасным.

— Хочешь проверить, насколько далеко я зайду?

Я невольно усмехнулась.

— Боже, ты сейчас даже говоришь как человек, который готовить защищать свою честь на дуэли. Не хватает только перчатки в лицо Лейрону.

При имени Лейрона в его лице что-то едва заметно изменилось. О, как любопытно.

— Не подсказывай мне плохих идей, — сказал он тихо.

Я смотрела на него и уже почти не пыталась скрывать удовольствие от происходящего. Потому что, как бы ни была смешна эта его новая форма поведения, под всем этим читалось и другое: он не просто играл роль супруга. Он уже не мог не играть её по-настоящему, хотя сам, возможно, ещё не был готов признать это хотя бы внутренне.

И именно в этот момент лакей на другом конце зала объявил:

— Его Высочество, кронпринц Эйден.

Я почувствовала, как рядом со мной Дион почти незаметно напрягся.

Не резко, но достаточно, чтобы моя ладонь, лежавшая на сгибе его руки, уловила это.

И я вдруг очень ясно поняла: да, этот приём действительно будет длинным. Очень длинным.

Потому что Эйден уже входил в зал, а Дион, несмотря на весь свой контроль, уже успел решить для себя, что весь этот вечер устроен исключительно ради одной вещи — чтобы я и кронпринц снова увидели друг друга.

Глава 22

Имя кронпринца прозвучало не громче обычного объявления, но эффект оказался таким, будто кто-то незаметно повернул скрытый механизм, от которого зависело настроение всего зала. Разговоры не оборвались, никто не ахнул, не обернулся резко, однако в воздухе появилась та едва уловимая собранность, которая возникает, когда все одновременно понимают: сейчас появится человек, к которому в этом помещении тянутся все линии.

Я почувствовала это раньше, чем увидела его.

И, что хуже всего, поймала себя на том, что уже знаю, куда смотреть.

Эйден вошёл без суеты, без намеренной медлительности, без попытки сделать свой выход событием — и именно это делало его появление событием. В нём не было ни грамма той напряжённой демонстрации статуса, которую иногда так любят люди при власти; он просто двигался вперёд, спокойно, уверенно, как будто всё пространство вокруг него изначально было настроено под его шаг.

Но не это заставило меня задержать дыхание.

А то, что он не осматривал зал.

Он искал. И нашёл почти сразу.

Наши взгляды встретились так, будто между нами не было ни людей, ни расстояния, ни времени, прошедшего с бала, которое должно было хоть немного сгладить то странное ощущение, оставшееся после первой встречи.

Не сгладило.

В этот раз я не отвела глаза сразу. И он тоже. Это длилось дольше, чем положено. Дольше, чем безопасно.

И с каждой лишней секундой внутри нарастало чувство, которое невозможно было объяснить логикой: не интерес, не любопытство, не влечение — что-то глубже, почти болезненно знакомое, как воспоминание, которого у меня не было, но которое почему-то отзывалось слишком правильно.

Что за чёрт…

Я едва заметно сжала пальцы на руке Диона, и он это почувствовал.

Разумеется, почувствовал.

— Ты опять так на него смотришь, — произнёс он тихо, почти не двигая губами, но так, что слова будто легли прямо на кожу.

Я медленно перевела взгляд на него, позволяя себе задержаться на его лице на секунду дольше, чем требовалось для ответа.

— А ты опять это замечаешь, — сказала я спокойно, хотя внутри всё ещё стояло напряжение от взгляда Эйдена.

Его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь, и это уже не было ни вежливым жестом, ни случайным движением — это было действие, в котором чувствовалось намерение.

— Это невозможно не заметить, — ответил он, и в этом спокойствии уже слышалась натянутая струна.

— Тогда не смотри, — отозвалась я мягко.

Он повернул голову, и теперь его взгляд был направлен только на меня.

— Я предпочитаю знать, куда именно направлено твоё внимание.

Я чуть приподняла бровь.

— Как трогательно. Мы уже перешли к стадии, где ты контролируешь, на кого я смотрю?

— Не утрируй.

— Я не утрирую, — тихо усмехнулась я. — Я просто фиксирую.

Он чуть подался ближе, настолько, что его голос стал ещё ниже, почти на грани шёпота.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— О том, что тебе это не нравится? — уточнила я.

— О том, что ты даёшь поводы.

Я склонила голову, наблюдая за ним.

— А если мне нравится давать поводы?

На секунду показалось, что он сейчас ответит резко. Но он сдержался. И именно это оказалось интереснее.

— Тогда тебе стоит быть готовой к последствиям, — сказал он.

— А тебе — к тому, что не всё можно контролировать, — спокойно отозвалась я.

Пауза между нами стала плотной, почти осязаемой.

И, возможно, мы бы продолжили этот разговор дальше, но в этот момент рядом появился Лейрон, как всегда идеально вовремя, будто заранее чувствовал, где именно напряжение начинает становиться слишком личным.

— Надеюсь, я не прерываю что-то исключительно содержательное, — произнёс он с лёгкой усмешкой, переводя взгляд с меня на Диона и обратно.

Я повернулась к нему, позволяя улыбке стать чуть теплее.

— Вы, лорд Лейрон, никогда не прерываете, — сказала я. — Вы просто появляетесь в тот момент, когда становится особенно интересно.

— Тогда я чувствую себя почти необходимым, — ответил он, слегка склоняя голову.

Его взгляд скользнул по мне — спокойно, без давления, но с явным интересом, который он даже не пытался скрыть.

И вот тут Дион стал заметно холоднее. Не резко. Не демонстративно, но достаточно, чтобы это почувствовалось.

— Вы сегодня выглядите иначе, миледи, — произнёс Лейрон, не отрывая взгляда. — И, должен признать, это изменение… заслуживает внимания.

— Надеюсь, в хорошем смысле, — отозвалась я.

— В самом лучшем, — сказал он.

— Тогда я начинаю подозревать, что мне стоит чаще выходить в свет.

— Я бы это поддержал.

— Я — нет, — вмешался Дион ровно, и в этом «нет» не было ни громкости, ни грубости, но было чёткое ограничение.

Лейрон чуть повернул голову.

— Я заметил.

Я перевела взгляд на Диона.

— Ты сейчас всех распугаешь.

— Это не проблема.

— А если я не хочу, чтобы их пугали?

Он посмотрел на меня.

— Тогда не давай поводов.

Я едва сдержала смех.

— Ты сейчас серьёзно?

— Более чем.

— Боже, — тихо пробормотала я, — ты звучишь как человек, который внезапно обнаружил, что у него есть жена, и теперь пытается разобраться, что с этим делать.

Лейрон не удержался и тихо усмехнулся.

— Должен признать, это довольно точное наблюдение.

Дион не ответил, но его взгляд на секунду стал опаснее. И именно в этот момент рядом с нами остановился мужчина.

Он появился так спокойно, что его присутствие стало заметным не сразу, а только тогда, когда Дион чуть повернулся к нему, и в его движении появилась та самая сдержанная внимательность, которую я уже начала распознавать.

— Лорд Варгас, — произнёс он.

— Милорд, — отозвался тот мягко.

— Моя жена, Изель.

Я чуть склонила голову.

— Миледи, — сказал Варгас, и его взгляд на секунду задержался на мне — ровно настолько, чтобы быть вежливым.

— Лорд Варгас.

— Рад видеть, что вы оправились, — произнёс он.

— Я тоже, — ответила я.

Разговор был коротким. Слишком коротким, чтобы за него зацепиться.

Когда он отошёл, я уже собиралась сказать что-то Диону, но в этот момент моё внимание зацепилось за движение в стороне.

Один из гостей, стоявших чуть дальше, поднял бокал, и рукав его камзола сдвинулся. И вот тогда я увидела это.

Пуговицу.

Не ту же самую, но слишком похожую. Тот же металл. Тот же характер узора.

Я не замерла. Не дернулась.

Просто на долю секунды задержала взгляд, потом спокойно перевела его дальше, как будто ничего не произошло.

Но внутри уже щёлкнуло. Не совпадение.

— Ты отвлеклась, — тихо заметил Дион.

— Мне просто стало интереснее, — ответила я.

— Это плохой знак.

— Для кого?

— Для всех.

Я чуть улыбнулась.

— Тогда, возможно, я наконец-то на правильном приёме.

И именно в этот момент рядом со мной остановился Эйден.

Не на другом конце зала, не в той безопасной дистанции, где взгляд ещё можно было счесть случайностью, а почти рядом, на расстоянии, достаточном, чтобы я почувствовала не только его присутствие, но и то странное, необъяснимое напряжение, которое поднималось во мне всякий раз, когда он оказывался в поле зрения.

Он не подходил слишком близко, не нарушал этикета, не делал ничего такого, что можно было бы потом назвать дерзостью или особым вниманием в глазах окружающих. И всё же в самом этом движении — точном, прямом, лишённом колебаний — уже было слишком много личного для человека, который якобы просто приветствует гостей в собственном кругу.

— Миледи, — произнёс он спокойно.

Я повернулась к нему, и в ту же секунду меня снова накрыло тем ощущением, от которого невозможно было избавиться ни волей, ни логикой: словно я смотрела не на чужого мужчину, не на наследника трона, не на человека, с которым знакома от силы два вечера, а на кого-то, кого знала очень давно. Не умом. Не памятью. Гораздо глубже и, оттого, страшнее.

— Ваше Высочество, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он смотрел на меня так, будто пытался сделать то же самое, что и я: удержать лицо, сохранить дистанцию, не дать собственному телу выдать ту странную, почти болезненную узнаваемость, которая возникала между нами без разрешения и без объяснений.

— Мы уже встречались, — сказал он после короткой паузы, и в его голосе не было ни флирта, ни светской любезности, ни привычной для двора игры. Это была почти сухая констатация, за которой, однако, чувствовалось нечто гораздо более тревожное.

— Да, — ответила я. — На балу.

Он едва заметно покачал головой.

— Нет. Я не об этом.

Вот теперь воздух вокруг меня будто действительно стал плотнее.

Не потому, что слова были таинственными — я терпеть не могла дешёвую многозначительность, — а потому, что они попали слишком точно в то место, о существовании которого я сама старалась не думать с того самого бала. Он чувствовал это тоже. Не так, как Дион. Не так, как Лейрон. Не как мужчина, заинтересованный в женщине. И именно это делало всё происходящее по-настоящему опасным.

— Это странно, — сказала я тихо, уже не делая вид, будто не понимаю, о чём речь.

— Да, — так же тихо ответил Эйден. — И мне очень не нравится то, что я не могу это объяснить.

Я усмехнулась едва заметно.

— Какая редкая для мужчины честность.

На мгновение, почти против воли, в его глазах мелькнуло что-то живое, почти тёплое, как если бы эта реплика задела в нём не кронпринца, а человека.

— А вам, полагаю, нравится всё понимать? — спросил он.

— Мне нравится, когда мир хотя бы делает вид, будто подчиняется логике, — ответила я. — В последние дни он с этим откровенно халтурит.

И вот здесь, в эту секунду, я почти физически почувствовала, как рядом меняется Дион.

До этого он стоял молча, но я ощущала его присутствие так ясно, будто оно было ещё одной, отдельной температурой воздуха. Он не прерывал. Не вмешивался. Не делал резких движений. И, вероятно, именно это было самым опасным признаком из всех. Потому что Дион, который сдерживает себя, всегда выглядит спокойнее, чем следует, но ощущается намного напряжённее, чем хотелось бы.

— Моя жена, — произнёс он наконец.

Негромко. Без нажима. Но так, что в этих двух словах оказалось больше собственничества, чем в любом прикосновении за весь вечер.

Эйден медленно перевёл на него взгляд.

И вот тогда напряжение стало почти материальным.

Не громким. Не скандальным. Никто из стоящих неподалёку, вероятно, не услышал бы в этом ничего, кроме идеально вежливого напоминания о положении вещей. Но я-то стояла между ними и чувствовала всё: и то, как Дион обозначил границу, и то, как Эйден эту границу заметил, но не отступил внутренне, хотя внешне остался абсолютно безупречен.

— Разумеется, — сказал он после короткой паузы. — Я не забываю этого, лорд де Кассель.

Вежливо. Спокойно.

Но я всё равно услышала под этим ответом нечто такое, что не смогла бы потом пересказать словами. Не вызов. Не насмешку.

Скорее признание: я вижу то же, что и ты, и мне это нравится не больше.

Дион чуть сильнее согнул руку, на которой лежала моя ладонь, и это движение было почти незаметным, но достаточно явным, чтобы я поняла: он уже не просто раздражён. Он по-настоящему взвинчен. И, что ещё хуже, старается скрыть это именно тогда, когда это начинает выходить за рамки удобной ревности и превращается во что-то глубже.

Лейрон, который всё это время стоял чуть в стороне и, похоже, с неприкрытым интересом наблюдал за разворачивающейся сценой, тихо произнёс:

— Мне начинает казаться, что сегодня вечером воздух куда занимательнее разговоров.

Я повернула к нему голову.

— А вам, как всегда, недостаточно просто присутствовать. Вам нужно ещё и комментировать.

— Я стараюсь быть полезным, — ответил он с лёгкой усмешкой.

— Вы, лорд Варден, на редкость бесстрашный человек, — заметила я.

— Нет, — сказал он, бросив короткий взгляд на Диона, — просто давно знаю, в какие моменты лучше молчать, а в какие уже бесполезно.

И вот тут я едва не рассмеялась.

Потому что ситуация действительно становилась почти абсурдной. Я стояла на закрытом придворном приёме между мужем, который уже откровенно обозначал права на меня перед всем миром, и кронпринцем, с которым не должна была чувствовать ничего, кроме обычной вежливости, но вместо этого чувствовала странное, рвущее изнутри узнавание, от которого у меня самой начинал ломаться весь внутренний порядок.

И, как будто этого было мало, где-то на периферии сознания всё ещё оставалась пуговица.

Та самая. Почти такая же, как на рукаве человека в дальнем конце зала.

Я медленно вдохнула, пытаясь вернуть себе контроль хотя бы над собственным лицом.

— Ваше Высочество, — сказала я, снова посмотрев на Эйдена, — полагаю, вы не подходите к каждой гостье с подобными вопросами о странных ощущениях и необъяснимых совпадениях?

На этот раз он действительно едва заметно улыбнулся. Очень коротко. Почти устало.

— Нет, — ответил он. — И, признаюсь, надеялся, что это хотя бы немного вас успокоит.

— Увы, — сказала я. — В последнее время всё, что должно меня успокаивать, почему-то делает ровно обратное.

Его взгляд снова задержался на мне. Чуть дольше, чем следовало. А потом он произнёс фразу, от которой внутри у меня будто что-то дрогнуло и сжалось:

— У меня такое же чувство.

Тишина длилась всего секунду. Но этой секунды хватило, чтобы Дион вмешался уже по-настоящему.

Не словом. Действием.

Он мягко, но недвусмысленно положил ладонь мне на спину чуть ниже лопаток, как будто поправлял моё положение рядом с собой, и это движение было до нелепого формальным для всех вокруг и до нелепого личным для меня. Его пальцы не давили, не удерживали силой, но в этом касании было слишком много ясного намерения: достаточно.

— Полагаю, — сказал он спокойно, обращаясь уже к Эйдену, — вы не станете возражать, если я украду свою жену обратно. Лорд Лейрон и так уже злоупотребил её вниманием, а я, как вы понимаете, человек ограниченного терпения.

Лейрон тихо хмыкнул.

— Какая редкая честность для этого вечера.

Эйден посмотрел сначала на Диона, потом на меня, и в этот взгляд снова вернулось то же самое тревожное спокойствие, от которого хотелось либо немедленно уйти, либо остаться ещё на час и наконец понять, что именно ломается внутри при каждом нашем столкновении.

— Разумеется, — сказал он.

Но, прежде чем отступить, всё-таки добавил, уже тише, уже лично мне, так, что услышать могла только я:

— Это чувство не должно было возникнуть случайно.

У меня перехватило дыхание. Не от смысла даже. От того, насколько точно он озвучил то, от чего я сама всё это время пыталась отворачиваться.

Я не успела ответить. Дион уже увёл меня в сторону.

Не резко. Не грубо. Слишком выверенно, слишком прилично для того, чтобы кто-то мог назвать это чем-то, кроме идеального супружеского жеста.

Но я чувствовала в этом движении всё: напряжение под ладонью, жёсткость в его молчании, то, как он смотрит вперёд, а не на меня, потому что если посмотрит сейчас — скажет что-нибудь, чего лучше не произносить в зале, полном аристократов.

— Ты сейчас просто невозможен, — тихо сказала я, когда мы отошли к высокой колонне у окна.

— А ты, — ответил он, наконец поворачивая ко мне лицо, — похоже, совершенно не понимаешь, как это выглядит со стороны.

— Тогда просвети меня.

— С удовольствием.

Он стоял слишком близко. Снова. И это уже начинало превращаться в опасную привычку.

— Сначала бал, где вы оба смотрите друг на друга так, будто остальной мир внезапно потерял значение, — произнёс он тихо, но с тем ледяным напряжением, которое всегда означало, что внутри у него всё куда горячее. — Потом личное приглашение от кронпринца на закрытый приём, где, как я и предполагал, он находит возможность подойти к тебе почти сразу. А теперь ещё и это.

— Это — что? — спросила я, хотя прекрасно понимала, что он не о словах.

— Это ваше странное молчание, в котором сказано больше, чем в любом нормальном разговоре.

Я смотрела на него молча несколько секунд, а потом не удержалась от слабой, почти усталой улыбки.

— И тебя это задевает.

Он прищурился.

— Не начинай.

— Почему? Потому что это правда?

— Потому что ты сейчас снова превращаешь всё в игру.

— А ты превращаешь всё в претензию.

— Потому что ты моя жена.

— И ты решил вспомнить об этом именно сегодня? — тихо спросила я, чуть наклоняясь ближе. — Когда у тебя наконец появился достойный соперник?

Вот теперь он действительно посмотрел на меня так, будто ещё шаг — и он либо скажет что-то совершенно недопустимое, либо сделает что-то ещё хуже.

И, как назло, именно в этот момент я снова увидела краем глаза того человека с похожей пуговицей.

Он стоял теперь ближе к Варгасу. Не рядом, но в одной линии. И разговаривал с кем-то из старших офицеров.

Я замолчала на полуслове. Дион заметил это мгновенно.

— Что?

— Ничего, — ответила я слишком быстро.

Он проследил направление моего взгляда.

— Изель.

Я медленно повернула голову обратно.

— Потом, — сказала я тихо. — Не здесь.

На секунду в его лице мелькнуло раздражение, почти злость от того, что я опять что-то заметила и опять не говорю сразу. Но уже в следующую секунду он, как и я, понял: да, не здесь.

Не посреди зала. Не сейчас.

— Ты невыносима, — произнёс он очень ровно.

— Мне уже говорили.

— Недостаточно часто.

— Тогда постарайся не сбиться с графика.

И, к моему искреннему удовольствию, на этот раз уголок его рта всё-таки дрогнул. Совсем чуть-чуть. Почти зло, но живо.

А в дальнем конце зала Эйден снова поднял взгляд.

И снова нашёл меня.

Глава 23

После того как Дион почти безупречно, почти вежливо и совершенно недвусмысленно увёл меня от Эйдена, вечер, казалось бы, должен был потерять остроту и вернуться в русло приличных разговоров, звона бокалов и тех улыбок, которыми высший свет прикрывает всё, что не готов произносить вслух.

Не вернулся. Напротив.

Он стал только опаснее, потому что теперь напряжение уже нельзя было списать на случайность первого взгляда, на странную игру света, на совпадение, на неверно понятый жест или на мою чрезмерную впечатлительность. Оно оформилось, получило форму, запах, температуру и, что хуже всего, свидетелей.

Я чувствовала на себе взгляды.

Не все, конечно. Половина зала, как и положено благовоспитанным аристократам, делала вид, будто занята исключительно вином, музыкой и собственными достоинствами. Но другая половина — более умная, более внимательная и, как следствие, более опасная — уже успела заметить слишком много: как Дион стоит рядом со мной слишком близко, как Лейрон появляется слишком вовремя, как кронпринц подходит не ко всем подряд, а ко мне, и как я, что особенно непростительно, не выгляжу ни польщённой, ни испуганной, ни растерянной в должной мере.

Именно это, подозреваю, и было самым подозрительным.

— Ты сегодня решил окончательно доказать всему двору, что можешь занимать больше пространства, чем один человек? — тихо спросила я, когда Дион увёл меня к высокой арке, за которой было меньше людей и больше теней, но не настолько мало, чтобы здесь можно было позволить себе настоящий разговор.

Он перевёл на меня взгляд. Не сразу.

Как будто до этого момента заставлял себя не смотреть, потому что понимал: посмотрит — и контроль даст ещё одну трещину.

— Я решил напомнить тем, кто в этом нуждается, что ты не свободна для чужого любопытства, — сказал он.

Я чуть приподняла бровь.

— Какая очаровательная формулировка. Особенно если учесть, что ещё пару недель назад ты, кажется, искренне надеялся, что я вообще перестану попадаться тебе на глаза.

Он сжал челюсть.

— Не начинай.

— Почему? — я чуть склонила голову, разглядывая его лицо, как будто передо мной был не мужчина, с которым я уже успела поссориться, потанцевать, обменяться полудюжиной опасных взглядов и ещё более опасных смыслов, а редкий и крайне нервный хищник, которого я по какой-то причине решила погладить против шерсти. — Потому что тебе не нравится, когда я напоминаю, как удобно тебе было до тех пор, пока кто-то другой не посмотрел в мою сторону?

— Мне не нравится, — произнёс он тихо, и именно эта тихость заставила меня внутренне подобраться, — когда ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, что происходит вокруг.

Я невольно усмехнулась.

— Какая ирония. Это почти дословно то, что я хотела сказать тебе.

На секунду в его лице мелькнуло нечто тёмное, быстрое, почти физическое. Не ярость, нет. Ярость была бы проще. Это было раздражение человека, который слишком привык быть тем, кто первым понимает картину целиком, и теперь вынужден смотреть, как у него из рук медленно уходит комфортная уверенность.

— Изель, — сказал он, и в этот раз в его голосе прозвучало не обращение, а предупреждение. — Не вынуждай меня говорить с тобой здесь откровенно.

— Тогда не ставь меня в положение, где твоя откровенность начинает выглядеть как собственнический припадок, красиво завёрнутый в этикет.

Он шагнул ближе. Слишком.

Так, что я почувствовала и тепло его тела, и тот чистый, прохладный запах, который почему-то всегда ассоциировался у меня с ночью, бумагой и чем-то опасно собранным. Его пальцы коснулись моей руки, будто он просто поправлял положение моей ладони на своём локте, но это движение уже не было нейтральным. Оно было слишком точным. Слишком осознанным.

— Ты проверяешь, насколько далеко можешь зайти? — спросил он.

— А ты? — ответила я. — Или твои странности с территориальным поведением мне сегодня просто мерещатся?

Он открыл рот, явно собираясь сказать что-то резкое, но в этот момент к нам снова подошёл Лейрон — и, пожалуй, если бы я не знала его лучше, решила бы, что он делает это из чистого злорадства.

— Надеюсь, я не мешаю семейной сцене, — произнёс он с лёгким, почти ленивым интересом. — Хотя, признаюсь честно, если мешаю, мне будет особенно неловко именно потому, что я всё равно не уйду.

Я тихо рассмеялась.

Дион посмотрел на него так, что менее уверенный в себе человек уже бы отступил, извинился и отправился искать себе более безопасную компанию.

Лейрон не был менее уверенным в себе человеком.

— Вы удивительно настойчивы, лорд Варден, — сказала я.

— Мне начинает казаться, что иначе рядом с вами просто невозможно, — ответил он, и в этом было ровно столько флирта, чтобы Дион услышал именно то, что ему не понравится.

Я почувствовала, как рука Диона на моём локте чуть сильнее напряглась.

— Лейрон, — произнёс он ровно, — уверен, в зале есть кто-то ещё, кому сегодня не хватает вашего внимания.

— Разумеется, — согласился тот. — Но, к сожалению, не все могут похвастаться тем, что с ними хотя бы интересно разговаривать.

— Вы сейчас хамите моему мужу или делаете мне комплимент? — уточнила я.

— Я человек практичный, миледи, — сказал Лейрон. — Я стараюсь объединять полезное с приятным.

На секунду мне захотелось зааплодировать. Просто за тонкость самоубийственного настроя.

Дион, впрочем, не выглядел человеком, склонным ценить тонкость чужих провокаций.

— Полагаю, — сказал он, — на сегодня вы уже достаточно проявили участие в нашем вечере.

Лейрон чуть наклонил голову, словно рассматривая его с новым, почти исследовательским интересом.

— Вот это уже гораздо честнее, — заметил он. — Я начинаю думать, что приём удался хотя бы ради этой перемены.

Я успела увидеть, как во взгляде Диона вспыхнуло что-то почти убийственно спокойное, и поняла, что если Лейрон сейчас не отступит сам, я, возможно, впервые в жизни стану свидетельницей очень аристократичной, очень тихой и очень личной вражды прямо среди серебра, музыки и благовоспитанного полумрака.

К счастью, он всё-таки отступил. Но ушёл не сразу.

Сперва посмотрел на меня и сказал уже гораздо тише:

— Не дайте себе надоесть этим вечером слишком рано, миледи. Самое интересное обычно случается перед тем, как люди решают, что уже всё поняли.

И только после этого оставил нас.

— У тебя исключительно талантливый круг общения, — заметила я, глядя ему вслед.

— У меня, — ответил Дион, — иногда возникает ощущение, что ты нарочно собираешь вокруг себя мужчин, которые действуют мне на нервы.

— О, поверь, если бы я решила собирать их нарочно, список был бы гораздо длиннее.

Он повернулся ко мне так резко, что юбка платья едва заметно коснулась его ноги, и от этого совершенно незначительного соприкосновения по телу снова прошла та нелепая, нежеланная волна, которая в последнее время слишком часто сопровождала наши ссоры.

— Ты вообще понимаешь, как это всё выглядит? — спросил он тихо.

— А ты вообще понимаешь, насколько смешно сейчас звучишь? — ответила я. — Ты стоишь посреди приёма, который, по твоему же глубокому убеждению, устроен едва ли не специально ради того, чтобы кронпринц ещё раз посмотрел на меня, и ведёшь себя так, будто кто-то уже вот-вот попытается украсть меня у тебя из-под руки.

Он наклонился ближе.

— И тебе это кажется невозможным?

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент лакеи распахнули высокие двери в дальнюю гостиную, и поток гостей чуть сместился, открыв мне короткий, неудобно ясный обзор на того самого человека, которого я заметила раньше.

Он стоял ближе к окну. Разговаривал с кем-то из офицеров. И на его рукаве, в свете ближайшей лампы, снова блеснула пуговица.

Та самая работа. Тот же металл. Не точная копия — нет, — но слишком близко, чтобы я могла позволить себе роскошь не заметить.

Я замолчала. И Дион уловил это мгновенно.

— Что? — спросил он.

Я не сразу перевела взгляд обратно на него.

— Потом, — сказала я тихо. — Не сейчас.

Его лицо стало жёстче.

— Опять.

— Да, опять, — ответила я, уже глядя прямо на него. — Потому что, если тебе хочется устроить сцену, то у меня — в отличие от тебя — есть ощущение меры.

На секунду мне показалось, что он скажет что-то по-настоящему опасное.

Но именно в этот момент рядом снова остановился Эйден. И на этот раз уже не один.

С ним был человек лет сорока, сухой, аккуратный, в тёмном камзоле без излишеств, с тем типом лица, которое легко забывается, если специально не пытаться запомнить. Эйден коротко что-то сказал ему, тот кивнул и остался в стороне, а сам кронпринц подошёл к нам.

— Лорд де Кассель, — произнёс он спокойно. — Леди Изель.

Дион выпрямился ещё на полтона холоднее.

— Ваше Высочество.

Я тоже склонила голову.

Эйден смотрел на меня не так, как смотрят мужчины, решившие проявить внимание к женщине, которая привлекла их на балу. И, возможно, именно это раздражало Диона сильнее всего. Потому что это было не ухаживание. Не игра. Не флирт. Это было что-то, чему в обычной придворной логике не находилось места.

— Я хотел бы извиниться, если мой разговор с вами был слишком… неожиданным, — сказал Эйден, и голос его звучал сдержанно, но под этой сдержанностью чувствовалось то же, что и в прошлый раз: он не говорит из вежливости. Он действительно вернулся к этой теме.

— Он и был неожиданным, — ответила я. — Но, признаться, не настолько, чтобы считать это недостатком.

На мгновение его взгляд стал чуть теплее. И этого уже было слишком много.

Потому что Дион рядом словно превращался в натянутую до предела струну. Я физически чувствовала в нём это усилие — не вмешаться резко, не прервать слишком грубо, не сделать ничего такого, что потом пришлось бы объяснять.

— Я хотел бы, — продолжил Эйден уже тише, и теперь это обращение было направлено почти исключительно ко мне, хотя формально мы все трое стояли в одном разговоре, — если вы не возражаете, продолжить его при более подходящих обстоятельствах. Мне кажется, то, что мы оба почувствовали, не стоит оставлять без внимания просто потому, что оно неудобно.

И вот это было уже почти ударом.

Потому что он произнёс вслух именно то, что до сих пор существовало только в наших взглядах и в моих попытках делать вид, будто я всё ещё способна это игнорировать.

Я не успела ответить.

— Она моя жена, — сказал Дион.

Негромко. Не повышая голоса. Но с такой точной, жёсткой ясностью, что даже я на секунду перестала дышать.

Эйден перевёл взгляд на него.

И в тишине, которая повисла между ними, было слишком много всего: признание, раздражение, внимание, осторожность и, как ни странно, нечто очень похожее на взаимное понимание того, что речь идёт не о банальном мужском соперничестве.

— Мне это известно, — ответил Эйден после короткой паузы. — Но, полагаю, это не отменяет того факта, что некоторые вещи иногда требуют прояснения.

Я увидела, как у Диона дёрнулась челюсть. Вот так. Почти незаметно. Но мне хватило. И, чёрт возьми, это было уже не просто горячо — это начинало становиться опасно.

— Прояснять, — произнёс он, — удобнее не в моём присутствии?

Эйден смотрел на него спокойно.

— Прояснять удобнее там, где никто не превращает каждую паузу в вопрос собственности.

Вот это уже было слишком.

Я не знала, кто из них первый перешёл грань, но точно знала одно: если сейчас не вмешаться, следующий шаг будет не просто неловким — он станет событием, которое к утру перескажут во всех возможных вариациях.

— Господа, — сказала я мягко, но достаточно твёрдо, чтобы оба посмотрели на меня, — если вы намерены продолжать измерять друг друга придворной вежливостью, то хотя бы не делайте это так, будто я здесь ваза, за которую можно вежливо спорить.

И, к моему удивлению, оба действительно замолчали.

Эйден — первым. Он чуть склонил голову.

— Вы правы, миледи.

Дион — секунду позже. Но эта секунда была очень говорящей. Потому что он, кажется, не привык, что я останавливаю не только его, но и ситуацию целиком.

Я выдохнула. И почувствовала, как устала от этого вечера сильнее, чем хотела признавать. Эйден сделал шаг назад.

— Я не буду настаивать, — сказал он, и в этой фразе не было поражения. Скорее обещание, от которого мне почему-то стало ещё неуютнее. — Но я хотел бы, чтобы вы знали: я не считаю это случайностью.

Он смотрел только на меня. И в этом взгляде не было ни малейшей светской пустоты. Только тревожная уверенность.

Потом он ушёл. Просто развернулся и отошёл, оставив после себя ощущение, будто из пространства выдернули одну из опор, и теперь оно ещё какое-то время будет шататься по инерции.

Я стояла неподвижно. Слишком неподвижно. Потому что Дион рядом молчал. А это всегда хуже слов.

— Мы уходим, — сказал он наконец.

Я медленно повернула голову.

— Мы?

— Да.

— А если я ещё не закончила вечер?

Он посмотрел на меня так, что мне вдруг очень ясно стало видно: вечер для него закончился не сейчас. Он закончился в ту секунду, когда Эйден вернулся с этим своим «при более подходящих обстоятельствах», и всё, что было после, стало уже не светским мероприятием, а затянувшейся пыткой.

— Я закончил, — ответил он.

Я чуть приподняла брови.

— Какой удобный взгляд на совместные выходы в свет.

— Не испытывай моё терпение.

— Оно у тебя есть?

Он шагнул ближе. Слишком близко для очередной вежливой реплики.

— Изель.

Вот это уже прозвучало так, что я поняла: всё. Больше здесь мы ничего не выиграем. Ни одну остроумную реплику. Ни один дополнительный взгляд. Ни одну попытку перевести всё в шутку.

Потому что если продолжать — он действительно сорвётся.

А я, как назло, уже почти хотела посмотреть, как именно это будет.

— Ладно, — сказала я тихо. — Уходим.

И, если честно, именно моя добровольная уступка в этот момент почему-то разозлила его ещё сильнее.

Путь к выходу прошёл в напряжённом молчании. Не уютном. Не неловком.

Том самом, где между двумя людьми уже накопилось столько слов, что любая попытка заговорить раньше нужного момента только сделает всё хуже. Его ладонь снова легла мне на талию, и теперь это движение было даже не собственническим — оно было почти жёстким в своей безоговорочности. Не настолько, чтобы кто-то со стороны назвал это грубостью. Но достаточно, чтобы я чувствовала: он держит меня не потому, что так красивее выглядит, а потому, что в противном случае готов, вероятно, развернуться и наговорить ещё больше того, что не должен.

У самой лестницы я всё же не удержалась.

— Ты сейчас похож на мужчину, который либо вызовет кронпринца на дуэль, либо запретит мне смотреть влево без письменного разрешения, — сказала я тихо.

Он даже не посмотрел на меня.

— Молчи.

— Как грубо.

— Изель.

Я покосилась на его лицо и, что хуже всего, едва не улыбнулась. Потому что он действительно был на пределе. И это почему-то действовало на меня сильнее, чем должно было.

У кареты он помог мне сесть так молча, так аккуратно, так до болезненного собранно, что по коже пробежала короткая, опасная волна. Он сел напротив не сразу. Сначала закрыл дверцу сам. Потом устроился на сиденье. И только когда колёса тронулись, а дворцовые огни начали медленно отступать назад, воздух в тесном пространстве кареты стал таким плотным, что я почти почувствовала вкус предстоящих слов.

Он молчал.

Я тоже.

И в этой тишине уже не было ни зала, ни света, ни людей. Только он и я. И всё, что мы только что не договорили.

Глава 24

Дверца кареты захлопнулась с тем глухим, плотным звуком, который всегда почему-то казался мне окончательнее любой точки в разговоре, и вместе с этим звуком за пределами тесного пространства остались свет, музыка, зеркала, чужие взгляды, вежливые улыбки, шелест дорогих тканей и вся та изысканная придворная ложь, в которой люди так охотно тонули, пока не приходилось говорить по-настоящему.

Внутри остались только мы.

И тишина.

Тяжёлая, натянутая, уже слишком наполненная для того, чтобы продолжать оставаться безопасной.

Я сидела чуть боком, упираясь пальцами в край сиденья и глядя в тёмное стекло, где огни дворца растекались длинными золотистыми полосами, а в отражении смутно виднелся он — напротив, слишком неподвижный, слишком собранный, слишком явно сдерживающий себя для человека, который, по-хорошему, уже должен был либо что-то сказать, либо выйти и пешком уйти в ночь, чтобы никого не убить.

Карета тронулась. Ровно. Мягко.

Молчание продержалось несколько секунд, но я чувствовала в нём ту самую опасную, почти телесную плотность, которая бывает только тогда, когда между двумя людьми уже накопилось слишком много взаимных ударов, недосказанности, попыток контролировать, не уступать и не признавать очевидное.

Он не выдержал первым. Разумеется.

— Ты вообще понимаешь, что только что произошло? — спросил он.

Голос был тихим.

Настолько тихим, что в нём не осталось ни следа привычной придворной ровности, и именно поэтому он прозвучал острее любого окрика.

Я не повернулась сразу.

Провела взглядом по отражению его лица в стекле, отметила напряжённую линию челюсти, то, как он держит плечи, будто внутри него уже всё давно пришло в движение, и только потом медленно перевела глаза на него самого.

— Тебе придётся уточнить, — ответила я спокойно. — Вечер, знаешь ли, получился довольно щедрым на события. Я могу запутаться, что именно оскорбило тебя сильнее: Эйден, Лейрон или сам факт, что я, кажется, начала существовать не по расписанию, удобному для тебя.

В его взгляде мелькнуло раздражение. Не вспышкой. Глубже.

Так, будто он уже устал от того, что я снова и снова попадаю в самую неудобную для него точку.

— Не играй со мной, — сказал он.

— А я и не играю, — отозвалась я. — Я действительно хочу понять, с какой именно претензии ты собираешься начать. Их у тебя, насколько я успела заметить, накопилось достаточно.

Он резко подался вперёд, упираясь ладонями в сиденье, и это движение было уже не тем плавным, холодным жестом, которым он прикрывал раздражение на людях. Это было движение мужчины, у которого слишком долго горело внутри и который уже перестал делать вид, будто всё держит идеально под контролем.

— Ты стоишь перед ним, — произнёс он чуть жёстче, — смотришь на него так, будто он для тебя не просто знакомый мужчина, с которым вы обменялись парой слов, позволяешь ему подойти к тебе снова, позволяешь говорить с собой, и после этого хочешь сказать, что я должен сидеть спокойно и не замечать ничего?

Я чуть приподняла бровь.

— «Позволяешь» — это, конечно, особенно очаровательное слово. Ты сейчас действительно хочешь поговорить о том, что именно я кому-то «позволяю»?

— Не переводи разговор.

— Я не перевожу, — сказала я мягче, но не менее ядовито. — Я просто очень хочу понять, когда именно у тебя проснулся этот внезапный талант считать себя вправе регулировать моё общение с остальным миром. Раньше, помнится, тебя куда больше устраивала роль человека, который при встрече со своей женой предпочитает делать вид, будто у стены за её спиной есть нечто бесконечно более интересное.

Он замолчал. Ненадолго, но этого хватило, чтобы я успела заметить, как удар попал.

И не просто попал — задел ту часть, которую он изо всех сил старался держать закрытой.

— Это не одно и то же, — сказал он наконец.

— Нет? — я наклонила голову, наблюдая за ним. — Тогда просвети меня. Потому что с моей стороны всё выглядит до смешного просто: пока я была навязанной, удобной в своей нелепой привязанности и предсказуемой в попытках получить от тебя хоть что-то, тебя очень устраивало, что у меня нет пространства, желания и, вероятно, даже достоинства. Но как только кто-то другой задержал на мне взгляд дольше, чем тебе приятно, ты вдруг вспомнил о браке. Это, знаешь ли, очень трогательная эволюция.

Его глаза потемнели. Теперь уже заметно.

Карета качнулась на повороте, и на короткую секунду свет фонаря скользнул по его лицу, отчётливо выхватив резкую линию скулы, напряжённый рот и ту самую опасную собранность, которая, как я уже успела заметить, у него появлялась в двух случаях: либо когда он собирался делать что-то очень точное, либо когда сдерживал желание сделать что-то очень неправильное.

— Ты правда думаешь, — сказал он тихо, — что это просто ревность?

Я невольно усмехнулась.

— А что это, Дион? Высокое нравственное беспокойство? Забота о репутации дома? Или ты сейчас попробуешь убедить меня, что дело исключительно в политике?

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго.

И в этой паузе мне вдруг стало слишком ясно: он и сам не до конца знает, что именно это такое, и это раздражает его, возможно, сильнее, чем всё остальное вместе взятое.

— Я думаю, — произнёс он наконец, — что ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, насколько опасно всё это выглядит.

— А я думаю, — ответила я, не отводя взгляда, — что ты очень старательно пытаешься спрятать за словом «опасно» кое-что гораздо менее удобное.

Он наклонился ещё ближе.

Теперь расстояние между нами стало уже совсем неприличным для людей, которые ещё недавно пытались соблюдать хотя бы видимость цивилизованной дистанции. Я чувствовала его дыхание, исходящее от него тепло, и это было настолько же раздражающе, насколько и нелепо… притягательно.

— Назови, — сказал он.

— О, — я улыбнулась, медленно, почти лениво, — так вот чего ты хочешь. Чтобы я это сказала за тебя.

— Я хочу, — отрезал он, — чтобы ты перестала делать вид, будто тебе всё равно.

Я моргнула. Вот это было уже интереснее.

— А мне не всё равно, — сказала я тихо. — Мне не всё равно, что ты вдруг решил начать изображать мужа именно тогда, когда тебе стало неудобно. Мне не всё равно, что ты пытаешься ставить границы там, где сам никогда не давал мне ни одной. И мне совсем не всё равно, что, похоже, только сейчас до тебя начинает доходить простая вещь: я не вещь, которую можно игнорировать, пока она лежит там, где ты её оставил, и вспоминать о ней, когда к ней потянулся кто-то другой.

На этот раз он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него собственную реакцию, и только потом снова посмотрел на меня.

— Ты говоришь так, — произнёс он, — будто я должен сожалеть о том, кем ты была раньше.

Я тихо выдохнула.

— Нет, Дион. Я говорю так, будто ты должен наконец понять, что сейчас ты злишься не на Эйдена.

Он замер.

— Что?

Я выпрямилась, не позволяя себе отвести взгляд.

— Ты злишься, потому что контроль уходит у тебя из рук. Потому что я больше не веду себя так, как ты привык. Потому что Эйден видит что-то, чего ты не понимаешь. Потому что Лейрон позволяет себе интерес, который ты не можешь ни запретить, ни объяснить. И потому что, как бы тебе ни хотелось представить это чужим безумием, что-то между нами уже давно перестало быть тем удобным холодом, в котором ты жил до моего падения.

Слова повисли между нами тяжело.

Слишком честно. Слишком открыто. И именно поэтому я сразу поняла: если мы сделаем ещё один шаг в этом направлении, разговор выйдет туда, куда ни один из нас пока не готов.

Поэтому я выдохнула и холодно, почти отстранённо сказала:

— Меня пытались убить, если ты вдруг забыл.

Это сработало мгновенно.

Я не могла бы объяснить, почему именно — возможно, дело было в контрасте, в том, как резко я выдернула нас обоих из личного и бросила в реальное, — но Дион словно физически собрался обратно. Не полностью. Раздражение никуда не делось. Но теперь оно перестало быть единственным, что им двигало.

— Я не забыл, — ответил он уже другим голосом.

— Похоже, забыл, — сказала я сухо. — Потому что последние часы ты был занят не этим.

Он сжал губы.

— Что ты хочешь сказать?

Я выдержала паузу. И только потом произнесла:

— Я увидела похожую пуговицу.

Он не перебил. Не переспросил сразу.

Просто чуть сощурился, и это выражение я уже успела выучить: так он выглядел, когда эмоция внутри него сталкивалась с работой мысли.

— Где? — спросил он.

— На приёме. У одного из гостей. Мужчина, стоявший у окон, ближе к офицерам. Тот же металл. Тот же характер работы. Узор не идентичный, но слишком близкий, чтобы я сочла это случайностью.

Он очень медленно откинулся назад.

И вот теперь передо мной был уже не просто мужчина, взвинченный ревностью и раздражением, а человек, который начал складывать картину.

— Ты уверена? — произнёс он.

Я усмехнулась без веселья.

— Если бы я не была уверена, мы всё ещё спорили бы о твоих припадках собственничества, а не об этом.

Он пропустил укол мимо. И это уже было показательнее любого ответа.

— Ты не сказала сразу, — заметил он.

— У меня не было для этого подходящего момента, — ответила я. — Если помнишь, ты как раз был занят тем, что обозначал мою принадлежность перед кронпринцем.

Его взгляд на секунду снова потемнел, но он заставил себя остаться в теме.

— Опиши мужчину.

— Средний рост. Тёмные волосы. Не молодой, но и не старый. Камзол тёмно-синий, рукав чуть уже, чем принято сейчас, держался рядом с офицерами, но не был одним из них. Разговаривал спокойно, уверенно. Не выглядел человеком, который случайно попал в этот круг.

Он медленно кивнул, фиксируя.

— Значит, это не из дома. И не одиночка.

— Именно к этому я и пришла.

— Ты думаешь, это знак?

— Я думаю, — сказала я, — что если дорогая мужская пуговица сначала оказывается на месте моего покушения, а потом почти такая же всплывает на закрытом приёме при дворе, то либо я внезапно живу в мире с очень плохим вкусом на совпадения, либо мы имеем дело с чем-то, что гораздо организованнее, чем мне бы хотелось.

Он молчал. Думал.

И вот это, пожалуй, оказалось самым странным за весь вечер — наблюдать, как мы наконец говорим не друг против друга, а в одну сторону.

Не мягко. Не мирно. Не забыв, кто мы друг другу и как именно умеем задевать. Но всё же — в одну сторону.

— Если это группа, — сказал он, — то она достаточно уверена в себе, чтобы действовать и в доме, и при дворе.

— Или достаточно глубоко сидит в одном из них, чтобы не видеть разницы.

Он перевёл на меня взгляд.

— С этого момента ты не ходишь одна, — сказал он уже жёстче.

Я посмотрела на него долгим, почти ленивым взглядом.

— Ты мне сейчас это как кто говоришь? Как муж? Как человек, работающий при дворе? Или как мужчина, который боится, что кто-то ещё успеет довести меня до бешенства раньше него?

Он сощурился.

— Я тебе это говорю как тот, кто собирается сделать всё, чтобы второй попытки не было.

— Какая вдохновляющая формулировка, — ответила я. — Жаль только, что в твоём исполнении она всё ещё звучит как угроза свободе передвижения.

— Потому что она ей и является.

Я чуть приподняла бровь.

— Ничего себе. Ты сегодня решил окончательно отказаться от дипломатии?

— С тобой она плохо работает.

— Неправда. Смотри, как долго ты держался.

Он коротко усмехнулся.

И это было почти опаснее, чем раздражение. Потому что на секунду в его лице мелькнуло что-то живое, почти тёплое, и я почувствовала это слишком остро.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Ты это уже говорил. Возможно, стоит придумать что-то оригинальнее.

— Я подумаю.

На мгновение между нами повисло нечто странное, почти похожее на передышку, но не успела я осознать, что именно изменилось, как карета резко качнулась на неровности дороги, и я инстинктивно ухватилась за край сиденья. Дион отреагировал быстрее, чем я успела подумать: его рука легла мне на запястье, удерживая, не давая сорваться в сторону.

Мы оба замерли.

Потому что это было слишком естественно. Слишком быстро. Слишком… по-настоящему.

Я подняла на него взгляд.

Он не убирал руку.

Секунда. Две. Потом он медленно разжал пальцы. Но кожа всё ещё помнила это прикосновение.

— Ты злишься не только из-за Эйдена, — сказала я тихо, не отводя глаз.

Он очень медленно выдохнул.

— Не начинай заново.

— А я и не начинаю. Я просто говорю, что это уже давно не только про него.

Он посмотрел на меня так, будто прекрасно понял, к чему я веду, и именно это ему не понравилось.

— Ты слишком уверена, — произнёс он.

— А ты слишком поздно начал замечать очевидное.

Тишина снова повисла между нами.

Но теперь она уже не была просто конфликтной. В ней было знание. Неприятное, острое знание о том, что мы оба уже зашли дальше, чем собирались.

Карета начала замедляться. Огни дома появились за окнами.

— Завтра, — сказал он, не отводя взгляда, — ты расскажешь мне всё с самого начала. Где нашла пуговицу. В какой момент. Что именно заметила. И всё, что пришло тебе в голову после.

Я склонила голову.

— А ты мне?

Он на секунду замолчал.

— Что именно?

— Всё, — сказала я спокойно. — Всё, что ты знаешь о людях при дворе, у которых могут быть такие вещи. Всё, что ты не сказал сразу. И всё, что касается сегодняшнего приёма, потому что я очень не люблю быть последней в комнате, кто понимает, что происходит.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Как будто решал, насколько далеко готов меня впустить. И, возможно, впервые за всё время не находил простого ответа.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Я едва заметно улыбнулась.

— Надо же. Ты умеешь соглашаться.

— Не привыкай.

— Поздно.

Карета остановилась.

Но мы не двинулись сразу. Ни он. Ни я.

И в этой неподвижности было что-то гораздо более интимное, чем любой разговор за весь вечер: не прикосновение, не признание, не смягчение, а осознание того, что мы уже не по разные стороны.

Мы всё ещё спорили. Всё ещё бесили друг друга. Всё ещё не уступали ни в тоне, ни в словах.

Но линия между нами уже сместилась. И назад, кажется, больше дороги не было.

Глава 25

Замок встретил их той редкой ночной тишиной, которая бывает только в больших старых зданиях, переживших слишком много человеческих драм, чтобы реагировать на каждую новую слишком заметно. Не мёртвой, не пустой, а глубокой, как тёмная вода: в ней слышался далёкий скрип где-то наверху, мягкий шорох шагов слуги в боковом коридоре, приглушённое потрескивание огня в каминной нише и дыхание самого дома, который, кажется, знал, что его хозяева возвращаются не в том настроении, чтобы их встречали светом, шумом или чрезмерной заботой.

После дворца это ощущалось почти неприлично уютно.

Слишком спокойно. Слишком по-домашнему.

И, как всегда бывает с вещами, к которым не готов, от этого становилось не легче, а страннее.

Переступив порог, я почти физически почувствовала, как тело наконец начинает вспоминать усталость. До этого весь вечер держали напряжение, злость, чужие взгляды, неуместные узнавания, необходимость улыбаться и одновременно не дать никому слишком многого. Теперь же, когда ни один лакей не объявлял имён, ни один придворный не следил за выражением её лица, а музыка осталась где-то далеко, за стенами, усталость пришла сразу, не спрашивая разрешения, и легла на плечи мягким, тяжёлым плащом.

Я медленно стянула перчатки, бросила их на край консоли и только тогда позволила себе длинно выдохнуть.

Ну что, раздалось у меня в голове с той ленивой, почти мурлыкающей ехидцей, которую Морр особенно любил использовать, когда чувствовал, что момент удачный. Как там прошло великое покорение высшего света? Ты довела до внутреннего распада только мужа или прихватила ещё кого-нибудь по дороге?

Я не выдержала и всё-таки улыбнулась.

Настояще. Не светски. Не вежливо.

Я тебя даже отсюда ненавижу за тон, мысленно ответила я.

Морр появился из тени так плавно, будто материализовался из самой темноты коридора по праву существа, которое считает весь этот дом если не своим, то, во всяком случае, заслуживающим его постоянного присутствия. Он неспешно подошёл, потёрся о край моей юбки, поднял голову и посмотрел на меня тем пристальным, почти человеческим взглядом, в котором одновременно жили ленивое превосходство, любопытство и что-то ещё, что он всё время прятал за привычной язвительностью.

По лицу вижу, что вечер удался, сказал он. У тебя либо новая улика, либо новый повод для семейного скандала, либо, что куда интереснее, и то и другое сразу.

Я чуть склонилась, машинально проводя пальцами между его ушами.

Ты слишком хорошо меня знаешь.

Это не заслуга, заметил он. Это следствие. Ты очень последовательна в своём хаосе.

За моей спиной раздался сухой, как старый лист под ботинком, голос:

— Рад, что хотя бы кто-то в этом доме доволен вашим возвращением, миледи.

Я выпрямилась и обернулась.

Грегор стоял в нескольких шагах от лестницы, как всегда безупречно прямой, безупречно собранный и безупречно похожий на человека, который лично не одобряет ни поздние возвращения, ни дворцовые приёмы, ни то, что коты в этом доме ходят по ночам так, будто их никто никогда не спрашивал о правилах.

— Грегор, — сказала я мягко, сразу чувствуя, как где-то внутри шевельнулось то самое настроение, в котором хочется либо обнять человека, либо начать методично действовать ему на нервы, пока он не подаст хоть один признак жизни. — Вы не спите? Как неожиданно. А я-то думала, вас на ночь аккуратно складывают в шкаф рядом с серебром и безупречными салфетками.

Если бы не слишком многодневное знакомство, я решила бы, что он вообще никак не отреагировал.

Но я уже умела ловить эти почти несуществующие сдвиги. Чуть более долгую паузу. Едва заметно потяжелевший взгляд. Лёгкий, почти невидимый вдох.

— Боюсь, — произнёс он наконец, — если бы меня действительно можно было складывать в шкаф, жизнь в этом доме была бы куда тише.

— Не уверена, — заметила я, снимая на ходу серьги и передавая их подошедшей Норе. — Отсутствие вас породило бы у меня нездоровое чувство вседозволенности.

— Оно у вас и так, как я вижу, чувствует себя прекрасно.

— Завидуете?

— Опасаюсь.

Морр тихо, очень неприлично фыркнул.

Я начинаю его уважать, сообщил он.

Не надо, у меня на него уже свои планы, ответила я мысленно и снова посмотрела на Грегора.

— Скажите честно, вы весь вечер репетировали сухие ответы или это врождённый талант?

— Служба приучает к необходимому.

— Какая печальная формулировка. А я-то надеялась, что в вас где-то глубоко есть дикий, неукротимый дух.

— Он очень глубоко, миледи.

— Жаль. Я бы на него посмотрела.

Нора, стоявшая чуть сбоку с серьгами в руках, опустила голову с таким видом, будто отчаянно старалась не улыбнуться.

Грегор это заметил. Я — тоже. И от этого стало ещё веселее.

— Нора, — сказала я, поворачиваясь к девушке, — если я однажды всё же доведу его до настоящей улыбки, ты станешь свидетелем исторического события.

— Миледи, — пробормотала Нора, уже почти не скрывая улыбки, — мне кажется, милорд де Кассель будет против, если вы превратите дом в арену для подобных экспериментов.

— Прекрасно, — кивнула я. — Значит, мотивация ещё сильнее.

Грегор перевёл взгляд на Диона, который за всё это время не сказал ни слова, но и не ушёл, а стоял чуть поодаль, снимая перчатки с тем сосредоточенным молчанием, за которым обычно пряталось куда больше, чем казалось. На его лице не осталось ни придворной маски, ни той почти демонстративной сдержанности, с которой он держался на приёме. Здесь, в полумраке собственного дома, он выглядел усталым — не сломанным, нет, — просто человеком, который слишком много часов подряд следил одновременно за залом, за кронпринцем, за женой, за собственными руками и словами и теперь ещё не решил, позволено ли ему наконец хотя бы немного выдохнуть.

— Милорд, — очень ровно произнёс Грегор, — следует ли распорядиться насчёт позднего ужина?

Дион поднял голову. Сначала посмотрел на Грегора, потом — на меня.

И в этой короткой паузе было что-то такое, что я уже начинала узнавать безошибочно: он не просто спрашивал себя, голодна ли я. Он оценивал, в каком я состоянии, сколько ещё продержусь на одном упрямстве и сколько язвительности во мне сейчас от силы, а сколько от банальной усталости.

— Да, — сказал он. — В малой столовой.

Я слегка приподняла брови.

— Какая забота.

Он не отвёл взгляда.

— Какая необходимость.

— Ты всё время так говоришь, когда делаешь что-то не как при дворе, а как человек? — мягко уточнила я.

— А ты всё время так комментируешь всё, что с тобой происходит, потому что иначе начнёшь чувствовать по-настоящему?

Нора застыла.

Грегор, кажется, внутренне покинул тело, чтобы не присутствовать на этом разговоре даже мысленно.

Я медленно улыбнулась.

— Вот это уже было почти красиво, — сказала я. — Запомни этот тон. Он тебе идёт.

И, не давая никому времени ответить, пошла вперёд, точно зная, что Морр тут же двинется за мной, а за ним, с выражением вежливого отчаяния, последует Грегор, которому теперь, вероятно, ещё и поручено следить, чтобы хозяйка замка не превратила поздний час в цирк.

Малая столовая ночью выглядела совсем иначе, чем днём.

Днём это было просто удобное помещение для тех трапез, на которых никто не хотел лишней официальности, но и в постель с подносом не желал. Сейчас же комната стала почти камерной: свечи давали мягкий, неяркий свет, золотистые отблески ложились на тёмное дерево стен, на серебро приборов, на стекло бокалов, а из-за закрытых окон доносился только глухой, успокаивающий шум ночного ветра.

На столе уже ждал поздний ужин — не помпезный, не перегруженный, а именно такой, какой нужен людям после длинного вечера: горячий суп с травами, тонко нарезанное мясо, тёплый хлеб, запечённые овощи и, что особенно тронуло меня, маленькое блюдо с яблоками, сыром и орехами, которое я пару раз выбирала раньше.

Ага, тут же вставил Морр, мягко прыгая на соседний стул, будто ни у кого и мысли не могло возникнуть его прогнать. Вот это я понимаю: цивилизация. Еда, тепло и отсутствие кронпринцев на расстоянии вытянутой руки.

Пока, ответила я мысленно.

Села не сразу. Провела пальцами по спинке стула, постояла секунду, глядя на стол, и только потом опустилась на место.

Дион сел напротив, уже без камзола, в расстёгнутом у горла жилете и рубашке, и эта домашняя небрежность шла ему куда больше, чем полированный придворный вид.

Что, конечно, было страшно несправедливо.

— Ты голодна? — спросил он, когда слуги, бесшумно разложив всё необходимое, отступили в тень.

Я посмотрела на него поверх свечи.

— После вечера, в котором меня мысленно делили между собой, подозревали, ревновали и, возможно, пытались снова втянуть в государственный заговор? — я взяла ложку, чуть усмехнувшись. — Как ни странно, да.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Не совсем улыбка, но уже не сухое раздражение.

— Приятно знать, что даже дворцовая драма не отбивает у тебя аппетит.

— У меня профессиональные отношения с выживанием, — отозвалась. — К тому же, в отличие от некоторых, я умею не питаться одним упрямством.

Он налил мне вина. Сам. Не передавая слуге.

Просто взял графин и сделал это так естественно, будто между нами уже давно не было этой дурацкой, болезненной дистанции, которую оба то ломали, то снова выстраивали.

Я заметила.

И, что хуже, заметила, как его пальцы на мгновение задержались на ножке бокала, прежде чем он отпустил.

— Ты устала, — сказал он, будто продолжая мысль, которую успел заметить только сам.

— Ты тоже, — ответила я.

— Я привык.

— Какая печальная мужская доблесть, — вздохнула. — «Я не устал, я просто давно внутренне разрушен».

Он поднял на меня взгляд.

— Ты всегда так говоришь, когда беспокоишься?

— А ты всегда так спрашиваешь, когда надеешься, что тебя не поймают на беспокойстве?

На секунду между нами повисла тишина. Не тяжёлая. Не угрожающая.

Такая, в которой оба уже понимают, что спорят не потому, что хотят ранить, а потому что иначе разговаривать друг с другом пока не умеют.

Морр тем временем, удобно устроившись на стуле, совершенно неприлично следил за обоими.

Я должен признать, лениво протянул он, если бы мне пришлось наблюдать за вами со стороны, я бы решил, что кто-то из вас двоих влюблён, а второй слишком упрям, чтобы это признать.

Ты сегодня особенно хочешь умереть? — мысленно уточнила.

Нет. Я просто развлекаюсь.

Я сделала несколько глотков, только сейчас понимая, насколько действительно голодна. Тёплая, простая еда после вечера, где каждый взгляд приходилось прожёвывать не хуже, чем мясо, ощущалась почти как акт внутреннего примирения с миром.

Почти.

— Что ты думаешь о Варгасе? — спросила я вдруг, не поднимая глаз от тарелки.

Вопрос лёг на стол ровно. Без предупреждения.

Дион не удивился внешне, но я всё равно заметила, как он чуть медленнее опустил бокал.

— Это неожиданный выбор темы для позднего ужина.

— Именно поэтому я и задала его сейчас, — спокойно ответила. — На голодный желудок люди обычно врут хуже.

Он чуть склонил голову.

— Ты проверяешь меня?

— Нет, — я подняла на него взгляд. — Я спрашиваю.

Он выдержал паузу. Секунду. Другую. Потом сказал:

— Варгас умен. Полезен. Осторожен. Он умеет видеть то, что другие не считают важным, и держать язык за зубами там, где большинство уже давно бы проговорилось.

— Какое нежное описание, — заметила я. — Ты сейчас его хвалишь или пытаешься убедить меня, что не зря ему доверяешь?

— Я не говорил, что доверяю ему полностью.

— Но работаешь с ним.

— Да.

— Значит, доверяешь достаточно.

Он посмотрел на неё дольше.

— А ты почему спрашиваешь?

Я медленно отломила кусочек хлеба.

— Потому что люди, которые выглядят слишком ровно, обычно либо святые, либо очень хорошо умеют прятать грязь. А святых при дворе я пока не встречала.

— И что тебя в нём насторожило?

— Ничего конкретного, — ответила честно. — Просто… ощущение.

Он усмехнулся без веселья.

— Прекрасно. Я живу с женщиной, которая делает выводы по ощущениям и пугающе часто оказывается права.

— Не драматизируй, — сказала я. — Выводы я делаю не по ощущениям. По ощущениям я просто понимаю, куда смотреть внимательнее.

— Это должно меня успокоить?

— Нет, — чуть улыбнулась. — Но может развлечь.

Он снова налил мне вина, и когда передавал бокал, наши пальцы коснулись друг друга — совсем легко, на мгновение, но я всё равно почувствовала это слишком отчётливо. Не потому, что прикосновение было особенным. А потому, что в последнее время каждое такое случайное касание между нами почему-то становилось слишком заметным.

Он тоже это заметил. Я была в этом почти уверена. Но, как и я, не подал вида.

— Завтра, — сказал Дион, возвращаясь к главному, — мы начнём с того человека у окна.

— Мы?

— Да, Изель. Мы. Я уже говорил.

— Я просто проверяю, не передумал ли ты, пока ехал домой и изображал внутренний вулкан.

— Ты продолжаешь получать странное удовольствие от того, что я раздражён?

Я подняла взгляд.

— Нет. Я просто начинаю понимать, что в такие моменты ты хотя бы честный.

На этот раз он не отвёл глаз.

И в свете свечи его лицо вдруг стало выглядеть совсем иначе — не жёстче, не мягче, а… человечески уставшим. Как у человека, который слишком долго носит на себе роль, привычки и обязанности и не всегда успевает вспомнить, что под всем этим ещё есть собственные реакции, не проходившие утверждение при дворе.

— А ты, — произнёс он тихо, — слишком легко начинаешь видеть то, что мне удобнее было бы скрыть.

Я замерла. Не внешне. Внутри. Потому что вот это уже было не просто подколом. И не просто ответом. Это было признанием.

Коротким. Неловким. Почти случайным.

И именно поэтому очень настоящим.

— Бедный ты человек, — мягко сказала. — Жить рядом с такой внимательной женщиной должно быть мучительно.

Его губы дрогнули. Почти в улыбке. Почти.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Снова тишина. Но теперь она была не пустой.

А той, в которой люди не спешат говорить дальше, потому что уже и так поняли друг друга чуть больше, чем собирались.

Грегор появился у двери именно в тот момент, когда сцена, по всем законам судьбы, начала становиться слишком человеческой.

Я заметила его раньше, чем он успел заговорить, и тут же оживилась.

— Ах, вот вы где, — сказала с почти хищным удовольствием. — Я уже начала скучать.

Грегор, как и положено человеку с опытом выживания в этом доме, даже не моргнул.

— Я польщён, миледи.

— Не врите, — вздохнула. — Вам это не идёт.

— Я и не пытаюсь.

— Ещё хуже.

Он перевёл взгляд на стол, на Морра, развалившегося на стуле с видом самого законного участника позднего ужина, потом на Диона, потом снова на меня.

— Я хотел уточнить, — произнёс он, — нужны ли дополнительные распоряжения на ночь.

Я тут же села чуть ровнее.

— Да, — сказала. — Нужно.

Дион медленно повернул к ней голову.

— Мне уже не нравится, — заметил он.

— Это потому, что у тебя мало воображения, — отмахнулась. — Грегор, я считаю, что охрану следует культурно развивать. В частности — Рейла. Он очень старается, но его поворот всё ещё вызывает во мне не эстетическое наслаждение, а желание вызвать лекаря.

Грегор закрыл глаза. Всего на секунду. Но я почти готова была аплодировать.

— Миледи, — произнёс он очень ровно, — боюсь, охрана всё же создана не для танцев.

— Какая узость мышления, — покачала головой. — А я-то думала, вы человек широких взглядов.

— У меня строго прикладные взгляды.

— Жаль. Тогда вам придётся жить в мире, где я всё равно завтра продолжу.

— Я подозревал.

Дион тихо выдохнул сквозь нос, и я, повернувшись к нему, заметила, что он действительно… почти улыбается.

Не открыто. Не свободно.

Но этот сдвиг всё равно был настолько явным, что мне самой пришлось спрятать собственную улыбку за бокалом.

— Ты его доведёшь, — сказал Дион.

— Нет, — возразила. — Я его развиваю.

— В сторону нервного истощения.

— Неправда. Он становится живее.

Грегор, к его чести, выдержал это с тем самым выражением лица, которое, вероятно, должно было означать «я не участвую в данном фарсе», но у меня уже слишком хорошо получалось считывать микроскопические признаки того, что внутри у него всё же что-то происходит.

— На сегодня всё, Грегор, — сказал Дион, всё ещё глядя на неё.

— Да, милорд.

Когда дверь закрылась, я всё-таки рассмеялась.

Негромко. Устало. Но искренне.

— Признай, — сказала я, — это было полезно.

— Для кого?

— Для дома. Для охраны. Для моего душевного здоровья. Для общего эстетического уровня.

— Для моего терпения это было разрушительно.

— Оно у тебя вообще есть?

Он посмотрел на меня поверх свечи.

— С тобой — очень ограниченно.

Я медленно откинулась на спинку стула.

— И всё же ты продолжаешь со мной разговаривать.

— У меня не так много выбора.

— Ну конечно. Ты ведь совершенно точно не получаешь от этого никакого странного, мучительного удовольствия.

Он не ответил сразу. Только смотрел.

И я вдруг очень ясно поняла: вот этот взгляд, без двора, без зала, без чужих ушей, становится опаснее любых слов. Потому что в нём уже слишком мало привычной маски и слишком много самого Диона — того, которого я до сих пор видела только урывками.

— Ты сегодня слишком уверена в себе, — сказал он наконец.

— Я поела, — невинно ответила. — Это меня бодрит.

— Не сомневаюсь.

Он поднялся первым. Обошёл стол. Остановился рядом. И, протягивая мне руку, сказал уже тише:

— Пойдём. Ты устала больше, чем хочешь признать.

Я посмотрела на его ладонь. Потом на него. Потом снова на ладонь. И вложила пальцы в его руку.

Он помог мне подняться без лишних движений, но в этот раз, когда я встала, не отпустил сразу. Наши лица оказались ближе, чем требовалось для простой вежливости, и на короткую, почти болезненную секунду всё в комнате снова стало очень тихим.

Слишком.

Я чувствовала тепло его пальцев. Он, вероятно, тоже слишком отчётливо осознавал, что держит меня дольше, чем нужно. Но никто из нас не сделал шаг назад первым.

— Спокойной ночи, Изель, — сказал он тихо.

И это прозвучало почти… мягко. Почти. Я подняла на него взгляд.

— Не привыкай к тому, что я послушно ухожу спать по твоему совету.

Уголок его рта дрогнул.

— Поздно.

Только после этого он отпустил мою руку.

Я медленно отошла на шаг, чувствуя, как по коже ещё расходится память от этого прикосновения, и вдруг поняла, что усталость вечера никуда не делась — просто теперь в ней было что-то ещё.

Не тревога. Не раздражение. Не победа.

Скорее странное, очень тихое ощущение, что между нами и правда что-то сместилось — не в красивую, простую сторону, не в сторону «всё стало легче», а в гораздо более опасную и потому живую.

Морр, всё это время молча наблюдавший со стула, дождался, пока за Дионом закроется дверь, и только потом лениво произнёс:

Ну что ж. Если так пойдёт дальше, я, пожалуй, начну брать плату за лучшие места в этом доме.

Я посмотрела на него и всё-таки засмеялась снова. Уже легче.

Ты невозможен.

А ты наконец-то перестаёшь скучать, отозвался он.

И, как ни странно, в этом он тоже был прав.

Глава 26

Утро встретило меня не драматическим прозрением, не мучительным чувством вины и даже не тем особым типом женского стыда, который, если верить плохим романам, обязан приходить после любых сложных разговоров с опасно красивыми мужчинами.

Нет.

Я проснулась с мыслью о пуговице.

Не о кронпринце, не о том, как Дион смотрел на меня в карете, будто пытался одновременно придушить, встряхнуть и, возможно, запереть где-нибудь в дальнем крыле ради моего же блага, и даже не о том странном, почти неприлично уютном моменте в столовой, когда он подал мне руку и не отпустил её сразу.

Нет, из всего этого бардака мой мозг выбрал самую романтичную вещь на свете — мужскую пуговицу.

Я полежала ещё несколько секунд, глядя в балдахин и слушая, как где-то за окном перекликаются птицы, а в коридоре мягко, почти бесшумно проходят слуги, и вдруг поймала себя на странной мысли.

Я уже не сравнивала.

Не сравнивала этот дом с современными квартирами.

Не переводила про себя происходящее в язык своей прошлой жизни.

Не думала, что было бы «у нас», как бы это выглядело «в моём мире», чем бы всё это закончилось «там».

Когда-то я внутренне комментировала каждый шаг в этом мире через свою прежнюю реальность, как турист, попавший в особенно неудобную экскурсию. Теперь же… теперь я просто жила здесь. Злилась здесь. Ела здесь. Танцевала здесь. Спорила с мужем здесь. И даже думала о покушении так, будто это не что-то, что случилось со мной в чужой истории, а моя собственная проблема, с которой я собираюсь разбираться своими руками.

Мысль была короткой, но неприятно ясной.

Вот так, значит, подумала я. Даже внутренний туризм закончился.

Ты пялишься в потолок так, будто он лично виноват в твоих бедах, лениво заметил Морр.

Я повернула голову.

Он лежал у меня в ногах с тем уютным, обнаглевшим достоинством, которое доступно только котам и очень немногим мужчинам, и, как всегда, выглядел так, будто всю ночь занимался исключительно важными философскими наблюдениями, а не спал, развалившись на моей кровати.

Он хотя бы молчит, ответила я, потягиваясь. Это уже выгодно отличает его от половины моего окружения.

Морр приоткрыл один глаз.

Ты встала с лицом человека, который собирается кого-то допрашивать. Мне нравится этот настрой.

Не допрашивать. Анализировать.

Это у вас, людей, просто более социально приемлемое слово для «лезть туда, где опасно».

Я села, убрала волосы с лица и потянулась за халатом.

Сегодня у нас рабочий день.

У нас?

У меня, Диона, Грегора и твоей бесценной язвительности.

Прекрасно. Значит, я снова мозг операции.

Не переоценивай свою пушистую роль.

Он сел, лениво потянулся, а потом посмотрел на меня внимательнее.

Ты думаешь о магии.

Я застыла на секунду. Потом вздохнула.

Думаю.

Он ничего не сказал сразу, и в этом молчании было слишком много понимания для кота, который вообще-то предпочитал комментировать жизнь, а не смотреть в самую суть.

И? — спросил он наконец.

Я встала с кровати и подошла к окну, распахивая шторы. В комнату хлынуло утреннее солнце, мягкое, светлое, совсем не похожее на то, что вчера было во дворце. Там свет смотрел. Здесь он просто был.

И ничего, ответила я, глядя в сад. Я не могу этим заняться сейчас. Не по-настоящему. Меня водят, за мной смотрят, я в центре внимания, а если я снова начну кружиться по залу и ловить воздух, все очень быстро решат, что я либо сошла с ума, либо готовлю особенно творческое самоубийство.

Морр тихо спрыгнул с кровати и подошёл ближе.

Но ты чувствуешь, что это никуда не делось. И это тебя бесит.

Очень.

Я обернулась и посмотрела на него сверху вниз.

Но сейчас у нас есть более конкретная проблема. Меня пытаются убить. И, в отличие от магии, у этой проблемы уже есть пуговица, лица, мотивы и раздражающе живой муж, который умеет быть полезным.

Морр прищурился.

Как красиво ты избежала признания, что он тебе небезразличен.

Я тебя сейчас вышвырну.

Нет, не вышвырнешь. Ты уже слишком привыкла, что я здесь.

Я вздохнула.

Потом наклонилась, подхватила его под грудь и уткнулась лбом в его абсолютно самоуверенную морду.

— К магии мы вернёмся позже, — тихо сказала я. — Когда не будем стоять по колено в заговоре и идиотах.

И когда ты перестанешь пытаться думать в танце, вместо того чтобы просто двигаться, лениво добавил он.

Я отстранилась и сощурилась.

То есть ты всё же знаешь больше, чем говоришь.

Я кот. Это почти должностная обязанность.

На этом я и закончила допрос, потому что, во-первых, он всё равно не скажет больше, чем захочет, а во-вторых, у меня были дела с людьми. А люди, как ни крути, куда проще котов, если у них нет хвоста и драматичной тайны происхождения.

Нора появилась как раз тогда, когда я уже была почти готова, и, к моей искренней радости, принесла не только платье, но и тот самый взгляд, которым женщины обычно смотрят друг на друга, когда понимают: сегодня день будет долгим, и лучше сразу запастись терпением, чаем и здравым смыслом.

— Миледи, — сказала она, помогая мне застегнуть рукава светло-серого домашнего платья, достаточно простого для утра, но всё ещё слишком хорошего. — Милорд уже в кабинете.

Я кивнула.

— Разумеется. Люди, которые умеют спать спокойно, в этом доме, видимо, не выживают.

Нора не удержалась от тихой улыбки.

— Подать вам завтрак туда?

— Конечно. Если уж я иду в логово, то хотя бы не на голодный желудок.

Морр уже ждал у двери.

— Смотри-ка, — сказала я, проходя мимо него. — Ни слова про то, что я снова иду к Диону.

Я просто экономлю силы. Ты и сама прекрасно справляешься с тем, чтобы создавать себе напряжённые рабочие отношения.

Удивительно, как приятно иногда быть понятой.

По дороге в кабинет я, как и положено человеку под наблюдением, обнаружила двух стражников. Один из них был Рейл. Увидев меня, он тут же выпрямился так, будто одно только моё появление могло внезапно обернуться очередным уроком вальса.

Я остановилась. Медленно. Очень внимательно оглядела его. Он явно напрягся.

— Не бойся, — сказала я. — Сегодня танцевать не будем.

По выражению его лица можно было написать короткую молитву благодарности.

— Но, — добавила я, — если ты будешь и дальше стоять так, будто тебя сейчас ведут на казнь, мне придётся вернуться к этой теме.

— Да, миледи, — ответил он с обречённостью человека, которого жизнь явно готовила к другому, но судьба решила, что охранять меня — достаточно суровое испытание.

Морр, не стесняясь никого, посмотрел на него с откровенной жалостью.

Ты его сломаешь.

Нет, мысленно отозвалась я. Я его воспитаю.

Это одно и то же.

Кабинет Диона встретил нас уже знакомой мне атмосферой: бумагами, тишиной, порядком и тем особым ощущением, что здесь всё подчинено не комфорту, а мысли. Дион сидел за столом, склонившись над какими-то листами, и на этот раз, когда я вошла, он поднял голову сразу, без прежних театральных пауз и попыток сделать вид, будто не ожидал меня увидеть.

— Я рад, что ты всё-таки решила не устраивать отдельное расследование без меня, — сказал он.

Я прошла внутрь и села напротив, не спрашивая разрешения.

— Не обольщайся. Просто я не люблю работать до завтрака.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня так, будто на секунду забыл, что именно собирался сказать, и вспомнил только одно: со мной день лёгким не будет.

— Завтрак сейчас принесут, — произнёс он.

— Какое обслуживание. Я начинаю думать, что под угрозой убийства в этом доме есть и приятные стороны.

— Угрозу убийства ты, как я вижу, переносишь с удивительным комфортом.

— Это называется характер.

— Это называется отсутствие осторожности.

Уголок его рта дрогнул. Слабо. Но я это заметила. И решила, что запишу в личный список побед.

Дверь открылась, и вошёл Грегор. За ним — слуга с подносом. Всё было настолько слаженно, что мне на секунду захотелось спросить, не живут ли они тут все на скрытом механизме, который включается по воле Диона и выключается только к ночи.

— Идеально, — сказала я, принимая чашку, — теперь можно думать.

— Сомневаюсь, что тебе для этого обязательно нужен чай, — отозвался Дион.

— Нет. Но с чаем мои выводы обычно злее.

— Это обнадёживает.

Грегор встал чуть в стороне, как всегда изображая молчаливую архитектуру. Морр, разумеется, запрыгнул на подоконник с таким видом, будто это место было для него выделено ещё при строительстве дома.

Я положила на стол ту самую пуговицу.

Дион сразу перевёл на неё взгляд. Не на меня. На неё.

И я снова поймала это ощущение — спокойное, странно приятное: когда дело касается работы, он действительно умеет не тратить время на глупости.

— С самого начала, — сказал он.

Я кивнула. И начала.

Рассказала, где нашла её. Как именно она выглядела. Почему не показала раньше. Как увидела похожую на приёме. Где именно стоял тот человек. Какой у него был камзол, какой рост, какой тип движения. Не всё я могла описать идеально — лица запоминаются хуже, чем жесты, ауры, интонации и ощущение чужого присутствия, — но этого всё равно оказалось достаточно, чтобы Дион начал думать вслух.

— Не слуга, — сказал он, рассматривая пуговицу на свет. — И не случайный гость. Такие вещи заказывают у одного круга мастеров. Это не общая мода, это привычка определённой среды.

— Высшие офицеры, часть советников, люди при дворе, — напомнила я. — Нора подтвердила.

— Да, — кивнул он. — Но круг всё ещё слишком широк.

— Значит, будем сужать.

Он перевёл взгляд на меня.

— Не «будем». Буду.

Я сделала маленький глоток чая.

— Прелесть какая. Ты снова решил, что я здесь для декорации.

— Я решил, что тебе не стоит лезть туда, где ты не понимаешь расклад.

— Ошибка, — спокойно ответила я. — Я как раз начинаю его понимать. И, если уж на то пошло, это я заметила пуговицу, не ты.

Грегор едва заметно опустил взгляд. Я почти услышала, как внутри него происходит вежливое одобрение, которое он скорее умрёт, чем озвучит.

Дион тоже заметил. И его взгляд на секунду стал задумчивее.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда включайся по-настоящему.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— А вот это уже звучит как уважение. Запишите дату.

— Не привыкай.

— Поздно.

Он пропустил это мимо и повернулся к Грегору.

— Список гостей с приёма.

Тот подошёл без лишних слов, положил на стол лист и отступил на шаг. Я потянулась к нему одновременно с Дионом, и, разумеется, наши пальцы соприкоснулись прямо над бумагой.

Он не убрал руку сразу. Я тоже. Секунда. Совсем короткая. Но, как и всё между нами в последнее время, неприятно заметная.

Я первой забрала лист.

— Не будь жадным, — сказала я.

Мы склонились над бумагой вместе, и, пожалуй, это был первый по-настоящему рабочий момент между нами, который не строился на споре, взаимных уколах или попытке доказать другому, что он не прав.

Нет, язвительность никуда не делась. Но теперь она просто сопровождала мысль, а не заменяла её.

— Здесь слишком много имён, — пробормотала я.

— Поэтому и нужен критерий, — отозвался Дион. — Кто из них мог стоять ближе к офицерам, не будучи одним из них?

— Кто достаточно свой, чтобы не выбиваться, и достаточно неформальный, чтобы болтаться не у основной группы, а ближе к краю зала, — добавила я.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Неплохо.

— Даже не знаю, радоваться или обидеться, что это для тебя уже комплимент.

— Это и есть комплимент.

— Боже. Какая бедность эмоционального спектра.

Грегор кашлянул. Очень тихо. Но это всё равно было почти событием. Я тут же подняла голову.

— У вас есть мысль, — сказала я.

Он выдержал мой взгляд.

— У меня есть наблюдение.

— Вот! — я ткнула пальцем в его сторону. — Именно за это я вас и терроризирую. Говорите.

— Люди, которые держатся рядом с военными, но не принадлежат к ним напрямую, обычно либо работают с советом, либо занимаются снабжением, арсеналами и внешними закупками, — сказал он.

Я перевела взгляд на Диона.

— Уже уже что-то.

— Да, — кивнул он. — И это сужает круг.

— Видишь, — сказала я. — Я же говорила, что с ним весело.

Грегор посмотрел на меня так, будто это была самая досадная интерпретация его участия, которую он только мог себе представить.

— Миледи, — произнёс он сухо, — если бы вы использовали слово «весело» в отношении чего угодно реже, жизнь у многих людей здесь стала бы проще.

— Но скучнее, — заметила я.

— И всё же проще.

— Неубедительно.

Дион тихо усмехнулся. Едва слышно.

И мне вдруг стало так абсурдно приятно от этой почти несуществующей реакции, что я даже решила не комментировать. Почти.

— Не знала, что ты умеешь издавать такие звуки, — сказала я всё-таки.

— Это была ошибка.

— Ещё одна дата для записи.

Работа продолжалась.

Мы перебирали список, отсекали тех, кто не подходил по возрасту, статусу, кругу движения по залу. Я восстанавливала в памяти позу, линию плеч, то, как мужчина держал бокал, как поворачивал голову, как с ним разговаривали другие. Дион ловил детали на лету и тут же раскладывал их по логике. Грегор добавлял то, чего не могли знать мы: кто из приглашённых с кем обычно держится, кто работает ближе к снабжению, кто связан с офицерским кругом не напрямую.

И в какой-то момент я поймала себя на странном, почти тёплом ощущении.

Мне здесь было… нормально.

Не уютно в смысле «всё хорошо». Нет. Но правильно.

Я сидела в доме, который уже не казался мне чужим. Спорила с мужчиной, который всё ещё бесил меня до скрежета зубов, но уже не был просто навязанным мужем из неудачной шутки судьбы. Работала с дворецким, которого упорно пыталась растормошить и, кажется, постепенно в этом преуспевала. И даже кот, растянувшийся на подоконнике, уже не выглядел как странное приложение к моей новой жизни — он был её частью, такой же естественной, как утренний свет на столе.

И только в этот момент я с коротким, почти неприятным удивлением поняла, что давно уже не думаю о прошлом мире как о чём-то, куда мне нужно вернуться. Не сравниваю. Не примеряю. Не перевожу.

Даже внутренние шутки стали другими. Я просто жила здесь.

Ты опять смотришь в пустоту, заметил Морр.

Я моргнула.

Я думаю.

Нет. Ты осознаёшь.

Дион поднял голову.

— У тебя такое лицо, будто ты только что придумала что-то важное.

Я посмотрела на него.

— Не про пуговицу.

— Тогда потом.

— Потом, — согласилась я.

Он, к моему удивлению, не стал настаивать. И вот это было новым. Он слушал.

Не идеально. Не мягко. Но уже без той привычки сразу давить своим пониманием сверху.

— Значит, — сказала я, возвращаясь к списку, — либо это кто-то из тех, кто связан с поставками, либо человек, который достаточно часто бывает рядом с ними и может позволить себе одеваться в том же круге мастеров.

— Да, — кивнул Дион. — И это уже не «кто угодно».

— Как приятно, — вздохнула я. — Мы медленно движемся от «кто угодно хочет меня убить» к «ограниченный список людей хочет меня убить».

— Не драматизируй.

— Я? — я посмотрела на него. — Это ты вчера едва не начал метить территорию посреди приёма.

Грегор застыл. Потом очень осторожно опустил взгляд в бумаги, как человек, который решил, что именно в этот момент лучше быть не человеком, а предметом мебели.

Дион медленно поднял на меня глаза.

— Ты серьёзно решила вспомнить об этом сейчас?

— Конечно. Когда ещё? Это же слишком хорошая сцена, чтобы просто её потерять.

— Я не метил территорию.

— О, прости, — я склонила голову. — Ты просто с аристократической вежливостью объяснял миру, что меня руками лучше не трогать.

Он очень медленно выдохнул.

— Иногда я забываю, что ты всё превращаешь в комедию.

— А я иногда забываю, что ты всё превращаешь в повод для внутреннего кризиса.

На секунду повисла тишина. Потом Морр мысленно произнёс с тем наслаждением, которое он и не пытался скрывать:

Вот за это я вас обоих и терплю.

Никто тебя не спрашивал, отозвалась я.

Это не мешает мне быть правым.

И, что хуже всего, он был прав. Потому что в этой сцене было всё: работа, нервы, привычные уколы, смешные побочные реакции Грегора и то странное, всё ещё новое ощущение, что мы с Дионом уже не просто сталкиваемся.

Мы начинаем двигаться в одну сторону. Споря, раздражая друг друга, упираясь — но всё же вместе.

Глава 27

Идея выйти в город, разумеется, не понравилась Диону.

Я даже не сомневалась, что не понравится. Собственно, если бы он вдруг без спора согласился, я бы насторожилась куда сильнее, чем от любой слежки, письма с угрозой или подозрительной пуговицы. Мужчина, который сначала запрещает, потом злится, потом соглашается так, будто делает великое одолжение миру, был хотя бы узнаваемым. А вот Дион, который внезапно стал бы покладистым, выглядел бы уже как часть заговора.

Утро в его кабинете начиналось красиво.

С того, что я закончила рассказывать, как именно выглядел человек с похожей пуговицей, а он, как и следовало ожидать, на несколько долгих секунд ушёл в себя, в расчёты, в привычную свою внутреннюю систему, где у каждого факта должно быть место, вес и направление. Я уже успела сделать пару глотков чая, Грегор — застыть у стены с видом человека, который вежливо сопровождает чужую умственную деятельность, а Морр — растянуться на подоконнике так, будто это его личная наблюдательная башня, когда я наконец сказала:

— Значит, едем в город.

Дион поднял на меня взгляд.

Не резкий. Не холодный. Хуже.

Взгляд человека, который уже предвидит проблему и ещё не решил, в какой форме лучше её задавить.

— Нет, — сказал он.

Я выждала секунду. Потом ещё одну.

— Это всё? — уточнила я. — Ты решил, что если будешь говорить коротко, то твои решения автоматически станут умнее?

— Я решил, что если буду говорить коротко, есть шанс, что ты хотя бы дослушаешь до конца.

— Не надо делать вид, будто я сложнее тебя. Это просто невежливо.

Он отложил лист, который держал в руках, и очень медленно выпрямился в кресле.

— Мы не едем в город, — повторил он. — Ты не едешь в город. У нас есть зацепка, да. И это не значит, что нужно тащить тебя прямо в место, где мы будем задавать вопросы людям, которые, возможно, связаны с твоим покушением.

— Замечательный план, — кивнула я. — А ещё у нас есть я, единственный человек в комнате, который видел ту пуговицу на чужом рукаве вчера и может опознать работу, если увидит её снова. Очень удобно вычеркнуть меня из уравнения, потому что тебе так спокойнее.

— Потому что так разумнее.

— Для тебя.

— Для всех.

Я чуть наклонилась вперёд, опираясь ладонями о край стола.

— Нет, Дион. Для всех будет разумнее, если мы перестанем кружить вокруг мысли и сделаем ровно то, что сделал бы на нашем месте любой человек, у которого остался хотя бы один здравый импульс: пойдём туда, где такие вещи делают, и спросим, кто заказывал много похожих пуговиц. Не через три дня. Не когда ты в одиночку перепроверишь все бумаги в королевстве. Сегодня.

Он смотрел на меня слишком долго.

Это уже становилось привычным, но привычка, к сожалению, не делала это менее ощутимым. Иногда я ловила себя на мысли, что между нами вообще всё страннее всего работает в паузах. Не в словах. Не в ссорах. Даже не в прикосновениях. А именно в этих затянувшихся, неудобных, слишком внимательных паузах, когда каждый ждёт, уступит ли другой, и оба при этом уже понимают, что не уступят.

— Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — Город — не гостиная. Там не будет ни Норы, ни привычного круга, ни возможности закрыть дверь, если что-то пойдёт не так.

— Ты сейчас очень красиво описал жизнь, — ответила я. — Жаль только, что меня уже один раз попытались убить и без помощи города.

Морр лениво потянулся на подоконнике.

Как приятно видеть, что вы оба с утра в форме. Я уж боялся, поздний ужин вас размягчит.

Замолчи, отозвалась я мысленно.

Нет. Это лучший момент дня.

Дион, конечно, ничего не слышал, но бросил короткий взгляд в сторону кота, как будто один только вид Морра уже раздражал его своей непрошибаемой удовлетворённостью жизнью.

— Ты не идёшь одна, — сказал он.

Я приподняла бровь.

— Как трогательно. Смотри-ка, мы эволюционировали от «нет» к «нет, но я с тобой».

— Не обольщайся. Это не уступка. Это контроль ущерба.

— О, вот теперь я узнаю тебя. Чуть не испугалась.

Грегор тихо кашлянул.

Я повернулась к нему так быстро, что он, кажется, сам пожалел о том, что вообще подал признак жизни.

— Что? — спросила я.

— Если милорд всё же решит, что выход необходим, — произнёс он с той удивительной сухой точностью, которая делала его почти идеальным голосом организованного несчастья, — будет разумно взять сопровождение.

А вот и он, лениво заметил Морр. Голос бюрократического здравого смысла.

— Вы идёте с нами, — сказала я Грегору прежде, чем Дион успел это сделать.

Он моргнул. Очень медленно.

— Миледи, — произнёс он, — обычно такие решения принимает милорд.

— А сегодня я его опередила. Это полезный навык. Вам стоит привыкать.

Дион тяжело выдохнул через нос и перевёл взгляд с меня на Грегора, потом обратно, и я почти слышала, как внутри у него рушится последняя надежда на тихое утро.

— Да, — сказал он. — Ты идёшь с нами.

— Разумеется, милорд.

— И ещё, — сказала я, как будто вспомнила что-то совершенно невинное, — Морр идёт тоже.

Вот тут даже Грегор не смог сохранить прежнее лицо.

Его выражение не изменилось радикально. Нет. Это было бы слишком щедро с его стороны. Но в глазах появилось то самое микроскопическое напряжение, ради которого, если честно, и стоило вообще жить.

— Миледи, — произнёс он очень осторожно, — я не уверен, что…

— О, не начинайте, — перебила я с самой невинной улыбкой, на какую была способна. — Вы ведь не хотите сказать, что боитесь кота.

Морр тут же сел ровнее.

Мне нравится направление разговора.

Тебя никто не спрашивал.

Пока.

Дион откинулся на спинку кресла, явно понимая, что вот сейчас разговор стремительно уходит в сторону, где он уже ничего не контролирует.

— Морр никуда не идёт, — сказал он.

— Морр идёт, — возразила я. — Если уж вы все решили таскать меня по городу под конвоем, я хочу хотя бы одного спутника, который не делает лицо как на похоронах моей самостоятельности.

Морр довольно зажмурился.

Я польщён.

Я серьёзно, добавила я.

И я тоже.

Грегор всё ещё выглядел так, будто мысленно уже пишет завещание.

И тогда мне в голову пришла идея, настолько прекрасная, что даже я на секунду испытала к себе уважение.

— Грегор, — сказала я мягко, почти ласково. — Подержите кота.

Тишина в кабинете стала совершенно особенной. Той, в которой даже пыль, кажется, перестаёт двигаться.

Грегор посмотрел на меня. Потом на Морра. Потом на Диона. Потом снова на меня.

И в этот короткий круг взглядов было вложено всё, что воспитанный человек не скажет вслух, даже если ему очень хочется.

— Простите? — уточнил он.

— Подержите. Кота, — повторила я, уже с явным наслаждением. — Он же идёт с нами. Нельзя, чтобы он утомился до выхода.

Я потрясён глубиной твоей заботы, протянул Морр.

Заткнись и иди сюда.

Он спрыгнул с подоконника, подошёл ко мне с видом мученика, которого тащат в нечто унизительное, но в глубине души это почему-то радует, и, не дожидаясь продолжения, совершенно самостоятельно и нагло перескочил на руки Грегора.

Грегор поймал его на чистом рефлексе. И вот тут я чуть не умерла от счастья.

Потому что Морр устроился мгновенно. Основательно. С той особенно невыносимой кошачьей уверенностью, с какой существа вроде него занимают пространство, принадлежавшее до этого чужой достоинству.

Он обвил хвостом запястье Грегора, улёгся поперёк его рук и поднял на меня взгляд, в котором было написано так много торжества, что я едва не зааплодировала.

Я победил, сказал он мысленно.

Грегор стоял, держа кота, и выглядел как человек, которого жизнь довела до точки, где абсурд уже не вызывает протеста, только сухую внутреннюю запись: это тоже почему-то теперь часть моей работы.

Дион провёл ладонью по лицу. Очень медленно.

— Я ещё могу передумать, — сказал он.

— Не можешь, — ответила я. — Это слишком красиво, чтобы не случиться.

Он посмотрел на Грегора. На Морра. На меня.

Потом, очевидно, решил, что сопротивление только ухудшит ситуацию.

— Через четверть часа во дворе, — сказал он. — И, Изель…

— Да?

— Без сюрпризов.

Я улыбнулась так невинно, что сама бы себе не поверила.

— Никаких обещаний.

Сборы заняли ровно столько, сколько требовалось, чтобы не выглядеть как женщина, внезапно решившая выскочить в город в поисках приключений, и в то же время не превращать поход в мастерские в ещё один придворный выход.

Нора помогла мне выбрать тёмно-синее платье попроще, с удобным кроем и без лишней отделки, поверх которого шёл лёгкий плащ. Волосы я велела убрать максимально просто. Не потому, что не хотелось выглядеть красиво — это желание вообще не покидало меня с момента попадания в тело Изель, слишком уж соблазнительно было пользоваться лицом, которое умеет останавливать чужие взгляды, — а потому, что в городе мне не хотелось ощущать себя фарфоровой фигуркой, которую везут под охраной.

Когда я спустилась во двор, Дион уже ждал.

Разумеется.

Собранный, тёмный, слишком красивый для человека, который с утра успел поспорить со мной, согласиться со мной, обозлиться на меня и всё равно прийти в ту точку, которую я озвучила первой.

Рядом стоял Грегор. С Морром на руках.

Нет, я никогда не перестану наслаждаться этой картиной.

Грегор при этом выглядел не униженным, не возмущённым, а просто человеком, который решил не тратить остатки души на борьбу с реальностью и теперь держит чёрного кота с тем же достоинством, с каким держал бы королевскую регалию, если бы та вдруг отрастила хвост и начала комментировать всех присутствующих.

— Вы великолепны, — искренне сказала я.

— Миледи, — очень сухо ответил он.

Морр лениво моргнул.

Он меня уже принял. Я чувствую.

Ты чувствуешь собственное самодовольство.

И это тоже.

Дион посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось. Снова.

В последнее время я уже почти привыкла к тому, как его взгляд задерживается, словно он всё ещё не может до конца решить, что именно видит, и от этого злится ещё сильнее.

— Ты готова? — спросил он.

— Нет, — честно ответила я. — Но это ведь никогда никого не останавливало.

Он чуть качнул головой.

— Поехали.

Мы вышли не каретой, а пешком. И я почти сразу поняла почему.

В городе карета привлекала бы слишком много внимания. А так мы просто были… заметной группой. Очень заметной, потому что рядом шёл Дион, и люди действительно реагировали на него так, как я и предполагала вчера.

Они его знали.

Не в смысле «где-то видели».

Они узнавали его фигуру ещё прежде, чем лицо. Улавливали осанку, походку, тот вид опасной собранности, который не нужно объявлять вслух. Кто-то слегка кланялся. Кто-то поспешно уступал дорогу. Кто-то делал вид, что глубоко занят собственными корзинами, делами и детьми, но всё равно смотрел краем глаза.

— Они тебя боятся, — сказала я негромко, когда мы вышли на более широкую улицу, полную лавок и людей.

— Они просто знают, кто я, — ответил он.

— Знать и бояться, как показывает практика, часто идут рядом.

— В твоём случае тоже.

Я усмехнулась.

— О, я польщена. Значит, ты уже официально признаёшь за мной устрашающий потенциал?

— Ты его демонстрируешь слишком часто, чтобы это можно было игнорировать.

Улица жила своей жизнью.

Люди торговались, спорили, смеялись, звали друг друга, кто-то тащил корзины с яблоками, кто-то ругался над перевёрнутой тележкой, откуда-то тянуло дрожжевым хлебом, горячим маслом, сыростью камня и чем-то сладким, возможно, мёдом. И вся эта смесь звуков, запахов, лиц почему-то не утомляла, а собирала меня, как будто я шла не по чужому миру, а по месту, в котором уже давно перестала быть случайной ошибкой.

Я не стала долго об этом думать. Просто отметила и пошла дальше.

— Ты сегодня слишком тихая, — заметил Дион.

— Я наслаждаюсь тем, что впервые за последние дни не сижу между твоим кабинетом и угрозой быть запертой.

— Какая драматичная формулировка.

— А какая правдивая.

Позади нас Рейл и ещё один стражник держались в двух шагах, и, судя по выражению лица Рейла, он всё ещё не знал, чего больше боится — нападения неизвестных заговорщиков или того, что я внезапно остановлюсь посреди улицы и снова заставлю его танцевать.

Я, конечно, не могла не воспользоваться.

— Рейл, — сказала я через плечо.

Он вздрогнул так заметно, что я чуть не закашлялась от сдерживаемого смеха.

— Да, госпожа?

— Расслабьтесь. Вы выглядите так, будто охраняете не меня, а собственную честь.

— Я стараюсь быть внимательным.

— Вы стараетесь выглядеть как человек, которого сейчас удар хватит. Это разные вещи.

Морр, всё ещё удобно устроившийся у Грегора, в полном блаженстве смотрел по сторонам и мысленно комментировал всё происходящее с тем удовольствием, на которое способны только существа, не несущие за последствия ни малейшей ответственности.

Этот мальчик однажды поседеет раньше времени.

Мы свернули в более узкую улицу, где воздух уже пах иначе — металлом, маслом, горячими инструментами, кожей и чем-то едва уловимо горелым. Здесь было меньше случайных прохожих и больше людей, которые смотрели вокруг с той осторожностью, которая приходит у ремесленников и торговцев дорогими вещами: каждый из них зарабатывал не шумом, а точностью.

— Здесь, — сказал Дион.

Я огляделась внимательнее.

И, пожалуй, впервые за утро почувствовала не весёлое раздражение, а реальный интерес, тот самый короткий, почти приятный холодок, который говорит: сейчас мы наконец перестанем ходить кругами.

Но, что особенно радовало, мы не ворвались в первую же дверь с видом «показывайте все пуговицы, мы тут расследование ведём». Нет. Дион шёл по улице слишком уверенно для случайного человека, но слишком осторожно для того, кто рассчитывает на удачу. Он не просто искал мастерскую. Он искал нужную руку, нужный тип работы, нужный уровень.

Сначала мы остановились у ювелирной лавки, где старик с такой кислой физиономией посмотрел на Диона, что я почти восхитилась его мужеством. Потом у мастерской, где делали застёжки и пряжки — слишком грубо, не то. Потом ещё у одной, где женщина с умными серыми глазами покачала головой и сказала, что такой работы она не берёт, потому что её клиенты предпочитают не носить на рукавах цену небольшого дома.

— Она мне нравится, — заметила я, когда мы вышли.

— Она умная, — отозвался Дион.

— А ещё у неё было лицо человека, который знает все сплетни.

— Тебя это восхищает?

— Меня это вдохновляет.

Мы шли дальше, и чем глубже уходили в ремесленный квартал, тем сильнее мне нравился этот выход. Не как прогулка — нет, — а как ощущение, что мы наконец не ждём, пока мир придёт к нам с очередной угрозой, а сами идём к нему.

Грегор, всё ещё несущий Морра, заслуживал отдельной песни.

Потому что Морр за это время окончательно обнаглел, устроился так основательно, будто с рождения только и мечтал ездить по городу на руках у самого сухого человека в доме, и временами поворачивал голову ко мне с таким видом, будто требовал признать его победу официально.

— Вам точно удобно? — спросила я у Грегора уже в третий раз.

Он посмотрел на меня без малейшей надежды на спасение.

— Нет, миледи.

— Но вы держитесь достойно.

— Это единственное, что мне осталось.

Даже Дион на этот раз не удержался и едва заметно усмехнулся. Клянусь, я это видела. И ради таких моментов стоило жить.

— Вот видите, — сказала я Грегору. — Вы приносите радость в дом. Даже милорд почти улыбается.

— Я ничего не слышал, — сухо ответил он.

— И правильно. Не портите статистику.

Наконец мы вышли к мастерской, которая, в отличие от предыдущих, не пыталась бросаться в глаза. Не вывеской, не отделкой, не товаром на витрине. Небольшая, тёмная, с узкими окнами и дверью, на которой не было ничего лишнего, она выглядела именно так, как и должна была выглядеть работа, сделанная для людей, предпочитающих не светить источник своих дорогих привычек.

Дион остановился. Я — рядом. Морр, как я сразу поняла по изменившемуся вниманию его взгляда, тоже.

Вот теперь действительно становится интересно, сказал он мне мысленно.

Я положила пальцы на складку плаща у локтя Диона, скорее чтобы проверить собственное терпение, чем из необходимости.

Он коротко посмотрел вниз, на мою руку, потом снова на дверь.

— Готова? — спросил он.

Я улыбнулась.

— С тобой? Никогда. Но это, как ты уже понял, меня не останавливает.

И вот тогда мы вошли.

Глава 28

Внутри мастерская оказалась именно такой, какой и должна была быть у человека, чья работа начинается там, где заканчивается обычная торговля и начинается то, за что платят не только деньгами, но и молчанием.

Никакой показной роскоши.

Никакой витрины, усыпанной блестящими безделушками для тех, кто хочет, чтобы их заметили из другого конца улицы.

Здесь всё было устроено иначе. Узкие окна пропускали свет скупо, будто тоже не любили лишней откровенности. На длинном столе лежали инструменты, от вида которых я, человек, ни разу в жизни не шивший ничего сложнее собственной легенды, ощутила странное уважение: тонкие щипцы, иглы, крючки, коробочки с креплениями, металлические заготовки, куски ткани, мерные шнуры и маленькие, почти ювелирные формы, в которых, как я сразу поняла, и рождались те самые вещи, на которые потом смотрят и говорят: «дорого».

Пахло тут не просто металлом. Пахло горячей пылью, старым воском, маслом, нагретой медью и чем-то острым, химическим, знакомым даже тем, кто никогда не был ремесленником. Это был запах работы, которой занимаются не ради вдохновения, а ради точности.

Мужчина, стоявший у стола, поднял голову не сразу.

Сначала закончил движение рукой, осторожно убрав в сторону какую-то мелкую деталь, потом протёр пальцы о кусок ткани и только после этого перевёл взгляд на нас.

На меня. На Диона. На Грегора.

На Морра, который, разумеется, всё ещё возлежал у него на руках с таким видом, будто это не Грегор держит кота, а кот великодушно позволяет человеку нести его по миру.

И вот тут я сразу увидела: этот человек не дурак.

Не потому, что испугался. Потому что не стал делать вид, будто не узнал, с кем имеет дело.

Он не побледнел. Не заискивал.

Но плечи его стали чуть жёстче, взгляд осторожнее, а голос, когда он наконец заговорил, — более выверенным.

— Милорд де Кассель, — произнёс он, чуть кланяясь. — Не ожидал видеть вас здесь.

— Надеюсь, это не испортило вам день, — отозвалась я раньше, чем успел Дион.

Мастер перевёл взгляд на меня.

Всего на секунду, но этого хватило, чтобы я поняла: он знает, кто я, или, по крайней мере, понимает, что перед ним не просто чья-то жена, решившая развлечься среди пуговиц и замков.

— Это зависит от цели вашего визита, миледи, — осторожно сказал он.

Умный человек, мысленно заметил Морр. Ни «чем обязан», ни «что вам угодно». Сразу оставляет себе пространство для побега.

Ты его уже любишь?

Я уважаю профессиональный страх.

Дион тем временем подошёл ближе, и всё в мастерской тут же стало как будто чуть теснее. Это вообще был его особый дар: входить в помещение так, что даже стены начинали чувствовать себя ответственными.

Он не повышал голос, не делал резких движений, не давил внешне, но хватало одного взгляда, чтобы у большинства людей начиналась внутренняя ревизия грехов.

— Нам нужна информация, — сказал он.

Не «мы хотели бы». Не «если это возможно».

И мастер, конечно, уловил это с полуслова.

— Если я могу помочь, милорд.

— Вы можете, — ответил Дион.

Я тем временем подошла к столу и положила на дерево ту самую пуговицу.

Маленькая вещь. Нелепо маленькая для того количества неприятностей, которое вокруг неё уже успело собраться.

Мастер посмотрел на неё. И вот здесь началось действительно интересное.

Он не дёрнулся. Не ахнул. Не уронил лицо в испуг.

Но рука, которой он потянулся к пуговице, замедлилась. И если бы я сама не искала именно такую реакцию, могла бы её пропустить. А я искала. И поэтому увидела всё: и эту паузу, и чуть сжатые губы, и то, как он не сразу поднял её, будто уже в эту секунду понял, что ответ, который от него ждут, будет неприятным.

— Вы её узнаёте, — сказала я.

Не спросила. Сказала. Он поднял на меня взгляд. Потом — на Диона. И только после этого всё-таки взял пуговицу в руки.

— Я узнаю работу, — ответил он.

— Уже лучше, — кивнула я. — Значит, зря мы не пришли сюда вчера.

Вчера вы были заняты тем, что бесили друг друга, лениво заметил Морр.

Очень вовремя.

Я стараюсь.

Дион не отвёл взгляда от мастера.

— Кто заказывал?

Вот здесь человек перед нами допустил маленькую, но очень человеческую ошибку: он слишком быстро покачал головой.

Не потому, что хотел соврать. Потому что испугался сказать лишнее раньше, чем оценит, насколько безопасно вообще говорить.

— Я не храню имён, милорд, — ответил он.

Я тихо выдохнула.

— Какая восхитительная неправда.

Мастер снова перевёл взгляд на меня, и на этот раз в нём появилось лёгкое, почти раздражённое напряжение, как у человека, который предпочёл бы иметь дело с одним опасным собеседником, а не с опасным собеседником и женщиной, которая умеет слушать слишком внимательно.

— Миледи, — сказал он, — в моей работе молчание — часть ремесла.

— А в моей работе выживание — часть характера, — ответила я. — Так что давайте не будем соревноваться в красивых формулировках и перейдём к тому месту, где вы всё-таки говорите полезное.

Дион очень коротко посмотрел на меня. Не с упрёком.

С тем самым знакомым выражением, в котором было что-то вроде: ты делаешь это раздражающе эффективно.

Я решила расценивать это как комплимент.

Мастер положил пуговицу обратно на стол, но пальцы с неё не убрал, словно она всё ещё давала ему время подумать.

— Это был не единичный заказ, — произнёс он наконец.

Тишина в мастерской стала плотнее.

Грегор, который до этого стоял с выражением полного отсутствия личности, чуть заметно изменил положение плеч. Даже Морр, кажется, насторожился, хотя внешне продолжал изображать кота, который просто наслаждается транспортировкой.

— Продолжайте, — сказал Дион.

Мастер сглотнул, и только сейчас я увидела, насколько ему не нравится всё происходящее. Не истерически. По-настоящему, по-взрослому не нравится — как человеку, который понимает, что одно неверное слово может сделать его либо полезным, либо мёртвым.

— Похожие вещи заказывали… партиями, — сказал он. — Не раз. И не для одного камзола.

Я опёрлась ладонью о край стола.

— Насколько «не для одного»?

Он бросил на меня взгляд.

— В первый раз — два десятка. Потом ещё. Не сразу, но через время. С небольшими изменениями по внутреннему рисунку и креплению.

Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Не озарение.

Скорее тот самый холодный, неприятный момент, когда догадка перестаёт быть догадкой и начинает складываться в форму.

— Два десятка, — медленно повторила я. — Это не компания за вином. Это уже хор, клуб по интересам или секта.

Губы Диона едва заметно дёрнулись.

— Твои формулировки отвратительны.

— Зато точны.

Я посмотрела на мастера.

— Зачем такие изменения?

Он пожал плечами, но движение вышло слишком напряжённым, чтобы казаться равнодушным.

— Для различения, полагаю. Внешне почти одинаковые, но для тех, кто знает, — нет. Одни чуть тяжелее. У других другой внутренний паз. Снаружи вы не поймёте, если не сравнивать в руках.

— То есть, — сказала я медленно, уже складывая картину вслух, — одинаковая форма для опознавания «своих», но мелкие отличия внутри для разделения между ними. Кто-то вроде внутреннего деления. Старшие. Младшие. Ближний круг. Что-то в этом роде.

Мастер ничего не сказал, но его молчание было красноречивее любого подтверждения. Дион перевёл взгляд на пуговицу.

— Это организация, — сказал он.

Не вопрос. Факт. Я медленно кивнула.

— И не маленькая. Один человек не заказывает два десятка одинаковых дорогих пуговиц с вариациями для собственного удовольствия, если только у него нет очень странных пристрастий к гардеробу.

— Или привычки менять одежду каждый час, — сухо добавил Дион.

— Тогда он всё равно был бы психически интереснее, чем мне хотелось бы.

Грегор, к моему огромному удовольствию, почти неуловимо вздохнул.

Морр тут же мысленно прокомментировал:

Он начинает уставать от тебя красивее, чем раньше.

Это наш совместный рост.

Дион тем временем уже работал.

Я прямо видела, как в нём щёлкает этот внутренний механизм, когда личное, раздражённое, уязвлённое отходит на второй план и на первый выходит человек, который привык собирать опасные вещи по кускам.

— Когда был первый заказ? — спросил он.

Мастер нахмурился.

— Точно не скажу. Несколько лет назад. Потом повторения.

Не одинаковыми промежутками. Но регулярно.

— Оплачивали кто?

Вот тут мужчина впервые замялся по-настоящему. Я почувствовала это ещё до ответа.

— Наличными, — сказал он.

— Конечно, — вздохнула я. — А то я уже начала надеяться на гениального злодея, переводящего деньги через дворцовую канцелярию.

Мастер, против воли, метнул на меня быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде усталого уважения.

Ничего, милый. Я тоже уже устала от аккуратных людей.

— Кто приходил за заказом? — продолжил Дион.

— Не всегда один и тот же. Но… — он замолчал.

— Но? — мягко подтолкнула я.

Он не сразу решился.

— Всегда из одного круга, — сказал он тихо. — По осанке. По речи. По тканям. Они могли менять лица, но не привычку двигаться так, будто весь остальной мир создан, чтобы уступать дорогу.

Я едва не хмыкнула.

— Смотри-ка, почти как ты.

Дион даже не удостоил меня взглядом.

— И вы никому не сообщили.

Это прозвучало не как обвинение. Как диагноз. Мастер опустил глаза на стол.

— О таких заказах не сообщают, милорд. О них либо молчат, либо долго не живут.

И вот это уже было по-настоящему полезно. Потому что страх, наконец, перестал быть общим фоном и обрёл очертания.

Я смотрела на этого человека и понимала: он не герой, не трус и не тайный союзник. Он просто ремесленник, которому не повезло оказаться между деньгами, властью и чужими секретами. И вот такие люди обычно знают куда больше, чем хотят.

— Хорошо, — сказала я. — Значит, у нас есть организация. Не один человек, не пара заговорщиков, а группа. С внутренней системой различий. С кругом людей, уверенно чувствующих себя при дворе. С доступом к деньгам, осторожностью и привычкой не светиться. Уже почти мило.

— Почти, — сказал Дион.

На этот раз его голос был слишком сухим для шутки. Я посмотрела на него внимательнее.

И вдруг очень ясно осознала: до этого момента мы всё ещё играли в частную беду. Кто-то столкнул меня, кто-то оставил записку, кто-то мелькнул на приёме. Неприятно, тревожно, но всё ещё локально.

А сейчас картина стала шире.

Настолько, что мне самой впервые за всё время захотелось не просто уколоть кого-нибудь остроумием, а выдохнуть и признать: да, всё это действительно больше, чем попытка убрать неудобную жену из неудобного брака.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — тихо спросил Дион, не глядя на меня.

— Если ты думаешь, что это уже не личная история, а что-то гораздо шире, — то да.

Он кивнул. Коротко. Как будто подтверждать это вслух было неприятно даже ему.

Мастер всё ещё стоял у стола, явно надеясь стать невидимым раньше, чем мы вспомним о его существовании. Но мне были нужны ещё ответы.

— Вы видели когда-нибудь похожую вещь не на заказе, а уже… вживую? На людях? — спросила я.

Он поколебался.

Потом всё-таки кивнул.

— Иногда. Но такие люди не любят, когда на них слишком долго смотрят.

— Это взаимно, — пробормотала я.

Дион наконец перевёл взгляд на меня.

— Ты узнаешь того мужчину, который был на приёме?

— Да, — честно ответила я. — Лицо — нет. Но если увижу ещё раз, узнаю по движению и рукаву.

— Значит, первый путь у нас есть, — сказал он.

— Выйти в свет снова и смотреть внимательнее, — кивнула я.

— Не «у нас», — автоматически начал он.

Я тут же повернулась к нему.

— Даже не начинай.

Он сощурился.

— Я просто сказал…

— Ты просто снова решил, что я буду сидеть дома и вышивать, пока ты один идёшь в логово людей, которые пытались меня убить? Нет, Дион. Нет.

Грегор, к его чести, даже не дёрнулся, хотя я почти физически ощутила, как у него внутри на секунду ожило предчувствие знакомого спора.

Морр лениво заметил:

Я люблю, когда вы начинаете рабочий разговор и за три секунды приходите к привычному состоянию взаимной невозможности.

Мы очень стабильны, мысленно ответила я.

Дион очень медленно выдохнул.

— Я не сказал, что ты не пойдёшь, — произнёс он. — Я сказал, что это один из путей.

Я моргнула.

— Надо же. Ты учишься говорить с людьми.

— Не порть момент.

Я чуть усмехнулась.

— Хорошо. Первый путь — свет и наблюдение. Второй?

И вот тут разговор наконец вышел туда, где, как мне казалось, он и должен был быть с самого начала.

Потому что если на меня охотятся, если существует группа людей, достаточно организованных, чтобы делать такие заказы и двигаться по кругам власти, если кто-то пытался убрать меня именно сейчас, то у всей этой прекрасной истории должен быть смысл.

Не потому что мир любит драму.

Потому что люди, устраивающие заговоры, редко вкладывают столько сил в бесполезные цели.

— Нужно понять, зачем, — сказала я вслух.

Дион посмотрел на меня пристально.

— Именно.

— То есть, — я скрестила руки, — не только «кто хочет меня убить», но и «почему меня вообще стоило убивать».

— Да.

— Уже приятно, — пробормотала я. — Наконец-то чувствую себя стоящей проблемы.

Мастер, кажется, не понял, можно ли в этот момент дышать. Грегор понял, что нельзя.

Морр мысленно фыркнул.

У тебя восхитительно нездоровая реакция на угрозу собственной жизни.

Это называется стиль.

Дион, разумеется, не отвлёкся.

— Что в тебе могло быть настолько важным? — произнёс он, и это уже был вопрос не ко мне одной, а в пространство, в факты, в ту часть истории, которая пока оставалась скрытой. — Не просто для дома. Не просто для брака. Для кого-то, кто действует так.

Я смотрела на него. Потом на пуговицу. Потом на мастера, который явно молился всем доступным ремесленным богам, чтобы мы ушли до того, как придумаем ещё что-нибудь.

— Значит, — сказала я медленно, — у нас два хода. Первый: найти этого мужчину в свете и понаблюдать. Второй: копать, что именно во мне или вокруг меня так сильно кому-то мешает.

Дион кивнул.

— Да.

— И вот второй вариант мне нравится меньше, — честно призналась я. — Он звучит так, будто придётся трогать прошлое.

На секунду его взгляд изменился. Совсем чуть-чуть. Но я заметила. И это было интересно.

Потому что, кажется, в этой части разговора ему уже было не просто логически неприятно. Ему было неудобно лично.

— Мы будем трогать всё, что нужно, — сказал он.

— Сурово, — заметила я. — Но хотя бы честно.

Мастер, похоже, решил, что это его шанс вернуться к молчанию, но я ещё не закончила.

— Последний вопрос, — сказала я, снова глядя на него. — Такие заказы всё ещё могут идти?

Он побледнел едва заметно.

И именно поэтому я поняла: могут.

— Да, — ответил он после паузы. — Если у них пополнение.

Тишина в мастерской на секунду стала почти неподвижной.

Пополнение.

Вот теперь это уже было не просто общество по интересам. И не просто «группа». Это была структура, которая росла.

И это мне не нравилось. Совсем.

— Прелестно, — сказала я. — Просто прелестно.

Дион очень тихо поблагодарил мастера. Не тепло. Не мягко. Но именно так, как благодарят людей, которых не собираются отпускать из виду.

Когда мы вышли на улицу, воздух показался вдруг ярче и резче, чем до этого. Город всё так же шумел, люди всё так же торговались, спорили, куда-то спешили, но теперь за всем этим уже проступала другая глубина. Словно под обычной жизнью шла ещё одна — тише, опаснее, собраннее.

— Мне это не нравится, — сказала я.

— Мне тоже, — отозвался Дион.

— И что особенно обидно, — добавила я, — это совершенно не помогает решить, чего именно я хочу больше: найти того мужчину или понять, почему я настолько важная.

— Ты сейчас опять начнёшь шутить, — сказал он.

— Конечно. А что ты предлагаешь? Падать в обморок от масштаба?

— Это было бы хотя бы ново.

Я остановилась и посмотрела на него.

— Вот так, значит? Ты всё же надеешься увидеть, как я ломаюсь?

Он выдержал мой взгляд.

— Нет, — сказал он тихо. — Я уже понял, что этого не будет.

И, как ни странно, именно этот ответ оказался гораздо правильнее любого другого.

Глава 29

Если бы кто-то когда-нибудь всерьёз взялся составлять перечень вещей, которые Дион де Кассель переносит особенно плохо, я была почти уверена, что где-то между «непредсказуемое поведение при дворе» и «намёки на потерю контроля» обязательно стояло бы нечто вроде: жена, которая после разговора о тайной организации не идёт немедленно домой, а решает внезапно устроить прогулку по городу.

И, как человек, искренне уважающий чужие слабости, я, разумеется, не могла не ткнуть именно туда.

Мы вышли из мастерской не торопясь, но и не в той расслабленной походке, с которой ходят люди, довольные жизнью и количеством врагов в ней. В голове ещё звенели слова мастера, в руках у Диона оставалась эта его собранность, ставшая уже почти физической, а у меня внутри неприятно, но отчётливо перекатывалась новая мысль: это не один человек, не два обиженных аристократа и не случайный идиот с плохими намерениями. Это что-то большее. И, что хуже всего, оно не скрывается в каком-то условном подвале с факелами и дурацкими масками, а вполне себе живёт рядом, носит хорошие ткани, умеет молчать и, вероятно, уже не раз улыбалось мне в лицо.

Именно поэтому я остановилась посреди улицы и заявила:

— Мы не идём обратно.

Дион, сделавший уже три шага в сторону, где, по его внутреннему плану, нас наверняка ждал прямой и разумный путь домой, обернулся так медленно, будто этим движением пытался дать себе время не сказать что-нибудь совершенно лишнее.

— Изель.

Ни вопроса. Ни уточнения. Просто имя тем самым голосом, которым обычно предупреждают о грозе, пожаре и глубокой ошибочности твоего текущего выбора.

Я сложила руки на груди и посмотрела на него с максимально мирным выражением лица.

— Да?

— Мы идём домой.

— Нет, — ответила я с той вежливой мягкостью, которая выводила его из себя, пожалуй, даже эффективнее, чем прямой вызов. — Мы, Дион, только что узнали, что на меня охотится не один человек, а, по всей видимости, целое сборище хорошо одетых любителей коллективного безумия, и теперь, хочешь ты того или нет, я собираюсь хотя бы сорок минут не чувствовать себя живой мишенью.

Он посмотрел на меня так, будто мысленно уже примерял несколько форм отказа и ни одна из них не обещала лёгкой победы.

— Это не повод шляться по городу.

— «Шляться» — какое оскорбительное слово для женщины, которая всего лишь хочет прогуляться, купить бессмысленные вещи и выпить чаю после того, как её жизнь снова стала подозрительно насыщенной.

— Я не шутил.

— А я, к сожалению, шучу даже когда очень серьёзна. Это мой художественный недостаток.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я, хорошо зная, что если дать ему сейчас набрать полные лёгкие дисциплины и здравого смысла, он начнёт давить так уверенно, что мне придётся либо поссориться с ним прямо здесь, либо признать, что иногда он звучит подозрительно разумно, а это уже опасная тропа, продолжила первой:

— Мы узнали главное. Мы не забыли ничего важного. Мы не стоим сейчас посреди тайного собрания с ножом у горла. И, что куда важнее, если я сию минуту вернусь в дом, сяду в кресло и начну смотреть в стену, я начну думать слишком много, а это, как показывает практика, редко делает меня милее.

Морр, по-прежнему совершенно непристойно довольный жизнью на руках у Грегора, лениво произнёс у меня в голове:

На этот раз я даже поддержу тебя не из любви к хаосу, а из уважения к точности формулировки.

Ты просто не хочешь домой.

Разумеется. В городе пахнет жареным тестом, рыбой, лошадьми и возможностями. В доме — только вами двумя и подавленной напряжённостью.

Я почти улыбнулась.

Дион же, разумеется, этого не видел и потому продолжал смотреть только на меня — слишком внимательно, слишком прямо, как будто всерьёз пытался решить, где именно у моего упрямства слабое место.

Не нашёл.

И это, кажется, тоже его раздражало.

— Час, — сказал он наконец, так, словно шёл на уступку не мне, а самому понятию абсурда.

— Полтора, — тут же ответила я.

— Ты испытываешь судьбу.

— Нет, я улучшаю договор.

— Час.

Я сделала вид, что глубоко задумалась.

Повернула голову, будто проверяя солнце над крышами, оценивая тени, настроение улиц и вообще весь трагический масштаб ситуации.

Потом кивнула.

— Хорошо. Час. И ты не будешь делать лицо человека, которого я насильно вытащила на казнь.

Он медленно прищурился.

— Я не обещал второй пункт.

— Тогда я возьму тебя за первый и продолжу морально обрабатывать по дороге.

Грегор, стоявший чуть сбоку и держащий на руках Морра с тем скорбным достоинством, которое было достойно отдельной поэмы, заговорил именно в этот момент:

— Миледи, полагаю, если прогулка уже признана неизбежной, будет разумнее держаться оживлённых улиц.

Я повернулась к нему с такой искренней теплотой, что он, кажется, сразу заподозрил подвох.

— Грегор, вы становитесь мне всё дороже.

— Это, боюсь, тревожный признак, — сухо ответил он.

— Для вас — безусловно.

Морр, устроивший хвост так, будто лично ставил точку в чужом терпении, чуть приоткрыл глаза.

Он начинает адаптироваться.

Это называется «смирение», ответила я.

Нет. Это называется «медленно умирать и не жаловаться».

Я хмыкнула, развернулась и пошла вперёд, уже заранее чувствуя то особое, лёгкое, почти детское удовольствие, которое возникает от простого факта: ты только что выиграла у очень упрямого мужчины маленькую, но прекрасную битву, и теперь весь город внезапно становится чуть ярче.

Днём город жил не так, как замок.

В замке всё всегда казалось выстроенным, отделанным, доведённым до нужной формы. Даже спонтанность там, подозреваю, имела своё место, обивку и заранее прописанный маршрут. Здесь же жизнь шла неопрятнее, шумнее, честнее и потому, как ни странно, легче.

Здесь пахло хлебом и горячим маслом, влажным камнем и кожей, терпкими травами, дешёвым табаком, мокрой шерстью, конским потом и чем-то сладким, доносящимся из лавок со сдобой. Здесь дети бегали слишком быстро, торговцы спорили слишком громко, женщины смеялись так, как никогда не смеются в залах при дворе, а мужчины ругались с тем чувством, будто искренне вкладывали в это весь накопленный жизненный опыт.

И среди всего этого мы шли, как маленькая процессия очень разного уровня внутреннего благополучия.

Я — с лёгким, совершенно бессовестным удовольствием.

Дион — с лицом человека, который всё ещё уверен, что делает ошибку, но уже решил её контролировать.

Грегор — с Морром на руках и тем выражением, которое говорило: да, я всё ещё жив, но не спрашивайте, какой ценой.

И два стражника позади, из которых Рейл, кажется, никак не мог определить, чего именно ему бояться сильнее: внешней опасности или того, что я снова внезапно остановлюсь и спрошу его что-нибудь неуместно человечное.

Я не стала разочаровывать.

— Рейл, — сказала я через плечо.

Он вздрогнул так явно, что мне пришлось стиснуть губы, чтобы не рассмеяться.

— Да, миледи?

— Вы так напряжены, будто идёте не за мной, а на исповедь.

— Я просто внимателен.

— Нет, — мягко возразила я. — Вы просто сейчас лопнете от старания.

Второй стражник, шедший рядом, резко уставился куда-то в сторону, изо всех сил изображая отсутствие слуха.

Я усмехнулась, и Дион, шедший рядом, бросил на меня быстрый взгляд.

— Что тебя так веселит?

— Жизнь, — ответила я. — Удивительно бодрящее явление, особенно когда за тобой ходят с такими лицами.

— Их задача — не смешить тебя.

— Это я уже поняла. Но, к счастью, у меня богатое воображение.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось для такой реплики, и я, как и всегда в последние дни, слишком остро ощутила этот взгляд. Не как угрозу. Не как раздражение. Хуже. Как что-то, к чему можно привыкнуть, если вовремя не опомниться.

Поэтому я, как умная женщина, немедленно свернула в первую попавшуюся интересную лавку

Она была узкой, но глубокой, похожей на карман, набитый всеми вещами, которые человек покупает не потому, что они ему необходимы, а потому что без них почему-то становится грустнее.

Над дверью висели стеклянные подвески, на полках лежали сложенные платки, ленты, тонкие браслеты, деревянные шкатулки, флаконы с духами, чайные смеси в маленьких бумажных пакетиках, резные шпильки, броши, керамические чашки, а в дальнем углу стояла целая полка с ошейниками, игрушками и мисками для домашних животных, оформленная с такой любовью, будто городские коты и собаки управляли половиной торговли.

Хозяйка лавки оказалась подвижной женщиной с яркими глазами и тем типом лица, который сразу вызывает доверие у одних и панику у других, потому что такой человек замечает всё.

Она посмотрела на нас, быстро оценила расстановку сил и — к моей искренней симпатии — не стала ни кланяться чрезмерно низко, ни изображать оглушительную слепоту от страха перед Дионом.

— Добрый день, миледи, милорд, — сказала она живо. — Если вы пришли за чем-то скучным, боюсь, я вас разочарую.

— Наоборот, — ответила я, уже чувствуя, что мы подружимся. — Именно это я и надеялась услышать.

Я медленно пошла вдоль полок, разглядывая всё подряд. Это было не просто приятно — это было необходимо. После мыслей о тайных группах, заказах, системах различий и людях, которые слишком уверенно ходят по двору, мне отчаянно хотелось чего-то простого и бессмысленного. Красивого. Чужого. Рукотворного. Чего-то, что существует просто потому, что кому-то захотелось это сделать, а кому-то — купить.

— Не увлекайся, — негромко сказал Дион у меня за спиной.

— Ты сейчас серьёзно пришёл в лавку с лентами и ароматными маслами, чтобы читать мне нотации о чувстве меры?

— Я пришёл, потому что ты сюда вошла.

— То есть любовь всё-таки существует.

— Не начинай.

Я остановилась у стойки с браслетами, где среди тонких женских вариантов, бусин и кожаных ремешков лежал один, выбивавшийся из общей картины. Тёмная кожа. Никаких украшательств. Матовый металл, чуть потемневший, сдержанный, почти суровый.

Я взяла его в руки. Покрутила. Посмотрела на Диона.

Он, разумеется, уже понял, к чему всё идёт, и успел заранее внутренне возмутиться.

— Нет, — сказал он.

— Да, — возразила я.

— Нет.

— Господи, Дион, у тебя поразительная способность вести себя как человек, которому даже подарок нужно вручать через угрозы.

— Мне не нужен браслет.

— А тебе и жена, насколько я помню, была не нужна, — мягко заметила я. — И тем не менее, некоторые вещи прекрасно приживаются, если не ныть раньше времени.

Грегор тихо вдохнул. Морр, всё ещё восседавший у него на руках, мысленно захлебнулся от удовольствия:

Вот ради этого я и существую.

Чтобы слушать, как я довожу людей?

Чтобы свидетельствовать твоё искусство.

Я протянула браслет Диону.

Он не взял сразу.

Просто смотрел на него, потом на меня, и в этом коротком обмене взглядами было слишком много для такой мелочи: его раздражение, моё упрямство, какое-то смешное, почти домашнее напряжение и ощущение, что мы оба прекрасно понимаем — если он сейчас откажется, я буду действовать ему на нервы весь оставшийся день.

— Зачем? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Потому что он тебе подходит. Очень в твоём духе.

Хозяйка лавки, которая, как я сразу заметила, прекрасно слышала всё, что стоило слышать, едва заметно улыбнулась.

Дион всё-таки взял браслет. Не надел, конечно. Но взял.

И я решила пока не давить дальше. Умная женщина знает, когда нужно остановиться.

Я редко бывала такой женщиной, но иногда всё же случалось.

Потом я повернулась к Грегору.

— А теперь вы.

— Миледи…

— Нет. Не начинайте даже. Вы слишком долго ходите с лицом человека, который обязан нравиться только протоколу.

Я быстро перебрала несколько вещей и почти сразу нашла булавку для платка или воротника. Строгая, серебристая, с крошечной резной вороной в центре. Издалека — почти приличная. Вблизи — подозрительно живая.

— Идеально, — сказала я.

Грегор посмотрел на булавку так, будто она была медицинским заключением.

— Это шутка?

— Нет, — честно ответила я. — Это улучшение.

— Миледи, я не…

— Вы будете её носить, — сказала я с тем самым мягким нажимом, против которого люди почему-то возражают хуже, чем против приказа. — Потому что если я уже вынуждена терпеть ваш осуждающий взгляд каждый день, то хочу хотя бы, чтобы в этом была какая-то художественная ирония.

На этот раз даже Дион отвернулся слишком быстро, чтобы я не заметила — он явно прятал улыбку.

Маленькая победа. Булавка перекочевала в руки Грегора.

Он взял её с достоинством человека, который смирился с тем, что судьба в последнее время проверяет его исключительно через меня.

— Благодарю, — сказал он.

— Пока рано. Вы ещё не поняли, насколько очаровательно будете смотреться.

Морр уже буквально светился от внутреннего счастья.

Он сейчас уронит и тебя, и меня, если ты продолжишь.

Значит, придётся любить нас аккуратнее.

И, наконец, я подошла к полке с кошачьими вещами. Морр резко насторожился.

Нет.

Да.

Не смей.

Ты слишком давно живёшь без должного оформления.

Я хищник, а не подушка с бубенцом.

Как скажешь, кивнула я, а потом взяла самый чудовищно прекрасный ошейник из всех возможных: чёрный бархат, тонкий серебристый замочек и маленькая круглая подвеска, которая при движении давала не звон, а едва слышный металлический шорох.

Я тебя предам, сказал Морр.

Ты и так предаёшь меня ежедневно своим характером.

Я, не давая ему времени устроить драму мирового уровня, застегнула ошейник у него на шее. Морр замер. Потом очень медленно повернул ко мне голову и посмотрел так, как смотрят существа, которые намерены мстить красиво и с фантазией.

Это оскорбление.

Это стиль.

Это унижение.

Это аксессуар.

Хозяйка лавки, кажется, едва удержалась, чтобы не рассмеяться в открытую.

— Ему очень идёт, — сказала она.

— Благодарю, — отозвалась я. — У него тяжёлый характер, но хорошая шея.

Даже Грегор на этот раз явно не был уверен, что способен сохранить прежнее лицо. Я, конечно, не могла этим не воспользоваться.

— Ну и раз уж мы сегодня окончательно превратили рабочий выход в личную катастрофу, — сказала я, продолжая обход, — нужно взять что-нибудь Норе и Тарну.

Для Норы я выбрала тонкую тёмно-зелёную ленту для волос, красивую, но без кричащей роскоши, и маленький флакон духов с запахом мяты, яблока и чего-то прозрачного, почти утреннего. Для Тарна — аккуратный садовый нож с резной деревянной ручкой и крошечный мешочек редких семян, который хозяйка преподнесла мне с таким выражением, будто вручала не товар, а личное обещание весны.

— Ты слишком быстро вписалась в местную жизнь, — заметил Дион, когда я складывала покупки.

Я подняла на него глаза.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

— Мне нравится, когда ты наблюдаешь вещи, которые вообще-то хорошие.

— Не привыкай.

— Поздно.

Он вздохнул и забрал часть свёртков прежде, чем я успела возразить.

Ничего не сказал. Просто сделал это так естественно, что ругаться было уже глупо.

И, что хуже всего, — приятно.

Глава 30

Чайная, куда я затащила их после лавки, оказалась тихой, тёплой и уютной ровно настолько, чтобы даже Дион перестал выглядеть как человек, которого привели в логово моральной деградации. Низкие столики, запах трав и выпечки, гул не громких, а убаюкивающих разговоров и хозяйка, которая, увидев нас, не испугалась, а только оценивающе прищурилась, словно сразу определила: эта компания либо оставит хорошие чаевые, либо великолепную историю.

Мы заняли стол у окна.

Морр, которого я всё-таки забрала у Грегора — не из жалости, нет, просто из чувства меры, — устроился рядом на мягкой скамье с выражением оскорблённого достоинства.

Не дуйся, сказала я мысленно.

Я не дуюсь. Я формирую легенду о насилии над редкими животными.

Ты редкое бедствие.

И всё же.

Чай принесли быстро: крепкий тёмный для Диона, травяной для меня, какой-то особенно строгий, без сладости и излишеств, для Грегора, а к нему — пирог с ягодами, тёплые булочки, тонко нарезанный сыр и яблоки в мёде.

Я откусила булочку и почти закрыла глаза от удовольствия.

— Если хочешь, я могу заказать ещё дюжину и смотреть, как ты пытаешься сохранить лицо, — сказал Дион.

Я открыла глаза.

— Ты сейчас очень опасно близко подошёл к тому, чтобы стать приятным человеком.

— Это единичный случай.

— Очень надеюсь. Я ещё не готова к таким потрясениям.

Пауза, в которой мы оба сделали вид, будто заняты едой, была короткой, но насыщенной. После города, после лавки, после того, как он молча взял мои свёртки, а я почему-то не стала спорить, это молчание ощущалось уже не как натянутость, а как что-то куда более коварное — привычка.

И это мне нравилось подозрительно сильно.

— Итак, — сказала я, вернув чашку на блюдце, — у нас есть группа хорошо одетых любителей тайного членства, и меня это по-прежнему раздражает.

— Уже «раздражает»? — заметил Дион. — В мастерской твои формулировки были ярче.

— В мастерской было меньше чая и больше драматического освещения. Не отвлекайся.

Он слегка склонил голову, принимая эту милость.

— Хорошо. Итак?

— Итак, — повторила я, — если у нас действительно не один человек, а организация, то выходит, что искать нам нужно не просто имя, а структуру. И вот тут мне особенно не нравится вопрос, который ты так деликатно оставил висеть в воздухе.

— Почему именно ты, — сказал он.

Я кивнула.

— Да. Потому что, согласись, если кто-то собирает кружок по интересам с дорогими пуговицами, аккуратными различиями внутри и привычкой к двору, то это уже не про «Изель всем надоела».

— Это было бы слишком обидно просто, — сухо заметил он.

— Именно. А я, знаешь ли, хочу, чтобы в моей потенциальной гибели было хотя бы приличное обоснование.

Грегор очень тихо вдохнул. Я повернулась к нему.

— Вы тоже можете говорить, если у вас есть мысли. Мы вас сюда не как декорацию привели.

— Иногда, миледи, я начинаю в этом сомневаться, — сказал он.

— Это из-за ворона?

— Это из-за всего.

Я улыбнулась.

— Прекрасно. Значит, вы уже часть команды.

Он замолчал на секунду, как будто обдумывал степень своей обречённости, а потом всё-таки произнёс:

— Если дело не в леди Изель как таковой, а в чём-то, что связано с её положением, телом, именем или браком, тогда вопрос «почему именно она» действительно важнее, чем «кто был в рукаве у окна».

Я облокотилась на стол.

— Вот. Уже лучше. Спасибо.

Дион бросил на меня взгляд.

— Ты не умеешь разговаривать с людьми без ощущения, что слегка над ними издеваешься?

— Нет, — честно ответила я. — Но, как ни странно, они всё равно остаются рядом.

— Возможно, потому что у них нет выбора.

— У тебя тоже нет?

Он замолчал.

И на секунду в тёплой чайной, среди булочек, мёда и чужих спокойных голосов, между нами вдруг возникло нечто совершенно неуместное — короткий, слишком прямой взгляд, в котором было больше, чем хотелось бы разбирать при свидетелях.

Я первой отвела глаза. Очень разумно. Очень зрело.

Потом взяла чашку, чтобы занять руки.

— Значит, — сказала я, возвращая разговор к расследованию, пока он не пошёл в ту сторону, где моя язвительность рисковала дать сбой, — у нас всё ещё два пути. Первый — тот мужчина с приёма. Если я увижу его снова, узнаю.

— Да, — кивнул Дион. — И это значит, что придётся снова выходить в свет.

— Бедняжка, — тихо вздохнула я. — Ты как-то слишком часто вынужден появляться со мной на людях. Я уже начинаю думать, что тебе нравится страдать публично.

— Мне нравится не упускать нужные вещи.

— Это был очень красивый способ не признать, что я — нужная вещь.

— Ты не вещь.

Он сказал это без паузы. Без тени усмешки. Так быстро, что я на секунду даже потеряла возможность ехидничать.

Неприятное ощущение. Не рекомендую.

— Хорошо, — произнесла я уже тише. — Тогда скажем так: нужный человек.

Он ничего не ответил. Но не отвёл взгляд. И именно это почему-то оказалось опаснее любых слов.

Морр, наблюдавший за нами с видом существа, которое давно уже всё поняло и устало ждать, когда до людей дойдёт очевидное, мысленно сказал:

Вы двое когда-нибудь устанете делать вид, что спорите не с тем, что вам нравится, а только с формулировками?

Я тебя отдам Тарну жить в теплице.

Меня там будут кормить.

Ты отвратительно приспособлен к жизни.

Спасибо.

— Второй путь, — сказал Дион, и я чуть не поблагодарила его вслух за то, что он тоже решил не оставаться в этой паузе дольше нужного, — понять, что именно в тебе может быть настолько важно.

Я поставила чашку. Медленно.

— И вот это мне нравится меньше.

— Мне тоже.

— Даже странно, — сказала я. — Обычно на самых неприятных вещах ты становишься особенно собранным.

— Я и сейчас собран.

— Нет. Сейчас ты выглядишь так, будто заранее ненавидишь всё, что мы там найдём.

На секунду он отвёл взгляд к окну, за которым город шёл своей жизнью, и я поймала себя на мысли, что в такие моменты он выглядит не старше, нет, но… тяжелее. Как человек, который давно уже живёт не только тем, что делает, но и тем, что носит в себе.

— Возможно, — сказал он.

Я не стала давить. Не потому что не хотела. Потому что это было бы слишком. Вместо этого я взяла ещё кусочек пирога и посмотрела на него поверх тарелки.

— Если всё это приведёт нас к чему-то очень неприятному, я всё равно хочу знать.

— Я знаю.

— Тогда не вздумай играть в защитника от реальности.

— Слишком поздно.

Я фыркнула.

— Ненавижу, когда ты иногда говоришь удачные вещи.

— Ложь.

— Наглая.

— Почти талантливая.

Грегор тихо опустил взгляд в чашку.

— Вы выглядите усталым, — заметила я.

— Это потому, что я нахожусь здесь, — ответил он без тени эмоции.

— А раньше вы были где? В более приличных мирах?

— В более предсказуемых обстоятельствах.

— Вам здесь скучно?

— Нет, госпожа. И это меня тревожит.

Я не выдержала и рассмеялась. Даже Дион на этот раз не спрятал полностью улыбку.

И вот так, среди чая, пирога, ошейника на Морре, булавки с вороном, браслета, который Дион всё ещё не надел, но положил рядом с собой на стол, и разговоров о людях, которые собирают тайные кружки по интересам, я вдруг почувствовала ту самую странную, почти нелепую полноту жизни, которую невозможно было бы объяснить никому в моём прошлом мире.

И, что особенно забавно, я уже почти перестала хотеть это объяснять.

Домой мы возвращались медленнее. Не потому что устали.

Потому что день неожиданно приобрёл ту форму, которую я бы, наверное, назвала хорошей, если бы в этой форме не было тайных организаций и попыток убийства.

Солнце уже клонилось ниже, город становился мягче, золото света ложилось на стены и плечи прохожих, и всё это выглядело так спокойно, что поверить в скрытый под этим слой было почти невозможно.

Но я уже знала, что он есть.

И всё равно шла, держала свёртки, чувствовала рядом Диона, слышала за спиной шаги Грегора и редкие мысленные комментарии Морра, и от этого день не становился тяжелее. Напротив.

Он становился моим.

А это, пожалуй, было куда страшнее и прекраснее любого заговора.

Глава 31

Дом встретил нас тишиной, и после городского шума она показалась почти роскошью.

Не той тяжёлой, вымершей тишиной, от которой хочется говорить шёпотом и лишний раз не двигаться, а мягкой, глубокой, обжитой. В ней слышалось потрескивание огня где-то в боковой каминной, далёкие шаги слуг, шелест ткани, тихий голос Норы в коридоре и ровное дыхание большого дома, который уже не казался мне чужим.

Я остановилась в холле на пару секунд, стягивая перчатки, и вдруг поймала себя на том, что не думаю: вот это магический мир, вот это замок, вот это странная новая жизнь. Нет. Я просто вернулась домой после длинного, утомительного, но почему-то очень живого дня.

И это было настолько неожиданно, что я даже не сразу нашлась, чем внутренне это прокомментировать.

Непорядок. Я обычно нахожу, чем прокомментировать что угодно: мужа, кота, угрозу убийства, чужую пуговицу, собственную смерть, если понадобится. А тут — тишина. Опасный симптом, почти романтика.

Ты опять застыла, лениво сообщил Морр у меня в голове. Или это новый способ изображать загадочность?

Я повернула голову.

Грегор всё ещё держал его на руках.

И если бы кто-то утром сказал мне, что к вечеру одним из самых светлых впечатлений дня станет дворецкий с лицом скорбного достоинства, несущий чёрного кота в бархатном ошейнике, я бы, наверное, попросила этого человека лечь и не вставать без лекаря.

Морр же выглядел совершенно счастливым.

Нет, он, конечно, делал вид, что унижен, сломлен и почти готов написать мемуары о страданиях благородного зверя в человеческом обществе, но хвост у него лежал слишком довольно, а глаза слишком нагло поблёскивали.

— Вы можете его отпустить, — сказала я Грегору. — Хотя признаю: в таком виде вы выглядите почти празднично.

Грегор медленно посмотрел на меня.

— Миледи, я предпочёл бы, чтобы праздничные обстоятельства в моей жизни выглядели иначе.

— Какая жалость. А я уже почти хотела внести это в распорядок дома.

— Я был бы вынужден подать прошение об отставке.

— Не драматизируйте. Морр легче большинства ваших обязанностей.

— Физически — возможно, — сухо ответил Грегор. — Морально — нет.

Морр поднял голову и довольно прищурился.

Он начинает меня понимать.

Дион, стоявший рядом, наконец не выдержал и тихо усмехнулся.

Очень тихо. Почти незаметно.

Но я уже научилась ловить эти редкие, незаконные признаки его нормальности.

— Что? — спросила я, сразу поворачиваясь к нему.

Он вернул лицу привычную выдержку.

— Ничего.

— Нет уж, милорд, поздно. Я видела. Ты почти улыбнулся.

— Тебе показалось.

— Мне многое кажется, но это было слишком ценно, чтобы я позволила тебе уничтожить улику.

— Если ты начнёшь вести учёт моих улыбок, — сказал он, снимая перчатки, — боюсь, список будет коротким.

— Зато исторически значимым.

Грегор осторожно поставил Морра на пол, и кот немедленно сделал вид, что сам принял решение спуститься. Потом сел, поправил плечами ошейник — да, именно плечами, коты умеют выглядеть так, будто у них есть плечи и мнение о каждом, кто рядом, — и демонстративно прошёлся по холлу.

— Он красуется, — сказала я.

Я оцениваю посадку изделия, возмутился Морр.

Ты красуешься.

Я страдаю красиво.

Это уже ближе к правде.

В этот момент на лестнице появилась Нора.

Она сначала смотрела на меня, потом на свёртки в руках, потом на Морра в ошейнике, потом на Грегора, который, как мне показалось, выглядел так, будто хотел бы, чтобы про его участие в кошачьем транспорте никто и никогда не узнал, хотя было уже поздно: я знала, Дион знал, Морр знал, а значит, история обрела бессмертие.

— Миледи, — сказала Нора осторожно. — Всё прошло хорошо?

— Смотря что считать хорошим, — ответила я, протягивая ей один из аккуратно перевязанных свёртков. — Если то, что никто не умер, Дион не посадил меня под замок, Грегор выжил с котом на руках, а Морр получил ошейник и теперь делает вид, что это политическая трагедия, то да, всё прекрасно.

Нора моргнула. Потом посмотрела на свёрток.

— Это мне?

— Нет, это я просто тренирую ваше удивление, — сказала я. — Конечно тебе.

Она взяла подарок так осторожно, будто это была не лента и флакон духов, а редкий артефакт, способный обидеться от неправильного движения. Медленно развязала шнурок, развернула ткань и на секунду застыла.

Я видела, как меняется её лицо.

Не резко. Не так, как в театре, где все чувства обязаны быть видны с последнего ряда. Сначала лёгкое недоверие, потом растерянность, потом тихая, почти детская радость, которую она тут же попыталась спрятать, потому что в этом доме, похоже, все были профессионалами по прятанию себя. Даже слуги. Особенно слуги.

— Миледи… — начала она.

— Если ты сейчас скажешь, что это слишком дорого, слишком красиво или слишком не нужно, я обижусь.

— Я хотела сказать спасибо.

— Вот это уже лучше. Продолжай в том же духе, и мы сработаемся.

Нора улыбнулась, прижимая ленту к ладони.

— Спасибо. Правда. Она очень красивая.

— А духи не открывай рядом с Морром, — предупредила я. — Он и так считает, что весь мир должен пахнуть исключительно им.

Наглая ложь, возмутился Морр.

Дион стоял чуть в стороне и молча наблюдал.

Это молчание было особенным. Не холодным, как раньше, когда он будто отгораживался от всего, что касалось меня и дома. Сейчас он смотрел так, будто отмечал детали: как Нора держит подарок, как я делаю вид, что это всё пустяк, как Грегор пытается не смотреть слишком прямо, чтобы не обнаружить, что тоже участвует в чём-то тёплом, а Морр носит ошейник с видом поверженного монарха.

— Что? — спросила я Диона, не выдержав.

— Ничего.

— Опять «ничего». У тебя сегодня словарный запас как у дверной петли.

— Я просто смотрю.

— Опасное занятие.

— Я уже заметил.

Я почему-то не нашла, что ответить сразу, и это было возмутительно. Поэтому я выбрала самый безопасный путь: резко вспомнить о следующем подарке.

— Тарн в саду?

Нора кивнула.

— Да, миледи. Он просил не беспокоить его до ужина, потому что пересаживает какие-то редкие кусты.

— Значит, самое время его побеспокоить.

— Разумеется, — тихо сказал Дион. — Ты же не могла оставить хотя бы одного человека в покое.

— Не говори так, будто это недостаток. В доме должна быть жизнь.

— До покушения на тебя она тоже была.

— Была, — согласилась я. — Но, подозреваю, скучнее.

Грегор почти незаметно опустил взгляд. Я заметила.

— Вы согласны, Грегор?

— Я, миледи, предпочёл бы не отвечать на этот вопрос без предварительной консультации с чувством самосохранения.

— Мудро.

— Опыт, — сухо сказал он.

Сад к вечеру был прохладным и пах влажной землёй.

После лавок, чайной, улиц и разговоров он казался особенно тихим, но не пустым. Здесь всё работало медленнее. Даже воздух будто двигался осторожнее, чтобы не мешать растениям делать свои загадочные зелёные дела.

Тарн действительно был у грядок, склонившись над какими-то ростками, и выглядел так, будто с корнями разговаривать ему легче, чем с людьми. Впрочем, я его понимала. Корни, по крайней мере, не устраивают закрытые приёмы и не носят подозрительные пуговицы.

— Тарн, — позвала я.

Он выпрямился, обернулся и, увидев нас, окинул взглядом всю процессию: меня со свёртком, Диона рядом, Грегора чуть позади, Морра в ошейнике.

— День был насыщенный, — сказал он вместо приветствия.

— И это ещё мягко сказано, — ответила я. — У меня для тебя подарок.

Он посмотрел на свёрток без суеты, но с тем особым вниманием, которое у него появлялось ко всему материальному и полезному.

— Мне?

— Нет, кустам. Но вручить решила через тебя.

Он взял свёрток, развернул, достал садовый нож и мешочек с семенами. Нож он оценил первым: провёл пальцем по рукояти, проверил баланс, посмотрел на лезвие. Потом открыл мешочек, вдохнул запах семян и вдруг посмотрел на меня совсем иначе.

— Такие редко продают.

— Значит, я удачно сунула нос не туда.

— Удачно, — кивнул он. — Хорошие семена. Капризные, правда.

— Мне почему-то кажется, что у вас с капризными существами хороший контакт.

Тарн перевёл взгляд на Морра. Морр сел ровнее.

Не смей, сказал он мне мысленно.

Я ничего не говорила.

Ты подумала.

Имею право.

Тарн хмыкнул.

— Капризные иногда лучше растут. Если их не ломать.

Фраза была сказана вроде бы о семенах.

Конечно. Разумеется. О чём же ещё.

Но Дион рядом почему-то посмотрел на меня, а я сделала вид, что очень внимательно разглядываю нож, хотя нож был уже у Тарна.

— Спасибо, — сказал садовник просто. — Посажу завтра.

— Если вырастет что-то красивое, я буду считать себя соучастницей.

— Будете.

На обратном пути в дом я шла чуть медленнее. Не потому, что устала. Хотя устала тоже.

Просто мне вдруг нравилось, как этот день тянется, не торопясь закончиться. Странный день. В нём были угрозы, пуговицы, тайные заказы, лавка, подарки, ошейник Морра, почти-улыбка Диона и семена в ладонях Тарна. Человечество, как всегда, умудрилось смешать опасность и уют в одну тарелку и назвать это нормальной жизнью.

Грегор надел булавку вечером.

Я заметила это не сразу.

Мы уже вернулись в гостиную, где слуги готовили столик для лёгкого ужина, Дион о чём-то тихо говорил с одним из управляющих, Нора уносила мои перчатки, Морр демонстративно занимал лучшее место на диване, и всё выглядело почти мирно, когда я повернулась — и увидела маленького серебряного ворона на шейном платке Грегора.

Я остановилась. Очень медленно улыбнулась.

Грегор, как человек умный, понял, что опасность приближается, ещё до того, как я открыла рот.

— Вы её надели.

— Это практичная вещь, — сказал он с видом человека, который заранее подготовил защитную линию.

— Грегор, на вас булавка с вороном.

— Ворон — разумная птица.

— То есть вы выбрали научное оправдание.

— Я выбрал наименее уязвимое.

Морр приподнял голову.

Он становится лучше. Ты плохо влияешь на людей, и это прекрасно.

Я называю это раскрытием потенциала.

Конечно. Так говорят все бедствия.

Я подошла к Грегору на пару шагов, рассматривая булавку с откровенным удовольствием.

— Вам правда идёт.

Он слегка склонил голову.

— Благодарю.

— И теперь, когда вы будете осуждать меня взглядом, ворон добавит драматизма.

— Я постараюсь не злоупотреблять.

— Не обещайте невозможного.

Дион, который уже закончил разговор с управляющим, подошёл как раз вовремя, чтобы услышать последнюю фразу.

— Что опять произошло?

— Грегор официально вступил в эпоху стиля, — сказала я.

Дион посмотрел на булавку. Потом на Грегора. Потом на меня.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь, — ответила я. — Ты всё ещё не надел браслет.

Вот тут он сделал очень интересную вещь.

Не начал спорить. Не сказал «позже». Не сделал вид, что не услышал.

Он просто опустил взгляд на собственную руку. И я тоже посмотрела.

Браслет был там.

Тёмная кожа. Матовый металл. Почти незаметный под краем рукава, но всё же — на месте.

На секунду у меня в голове стало подозрительно тихо. Потом, конечно, Морр всё испортил.

О, протянул он. Вот это уже почти неприлично.

Я мысленно ткнула его локтем, которого у меня в мыслях, конечно, не было, но намерение было чётким. Дион заметил мой взгляд.

— Что? — спросил он.

Я подняла глаза.

— Ничего.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Опасное слово.

— Учусь у лучших.

— Ужасная привычка.

— Поздно.

И вот это было, пожалуй, самым странным: он не снял браслет. Не спрятал руку. Не объяснил, что это временно, практично или просто случайно. Он просто оставил всё как есть, а я, в приступе редкого благоразумия, не стала превращать момент в громкое событие.

В конце концов, если мужчина сам надевает подарок, иногда не стоит тыкать в это палкой. Даже если очень хочется.

Ужин был лёгким, почти домашним.

Никакой торжественности. Никаких длинных столов, на которых люди сидят так далеко друг от друга, что для разговора нужна дипломатическая миссия. Мы устроились в малой гостиной: я на диване, Дион в кресле напротив, Морр между нами — конечно, на самом удобном месте, — Грегор у стола с бумагами, потому что даже в уюте этому человеку требовалась функция, иначе он, наверное, начинал чувствовать себя подозрительно свободным.

Нора принесла чай и маленькие пирожки с ягодами. Когда она наклонялась поставить поднос, зелёная лента уже была вплетена в волосы.

Я заметила.

Она заметила, что я заметила.

И мы обе сделали вид, что ничего такого не произошло.

И вот так, оказывается, тоже создаётся близость: не через громкие признания и не через сцены, где кто-то бросается кому-то на шею, а через то, что человек надевает подаренную тобой ленту спустя два часа после того, как получил её, и ты почему-то чувствуешь себя так, будто выиграла небольшую, но очень важную битву.

— Итак, — сказала я, устраиваясь удобнее, — день был продуктивный. Мы выяснили, что есть организация, Морр получил ошейник, Грегор — ворона, Дион — браслет, Нора — ленту, Тарн — семена. В целом я считаю, что общество сегодня продвинулось.

— Общество, возможно, — сказал Дион. — Расследование — не настолько.

— Ты просто завидуешь, что расследование не получило пирожок.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Ты умеешь говорить серьёзно?

— Умею. Но зачем портить вечер раньше времени?

Грегор аккуратно положил на стол один из листов.

— Если позволите, миледи, вечер уже испорчен тем, что у нас всё ещё есть несколько тревожных выводов.

— Грегор, — сказала я с укором, — вы сейчас звучите как человек, который приносит на праздник список расходов.

— Праздник, насколько я понимаю, был не объявлен.

— Так я объявляю. У нас праздник выживших после прогулки.

— Тогда тревожные выводы можно считать частью развлекательной программы, — сухо ответил он.

Я посмотрела на Диона.

— Он становится язвительным. Ты это видишь? Это я хорошо влияю.

— Я бы сказал иначе, — ответил Дион.

— Но не скажешь, потому что рядом Нора и пирожки.

— Потому что сегодня у меня необычайно развито терпение.

— Не ври. Оно у тебя закончилось ещё в лавке.

Морр, лежащий с видом страдальца в бархатном ошейнике, лениво раскрыл один глаз.

Терпение у него закончилось в момент твоего появления в этом мире. Просто он медленно осознаёт масштаб бедствия.

Я едва не подавилась чаем. Дион тут же посмотрел на меня.

— Что?

— Морр выразительно молчит.

— Кот не может выразительно молчать.

— Ты просто не умеешь слушать котов.

— И благодарю судьбу за это.

— Зря, — сказала я. — Он иногда умнее всех нас.

Иногда? — возмутился Морр.

Не порть впечатление.

Дион поставил чашку на блюдце.

— Возвращаясь к делу, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая рабочая собранность, которая делала его одновременно раздражающе компетентным и, будем честны, очень полезным. — У нас есть подтверждение: это не один человек. Заказы были партиями, с различиями внутри. Это либо знак принадлежности, либо способ различать внутренние уровни.

— Уровни, — повторила я, глядя на огонь. — Мне не нравится это слово. Оно сразу делает всё более организованным, чем хотелось бы.

— Так и есть.

— И что ещё хуже, они действуют давно.

Грегор кивнул.

— Несколько лет, как минимум. Если мастер говорил правду.

— Он говорил не всю правду, — сказала я. — Но в этом точно не врал.

Дион посмотрел на меня внимательно.

— Почему ты так уверена?

Я пожала плечом.

— Он боялся не того, что мы узнаем о заказе. Он боялся, что мы поймём, насколько это большое. Разные страхи.

На несколько секунд стало тихо.

Не потому, что я сказала что-то гениальное. Просто потому, что это было неприятно правдоподобно.

— Значит, — произнёс Дион, — они не новички. Не действуют хаотично. Не работают ради одной цели, которая возникла вчера.

— А я всё ещё не понимаю, почему вообще оказалась в центре этого прекрасного кружка рукоделия, — сказала я. — И нет, прежде чем ты начнёшь, я понимаю, что это не буквально рукоделие. Хотя пуговицы, согласись, сбивают настрой.

Он чуть усмехнулся.

— Сбивают.

— Надо же. Мы согласились дважды за день. Осторожнее, ещё немного, и дом решит, что мы помирились.

— Мы не ссорились.

Я медленно повернула голову.

— Дион.

— Что?

— Мы ссоримся почти как дышим.

Он посмотрел на меня долго. И тихо сказал:

— Возможно, я просто привык к этому звуку.

Вот это было уже нечестно.

Так нельзя. Нельзя сидеть напротив в тёплом свете, с браслетом на руке, и вдруг выдавать фразу, от которой все мои внутренние колкости на секунду теряют строй.

Я отвернулась первой. Очень достойно. Почти.

— Тогда береги слух, — сказала я. — Я не планирую становиться тише.

— Я уже понял.

В этот момент в гостиную вошёл слуга.

Он остановился у двери, поклонился, и что-то в его лице сразу подсказало: уютная часть вечера, как это обычно бывает в приличных историях, решила закончиться раньше, чем мне хотелось.

— Милорд, — сказал он. — Прибыло письмо.

Дион протянул руку. Слуга подал запечатанный конверт.

Я сразу заметила печать. Не королевская. Не домовая. Чужая. Аккуратная, сдержанная, но явно принадлежащая кому-то достаточно высокому, чтобы письмо принесли без промедления.

Дион вскрыл конверт быстро, но читал уже медленнее.

Я наблюдала за ним. За глазами. За тем, как меняется выражение.

Не резко. Но собранность стала плотнее.

— Что там? — спросила я.

Он сложил письмо.

— Приглашение.

— У нас удивительно насыщенная светская жизнь.

Грегор чуть повернул голову.

Дион продолжил, не реагируя на мою реплику:

— Завтра вечером состоится закрытый приём у лорда Эмриса Вейна. Формально — по случаю возвращения его племянника из северных провинций и заключения торгового соглашения с несколькими домами.

— Формально, — повторила я.

— Да.

— А неформально?

Он посмотрел на письмо ещё раз.

— Будет узкий круг придворных, часть военных, несколько людей из снабженческих домов и те, кто имеет отношение к последним поставкам для короны.

Я медленно села ровнее.

— То есть те самые круги, где мог появляться наш мужчина у окна.

— Возможно.

— Мы не знаем, будет ли он там.

— Нет.

— Но если он связан с этим кругом, шанс есть.

— Да.

Морр приподнял голову.

Ну вот. Спокойный вечер прожил ровно восемь минут. Неплохой результат.

Я посмотрела на Диона.

— Значит, идём.

Он даже не стал спорить сразу. И это было уже почти тревожно.

— Идём, — сказал он.

Я моргнула.

— Вот так просто?

— Ты хочешь, чтобы я запретил?

— Нет. Просто обычно ты хотя бы делаешь вид, что собираешься.

Он сложил письмо и положил его на стол.

— Я учусь экономить время.

— Пугающе зрелое решение.

— Не привыкай.

Я улыбнулась. Но внутри стало чуть холоднее. Не от страха. От предчувствия.

Тот самый уютный вечер никуда не исчез сразу. Огонь всё ещё горел, чай остывал на столе, Морр всё ещё носил свой смешной ошейник, Нора — зелёную ленту, Грегор — ворона, а на руке Диона браслет, который он так и не снял.

Просто теперь поверх всего этого легла новая тень. Тонкая. Почти незаметная.

Но я уже научилась такие замечать.

— Завтра, значит, снова в свет, — сказала я, глядя на письмо.

— Да.

— Надо будет подобрать платье, в котором удобно наблюдать за подозрительными мужчинами.

— Существует такое платье?

— Теперь будет.

Дион устало прикрыл глаза на секунду.

— Я сам спросил.

— Вот именно. Учись жить с последствиями.

Грегор, кажется, впервые за весь вечер действительно почти улыбнулся.

Почти.Но я увидела. И, как порядочный человек, конечно же, не дала этому пропасть.

— Грегор, — сказала я мягко. — Вы почти улыбнулись.

Он мгновенно стал прежним.

— Вам показалось, госпожа.

— Нет. Я заведу список.

— Прошу не делать этого.

— Поздно.

Морр потянулся на диване.

Заведи два списка. Один для Грегора, второй для Диона. Будем сравнивать прогресс.

Я посмотрела на них обоих: на Диона с письмом, на Грегора с вороном у горла, на Нору в дверях, всё ещё с зелёной лентой в волосах, на Морра в ошейнике, устроившегося так, будто он главный свидетель всех наших будущих катастроф.

И вдруг подумала, что да — спокойный вечер у нас, возможно, был только один.

Зато какой.

Глава 32

Подготовка к приёму началась с того, что Морр лежал поперёк моего кресла с видом существа, которому нанесли смертельное оскорбление, но которое пока не решило, стоит ли мстить сразу или оставить месть на потом, чтобы она дозрела и приобрела художественную ценность.

Я всё ещё считаю, что решение оставить меня дома — ошибка, сообщил он, не открывая глаз.

Я стояла перед гардеробом и рассматривала платья с таким выражением лица, будто выбирала не наряд, а доспехи для вечерней войны, где оружием будут взгляды, бокалы, манжеты и мерзкие маленькие пуговицы.

Ты кот, напомнила я мысленно.

И что?

На закрытые приёмы не берут котов.

Это говорит лишь о низком культурном уровне ваших закрытых приёмов.

Морр, если я притащу тебя туда после того, как ты вчера катался на руках у Грегора по городу, нас окончательно перестанут воспринимать как серьёзных людей.

Тебя уже перестали, заметил он. Просто некоторые ещё из вежливости молчат.

Я медленно повернула голову.

Он открыл один глаз.

Что? Я поддерживаю атмосферу честности.

Ты поддерживаешь желание запереть тебя в бельевом шкафу.

Там пахнет лавандой. Я переживу.

Нора, которая перебирала платья рядом со мной, сделала вид, что не видит моего разговора с котом. И правильно сделала: технически, с её точки зрения, я просто стояла и иногда смотрела на Морра с выражением человека, ведущего внутренний спор с мебелью. В этом доме, впрочем, уже никто особо не удивлялся. Прогресс цивилизации, страшная штука.

— Миледи, может быть это? — осторожно предложила Нора, снимая с плечиков тёмно-зелёное платье.

Ткань была мягкая, глубокого цвета, не травяного и не яркого, а скорее оттенка тёмных листьев после дождя, когда зелень становится почти чёрной в складках и вдруг начинает выглядеть опаснее любой драгоценности. Платье не было слишком парадным, и именно поэтому понравилось мне сразу: никаких избыточных кружев, никакой попытки превратить меня в ходячий подсвечник, никаких тяжёлых камней, от которых можно сломать шею ещё до того, как заговорщики доберутся до дела.

— В нём удобно двигаться? — спросила я.

Нора чуть улыбнулась, уже привыкшая, что красота для меня теперь почти всегда идёт после практичности, а иногда и вовсе догоняет её где-то в коридоре, запыхавшись.

— Да. Оно лёгкое. И рукава не будут мешать.

— В нём можно резко развернуться, если кто-то покажется подозрительным?

— Думаю, да.

— А если придётся наступить кому-нибудь на ногу?

Нора наконец тихо рассмеялась.

— Тогда, миледи, я бы выбрала туфли с более твёрдым каблуком.

— Вот за это я тебя и ценю.

Морр фыркнул.

Её ты ценишь за здравый смысл, Грегора — за страдание, Диона — за красивое раздражение. Интересная у тебя система привязанностей.

Не завидуй. Тебя я ценю за наглость и шерсть.

Достойно.

Платье село идеально, что, конечно, было подозрительно удобно. Нора убрала мои волосы так, чтобы шея оставалась открытой, но несколько мягких прядей всё же выбивались у лица, делая образ менее строгим и менее похожим на женщину, которая собирается на приём исключительно для тайного наблюдения за пуговицами. Украшений я выбрала минимум: тонкие серьги, один браслет, ничего лишнего.

— Так, — сказала я, оглядев отражение. — Достаточно прилично, чтобы меня пустили, и достаточно удобно, чтобы я не прокляла всё через полчаса. Считаю, победа.

— Вы очень красивы, миледи, — сказала Нора.

Я посмотрела на неё через зеркало.

— Нора, ты сейчас говоришь это как служанка или как человек, которому я подарила ленту?

Она чуть покраснела, но не отвела взгляд.

— Как человек, миледи.

Вот это было уже опасно. Приятно, но опасно. От такого внутри становится мягко, а мягкость перед закрытым приёмом, где могут оказаться люди, связанные с моим покушением, — роскошь сомнительная, как дорогая ваза в доме с пьяными гостями.

— Тогда спасибо, — сказала я чуть тише. — Но если я сегодня кого-нибудь случайно разоблачу, помни: платье выбирала ты.

— Я приму ответственность, — серьёзно ответила она.

Я улыбнулась и вышла.

Внизу Дион уже ждал. Разумеется.

Он стоял у лестницы, не у двери, не в стороне, а именно там, где мог видеть меня сразу, как только я начну спускаться. И когда он поднял взгляд, я в очередной раз поймала тот самый короткий сбой в его выдержке, который он, будь у него возможность, наверняка приказал бы казнить за неподобающую откровенность.

Он не сказал ничего и это было почти лучше слов.

Я спустилась медленно, не потому что хотела устроить сцену, а потому что платье действительно требовало хотя бы минимального уважения, а я, как ни странно, иногда умела уважать хорошо сшитые вещи.

— Ну? — спросила я, остановившись на последней ступени. — Подходит для наблюдения за подозрительными мужчинами?

Его взгляд скользнул по мне, задержался на лице, потом на линии плеч, потом вернулся к глазам. Очень дисциплинированно. Почти.

— Подходит, — сказал он. — Но, боюсь, подозрительные мужчины будут наблюдать в ответ.

— Какая досада. Придётся тебе снова изображать грозного супруга.

— Изображать? — уточнил он.

Я чуть склонила голову.

— Ой. Прости. В последнее время граница между изображением и реальностью у тебя стала такой тонкой, что я путаюсь.

На этот раз он не отвёл взгляд.

— Тогда будь внимательнее.

Сказано было тихо, почти нейтрально, но в этом «будь внимательнее» было слишком много смыслов для обычного совета. Я уже собиралась ответить, но взгляд сам опустился на его руку.

Браслет был на месте. Тёмная кожа, матовый металл, почти скрытый краем рукава, но всё же там.

— Смотрю, ты всё ещё носишь последствия моего хорошего вкуса, — сказала я.

Он посмотрел на браслет так, будто впервые его заметил, наглый человек.

— Он не мешает.

— Удивительно высокая похвала. Я почти растрогана.

— Не привыкай.

— Поздно. Я уже мысленно записала это в дневник твоего эмоционального развития.

— У тебя есть такой дневник?

— Теперь будет.

Грегор появился у входа с точностью, достойной часов, и, разумеется, с булавкой-вороном у шейного платка. Я заметила её сразу, но решила не нападать мгновенно. Хорошие охотники умеют ждать. Правда, хорошие охотники, вероятно, не охотятся на дворецких с целью морального улучшения, но у каждого свои таланты.

— Грегор, — сказала я, проходя мимо, — ворон великолепен.

Он даже не дрогнул.

— Благодарю, госпожа.

— Видишь, — сказала я Диону, — человек умеет принимать комплименты.

— Грегор умеет выживать, — ответил Дион.

— В этом доме это почти одно и то же.

Карета ждала у входа, и едва дверца закрылась за нами, я почувствовала знакомое ощущение: сейчас будет разговор. Кареты вообще стали для нас чем-то вроде передвижного кабинета семейных катастроф. Если так пойдёт дальше, когда-нибудь придётся повесить внутри табличку: «Здесь происходят споры, которые никто не планировал».

Дион сел напротив, но не так далеко, как мог бы.

Тоже заметим. Тоже запишем.

— План, — сказал он почти сразу.

— Как романтично, — вздохнула я. — Другие мужчины в карете делают комплименты, а ты произносишь слово «план» так, будто оно должно согреть мне душу.

— Если хочешь комплимент, ты его уже получила у лестницы.

— Это не был комплимент. Это было предупреждение с элементами признания.

— Тебе и это не угодило?

— Мне угодило. Я просто уточняю жанр.

Он медленно выдохнул, но раздражения в этом выдохе было меньше, чем раньше. Скорее привычка. Или, что ещё опаснее, терпимость.

— Если увидишь мужчину с приёма, не подходишь к нему сама.

— Уже слышала.

— Если увидишь похожие пуговицы, не фиксируешь взглядом слишком долго.

— Спасибо, милорд, я постараюсь не прожечь людям рукава глазами.

— Изель.

— Дион.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — я чуть подалась вперёд. — Ты правда думаешь, что я после всего полезу к нему с бокалом и вопросом: «простите, вы случайно не состоите в организации, которая пыталась меня убить?»

Он посмотрел на меня без тени улыбки.

— Иногда я не знаю, чего от тебя ждать.

— Это, между прочим, комплимент моему творческому диапазону.

— Это жалоба.

— Жалобы подавай Грегору. Он их рассортирует, перепишет красивым почерком и будет осуждать меня от твоего имени.

Грегор, сидевший напротив сбоку, чуть опустил взгляд, как человек, который уже смирился, что его имя будет использовано в разговоре без предупреждения.

— Я бы предпочёл не быть посредником в ваших семейных обсуждениях, — сказал он.

— Поздно, — ответила я. — Вы уже морально вовлечены.

— Боюсь, это не подлежит отрицанию.

Дион почти улыбнулся. Почти.

Вот до чего я довела дом: люди начали почти улыбаться в карете перед подозрительным приёмом. Человечество иногда поддаётся дрессировке, если регулярно прикладывать к нему сарказм.

— Сегодня мы не ищем столкновения, — сказал Дион, возвращая разговор к делу. — Только смотрим. Если подтверждается, что таких людей несколько, мы уходим без шума. Потом будем думать.

— Ты это сейчас себе говоришь или мне?

Он прищурился.

— Нам обоим.

— Хорошо. Тогда я добавлю пункт от себя: если ты снова начнёшь территориально нависать надо мной при каждом мужчине в радиусе трёх шагов, я буду считать это частью твоего личного художественного развития.

— Я не нависаю.

Грегор очень тихо кашлянул. Я медленно повернулась к нему.

— Вы что-то хотели добавить?

— Нет, миледи.

— Умный выбор.

Дион бросил на Грегора взгляд, который тот выдержал с героической стойкостью человека, пережившего кота на руках и булавку с вороном, а значит, уже почти неуязвимого.

Глава 33

До дома лорда Эмриса Вейна ехали недолго, но достаточно, чтобы напряжение успело собраться снова. Не острое, не скандальное, а рабочее. Я чувствовала, как Дион постепенно уходит в себя, как его взгляд становится внимательнее, как он мысленно раскладывает будущий зал на входы, выходы, группы людей, возможные риски и мои потенциальные глупости. Особенно последнее, подозреваю, занимало отдельный угол его стратегии.

Дом Вейна оказался не таким, как дворец Эйдена.

И это было хорошо.

Здесь не было огромных залов, где человек сразу чувствует себя деталью государственного механизма. Здесь всё было камернее, богаче в деталях и, как ни странно, опаснее именно из-за этой близости. Тёмное дерево, глубокие цвета, мягкий свет, картины на стенах, серебро без показного блеска, слуги, которые двигались слишком тихо, чтобы быть случайными. Место, где люди не кричат о власти, потому что власть давно сидит с ними за одним столом и знает, где лежит чай.

Лорд Вейн встретил гостей в большом холле. Высокий, сухощавый, с лицом человека, который умеет улыбаться так, чтобы не сказать улыбкой ничего лишнего.

— Милорд де Кассель, — произнёс он с безупречной вежливостью. — Леди Изель. Рад, что вы приняли приглашение.

— Благодарим, лорд Вейн, — ответил Дион.

Я улыбнулась ровно настолько, чтобы быть приличной и не казаться слишком заинтересованной.

— Ваша встреча звучала слишком любопытно, чтобы пропустить её.

— Надеюсь, вечер оправдает ожидания, — сказал Вейн.

— Надеюсь, — ответила я мягко.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса, но он тут же сделал вид, будто это просто игра света.

Мы прошли в зал. И я почти сразу поняла: сегодняшний приём действительно был другим.

Здесь меньше сияли. Здесь больше смотрели.

Люди стояли небольшими группами, не смешиваясь без нужды. Военные держались не вместе, но узнавались по осанке и манере занимать пространство. Чиновники снабженческих домов выглядели спокойнее, но говорили тише. Несколько женщин вели разговор у камина, и я была почти уверена, что каждая из них за пять минут узнаёт больше, чем половина официальных служащих за день.

— Милое место, — сказала я негромко.

— Ты называешь «милым» зал, где половина гостей умеет скрывать намерения лучше, чем говорить правду? — спросил Дион.

— Я человек широких вкусов.

— Замечательно.

Я взяла бокал у проходящего слуги, но пить не стала. Просто держала, чтобы руки были заняты и взгляд мог свободно скользить по залу, не выглядя слишком очевидным.

Рукава. Манжеты. Пуговицы.

Как человек держит бокал. Как поправляет одежду. Как реагирует на Диона. Как реагирует на меня.

Сначала ничего. Потом — первый.

Мужчина у колонны, чуть в стороне от военных. Свет падал так, что рукав его камзола оказался на мгновение виден почти полностью, и там, у манжеты, мелькнул металл. Не та же самая пуговица, нет. Но стиль. Принцип. Дорогая сдержанность, которая не кричит, а подмигивает тем, кто умеет смотреть.

Я не остановилась, не изменила выражения лица. Только сделала маленький глоток и сказала:

— Один.

Дион даже не повернул головы резко. Просто сдвинул взгляд.

— Вижу.

Вот за это я всё-таки была готова его уважать: он не дёргался. Не портил момент. Не превращал наблюдение в цирк с флагами и топотом.

Мы прошли дальше.

У стола с напитками второй мужчина рассказывал что-то лорду в синем камзоле. Он был ниже первого, плотнее, с лицом человека, который привык не привлекать внимания и именно поэтому мне сразу не понравился. Когда он поднял руку, чтобы взять чашу, рукав чуть отъехал.

Снова. Похожий рисунок. Иной внутренний изгиб, но тот же род.

— Два, — сказала я, переводя взгляд на картину за его спиной.

— Да, — тихо ответил Дион.

Грегор, шедший чуть позади, не сказал ничего, но я заметила, как он внимательнее посмотрел в сторону второго.

В этот момент из-за соседней группы появился Лейрон. Конечно.

Если в комнате назревает что-то неприятное, Лейрон каким-то образом материализуется рядом, как аристократическая версия пожара, который пришёл посмотреть на дым.

— Вы выглядите так, — сказал он, подходя к нам, — будто пришли не на приём, а на допрос мебели.

— У мебели, по крайней мере, меньше шансов солгать, — ответила я.

— Спорное утверждение. Я знал кресла, которые выглядели крайне подозрительно.

Дион посмотрел на него.

— Лейрон.

— Дион, — легко ответил тот, потом перевёл взгляд на меня. — Миледи, сегодня вы выглядите так, будто собираетесь разоблачить половину зала, но из уважения к хозяину пока не начинаете с порога.

— Какая клевета, — сказала я. — Я бы начала очень деликатно.

— Несомненно. У вас вообще талант делать опасные вещи с выражением культурного интереса.

— Спасибо. Наконец-то человек, который умеет делать комплименты без ощущения, что подавился лимоном.

Дион рядом стал чуть холоднее.

Да, вот так просто. На половину градуса. Но я уже умела чувствовать эти изменения, как люди чувствуют сквозняк.

Лейрон заметил тоже, потому что был не дурак и, что хуже, получал от этого эстетическое удовольствие.

— Не буду задерживать вас слишком долго, — сказал он, но, разумеется, не ушёл. — Если вы ищете круг людей, связанных со снабжением и офицерскими домами, вам стоит смотреть не только на тех, кто стоит рядом с военными. Иногда самые полезные люди держатся ближе к хозяевам вечера.

Дион прищурился.

— Ты что-то знаешь?

— Я знаю много, — ответил Лейрон. — Но сейчас просто заметил, что вы оба смотрите не туда, куда смотрят обычные гости.

Я посмотрела на него внимательнее.

— И куда же смотрят обычные гости?

— На еду, драгоценности и чужие браки.

— Значит, мы не обычные.

— Это было очевидно с первой минуты.

Он улыбнулся, кивнул и всё-таки отошёл, оставив после себя лёгкое раздражение Диона и полезное направление, за что его, к сожалению, приходилось ценить.

— Он слишком много замечает, — сказал Дион.

— Как неприятно, когда вокруг умные люди, да?

— Особенно когда они наслаждаются процессом.

— Я чувствую личный выпад.

— Он там есть.

Я почти рассмеялась, но в этот момент объявили Эйдена.

Не громко. Не торжественно. И всё же зал изменился сразу.

Я ненавидела, что уже знала это ощущение.

Кронпринц вошёл не как главный герой чужой картины, а как человек, присутствие которого меняет композицию само собой. Несколько гостей повернулись к нему, кто-то склонил голову, кто-то сделал шаг навстречу. Он отвечал спокойно, но взгляд его, как и в прошлый раз, довольно быстро нашёл меня.

Коротко.

Без длинной сцены. Без этого болезненного удержания, которое было раньше.

Но всё равно достаточно, чтобы внутри снова на секунду стало странно, как будто кто-то тихо коснулся закрытой двери, о существовании которой я старалась не думать.

Дион заметил. Конечно заметил.

Он бы, кажется, заметил это даже с завязанными глазами и из другой комнаты, силой чистого раздражения.

— Не начинай, — сказала я тихо, не глядя на него.

— Я молчу.

— Ты молчишь очень выразительно.

— Учусь у твоего кота.

Это было настолько неожиданно, что я всё-таки улыбнулась.

— Осторожно. Если продолжишь, я решу, что ты развиваешь чувство юмора.

— Не угрожай.

Эйден задержался в другой группе и не подошёл. И это было правильно. Сегодня он не должен был стать центром вечера. Сегодня центр был в рукавах людей, которые, возможно, уже знали обо мне больше, чем я сама.

Мы продолжили движение.

Третий знак я увидела у тихого человека рядом с хозяином. Он почти не говорил, больше слушал, и это уже делало его опаснее половины зала. Когда Вейн обернулся к кому-то, этот мужчина поднял руку к воротнику, поправляя ткань, и пуговица блеснула на секунду.

Третья.

Я почувствовала, как внутри стало холоднее. Не потому, что я испугалась. Потому что мастер не врал. И потому что теперь это уже невозможно было аккуратно запихнуть обратно в коробку «может быть, совпадение».

— Три, — сказала я.

Дион молчал несколько секунд.

— Я видел.

Мы переглянулись.

И в этом взгляде было уже достаточно: организация не была фантазией, не была предположением, не была натянутой ниточкой из одной пуговицы и странного мастерского заказа. Она стояла вокруг нас, пила вино, улыбалась, говорила о торговле и погоде, и, вероятно, прекрасно знала, как не быть замеченной.

А потом я увидела его. Не сразу лицом, сначала движением.

Как он держал бокал — небрежно, но точно. Как поворачивал кисть. Как рукав чуть сдвинулся, открывая пуговицу на манжете. И память мгновенно щёлкнула.

Не лицо. Жест. Именно этот жест я видела на прошлом приёме.

Я остановилась на долю секунды. Совсем чуть-чуть. Так, что любой другой человек, возможно, не заметил бы.

Дион заметил.

— Что? — спросил он тихо.

Я смотрела чуть в сторону, не прямо на мужчину.

— Это он.

— Уверена?

— Да.

Дион не стал оборачиваться резко. Не стал смотреть в лоб. Только чуть изменил положение, будто прислушался к разговору слева, а сам тем временем нашёл его взглядом.

— Серый камзол? — спросил он.

— Да. Тот, что держит бокал так, будто ненавидит людей, но уважает посуду.

— Удивительно точное описание.

— Я стараюсь.

— Не смотри на него.

— Уже не смотрю.

— Смотри на меня.

Я повернула голову к нему.

— Ты сейчас используешь расследование как повод?

— Сейчас — нет.

— А обычно?

— Изель.

— Всё, молчу.

Но, конечно, я не молчала внутри. Внутри я уже раскладывала: мужчина стоял не отдельно, но и не в центре. С ним говорили охотно, но не слишком долго. Он был достаточно своим, чтобы не вызывать вопросов, но достаточно осторожным, чтобы не задерживаться в одной группе. Он умел быть частью фона. А такие люди, как я уже успела понять, самые неприятные.

Мы сделали вид, что движемся дальше.

Дион чуть изменил маршрут так естественно, будто хотел подойти к окну, и я пошла рядом, чувствуя, как всё тело становится внимательнее. Зал продолжал жить, музыка продолжала играть, люди продолжали смеяться, но теперь всё это стало декорацией, а внутри декорации двигался человек, которого мы наконец нашли.

— Он не один из главных, — тихо сказал Дион.

— Почему?

— Слишком много перемещается. Главные ждут, когда к ним подходят.

— Значит, исполнитель?

— Или связующее звено.

— Или тот, кому поручают грязное, но не самое важное.

— Возможно.

Я хотела сказать что-то ещё, но в этот момент мужчина в сером камзоле повернулся и посмотрел прямо на меня.

Не случайно. Не потому, что почувствовал взгляд. Он знал. Я поняла это сразу. По тому, как медленно он поднял глаза. По тому, как не удивился. По тому, как чуть, почти незаметно улыбнулся.

Не широко. Не злодейски.

Не так, как улыбаются плохие люди в дешёвых историях, чтобы читатель, которому и так всё понятно, окончательно не заблудился.

Нет.

Он улыбнулся спокойно. Так, будто всё шло именно так, как должно. И в этот момент по моей спине прошёл холод.

Не страх. Хуже.

Ощущение, что меня не просто заметили.

Меня ждали.

Я медленно отвела взгляд первой, потому что понимала: если продолжу смотреть, это уже будет не наблюдение, а ответ.

Дион наклонился ко мне чуть ближе.

— Что?

Я выдохнула. Очень тихо.

— Он знает.

— Что?

— Что я его узнала.

Пауза. Короткая, плотная, очень неприятная.

— Уходим, — сказал Дион.

— Нет.

Он посмотрел на меня так, что меньше знакомый человек сразу бы передумал. Я не передумала.

— Если мы уйдём сразу, он поймёт, что мы испугались, — сказала я. — Или что он нас вывел.

— Он уже вывел.

— Тогда не будем помогать.

Дион сжал челюсть.

Я видела, как он борется с желанием просто увести меня отсюда, как вчера, как раньше, как всегда, когда он решает, что безопасность важнее игры. И, возможно, он был бы прав. Но сейчас слишком многое зависело от того, чтобы мы не показали слабость.

— Две минуты, — сказал он.

— Пять.

— Изель.

— Три, — уступила я. — И не смотри на меня так, будто я лично заказала себе неприятности.

— Ты часто ведёшь себя так, будто сделала предзаказ.

— Ненавижу, когда ты почти смешной в неподходящий момент.

— Тогда считай, что я учусь у тебя.

Мы остались. Три минуты. Всего три.

Но этого хватило, чтобы увидеть ещё одну деталь: мужчина в сером не подходил к тем, у кого были похожие пуговицы. Не обменивался жестами. Не показывал никакой связи. Они не играли в тайные переглядывания, как идиоты из театральной постановки.

И именно это делало всё хуже.

Потому что настоящие системы не нуждаются в красивых знаках на каждом шагу. Они просто существуют так уверенно, что их почти не видно.

Когда мы наконец направились к выходу, Лейрон снова возник рядом, словно всё это время наблюдал из места, где его никто не замечал, что само по себе уже раздражало.

— Уходите рано, — заметил он.

— Ты ведёшь учёт? — спросила я.

— Только интересных вещей.

Дион посмотрел на него.

— Сейчас не время.

Лейрон на секунду потерял лёгкость. Совсем чуть-чуть.

— Тогда будьте осторожны.

И вот это было уже не похоже на шутку. Я задержала на нём взгляд.

— Вы что-то знаете?

Он посмотрел не на меня. На Диона.

— Пока недостаточно.

— Как удобно, — сказала я.

— Нет, миледи, — ответил он тише. — Как тревожно.

И после этого не стал задерживать нас. Снаружи воздух показался слишком свежим, почти резким после тёплого, плотного зала. Я вдохнула глубже, чувствуя, как внутри всё ещё держится тот холодный момент, когда мужчина в сером улыбнулся.

Дион молчал, пока мы спускались по ступеням. Молчал, пока нам подавали карету. Молчал, пока Грегор садился первым, а затем я.

И только когда дверца закрылась, он сказал:

— Ты понимаешь, что теперь они знают, что ты смотришь в ответ?

Я повернула голову к окну, где в стекле на секунду отразился свет дома Вейна.

— Да.

— И?

Я посмотрела на него.

— Он улыбнулся так, будто я не поймала его, а наконец пришла туда, куда меня давно вели.

Глава 34

Карета тронулась слишком плавно.

И именно это почему-то насторожило меня первым.

Не тишина после приёма, не напряжение Диона, сидевшего напротив и смотревшего в окно так, будто за стеклом можно было найти ответ на вопрос, как именно превратить тревогу в план, и даже не то неприятное ощущение между лопатками, которое осталось после улыбки мужчины в сером камзоле. Нет. Меня насторожила именно плавность.

После шумного дома Вейна, после тесного зала, в котором люди улыбались, пили вино и носили на рукавах знаки, которые, как выяснилось, не должны были быть случайными, мир за стенками кареты казался слишком аккуратно приглушённым.

Будто кто-то положил ладонь поверх звука.

Я сидела, чуть повернувшись к окну, и в тёмном стекле видела отражение Диона. Его лицо было почти неподвижным, но я уже слишком хорошо знала это «почти». Когда он по-настоящему злился, он мог говорить холодно, двигаться точно, отдавать распоряжения так, что у людей тут же появлялось желание обрести смысл жизни через послушание. А когда он был вот таким — тихим, собранным, с пальцами, неподвижно лежащими на колене, — всё было хуже.

Это значило, что он считает.

Варианты. Риски. Чужие ошибки. Мои будущие глупости, вероятно, отдельным списком.

— Ты уже придумал, как будешь читать мне лекцию? — спросила я, не отрывая взгляда от окна.

Он не сразу ответил.

— Я выбираю, с какой части начать.

— Начни с той, где я опять не послушалась, — предложила я. — Она у тебя всегда хорошо получается, почти с душой.

— Ты не просто не послушалась.

— О, прекрасно. Расширенная версия.

Он наконец посмотрел на меня напрямую.

В темноте кареты его глаза казались ещё холоднее, чем обычно, хотя я уже понимала: холод — это не отсутствие чувства. Это его способ не дать чувству расползтись по комнате и начать ломать мебель.

— Он понял, что ты его узнала, — сказал Дион.

Я тихо выдохнула.

— Да.

— И ты решила остаться.

— На три минуты.

— Этого достаточно.

— Чтобы что? — я повернулась к нему полностью. — Чтобы он понял, что я не испугалась? Да, именно это мне и нужно было.

— А если ему нужно было ровно это?

Я замолчала. Ненадолго, но достаточно, чтобы он это заметил.

Раздражающе наблюдательный человек. Просто ходячее наказание для всех, кто любит делать вид, что всё под контролем.

— Ты думаешь, нас специально подвели к нему? — спросила я тише.

— Я думаю, что он не выглядел человеком, которого застали врасплох.

— Это я заметила.

— Тогда почему ты споришь?

— Потому что спорить с тобой уже почти привычка, — сказала я и тут же пожалела, потому что фраза прозвучала легче, чем то, что лежало под ней.

Он отвёл взгляд. Слишком быстро.

— Привычки бывают вредными.

— Особенно если они красивые, упрямые и постоянно говорят «Изель» таким голосом, будто это одновременно имя и приговор.

Дион снова посмотрел на меня. На этот раз дольше.

— Ты шутишь, когда тебе страшно.

— Я шучу, когда мне хочется не дать страху решить за меня, что делать.

Пауза стала другой. Менее колючей. Более настоящей.

Карета качнулась на повороте, и я машинально придержалась за край сиденья. Дион не двинулся, но взгляд его мгновенно ушёл к окну.

Слишком мгновенно.

— Что? — спросила я.

Он слегка нахмурился.

— Мы свернули не туда.

Внутри всё неприятно сжалось.

— Ты уверен?

— Да.

Я не стала спрашивать, откуда он знает. Дион был из тех людей, которые замечают маршрут, количество шагов до выхода, расположение охраны, чужое дыхание и, вероятно, моральное состояние дверных ручек. Если он сказал, что мы свернули не туда, значит, мы свернули не туда.

— Может, улица перекрыта? — спросила я.

— Кучер должен был предупредить.

Он резко постучал в стенку кареты. Один раз. Потом второй. Ответа не было.

И вот тут тишина перестала быть просто странной. Она стала плотной. Глухой.

Карета продолжала ехать, но снаружи больше не было привычного городского шума. Ни голосов, ни колёс других экипажей, ни шагов охраны, ни фырканья лошадей рядом. Только наши колёса. Только дыхание. Только мерный стук, который вдруг начал звучать слишком громко.

Дион уже двигался.

Не резко, не суетливо, но с такой скоростью, которая у него почему-то всегда выглядела как продолжение мысли. Он поднялся, одной рукой ухватившись за внутреннюю ручку дверцы, другой — потянувшись к спрятанному под полой камзола клинку.

— Не открывай… — начала я.

И не договорила. Снаружи что-то ударило в карету. Не взрывом. Не грохотом. Сухо. Точно. Как будто по дереву одновременно пришёлся невидимый кулак и чужая воля.

Карету резко повело в сторону.

Я влетела плечом в стенку, успела вдохнуть только наполовину, и в следующую секунду всё вокруг наполнил густой серый дым, просачивающийся через щели так быстро, словно он ждал именно этого момента.

Дион оказался рядом быстрее, чем я успела выругаться.

— Закрой рот и нос, — сказал он, стягивая с себя перчатку и прижимая её мне к лицу.

— Романтично, — прохрипела я сквозь кожу.

— Молчи.

— Как всегда, твои ухаживания…

— Изель.

Вот это уже было без шуток.

Я прижала перчатку плотнее и попыталась не вдохнуть дым. Он пах горько, травами и чем-то металлическим, от чего мысли на секунду начали вязнуть, как ноги в мокрой глине.

Снаружи раздался короткий вскрик. Потом удар.

Потом голос Грегора, и, честное слово, если бы я не была занята тем, что пыталась не отключиться, я бы отдельно восхитилась, как сухо и почти раздражённо он способен командовать в ситуации, где нормальные люди уже давно бы перешли на крики.

— Рейл, левый фланг! Не дышать глубоко!

Рейл ответил не словами, а хриплым, но очень живым:

— Есть!

Дион открыл дверцу ударом плеча.

Снаружи был не переулок, а какая-то узкая боковая улица между высокими глухими стенами, где почти не было света. Лошади метались впереди, но не ржали так громко, как должны были, и это было ещё страшнее: будто звук действительно глушили. Наш кучер лежал у переднего колеса, живой или нет — я не успела понять.

А вокруг уже двигались люди.

Не толпа. Не бандиты. Не те, кто нападает с пьяным азартом и надеждой на удачу. Эти работали тихо. Чётко. Слишком слаженно.

Трое у кареты, двое у лошадей, ещё один на крыше ближайшей пристройки, и все в тёмной одежде без знаков, но с одинаковыми короткими лентами на запястьях, тускло поблёскивающими в дыму.

Дион шагнул первым. И вот теперь я увидела, почему его боялись.

Не потому что он громкий. Не потому что жестокий. А потому что в нём в один миг исчезло всё лишнее.

Мужчина, который спорил со мной в карете, носил подаренный браслет и умел почти улыбаться, исчез. Остался человек, который видел поле боя там, где я видела хаос, и действовал так, будто уже знал, кто двинется следующим.

Первого нападавшего он встретил не ударом, а поворотом корпуса — коротким, точным, почти экономным. Клинок блеснул в темноте, человек вскрикнул и отшатнулся, прижимая руку. Второй попытался зайти сбоку, но Дион уже был там, будто пространство само уступало ему дорогу.

Я выбралась из кареты следом, всё ещё прижимая перчатку к лицу, и почти сразу почувствовала, как кто-то хватает меня за запястье.

Не Дион. Чужая рука. Сильная. В перчатке.

Я не подумала. Тело среагировало первым.

Балет, как выяснилось, может быть очень полезным способом выживания, если тебя в детстве научили держать равновесие там, где обычный человек уже давно бы упал лицом в пол.

Я ушла вниз, разворачиваясь не против захвата, а вместе с ним, заставляя нападавшего на долю секунды потерять опору, и со всей доступной мне любовью к собственной жизни врезала каблуком ему по подъёму стопы.

Он зашипел. Рука ослабла.

Я вырвалась и добавила локтем в живот, не слишком красиво, зато искренне.

— Вот тебе и нежная леди, — выдохнула я.

Сзади кто-то почти одобрительно сказал:

— Неплохо.

Грегор. Разумеется.

Я обернулась и увидела его с тонким клинком в руке. Не декоративным. Не случайным. У него был такой вид, будто он всю жизнь только и ждал момента показать, что дворецкий — это не мебель, просто мебель с хорошей выучкой не обязана заранее предупреждать, что умеет резать.

— Вы серьёзно? — выдохнула я. — У вас был клинок?

— У меня, миледи, есть обязанности, — сухо ответил он, отводя удар так спокойно, будто отгонял не убийцу, а особо наглую муху.

— Я начинаю уважать ваш распорядок дня!

— Сейчас не время.

— Как раз время!

Рейл, к моему искреннему удивлению, не просто не сбежал, а держал проход между каретой и стеной, бледный, с испуганными глазами, но с мечом в руке и стойкостью человека, который очень боится, но ещё сильнее боится отступить.

Один из нападавших метнул что-то в сторону Диона.

Не нож.

Маленький круглый предмет, который раскрылся в воздухе, вспыхнул тусклым синим и ударил по земле кольцом света.

Дион резко отшатнулся, но не успел выйти полностью. Световая дуга цепанула его по плечу, и он на секунду замер. Всего на секунду. Но этого хватило. Двое сразу двинулись ко мне.

Не к нему. Ко мне.

Меня собирались забрать.

Один держал в руке что-то вроде металлической ленты с мелкими звеньями, второй — тонкую пластину с выгравированным знаком, от которой по коже пошёл холод.

— Живой, — сказал первый тихо, и голос его был странно спокойным. — Приказ был живой.

Слова ударили сильнее, чем дым. Живой. Не «убрать». Не «добить».

Живой.

Дион услышал тоже.

Я поняла это по тому, как он рванулся вперёд, срываясь из синего кольца, будто сама магия была просто досадной задержкой. На его лице впервые за весь бой появилось нечто, что не имело отношения к контролю.

Страх. Быстрый. Яростный. Сразу превращённый в действие.

— Изель!

Я отступила. Один шаг. Второй. Спина почти коснулась стенки кареты.

Дым забивался в горло, глаза слезились, голова шла кругом, а нападавший с лентой двигался слишком уверенно, будто уже видел, как именно всё закончится.

Я подняла руку, чтобы оттолкнуть его, но он был быстрее. Звенья обвились вокруг моего запястья.

Холод. Резкий. Не металлический даже. Как будто что-то чужое попыталось вцепиться не в кожу, а глубже. Внутрь.

Я не закричала. Не потому что была храброй. Потому что дыхание просто пропало.

Мир резко сузился до его руки, до серого дыма, до звука собственного сердца, до Диона, который всё ещё был слишком далеко, до Грегора, отброшенного ударом к карете, до Рейла, который пытался подняться после удара в плечо.

И до тела. Моего тела. Не чужого. Моего.

Вот это пришло неожиданно. Не мыслью даже. Ощущением. Ноги помнили пол. Спина помнила линию. Плечи — разворот. Руки — воздух.

Я не думала о танце, не пыталась вызвать магию. Не искала внутри загадочную силу, про которую мы с Морром всё время говорили, откладывая на потом, потому что то расследование, то люди, то Дион с лицом личной катастрофы.

Я просто не захотела, чтобы меня держали.

И развернулась. Так, как разворачивалась тысячи раз. От бедра. Через корпус. С вытянутой рукой. С резким, почти невозможным ощущением, что пространство вокруг не мешает движению, а вдруг продолжает его.

Воздух стал плотным. На долю секунды всё вокруг замерло.

Дым. Люди. Свет. Даже звук.

А потом из меня будто вышел удар. Не огонь. Не молния. Не красивая волна, как в дешёвых легендах, где магия всегда почему-то любит драматично светиться.

Это было похоже на то, как если бы мир сам резко вспомнил, что у него есть форма, и оттолкнул всё лишнее.

Нападавших отбросило. Одного — в стену. Второго — на землю. Синее кольцо вокруг Диона треснуло, разлетелось искрами и погасло.

Карета качнулась. Лошади взвились. Дым рванул вверх, словно его выбили из переулка невидимой ладонью.

А я осталась стоять посреди этого, с поднятой рукой, с ледяной лентой, сорванной с запястья и теперь валяющейся на камнях у ног, и не могла вдохнуть.

Несколько секунд никто не двигался. Даже нападавшие.

Потом один из них, тот самый, что говорил «живой», поднял голову и посмотрел на меня.

Не испуганно. Нет. Потрясённо. Почти… узнающе.

— Это она, — прошептал он.

Дион шагнул к нему, и, возможно, убил бы на месте, если бы тот не успел бросить под ноги маленькую чёрную сферу. Она лопнула бесшумно, выпуская короткую вспышку темноты, не дыма даже, а густой, живой тени.

Когда она рассеялась, часть нападавших уже отступала. Не бежала в панике. Отходила по заранее продуманным точкам. Как люди, чей план сорвался, но не рухнул.

Дион бросился было следом, но остановился. Потому что я всё ещё стояла. И, кажется, выглядела не очень убедительно в роли человека, который контролирует ситуацию. Он оказался рядом в следующую секунду.

— Изель.

Я посмотрела на него. Хотела сказать что-нибудь нормальное.

Например: я в порядке.

Или: что это было?

Или: пожалуйста, скажи, что у тебя есть объяснение, потому что моё закончилось где-то между дымом и магическим взрывом.

Но вместо этого выдала:

— Если это была моя магия, то руководство пользователя к ней явно потеряли.

Грегор, поднимаясь с земли, закрыл глаза с выражением человека, который уже не знает, что с ним делает судьба.

Рейл, бледный как полотно, но живой, тихо сказал:

— Миледи…

Дион не улыбнулся. Совсем. Он смотрел на меня так, как ещё никогда не смотрел.

Не как на раздражающую жену. Не как на женщину, которую он ревнует к кронпринцу. Не как на союзника в расследовании.

А как на человека, чей образ только что треснул у него перед глазами, и за трещиной показалось нечто настолько невозможное, что даже он не мог сразу заставить это подчиниться логике.

Я опустила руку. Пальцы дрожали. Запястье горело там, где была лента.

— Не смотри так, — сказала я тихо.

Он сделал шаг ближе. Медленно. Осторожно. Как будто боялся спугнуть не меня, а ответ.

— У Изель не было магии, — произнёс он.

Я молчала. Потому что да. У Изель не было магии. Это говорили уже не раз.

Нора. Морр. Он сам. Все.

— После удара, — продолжил Дион, и голос его стал ниже, глуше, — ты изменилась. Ты перестала вести себя как она. Ты перестала знать то, что должна была знать. Ты начала смотреть на мир так, будто видишь его впервые. Морр стал ходить за тобой, хотя раньше не подходил. Эйден смотрел на тебя так, будто…

— Не надо, — сказала я.

Слишком быстро. Слишком резко. Он остановился. Глаза его сузились. Не от злости, от понимания.

Вот теперь он начал складывать не просто факты расследования. Он начал складывать меня. И я вдруг поняла, что больше не могу врать.

Не сейчас. Не после того, как он рванулся ко мне сквозь магическую ловушку. Не после того, как я увидела страх на его лице. Не после того, как сама сила, о которой я не имела ни малейшего понятия, выбила людей в стены, потому что кто-то попытался меня увести.

Я устала. Господи, как же я устала держать это только внутри себя и Морра.

Дион стоял совсем близко.

Так близко, что я видела царапину на его скуле, дым на воротнике, кровь на руке, которой он держал клинок, и браслет на запястье — мой дурацкий подарок, переживший нападение лучше, чем моё самообладание.

— Кто ты? — спросил он.

Тихо. Без угрозы. Без приказа. И от этого стало только хуже.

Я попыталась вдохнуть. Не получилось с первого раза. Потом всё-таки получилось.

— Дион…

Он не перебил. Просто ждал. И это ожидание было честнее любого давления.

Я посмотрела на переулок, на дым, на Грегора, который уже отдавал короткие распоряжения Рейлу, на лежащую у моих ног металлическую ленту, на следы силы, которой у меня не должно было быть. Потом снова на него.

И сказала то, что не должна была говорить.

То, что держало всю мою новую жизнь на тонкой, смешной, невозможной лжи.

— Я не Изель.