Роуз Беккер. Что о ней можно вообще сказать? Личность совершенно непримечательная, чистокровная немка двадцати пяти лет, с хорошей фигурой и белокурыми кучерявыми волосами. Работала в больнице Шарите длительное время официально на должности медицинской сестры, была вхожа в число лиц, приближенных к доктору, которые помогали ему проворачивать, так сказать, дополнительные услуги за определенную плату. Все было хорошо, всех все устраивало, пока не появилось одно «но». В больницу угодил сын правящего бургомистра Берлина, главы исполнительной власти, Йохан. Парень сам по себе был неплохой в детстве, но к восемнадцати папин авторитет, вседозволенность и большие деньги испортили когда-то прилежного мальчика и превратили в неуправляемого монстра, да еще и ввязавшегося в компанию таких же «сынков». Все это делало свое дело. В больницу он угодил вместе со своим другом. Друг был не из столь обеспеченной семьи, но отец Йохана решил «подтереть» и за ним, но вовсе не из-за человеколюбия и сострадания, а чтобы парень был под присмотром и ничего лишнего не взболтнул.

На вилле Йохана, подаренной ему на восемнадцатилетие родителями и находящейся в пригороде, проходила тусовка. Все начиналось достаточно прилично, но в середине вечера появились запрещенные препараты, а позже закончился алкоголь, за которым, собственно, и отправились Йохан с другом, будучи хорошо выпившими и под кайфом. До супермаркета ребята не доехали, потому что сбили насмерть девушку, совершавшую, по всей вероятности, вечернюю пробежку по обочине злосчастной дороги, по которой мчались двое ублюдков. По иронии судьбы на обоих подонках не было ни царапины, и если друг Йохана хотя бы чуть-чуть понимал, что произошло, то сам Йохан просто лежал на обочине и, веселясь, делал себе очередную дорожку.

А далее по известной схеме. Приехали сотрудники полиции, узнали «знаменитого» сынка, и дело дальше не пошло. Труп девушки перевезли на другой участок дороги и признали ее сбитой неизвестным лицом или группой лиц, скрывшимися после происшествия. Разбитую Феррари Йохана отогнали в частный ремонт, а самого Йохана с другом забрал отец и отвез в больницу Шарите до тех пор, пока дело не замнется. Отец сына навестил, когда тот, по убеждению врача, был кристально трезв. В палате они находились один на один, но отцу захотелось поскорее выйти. Ему казалось, что он воспитывал совершенно другого ребенка. Как отец, мужчина презирал себя за то, что воспитал такого отпрыска, как премьер-министр земель Берлина – боялся потери доверия своих избирателей с того самого дня, как произошла авария. Йохан даже расплакался под натиском отца с взыванием к совести.

Но, как стало известно позже, слезы эти появились точно не от раскаяния, и жалко Йохану было, очевидно, только одного себя, что нескоро он сможет покинуть «эту дыру».

Вечером того же дня Йохан со своим другом сидели в палате и ждали ужин. Еду им принесла та самая Роуз Беккер, оставшаяся дежурить в ту ночь. Медицинская сестра пришлась по вкусу Йохану, и ночью с другом они пробрались в дежурный покой, где жестоко избили и изнасиловали бедняжку.

Униженная и оскорбленная, Роуз Беккер знала, чей это сын, но просто так оставлять она этого не желала. Главный врач с подчиненной точек соприкосновения в интересах уже не нашли. Последовало увольнение. Роуз Беккер стала представлять собой бомбу замедленного действия, и все было бы хорошо, если бы она сначала пошла к репортерам со скандальной историей, а потом звонила отцу Йохана с угрозами. Но она все сделала наоборот. Да, дети могут совершать ужасные поступки, да, родителям может быть за них стыдно вплоть до презрения, но они останутся для родителей детьми. Слушать угрозы и нравоучения со стороны девицы действующий премьер-министр был не готов. Она сама смоделировала все то, что с ней происходило далее, позвонив ему с угрозами и сказав, что следующий ее шаг – это поход к представителям прессы.

Представители прессы сами вышли на нее, и нужно отметить ушлость и этих тоже: до того как Роуз Беккер упекли в психиатрическую лечебницу в Дюссельдорфе и закололи препаратами, она успела им поведать всю историю от причин попадания Йохана в больницу Шарите до ее избиения и изнасилования. Интервью было успешно записано на диктофон, а потом продано в «The Insider» под грифом «абсолютно секретно» на тот случай, когда будут приближаться выборы и потребуется компромат. Всем же известно, что такие события сопровождаются битвой и выигрывает тот, у кого больше денег, и как может пригодиться материальчик на первую полосу. Да и вообще пресса и власть всегда были неразделимы друг с другом. У тех и у других есть ниточки, за которые можно дергать и получать желаемое.

Таким образом, Франц Бебель попал в больницу Шарите и сразу же обозначил перед врачом, что он хочет от него.

Они вместе вышли из кабинета и направились в бывшую, опечатанную полицией, палату Адрианы.

Отворилась дверь. В нос Франца Бебеля ударил спертый запах. Невыносимая духота! В комнате было прибрано, ощущалось спокойствие, или даже не спокойствие, а отсутствие жизни, движения. В палате было мало света, один луч солнца, пробравшись сквозь щель, созданную неплотно зашторенными занавесками, по диагонали к полу подсвечивал частички пыли, танцующие в воздухе. И все чувство умиротворения, кажущееся раньше, пропадало. Доктор зашел следом за Бебелем.

– Не стоит, доктор, я справлюсь сам, – твердо сказал Бебель.

И недовольный врач попятился назад, а потом и вовсе закрыл за собой дверь. Бебель остался в палате один.

Франц подошел к окну и раздвинул шторы, чтобы комната наполнилась светом. Окно выходило на сад. «Отличный вид», – подумал Бебель.

Сначала он просто обошел палату. Она была небольшой. Никаких лишних предметов интерьера, да и личных вещей Адрианы было немного. Он подошел к полке, на которой лежали книги, журналы, одна тетрадь, и стал перебирать листы книг, бегло просматривать записи в тетради. Дальше – стол со всеми встроенными шкафами. Но и там ему не удалось ничего найти. Он заглянул под кровать, под матрас, прощупал подушку – ничего. В шкафу с одеждой он тщательно перебирал каждый лоскут. Бебель не знал, что он ищет, но что-то быть должно. Когда вещей практически не осталось, он с досадой огляделся. «Как же так? Ни одной зацепки. Просто ни одной». Он пошел к выходу, еще раз через плечо оглядел комнату и внутри себя произнес: «Мимо, Бебель, мимо».

Подойдя вплотную к двери, он уперся взглядом в свое же отражение в зеркале, висящем на двери. Глядя в зеркало, можно было увидеть окно и то, что за ним происходило. Бебель ухмыльнулся, подошел еще раз к окну, оглядел виднеющуюся территорию больницы. Франц собрался уходить, но, стоя теперь уже у окна, посмотрел напоследок в зеркало. «Ну, не всегда ты и прав, Бебель, ничего нет», – смеялся он сам над своей неудачей. И, состроив себе гримасу в зеркале, склонил голову к правому плечу. На зеркало попали лучи солнца. Стало заметно, что зеркало просвечивает – какая-то надпись прямоугольником появилась на тени, отбрасываемой им. Бебель подошел к зеркалу, предвкушая сладость удачи, но особо не радуясь, чтобы не разочароваться. Он просунул руку между зеркалом и дверью. Удача ему улыбнулась!

– Доктор! – ворвался Бебель в кабинет главного врача.

Врач, не отрываясь от своих дел, – он сидел за столом и что-то писал, – не поднимая головы, спросил:

– Вы закончили?

– Да, будьте добры показать мне журналы, где вы ведете записи с именами пациентов больницы, – очень торопливо, проходя через вытянутый кабинет врача к его столу, сказал Бебель.

– Хорошо, сейчас. И надеюсь, на этом мы будем квиты, – посмотрев на Бебеля, сказал врач.

– Посмотрим, доктор, посмотрим, – поторапливая врача всем видом, отозвался Бебель.

Врач встал, обошел кресло справа и приблизился к полкам, похожим на библиотечные. Начав поднимать руку, помедлил:

– За последний год подойдет?

– За три, – ответил Бебель.

Достав три журнала, он подошел к Бебелю и протянул их ему. Бебель тут же жадно хотел было взять журналы, но почувствовал сопротивление. Врач продолжал держать их. Заглянув Бебелю прямо в глаза, он искренне произнес:

– Я вас очень прошу, верните их мне.

– Хорошо, док, – честно пообещал Бебель.

Он направился с добычей домой. Его квартирка-студия находилась на окраине Берлина. Она была настолько мала, что велосипед, которым Франц любил пользоваться летом, размещался на стене. Балкон тоже имелся, но Франц никогда не выходил на него, а курил прямо в квартире возле балкона, приоткрыв дверь. Он боялся высоты. Дома никогда не было еды, но зато стояла кофе-машина и хранился запас сигарет. Когда коллеги смеялись над ним по этому поводу, он говорил: «Зато меня дома ничего не отвлекает, и я могу там работать, а не приходить, чтобы поесть». Самое главное, что было у Бебеля в квартире, – это его рабочий стол, за ним он проводил все свободное время.

Придя домой, он начал искать. Страница за страницей он пролистывал журналы, просматривая имена пациентов. Он просидел до поздней ночи. Из трех журналов ему удалось выделить четыре имени.

Адриана Мерч родилась в Берлине. В обеспеченной семье. Папа был местным политиком, статным мужчиной пятидесяти лет, мама – необыкновенно красивой, на двадцать лет младше своего супруга женщиной, немного капризной, своенравной, но при этом имела хорошее воспитание и умела держаться на публике, что, безусловно, поддерживало имидж супруга. Они были красивой парой. Он налюбоваться не мог своей прекрасной женой, с удовольствием выполнял ее капризы, желая взамен видеть ее улыбку и горящие глаза. А она отличалась терпением и снисходительностью. У мужа была достаточно нервная работа, поэтому ей часто приходилось его успокаивать, приободрять, выслушивать сквернословия и оставаться в постели по ночам одной, пока муж работал в кабинете.

Адриана появилась на свет прекрасным летним деньком. Младенческий плач раздался в палате и врезался в сердце женщины. Малышку закутали в одеяло и протянули матери. Дрожащими руками она прижала свою крошку, своего маленького ангела к себе. В ней не было того, что отличало многих новорожденных: синеватого оттенка кожи, сморщенного лица и мутноватых глаз. Оказавшись в руках мамы, девочка смотрела на нее ясными глазами темно-синего цвета, личико было ровным и гладким, кожа розовой, и от малышки исходило необыкновенное спокойствие. Молодая мама не могла оторвать взгляда от своей милой доченьки.

Женщина радовалась тому, как супруг начал перераспределять приоритеты, более ответственно подходить к планированию времени и разделять дела по степени важности, экономить и освобождать драгоценные минуты для семьи. Счастливая мама любовалась, глядя, как муж ловко меняет подгузники, утюжит одежду дочери, купает малышку и с каким удовольствием гуляет и занимается с ней. Девочка росла здоровой и счастливой на глазах своих родителей, детство ее было безоблачным. Ей покупались все игрушки, на которые она показывала пальчиком, даже если это была пятая одинаковая кукла.

К трем годам Адриана перестала воспринимать слово «нет». На «нет» у нее срабатывала одна и та же реакция – слезы и устойчивый крик. Она кричала: «Да! Да! Да!», не слушая родителей, притопывая ножками и стуча ручками вдоль туловища. И папа сразу же бежал выполнять любую ее прихоть. Конфеты вместо ужина, просмотр мультиков вместо занятий в школе раннего развития, полный шкаф платьев, которые дочка не успевала надевать, потому что вырастала быстрее. Папа приносил ей домой хомячков, попугайчиков и котят, чтобы порадовать любимую принцессу. А в четыре года у Адрианы появились мобильный телефон, планшет и первые сережки-гвоздики с бриллиантами, которые папа подарил ей на Рождество. Одного похода в детский сад, где Адриане не понравилось, хватило, чтобы они с папой решили: ходить туда незачем… Папа души не чаял в долгожданном ребенке и ни в чем не мог отказать ей. Адриана купалась в роскоши.

Эрих. Май 2016 года.

Когда ей исполнилось тринадцать лет, она влюбилась. Его звали Эрих, и он был на четыре года старше. Высокий, спортивного телосложения, блондин с челкой, спадающей на левый висок, белоснежная улыбка – все это заставляло ее светиться. Эрих заезжал по утрам за ней на стареньком мерине и отвозил в школу, а иногда они ехали к нему домой, и это случалось намного чаще. Эрих был совсем другим, не таким, как парни, что приходили в дом Адрианы со своими родителями, – коллегами или друзьями отца. Он был из неблагополучной семьи. Он не учился в школе, подрабатывал в мастерской по ремонту мотоциклов, проводил время в большой компании друзей, и они «зависали» в кофешопах – заведениях, где продают марихуану. Для Адрианы все, что связано с Эрихом, было новым, интересным, манящим. Она надевала утром школьную форму, складывала в рюкзак джинсовую юбку, колготки в сетку, грубые кожаные ботинки, кроп-топ и обязательно черный карандаш для глаз. Спускаясь из своей комнаты в прихожую, она говорила маме:

– Пока, мамочка!

– До вечера, милая, – мама провожала ее, нежно улыбаясь и закрывая за ней дверь.

Адриана проходила два соседних дома, заворачивала за третий и, прячась там за мусорными баками, переодевалась, подводила глаза черным, распускала волосы и проходила еще квартал, где ее ждал Эрих. «Веселье начинается!» – процеживал он сквозь улыбку, целуя ее в губы. Они ехали на огромной скорости из района, где жила семья Адрианы, с красивыми домами и дорогущими машинами, стоящими возле них, в совершенную противоположность. Она была самая счастливая на свете! Она умела особенно чутко ощущать и пропускать себя через это необыкновенное блаженство. Такой же счастливой она ощущала себя все пять месяцев с Эрихом: во время их первого поцелуя, секса, косяка. Она растворялась. Она любила.

Как ни странно, но Адриане удавалось скрывать все от родителей. Эти переодевания, выдумки на вопрос «Как в школе?» и подозрительно нежная Адриана по вечерам за ужином с родителями не наводили их ни на одну плохую мысль.

Родители узнали о том, что в жизни дочери произошли глобальные перемены только после того, как им домой позвонили из школы. Ужас, который пришлось тогда пережить маме Адрианы, считавшей свою семью эталоном, а затем и папе, готовившему в то время кампанию к выборам обер-бургомистра, можно было бы сравнить с крушением авиалайнера, на котором, как казалось старшим Мерчам, семья направлялась в светлое, прекрасное будущее.

Вернувшись домой после разговора с классным руководителем, уставшая мама Адрианы поднялась по лестнице дома и медленно подошла к закрытой двери, ведущей в комнату дочери. Ее мучила сильная головная боль, в области висков пекло, и она, положив ладонь на ручку двери, сделала глубокий вдох, прежде чем отворить ее. Она ощущала страх внутри себя, страх за то, что все услышанное о ее любимом ребенке подтвердится, что она увидит или найдет то, что уже не сможет развидеть, и ее мир в эту секунду рухнет. Выдох был таким глубоким, что высвободил у женщины место для новых сил, пришедших к ней с новым вздохом, и она фурией ворвалась в комнату. Здесь царил идеальный порядок, вещи все сложены, кровать заправлена, ни одного предмета не на своем месте. Притворный порядок, которому она уже не верила, ища и предполагая, что гниль, отравляющая их жизни, спрятана где-то совсем рядом. Женщина в порыве начала открывать шкафы, вырывать ящики из ниш, вытряхивать сумки дочери, вываливая вещи на пол, крушить и разбивать все, что попадалось на пути.

Неконтролируемая злоба управляла ей, словно кукловод марионеткой! Мысли в голове сменялись с предательских, наполненных дикой яростью к дочери, на горестные, с нотами сожаления о разрушенной картинке их семьи. Стыд, страх – весь этот сумбур будто руководил ее телом, и она испытывала не только душевную, но и физическую боль, ломоту, словно не она крушила все вокруг, а ее тело разбивалось, ударяясь о находящиеся вокруг предметы. Когда ломать и разбивать вокруг было уже нечего, обессиленная мать, как будто очнувшись от кошмара, осмотрелась. Вокруг – сплошной хаос, такой же она сейчас видела и свою жизнь, которую с трепетом всегда хранила. Она опустилась на колени и злость вылилась в бессилие, а непонимание в плач. Позже, когда слез уже не осталось, в раскиданных вещах она нашла пакетик с остатками какого-то вещества, напоминающего траву, вызывающее нижнее белье, которое раньше она не видела у дочери, рваные колготки в сетку, неполную пачку сигарет и самое ценное – личный дневник дочери. В другой ситуации она не прикоснулась бы к чужим записям, но сейчас она, задыхаясь, приступила к чтению. На полях каждой страницы было написано: «Erich». Блокнот в 120 страниц был исписан почти полностью старательным почерком дочери. Она описывала их знакомство, его глаза, губы, руки, то, как впервые пошли гулять… Она описывала все: секс, наркотики, даже запах машинного масла в его мастерской, где они часто занимались сексом, был описан крайне аппетитно. Она любила этот запах, от него всегда пахло именно им – машинным маслом и мазутом. Там было описание вещей, которые даже взрослой женщине были непонятны. Дочь описывала любовь со стороны Эриха к ней, но также и жестокость, и насилие, и боль, а затем снова любовь.

– Какой ужас! Подонок! Мразь! – вырывалось то и дело у женщины.

Дочитывать до конца сил не было, материнское сердце разрывалось. Волосы у лица стали влажными, прилипая к мокрым от слез скулам. Растрепанная, обессиленная, эмоционально опустошенная, мать опустилась на пол посреди разбитой фарфоровой вазы и раскиданной по всей комнате одежды. Мозг не справлялся с ударом. Она впала в печаль – на ярость и гнев сил больше не осталось, она выдохлась и ощущала лишь боль.

Она позвонила мужу и попросила приехать домой.

На отце Адрианы не было лица. Он не смог сдержать слез, видя, как страдает любимая жена, и от собственного бессилия, охватившего его при осознании того, как он, богатый, успешный, должностное лицо, уважаемый человек на работе, привыкший все держать под контролем, проглядел и допустил, чтобы в жизни его семьи стряслось такое?! Мужчина впервые за долгое время ощутил неважность, отстраненность от уймы вопросов и проблем, с которыми ему приходилось сталкиваться на работе ежедневно, и погрузился в то, чем поделилась с ним супруга. Он недоумевал. Обида, злость на себя за то, как у него под носом, в его собственном доме, мире, который он идеально выстроил, как ему казалось, могло стрястись такое! У него в голове была куча мыслей и домыслов, но он молчал, боясь вступить в диалог с женой и скатиться до обвинений. От возникшего непонимания, невысказанности, неверия, нервозности и молчания в доме повисло напряжение. Ему захотелось остаться наедине со своими мыслями, сбавить градус собственного накала и не свалить все на жену. До вечера он провел время в своем кабинете.

Вечером Адриана робко зашла в дом. Мама накрывала ужин, отец был рядом, за столом. Услышав, что пришла дочь, Мерч сжал до боли кулаки, лежавшие на столе.

– Привет! – улыбаясь, звонко произнесла Адриана, проходя мимо кухни и направляясь к лестнице.

Отец, услышав такой родной, нежный голос дочери, разжал кулаки. В душе у него содрогнулась каждая струна, пройдя словно током от кончиков волос до пят и обратно пробежав холодком, покрыв все тело рябью… Его девочка, его любимая малышка… Как она могла поступить так со всем тем, что он делал для нее?

– Адриана, подойди, пожалуйста, к нам, – строго произнесла мать.

Адриана впервые услышав в голосе мамы такую интонацию, беспрекословно подошла.

Мама встретила ее на пороге тяжелым взглядом, отец так же поднял глаза и уставился на дочь. В воздухе повисло молчание, они пристально, не сговариваясь, смотрели на нее, будто желая заглянуть ей внутрь, сквозь нее. Они хотели понять: почему? Почему?! И не находили ответа…

– Адриана, где ты была? – стальным голосом произнес отец.

– В школе, папа, – уверенно ответила она.

Отец растерялся. Его, его Адриана вот так вот уверенно, не моргнув и глазом, не станет обманывать своего папу.

Мать подошла к Адриане и схватила за школьный пиджак:

– Отвечай нам правду, Адриана! – прокричала она.

Адриана сменилась в лице, такой родители еще ее не видели. Пропало ее привычное детское милое выражение, уголки губ опустились, в глазах не было ни растерянности, ни вины, ни стыда. Ничего. Она, наоборот, остервенела. Мама не ослабляла хватку. А вот отец не верил своим глазам. Что происходит с его малышкой? Разве это она?.. Нет, этого не может быть! Она… его дочь не такая… Мать тряхнула Адриану еще раз:

– Где ты была?

Адриана вырвалась из ее рук и с неимоверной скоростью направилась к двери дома. Она успела выбежать до того, как отец встал из-за стола, хотя его реакция тоже была мгновенной.

Мать выбежала следом, но Адриана скрылась среди домов. К дверям подошел отец. Плечи жены вздрагивали. Он спокойно произнес: «Милая, зайди в дом». Жена замерла на секунду, но он видел – истерика накрывает ее. «Милая?» – вопросительно произнес он. Разведя руки, она обернулась и посмотрела на мужа.

– Зайди в дом! – уверенно и спокойно настоял он.

– Но…

Он оборвал ее возмущенное возражение не своим голосом:

– Я сказал, зайди в дом, сейчас же! – решительно, приказным тоном сказал он.

Она резко перестала реветь и послушно, будто солдат, вошла, закрыв за собой дверь.

– Она не будет себя так с нами вести, и мы не побежим за ней, потакая ее капризам. Хватит, доигрались уже. Мы воспитали себе врага, – уверенно сказал он.

Жена едва заметно мотнула головой, как делает человек, который не расслышал сказанное. Еще бы, в его словах сквозила жестокость по отношению к дочери, которую раньше она не слышала.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Узнаешь.

Он подошел к бару и быстро, отрывистыми движениями закатал себе рукава рубашки, открыл дверцу, налил в стакан бренди и залпом опустошил. Жена, как окаменевшая, стояла и молча наблюдала за ним. Не отрывала глаз от бокала из бара, предназначенного только для гостей, и непьющего мужа. Тот спокойно поставил бокал на стол, погладил приятно холодную полированную поверхность широкой ладонью.

– Дорогая, поднимись, пожалуйста, к Адриане в комнату и прибери там все, выкинь осколки и сложи все вещи, а ее личный дневник, нижнее белье и пакетик с травкой сложи в пакет и принеси в мой кабинет, – он произнес это спокойно, подходя к ней. Теплой рукой он провел по ее щеке и нежно проговорил: – Пожалуйста, не плачь больше, все будет хорошо. Ты меня поняла? – на вопросе он убедительно прибавил интонацию в сторону утверждения. Жена медленно кивнула. Мерч направился к лестнице.

Пользоваться своим положением было не в его правилах, да и не было необходимости, он добивался всего умом и не прибегал к хитрости, хотя это была и редкость в политике, но ему удавалось, и в этом заключался его успех. Сегодня он решил сделать исключение из правил.

Вскоре жена, постучавшись, вошла в кабинет и кротко положила то, что он просил, на стол.

– Милая, отправляйся в постель, я останусь тут, нужно поработать.

Она молча вышла из кабинета.

Когда за женой закрылась дверь, он поднял трубку телефона и набрал номер из своей записной книжки, лежавшей на столе. Звонок был адресован местному прокурору, давнему приятелю семьи, естественно, с просьбой сохранения всей ситуации в полной конфиденциальности.

Утром следующего дня участковому и двоим его помощникам удалось поймать Эриха Вебера по имени и месту подработки, указанными отцом Адрианы и вычитанными им же в дневнике дочери. Они задержали его на месте работы, под предлогом подозрения в сбыте наркотиков. При обыске в его бардачке был найден пакетик марихуаны, употребление которой запрещалось вне кофешопов. Там же вместе с Вебером была найдена Адриана. По договоренности молодые люди были доставлены к прокурору. Возле кабинета Адриана заметила отца с матерью. Когда их подвели ближе, Адриана позвала отца.

– Адриана, будь хорошей девочкой, посиди здесь с мамой, – мягко сказал отец.

– Папочка, я тебя умоляю, помоги Эриху, я люблю его, он ни в чем не виноват! – заплаканная, вся в слезах, умоляюще простонала она.

Отец взглянул на дочь и, прошагав мимо, зашел в кабинет прокурора вслед за Вебером.

Адриана опустилась рядом с матерью на стул и, рыдая взахлеб, склонила голову ей на плечо. Мать смягчилась.

Прошло 40 минут. Адриана плакала то в голос, то тише, чуть унявшись, лишь дергаясь в редкой судороге, и, словно опять поймав себя на страшной мысли об их с Эрихом будущем, а, может, и наоборот, вспомнив какой-то счастливый их совместный момент, переходила на истерику. Мать держала ее за руку и никак не могла согреть своей ладонью. Рука Адрианы была ледяной, а от всего тела передавалась легкая дрожь.

Дверь открылась, на пороге показался отец.

– А где Эрих? Пап, где Эрих? – обеспокоенно спрашивала Адриана, встрепенувшись и подняв склоненную голову с плеча матери.

– Пойдем! – отрезал отец и, окинув взглядом дочь с супругой, прошел мимо, ожидая, что они последуют за ним. Губы мужчины были сжаты, скулы напряжены, брови сведены, прорисовывая межбровный залом.

– Я без него никуда не пойду! – расходилась все громче Адриана. Увидев решительность отца, она направилась к двери, за которой находился Вебер, и стала кричать, зовя его: «Эрих, Эрих, Эрих!»

Отец подскочил к ней и больно схватил за руку.

– Ты что творишь, дрянь! Хочешь вместе со своим дружком в тюрьму? За употребление и сбыт наркотиков, Адриана, хочешь? – он дергал ее за руку из стороны в сторону. – Или все же пойдем домой, а? – потеряв самообладание, с издевкой говорил отец.

– Я никуда с вами не пойду, ясно? Я буду здесь ждать его! Мы ничего плохого не сделали! – уверенно прокричала Адриана, задрав высоко нос и оглядев ошарашенных родителей.

От ее криков люди начали оборачиваться и смотреть в их сторону. Мерч растерялся, взглянув на жену и прочитав в ее глазах позор и отчаяние, он одним движением пихнул Адриану в сторону колонн, обрамляющих длинный коридор муниципального здания, и, прижав ее к стене, процедил:

– Ты разрушила жизнь этого парня и принялась за свою! – отец указал пальцем на дверь, – а теперь хочешь и нас с матерью растоптать? Анна, послушай, – металлическим голосом проговорил он, – если мы сейчас уйдем, его отпустят через несколько часов, но если ты будешь здесь продолжать кричать, то я схожу еще раз в тот кабинет, и его посадят за твое совращение и наркотики, ты поняла меня? – он угрожающе посмотрел на нее.

Адриана вжалась в стену, от ее уверенности не осталось и следа, было видно, как она испугалась, из ее глаз потекли слезы.

– Оставь ее, – раздраженно произнесла мать, подойдя к ним близко. – Дай нам минуту, мы переговорим, – попросила она.

Мужчина наткнулся на уставший взгляд жены, и на его лице заходили желваки. Адриана смотрела на папу, и ее враждебность начала сходить на нет: она никогда не видела его в гневе, которым он сейчас был объят. Было видно, как слова рвутся наружу, но он пожалел изможденную супругу и отошел.

Мама взяла лицо Адрианы в свои теплые ладони.

– Адриана, услышь меня, если ты сейчас не сделаешь то, о чем говорит папа, он не остановится. Будет только хуже, сделай шаг навстречу, уступи ему, – женщина говорила спокойным тоном, желая усмирить дочь, завоевать доверие напуганной Адрианы.

Адриана смотрела на мать, как на последнюю надежду, вслушиваясь в каждое слово. Их глаза были совсем близко, носы почти касались друг друга. Мать почувствовала, как дочь становится мягче, как цепляется за ее поддержку.

– Успокойся Адриана, не плачь, пойдем домой! – не упуская настрой дочери, спокойно, завершая спор, произнесла мама.

– Мам, хорошо, но ты должна знать, что я не хочу без него жить. Мам, я беременна, – совсем тихо произнесла Адриана.

От слов дочери у женщины потемнело в глазах, внутри стрелой проскочил жар по телу, она пошатнулась, но через мгновенье взяла себя в руки и посмотрела вперед – муж был далеко. Она выдохнула. Похоже, он этого не слышал.

– Адриана, только не говори этого папе, – мать перешла на шепот.

Семь дней Адриану не выпускали из дома и не давали пользоваться телефоном. Она почти не ела. Не проявляла явной агрессии, находилась всегда в своей комнате, часто лежала на кровати и плакала. Одним вечером Адриана впервые подошла к маме за все это время, когда папы не было рядом, и спросила мягким голосом:

– Мам, когда придет Эрих?

Мама в ответ такой же спокойной, но уверенной интонацией ответила:

– Никогда, Анна. Он не придет сюда никогда! – мать назвала дочь сокращением, которым родители обращались к дочери в детстве, когда она себя плохо вела, чтобы проявить строгий тон.

Адриана переменилась в лице:

– В смысле – никогда?! Я жду его здесь, когда его отпустят, как понять «никогда», мам? – с претензией, намного громче сказала она.

– Лучше не кричи, Адриана, иначе… – она не успела закончить фразу, как дочь ее оборвала:

– Иначе что? Что вы мне сделаете? – еще громче прокричала она.

– Адриана…

В комнату вошел отец:

– Что здесь происходит, Адриана? – громко спросил он.

– Пап, мама сказала, что Эрих никогда не придет к нам, – показывая рукой в сторону мамы, смело произнесла она, – но он не может не прийти, пап, у нас будет ребенок. Я беременна, и мама об этом знала! – выпалила она.

Мать Адрианы впала в ужас, она поймала презрительный взгляд мужа на себе и была удивлена его реакции. Он невозмутимо посмотрел на Адриану и сказал:

– Я знаю, Адриана, я не хотел причинять боль и рассказывать тебе сам об этом, поэтому мама была неправа, говоря, что Эрих не придет к нам. Он придет завтра, – сказав это неожиданно для всех, он поспешил к себе в кабинет.

Адриана стояла с воодушевленным видом.

– Анна иди к себе в комнату! – резко отрезала мама и направилась за отцом.

– Как ты могла мне не сказать об этом? Ты с ума сошла, совсем чокнулась? – крича, но шепотом, злился тот.

– Дорогой, прости, – плача, стараясь говорить как можно тише, ответила она. – Я не знаю, что делать!

Он смягчился. Супруги обнялись, буквально вцепившись друг в друга, и стояли так очень долго. А Адриана впервые за эти дни легла спать, перестав рыдать. У нее появилась надежда.

Эрих Вебер оказался редкостным трусом. Один лишь вызов к прокурору заставил его отказаться от Адрианы, которая действительно оказалась беременной, что подтвердилось после похода к врачу. Их разговор состоялся в присутствии отца Адрианы, диалог получился сухим и коротким. Адриана, не боясь папы, умоляла Эриха одуматься, не бросать ее, он же, напротив, твердил лишь, что насытился ей и что никогда не любил, да и ребенок ему никакой не нужен. Она пропускала все мимо ушей. Отец не подавал виду, но в душе у него все переворачивалось. Ему было жаль дочь, и он знал, что вся эта история причинит ей много боли, что их всех ждут еще серьезные последствия.

Папа, как всегда, был прав. За следующий год Адриана пережила интоксикацию организма после попытки самоубийства. Она выпила 13 таблеток снотворного, «13» было любимым числом Эриха. Потом был аборт на сроке восемь недель. Анорексия из-за полного отказа от еды. Она пыталась броситься под машину, когда узнала от знакомых, что у Эриха появилась новая девушка. И окончательным ее способом свести счеты с жизнью оказалось вскрытие вен. Это далось ей тяжелее всего, она порезала обе руки, нанеся себе глубочайшие раны мамиными портными ножницами. Мама застала ее в ванной комнате без сознания, врачи еле привели девушку в чувство, и на этот раз деньги и авторитет семьи Мерчей способствовали только тому, чтобы не предавать историю огласке, а вот уберечь Адриану от психиатрической больницы даже коленопреклонение матери перед врачами не помогло. Адриану забрали в больницу.

Бебель сел за рабочий стол у себя в квартире и принялся набирать текст электронного письма.

Уважаемая семья Мерч. Мною найдена значимая улика по делу об исчезновении вашей дочери, и мне стало известно имя человека, похитившего ее. Если вам это интересно, прошу сохранять информацию в тайне, необходимо, чтобы это не попало в СМИ для безопасности Адрианы. Также прошу связаться со мной.

С уважением, Бебель Франц.

Данное сообщение было отправлено на электронную почту семьи Мерч, указанную в объявлениях о пропаже дочери.

На следующее утро Бебель получил ответным письмом: «Ждем Вас сегодня в 16:00 у нас дома».

Ровно в 16:00 Бебель стоял на пороге дома Мерчей с папкой в руках. Мать Адрианы предложила пройти ему в гостиную. В кресле у камина сидел глава семейства.

– Здравствуйте, мистер Мерч, – поздоровался Бебель.

– Здравствуйте, у вас есть что-то для нашей семьи, я правильно вас понял? – отбросив формальности, Мерч желал поскорее перейти к делу. На подлокотник кресла рядом с супругом мягко присела жена и жестом предложила гостю занять кресло напротив.

– Да, это так, – Бебель тоже был серьезен, и, сев, он начал свой рассказ: – Мне удалось проникнуть в палату Адрианы в больнице Шарите, и при осмотре мною была найдена хорошо спрятанная деталь, которую пропустили полицейские, – в этот момент Бебель достал из своей папки красный конверт и протянул его Мерчу.

Мерч развернул конверт и принялся читать.

«Адриана, ты моя, а я твой. Я не хотел тебя будить ночью, ты была слишком красивая. Ты всегда красивая, любовь моя. Мы будем вместе, несмотря ни на что, когда придет время. Я приду за тобой, я тебе обещаю. Не ходи на пруд, не ищи меня, не говори никому о нас, спи ночью в своей палате, стань своей тенью, не привлекай внимания, ходи в церковь и молись. За нас и за многих других. И сожги это письмо. Если тебя спросят обо мне – ты меня не знаешь. До скорого. Будь терпеливой. Э.Д.».

– «Э.Д»? Что еще за «Э.Д»?! – возмущенно спросил Мерч, глядя то на жену, то на Бебеля.

Бебель дал минуту родителям прийти в себя и продолжил:

– «Э.Д» – это инициалы человека, который оставил Адриане письмо, скорее всего, тоже пациент больницы или кто-то, кто посещал ее. Пока точно мне это неизвестно. Адриане было передано это письмо, и она не сожгла его, как было указано, а сохранила и спрятала за зеркалом в своей палате. Как и обещал, молодой человек, вероятнее всего, вернулся за девушкой.

Потрясенные Мерчи сидели с широко открытыми глазами, мать одной рукой схватилась за мужа, другой – за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Вы уже что-то знаете о том, где сейчас этот ублюдок? – разъяренно спросил отец.

– Эрих Вебер? – схватившись за голову, с полным ужасом в глазах посмотрела на мужа женщина.

– Нет. Нет, милая, этот выродок сидит за избиение своей новой подружки, – прильнув к жене, утешающе приобнял он ее.

– Вы должны найти его, полиция нам ничего не предоставила, и вся надежда на вас! – взволнованно вступила в диалог мать Адрианы.

– Я попытаюсь найти его и Адриану, – заверил Бебель смотревших на него с надеждой в глазах встревоженных родителей.

– Франц? Верно? – уточнил Мерч и, не дождавшись ответа, продолжил: – Франц, если выяснится, что кто-то действительно причастен к исчезновению нашей девочки, то мы не хотим правосудия, – грозно произнес переполненный злостью отец, – я устрою свой суд, какой посчитаю нужным, – желваки заиграли на скулах, а пальцы рук стали непроизвольно сжиматься в кулаки . – Полиция бездействует, и меня это порядком утомило. Беритесь за дело, о гонораре можете не беспокоиться, наша семья имеет неплохие капиталы, – заверил он ликующего внутри себя Бебеля.

Утром журналист позвонил в больницу Шарите и сообщил доктору, что вернет журналы в обмен на личные дела четырех пациентов. Доктору ничего не оставалось, кроме как принять условия, и к полудню того же дня сделка была совершена.

У Бебеля были на примете четыре человека, которые могли быть причастны к исчезновению Адрианы, исходя из инициалов, указанных в найденном письме: Эбер Хартманн, Эверт Леманн, Эван Кениг и Эрик Шлоссер. Пациентов с инициалами «Э.Д», находившихся с Адрианой одновременно в больнице, по журналам Бебель не нашел. И с именем и фамилией на «Д» тоже.

Добравшись домой, он купил три бутылки пива. Ночь обещала быть длинной. Франц принялся читать длинные личные дела пациентов больницы Шарите и выписывать основные выдержки.

«Эбер Хартман – мужчина, 38 лет. Диагноз – маниакально-депрессивный психоз, маниакальная фаза, требующая биполярного лечения. Родом из Шлезвиг-Гольштейна. В больницу попал по обращению матери. Причина: «агрессивное поведение». В больнице пробыл четыре с половиной года. Выписался два года назад. Из записей врача: первое время очень скучал по маме, хотел домой. Агрессию проявляет при упоминании матери. За период лечения не обзавелся друзьями. Не приспосабливался к коммунам. Сложно входил в диалоги и выходил из них. Мимика неподвижная. Речь то быстрая, то заторможенная. Утверждает, что иногда, когда куда-то идет, может одновременно спать, видя при этом сны. Местонахождение после выписки: Шлезвиг-Гольштейн. Продолжает проживать с матерью».

«Эверт Леманн – мужчина, 18 лет. Диагноз – психическое расстройство, суицидальные наклонности. Родом из деревни Мерсбург. В больницу попал из-за подозрений в поджоге деревянной церкви, находящейся недалеко от Мерсбурга. Провел в больнице полгода. Из-за попытки суицида переведен в закрытый госпиталь для душевнобольных людей. Из записей врача: «…на месте поджога были найдены личные вещи Эверта, дома обнаружены спички для розжига камина и пустая бутылка с характерным запахом жидкости для розжига, вину в поджоге отрицает, свою агрессию объясняет придирчивостью окружающих».

На этом силы Бебеля кончились, и три бутылки пива тоже. По каждому больному были толстенные личные дела, и от чтения такого у Бебеля слипались глаза. Не раздеваясь, усталый, он плюхнулся на диван и заснул с оставшимся вопросом в голове: «Какое психическое заболевание есть у меня? Нужно спросить у дока».

Проснувшись рано утром от шума, раздающегося за стенкой у соседей, Бебель не сказать, что был рад, но помнил о незаконченном деле. Он встал и почувствовал головную боль. Подойдя к столешнице на кухне, погрузил капсулу в кофе-машину, приоткрыл дверь на балкон и закурил. По квартире разносился приятный запах кофе. Докурив, Бебель направился в ванную – умыться. Выйдя оттуда весьма посвежевшим, он ощутил прилив сил, а устойчивый запах кофе в квартире бодрил еще сильнее. Взяв кружку свежеприготовленного горячего напитка, он снова уселся за рабочий стол. Перед ним лежало дело Эвана Кенига.

«Эван Кениг – мужчина, 20 лет. Диагноз – вялотекущий синдром от депрессии с элементами отсутствия интереса к жизни до шизофрении, с элементами агрессии, направленной на общество и никогда на себя. Родом из Кельна. В больницу попал в десятилетнем возрасте по определению Югендамта. Сирота. Мать – жестоко убита, труп матери обнаружил ребенок в их доме, отец – совершил вскоре самоубийство на глазах мальчика (?). Из записей врача: «…за время нахождения в больнице прошел длительный и сложный путь течения множества расстройств, был активен, участвовал в жизни больницы, было замечено желание проявлять помощь персоналу. По окончании лечения избавился от абулии и признаков шизофрении, сохраняется бессонница, имеет место временами незатяжная депрессия. В полной мере обрел личность и имеет сформированный характер, изобретателен, находчив, общительный. После выписки документы переданы в Югендамт».

«Эрик Шлоссер, мужчина, 26 лет. Диагноз – синдром зависимости от каннабиоидов. Хронический шизофреноподобный психоз, вызванный употреблением каннабиоидов. В больницу обратилась семья Эрика, когда тот признался им в своей наркотической зависимости. Проходил курс избавления от наркозависимости. Из записей врача: эмоциональная личность, жестикуляция неестественно активная, хорошо проявлял себя при работах в группах. Тщеславен. До поступления увлекался музыкой, утверждает, что был лидером музыкальной группы, имел большое количество фанаток. Адаптированный, работоспособный. Местонахождение после выписки: живет с семьей в Берлине. Поддерживает реабилитацию, посещая группы один раз в две недели. Устроился работать в магазин продажи виниловых пластинок».

Закончив работать с личными делами, Бебель поехал в больницу, где прямиком направился в кабинет главного врача.

Увидев врача, шедшего по коридору больницы, Бебель понял: он приехал в не самое удобное время. Врач производил обход. Заметив Бебеля, доктор подошел к нему сам.

– Вы принесли личные дела пациентов? – деловито спросил он.

– Да, но мне нужно задать вам еще несколько вопросов, – заявил Бебель.

Доктор явно был недоволен, ему не нравилось такое положение вещей, где он чувствовал себя марионеткой, но возразить наглому журналюге в данной ситуации не мог. Ставки были слишком высоки.

– Подождите меня у моего кабинета, через тридцать минут я закончу.

– Хорошо, но не задерживайтесь, у меня дела, – сказал Бебель в спину врача, уже направившегося дальше по своим делам. Журналист заметил, как плечи доктора передернулись после его наглых заявлений.

Когда наконец они остались наедине в кабине, Бебель начал задавать доктору вопросы.

– Доктор, скажите, вы помните лично кого-нибудь из тех пациентов, чьи карты я взял у вас? – взяв блокнот и начав записывать, спросил он.

– Да, конечно, – вскинув брови, сказал доктор, – я был их лечащим врачом. Я помню на лицо всех четырех пациентов, возможно, я не смог бы с ходу по памяти сказать, какое у кого было заболевание и как проходило лечение, но для этого есть личные дела, и я уверен, что после их просмотра я детально смог бы уже давать комментарии, – было видно, что к своим пациентам доктор относится весьма ответственно.

– Хорошо, доктор. Вот, возьмите это, – Бебель протянул ему в руки карту Эбера Хартмана.

Доктор бегло просмотрел первую страницу личного дела.

– Да, я помню его. Они с матерью были созависимы. Я не сразу же понял это. Обычно созависимость проявляется активно двумя сторонами. И сложно представить, что созависимый человек смог бы отдать объект своей зависимости куда-то, где тот будет вдали от него. Но на совместных консультациях я это понял. Мать мучила ребенка все его детство своей гиперопекой, поэтому, став взрослым, он ужасно раздражался, а мать, в свою очередь, беспокоилась за его раздражительность, и ему опять начинало казаться, что она его опекает, и так появлялась агрессия. Но и без матери в больнице он находиться не мог. Когда я понял, что они больны оба, я предложил женщине тоже лечь в больницу и проходить лечение вместе с сыном, но ее оскорбило это, и она забрала его под расписку, – проникновенно говорил доктор, и в голосе его слышалось небольшое сожаление, что так и не смог помочь этой семье.

– Созависимость предполагает появление третьего человека, потребность одного из созависимых в ком-то другом? – заинтересовался Бебель.

– Бывает по-разному, но в данном случае это исключено. Мы пытались переключить внимание Эбера с матери на что-то или кого-то другое, будь то люди, пытаясь приобщить его к сформировавшимся группам людей по интересам, или род занятий, проводя тесты на интересы и устраивая различные ситуации, где он бы мог себя проявить, но он полностью это игнорировал.

– Вы когда-нибудь видели Эбера Хартмана рядом с Адрианой? Как они разговаривают, куда-то идут вместе или проводят время друг с другом?

– Нет, никогда, – качая головой, ответил доктор. – Я даже не могу себе это представить, – дополнил он свой ответ.

– Хорошо, доктор, – поставив напротив фамилии Эбера в своем блокноте прочерк, продолжал Бебель. – Давайте теперь поговорим об Эверте Леманне, – протягивая дело Леманна доктору в руки, сказал Бебель.

– Про этого пациента я могу рассказать и без дела. Его имя и фамилия у меня набили оскомину. Меня замучили расспросами, когда с ним все случилось, – вымученно ответил доктор.

– Вы про суицид? – ободряюще спросил Бебель.

– Если все сведется к Адриане Мерч, то давайте я сразу же скажу: Эверт Леманн – несформировавшийся подросток в теле восемнадцатилетнего мужчины. Он бы даже гипотетически не смог заинтересовать Адриану, если вы об этом. Тем более, он был здесь всего полгода, этого времени не хватило ему просто на адаптацию, не то чтобы заводить друзей, затем его перевели.

– Хорошо, продолжим, док. Эван Кениг, – протягивая очередное личное дело, сказал Бебель.

– Эван Кениг, Эван Кениг, – несколько раз произнес доктор, будто бы пытался вспомнить и у него это не получалось. Он начал листать карту, просмотрел личные характеристики, затем диагнозы, прошелся по листам с историей болезни и, перебрав больше четверти записей, воскликнул: – Вспомнил! Этот мальчик… Почему мальчик? Потому что он попал сюда в совсем юном возрасте, а пробыл очень долго, почти десять лет. То, что было с ним при поступлении, я могу сказать только со слов, записанных в карте другим врачом. Когда я заступил на пост главного врача, Эван уже достаточно подрос. Он избавился от всех недугов и был замечательным парнем, – врач хотел что-то добавить, но Бебель его перебил:

– Почему же он тогда так много провел здесь времени?

– Потому что мальчик был полным сиротой. За ним никто не мог приехать. И его дело в Югендамт мы передали по его ходатайству, когда тот решил для себя, что готов покинуть эти стены.

Ответ доктора был исчерпывающим, но у Бебеля как будто в голове появилось очень много новых вопросов.

Доктор продолжал:

– У мальчика случилась большая трагедия в жизни, об этом тогда писали все газеты Германии, – с выдохом сожаления сказал он.

– Охарактеризуйте его как личность, – не отрываясь от блокнота и не поднимая глаз, попросил журналист.

– Эван был достаточно скрытен, хотя пытался таким не казаться, но это чувствовалось. Хлопот больнице он не приносил, наоборот, помогал, медсестры его любили.

– Вы когда-нибудь видели их вместе с Адрианой? – уже обыденно спросил журналист.

– М-м-м… – задумался доктор, – да, мне кажется, я видел, как они разговаривают друг с другом, – медленно, с расстановкой, будто вспоминая, говорил доктор и в конце добавил: – Может, один или пару раз.

Бебель задал еще вопрос:

– Как Эван покидал стены больницы? Его провожали, кто-нибудь прощался с ним?

– Вы знаете, нет. Обычно проводы происходят, когда кто-то из родственников приезжает забрать пациента и привозит какие-то угощения, а здесь он просто зашел в мой кабинет в то время, которое у нас было обговорено, забрал кое-какие документы и ушел. Ах да, – как будто вспомнив, добавил док, – я спросил его, попрощался ли он с кем-нибудь, ему так долго эти стены были домом. Он удивился и сказал: «У меня здесь никого нет». И ушел, – закончил врач, взглянув на часы. – Давайте побыстрее закончим, время уже поджимает, меня ждут пациенты, – обратился он к своему слушателю, – кто там у нас остался? – вопросительно посмотрел на Бебеля в ожидании, что тот протянет ему дело Эрика Шлоссера.

– Доктор, вы знаете, мы закончили, – удовлетворенно сообщил Бебель, вставая.

– Очень хорошо, – радостно произнес врач.

Мужчины пожали друг другу руки, и Бебель удалился.

В семнадцать лет он впервые обратил внимание на девочку. Он увидел ее в приемном отделении, когда помогал старшей медсестре относить постиранные простыни из прачечной. Молодой человек задержал на ней взгляд, заметив огромные голубые глаза, выглядывающие из-под пледа, которым она была укрыта вместе с головой и ногами, поджатыми к себе, сидя на стуле. Рядом стояла женщина в полицейской форме. Кабинет лечащего врача открылся, и оттуда вышли врач и другой полицейский, который произнес: «Адриана, подойди». Девочка нехотя встала. Она оказалась довольно высокой и стройной, ей было лет шестнадцать на вид, приталенная кофта обтягивала ее уже сформировавшуюся грудь, но больше внимание молодого человека привлекли ее руки. Оба запястья были перебинтованы, но даже сквозь марлю просочилась кровь.

Он не мог дольше задерживаться, его подгоняла медсестра.

Ночью он не спал, в его комнате было очень душно, ему то становилось жарко под одеялом, то холодно без него. Ему надоело маяться, он встал, вышел из комнаты и направился к покоям медсестры. На посту никого не было, кругом царила тишина. Он взял со стола, стоявшего у поста сестры, пластиковый стакан, наполненный водой, и пошел дальше. Пройдя весь этаж, он подошел к лестничной площадке, находящейся между вторым и четвертым этажами. На площадке располагался стол, этот пост занимала сестра Зоя – русская женщина, хорошо знающая немецкий, чья семья эмигрировала в Германию еще в 60-х годах. Она спала за столом, положив голову на руки, сложенные друг на друга. Он хотел проскользнуть, но у Зои был чуткий сон.

– Что, опять бессонница? – тихо, сонным голосом спросила она.

– Да. Очень душно, хочу пройтись немного и сразу же вернуться, может, удастся заснуть, – с надеждой в голосе ответил парень, добродушно улыбнувшись.

– Хорошо, иди, только тихо, – наказала ему Зоя.

Молодой человек прошел вниз, потом спустился еще на один этаж. И на первом этаже оказался около железной решетки, которая перекрывала проход в отделение пациентов с острыми психозами. Он посмотрел на длинный коридор, стояла абсолютная тишина, дверей в проемах палат не было. Вдалеке виднелся свет лампы на столе медбрата. В этом отделении работали только мужчины, с буйными пациентами нужно много силы, о чем было известно не понаслышке. Он вспомнил девушку, которую видел днем в приемном отделении. Она должна находиться в одной из этих палат.

– Адриана, – шепнул он, и только стены видели, как в ту минуту от улыбки в свете лампы блеснули его зубы.

Адриана находилась в отделении с решетками на окнах и мягкими стенами около двух месяцев. Но, даже находясь в таких условиях, она давала всем знать о себе. Из-за приема активных препаратов ей периодически виделись галлюцинации. Голоса, звенящие в голове эхом, плывущие стены, собственное тело, которым ты не управляешь и можешь просто застыть на месте, желая идти, но у тебя не получается, ноги слишком тяжелые. Происходящие с ее сознанием и телом метаморфозы пугали, и у нее случались частые истерики, она кричала днем, но это быстро удавалось купировать. Ночью дела обстояли намного хуже. То не хватало дежурных, чтобы просто ее поймать, удержать, то еще случалось что-то. Она зачастую будила своими криками других больных.

Наступил момент, когда главный врач разрешил выводить Адриану на прогулки, сначала постепенно, под присмотром, ограничивая по времени, увеличивая его с каждым днем, давая привыкнуть к местному социуму. Однажды Адриану под руки вывели впервые за долгое время нахождения ее в клинике на уличную прогулку два санитара. Со стороны Адриана выглядела весьма жалко. Она шла медленно, санитары слегка подтягивали ее за собой. Она жмурила глаза, спасаясь от апрельского яркого солнца. Одета она была не лучшим образом, сверху наброшена длинная кофта явно не по размеру . Она щурилась, блуждала вокруг рассеянным взглядом, у нее был вид потерянного во времени человека, плечи округлены и сведены вперед, пальцы рук смотрели в разные стороны. Ее держали под руки, но она словно не ощущала эту поддержку, а искала пальцами, за что бы ей ухватиться. Ноги ставила тихонько, неуверенно, одну за другой, словно ища опору. Ее знобило, но при этом с нее тек пот. Она была под действием сильнейших препаратов.

Другие пациенты, находившиеся на прогулке в этот момент, стояли и с ужасом смотрели на то, что происходило. Молодой человек, увидевший ее однажды в приемном отделении, был среди них. Состояние, в котором он застал Адриану, повергло его в шок, ему хотелось разогнать зевак, оттолкнуть от нее вцепившихся санитаров и просто обнять, унести в тихое, спокойное место, где никто не притронется к ней. Он желал помочь, поддержать ее, но никак не мог, от чего его накрыла злость, пальцы сжались в кулаки. Он резко развернулся и пошел прочь, в глубину парка. Ему было необходимо остановить нарастающий приступ! Он не мог себя выдать! Нельзя!

За время нахождения в клинике он пережил много собственных внутренних перестроек, он создал целый огромный мир внутри из алгоритмов, заученных ответов, фраз. Все это было просто необходимо, чтобы выжить в месте, где ты находишься под тщательным контролем, и малейшая оплошность может привести к тому, что тебя просто уничтожат, сотрут память, изничтожат чувствительность к инстинктам, а в конце превратят в обмякший кусок плоти, и тогда тебе уже никогда не стать прежним и не выбраться отсюда. А проявление гнева и агрессии – это первое, на что здесь обращают внимание люди в белых халатах. И просто замечанием не обойтись, тебя берут на контроль, и ты уже будто где-то одной ногой за чертой.

Так как в клинике нет возможности побыть одному, рядом всегда кто-то находится, то когда его одолевала злость и нужно было максимально быстро прийти в себя, он начинал в голове проговаривать стихотворение, которое когда-то учил с мамой, и «проходить шаги»: каждый шаг равнялся одной строке, он зацикливал внимание на этом, чтобы прохаживать каждую строчку, держать ритм, он повторял четверостишие снова и снова, пока к нему не возвращалось спокойствие: это ознаменовывалось тем, что он слышал только свой шаг в шуме других звуков вокруг. Он умел его услышать, даже когда шел по песку. Это ощущение спокойствия, возможность «слышать свой шаг», шли изнутри.

Ringel, Rangel, Rose,

Butter in die Dose,

Schmalz in die

Kasten, ab morgen

Woll’’n wir fasten,

Übermorgen Nikolaus und du bis raus!

Рингел, Рангел, Роза,

Масло в олове, сало в коробке,

С завтрашнего дня мы хотим поститься,

Послезавтра, Николай, и вы!

Первое время Адриана пыталась привыкнуть к новым условиям, в которых ей приходилось жить, но у нее это плохо получалось. В больнице каждый день действуют очень жестокие законы, и каждый пациент сам выбирает, подчиняться им или нет. Адриана не видела перед собой выбор после пережитого ею до попадания в больницу. Ей терять нечего, она свободолюбива и склонна каждый день к риску, неподчинению правилам и невыполнению того, чего от нее ждут. Она была по сути бунтарем, которое проявлялось во всем. Она не умела держать себя в руках и контролировать эмоции. Во всем доходила до крайностей. От восторга ее звонкий смех переходил в крик, превращающийся в истерию. В агрессии все ее нутро рвалось наружу, ей хотелось что-то сломать, кого-то ударить. Если она пребывала в спокойствии, то ее умиротворение походило больше на отсутствие жизни, на полное равнодушие ко всему. С ней было сложно. Было непонятно, делала она это специально в качестве протеста или у нее действительно в голове были не все дома. Она отказывалась общаться с другими пациентами клиники, была груба, вырывалась из рук санитаров, выводящих ее. На прогулке садилась на землю, брала песок и сыпала на себя, пытаясь будто закопаться в нем. Подходила к спокойным пациентам, стоявшим и разговаривавшим в группах по пять-шесть человек, и начинала хохотать, громко перебивая каждого и заглядывая в лица. Это наводило определенные беспорядки. Психи легко провоцируемы, истерия одного цепной реакцией передается другому, так и начинался хаос. Адриану несколько раз «выключали» нейролептиками прямо на улице, на глазах других, чтобы исключить уподобления ее поведению, и полусонную уводили в палату. Но порой ее забирали с прогулки и приводили в чувства в ее одиночной палате. А это было намного жестче. Каждому пациенту клиники знакомо словосочетание «электрошоковая терапия». Кому-то только по рассказам, а кому-то – не понаслышке. Так и приводили Адриану в чувства первое время ее бесовщины. Ограничились несколькими сеансами. Судя по изменившемуся поведению Адрианы, ей данный метод лечения не пришелся по душе, она стала значительно спокойнее.

Она была единственным светом в его жизни. При ее появлении рядом он ее чувствовал, ощущал, как будто от нее исходила энергия, которая пронизывала его всего, и он начинал сиять. Она заставляла его думать о хорошем, сидя у окна и лежа на кровати. Он мечтал о ней. Прогуливался по саду, и на его лице играла настоящая, добрая улыбка. Он вспоминал, как увидел ее впервые. Она была как испуганный, замерзший птенец с напуганными глазами, укутанная в плед. Он много думал об этом пледе. Это так ничтожно – укутывать именно ее, именно такую, как она, этим дурацким пледом, который никогда никому и не принадлежал, а был грязной приютской тряпкой. «Все это не для нее», – крутилось у него в голове. И он знал, что однажды унесет ее, спрячет ото всех, положит на самую чистую, мягкую кровать, будет расчесывать ее волосы, читать стихи, а взамен лишь очень тихо, не издавая ни звука, уткнется в ее волосы лицом и будет вдыхать аромат. Ее кожа, нежная, будто вечерняя волна, слегка касающаяся ног сидящего на берегу, запах роз, болгарских роз, упавших охапкой в океан. В таком случае морской свежий воздух разбавлял бы аромат душистых роз, наполняя легкие и, нет, не душа ароматом, а наоборот, наполняя желанием вдыхать снова и снова, забывая выдыхать, пока в легких совсем не останется места до полного головокружения.

У него не было возможности говорить с ней, прикасаться к ней. Но он питал себя любовью к ней, мечтая и представляя, как однажды они встретятся.

Выдался теплый августовский денек, солнце очень медленно и как-то особенно неторопливо взбиралось ввысь по ясному небу. К полудню, перед обедом, пациентов вывели на прогулку. По лестнице, не держась даже за поручни, спускалась Адриана. На ее лице виднелся чуть заметный румянец, длинные блестящие волосы были рассыпаны по спине, а несколько передних прядей были заколоты, но даже так самые тонкие волосы находились у лица, они не причиняли ей дискомфорта и не щекотали ее, а колыхались от дуновений теплого ветра. Она была уже опрятно одета, в глазах отсутствовала прежняя чертовщинка. Весь ее образ, снисходительный взгляд и мягкие движения руками делали ее похожей на сошедшего с небес на землю ангела.

Своим появлением она привлекла взгляды прогуливающихся по двору больницы пациентов и санитаров. На нее смотрел и ее тайный воздыхатель. Ему хотелось взять ее за руку и отвести в храм! Встать вместе с ней на клирос и вместе с ангелами воспевать славу Божию. До чего она была прекрасна…

Девушка спустилась со ступеней, огляделась по сторонам и направилась в его сторону. Молодой человек впервые почувствовал внутренний подъем, какая-то щекочущая волна прошлась по низу живота, заставив его слегка сгорбиться. Адриана прошла мимо, и лишь ветер, устремляющийся за ней и ударивший ему в лицо, привел молодого человека в чувства. Он огляделся. Рядом с ними никого не было. Он последовал за ней. Он шел крадучись, пока не понял, куда она направляется. Адриана шла в зеленый сад. Больницу с обеих сторон окружали дворы. С парадной стороны находились распашные высокие ажурные ворота в готическом стиле с гербом клиники в виде мифической птицы Симпати. По широкой вымощенной дороге они вели на небольшой двор перед клиникой. Также этот двор имел пешеходные тропинки. С боков находились церковь и школа. В отдельном небольшом здании располагалась хозяйственная часть. Задний двор не соединялся с передним, был отделен высокими решетчатыми воротами с прутьями различного диаметра и вычурными завитками, покрытыми от старости мхом. На задний двор можно было зайти только через одну дверь больницы, ведущую во двор. Эта территория предназначалась только для больных. Она была большой, при выходе из больницы во двор находились столики с кушетками для сиденья, тропинки вели в зеленый сад, высаженный еще первым держателем клиники в год образования. Сам сад далеко расстилался вглубь. Но для безопасности и дабы не терять больных из виду сотрудники отрезали и оградили его железной сеткой, за которую проходить запрещалось. В саду была хорошая почва, поэтому и наполняемость деревьями, источающими свежий приятный аромат, радовала глаз.

Нагнав Адриану, молодой человек окликнул ее. Она, чуть не подпрыгнув на месте, повернулась к нему.

– Откуда ты знаешь мое имя? – подозрительно спросила она. Ее взгляд посуровел, в нем проступила внутренняя настороженность, а тело приняло оборонительную позу.

– Я слышал его, когда тебя привезли сюда. Ты не заметила меня, но я тогда тоже был в приемном отделении.

– Мы одновременно попали сюда? – безэмоционально спросила она.

– Нет, я здесь давно. А тогда просто оказался там поблизости, помогал медсестре.

– Давно? Да ты, выходит, настоящий псих, – вздернув брови, улыбаясь с издевкой, сказала Адриана.

Жар обдал щеки парня, и в этот раз совсем не от смущения, а от ярости. Обычно издевки давались ему легко, но в этот раз он внутри затормозил, будто организм остановил всю работу. И Адриана, будто почувствовав это, еще более дерзко бросила:

– Хм, тебе даже нечего на это ответить, псих, – и направилась дальше вглубь сада легкой походкой.

Парень, доведенный до предела, развернувшись, пошел обратно во двор, ступая жестко на стопы и повторяя про себя: «Рингель, Рангель, Роза….». И тут в его голове будто загорелась лампочка. И он побежал догонять Адриану. Увидев ее вдалеке, он свернул с тропинки направо в чащу деревьев и пошел за ней, но уже пробираясь сквозь хвойные ветви, листья папоротника и скрываясь из виду за стволами. Шорох в чаще насторожил Адриану, и она огляделась. Всмотревшись в окружающие зеленые массивы, она продолжила идти, но уже не так быстро. Молодому человеку пришлось спуститься на колени, чтобы его не было видно из-за куста можжевельника. Нащупав на земле небольшой камень, он бросил его в ноги Адриане. Она оцепенела.

– Кто здесь? – не слишком громко, не до конца уверенным голосом проговорила она в пустоту.

Тишина. Она очень медленно стала поворачиваться вокруг себя, слегка прищурив глаза, будто желая видеть лучше. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, она еще не знала, что сзади изваянием застыл он. Парень приблизился к ней одним широким шагом. Адриана собиралась взвизгнуть, но он зажал правой рукой ей рот. Они вместе дышали очень быстро и глубоко. Она – потому что была дико напугана, а он – от удовольствия, которое принесла ему удавшаяся охота на дикую лань. Он приблизил губы к уху Адрианы и произнес:

– Что же ты пошла сюда одна, Адриана, если поблизости одни сплошные психи?

Джон Рихтер был сиротой из приюта города Дрезден, не знавшим своих погибших родителей. Детский дом распахнул перед ним двери, когда ему было три года. Став сиротой в столь юном возрасте, остаешься сиротой уже на всю жизнь, – считал Джон. Тебя могут усыновить, приютить родственники, но той внутренней полноты уже не вернуть.

В пятилетнем возрасте он часто лежал в своей кроватке с продавленным матрасом и представлял, что за ним придут новые родители, что его полюбят, в таком возрасте ему еще этого хотелось. А позже мысли заводили его к тому, что он не хочет, чтобы за ним кто-то приходил. Он принял эту свою судьбу и не собирался что-то менять. И это было не от хладнокровия, он не был таким, наоборот, он рос слишком добрым мальчиком, его часто обижали, придумывали клички, чаще всего связанные с его худощавым телосложением и большим ростом, а иногда из-за очков, которые он начал носить в одиннадцать лет. Но в его сердце никогда не таились ни злость, ни обида. Он не жаловался на судьбу. Нет, такого не было. И даже воспитателям на своих обидчиков он тоже не доносил.

Но в отношении себя он был весьма строг. Поводов для критики находилось достаточно: и внешность, и походка, да буквально все. Начиная с того, что он априори считал себя человеком, отличающимся от тех других, вне детского дома. Он считал себя странным, принижал себя, взращивая внутри неуверенность. Возможно, и обиды он терпел, потому что считал, что так должно быть. Его неуверенность не давала ему даже посещать кружки по плаванью, борьбе вместе со своими одноклассниками. Плавать он боялся, ему казалось, что существу, предназначенному дышать, вредно и почти невыносимо задерживать дыхание и погружаться полностью под воду, да и к чему это все, ведь он и не представлял, что люди могут получать удовольствия от занятий плаваньем. Насчет борьбы все было еще более категорично. Он считал, что его и так достаточно бьют, поэтому куда уж больше получать тумаки.

У него не было друзей, из-за замкнутости он не обзавелся ими. Замкнутость стала неотъемлемой частью в сознательном возрасте благодаря жизни в приюте, когда он видел, как открытые и добрые ребята подвергались издевательствам со стороны обозленных, не знающих, что они творят, сирот. Джон тогда решил, что останется человеком, не уподобится мерзостям, которые окружали его, но сохранит это только для жизни «за пределами» приюта. И вообще, вся его жизнь, как он считал, должна начаться только после совершеннолетия, когда он уйдет из приюта. Джон отлично учился в приюте, его особенно привлекала математика. Он видел в числах особую магию и любил решать самые сложные задачи.

Жизнь в приюте отличалась от жизни в семьях. В семьях есть родители, которые только и ждут успехов своих детей, ждут, чтобы за них порадоваться, похвалить и показать, как они гордятся и любят их. В приюте же все наоборот: за отличия в учебе или поведении другие дети злятся, кидаются на тебя, превращают всеми силами это в твой недостаток, а воспитатели и подавно даже не обращают внимания на таких. Им просто не хватает на это времени. Они заняты тем, чтобы следить за негодяями, разнимать драчунов и вымещать злость и усталость на тех же детях. Поэтому, будучи отличником, Джон не привлекал внимания преподавателей, а больше походил на невидимку.

В четырнадцать его перевели в приют при старшей школе. К тому времени его замкнутость достигла апогея и воспринималась людьми как высокомерие. Джона часто замечали с книгой в руках, и не только с немецкой литературой, но и произведениями авторов других стран, в том числе русскими. Стивен Хокинг, Франц Кафка, из русской классики – Булгаков, Гоголь. Он прочитывал по три книги в неделю, да читал бы и больше, если бы мог легко находить переведенные книги. Но с этим были проблемы. Если же книга была ему слишком интересной, он брался за перевод самостоятельно. Обладая усидчивостью и сосредоточенностью, он мог часами сидеть и заглядывать то в книгу, то в словарь, из-за чего казался окружающим ненормальным. Ведь в шестнадцать дети увлекаются совершенно другими вещами, хотя никто не высказывал ему этого во всеуслышание. Но однажды, проснувшись утром, Джон обнаружил в своей кровати дохлую ворону со свернутой шеей и выкрашенную белой краской. А потом неделю он слышал вслед: «Белая ворона!», но своим спокойствием он быстро потушил желание сверстников сделать из него изгоя.

То, что над ним не издевались, потому что попросту не считали это забавным для себя, не прибавляло Джону количества друзей к его и так абсолютному нулю. Его отличала от многих эрудированность, хорошие память и манеры, потому он не то чтобы был скучным другим, а более непонятным. Недалеким ребятам из-за собственного незнания были недоступны его грамотные, богатые, хорошо выстроенные речи. Из-за отсутствия воспитания – почему он манерничает. У Джона отсутствовало желание поиздеваться над найденными во дворе насекомыми, отрывая им крылышки или закапывая в землю жужжащую в зажатой ладони пойманную муху, как это делали все остальные. Он не включался в те игры, которые были интересны остальным, и с самого детства не занял среди сверстников ни одну из социальных ролей, приобретаемых детьми в процессе игры, и воспринимался ими как пустое место. Одиночество нарастало, но он старался об этом не думать. И представлял, что, когда будет поступать в университет, уедет из приюта в собственный настоящий дом – квартиру, которую получит от государства как ребенок-сирота. Он этого ждал, приют со своими волчьими законами и отсутствием прав Джону смертельно надоел. Он был уверен, что начнется его настоящая жизнь, повстречаются другие люди на жизненном пути, он заведет семью и уже никогда не вспомнит о том, что был когда-то детдомовцем…

Для них двоих наступила сладкая пора, прекрасное время. В воздухе пахло сахарной ватой, и птицы пели иными мелодиями, более чистыми и светлыми. Они уже и не знали, что находятся в лечебнице, они сами уже определяли место, а не место заключало их в себе. Все, что было прежде с каждым из них, не имело никакого значения.

Адриана изменилась внешне. Она похорошела, черные полукружья под глазами перестали уродовать ее. Она стала смыслом, молодой человек влюбился в нее. Его демоны внутри, с которыми он поступил в больницу, будто заснули или покинули его навсегда, он стал прежним. Преданным, как когда-то своей маме.

А Адриана стала мыслить рационально и вести себя в больнице так, чтобы ей как можно меньше причиняли боль, наказывая за непокорность. Старалась стать привилегированным пациентом, чтобы было проще, но она была слишком избалованной.

В их мире существовало одно главное правило: скрывать свои отношения как можно тщательней и не допускать ни одного промаха. Чаще всего они общались по ночам, когда молодой человек пробирался в ее отделение. Спустя время Адриану стали допускать в компьютерный класс. Там под клавиатурой они оставляли друг другу письма.

Адриана начала ходить в церковь при больнице. Ей это нравилось, она ощущала, будто на ней развязывался тугой узел, стискивающий кровоточащее сердце, она постепенно забывала то, что с ней произошло, но по-прежнему оставалась взбалмошной. К тому же ее настроение менялось с невообразимой скоростью.

Как-то раз она стояла в холле больницы на втором этаже у окна, скрестив руки на талии, и смотрела вдаль сквозь полотно из падающих капель дождя. Молодой человек заметил ее издалека и, осмотревшись, подошел мягко к ней.

– Адриана, что ты тут стоишь? – посмотрев на ее лицо, он ужаснулся, ему показалось, будто ее щеки исчерчены дорожками слез, но это оказалась лишь тень, отбрасываемая от струек воды, стекающих по стеклу. Он дотронулся до нее, желая, чтобы она повернулась к нему, но она, упорствуя, стояла твердо на месте перед окном. Качнувшись, она отстранилась от его прикосновения.

– Ничего, – не придавая никаких эмоций своему ответу, произнесла она. Но в ответе было столько холода, что парень почувствовал дрожь по всему телу.

– Адриана, что случилось? – продолжал он мягким голосом, пытаясь пробиться сквозь воздвигнутую перед ним стену.

– Я тебе сказала – ничего! Ты что, не слышишь? Ты глухой, неразумный, непонятливый? Слово «ничего» тебе говорит о чем-то? – разъяренно закричала она, развернувшись к молодому человеку и размахивая руками перед его лицом. Доведенная до истерики, она замахнулась, чтобы ударить его.

Ощутив бессилие перед ее приступом ярости, молодой человек понуро побрел прочь, задаваясь лишь вопросом о том, что это было.

– Отстань от меня! – кричала ему вслед Адриана.

В другие дни они так же могли встретиться, и Адриана прилежно, сама того желая, вела с ним диалог.

– Как дела, милая? – в надежде на хорошее настроение интересовался парень.

– У меня все хорошо, – с радостью в голосе отвечала она. – А как ты? Хочу прогуляться, ты пойдешь гулять? – как озорной котенок, желая говорить, игриво интересовалась она, и все ее поведение показывало, как она рада его видеть.

В другой день молодой человек снова обращался к ней:

– Милая, что ты хочешь?

– Сам скажи, что я хочу! – не отрываясь от журнала и перекидывая ногу на ногу, спокойно, почти ласково, но уверенно произносила она.

– Откуда мне знать? Я спрашиваю это у тебя, – легко, улыбаясь и всем видом показывая, что ради нее он готов на все, отзывался он.

Она вставала перед ним, отложив журнал и упираясь взглядом в него, говорила ему уголками губ: «Ничего не хочу!».

И у него все тут же рушилось, земля уходила из-под ног. Адриана могла еще после сутками не говорить с ним, наслаждаясь собственным одиночеством. Могла проходить мимо, обдавая его жутким, леденящим кровь холодом, а у него сердце останавливалось, и он почти никогда не знал, что ему делать и как быть. Любые его попытки примириться заканчивались жуткими криками, ему это было совершенно не на руку. Их отношения он старался сохранить в тайне.

Все менялось только тогда, когда ей этого хотелось. Она могла стоять, улыбаясь, перед его палатой, когда тот выходил на завтрак, безумно красивая, опрятно одетая, с уложенными волосами и бархатистой светящейся кожей. Он сиял в ответ на ее лоск, подходил, брал за руку и просто говорил: «Пойдем, ты же голодная». И все, с этого момента все начиналось сначала. Они вместе мечтали, вместе смеялись в своих записках. А иногда, находясь порознь, ловили взгляды друг друга и, подолгу не отводя их, просто были счастливы.

Адриана была себе на уме, что очень злило его. Но он любил эту девчонку. Рядом с ней чувствовал себя не одиноким, ощущал, что он живет. Радовался, когда радовалась она, и грустил, когда у Адрианы не было никакого настроения. И как бы он ни боролся с ней, а все равно зависел от нее, от ее запаха, движений. С ее появлением в помещении, где он находился, все пространство заполнялось ею одной. Она была его наваждением, его любовью.

В свою очередь, девчонка позволяла себе слишком многое, а проявлений любви ждать от нее не приходилось. Адриана любила говорить: «Нет!» Это «нет» Адриана произносила с вызовом, гордо вздергивая подбородок. Часто она продолжала говорить с окружающими властно и звонко. Да, высокомерию не было предела, но ему она была нужна и такой. Ему нравилось ее безупречное лицо, ее глаза, он желал ее. Рядом с ней он впервые ощутил, что значит желать женщину.

А она уже была женщиной. Понимала, что будоражит его. Потому и позволяла себе вольности. Да, она несносная, но ничего не поделаешь! Она такая! Свои чувства, которые у нее были к нему, выразить толком она не могла. Язык не поворачивался говорить о любви, внутри что-то мешало. Но зато она соблазняла его, ей это нравилось. Адриана могла и лямку платья приспустить, и размазать помаду в уголке губ, а томный взгляд был ее любимым коронным приемом. От всего этого молодой человек сходил с ума, безумная страсть кипела в нем к этой дикарке. Саму же Адриану часто злила собственная деспотичность, осознание, что она ведет себя неправильно. Презирая свой эгоизм, она часто вспоминала прошлое, Эриха, все тяготы и боль, сделавшие ее такой, и процеживала себе под нос: «Будь проклят, Эрих Вебер!» И она падала в объятия того, кто страстно желал ее. Так началась их история. С его любви и с ее ненависти к человеку из прошлого.

Они держались друг за друга, знали, что они не одиноки, и у каждого есть тот – другой, как им казалось обоим, весьма заслуженно. За все то, что им обоим когда-то пришлось пережить. И об этом они никогда друг с другом не говорили. Но и он понимал и помнил первый раз, когда увидел ее, и помнил ту боль, которой тогда несло от нее. И Адриана видела его глубже других. Видела, как таится в нем что-то иное, что-то или кто-то, кого она еще не знала, но ей не было от этого страшно. Она влюблялась в него такого и не собиралась от него отказываться.

Наступило лето. Родители навещали Адриану достаточно часто и в последний визит привезли ей много красивой летней одежды. У ее матери был превосходный вкус. Адриана решила надеть новое шелковое платье. Оно было великолепно. Многослойный подол порхал легкой вуалью, еле закрывая колени. Небольшие рукавчики в форме лепестков роз лежали у нее на плечах. Талию выделял тонкий пояс, завязанный бантом. Принт в виде бабочек на небесно-голубом фоне заставил светиться глаза Адрианы, подчеркивая глубину их цвета.

Адриана еще один раз окинула себя взглядом в зеркале и выбежала из палаты в коридор. Дойдя до лестницы, прошла два пролета и оказалась возле двери, ведущей во двор. Все обитатели клиники уже были там, и главный для нее пациент тоже. Она распахнула дверь перед собой и сделала шаг вперед. Теплый ветер ударил ей в лицо. Она была счастлива.

Лето было волшебным, теплым, манящим. Ночи – длинными, долгими. Каждую ночь они были вместе. Он приходил за ней ночью, в ее палату, и они выбирались на улицу. Уходили в чащу сада намного дальше, чем было разрешено пациентам больницы. Молодой человек давно, еще для себя самого, проделал широкий проход в сетчатом ограждении, отделяющем сад от леса, замаскировав его густыми ветвями. Когда первый раз они пошли гулять, Адриане было даже страшно. За пределами больницы чувствовалась опасность – и моральная, и физическая: ты уже не в заточении, а, значит, можно сбежать… Кровь бурлит, сам воздух здесь другой, манящий, сладкий… Но в то же время… Находясь долгое время под чьим-то контролем, ты становишься беспомощным. Желание сбежать остается желанием. Ты не можешь сделать этот шаг. Ты скован обстоятельствами, да и препараты делают свое дело. Подавление активности нейронов головного мозга – это чувство внутренней угнетенности, когда ты еще не овощ, но все идет именно к этому.

Молодой человек в ту самую первую ночь отвел Адриану в свое любимое место, возле которого он раньше проводил долгие, мучительные месяцы, сложившиеся в годы. Это был заброшенный пруд, который находился в чаще леса и, словно бриллиант, был обрамлен высоченными елями с голыми стволами и пушистыми верхушками. Несведущему человеку этот пруд не найти. Он был небольшой, не протяженный, но глубокий, его величественная безмятежность притягивала, а для незваного гостя могла и вовсе быть опасной. Поверхность неподвижной воды покрывал слой тины, мха и большого количества кувшинок, сливающихся с общим нарядом хвойного и лиственного лесов. Он подвел Адриану к самому берегу, не разделенному с водой слоем мха, встал на колени и рукой смахнул лесную пелену. Адриана ахнула. Для нее это был просто лес, а перед ней на самом деле расстилался необычайной красоты водоем. Под слоем тины скрывалась прозрачная вода, очерненная лишь временем суток, а опушки деревьев отражались с такой четкостью, будто там, под водой, новый огромный бездонный мир. Захотелось шагнуть, но то ли почувствовав это, то ли увидев ее завороженный взгляд, он взял ее за руку и притянул к себе. Адриана посмотрела ему в глаза и смогла заглянуть в самую душу. Взгляд был чувственным, нежным и в тоже время диким, ее настолько переполняли эмоции, что она резко стала горячей, жар исходил от нее. Да что с ней! Она перевозбудилась: оказаться с ним в таком месте, от которого одновременно исходили и опасность, и спокойствие, и какая-то тайна… Запах деревьев, воды, земли – все смешалось. Она сказала:

– Давай искупаемся, мне очень жарко. – Адриана понизила тон, говорила ласково, каждое слово произнося с придыханием, веки чуть прикрыла и подняла слегка губы, словно ощущая уже наслаждение от того, чего ей хотелось.

Он тут же ответил, его лицо излучало недовольство:

– Адриана, нет, он очень глубокий, и вода в нем ледяная, – молодой человек не поддался манящим ноткам девушки и оставался непреклонным.

От чего огонь внутри нее вспыхнул с новой силой, в глазах появилась хитринка, а внизу живота – легкое ощущение разливающегося тепла. Адриана скинула обе бретели шелкового платья. Под ним не было ничего, кроме трусиков. Он увидел все: ее округлые груди, создающие между собой ложбинку, ходили вверх-вниз от участившегося дыхания. Ниже – ярко выраженный изгиб в области талии, переходящий в плавную линию, ведущую к бедрам. Абсолютные, без единого изъяна песочные часы. Адриана, не стесняясь и не прикрываясь, стояла перед ним и добавляла перчинку взглядом, говорящим: «Сделай что-нибудь, сделай!» Молодой человек стоял как вкопанный, но ее это не злило, она заметила, как он наслаждается тем, что видит. Она сделала шаг к нему навстречу, затем еще и еще. Прижавшись голым горячим телом к нему, она страстно поцеловала его, впившись в губы. Молодой человек был сам не свой. Его руку Адриана положила себе на бедро, потом на грудь, она целовала его, водя губами по его лицу, шее и плечам, всеми силами стараясь окунуть его в тот омут, куда она сама уже погрузилась. И у нее это получилось. Его взгляд изменился. Ласки Адрианы пронзили его насквозь. Его руки заскользили по ее телу, находя препятствие лишь на торчащих твердых сосках. Он и раньше знал, что у Адрианы потрясающая бархатистая кожа, прекрасные шелковые волосы. А сейчас от нее еще исходил необыкновенно манящий аромат, похожий на запах сладкой ванили, сводящий его с ума, затуманивающий рассудок и вызывающий желание оставаться рядом с ней, а ее кожа была мягче прежнего. В этом запахе он чувствовал ее убедительность и настойчивость по отношению к нему, так сильно он ощущал себя желанным. Он понял, как от него ждут ответных действий, и, обхватив одной рукой Адриану за изящную шею, завел вторую руку под ее колени согнутых ног и сам начал склоняться, чтобы уложить ее на травянистый покров. Она лежала перед ним, не прячась, а слегка разведя руки, заставляя его наслаждаться тем, что он видел. О, какие изгибы тела! Молодой человек согнул ноги девушки в коленях и развел в стороны, немного прижимая их к ее телу. Он смотрел в ее розовое, подрагивающее, истекающее лоно. Постепенно, медленно мужчина надвигался на нее, от чего она начала ощущать тяжесть его тела. Вдохи стали глубже, выдохи порывистей. Он склонился над ней, руками уперся в траву. Оба застыли. Тишина. Снова их взгляды встретились. Он смотрел в упор, а ее глаза бегали. Он ждал ее разрешения. И она стала изгибаться, направляясь бедрами к нему навстречу. Он наслаждался этим ощущением, продолжая повторять толкающие движения раз за разом. Все быстрее и быстрее. Он привык, уже не стараясь, а машинально, ему хотелось новых ощущений и он положил одну руку на ее прыгающую грудь. Сжимая ее в порыве чувств, водя то по одному плотному кругу, то по другому, ловя их в движении, соединяя и водя меж них руками. Девушка изливалась сладкими стонами. Мужчина резко остановился и поднял голову, прислушавшись. Ему послышался странный звук. Адриана издала жадный стон разочарования. Никого вокруг не было. Все тихо. Ему показалось. Он перевернул любимую на живот так, чтобы та прогнулась, встав на четвереньки. Пик наслаждения подходил волной от вида, раскрывающегося перед его глазами. Он резко схватил ее за тонкую талию и впился пальцами в ребра, не рассчитав силу, но по короткому крику Адрианы понял, что причинил ей боль. Он тут же спустил руки ниже, впившись в сочные, мягкие, упругие ягодицы, на секунду склонившись до ее затылка, поцеловав за секундную боль, и снова поднял корпус, совершая толчки все резче. Молодой человек непроизвольно простонал, и его ноги, отведенные назад, начали содрогаться, конвульсии охватили его всего, и девушка под ним от бессилия тоже начала опускаться ниже с колен, пока не опустилась полностью, и он без сил повалился к ней на траву. Около минуты они лежали рядом, тяжело дыша и ничего не говоря, а затем он обнял ее голое, слегка влажное тело и прижал к себе. Ему нравилось ее тепло, волосы, попадающие на его лицо и щекочущие его. Он обнимал ее, а она слабой рукой накрывала его руку своей. Он не видел, но чувствовал, как в этот момент она улыбалась.

Это был их первый раз. Такой яркий, запоминающийся. Он наслаждался ею, а она наслаждалась им. Они были разные по темпераменту, характеру, но когда они были близки, сходились идеально. Адриана отличалась изобретательностью, а парень давал ей то, чего она хотела. В меру нежный, в меру грубый. Адриана даже подумала, что перед близостью он читал книгу о них, где было уже все написано, настолько он угождал ей. Ну а днем они ругались так же страстно, как и занимались любовью по ночам, никто не хотел и не собирался уступать другому.

Наступила промозглая осень. Проснувшись рано утром, Адриана открыла глаза. Ей всю ночь снились страшные сны, глаза, веки болели, они опухли, будто она плакала всю ночь, сама не зная того. Она встала и подошла к большому зеркалу на двери. Глаза отекли. Ссутулившись, она вернулась к постели и плюхнулась на нее. Она напряженно вслушалась, даже поморщилась, пробираясь сквозь спутанные мысли, чтобы вспомнить, что же так сильно тревожило ее ночью. Ей снились мама, отец, который почему-то тряс ее за плечи и постоянно кричал ее имя, и еще что-то, что она вспомнить не могла. Потом она куда-то бежала, позади что-то горело. Секунду! Остановись! Ведь этими усилиями она только делает себе хуже, возвращаясь в ту ночную атмосферу, от которой она так сильно мучилась.

Она подняла голову и устремила взгляд вперед. Она сидела минуту, концентрируясь, пытаясь снова и снова уловить тот миг, когда в голове будто не было абсолютно никаких мыслей.

Когда она попала в больницу, на групповых занятиях они часами сидели в большом круге и таким образом пытались избавиться от навязчивых идей. И когда-то ей это помогало. Она сидела, стараясь помочь себе. Она уже будто была не в этой комнате, ее тело мягко раскачивалось, мысли то приходили, то уходили, на долю секунды она ловила себя на волшебном ощущении, когда в голове ничего нет, но потом опять все возвращалось, и так по кругу. Ее взгляд, устремленный вперед, был не сконцентрирован, а рассеян, она продолжала легко раскачиваться, пока не поняла, что одна-единственная мысль находится у нее в голове и эхом возвращает ее в реальность. Это конверт. Красный конверт, его никогда не было тут раньше.

Все, она здесь. Трезвый, отошедший ото сна ум. «Красный конверт!» – твердило сознание. Она видела его прямо перед собой. Немного вдалеке, на столе, находящемся возле противоположной стены. Палата ее была небольшая. Внутреннее чувство говорило, что это не к добру. Она встала и направилась к нему. Взяв конверт, она почувствовала знакомый запах. Имя возлюбленного проскользнуло внутри. Вроде должно стать теплее, но ее, наоборот, одолел холод. Руки судорожно вскрывали конверт. Она быстро прочла короткое письмо.

Адриана замерла. Оцепенение парализовало ее, в ногах не было сил, она пошатнулась и схватилась за стену.

Она была сама не своя, внутри кружились злость, печаль, обида, ненависть, но при этом… она продолжала верить только ему. И только поэтому держала все внутри. Его просьба не выдавать его даже не обдумывалась. Она сразу же решила придерживаться строжайшей секретности, оттого и ярость свою пыталась держать. Но у нее плохо получалось.

Вначале ей удавалось играть роль, окружающим казалось, будто она просто не в духе. Затем ее милое лицо начало терять очарование. Симпатичные щеки сменились вытянутыми впадинами, ямочки исчезли, словно их и не было. Под глаза вернулись черные полукружья.

Медсестры подняли тревогу, когда стали замечать дрожь в руках и губах Адрианы. К тому моменту она уже довела себя. Она давно не спала, боялась тишины, которая поглощала ее. Все время она проводила в палате в слезах. Днем она пыталась еще сдерживаться, но ночью, когда клиника спала, она давала себе волю, засунув угол одеяла в рот. И каждую ночь на протяжении месяца она доставала письмо, спрятанное за зеркалом, и читала строки, написанные им, искала ответы на вопросы в своей голове. Да, она должна была его выкинуть. Но рука не поднялась избавиться от последней частички, соединяющей их.

Адриана заметила, что к ней стали более внимательны. За ней ходили, ее палату посещали чаще. В коридорах за ней наблюдали санитары, в столовой, возле уборной, во дворе – за ней следовали эти негласные стражи. Они будто превратились в ее молчаливые назойливые тени, маячащие в поле зрения. Ее это пугало, злило, внутри полыхала ярость. Не потому, что она боялась никогда не выбраться из психушки, а только потому, что ей казалось, будто они догадались про их когда-то бывшую связь. Она все чаще вспоминала его слова, что нужно как меньше привлекать к себе внимание, но ей это не удавалось.

Она злилась, постоянно злилась то на себя, то на кого-то. Как же она ненавидела себя! Никчемная, ни на что не способная! И этих мерзких психов вокруг, вызывающих тошноту своим видом… Омерзение к ним достигло пика, она язвила, рявкала на них, отталкивала от себя… Ее начали приглашать на индивидуальные приемы к психологу. Адриана помнила то время, когда она только попала в больницу: только психологу удавалось ее разговорить. София понимала ее, и она была человеком, располагающим к себе. Дабы не сболтнуть лишнего, Адриана решила с ней не контактировать.

Она то пропускала сеансы под предлогом, что забыла, то, ссылаясь на плохое самочувствие, не желала видеться с Софией. И еще целая куча причин находилась, чтобы не идти на поводу психолога. Они не встречались, пока София сама не пришла в палату к Адриане.

Адриана изумилась, она и предположить не могла, что такое может произойти. Адриана лежала на своей кровати на спине и словно дремала.

Психологу было ясно, что Адриана избегает ее, чтобы что-то не рассказывать. И, будучи опытным специалистом, да и зная лично Адриану и испытывая к ней жалость, София хотела помочь.

– Адриана, милая Адриана. Что с тобой стало, посмотри на себя, я тебя совсем не узнаю! – печально протянула София, глядя Адриане прямо в глаза, точно в душу.

Адриана, услышав этот знакомый завораживающий голос, который хотелось и хотелось слушать, отвела взгляд.

– В моей жизни больше нет света, и меня больше нет, – прошептала она настолько тихо, что София не разобрала ее слов.

София аккуратно положила нежную руку на голову Адрианы и погладила.

– У нас у всех могут быть проблемы, но суть лишь в двух вещах: можем ли мы что-то исправить и где мы находимся. Адриана, – она сделала ударение на ее имени, – ты находишься в закрытой больнице, рядом нет родителей. Не хочешь доверять мне, не доверяй, но не навреди себе. В твоей карте уже пометки о рецидиве. Если будешь и дальше себя так вести, лечение возобновят, тебя переведут, и ты окажешься в прежних условиях и в прежнем состоянии. Адриана, ты слышишь меня?! – воскликнула София.

– Почему вы пришли ко мне? Вы раньше никогда не приходили, – внутри заиграли струнки, которые, как ей казалось, давно затихли. Она не ощущала ни от кого поддержку и боролась с внутренними переживаниями совсем одна. – Неужели кому-то есть до меня дело? – озвучила она свои мысли Софии.

– Есть дело, Адриана. Здесь все хотят тебе помочь, – ответила та.

Адриана не услышала в этих словах того, чего, возможно, ждала, и осталась безучастна.

София несколько секунд смотрела на лежащую неподвижно девушку. Безразличный взгляд продолжал сверлить стену. Она не шелохнулась. Да что же с этой девчонкой! У Софии внутри вибрировали все нервные струны. Ведь она шла на поправку… Что произошло? И почему?!.. Вопросы в голове Софии крутились водоворотом.

На жалобы медсестер врачу Адрианы он сделал пометку в ее карте: «Рецидив. Резкое ухудшение, депрессивно-агрессивное поведение. При необходимости начать лечение заново».

Адриана, уже однажды чуть не сошедшая с ума, снова теряла разум. Ей ничего не хотелось. Она искала в пространстве, в разговорах, во всех звуках, которые слышала или которые ей слышались, параллельное измерение. Мечтала оказаться где угодно, но только не здесь. Она раньше ненавидела это место, когда ее сюда привели, потом любила, когда встретила ЕГО, и сейчас, снова возненавидев, не верила, что сможет вновь полюбить, мечтала покинуть свою «тюрьму». Ей стало все равно на свою жизнь, не осталось ни ценностей, ни интересов.

Однажды, сидя в столовой, Адриана ела поданный обед. Гречневая каша с куриным филе, политая соусом сероватого цвета. Она никак не могла осилить привычную порцию, безвкусная еда совсем не лезла в глотку, как и вся окружающая обыденность не принималась ею. Она неаккуратно перебирала вилкой в тарелке до тех пор, пока вся каша с курицей не оказались разбросанными по столу, и, оставив пустую тарелку, она со всей силы кинула вилку, а следом и тарелку в спину пациента, сидевшего за соседним столом перед ней.

– Хватит, хватит меня этим кормить! – она заверещала, – не могу, не могу больше видеть эту еду! – Адриана вскочила со своего места и подбежала к столу раздачи пищи с подносом в руках. Вскинув руки за голову, держа поднос, она хотела было швырнуть его в работницу, но к ней уже подбежали санитары. – Хва-а-а-а-а-а-а-т-и-и-и-ит! – вопила, извиваясь что было сил в руках двух крепких мужчин, волочащих ее к выходу из столовой по полу.

Шло время, Адриане не становилось легче, жаркими ночами она просыпалась то в холодной злости, то в жару от снов, в которых он ласкал ее так же, как наяву недавно. Она открывала глаза и жадно глотала воздух, будто спасенный после утопления. Успокоившись, лежала еще долго, ощущая его прикосновения на себе: руки на бедрах, поцелуи горячих губ на шее. И так месяц за месяцем. Стены больницы больше не видели ее счастливых глаз, звонкого смеха, все замерло. Пространство, в котором раньше для Адрианы была жизнь, умерло. Она стала болеть сильнее прежнего той истинной болезнью, для лечения которой ее направили сюда. Она постоянно плакала, находясь в комнате, просто тихо хныкала, оказываясь в общих местах, будь то комната отдыха, где они сидели с ним и смотрели фильмы или столовая.

Сначала на ее лице появлялась широкая улыбка, которая составляла разительный контраст с грустными собачьими глазами. А затем секунда – и вой, глухой, из самой глубины, такой силы, что Адриана, выпуская его наружу, всем телом разводя лопатки, сводя плечи друг к другу, загибаясь, оказывалась на полу на корточках, упиралась руками в пол и начинала кричать. Так начались ее истерики. Долгие, вызывающие среди некоторых пациентов подобные состояния.

О таком резком ухудшившемся самочувствии Адрианы врач сообщил родителям. Адриана перестала есть, мало кто знал, а точнее, никто и не мог знать, что ее отказ от еды был связан с отказом посещать столовую, куда они ходили с ним. Пусть и не вместе, но постоянно находясь в поле зрения друг друга.

Родители приезжали к ней, как и раньше, часто, но она просто не выходила к ним, сидя в своей комнате и прислушиваясь. Если им разрешали пройти самим к ней в палату, и она начинала слышать их шаги, то впадала в очередную истерику. Тогда вместо родителей к ней прибегали санитары с феназепамом, и на следующие три дня Адриана оставалась в собственной тишине. Родителей отправляли домой, так и не увидевшими дочь.

Однажды родители Адрианы приехали по ее собственной просьбе, о чем им сообщил врач. Встреча проходила в присутствии доктора, в его кабинете. Так захотела Адриана. Войдя, родители увидели стол и сидящего за ним лечащего врача. Он с легким удивлением взирал на Адриану, расположившуюся напротив в кресле. Услышав звук открывающейся двери, она спокойно повернулась вполоборота к родителям и так же спокойно, улыбнувшись, произнесла:

– Я вас ждала.

Мама, увидев дочь в хорошем состоянии и услышав такой родной ее голосок, поспешила к ней, опустилась на колени возле кресла, обняла, прижавшись лбом к ее лбу, и поцеловала в щеку.

– Мы здесь, с тобой, – прошептала она, проведя рукой по ее волосам. Мать взяла ее руку в свою и села на стул, который для нее придвинул один из двух санитаров.

Улыбка засияла на лице доктора. Атмосфера, царящая в его кабинете, тешила его амбиции, напоминала о том, к чему он так долго шел. Превосходная обстановка, бархатные кресла оливкового оттенка, светлая, орехового цвета деревянная мебель, горчичные шторы, услужливый персонал, богатые пациенты – идеальная картинка, ласкающая самолюбие.

– Дочь, привет, – сказал ей папа, усаживаясь по другую сторону от нее, – мы с тобой. Все будет хорошо, милая.

Врач, посмотрев на всех троих, обратил внимание на взгляд мамы, которая держала дочь за руку и с надеждой смотрела на доктора, на отца с еле заметными влажными ресницами. Подумав про себя: «Господи, что же сейчас будет! Поскорей бы закончить, обед скоро», – с глубоким выдохом надежды произнес:

– Ну что же, Адриана, я очень рад видеть тебя в хорошем настроении. Герр, фрау Мерч, я приветствую вас. И давайте начнем. Скажи нам, пожалуйста, Адриана, для чего ты нас здесь собрала? – постарался отвлечься от всех посторонних мыслей доктор и погрузиться в дела насущные.

Адриана смотрела на него исподлобья, не сводя пристального взгляда.

Улыбка с лица доктора исчезла, уголки губ опустились, он догадывался, о чем она хотела поговорить, и по глазам Адрианы доктор понял, что она тоже знала, что он догадывается. Повисла неприятная пауза. Мать забеспокоилась, неловко начав ерзать в своем кресле. Женщина повернулась к дочери, и стало заметно, как она обеспокоенно задержала на ней взгляд, вероятно, заметив, как Адриану трясет. Глаза женщины загуляли по дочери, а доктор наблюдал за тем, куда смотрит несчастная. Из-под свободного платья выглядывали колени, они были очень худые, на примыкающих друг к другу косточках виднелись яркие багровые синяки. Мать охватил ужас. Она уставилась на врача, а свободной рукой дотянулась до второй руки дочери, взяла ее, чтобы поцеловать, и произнесла так тихо, что доктор еле расслышал:

– Адрианочка, милая, что случилось?

Папа сидел, повернувшись к супруге, заметно постаревшей за время нахождения своей единственной дочери в больнице. По его лицу скатилась одна, но такая горькая, мужская слеза.

Доктор не смог сдержаться и остаться беспристрастным и погрузился в свои мысли, представив на мгновение, что хранится в душе столь уважаемого и влиятельного мужчины, отца Адрианы, в чью жизнь ворвалась такая беда.

Смотреть на любимую дочь и не узнавать в ней ту, прежнюю, какой она была. Зная про свой успех, достаток, желая ей только лучшего, быть бессильным что-либо исправить. И где он сейчас и что с его семьей?! Куда, собственно, привели его стремления?! Врача передернуло, и он мысленно вернулся в кабинет.

Адриана так же сидела, не сводя глаз с доктора. Поднеся ладонь дочери к своему лицу, мать содрогнулась, ее лицо искривилось в гримасе: на запястье виднелись свежие обработанные порезы. Мама вновь сокрушенно посмотрела на врача.

– Что это? – с каким-то даже отвращением, будто ей подсунули руку не ее дочери, спросила она.

– Именно об этом… – врач прервался, заметив на лице Адрианы расплывающуюся улыбку, ее глаза начали закатываться. Врач резко вскочил, обошел стол.

– Герр Мерч и фрау, прошу вас покинуть кабинет! – завопил доктор.

Одновременно с этими словами он махнул рукой санитарам. Они подхватили Адриану. У нее началась судорога. Мать закричала, отец схватил супругу за плечи и потащил из кабинета.

– Милая, успокойся, все будет хорошо! – женщина кричала так громко, словно у нее отбирают новорожденное дитя.

Доктор шел за ними, оттесняя их к двери и загораживая собой Адриану.

– Фрау Мерч, пожалуйста, успокойтесь, у Адрианы истерика… Мы не причиним ей вреда, сейчас все будет хорошо! – доктор не ожидал от прежде сдержанной женщины услышать столь истошный крик.

Оказавшись за дверью кабинета, откуда доносились визг и грохот падающих и разбивающихся предметов, доктор подозвал стоявшую тут же медицинскую сестру.

– Отведите их в гостиную! – крикнул он и зашел обратно в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

Обхватив одной рукой почти повисшую на нем жену и прижав ее ухом к себе, а второй рукой закрывая ей другое ухо, герр Мерч поволок ее прочь.

Они ждали не меньше 20 минут. Мужчина напоил жену и смог привести в чувства. После этого она тихо сидела, обняв себя за плечи. Они услышали шаги. В гостиную вошел доктор.

– Все уже хорошо, Адриана под присмотром отдыхает в своей палате, – сказал он и сел рядом с ними.

Муж с женой переглянулись. Напряжение и страх не отпускали их.

– Послушайте меня, пожалуйста, внимательно. У Адрианы очень плохое самочувствие. Ей стало намного хуже…

Его прервал отец:

– Что произошло? Ей же было лучше.

– Успокойтесь, – жестко сказал врач, но, чуть смягчившись, добавил: – Я вас очень прошу: никаких истерик. Дайте я скажу.

Подождав несколько секунд, он продолжил:

– У Адрианы обострилось состояние, я вынужден поставить ей новый диагноз и перевести ее в другое отделение. На прошлой неделе она пыталась перерезать себе ночью вены. Нам удалось ее спасти только потому, что, находясь уже в бессознательном состоянии, она застонала, и это услышала дежурная. Этого могло и не быть, а все потому, что по вашей просьбе, уже после того, как я вам первый раз сообщил о ее ухудшениях, вы попросили оставить ее в отделении для спокойных пациентов, но ее место не здесь. Вы понимаете меня?

Отец кивнул, мать отстраненно смотрела в пол.

– Я понимаю, господин Мерч, вы почтенный человек, ваше мнение важно для нас, но сейчас все зашло слишком далеко. Нужно спасать девочку, у нее нет желания есть, жить, она живет в другом мире, не в том, в каком пребываем мы с вами. Ее постоянные истерики наводят много беспокойства среди пациентов спокойного отделения, что вредит уже и их здоровью.

– Зачем она позвала нас? – неожиданно спросила мать.

– Я не могу сказать вам точно. На последнем осмотре она жалостливо попросила увидеть родителей, и я не мог ей отказать в этом. Я надеялся, что это пойдет ей на пользу.

– Я могу сейчас ее увидеть? – тихо спросила мать.

– Ни в коем случае! – отрезал доктор, – она спит.

– Можно я зайду поцеловать ее? И мы уйдем? – не теряя надежды, произнесла она, подняв полные слез глаза.

– Нет, извините, так будет лучше и вам. А сейчас, – продолжил врач, – герр Мерч, пройдемте в мой кабинет, нужно подписать бумаги о переводе Адрианы, а вы, фрау Мерч, пожалуйста, подождите здесь, мы вернемся, и я провожу вас.

Оставшись одна, женщина не могла избавиться от волнения, охватившего ее. Картинки из чудесного детства всплывали в памяти: вот она топает пухлыми ножками по ковру, вот хохочет, бегая по лужайке… А сейчас багровые синие колени, такое худое тело, ее нечеловеческий крик. Она смахнула слезы, уверенно вышла из комнаты и направилась по коридору. В больнице стояла тишина, было время дневного сна. Она шла по коридору мимо множества дверей и вспоминала, как они однажды уже приходили к Адриане.

Заглянув в ту самую палату, она увидела возле кровати дочери медицинскую сестру, сидевшую спиной к двери. Она вошла и на цыпочках приблизилась. Медицинская сестра встала.

– Нельзя, сюда нельзя! – негромко начала она, огораживая руками Адриану.

Мать тихо проговорила:

– Я только поцелую ее один раз и уйду! Доктор ни о чем не узнает.

Сестра отступила. Адриана лежала на боку с закрытыми глазами. Мать опустилась на колени, держась руками за бортик кровати. Она приблизилась губами ко лбу дочери и поцеловала. Лоб был горячим.

– Она горячая! – обратилась она к сестре.

Тут Адриана словно на миг вернулась из забытья и залепетала:

– Мам, пап, я не хочу жить. Подпишите бумаги, пускай меня убьют, я не хочу, не хочу больше, это не жизнь, – бормотала она очень слабо, из последних сил, практически не делая пауз между словами. И снова потеряла сознание.

Мать зажала рот, чтобы не взвыть, и только слезы покатились по ее лицу.

– Уходите, пожалуйста! – забеспокоилась сестра. – У нее бред.

Мать не могла не сдержать слова. Она поднялась, провела рукой по слегка влажным волосам дочери и вернулась в гостиную.

Новое положение вещей касаемо пребывания на новом для нее месте, с более строгим отношением и менее приветливым, мягко говоря, персоналом больницы в отделении для буйных дало свои плоды. Адриане пришлось побороть свои капризы, и бесконтрольные срывы стали ею сдерживаться.

Из привычной для нее одиночной палаты, обставленной всем необходимым, имеющей особый уют, Адриану перевели в общую палату на восемь человек. Обычные железные койки, сверху матрасы с клеенкой. Тумбочек нет, на окнах отсутствуют ручки, зато есть решетки. Из-за большого пространства и отсутствия мебели помещение было очень холодным. Выйти из палаты можно, пройдя через санитарный пост, до туалета и обратно, расстояние примерно в два метра. Первый раз отправившись в новый для Адрианы туалет, она зашла и тут же вышла оттуда. В туалете не было дверей, все кабинки открыты, уединиться невозможно. Она вышла и начала громко плакать. Когда же на нее никто не обратил внимания, она заревела еще громче. Тогда к ней подошла русская санитарка и грубо, с акцентом произнесла:

– Либо иди в туалет, либо возвращайся в палату и там реви! Можешь и там надуть, матрас в клеенке.

Несмотря на строгое отношение, в палате разрешалось, например, читать книги. Адриане принесли книгу из ее прежней палаты. Приставив подушку к спинке кровати, она села и взяла книгу в руки, долго вглядывалась в обложку, будто стояла в книжном магазине и думала: брать или не брать. Затем, отогнув обложку, ощутила знакомый запах. Тогда она поднесла книгу к самому лицу и большим пальцем правой руки пролистала все страницы, от начала и до конца. Это был запах ее комнаты. «Примерно начало лета», – проскользнула из ниоткуда мысль. «Да, именно лето», – утвердительно проговорила она про себя с мелькнувшей искоркой в глазах. Воспоминания закрутились в голове. Где-то совсем-совсем рядом, она пыталась вспомнить какой-то момент или, может, даже день, но посторонний шум сбивал ее с мысли. Бросив книгу в ноги, она без сил, приспустившись, вжалась в подушку.

В этом отделении у нее ничего не получалось делать: ни читать, ни рисовать, когда она просила бумагу. И тех двух метров до туалета вполне хватало, чтобы устать и захотеть вернуться в палату, чтобы снова лечь. Атмосфера и новые препараты очень утомляли, постоянно хотелось спать, а если она и бодрствовала, то обязательно тянуло в постель. И это являлось проблемой, потому что в этом отделении был режим. Просто так лежать не давали. Подъем в семь утра, утренние процедуры, уборка, обход врача, обед, и так весь день, все рассчитано по минутам. Это жутко раздражало, особенно когда не было сил куда-то идти и что-то делать.

В новом отделении состояние Адрианы поделилось на три этапа. Первый – это когда она сопротивлялась всему и буйствовала, это был самый короткий период. Второй этап – когда ничего не хотелось, не получалось, ни на что не было сил, и даже говорить она пыталась как можно тише, переходя на шепот, чтобы экономить и так мизерные силы. И третий – самый забавный. Тот период, который обязательно начинается когда-нибудь у всех пациентов психиатрических больниц. Когда им кажется, что они полностью выздоровели. Адриана начала сообщать доктору при дневном обходе, что ее окружают одни сумасшедшие и ей надоело их терпеть. И она задавала ему всегда один и тот же вопрос: «Не скажете мне, что я здесь делаю?» – в претензионной форме и с недоверчивым прищуром смотрела она на доктора. Жаловалась ему на других пациентов, которые, по ее словам, лезли к ней. У нее появилась зацикленность на самой себе, общаться с соседями по палате не то чтобы не было желания, а оно категорически отрицательное, граничащее с игнорированием каких-либо обращений в свой адрес. Это самая настоящая паранойя, это начало того, когда у доктора появляются серьезные основания продержать пациента в больнице подольше.

Адриана стала не просто пить таблетки, которые ей давали, а начала думать об этих таблетках. Конечно, задуматься было над чем, ведь то количество, которое она принимала ранее, и то, которое сейчас, были просто несравнимы друг с другом. Но центр ее мыслей заключался в самих таблетках. Они были цветные. Такие маленькие шарики, похожие на розовые, зеленые, голубые, белые пульки из детского пистолета, а еще разных форм, размеров и, главное, комбинаций. Не было такого, чтобы ей давали два дня подряд одну и ту же комбинацию. Наборы таблеток были всегда разные. Тогда ей пришла на ум мысль, что доктор на самом деле не знает, как и чем ее лечить. А его вопросы на утреннем обходе – это проверка. Он проверяет и отслеживает, как на нее влияет та или иная комбинация препаратов. То есть он просто слушает, что она ему говорит, а потом перебирает таблетки и пытается понять, какие именно ей помогли, а какие нет.

Однажды Адриана сидела на кровати, смотрела в окно на верхушки деревьев и думала о тех таблетках, которые сегодня принимала. Резко почувствовав себя нехорошо, она откинулась на кровать. Перед глазами – белый потолок, странный, слишком мягкий, а в теле – такой тонус мышц, будто ее тело стало каменным на контрасте с мягким потолком. Она продолжала лежать, пошевелиться никак не получалось, удавалось лишь водить глазами из стороны в сторону. Так прошло несколько минут, она чувствовала, что с ее лицом явно что-то не так. Сначала она обрадовалась, что вообще не ощущает его по сравнению с телом, но странное чувство заставило ее забеспокоиться. Она ощущала его, безусловно, но скованным онемением и отвисанием нижней трети лица. Она что было сил, не с первой попытки, встала с кровати и, очень медленно передвигая ватными ногами, вышла из палаты, подошла к зеркалу возле санитарного поста. Подойдя к зеркалу, она увидела на своем лице странную ухмылочку. Она повернулась к сестре.

– Видите эту ухмылочку на моем лице? – обратилась она к ней. – А я ничего не делаю, чтобы она появилась.

Сестра внимательно посмотрела на Адриану и ответила:

– Все нормально у тебя с лицом, Адриана.

Адриана еще раз посмотрела на себя в зеркало. Но тут уже она обратила внимание на свою спину.

– А посмотрите на мою спину. Какая она ровная. Я похожа на балерину? Всегда хотела быть балериной.

Медсестра еще раз взглянула на нее.

– Адриана, иди в постель.

Идти в палату было очень весело. Ее спина выгибалась назад, и при этом челюсть начало косить. Вниз и вбок. Адриана закричала, она ощущала, будто ее тело медленно, но верно складывается пополам через спину. Потом… она плохо помнила, но как-то оказалась в кабинете врача. Врач посмотрел на нее и спросил:

– Адриана, что с тобой? Раньше ты ощущала что-то подобное? Или, может быть, ты нервничала сегодня?

Адриана ответила:

– Нет. На все – нет.

– А сейчас волнуешься?

– Ну да, у меня челюсть рвется наружу, и спина настолько выгнута, что мне сложно смотреть прямо. Только вверх.

– Понятно, сейчас мы сделаем тебе укол, и тебе станет легче, Адриана.

Ей вкололи сначала феназепам. Она почувствовала облегчение, позже вкололи галоперидол. После него такое чувство… будто твой мозг тошнит. Как будто жутко тормозит мышление, но при этом постоянно нужно что-то делать. И с этим чувством ей пришлось жить дня три. В голове крутились только одна мысль: «Таблетки – зло».

Порой Адриане становилось совсем грустно, когда она думала про других пациентов клиники с глубокими переживаниями – не выходящих из своего состояния и еще больше сходящих с ума. Ей казалось, будто она ощущала на себе это физически. Иногда ей казалось, что она теряет саму себя. Иногда чувство безразличия ко всему душило. Иногда она не узнавала себя, и в такие моменты жить и что-то делать ей не хотелось.

Ее пребывание в этом отделении продлилось три месяца. Прелесть его заключалась в том, что после выхода пациент начинает по-особенному ценить то, на что ранее не обращал внимания: свободное время, тихую доброжелательную атмосферу. Даже элементарная возможность открыть самой, своей рукой окно и выглянуть из него доставляло приятное удовольствие. А, главное, ты начинаешь ценить свою жизнь, и при виде того же самого окна первая мысль это не выброситься из него, а просто посмотреть, какая погода сегодня. Это очень мило. Ее перевели обратно. Медицинская сестра, проводив ее в палату, где она жила прежде, нежно произнесла:

– Адрианочка, веди себя хорошо. Тебе пора подумать о своем будущем.

Сказав эти слова, она пошла прочь, довольно быстро, будто ее ждали срочные дела. Адриана, стоя лицом к палате, проводила медицинскую сестру взглядом и толкнула дверь рукой. Совсем слегка, будто там кто-то есть, и она не хочет нарушить его покой. Комната была прежней, все вещи на своих местах. Она вошла внутрь, прошла мимо кровати, подошла к окну, мельком посмотрела на улицу. Затем развернулась, мягко провела рукой по столу, ожидая увидеть след на пыльной поверхности, но, на удивление, пыли не было и вовсе. Кровать также была аккуратно заправлена. У Адрианы стало тепло на душе, ее здесь ждали, ей рады. Она приблизилась к зеркалу и посмотрела на себя. Брови были нахмурены, а приподнятые уголки губ опущены. Ее кожа не излучала прежний свет, глаза были грустными, когда-то светлые блестящие волосы лежали на плече комом. «Что с моим зрением?» – подумала она. Она не так хорошо видела, как раньше. Через зеркало она посмотрела на предметы, которые стояли позади нее. Они были слегка размытые. Переведя взгляд снова на свое отражение и уставившись в собственные глаза, Адриана услышала голос, отразившийся в мыслях эхом:

– «Адрианочка, веди себя хорошо. Тебе пора подумать о своем будущем».

И Адриана начала думать именно об этом. Она решила, что ее лечение нужно завершать как можно скорее и начинать жить здоровой жизнью людей, за пределами больницы. Ей очень захотелось сходить в храм, она чувствовала веру, зародившуюся в ней, жаждущую покаяния. Да, нужно просить прощения у Всевышнего за прежние поступки, просить помощи в новых начинаниях. Потом, выйдя из больницы, пойти учиться в колледж. Эти мысли грели чистотой и прозрачностью, никаких бесов в них не было.

Врач, увидев в Адриане большую потребность во внимании, предложил ей по субботам читать что-нибудь для посетителей в большом зале. Зал представлял собой помещение с небольшой возвышенностью, чем-то походящей на сцену, и сидячими местами. Адриана с несказанной радостью согласилась на такое чудесное предложение! Всю неделю она продумывала тематику первого выступления. Перебрав большое количество тем, она решила поразмышлять о милосердии. Это то, что в данный момент было ей очень близко и вдохновляло.

В субботу утром Адриана проснулась в хорошем настроении. Она встала с постели, подошла к окну и посмотрела на улицу. А там была ранняя, такая еще мягкая и ласковая осень. Листья уже немного опали и лежали на земле, ветер не был сильным, чтобы кружить их в воздухе. Солнце кое-где проглядывало, но было умеренным, а яркости дню придавал осенний окрас природы. Собравшись и поев, к двенадцати дня Адриана направилась в зал – продумывать первое публичное выступление. Походка была легкой, волосы развевались, руки свободно двигались в такт движения бедер.

Прошел год. Нельзя сказать, что она забыла или разлюбила. Правильнее было бы сказать так: она перестала быть уверенной, что это была любовь. Ей стало проще контролировать мысли, она научилась ставить барьер между собой и навязчивостью воспоминаний. Полностью, конечно, она не избавилась ни от мыслей, ни от воспоминаний, но научилась спокойно с ними жить и отвлекаться. Очень много читала. Из последнего – Винсента Ван Гога «Письма брату Тео». Участвовала во всех мероприятиях больницы, помогала организовывать праздники, помогала воспитателям в младших группах. Занималась общественной работой, уборкой.

Новая весна ворвалась в жизнь Адрианы, нарушив хрупкую тишину. Ночью она вздрогнула, за окном гремело и сверкала гроза, в ее палату влетел теплый, но влажный ветер, стекло дребезжало, а рама ударялась о проем. Открыв глаза, она почти ничего не видела. Лишь отблески грозы освещали помещение. Адриане стало не по себе, она ощущала чье-то присутствие. Но страх не оказался настолько сильным, чтобы не дать ей встать. Она медленно отодвинула одеяло и опустила ногу на пол, затем вторую. Встав с постели, она осторожно шагнула к включателю света. Мороз пробежал по коже от ветра, гуляющего по комнате, извивающегося холодной ящерицей.

Не успев пересечь комнату, она резко обернулась, увидев, как сбоку промелькнуло что-то темное и большое. Волосы встали дыбом у нее на затылке. Господи… это всего лишь ее тень. Она облегченно выдохнула и прошла еще несколько шагов. Но тут же страх охватил ее вновь, Адриана застыла на месте. Раскаты грома умолкли, в полной тишине она услышала посвистывание и гоготание птицы. Адриана задрожала. Внутренний голос начал говорить ей: «Успокойся, Адриана!» В голове все громче и громче раздавалось самоуспокоение, но телесное спокойствие не наступило: наоборот, в ногах появилась предательская слабость. Она едва держалась, думая, что вот-вот упадет. Как вдруг птичий прерывистый клекот внезапно оборвался. Это привело ее в чувства. У Адрианы открылось второе дыхание, силы, ясная голова вернулись к ней, и она резким движением рванула к окну. Ее тень опять прошмыгнула по стене и еле слышно, шепотом проговорила:

– Не подходи к окну!

И тут же еще раз, более резко, в приказном тоне:

– Не подходи и не включай свет!

От услышанного голоса она остолбенела и уставилась на замершую тень. Стоя неподвижно в тридцати сантиметрах от окна, она услышала удаляющиеся шаги. Она что-то теряла, что-то важное, дорогое… Но этот голос, этот приказ. Нельзя ослушаться того, что ей сказал он. Слеза потекла по щеке, подбородок задрожал, она опустила обиженно глаза. В поле зрения оказался стол, стоящий перед окном, а на нем лежал красный конверт. Она подумала, что полумрак обманывает ее. Моргнув еще несколько раз, она стала видеть очертания конверта четче. Она смахнула слезу, шмыгнула носом и, схватив конверт, нырнула под одеяло. Легла набок, поджала ноги и, зажав конверт в руке, оказавшись в полной темноте, закрыла на минуту глаза, и тут же ее утащил в свои бездны сон.

Ей снился теплый летний день, сад, тропа, ведущая к пруду. На ней – льняные брюки синего цвета и свободный топ на тонких лямках, мягкие волны волос разлетаются на ветру, падая на лицо. Любимый появляется то сбоку, то сзади, держа камеру в руке, снимает ее, шутит. Они смеются, Адриана старается красиво встать, видит улыбку на лице спутника, звучит его голос: «Это видео, покрутись, Адриана!» Адриана смущается. «Смелее, Адриана!» – настаивает он. «Смелее!» Стоя, растерявшись, она смотрит в его глаза. Злость за то, как он предал ее, охватывает ее. Она распахнула глаза. Девушка проснулась в той же позе, в какой и заснула. И в ее руке по-прежнему был красный конверт.

Она вскочила, подложила подушку к спинке кровати и, разорвав конверт, достала бумагу. Одно предложение: «Сегодня ночью на нашем месте». На лице появилась улыбка, но тут же глубокий выдох, губы снова задрожали, слезы покатились по щекам. Она закрыла рот, чтобы не завыть, и плотно прижала к губам письмо.

Адриана весь день думала о том, как ей пробраться ночью к пруду через сад. За год она растеряла былую смелость и уверенность, которые ощущала, находясь с ним рядом. На тот пруд Андриана не ходила, ей было невыносимо находиться там. Воспоминания душили и без того израненную душу. И сейчас одной ей было тяжело решиться на это, но упустить возможность увидеться с ним и все ему высказать она не желала.

Наступил отбой, все легли по кроватям и принялись заводить беседу со старым, дремлющим Сном. Все, кроме Адрианы. Время, в которое они обычно сбегали с ним, наступит нескоро, и она могла бы вздремнуть, но ей не спалось. Все тело ныло, зудело. Она ходила по комнате, сидела на кровати, стояла у окна, прислушивалась, пытаясь понять, кто уже спит, а кто нет. Время стало для нее чем-то ощутимым, физическим. Она говорила с ним, а оно в ответ лишь отбивало стрелками такт.

И вот в 03:00 ночи она встала с кровати: пора.

Может, Адриана была и не уверена, но ноги сами вели ее, и она с легкостью на цыпочках добралась до улицы. Оказавшись в саду, она пошла по проторенной когда-то тропинке, ей было жутковато, ноги отказывались идти. Дойдя до середины, она отчаялась. После его исчезновения забор, вероятней всего, им же самим был тщательно заделан, и сколько бы раз Адриана ни ходила туда с мыслями о побеге, ей ничего не удавалось.

Думая обо всем об этом, она незаметно дошла до преграды и не смогла сдержать улыбку: для нее было проделано отверстие. Она преодолела его, и оказавшись за пределами территории клиники, почувствовала, как сердце забилось сильно и шумно. Шаг увеличивался, дыхание учащалось. Вдалеке она увидела пруд, а рядом с ним – чей-то силуэт. «Это он». И тут же, услышав шаги, человек обернулся. Да, это был он. Она сорвалась с места, ее переполняли эмоции, она бежала к нему с криком, забыв обо всем. Из-за сбитого дыхания были понятны только урывки фраз: «Да как ты мог!? Предатель! Я ненавижу тебя!» Он быстро поймал ее и, зажав рот, повернул к себе спиной, прижав довольно сильно и процедил на ухо:

– Не кричи, Адриана, замолчи сейчас же.

Она вырывалась, но он был сильнее прежнего. Ее тело от бессилия обмякло и повисло у него на руках, и она, закрыв лицо руками, заплакала. Он опустил ее на землю, наклонился над ней и нежно произнес:

– Я здесь, Адриана, я пришел за тобой.

У Адрианы не было сил, но все равно она никак не могла успокоиться. Он обнял ее руками и прислонился своей головой к ее, а она лишь шепотом, с безысходной болью в голосе повторяла: «Как ты мог?» Он произнес: «Успокойся, Адриана, успокойся». Она отвечала ему: «Ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить!» Он промолчал и лишь про себя подумал: «А ты не представляешь, что пришлось пережить мне».

Слезы и тихий глухой рев продолжались.

– Адриана, у нас нет на это времени.

Адриана не слышала. Она огляделась по сторонам. Она до сих пор любила его, несмотря на долгие месяцы, насмешливо проходящие мимо ее потухшего взгляда, но ее охватывал страх. Она ощущала себя рядом с ним даже в меньшей безопасности, чем в больнице. Он словно перестал быть для нее таким близким и родным, ее воздухом и спасителем. И вот настал момент, когда они вот-вот обретут свободу и начнут жизнь с чистого листа, а Адриана не знает, хочется ли ей этого, как раньше, но одновременно с тем мысли, что через считанные мгновенья они уже вместе могут покинуть эти угрюмые, ненавистные стены, опьяняли. Паника охватила все ее нутро, страх сковал тело, она ощущала, как вот-вот у нее начнется приступ. Есть возможность уйти или с ним или от него, сердце выскакивало из груди от волнения. Свобода манила, а паника давила тем, что этот миг может быть испорчен ее эмоциями, которые ей самой не удавалось понять. Неожиданно он повернул ее к себе, взял за плечи и хорошенько тряханул.

– Посмотри на меня, Адриана! Я здесь, с тобой. Да, меня долго не было, но я делал все, чтобы вернуться и забрать тебя.

На словах «забрать тебя» у Адрианы загорелись глаза, она наконец-то посмотрела на него, и ее губы тронула легкая улыбка.

Он уловил ее изменившееся настроение.

– Да, милая, именно так, мы уедем с тобой в Мюнхен. Прямо сейчас. У меня есть деньги, есть, где нам жить с тобой. Все будет так, как мы когда-то представляли. Мы станем нормальными людьми, мы больше не будем больными психопатами.

Она смотрела на него и следила за каждым словом, ловя мельчайшие изменения интонации. Она ему поверила, ей захотелось ему сдаться, чтобы он прервал ее смятение. На душе становилось все теплее и теплее, настолько тепло и горячо, что Адриана впилась губами в его губы, обхватив шею двумя руками.

Преодолев полпути на автобусе, они сидели в душной привокзальной домушке на почти заброшенной и забытой всеми станции в двухстах милях от Мюнхена. На улице невыносимо пекло, убогое здание являлось единственным местом, куда можно было спрятаться от зноя. В помещении стояла духота, воздуха не хватало, Адриана сидела с опущенными ресницами, почти касающимися нижних век, и часто зевала. Все здание кишело мухами, они садились молодому человеку и Адриане на ноги, плечи, руки, запутывались в ее волосах. Она почти не реагировала, долгая дорога по жаре утомила ее до изнеможения. Он, напротив, вздрагивал.

– Божьи твари, – фыркал он.

Прошел час. Совершенно обезумев от нарастающего раздражения, он вскочил и направился к окну. Убегать от мух на улицу и выходить под палящее солнце он не собирался, но резкий рывок от поднятия и устремления к окну ненадолго избавил от назойливых насекомых.

Поднявшаяся пыль закружилась в воздухе. У окна луч яркого солнца ударил ему в лицо, глаза заслезились, в носу защекотало, резко захотелось чихнуть. Непроизвольно вдохнув, он заметил залетевшую в рот муху.

– Поганые мухи! – закричал он, отплевываясь, разгоняя воздух вокруг себя.

– Поезд, – вытянувшись и приобретя былую стать, произнесла Адриана.

К перрону и вправду неспешно подходил поезд.

Бебель. Ноябрь 2020 года.

Понедельник был обычным днем, выделяющимся лишь тем, что он был рабочим. Бебель еле оторвал голову от подушки, переводя перед этим будильник несколько раз. В малюсенькой заставленной квартире было очень душно, свежего воздуха не осталось вовсе, лишь дым висел от выкуренных за ночь Бебелем сигарет, пока он пытался работать, обдумывая, где ему искать новые улики по делу Адрианы.

Дневной свет из окон ложился рябью на предметы, проходя через пыль и грязь, скопившиеся на окнах холостяцкой квартиры. Встав наконец-то с кровати и не заправив ее, как обычно, Бебель направился в ванную комнату, натягивая на ходу джинсы на худощавые ноги. Побрызгав в лицо водой, он побрел на кухню. Включил кофемашину, сел в ожидании на подоконник, прижавшись лбом к прохладному осеннему оконному стеклу, в надежде избавиться от чувства тяжести в голове и давления на виски, сковавшего словно все его мысли. Прозвучал заветный звук, и пространство начало заполняться бархатным, глубоким ароматом свежемолотых зерен, придающим жилому, но безликому помещению жизнь, а заодно и приободривший самого Бебеля, когда тот опустошил кружку, сладостно слизывая остатки кофе с уголков губ. Закончив свою любимую часть утра, Франц надел первую попавшуюся кофту, висевшую на спинке стула, подкатил вытянутые длинные рукава и, закурив очередную папироску, вышел из квартиры. Он направился в издательство.

Редакция уважаемой газеты располагалась в центре Берлина и занимала три этажа пятиэтажного офисного здания в урбанистическом стиле. Первый этаж был производственным, на нем располагалась вся техника, ощущение жизни отсутствовало, впрочем, как и люди, которые на этом этаже не работали, процесс был полностью автоматизирован. Стояла сквозная прохлада, по которой гулял терпкий запах типографской краски. Второй этаж был самым оживленным, его занимали «пчелы» – журналисты и корреспонденты, здесь же работал и Бебель.

В центре прямоугольного пространства была установлена пластиковая прозрачная переговорная, напоминающая просторный куб. Внутри располагался большой овальный светлый стол из дерева, за которым обычно велись переговоры. Все пространство вне куба занимали столы и стулья, отделенные друг от друга небольшими перегородками. Отсутствие дверей, загроможденности, большое количество света были идеальными условиями для общительных, идейных и рьяных творческих людей. Но был все же минус: среди репортеров очень много курящих, поэтому в воздухе всегда кружили клубы дыма.

На третьем этаже здания располагался элитарный круг. Все те, кто отвечал за конечный результат, выпускаемый из-под печати продукции. Главный редактор, литературные редакторы, корректоры и дизайнеры. Этажи, занимаемые издательством, выглядели не столь стильно и ярко, как внешнее убранство здания. Присутствовала какая-то нотка старомодного романтизма, но зато это же придавало особенный уют. Светлые стены, вдоль которых были установлены стеллажи с расставленными книгами, печатными изданиями и горшками с комнатными растениями, мягкие диваны, кресла, ковры, журнальные столики с разложенными на них журналами добавляли пространству мягкости.

Зайдя в здание редакции и посмотрев на часы, установленные над входом в фойе, Бебель поспешил на второй этаж.

– До планерки пять минут, – ободряюще похлопал его по плечу опережающий коллега.

Поднявшись, Бебель уже подходил к переговорной, как вдруг из кармана его брюк раздался звонок. Бебель остановился, посмотрел на экран телефона и закатил глаза. Звонила Лора. Телефон долго не замолкал, и как только звонок прекратился, на экране высветилось уведомление об оставленном на автоответчике сообщении.

– Конечно, это в твоем стиле, Лора, – неожиданно нервно заговорил с телефоном Бебель и, отойдя в сторону с прохода, прислонив к уху телефон, прослушал оставленное ему сообщение.

– «Бебель, я обнаружила на почте твою сохраненную учетную запись почтового ящика, где накопилось большое количество писем, и обнаружила пришедшую копию чека из ресторана. По всей видимости, в котором ты был совсем недавно и оплатил приличный счет. И у меня в голове появился вопрос: а почему, когда мы с тобой были вместе, ты не водил меня по таким ресторанам, а лишь катал по вшивым супермаркетам, где мы покупали продукты, и я прозябала часами у плиты, а по выходным и праздникам давилась в забегаловках?» – начала более-менее спокойным тоном Лора, а к концу перешла на визг, близкий к истерике.

Запись длилась еще более минуты, но Бебель решил, что суть сообщения он уже понял, и прервал прослушивание надвигающегося на него апокалипсиса.

И такое случалось по несколько раз в неделю, когда Бебелю звонила бывшая жена Лора, с которой они развелись три года назад. Она до сих пор умудрялась доставать его. Но иногда, когда Лоре требовалась помощь, Бебель, стараясь сохранять толерантность, оказывал ее по мере своих сил и возможностей. И только в тех случаях, когда, по его мнению, бывшая переходила все границы, отвечал ей: «Выйди ты уже наконец-то замуж, Лора».

Переведя дух, Бебель все-таки вспомнил о начавшейся планерке и побежал в переговорную.

На планерке традиционно главный редактор презентовал верстку недельной газеты, выходящей в воскресенье, отбирал материал, сделанный корреспондентами, и давал недельное задание на подготовку требуемого материала для предстоящего выпуска. Бебель был ответственным за новостную колонку. Он просматривал будущие заголовки и задержал взгляд на новости о поиске молодого человека, которого разыскивала художница Люсель Беркен вон Берне для проведения своей выставки картин. Пытаясь вчитаться в материал, понял, что никак не может сконцентрироваться из-за каши в голове, внесенной сообщением Лоры, и решил выйти перекурить.

Жизнь Люсель, ранее Клейн, позже ставшей Люсель Беркен вон Берне (род ее мужа был очень благородным, поэтому к фамилии было «приклеено» обозначение местности – город Германии Берне, где проживали предки, принесшие роду приближенность к знати, будучи успешными банкирами и открывшими впоследствии свой банк), сложилась необыкновенно удачным образом. В институте Люсель встретила будущего мужа.

Там же на одной из открытых лекций, куда любили приезжать деятели искусства, Люсель случайно, а, как известно, случайностей не бывает, попала на лекцию, посвященную постимпрессионизму. В этот же момент она определила направление творческого пути. Через год после знакомства с будущим мужем его признали подающим надежды художником, и он получил Грант Немецко-Французского Фонда поддержки молодежи и направление на работу во Францию в город Ренн. Он сделал Люсель предложение, и, будучи уже мужем и женой, они уехали. Через два года они вернулись в Берлин. Он – успешным художником, она – с готовой коллекцией картин, с единственной целью организовать выставку для своих работ. Они были готовы к тому, чтобы мир о них заговорил, – так считала сама Люсель.

Она выбрала для себя нестандартный путь художницы, рисуя в двух стилях и не используя их одновременно в одной работе. У нее были работы в стиле постимпрессионизма, это то, чем она занималась с самого начала, то, что вдохновляло ее в рисовании. И новый для нее и тем самым интересный стиль, на что, безусловно, повлияло двухлетнее проживание во Франции с ее романтизмом, красивыми женщинами, кардинально отличающимися от немок, и любовью к тонким линиям, изящным изгибам и прозрачными полутонами в цветах. Все ее работы делились поровну. Часть картин хранила в себе жизнеподобие, они были очень реалистичными, имели явно внешнее сходство с реальными предметами, природой, уголками земли, но не были тождественны им. Цвет, линии, формы выражали индивидуальность художницы, ее чувства и мысли.

Другая же половина была написана словно чужой рукой. Это были работы в стиле «ню». Но не в классическом понимании, с обнаженными грудями и раскинутыми руками, а воспетые женской красотой и чувственностью. Свободное использование цвета, исключительно акварелью, чтобы не потерять ту самую нежность, которую она хотела показать в этих работах. Героинями полотен были либо французские натурщицы, либо девушки из ее головы, из памяти. Она скрывала их лица волосами, за тюлем, предметами, оказавшимися у героинь в руках. Это могло быть все что угодно, Люсель была очень изобретательной, но анонимность она хранила прежде всего. Она говорила так: «Чтобы изобразить красоту женщины, необязательно показывать ее лицо, можно раскрыть и показать ее обнаженную душу». Этими словами она выражала уважение и почтение к женщинам, которое она так чутко ощущала благодаря своему супругу. Он любил ее бешено, она была для него такой наполненной смыслом, но всегда оставалась тайной. Такая милая, нежная Люсель. Он полюбил ее с первого взгляда в институте. Это было эгоистично, ведь он полюбил ее за то, что она рождала в нем самом. И каждую секунду после их знакомства, когда она улыбалась ему, он испытывал ни с чем не сравнимый восторг и странное волнение оттого, что был причастен к этому мгновению, вот почему важно было жить так, чтобы заставлять ее улыбаться. Преподносить чудеса к ее ногам.

В работах постимпрессионизма она изображала морские, городские пейзажи, наполненные жизнью, движением, ритмом, и всегда мужской силуэт, очень явный, без анонимности. Всегда одного и того же мужчину.

Юлия. Октябрь 2020 года.

Погрузившись в организацию своей выставки, Люсель перестала разделять день и ночь. Она работала сутками напролет. Не хватало связей с нужными людьми, за два года отсутствия ее в Германии многое изменилось. Открылось много новых галерей, но ничего общего между искусством и алчными хозяевами этих хорошо обставленных богемных помещений под творчество не было. Ее талант художницы не был равен таланту хорошего менеджера, и ей приходилось сталкиваться с различными препятствиями, которые отделяли ее от наивысшей творческой идеи и погружали во мрак бытия. Люсель иногда впадала в апатию. Помощь мужа она не принимала, так как была слишком горда для этого. Ей хотелось чего-то своего, ей хотелось самой. Она была уверена в своем успехе и не хотела ни с кем делить его. Все должно быть идеально. Так, как она представляла себе это в голове.

Презентация выставки была запланирована ко дню рождения матери Люсель. Времени оставалось совсем мало, но она еще не нашла пространство под размещение картин, не определила и не выстроила концепцию, не придумала название, не написала текст к выставке, который понял бы не только человек, знающий арт-жаргон, но и простая публика. Некому было заняться экспозицией, монтажом, светом, афишей и пиаром, и к тому же некоторые ее работы не были закончены.

Когда Люсель признала для самой себя, что она впадает в отчаянье и чтобы организовать все самой, ей потребуется гораздо больше времени, при этом о переносе даты презентации она не могла даже помыслить, она решила обратиться за помощью и найти себе куратора – некое лицо, которому можно делегировать большую часть задач, и оставаться лишь творцом.

Так она и поступила. В кругу знакомых ее мужа из арт-мира Люсель посоветовали молодую перспективную художницу, девушку из России Юлию Вергазову, выпускницу Британской высшей школы дизайна в Москве, занимающуюся организацией собственных проектов и кураторством, в совершенстве знающую язык и живущую в Берлине, работающую над написанием статей о стрит-арте города.

Первая встреча Люсель и Юлии прошла в одном из кафе Дома Шварценберг – творческого пространства, где на довольно маленькой площади были размещены разные миры, представленные в виде граффити, экспозиций молодых дизайнеров, кафе, кинотеатров, бутиков дизайнерских товаров и книжных лавок, разделенных на зоны под открытым небом. Вход был замаскирован под заброшенное кафе, чем отпугивал туристов и зевак, но оставался привлекательным для знающих об этом месте людей. Посетители приходили посидеть в кафе, купить подарок, порисовать граффити, посмотреть кино или просто посетить столь атмосферное место и помечтать, наслаждаясь некой необязывающей расторопностью, какой было пронизано это уникальное место, созданное молодыми художниками.

Люсель, немного поникшая из-за того, что чем-то очень важным в ее жизни будет заниматься не она сама, пришла на первую встречу к куратору с фотографиями своих работ. Юлия оказалась очень молодой девушкой, стильно одетой, с горящими глазами и исходящей от нее свежестью и новизной.

Просидев в кафе несколько часов, они составили смету, обсудили темы картин Люсель для написания кураторского текста, рассмотрели варианты площадок, с которыми работает Юлия, проектов договоров на оказание услуг разнорабочими по транспортировке, монтажу и выставлению света. Они так много обсудили, вплоть до уборщиц и охранников, задействованных в выставочные дни. Люсель поражалась энергии и инициативности Юлии, ее желанию охватить как можно больше обязанностей, сняв с Люсель этот груз. И даже идея совмещения абсолютно несовместимых стилей, в которых рисовала Люсель, не испугала Юлию. Наоборот, она увидела в этом что-то очень интересное и новое.

Забрав с собой фотографии картин Люсель для выстраивания концепции и экспозиции, Юлия попрощалась с ней до следующей встречи, когда уже сможет презентовать Люсель придуманные ею варианты.

Для Юлии работа с Люсель была крайне интересна. Во-первых, тем, что она могла бы пополнить свой послужной список. Для куратора выставки успешная организация, привлечение большого количества гостей, положительное освещение в прессе, отклик посетителей, а если это еще и привело бы к продаже работ, представленных на выставке, – это всегда большой прорыв вперед. Новые связи, нужные знакомства, рекомендации потенциальным клиентам. Особенно сейчас, когда Юлия переехала в Берлин, занималась фрилансом и только еще работала над статьями, которые могли бы дать ей в дальнейшем работу. А тут Люсель, и есть возможность организовать выставку абсолютно на новом уровне, в Европе.

Во-вторых, увидев работы Люсель, Юлия сочла ее талантливой художницей. Она несколько раз просматривала фотографии и думала над кураторским текстом. Картины будто встревали в голову, к ним рождались новые и новые вопросы, одни поражали живостью взглядов, натуральностью. Юлия смотрела на одну из работ, на которой была изображена девушка, и ей казалось, будто это была не картина, а объектив камеры, убрав который можно увидеть не одно бедро, обвитое тюлем на фоне окна у моря, а весь образ: где-то там выше развевающиеся кучерявые волосы, тонкие запястья и изящная шея.

И, в-третьих, что не могло не нравиться Юлии, это то, что на самой первой встрече она поняла, что Люсель не из тех бедных художниц, которые ищут поддержки и соглашаются на спонсорское вино в честь фуршета, а уверенная, амбициозная девушка, знающая себе цену и ценящая свои картины и чужую работу. Как и на картины цены были не низкие, и даже не средние для первой выставки, так и на смету Люсель без всякой экономии вписывала цифры с нулями. Так она оценивала свой будущий успех, все-таки пользуясь поддержкой мужа в денежном эквиваленте. Ей хотелось заявить о себе, блистать под лучами заслуженной славы.

Готовясь презентовать Люсель свои идеи, Юлия долго думала. Ей нравились работы Люсель, она сама и большое количество выгод, потенциально извлеченных из этого сотрудничества, но работа перед Юлией стояла не из простых. Картины плохо сочетались между собой, они действительно были написаны будто двумя разными людьми. Обнаженные женские тела, хоть и прикрытые и совсем невульгарные, но все же обнаженные, эротичные, и мечтательный, задумчивый, будто потерявшийся во времени силуэт мужчины на фоне потрясающих сюжетов природы разных стран и городов никак не переплетались в голове и не стекались во что-то единое.

Она садилась на пол, мешала между собой фотографии, раскладывала их хаотично вокруг себя и всматривалась. Чем больше она думала, тем больше загоняла себя в меланхолию. До того момента, пока ей в голову ранним утром не пришла идея.

Юлии пришла мысль о свободе. Свободе натурщицы от комплексов, от осуждения, свободной в любви к себе настолько, чтобы любоваться собой через картину и позволять с наслаждением делать это другим. Другой герой так же свободен, но по-своему. Его свобода не зациклена на нем самом, его свобода – свободна. Он независим. Он появляется то в одном уголке мира, то в другом, вопрос выбора не стоит, он свободен ото всего, он постоянно пробует что-то новое.

Современное общество зациклено на собственной свободе, люди стараются быть свободолюбивыми и оттого, что именно стараются, лишают себя истинной свободы, не замечают ее, хотя она повсюду. Она многослойна и затрагивает все физическое, культурное, духовное, экономическое, образовательное, идейное, философское, сексуальное, информационное. И чтобы добраться до самой сути среди этого множества, потребуется заглянуть не вовнутрь себя, как могло показаться вначале, а выглянуть наружу, увидеть тот мир, частью которого он является.

Юлия ухватилась за эту мысль и за час написала кураторский текст, который готова была презентовать Люсель. Но также Юлия приготовилась предложить Люсель еще одну идею.

Встретившись в скором времени вновь, они принялись обсуждать концепцию выставки. Юлия представила свой текст, предложила варианты мест, подходящих для размещения картин. Люсель подписала подготовленные Юлией необходимые бумаги. Казалось, что они обо всем договорились, как Юлия неожиданно вернулась мысленно к началу разговора.

– Люсель, когда я готовила текст и знакомилась с вашими работами, я заметила, что девушки на картинах всегда разные. Это видно по фигуре, цвету волос, изгибу запястий, они все разные, но вот силуэт мужчины – это же одна и та же персона. Правильно я поняла? – деликатно, но очень заинтересованно спросила Юлия.

Юлия заметила, как Люсель слегка растерялась.

– Да-а-а, – протянула Люсель задумчиво, взгляд ее был отстранен, будто мысленно она была уже не здесь, но, на удивление, продолжила: – Мальчик из моей школы, детское воспоминание, – с придыханием произнесла она и назвала его имя.

– Вы сказали его «звали», в прошедшем времени, почему? – захватил интерес Юлию.

– Нет, нет, – поспешила мотнуть головой Люсель. – Я думаю, что у него все хорошо сейчас, просто мы не виделись кучу лет, с самой школы, – с улыбкой и небольшим сожалением сказала она.

Юлия ловила на лице Люсель каждую новую нотку с таким удивлением, будто видела перед собой человека, с которым раньше знакома не была.

– Но на ваших работах он изображен взрослым мужчиной?! – удивилась Юлия.

– Да, но я же художница, это полет моей фантазии. Не зная наверняка, как сложилась его жизнь и где он находится после приюта, я таким образом представляю его в разных уголках нашей планеты, – сказала Люсель так непринужденно, будто она думала об этом очень много раз.

Так оно и было, она думала об этом много.

– А у вас есть возможность связаться с ним? – взбодрилась Юлия.

– Нет, нет, Вы что, я же говорю, прошло слишком много лет, он, наверное, и не узнал бы меня, встреться мы с ним на улице! – очень живо, но в то же время опечаленно ответила Люсель.

Между ними повисла пустота, отзывающаяся молчанием. Каждая думала о своем.

– Люсель, – протянула Юлия, – как вам кажется, если мы постараемся найти его?! – воскликнула она и, увидев вскинутые брови Люсель, не дожидаясь отказа, продолжила: – Мы дополним мой текст, который я написала, и сведем акцент на личность этого парня, заинтересуем зрителя вашей историей, пронесенной сквозь жизнь, и найдем его, он станет амбассадором выставки. И самое главное, что это не пиар, это реальная история, история ваших жизней, хоть она и кажется чем-то необычным, но люди чувствуют ложь, а здесь ее не будет, и именно поэтому, я уверена, выставка обретет колоссальный успех.

Люсель задумалась.

– А вдруг ему будет это неинтересно?! – озабоченно сказала она, – мы уже взрослые люди. И… у него была очень трагичная история детства, боюсь, он не захочет посвящать в нее публику. И с моей стороны, я думаю, использовать эту историю для моей выставки – это то, на что я пойти не могу, – печальный тон Люсель сменило резкое отрицание, к которому даже прибавилось качание головой, будто она пыталась только что понравившуюся идею выбросить и отказаться от нее.

– Люсель, – принялась успокаивать ее Юлия, – мы не будем ничего делать до тех пор, пока не поговорим с ним. Если он откажется, то мы пойдем тем путем, каким собирались идти, но вдруг все же он захочет поддержать вас. И, если честно, то больше всего я хочу, чтобы вы увиделись, мне кажется, вам это просто необходимо.

– Но… – растерянно начала Люсель.

– Не беспокойтесь, поисками займусь я, у меня уже есть несколько идей по этому поводу. – Она так воодушевилась, что уже и не хотела слушать Люсель и мириться с ее нерешительностью, она была уверена: их ждет успех.

Юлия неторопливо шла домой, в приподнятом, вдохновленном настроении. На ее лице читалась легкая улыбка, подчеркивающая шарм и обаяние девушки. Ботинки с желтой строчкой по краю и высокой подошвой, колготки с тиснением в мелкую крапинку, шелковое платье небесно-голубого цвета с нарисованными цветами, надетый поверх бежево-молочный свитер и обмотанный вокруг шеи объемный шарф привлекали к девушке внимание, делали ее яркой, а многослойность одежды не делала ее тучной, наоборот со стороны девушка казалась слегка беспечной, что, безусловно украшало ее.

Придя домой, Юлия открыла ноутбук. Она работала над текстом к выставке. Ее вдохновил разговор с Люсель, какой-то новизной наполнилась Юлия после их встречи, и этим же она хотела дополнить текст. Она не заметила, как пролетело несколько часов, у нее затекла спина. Глаза не болели, но от долгого сидения за монитором в них начало рябить. За окном застучал дождь. Услышав этот звук, она подошла к окну, чтобы закрыть его. Воздух был невероятно свеж. Множество огоньков из окон дома напротив будто заменяли звезды на небе.

Мужчина стоит и курит на балконе, о чем-то думает, глядя вниз. Женщина ходит по кухне, наверняка готовит вкусный ужин. Справа окно комнаты, заполненной розовым светом. В форточке другого окна сидит кот, а еще одно окно запружено цветами. Так много людей, дом, будто весь живой. «И на меня кто-нибудь сейчас так же смотрит из своего окна, а я этого просто не замечаю…несправедливо, как-то все это несправедливо», – подумала Юлия.

Она посмотрела на часы. Половина одиннадцатого вечера.

– «Нужно спать, завтра рано вставать», – оживившись, подумала она.

Девушка вернулась к рабочему столу и начала набирать текст:

«Друзья, работаю над интересным проектом совместно с Люсель Беркен вон Берне. Мыслей очень много, не могу все описать, но вы сами скоро все увидите. А пока у меня к вам вопрос: кто-нибудь знает парня по имени Эван Кениг? Хотим вместе с Люсель пригласить его принять участие в нашей совместной работе. Думаю, ему будет это интересно, как и нам с Люсель. ИМХО. Эван, отзовись. ЛОЛ.».

«Твитнуть».

Фрау и герр Мерч. Октябрь 2020 года

.

Фрау Мерч, несмотря на случившееся горе и возможности содержания в доме прислуги, продолжала, как и раньше, самостоятельно вести домашнее хозяйство. Она взваливала на себя даже больше прежнего, чтобы прогонять тревожные мысли. С самого утра, вставая раньше мужа, она готовила завтрак и накрывала на стол и, не отдыхая ни минуты, занималась целыми днями домашними делами, когда тот уезжал на работу. Даже походы за продуктами она чаще осуществляла сама, и лишь изредка, по просьбе супруги, муж присылал ей водителя, когда планировалась большая закупка продуктов – обычно перед какими-нибудь праздниками или приездом гостей, но в последнее время никаких празднований и гостей не намечалось, поэтому фрау Мерч справлялась сама, довольствуясь своим одиночеством.

Так было и в этот день. После хорошо приготовленного и поданного завтрака она, провожая супруга на работу и прощаясь с ним в дверях дома, прищурив глаза, заметила что-то в почтовом ящике, стоявшем в паре метров от входной двери у дороги. Неспешно она пошла вслед за мужем по дороге к ящику. Он свернул к гаражу, чтобы сесть в машину и поехать на работу, а она продолжила идти прямо. Фрау Мерч, дойдя до ящика, неохотно открыла его. Ящик был еще мокрым после прошедшего утреннего дождя. Достав небольшую стопку скопившейся корреспонденции, она сунула ее подмышку и закрыла ящик. Шагая обратно в дом по узкой дорожке, начала перебирать почту. Ежемесячные счета, журнал о моде, который она выписывала, еженедельная газета, рекламные брошюры. И вдруг среди всего этого – письмо. В стопке. Лежавшее обратной стороной. Она взяла конверт и перевернула. Ее глаза расширились.

– Франк! – протяжно и тревожно закричала она.

Герр Мерч отвлекся от управления выезжающим задним ходом из гаража автомобилем, посмотрел в левое открытое окно и увидел, как по газону в разные стороны разлетелись бумаги, а жена, упавшая на колени, держала в руке конверт, а другой рукой закрывала себе рот, сдерживая истошный крик.

Послышался свист тормозов, Франк выскочил из машины и подбежал к супруге, уже лежавшей на газоне без чувств и сжимающей конверт в руках.

Вечером того же дня супруги Мерч были в своей спальне. Женщина полулежала в кровати, облокотившись на спинку, обложенную подушками, укутанная пуховым одеялом по шею. Ее супруг сидел на краю кровати, склонившись над ней и гладя ее по кромке светлых волос. На прикроватном столике лежали медикаменты, оставленные вызванными в дом Мерчей врачами.

После того как мужчина подбежал к жене на внешнем дворе дома, он поднял ее на руки, перенес в дом и сделал ей холодный компресс на лоб. Очнувшись, женщина долго билась в истерике, и тогда Мерч вызвал бригаду скорой, которые сделали бедной женщине укол, от которого она проспала до самого вечера. Мужчина же обошелся таблеткой легкого успокоительного, чтобы не заснуть, а следить за женой.

Мерчи всю жизнь были женаты, всю жизнь рука об руку, все сложности становления мужа, отказ женщины от собственных интересов и реализации себя в прекрасной полученной профессии медика, затем рождение маленькой Адрианы, которое далось нелегко, начиная с долгих попыток зачатия долгожданного малыша. Период детства Адрианы до десяти лет, пожалуй, оставил самые радостные воспоминания семьи Мерчей, все фотографии в доме как раз были того периода. А потом Адриана перестала быть послушной малышкой, так долго балованной семьей, и начались проблемы за проблемами, больница… и все это ради того, чтобы вернуть в дом радостный смех, теплые объятия, светские беседы за семейными ужинами. Все держалось на надежде, которая хотя бы была, пока Адриана не исчезла. И вот они сидят в своем большом красивом и пустом доме и просто молчат.

У фрау Мерч скатилась слеза по правой щеке, ее взгляд, устремленный вдаль за спину мужа, был абсолютно пустым. Зрачок даже не отражал находящиеся поблизости предметы.

Мужчине стало горько за жену, и он прервал молчание, поцеловав ее в лоб:

– Дорогая, грустить можно, отчаиваться нельзя, – нежно сказал он.

– Я так долго, так истово желала это дитя, сколько дней я провела, стоя на коленях, сколько слез я проронила, вымаливая ее для нас с тобой, – на последних словах она перевела взгляд, жалобно посмотрев в глаза мужа. – Бог знает, сколько всего я обещала ему взамен на это дитя… – она остановилась, медленно прикрыла глаза, будто ей больно было ими шевелить, и сразу же широко открыла их, выпустив из каждого по крупной капле, и продолжила: – И я все выполнила, все, понимаешь? – уже вопросительно смотрела на мужа она.

– Да, я знаю, дорогая, я знаю, ты была замечательной мамой, – продолжая говорить осторожно, с расстановкой, подбирая слова, ответил Франк, – женой, хозяйкой…

Его прервала жена, будто ей говорили какую-то лесть:

– А почему тогда все так? – горько, чуть громче, с интонацией несправедливости промолвила она, с глазами, наполнившимися слезами, и задрожавшим подбородком.

Испугавшись за нее, муж наклонился к ней совсем близко и обеими руками обнял, просунув их под одеяло.

Женщина заходилась плачем все громче, а муж старательно перебивал ее, убаюкивая и качая. Он взял со столика половину таблетки, оставленную врачами на случай повторного срыва, и супруга сама не заметила, как проглотила ее, запив остатками воды в стакане.

Прошло минуты две в тишине с успокаивающими всхлипами.

– Как она могла с нами так поступить, дорогой? – уже спокойнее произнесла она. – А помнишь ее день рождения на восемь лет?! – на ее лице появилась легкая улыбка, но глаза продолжали грустить. – Мы праздновали его на заднем дворе. Был весь ее класс и… и… и… – ей будто было сложно говорить или она вспоминала что-то из глубины своей памяти, – висела такая огромная пиньята в виде динозавра. Мы еще повздорили из-за него. Мы хотели купить ей принцессу, а она заладила с динозавром. И в магазине стоял ее крик: – «Не-е-е-е-е-ет, мама, хоч-чу-у-у-у-у диноза-а-а-авра», – она постаралась изобразить, как это делала маленькая капризная Адриана, но ее речь замедлилась и резко вовсе прекратилась, глаза медленно прикрывались веками.

Муж смотрел на жену. Он видел в ней ту самую молоденькую девчонку, в которую влюбился давным-давно и любил по сей день. Все те же светлые волосы, но уже приобретшие отлив серебра, морщинки вокруг глаз и рта… Боже, сколько лет прошло, и почему она так несчастна сейчас? На глаза навернулись слезы.

Он знал, что жена погрузилась в сон, и горечи слез не стеснялся. И он сам сказал ей, что грустить можно, а отчаиваться нельзя, но он сам был близок к отчаянию.

Он достал из-под одеяла ее теплую руку и поднес к своим сухим губам.

– Элизабет, я люблю тебя, – и на ее руки упали крупные соленые капли.

Прислонив лоб к тыльной стороне ее руки, он вернул себе самообладание, положил ее руку обратно под одеяло, встал и подоткнул одеяло со всех сторон, выключил прикроватную лампу Тиффани и тихо вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Утром следующего дня по распоряжению герра Мерча в дом был приглашен Франц Бебель. Франц с радостью принял приглашение, желая рассказать о том, что ему удалось узнать.

Мерч сам открыл ему дверь и, попросив при входе говорить тише, чтобы не будить жену, пригласил Бебеля в кабинет.

Двое мужчин зашли в красивый кабинет с массивной мебелью из красного дерева и декором из черепаховой фурнитуры. Несмотря на то, что время было раннее, в кабинете было достаточно темно из-за закрытых шторами окон. Свет исходил лишь от высокого торшера с золотыми вензелями, стоявшего в углу комнаты рядом с красивым креслом хозяина дома.

Задор, с которым Бебель ехал к Мерчам, моментально спал, атмосфера в доме была гнетущей.

Мерч обосновался за письменным столом и жестом предложил Францу сесть напротив.

Франц забеспокоился.

– Месье Мерч, что-то случилось с мадам Мерч? – деликатно спросил он.

– Случилось, Бебель, случилось, – открыв первый ящик своего стола, Мерч достал сложенный вдвое белый лист и положил его перед собой, ровняя края так, чтобы лист лежал идеально ровно перед ним.

Франц молчал, не форсируя события.

Посмотрев на лист с минуту, слегка склонившись в сторону Бебеля, Мерч положил ровно на середину листа средний палец правой руки и медленно пододвинул лист в его сторону.

Франц взял лист и хотел его развернуть, как услышал, что к нему обращается Мерч:

– Твое расследование окончено, Бебель, – легко произнес Мерч. Франц посмотрел на него и в недоумении развернул лист.

Адриана отправила письмо родителям. В нем она писала, что жива, просила у них прощения за ту боль, которую причинила им, а также добавила, что пока не может вернуться в семью, и попросила не искать ее до момента ее самостоятельного возращения.

Пробежавшись глазами по тексту письма с полным опустошением, он поднял глаза и увидел перед собой еще один незапечатанный конверт, из которого виднелась пачка денег.

– Франц, наша семья благодарна, что ты был небезучастным, мы уважаем твой труд и хотели бы поблагодарить тебя. Как журналиста просим дать в газеты опровержение о пропажи дочери, – почтительно, со всем своим достоинством произнес Мерч. И тут же продолжил, сменив интонацию: – Мы теперь знаем, что с ней все хорошо, письмо написано ее рукой, она просто, видите ли, не хочет возвращаться в семью и плевать ей, что с ее родителями… – возмущенно, вставая из кресла, раздвигая руками воздух, сказал Мерч, выходя из-за стола и потихоньку направляясь к выходу, показывая Францу, что более говорить он не желает.

Бебель встал и, поняв намек, скованно направился к выходу.

– Стойте, Франк, позвольте рассказать вам… – будто опомнившись и развернувшись к собеседнику лицом, начал говорить Бебель в характерной для себя манере: очень быстро, почти не разделяя слова паузами и опережая мысли.

– Бебель, это вы стойте, – очень резко, отрезав всякие разговоры, сказал Мерч. – Мне больше неинтересно это, – добавил он, сделав паузу в конце.

– Но это ваша дочь, герр Мерч! – не испугавшись, вступил в дебаты Бебель в свойственной репортеру привычке действовать напролом.

– Она мне больше не дочь! – заявил Мерч.

От таких слов Бебель растерялся, но виду не подал.

Мерч продолжил:

– Моя жена получила вчера удар, найдя это письмо в почтовом ящике, а этой девчонке хоть бы что. Она не думает об этом. Ей все равно. Мы давно не живем, мы все время занимались ее спасением или ее поисками. И что взамен? Ей не нужны ни лечение, ни спасение. Ей не нужны мы. Я чуть не лишился работы, а ее мать – здоровья, а ей хоть бы что, она не хочет возвращаться домой! – абсолютно безучастно объявил Мерч, будто смирившись от усталости.

– Герр Мерч, но все ждут именно ее возвращения домой. Зачем было тогда ее искать? Если мы ее так и не нашли? – не отступал Бебель.

– Бебель, она нашлась сама, подтверждение у вас в руках, – теряя хладнокровие, сказал Мерч.

Вдруг дверь в комнату приоткрылась, и в проеме появилась совсем худая фигура Элизабет Мерч. Она была одета в длинную ночную рубашку с накинутой поверх шерстяной длинной шалью, практически полностью скрывающей собой рубаху. Руки были опущены и тоже скрыты. Увидев ее, Мерч тут же смягчился и прильнул к ней.

– Дорогая, зачем ты встала с кровати?! Врачи же сказали лежать, не вставая, – обратился он к ней.

– Все хорошо, Франк, не беспокойся за меня, я хочу поговорить с месье Бебелем, – очень тихо, обессиленно ответила она.

– Но Бебель уже собрался уходить, милая, – начал Мерч и тут же закончил, увидев во взгляде жены явное противостояние.

Элизабет подошла к журналисту и протянула ему руку. В ней она сжимала конверт.

Бебель взял его.

– Месье Бебель, в этот конверт было запечатано письмо.

Чувствуя на себе пристальный взгляд ее супруга и ощущая себя лишним, Франц попрощался и направился к выходу. Сев в автомобиль, он, расстроенный, направился к дому. Ему не давала покоя новость, которую он получил в доме Мерчей, и он не понимал, как эта запутанная и захватившая его история могла так закончиться. Франц поднимался по пролетам парадной. Так тяжело ступая на каждую новую ступеньку, подтягивая всеми силами за собой тело, невербально не соглашающееся с тем, что у него больше нет дел, и он может спокойно идти домой и быть предоставленным полностью самому себе. Зайдя в квартиру и не снимая плащ, Франц подошел к столу с полученным от Мерчей письмом в руках и открыл блокнот, лежавший на столе, в котором он делал заметки по делу Адрианы. Пробежав глазами по записям, он взял ручку и сделал новую запись: «Почему случается так, что люди безнадежно перестают слышать друг друга? Отчего? Может быть, так случается, когда они долго не общаются, может быть, из-за скопившейся обиды, боли? Где-то точно есть этому причина, но до нее практически невозможно добраться. Причина – это боль, а душа ее запрятывает глубоко, а иногда даже и стирает из памяти, защищая оболочку бытия. И так получается, что люди обижены и не могут сказать чем, а бывает, что люди обидели и тоже искренне не помнят чем. И если первые забыли из-за того, что боль была слишком большой, чтобы носить ее в душе постоянно, то вторые вытеснили память об этом, потому что не хотят винить себя в чем-либо. В семье Мерчей было уже не понять, кто прав, но облик дочери в глазах отца не соответствовал тому, кем была Адриана. Не верю, не верю, что письмо написала Адриана».

Закончив, он положил ручку и, вспомнив, что в свой плащ он сунул конверт, который ему отдала Элизабет, стал проверять карманы.

Это был желтый конверт с марками, отправленный через государственную компанию Deutsche Post DHL. В верхнем левом углу на лицевой стороне конверта стоял прочерк: адрес отправления не указали. Внизу в правом углу был написан домашний адрес Мерчей, без указания страны.

Значит, Адриана в Германии.

В правом верхнем углу марка с индексом и отметкой почтового отделения.

– Отлично, – сказал Франц.

Он хотел сложить письмо в конверт и, глядя на конверт и письмо, держа их в разных руках перед собой, понял, что почерк разнится. Он достал из папки, лежавшей также на столе, письмо, которое нашел в палате Адрианы. Все встало на свои места.

– …прошу тебя! Я хотела всего лишь отправить письмо родителям… Они беспокоятся обо мне. Я несправедливо поступила по отношению к ним, сбежав из больницы. Моя мама наверняка плачет днями напролет, я просто хотела утешить ее… это всего лишь письмо, – с воодушевлением и надеждой говорила Адриана. – Мне больше ничего не нужно, прошу тебя, давай отправим его, и я больше не буду тебя злить, я буду делать все, что ты хочешь, – в голосе слышалось отчаянье, но он перестал смотреть на нее и устремил взгляд вдаль, за балкон. Адриана не теряла надежды, немного навязчиво, возбужденно она продолжила: – У тебя нет родителей, ты не знаешь, что такое любовь родителей… – не договорив, что хотела, она снова поймала его взгляд на себе, но совершенно не тот, который ждала. На этот раз он легко скинул ее руки со своих ног и, перешагнув через нее, подошел к окну…

Юлия. Ноябрь 2020 года

Проснувшись рано утром, Юлия открыла глаза. Дома было холодно, и из кровати совсем не хотелось вылезать. Она дотянулась до тумбы и взяла телефон. Пропущенных не было, но было одно непрочитанное сообщение:

«Юлия, выставки не будет, я поняла, что еще не готова к ней».

Юлия набрала номер Люсель, но на телефонный звонок никто не ответил. Растерявшись, она встала с кровати и подошла к ноутбуку, стоявшему на барном столе кухни ее квартиры-студии.

Юлия пыталась дозвониться до Люсель весь день и следующий, и только на третий день ей позвонили из полиции.

– Юлия Вергазова? – раздался строгий голос, как только она приняла звонок и поднесла телефон к уху.

– Да, это я, – испуганно ответила Юлия, почувствовав, как по телу пробежал холодок. Она поняла: что-то случилось.

– Вас беспокоит Герман Швирш, офицер уголовной полиции земель Германии, – представился мужчина, – Юлия, могли бы вы прибыть в управление для дачи показаний в деле о смерти Люсель Беркен вон Берне.

– Как? Что случилось? Я звонила ей позавчера и вчера! – протестующе воскликнула Юлия.

– Люсель Беркен вон Берне была найдена мертвой в своей квартире, я составляю отчет о произошедшем. В телефоне погибшей были зафиксированы звонки и текстовые сообщения, направленные на ваш номер в день ее гибели. Хотелось бы пригласить вас на допрос в качестве свидетеля для составления протокола.

Юлия потеряла дар речи.

– Госпожа Вергазова, – обратился повторно к ней полицейский.

– Да, да, я здесь, извините, я потрясена, – сдерживая ком в горле, отозвалась она, – когда нужно прибыть? – отстраненно спросила Юлия.

– Жду вас завтра в два в Антер ден Линден шестьдесят три – шестьдесят пять, – сообщил полицейский.

– И еще раз, будьте добры ваши имя и фамилию, я запишу, – стоя на улице возле кафе, держа телефон плечом и доставая блокнот из сумки, поспешно попросила Юлия.

– Я вас встречу, до завтра, – сухо ответил полицейский.

И разговор прервался.

Юлия опустила руки, ссутулив плечи, на ней повисла неподъемная тяжесть. Она сошла с тротуара ближе к прилегающему к нему зданию и облокотилась на стену.

Мимо все так же шли прохожие, но ее глаза застилали слезы.

– Люсель… не может быть… это все сон, – твердила она себе под нос.

Воздуха будто стало меньше. Перед глазами все поплыло. Она начала скатываться по стенке без чувств.

Юлия не помнила, как вернулась домой. Она пришла и сняла с себя массивные, тяжелые ботинки и побрела к постели, выронив на пол сумку. Она была разбита, ей казалось, что нужно лечь спать, чтобы скорее проснуться от этого кошмара.

Соприкоснувшись щекой с подушкой, Юлия тут же вырубилась. Ей снилось, как она стоит на платформе вокзала, по обе стороны которой едут два поезда, с очень большой скоростью, и там впереди, куда они направляются, ничего не видно, поезда поглощаются пространством, проносясь мимо, и направляются в бесконечность. Ее голова кружится, параллельные рельсы, по которым движутся поезда, становятся все ближе и ближе к ней, расстояние сужается. Она смотрит себе под ноги и вместо платформы видит брусчатку и большие камни, которые плывут словно волной, становясь тягучими и наконец зыбкими, ее ноги начинают увязать. Поезд резко останавливается, и мимо Юлии бегут люди, их так много, они все о чем-то говорят, но их речь неразборчива, каждый в руке держит по большому набитому кожаному чемодану. Остановившийся поезд оказывается каким-то слишком тонким, узким, буквально шириной в один метр, но в него забегают и забегают все эти люди, будто он бесконечный. Юлию заталкивают в вагон, и она оказывается в длинном купейном плацкарте, как в бескрайнем коридоре. По громкоговорителю раздается голос:

– Внимание! Наш поезд отправляется через минус девять тысячных секунд. Убедитесь, что все необходимые люди на местах, а все события готовы к воспроизведению. Следующая станция через одну временную часть света. На остановках следования будьте внимательны, не теряйтесь, не допускайте растекания сознания под вашими ногами при следовании по перрону. Следите за маршрутом и не проспите свою конечную остановку, – неживой, механический женский голос говорил с небольшими прерываниями на звон и свист аппаратуры.

Юлия проснулась, ее волосы были мокрыми, под одеялом тело покрылось испариной. Звон и свист аппаратуры во сне оказались повторяющимся звуком дверного звонка.

За окном и дома было уже темно. Она подошла к двери и посмотрела в глазок.

На пороге стоял незнакомый мужчина. Она спросила через дверь:

– Кто там?

– Стефан Беркен вон Берне, муж Люсель, – сухо ответил мужчина.

Волна жара окатила ее. Волнение нахлынуло, она вспомнила, что было днем. Это не сон. Она поспешила открыть дверь.

Перед ней стоял истинный немец. Худощавый, с острыми чертами лица и светлыми, уложенными неотразимым образом, волосами. Височные, боковые и затылочная части были коротко сбриты по одной длине, оставшиеся волосы верхней части головы были длиной в сантиметров десять и уложены назад. Лицо обрамляла приподнятая челка, уводящая передние волосы, выстриженные чуть короче основной массы. Зауженные черные джинсы, серая водолазка и удлиненное серое пальто сверху, на тон темнее бадлона, с приподнятым воротником. На руках короткие черные кожаные перчатки, на ногах начищенные до блеска туфли цвета спелой черешни. Безупречный внешний вид оттенялся исходящим от мужчины притягательным парфюмом с нотами древесно-кедровой легкости, ветивером и оттенками пачули, но было что-то, за что Юлия цеплялась, не видя изъяна, но ощущая его. Напряжение раскинулось куполом над мужчиной и просачивалось в открытую дверь, в проем, в котором стояла Юлия, обдавая ее сквозняком.

– Господин Беркен вон Берне, проходите, пожалуйста, – затараторила Юлия, приглашая незваного гостя.

– Просто Стефан, зовите меня Стефан, – достаточно уверенным голосом указал мужчина на свое расположение к ней.

Преодолев малюсенький коридор, они оказались в комнате в части кухни. Юлия включила свет ламп, расположенных над вытяжным шкафом кухни, и подвесного светильника на деревянной арматуре, висевшего над барным столом, и села на стул, приглашая мужчину обосноваться напротив нее.

Стефан сел на высокий стул и скрестил руки и ноги. Наступило небольшое молчание. Они смотрели друг другу в глаза. Юлия разглядывала мужчину, ощущая внутреннее чувство дискомфорта рядом с ним.

– Стефан, желаете вы чай или кофе? – прерывая тишину, спросила она.

– Нет, спасибо. Я, наверное, начну сразу же с того, зачем я к вам пришел, – деловито ответил муж Люсель.

– Да, конечно, – Юлия, удобно для себя расположившись на стуле и слегка наклонившись вперед, положив руки со сцепленными в замок пальцами перед собой, приготовилась внимательно слушать своего нежданного гостя.

Стефан широко расставил ноги, будто сделав себе некую опору, руки остались скрещенными. Юлия не понимала, почему, но каждое его малейшее движение приковывало внимание, она ощущала настороженность.

– Юлия, Люсель больше нет, – прискорбно, сквозь сжатые тонкие губы произнес мужчина и продолжил: – Я обнаружил ее в собственной мастерской, – он начал будто живо, желая рассказать, как все было, но после первого же предложения помедлил. Переведя взгляд куда-то вниз, он рукой оттянул ворот водолазки и тяжело сглотнул.

– Сейчас, – воскликнула Юлия, дотянувшись до стакана, стоявшего на полке слева, и налила в него из кувшина на столе.

Мужчина принял стакан и, отпив, поставил на стол.

– Она приняла огромную дозу успокоительного, и ее сердце остановилось, – к концу фразы тон мужчины стал тихим.

Юлия растерялась. Она смотрела на Стефана с широко открытыми глазами и разведя руки в стороны. Она думала, что это был несчастный случай, убийство, все что угодно, но только не самоубийство.

– Нет… нет… нет, – медленно, с большими паузами произносила она, держа повисшую голову руками, упираясь локтями в стол и смотря вниз, качая при этом головой. – Она не могла, я в это не верю, – утверждала она, а по щекам бежали слезы.

– Я обнаружил ее в мастерской на полу чердака, где она обычно выставляла свои работы, чтобы те просушились…

На следующий день Юлия отправилась в участок, как ей было велено.

– Здравствуйте, Юлия, – к ней поспешил мужчина, как только она вошла в здание.

Герман Швирш был мужчиной средних лет, крупный, высокий, с тучной фигурой и сединой на висках, одетый в черный костюм, лоснящийся в некоторых местах, и белую рубашку, которая, на удивление, была белоснежной, но некрасиво обтягивала свисающий на ремень живот. В полиции Герман был тертым калачом, прошедшим путь с самых низов и ставшим офицером, работающим в управлении и занимающимся особыми делами. Его костюм, несмотря на худой, износившийся вид, придавал ему статности, хоть и выглядел очень жалко на локтях и с задней части брюк. Костюм будто подчеркивал не солидность своего владельца, а долгий стаж его работы.

– Здравствуйте, – скованно ответила Юлия, застигнутая врасплох из-за неожиданно быстрого появления мужчины.

– Следуйте за мной, – поспешил он прочь от холла здания.

Он повел ее в правое крыло, где вдалеке виднелся контрольно-пропускной пункт с установленными турникетами. Герман Швирш подошел к затонированному стеклу и показал пропуск, достав его из кармана брюк.

– Она со мной, – повернулся он вполоборота и показал пальцем на стоящую позади Юлию, как бы подзывая ее ближе.

– Покажите ваши документы, фрау, – раздался мужской голос, и чуть ниже окна выдвинулась небольшая ячейка.

Юлия достала свою немецкую визу, которую она получила, эмигрировав в Германию, на период до получения вида на жительство по случаю официального трудоустройства, и опустила документ в ячейку, которая тут же захлопнулась. Спустя несколько секунд ячейка выдвинулась, и вместе с визой в ней лежали разовый пропуск и карточка для выхода.

– Проходите, – произнес тот же голос, но чуть более неприятный, словно пропущенный через электронную обработку.

Вперед через турникет прошел Герман, за ним Юлия, опустив одну карточку в отсек, которая ей уже не вернулась.

– Так они снимают к тому же отпечатки ваших пальцев, которые хранятся в архиве, вместе с копией ваших документов, – пояснил Герман, пока они поднимались на третий этаж и шли по длинному коридору до кабинета офицера, – и, кстати, с видом на жительство не затягивайте, делайте все в срок, теперь-то они точно проверят все. Наша служба безопасности не дремлет, – усмехнулся офицер, открывая любезно перед ней дверь, к которой они подошли.

Кабинет полицейского выглядел достаточно предсказуемо. Небольшая узкая комната вмещала в себя два стола, расположенные перпендикулярно друг к другу буквой «Т», шкаф, заполненный документами и папками, и несколько стульев. Форточка в окне была открыта, и кабинет был проветрен, но запах сигаретного дыма все равно витал в воздухе, что подтверждалось стоявшей на столе пепельницей и лежащими рядом пачкой сигарет и спичками.

Следователь сел на стул, выдвинув его из-под стола. Юлия заняла место за перпендикулярным столом.

– Итак, Юлия, я вам уже представился. Но давайте еще раз, чтобы не нарушать процедуру. Меня зовут Герман Швирш, – он разговаривал достаточно размеренно, оставляя между фразами небольшие паузы, чтобы девушка в любой момент могла задать интересующий вопрос, глядя то на Юлию, то на свои записи в блокноте. – Я занимаюсь сбором информации для протокола о смерти Люсель Беркен вон Берне. Прокурорское дело не заводилось, так как по всем признакам было выявлено, что усопшая Люсель Беркен вон Берне совершила самоубийство посредством принятия большого количества сильнодействующего препарата. При ней был найден обрывок от рецепта на покупку данного препарата. Также на ее пальцах было обнаружено вещество, входящее в состав таблеток, что указывает на то, что препарат был принят ею собственноручно. Таким образом, полиция пришла к выводу о том, что отсутствуют основания полагать, что это было убийство, убийство по просьбе или организованное доведение до самоубийства. Мы пришли к выводу, что желание Люсель Беркен вон Берне было свободным и добровольным. Поэтому, – с придыханием в голосе произнес Герман, – я вас пригласил для протокола в качестве свидетеля, так как мы обладаем сведениями о том, что в последнее время вы с Люсель общались достаточно плотно. Расскажите об этом, – вопросительно посмотрел полицейский на Юлию, сидевшую напротив, открывая блокнот, лежавший перед ним на столе.

– М-м-м, – задумалась Юлия, – я приехала в Германию заниматься стрит-артом, точнее, пишу статьи о стрит-арте. Вообще я художница, но недавно прошла курсы по копирайтингу и маркетингу для продвижения себя как куратора выставок. А для этого нужно писать хорошие тексты так, чтобы те были продающими, поэтому я практикуюсь, пишу о стрит-арте, которого тут полным-полно, – Юлия говорила быстро, но тут решила помедлить и дать пояснения: – Кураторы – это люди, которые являются не только организаторами, но в большей степени они помогают автору работ создать саму задумку, концепцию и привлечь внимание к работам художника, – убедившись, что Герман все понял по его одобрительным кивкам, Юлия продолжила: – И тут, словно какая-то удача, молодой человек, с которым мы познакомились на курсах и хорошо общались, предложил мне попробовать поработать с Люсель. Якобы через знакомых он узнал, что художнице нужен куратор. Тогда я и взяла у него ее телефон, чтобы связаться с ней. Так мы начали общаться.

– А почему он сам не стал заниматься ею? – поинтересовался Герман.

– Насколько я помню, Люсель сама желала работать именно с женщиной, а не с мужчиной, – отметила Юлия, задумчиво прищурившись, будто вспоминала, как именно она это поняла.

– И сколько в итоге продлилось ваше общение? – спросил, закурив, Герман, и откинувшись на спинку стула, сложил руки на груди.

– Думаю, – задумалась Юлия, – месяц, – с горечью в голосе проговорила она.

– Как вы общались с Люсель? – продолжал опрос полицейский.

Юлия заметно погрустнела, ей становилось все тяжелее говорить, и она переводила дыхание.

– Чаще мы встречались, это были личные встречи в каких-нибудь кафе, еще мы созванивались и общались по СМС, но это было реже, скорее, по необходимости, я что-нибудь спрашивала у нее конкретное, согласовывая стоимость работ с наемными работниками или для переноса времени наших встреч, – она ответила достаточно полно, но продолжила: – Люсель была очень вовлечена, эта выставка была для нее словно смыслом всей ее жизни, – она резко прервалась и опустила голову на руку, поставив ту локтем на стол, и провела по лбу, спускаясь к виску, будто почувствовав режущую боль в голове. Зажмурив глаза и сведя брови, она замолчала, не в силах больше говорить.

– Мисс Вергазова, с вами все в порядке? – обратился к ней полицейский, встав и наливая воду в пластиковый стакан из кувшина, стоявшего на подоконнике позади его стула.

Ответа не последовало. Герман обошел свой стол и подошел к Юлии близко, поставил перед ней стакан.

– Попейте воды, Юлия, – сдержанно произнес он.

– Да, извините, я просто не могу поверить в это все, – горько произнесла она наконец, подняв голову и посмотрев на мужчину, занявшего прежнее место, и из ее глаз потекли слезы, будто от режущего света, исходящего от окна комнаты.

– Вы когда-нибудь говорили с Люсель на личные темы, может быть, она делилась с вами чем-то из их жизни с мужем или она рассказывала о каких-то проблемах, связанных с выставкой? – спросил полицейский, глядя в свой блокнот и переведя взгляд на Юлию, ожидая ответа.

– Нет, вы что, – возмутилась Юлия, – у Люсель не было проблем с выставкой, у нее были готовы все картины, между нами чувствовалось доверие, она полагалась на меня, соглашалась на то, что я ей предлагала. Вы понимаете, – взахлеб, словно заступаясь за Люсель, не веря ни на секунду, что она могла такое сделать с собой, говорила Юлия, – она была стопроцентной художницей, творцом, в нашей последней встрече она раскрылась мне, рассказала о своих работах не с коммерческой точки зрения, а как творец про их ценность для нее самой. Они были очень дороги ей, ее работы, это было что-то личное, понимаете, – говорила Юлия, заглядывая в глаза полицейского.

– Странно… – произнес офицер.

Юлия посмотрела на него вопросительно.

– Ее муж, Стефан, рассказал абсолютно другую версию. Да, он сказал, что она очень трепетно относилась к своим работам, но он описывал это больше как что-то фанатское, будто бы она была одержимой ими, выставкой. И в конечном итоге, он утверждает, что она страдала из-за этого неврозами, плохо спала, была замкнутой. Вы знали, что Люсель могла обращаться к психотерапевту или нуждалась в медицинской помощи? – спросил полицейский.

Юлия поймала себя на мысли, что ее показания будто пошатнули версию, на которой так уверенно изначально стоял полицейский. И ее это немного смутило.

– Нет, я об этом не знала, – сдержанно ответила Юлия.

– Вы бывали в мастерской художницы? – спросил Герман.

– Нет, – сказала она.

– Скажите, пожалуйста, когда в последний раз вы виделись при личной встрече, возможно, случайно слышали, разговаривали с Люсель Беркен вон Берне или общались с ней по иным средствам коммуникации? – спросил полицейский Юлию, смотря в блокнот, лежавший перед ним на столе.

– Это было за три дня до того, как я получила от нее последнее СМС, – сухо отвечала Юлия.

– Какое СМС? – заинтересовался полицейский.

– В нем говорилось, что она не готова к выставке, – в ее голосе снова были слышны нотки протеста. – Я стала перезванивать ей, но на телефонные звонки она мне больше не ответила.

– Последний вопрос. Вы были знакомы с мужем Люсель? – посредственно спросил полицейский, закрывая блокнот.

– Нет, мы не успели с ним познакомиться. Наше знакомство должно было произойти на выставке, – ответила Юлия и встала. – Я могу идти? – поинтересовалась она.

– Да, вы можете идти, – встал полицейский, показав Юлии на дверь.

Она вышла из управления полиции опустошенной как никогда. В голове все перемешалось. Она даже не могла подумать, что произошедшее свалится на нее таким неподъемным грузом переживаний, сомнений и страха.

После их разговора со Стефаном и его просьбы, с которой он обратился к Юлии, она не ожидала, что ей станет настолько тяжело. Она не намерена была больше оставаться в этой стране, которую раньше так любила и в которой хотела жить и работать. Она ощущала, что ей нет больше здесь места, она не хочет больше ходить по этим улицам, не хочет гулять там, где раньше бы она очень этого желала. Красота Берлина оказалась призрачной, а душа темной. Она подумала про себя: «Жаль, я не могу вернуть все назад и изменить, во что бы то ни стало, но изменить». Телефон Юлии зазвонил, когда она была уже дома, это был Стефан.

– Юлия, здравствуй, как прошла встреча со Швиршем? – спросил он.

– Хорошо, но… – последовала небольшая пауза… – я сказала ему все, что я думала, – решительно ответила Юлия.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно, немного нервно спросил Стефан.

– Стефан, я сказала правду, что Люсель любила эту жизнь, сказала так про нее, какой я ее запомнила, в память о ней, – быстро говорила Юлия, держа телефон у уха плечом и складывая вещи в чемодан. – Из всего, что вы просили меня сказать, я сказала, что мы были с вами не знакомы, ну и то, что вы приходили ко мне, я тоже не говорила… скорее, потому что меня просто об этом не спросили, – слегка угрожающе промолвила она, или, может быть, решительный тон звучал так.

– Понятно… Юлия, вы куда-то собираетесь? – спокойно спросил Стефан.

– Да, я улетаю сегодня вечером в Москву, я не хочу здесь быть. И я не хочу, чтобы вы мне больше звонили. Извините, – резко ответила Юлия и положила трубку.

До вылета рейса Берлин-Москва оставалось два с половиной часа, и в 20:35 Юлия вызвала такси до аэропорта Берлин-Бранденбург.

Оставив деньги, ключи и записку хозяйке на столе, она вышла из квартиры с чемоданом и захлопнула за собой дверь. Дорога до аэропорта заняла полчаса.

Оказавшись внутри аэропорта, Юлия направилась к стойке регистрации. Пройдя мимо табло с рейсами, она убедилась, что время вылета не перенесено, и направилась к номеру стойки, указанному на табло.

– Юли-и-и-я, – протяжно где-то вблизи послышался знакомый голос.

Она испуганно осмотрелась по сторонам. Среди большого количества людей и шума она остановила взгляд. Недалеко стоял Стефан с небольшим букетом желтых роз.

Юлия, разозлившись, пошла в его сторону.

– Стефан, я вам сказала мне даже не звонить, о каких встречах вообще может идти речь? – нервно, слегка подав корпус в сторону мужчины, возмутилась она.

– Юлия, вы улетаете, и неизвестно, когда мы снова увидимся, вот я и решил с вами попрощаться, – протягивая букет, обаятельно произнес Стефан.

– Боже, Стефан, что вам нужно от меня! – взорвалась она и, развернувшись, пошла прочь.

Стефан нагнал ее и остановил, встав перед ней.

– Юлия, я приходил к вам один день назад и все популярно объяснил, – выйдя из показного равновесия, заговорил он с ней. – Я не причинял вреда Люсель, она сама отдалилась от меня, зациклилась на своих картинах, сбрендила, одним словом, и умерла… как сама этого хотела, но я не виноват, что у меня нет алиби на тот день, я просто гулял один в парке, и нет никого, кто бы мог это подтвердить, поэтому я испугался, что меня могут обвинить в том, чего я не делал. Поэтому мне нужно было, чтобы ты подтвердила мои слова о состоянии Люсель, приведшем ее к такому исходу. Я любил ее, но не последний год. С ней было очень тяжело. Возможно, только сейчас я начну жить, как бы ужасно это ни звучало.

– Стефан, вы ужасны. Вы понимаете это? – прервала она его монолог, который он произносил, задыхаясь, едва успевая сглатывать слюну.

– Вам не понять. Я пришел сюда сказать, что вы можете лететь куда угодно, но, если вдруг после ваших показаний полиция заинтересуется мной еще больше и будет осаждать меня, я сообщу Швиршу, что вы солгали ему в том, что мы не были знакомы, – заявил Стефан, близко стоя к Юлии.

– Но я сказала так, потому что вы попросили меня! – возмутилась Юлия.

– Это неважно, есть телефонные звонки, видео с камер вашего дома, что я был у вас дома, и видео с камер аэропорта, как я провожаю вас с цветами, когда вы внезапно решили улететь, – наигранно грустно посмотрел на букет Стефан, но тут же на его лице появилась улыбка, – но вы даже не хотите его брать, жаль. А знаете, какой чаще всего используют мотив в ситуациях, когда у молодого мужчины умирает скоропостижно молодая жена? – вопросительно посмотрел Стефан – на Юлию. – Полицейские обычно приходят к выводу, перечитав Александра Дюма-отца, – «шерше ля фам», – произнес Стефан на французском с акцентом, – ищите женщину. Хотите оказаться той самой женщиной? – улыбнулся он и, развернувшись, пошел прочь в сторону выхода из аэропорта.

– Мерзавец! – успела выкрикнуть Юлия, прежде чем тот скрылся в толпе.

Франц. 18 января 2021 года.

– Герр Франц? – приветственно произнес знакомый голос.

– Да, говорите, я слушаю, кто звонит? – Бебель, будучи скрытным человеком, да и к тому же привыкшим, что вопросы чаще задает он, а не ему, говорил достаточно строго.

– Вас беспокоит главный доктор из больницы Шарите… – Бебель обомлел от неожиданности и тут же, сидя за столом, достал блокнот из верхнего ящика и приготовился записывать. – Вы приходили узнавать у меня насчет пациентов с именем на букву «Э», и мы с вами обсуждали бывшего пациента нашей больницы Эвана Кенига. Звоню сообщить вам, что на адрес больницы пришло письмо от некой Ренаты Бригетти, няни воспитанников в детском доме. Она написала, что некоторое время назад из их приюта по причине своего совершеннолетия выпустился молодой человек по имени Джон Рихтер, и первое время они поддерживали связь через письма, но в последнее время он перестал отвечать, и она решила написать письмо в больницу, так как незадолго до своего выпуска Джон рассказывал ей про друга Питера Нойманна, якобы пациента из нашей больницы, с которым он общался по переписке. Но дело все в том, что пациента с таким именем в нашей больнице нет и не было. Тогда я перезвонил фрау, чтобы уточнить, не ошиблась ли она. И по полученным дополнительным сведениям от нее я узнал, в какой промежуток времени общались молодые люди, точно ли она имела в виду нашу больницу и каким образом они переписывались. По сведениям, предоставленным от Ренаты, я смею предполагать, что псевдоним Питер Нойманн был взят Эваном, так как всего несколько пациентов в те года имели доступ к выходу в Интернет, а Эван как раз находился в ремиссии и такую возможность имел, и проводил много времени в сети, о чем свидетельствуют записи в карте. Дополнительно я запросил информацию у наших айти-специалистов, и по истории посещений именно с компьютера Эвана Кенига осуществлялся выход в социальные сети, – говорил доктор, желая уже перейти к формальностям, стоило ли ему вообще это сообщать Бебелю или нет, но Бебель его перебил:

– Доктор, в письме имеется какая-то важная информация, адреса, телефоны или что-то еще? – затараторил Бебель.

– Да, фрау Бригетти написала, что ранее обменивалась с Джоном письмами по адресу: Мюнхен, Нойперлах, Хольцвизенштрассе, десять, а сейчас, когда она пишет на этот адрес, ей не отвечают, она просит указать новый адрес или номер телефона, если они с Нойманном еще поддерживают связь… – на том конце телефонную трубку положили или связь прервалась, но доктору так никто и не перезвонил.

Бебель просиял, настолько важным был для него этот звонок, и сразу же начал одеваться. Через час он уже сидел в кабинете Германа Швирша.

– Бебель, но ты пойми, я не могу дергать граждан просто так… а если каждый журналист будет так же близко к сердцу принимать все письма престарелых нянь из приютов… ну, это ни в какие ворота не лезет, – парировал полицейский. – Тем более, ну, речь-то идет о Мюнхене, причем здесь мы с тобой… мы в Берлине, да и дел других у меня по горло и оснований вызывать парня нет, его что, разыскивают? Нет. Заявлений нет, – бросил он на стол с высоты своего роста блокнот, который ему дал Бебель с записями, сделанными при разговоре с врачом.

– Герман, мы с тобой сколько лет товарищи, я всегда с тобой делюсь всеми новостями, иногда даже раньше, чем они помещаются на обложках. Через этого парня я найду другого человека, на след которого давно уже не могу выйти, это дело очень важное, а в Мюнхене я уже общался с одним упитанным сержантом, кроме как лезть не в свое дело, они ничем не хотят помогать. Вся надежда на тебя, – подойдя ближе и положив руку на плечо товарищу, взмолился Бебель. – Что я для них? Так, журналист… а если сверху придет поручение, то они без лишних вопросов его исполнят.

– Бебель, они-то исполнят, – плюхнувшись на стул и схватившись за голову, будто разболевшуюся от жужжания надоедливой мухи, заговорил офицер, – только вот я тебя спрашиваю: основания где? Их нет, – сам же себе ответил мужчина и продолжил: – Давай так, я сделаю, что ты просишь, через свои каналы, но если этот Джон Рихтер откажется приезжать, чтобы ты на него посмотрел, то извини, право его. Тогда уже или со своей Ренаты Бригетти проси официальную бумагу на его поиски, или проводи сам свое журналистское расследование.

– Спасибо, Герман, я в долгу не останусь, – собрался уходить Бебель.

– Да-а-а, с вами, с журналюгами, один раз свяжешься и больше не отвяжешься. Как подписать документ с самим дьяволом кровью, кровопийцы, – заворчал Герман.

Уже через три дня в Мюнхене от местного полицейского участка на адрес Хольцвизенштрассе, 10, Мюнхен, 80313, был выслан полицейский с заданием найти молодого человека по имени Джон Рихтер.

В оглушающей тишине квартиры раздался звонок в дверь.

– Здравствуйте, мне нужен молодой человек по имени Джон Рихтер, – обратился полицейский к открывшему дверь парню, протягивая удостоверение.

– Здравствуйте, это я, вы его уже нашли, – безмятежно ответил парень.

– Я могу зайти, чтобы задать вам пару вопросов?

– Да, заходите, у меня есть пара минут, – молодой человек посторонился, чтобы полицейский прошел внутрь.

Полицейский вошел в квартиру.

– Вы один здесь проживаете? – осматриваясь, спросил блюститель порядка.

– Да, один, квартирка маленькая, никого даже не подселишь, – заявил молодой человек слегка с иронией, намекая на то, что ни с кого не обогащается. – Кручусь сам, как могу. Да и кто будет жить со мной, днями и ночами пропадаю в больнице, а если я и дома, то сижу вот с этой горой учебников в обнимку, – он со смехом указал на стопку, лежащую на столе.

– Вы могли бы предъявить свои документы? – доброжелательно попросил полицейский располагающего к себе парня.

– Да, конечно, – подойдя к комоду и открывая верхний ящик, достал документ и протянул его мужчине, поинтересовавшись: – Собственно, я могу узнать причину вашего визита?

Мужчина в форме взял документ и начал его просматривать.

– Я только проверю у вас документы, и больше у меня вопросов нет, но я должен уведомить вас, что вас ждет офицер Герман Швирш в Берлине для проверки сведений, это обычная процедура по программе адаптации молодых людей после выпуска из детских домов. Вы же недавно переехали в город? – возвращая документ, спросил он.

– Да, все верно, относительно недавно.

– Когда вам будет удобно? – поинтересовался сержант.

– На следующей неделе я смогу подъехать, – невозмутимо ответил молодой человек.

– Тогда предварительно свяжитесь с офицером Германом Швиршем, – протянул полицейский карточку, – здесь вся информация, – и направился к выходу.

– Да, хорошо.

Мужчины распрощались.

Прибывший в Мюнхен ранним рейсом Бебель направился в центральное бюро расследований, где его ждали по предварительной договоренности с главным редактором и по совместительству хорошим другом Бебеля.

Упитанный сержант полиции Эрнст Бюргер ожидал Бебеля в своем кабинете. Вошедший корреспондент отвлек его от чтения утренней прессы.

– Доброе утро, – довольно резво воскликнул Бебель, будто он босс крупной компании, задержавшийся на утреннем совещании.

– «Очередная выскочка», – подумал про себя Бюргер, у которого подпортилось настроение.

По правде сказать, полицейские и репортеры редко находят общий язык, скорее, считают, что безнадежно мешают друг другу. Точнее, как полицейские имеют больше полномочий на законных основаниях, так репортеры не наделены никакими полномочиями, только желанием нарыть горячий материал и сорвать куш. Профессия достаточно амбициозная и рискованная. Репортеры берутся за опрос свидетелей, прибывая на места происшествий или преступлений, начинают собственные расследования, пытаются взять комментарии при задержании преступника и доставлении его с места преступления до транспорта. Мешая полиции и добывая сведения самостоятельно, сами репортеры ни за что не поделятся нарытым. И нужно признать, что бюрократизм здесь мешает именно первым, тем, которые с полномочиями. На писанину протоколов, составление опросов свидетелей, составление рапортов и на внутреннее взаимодействие внутри структуры уходит время, в то время как репортеры в большинстве случаев решают многие вопросы посредством телефонного звонка. Но для полиции это неприемлемо, так как снижается чувство собственной значимости, поэтому ставится запрет на опрос неприкасаемых свидетелей, например, дабы вставить репортерам палки в колеса, и тогда уже начинается игра не по правилам, и проигрывают уже вторые.

Бебеля абсолютно не заботило ни настроение сержанта, ни что-либо другое, ему было интересно именно дело, по которому он приехал. И чем раньше он получит то, что ему нужно, тем лучше.

– Эрнст, меня послал к вам… – начал Бебель, как тут же Эрнст перебил его и закончил фразу самостоятельно:

– Ваш редактор Тоби Фраунцкер. Я знаю, – безэмоционально пробубнил Бюргер. – Если бы не он, я бы с вами и разговаривать не стал. Он мой друг, а я к тому же его давний должник, – сказал он высокомерно, желая придать Бебелю как можно меньше значимости.

Бебель был максимально спокоен и словам Эрнста не придал значения. Достав из папки с документами блокнот, журналист приступил к делу.

– Мне нужно получить доступ к камерам видеонаблюдения почтового отделения, находящегося в районе Нойперлах, и всех камер, расположенных на кромках и фасадах близлежащих магазинов, торговых центров, муниципальных зданий. Возможно, потребуются еще и камеры из метро, но об этом позже.

– Что у вас за дело, герр Бебель? – спросил Эрнст.

– Ничего интересного, – поспешил ответить тот, зная, что полиция обязательно этим заинтересуется. И добавил: – Тоби не говорил делиться с вами этой информацией, лишь отметил, что вы с ним в расчете.

– Да, да, – как-то скомканно, не желая признавать поражение, замешкался сержант и начал вставать из-за стола.

Через два часа Бебелю было выделено место в почтовом отделении на Карл-Вери-штрассе в аппаратной, где он просматривал отснятый материал с камер видеонаблюдения в день отправки письма.

Бебель, не отрываясь ни на минуту, просмотрел несколько часов записи. Ему уже наскучило это занятие, он устал. Достав из кармана плаща пачку сигарет, он закурил. Вдруг перед камерой появился силуэт человека, одетого в темные джинсы и серую толстовку с натянутым на голову капюшоном, отчего было непонятно, мужчина это или женщина. Какая-то странная походка, немного хромает. Человек подходит к стойке почтового оператора и что-то достает из кармана джинсов. Разглядеть получше, что это, просто лист или конверт, не удавалось, так как изображение было достаточно плохого качества. Спустя небольшое время человек снова достает что-то из кармана, и упавшая на пол денежная банкнота заставляет его наклониться и, протянув руку, поднять деньги. В протянутой кисти Бебель узнает мужскую мускулистую руку. Позвав в аппаратную начальника почтовой смены, Бебель попросил пригласить к нему работника, обслуживающего в тот день мужчину с видео, но его не оказалось на работе. Почту обслуживала другая смена. Бебель понял: единственное, что позволит выйти ему на след мужчины, – это отслеживание его передвижений за пределами почтового отделения. В этот момент в комнату зашел сержант со своим помощником.

– Бебель, мы уже получили ответ из единого центра городской системы видеонаблюдения на наш запрос о предоставлении данных с близлежащих камер. Они предоставят нам доступ к шлюзу с изолированным сегментом сети для просмотра видеоматериалов. А сейчас, до прибытия специалиста из центра, изучите схему расположения камер в районе Нойперлаха, которую прислал центр, – сказал сержант, протягивая Бебелю распечатки.

Проводив взглядом выходящих из комнаты мужчин, Бебель сел за стол и развернул перед собой карту юго-восточной части Мюнхена с делением на районы.

Найдя и отметив кружком почтовое отделение, где он находился и откуда было отправлено письмо, он заметил, что поблизости расположено большое количество центральных улиц с камерами так называемой системы «поток», устанавливаемых цепью на главных улицах, обычно с интенсивным потоком транспорта и непрерывно записывающих их движение. Также на сопровождающих дорогу светофорах и остановках стояли камеры с передачей данных в городской центр видеонаблюдения. Бебель обратил внимание, что рядом с почтой есть здания частных отелей, автосалонов, супермаркетов, футбольного клуба с установленными на фасадах камерами, но не передающими данные в городской центр, а предоставляемыми только по отдельному запросу представителей органов и служб безопасности. Также поблизости располагались городская больница, пожарная часть и Мюнхенская международная школа с установленными на фасадах камерами и относящимися к городскому видеонаблюдению.

Бебель обратно пересел за стол с монитором и вышел в главное меню. Выбрав показ снимаемых миниатюр в здании почты и вокруг, он стал просматривать каждую из них и наблюдать, какая камера захватывает какие участки, что попадает в обзор каждой из них. Камера парковки возле почты не зафиксировала парня в капюшоне, значит, человек был без транспортного средства. Тогда журналист стал искать те камеры, которые могли бы захватить его дальнейшее направление, после того как он покинул почту. И это оказалась камера, направленная в сторону установленных сбоку здания почты стационарных ящиков для писем и автоматов для продажи марок.

По зафиксированной съемке было видно, как человек быстро покинул почтовое отделение через главный вход. Стало понятно, почему с камеры на входе не видно его направление: он обошел почту и стал отходить от нее со стороны ящиков, где и попал в объектив другой камеры. Почему он так сделал? Подозрительно… Это не позволило ему выйти на другую улицу или подойти к припаркованному не у входа почты автомобилю. Он просто прошел по газону и, оказавшись на Карл-Вери-штрассе. направился вдоль этой улицы.

Камеры с Карл-Вери-штрассе показали, что после небольшого перекрестка, ведущего к Терезе-Гизе аллее, человек пропал с камер. Бебель стал просматривать камеры с Терезе-Гизе аллеи, на одной из которых появился искомый силуэт. Мужчина дошел до конца аллеи и, перейдя дорогу, очутился у частной автомобильной стоянки. Бебель так и думал – что, скорее всего, именно на стоянке интересующий его субъект оставил автомобиль, и журналист потеряет его след, но мужчина, приблизившись к стоянке, лишь обогнул ее и пошел дальше по Арнольд-Зоммерфельд-штрассе в сторону скейт-парка, попадая на камеры видеонаблюдения, установленные на фасаде пожарной части. Затем он свернул на Отто-Хан-Ринг. Отто-Хан-Ринг оказалась совсем небольшой улочкой и просматривалась целиком одной из «потоковых» камер города. Свернув на перекрестке направо, молодой человек направился в сторону клинической больницы Мюнхена и вошел в нее.

Поняв, что просматривать записи с камер больше нет смысла, Бебель достал из кармана рубашки пачку сигарет и, нервно закурив, бросил ее на стол.

Докурив сигарету, он резким движением оттолкнулся от стола руками. Отъехав на крутящемся стуле от монитора, встал и направился в больницу.

Зайдя внутрь, он оказался в лобби. Большое свободное пространство, светлые стены, большие окна, удобные кресла, за которыми сидят люди, навещающие своих родных, пациенты перемещаются на колясках в сопровождении медицинских работников или опираясь на тележки-толкалки. Здесь же при входе находятся кофе-автоматы, а справа стойка администрации. Бебель, подняв голову, осмотрел потолки больницы, в некоторых местах были установлены камеры, направленные на вход, стойку администрации, а также другие, записывающие общий обзор. Он подошел к стойке. С ним тут же заговорила вежливая администратор:

– Добрый день, господин. Чем я могу вам помочь?

– Здравствуйте, меня зовут Бебель, я корреспондент, мы сейчас в сотрудничестве с полицией ищем человека, который предположительно направлял письмо через почту, расположенную неподалеку, после чего он зашел в больницу. Хотел бы спросить у вас по поводу камер, хранятся ли у вас записи и могу ли я их просмотреть? – ответил Бебель.

– Хм. Конечно, если вы сотрудничаете с полицией, то вы можете направить официальный запрос на просмотр записей с камер, мы храним их в течение трех месяцев, но я могу сразу же вам сообщить, что пациенты не направляют письма самостоятельно. У нас есть почтовые ящики, куда пациенты могут опускать свои письма, и наш работник еженедельно относит их на почту, – объяснила женщина.

– А помимо пациентов и вашего работника, кто-то может еще опускать письма в ящик? – спросил Бебель.

– Думаю, что нет, – уверенно заявила фрау, – ящики находятся в отделениях, где лежат пациенты, вход туда по пропускам.

– Понятно, – осмотревшись по сторонам, сказал Бебель и продолжил: – Не могли бы вы тогда посмотреть за последнее время, был ли вашим пациентом Эван Кениг? – спросил он.

Девушка вопросительно посмотрела на него.

– Мне нужно какое-то основание для этого. Вы могли бы предоставить свои документы, я составлю запрос.

– Да, конечно, – Бебель достал удостоверение корреспондента из кармана брюк.

Взяв удостоверение, девушка спросила:

– Могу ли я снять копию ваших документов?

– Да, конечно, – ответил Бебель.

Сняв копии документов и записав все данные, девушка заверила корреспондента, что в ближайшее время с Бебелем свяжется администрация больницы.

Бебель вышел и практически физически ощутил горечь неудачи.

Спустя неделю после возвращения Бебеля в Берлин из Мюнхена он получил электронное письмо на адрес своей почты:

«Уважаемый господин Бебель Франц!

Благодарим Вас за Ваш запрос относительно нахождения в настоящее время и ранее пациента с именем Эван Кениг в клинической больнице Мюнхена. Информируем Вас о том, что господин с именем Эван Кениг не является и не являлся ранее пациентом клинической больницы Мюнхена.

Благодарим Вас за оставленный запрос, надеемся, что были Вам полезны.

С уважением, главный врач клинической больницы Мюнхена

Мюллер Ноах».

Сидя в своей квартире за рабочим столом и дочитывая полученный ответ, Бебель тяжело закурил сигарету. Внутри журналиста все засвербело. Он не мог понять, то ли ему пора признать поражение, то ли его журналистское чутье подталкивало его на то, чтобы копать дальше. Но куда?

Юлия. Ноябрь 2021 года

.

Юлия вернулась в унылую, мокрую, серую Москву, давящую на и так подавленное сознание.

Пробыв на родине всего неделю, она с тоской вспоминала, как, прилетая на выходные к семье или на важные праздники, она клялась себе, что не вернется сюда жить никогда. И вот она вернулась со всеми своими вещами и мечтами назад.

Юлия была единственным ребенком в неполной семье. В основном все детство ее воспитывали мама и бабушка, если не считать сменяющихся маминых мужей. Отсутствие настоящего отца сказывалось на личной жизни. В компании подруг при разговоре о мужьях и замужестве она часто утверждала: «В моей семье все хорошо, с мамой мы ладим, но меня раздражает мысль, что придется считаться с мнением мужа, мириться с его бытовыми привычками!» Отношения с мужчинами она воспринимала чаще как игру, временный вариант: можно повстречаться, пожить и разойтись. Замужем в свои двадцать семь лет она не была и не стремилась. Ее больше интересовала собственная карьера, самозанятость и реализованность. Она любила все новое и часто посещала различные курсы. Что только это не было: и курсы шитья и кройки, и вокал, ну и, конечно, все, что связано с искусством, – галереи, выставки, лекции и семинары. Она была очень общительной, за годы учебы в «британке» обзавелась друзьями, с которыми они не только учились, проводили вместе свободное время, но и путешествовали. С одной из своих подруг Татьяной они как-то отправились на Рождество в Германию, в Дрезден. Атмосфера Рождества была волшебной. Ярмарки, глинтвейн, горяченный гуляш в хлебе на улочках в кафе, барочные церкви, Цвингер, Галерея старых мастеров. Юлия ходила в этом путешествии как завороженная, настолько ей нравились красоты Германии, и, когда путешествие подошло к концу и девочки вернулись в Россию, она раз и навсегда решила, что ее домом должна стать Германия, а призванием – немецкое искусство.

И вот на пороге исполнения своей мечты, когда столько сил было приложено и найден первый серьезный проект, которым она так хотела заняться с полной отдачей, дверь будто захлопывается перед ее лицом, обдав холодным, леденящим душу потоком ветра, дав ей самую настоящую пощечину, оставившую после себя лишь боль. Она постоянно думала, правильно ли поступила. Почему из-за смерти другого человека страдает ее карьера и почему вообще судьба свела ее с тем, кто принес в ее жизнь такую неудачу? Она ругала себя за то, что просто убежала от проблемы, и порывалась несколько раз уже лететь назад, но каждый раз ее останавливал холодный взгляд Стефана, его какое-то двуличие, с которым он приходил к ней поздно вечером домой, рассказывая о своей несчастной жизни со «съехавшей» Люсель, и после, когда с невероятной жестокостью провожал ее в аэропорту. У Юлии леденела кровь, когда она представляла, что вернется в Берлин, и Стефан снова позвонит в ее дверь поздно ночью. Страх перед мужчиной, от которого веяло какой-то ложной идеей и маниакальностью, каждый раз останавливал ее, ей действительно становилось страшно.

Временами ее настигало чувство вины, она сама не понимала, отчего ее гложет совесть. «Хотя винить себя перед кем и за что?» – задавалась она часто вопросом. Она не понимала, как у такой девушки, как Люсель, мог быть столь безжалостный муж, как Стефан, и этим полностью оправдывала поступок несчастной Люсель, и все больше смирялась и верила в то, что произошло.

Спустя время Юлия успокоилась, осознание того, что она далеко от Берлина и Стефана, отогнало от нее тревогу об опасности, и она начала с еще большей болью тосковать по Берлину.

Тосковала по качеству своей прежней жизни. В Москве так же были и очаровательные места, и великолепные рестораны, преуспевающие друзья Юлии в Москве жили в квартирах шикарнее ее берлинской в миллион раз, и все равно это казалось ей лишь оазисом в море какого-то кошмара. Элита мешается с нищими, и контраст слишком очевиден, полное социальное неравенство, тяжелая атмосфера. Огромные расстояния: на то, чтобы добраться от одной точки до другой, нужно тратить полдня, и неизвестно, успеешь ли ты, прочесывая бесконечные проспекты, застроенные унылыми одинаковыми домами. После длительного отсутствия уже невозможно отличить одну улицу от другой, все одинаковое, какое-то облезлое и страшное, бесконечно длинное и широкое. В метро люди замкнутые, с измученными лицами и ужасно одетые. Натыкаясь на улицах на отреставрированные объекты архитектуры, удивляешься, зачем их вообще реставрировали. Церковь семнадцатого века должна быть похожа на церковь именно семнадцатого века, а не на новодел двадцать первого. Найти магазин с хорошими продуктами сложно, в большинстве супермаркетов их покупать вовсе не хотелось, а до рынка далеко. Жизнь кажется гораздо сложнее, такое чувство, будто нужно за все бороться, зубами вгрызаться и вырывать у нее каждый кусок. Ничто не дается просто так, Москва слезам не верит, а ты и подавно перестаешь верить в надежду, мечту и тем более – удачу. Все слишком трудно, тяжело, неудобно. Ценятся только деньги, и только они определяют уровень депрессивности мест, которые ты посещаешь. Ситуации на улице, в такси и магазинах абсолютно непредсказуемые, и, чтобы выжить, нужно всегда быть в стадии обороны. В итоге заметно грубеешь, становишься замкнутой и злой.

В Берлине маленький и уютный квартал, в котором жила Юлия, был наполнен своей особенной атмосферой, но при этом вроде ничего особенного кругом и не было. Все близко, просто и доступно, в метро не так много людей. Идти пешком по улочкам одно удовольствие, кругом исторические улицы, ни одна из которых не похожа на другую, от лавок с едой, хлебом и цветами несутся прекрасные запахи, смешивающиеся друг с другом. Наслаждение повсюду, а не только в том месте элитной резервации, куда направляешься, закрыв глаза, чтобы не видеть всего остального. Идти и быть вежливой со всеми людьми, каково бы ни было их происхождение. Потому что тебе нет никакой выгоды быть невежливой. Ты идешь и источаешь из себя вибрации свободы. И другие тоже. Именно чувство свободы Юлия долго постигала, эмигрировав, и, постигнув, полюбила, упиваясь им во всем.

Пытаясь заново, в новой среде, начать работать, восстановить прежние контакты, она очень много времени трудилась, уставала, но мысленно она была вся в Берлине, в городе своей надежды и мечты.

Как-то раз, работая в качестве коммуникатора на переговорах между двумя компаниями по инвестированию в создание выставки работ современных художников в Москве, она вышла из душной арендованной переговорной, объявив небольшой тайм-аут, и подошла к кулеру, расположенному у панорамного окна бизнес-центра. Отпив холодной воды, она достала из кармана пиджака телефон, выключенный на время переговоров, и включила его. На экране высветились три попущенных вызова и одно СМС. Номер звонков был с кодом Германии. Она задумалась, кто же ей мог звонить, если все номера, с кем она общалась или сотрудничала в Берлине, были у нее записаны, в том числе и телефон офицера Германа Швирша. Она смотрела на номер и пыталась что-то вспомнить, забыв о непрочитанном СМС, когда на телефоне высветилось еще одно новое сообщение. Она открыла его.

Этим же вечером она собирала вещи, чтобы вылететь обратно в Берлин на ближайшем самолете.

«Здравствуйте, Юлия.

Простите, что пишу только сейчас, но я прошу войти в мое положение, я долго не мог прийти в себя. Так как картины моей супруги испорчены, а я знаю, что Вам ею были переданы фотографии ее работ, я бы хотел попросить Вас оказать сотрудничество и передать их мне, так как я планирую организовать в честь ее памяти фотогалерею. Скажите, когда мы сможем встретится с Вами? Для меня это очень важно, рассчитываю на Вашу помощь. С уважением, Стефан Беркен вон Берне. Муж покойной Люси».

Стефан пришел поздно вечером домой после работы в Музее современности, бывшем здании Гамбургского вокзала в районе Моабит, где он помогал своему институтскому другу с экспозицией его грядущей выставки. Люсель не отвечала на телефонные звонки, пока он ехал домой на метро, и тот решил, что, возможно, жена уже спит или работает за полотнами в мастерской.

Придя домой, он обнаружил, что Люсель дома нет и что дома она не появлялась после того, как ушла раньше него: ее тапки так же смешно валялись в разных местах, на что Стефан обратил внимание еще утром. Тогда он лег спать, думая, что Люсель работает допоздна в мастерской и останется там на ночь. Такое бывало и раньше. Удивительно было только то, что она не поднимала трубку, но Стефан очень сам устал и, когда лег в постель, тут же заснул.

На следующее утро он проснулся, встал и принялся искать Люсель по дому. Спустившись вниз и на веранду, он понял, что дома ее нет и не было со вчерашнего дня. На его телефонные звонки она не перезвонила и не оставила никакого сообщения, тогда Стефан забеспокоился. Он оделся и поехал в мастерскую.

Стефан набрал на телефоне «112».

– Моя жена! – в трубке слышался рев мужчины.

– Что случилось, господин? – быстро спросила диспетчер-женщина.

В ответ послышался только рев.

– Успокойтесь, пожалуйста, и объясните, что случилось? – спокойно, но настойчиво повторила женщина.

– Моя же-е-е-е-е-е-н-а! – воем протянул мужчина, – она мертва, – и, сухо закончив фразу, замолчал.

– Господин, назовите имя и где вы находитесь, – начала стучать по клавиатуре диспетчер службы спасения.

После смерти жены Стефан Беркен вон Берне не мог прийти в себя. Мужчина не спал ночами, постоянно думал о случившемся, винил себя. Ему казалось, что он был худшим мужем на земле, раз позволил такому произойти с его женой. Никак не находил себе места. На похоронах супруги Стефан вообще не понимал, откуда взялось такое большое количество людей. Сам он никого не приглашал, хотел прощаться с Люсель один. С подходящими к нему людьми старался не разговаривать. Сожаления принимал сухо, зачастую даже не поднимал голову и не смотрел на людей, но по количеству ног понял, как их было много. На похоронах он чувствовал на себе осуждающие взгляды, отчего становилось совсем паршиво, так как и сам он чувствовал свою вину. У гроба жены не смог сдержать слез, в голове все смешалось. В какой-то момент показалось, что он спит, мужчина непроизвольно начал мотать головой, теряя самообладание и контроль, отличающие его внешнее прежнее спокойствие. От волнения из-под ног будто стала уходить земля, и он схватился рукой за край гроба. Тут же к нему подбежали люди, подхватили под руки, чтобы не опрокинуть ложе жены.

Целую неделю после случившегося, допросов в полиции и похорон Стефан не выходил из дома, не принимал помощи от близких, звонящих на телефон. Стефан беспробудно опустошал семейный бар. Повсюду вещи Люсель, дом большой, а деться Стефану совсем было некуда. Он разговаривал сам с собой, с фотографией Люсель, нюхал ее вещи, хотел поймать запах жены. И продолжал искать ответы на дне бокала. На осознание случившегося не хватало сил и требовалось очень много времени. Он старался настраивать себя на то, что это был выбор Люсель, как бы ни парадоксально это звучало, старался смириться через уважение ее выбора, но все равно злость на себя за то, что не смог предотвратить случившееся, на нее за то, что не нашла в себе силы не совершать акт саморазрушения, который принес столько боли любящим ее людям, перебарывали. Им управляли чувства вины, стыда, гнева и ощущение того, что его предали. И каждую ночь он засыпал с мыслью о том, что жизнь изменилась бесповоротно. Откуда брать силы жить дальше?..

Как-то раз, в один из редких моментов, когда на улице уже стемнело, Стефан выбрался наконец из дома и отправился в супермаркет за едой. Он выбрал не привычный для себя маршрут, а прошел через другой квартал. Хоть ему и пришлось пройти значительно больше, но ему было проще не идти той дорогой, которой обычно они ходили с Люсель.

Стефан заметил красивый собор, от которого необыкновенным образом исходил свет из-за большого количества горящих окон. В соборе шла вечерняя служба. Высокие окна, живописные витражи, стройные копьевидные башни и остроконечные шпили. Стефан оказался перед дверьми католического собора. Из приоткрытых тяжелых дверей дул сквозной ветер, донося до него манящий, дурманящий запах ладана и мирры, свечного воска, деревянной мебели и аромат холодка лаванды, исходящий от воды для кропления. Стефан, будто зачарованный, пошел внутрь. Внутри собора все выглядело необыкновенно. Своды были украшены росписью, у алтаря были установлены фигуры Пресвятой Девы Марии, Святых Апостолов; мозаика, очертания которой были видны в окнах с улицы, играла яркими красками цветных стекол, резные скамьи, орган и необыкновенный теплый свет множества зажженных свечей, ламп и люстр придавали уют, отзываясь теплом в душе. Так хотелось, чтобы музыкант в красивой одежде сел за орган и начал играть, но в соборе царила тишина, настолько абсолютная, что было слышно, как люди перешептывались, а где-то за алтарем священник читал молитву.

Что-то внутри Стефана заставило его упасть на колени. Он впервые в жизни был в соборе и сразу же почувствовал на себе силу, которую хранило в себе это место. Он упал и из-за незнания молитв просто тихо повторял: «Помоги мне». Он простоял так минут тридцать, не ощущая ни боли в коленах, ни тревоги, он стал бестелесным, оставив страдания и мучения с поношенным телом, а сам возвысился. От переполняющих его эмоций из глаз потекли слезы, он заплакал. И ему становилось легче. После смерти Люсель он испытывал столько чувств, но они все будто были нужны не ему самому, а кому-то другому. Он держался, был сильным, и боль усиливалась с каждой минутой, а оказалось, все совсем наоборот. Ему просто нужно было позволить себе быть слабым, быть собой, быть таким, каким он был рядом с Люсель. Она словно окрыляла его, находясь рядом. И сейчас, стоя на коленях в церкви и будучи самим собой, позволяя себе оплакивать горе, он ощущал, будто она где-то близко, совсем рядом. Уединение и соприкосновение с собственной душой, внутренний немой диалог Стефана прервало прикосновение теплой ладони, оказавшейся у него на плече. Стефан поднял лицо с залитыми слезами глазами. Перед ним стоял священник в сутане черного цвета с застегнутыми пуговицами по центру на груди и белым воротником

– Сын мой, я вижу, что в собор ты пришел за помощью, – произнес служитель, глядя на Стефана пронзительным взглядом небесно-голубых глаз.

Стефан принялся утирать рукой слезы.

– Не стыдись слез своих, сын мой, это твоя открытая душа, не стыдись, встань с колен, – продолжая держать рукой плечо мужчины и подавая ему вторую руку, призвал его служитель.

Стефан встал.

– Какое горе привело тебя? Исповедуйся, сын мой, и ты ощутишь облегчение, – голос служителя был мягок и негромок.

– Моя жена… ее больше нет, – ответил Стефан, и его глаза снова наполнились слезами. Он опустил голову.

– Сын мой, не стыдись. Ты вдали от мирской суеты, ты в храме Божьем. Бог услышит тебя и поможет.

Стефан замкнулся. Его охватил стыд. Он не понимал, как он оказался в месте, в котором никогда раньше не был. Почему он раньше не был здесь? Почему не приходил в светлые моменты жизни поблагодарить Бога? Почему не знает ни одной молитвы? Почему раньше он не задумывался о Боге? Почему они с Люсель никогда не говорили о Боге? Ее больше нет, а он не знает даже о ее вере.

– Пойдем со мной, – двинулся с места священник, призывая мужчину проследовать за ним.

Они пошли в сторону алтаря. Не дойдя до него, священник сел на скамью в первом ряду, движением руки приглашая Стефана расположиться рядом.

– Сын мой, сядь рядом.

Стефан сел.

– Твоей жены нет рядом с нами, она сейчас в другом месте.

– Где она сейчас, отец? – посмотрел Стефан на служителя, задав, возможно, глупый вопрос для своего возраста, но самый истинный, тот, который волновал его больше всего.

– Никто не сможет ответить тебе на этот вопрос. Но ты должен знать главное, что сейчас все, что волнует тебя, так же волнует и ее. Скажи мне, пожалуйста, почему ты плачешь, сын мой?

– Я не могу, отец, жить без нее. Я не могу понять, почему она сделала это с собой. Я любил, люблю ее…– каждое следующее слова он произносил все громче, душа Стефана рвалась, – я не могу жить без нее, я не знаю, как быть дальше! – перешел мужчина на вой. Он запрокинул голову назад, раскинув руки, глядя на потолок, из его глаз снова полились слезы.

Священник оставался неподвижен. Его тон был так же неизменно спокоен.

– Сын мой, ты по-настоящему любишь свою жену? – спросил он.

Настрой служителя передавался Стефану, его тон успокаивал обезумевшего вдовца.

– Да, отец, я очень люблю ее, – собравшись с духом, успокоившись, ответил Стефан, сгруппировавшись и сев под стать собеседнику.

Служитель встал перед Стефаном, слегка наклонился, положил руки ему на плечи и, глядя глубоко в глаза мужчины, будто заклиная, произнес:

– Тогда больше не плачь, – перекрестил он слева направо Стефана и пошел прочь.

Стефана пробрала злость, на лице промелькнула ехидная улыбка. В голове пронеслось: «И это все? Это вся помощь? Все, что он мог мне сказать?» Он вскочил с места и нагнал священника.

– Отец, это все? – возмущенно обратился он к служителю.

Тот остановился.

– Я сказал тебе все, что мог. Не плачь по себе, – он проговорил эту фразу и посмотрел в глаза Стефану. Увидев вздернутые брови и расширяющиеся глаза, он продолжил: – Не злись, сын мой. Ты плачешь по себе. Ты жалеешь себя. Ты плачешь, потому что не знаешь, как жить дальше без нее. Но ты не думаешь, каково ей сейчас. Ты остался здесь, на этой грешной земле, в вашем привычном месте, где вы жили, тебя ждет твоя привычная работа, тебя ждет каждый день это место. А что с ней? Ты задумывался? Она блуждает сейчас в неизвестности. Для нее все станет понятным позже, но не сейчас. Она сейчас там, в том месте, про которое мы с тобой ничего не знаем, и она ничего не знает. Ее душа готовится к главной встрече в своей жизни, и только наша любовь сможет облегчить ей ее путь, по которому она идет. Молись, сын, и продолжай любить. Делай все во имя любви и не жалей себя, не лей слезы по себе, – договорив, священник на секунду прикоснулся рукой к левому плечу Стефана и пошел.

Стефан стоял как вкопанный. Каждое слово, сказанное служителем, будто прошло сквозь него, через самое сердце. И не пронзая, а очищая. Он почувствовал, как боль внутри ослабла, почувствовал тепло, сзади будто подошла Люсель и прижалась к нему. Он повернулся, обвел взглядом алтарь, украшенный тонкой изысканной резьбой, и положил руку себе на сердце, у него из глаз так же катились слезы, но он уже знал, что они последние. Внутри он дал себе, Люсель и священнику обещание. Не убирая руки с груди, слыша удары своего сердца, он подумал: «Я живу, я буду жить ради тебя, Люсель, ради себя».

Стефан вернулся домой. И обомлел. Он осмотрелся по сторонам. Еще никогда не видел он свой дом в таком ужасном состоянии. Кругом был сплошной беспорядок. Разбросанные вещи, грязная посуда, грязный пол. Он подошел и открыл холодильник. И тут его поглотила грусть, на глаза навернулись слезы. Он увидел, что холодильник пустой, и только в глубине одной полки стояла кастрюля с супом, приготовленным Люсель. Он закрыл дверцу, осознав свою беспомощность, и сел на стул, стоявший за кухонным п-образным островком, который зонировал объединенную кухню с гостиной, и облокотился всем весом обмякшего тела на спинку стула, закрыл глаза, слегка откинув, но не опрокидывая голову назад. Он собрал волю в кулак и тяжело сглотнул ком, вставший в горле, но слезы сдержал и вновь широко распахнул глаза. Его взгляд попал на одну из полок стеллажа в гостиной, он сгруппировал тяжесть плеч где-то внутри груди и, подняв тем самым себя, переведя всю массу тела и подавшись вперед, поставил локти на барную стойку, облокотив голову на свободные ладони.

Он смотрел ровно туда, куда случайно сами указали его глаза. На полке стояла их с Люсель большая фотография, напечатанная на холсте. Много лет назад они жили во Франции в городе Ренн. Перед поездкой молодые люди поженились, не играя свадьбу, а просто расписавшись, чтобы лететь туда в официальном статусе мужа и жены, таким было условие родителей девушки. И Люсель часто ворчала на Стефана, иногда в шутку, иногда как будто и вправду обижалась, что все было настолько быстро и скомканно, что настоящей его женой она себя и не ощущает.

– И где это вообще видано, что бы без предложения руки и сердца… он просто так повез меня сочетаться, – ворчала Люсель в свойственной ей манере.

И однажды, отправившись в Париж из Ренна на машине, как они часто делали в свободные от работы дни (и не всегда это был Париж, они просто любили отправляться в путешествие на авто), Стефан, прогуливаясь с Люсель по центральным улочкам Парижа, привел ее на большую площадь, расположенную между Елисейскими полями и Садом Тюильри, с установленным по центру обелиском и располагающимися по периметру фонтанами и статуями. Площадь была заполнена людьми, по большей части разбитыми на группы и останавливающимися возле достопримечательностей, внимая рассказам экскурсоводов. Люсель со Стефаном раньше часто видели эту площадь, но всегда проездом. Стефан по-хулигански потянул Люсель к одной из групп людей, чему она воспротивилась, так как считала это плохим тоном, но Стефан был настойчив, и Люсель подыграла мужу. Группа людей остановилась возле здания, находящегося по северную сторону площади, – здание министерства морского флота. Экскурсовод что-то тараторила в привычной манере, а Стефан стоял чуть позади Люсель и наблюдал, как она воодушевленно ловит каждое слово женщины, приковавшей к себе взгляды.

– Площадь имени Людовика пятнадцатого, после площадь Революции, – гид показывала рукой в сторону установленного сбоку обелиска, – примечательна своим названием, сменившимся не единожды за историю своего существования, богатую на происходящие на ней обезглавливания Людовика Шестнадцатого, Марию Антуанетту, Дантона, Робеспьера и многих других, собрав в общей сложности две тысячи пятьсот голов. И столько потребовалось жертв до того, как революционные страсти завершились и гильотину убрали, а площадь миролюбиво переименовали в Площадь Согласия, какое название она носит по сегодняшний день, – речь женщины была увлекательной, но очень быстрой, а голос слегка осипшим.

– Площадь Согласия, Люсель, ты слышала? – обратился к Люсель Стефан, его голос исходил, словно он стоял не сзади нее.

Люсель испуганно обернулась. Стефан стоял перед ней на коленях и держал в руке кольцо.

– Люсель, или лиши меня головы прямо здесь, или согласись быть моей женой, – произнес Стефан на одном дыхании, чуть выше приподняв кольцо.

Люсель засмущалась, увидев, как вся толпа, улыбаясь, смотрела на пару, предвкушая ответ.

– Я согласна. Официально согласна стать твоей женой! – ответила Люсель, и все кругом поддержали ее ответ бурными аплодисментами.

Стефан встал с колена и, достав из кармана телефон, дал его первой попавшейся девушке, стоявшей сбоку.

– Сфотографируйте, пожалуйста, нас в моменте, как моя жена официально согласилась стать моей женой, милосердно помиловав меня, – и обнял Люсель, крепко прижав к себе. Молодые люди захохотали и вместе с ними – толпа туристов. В тот момент, похоже, они оба были по-настоящему счастливы.

У Стефана сжималось сердце, когда он смотрел на их с Люсель фотографию, сделанную в тот самый момент. Рядом стояла свадебная фотография.

Стефан встал со стула, чувствуя всю тяжесть в своей душе, обременяющую его, будто лежащую на самих плечах, придавливающую его к полу. Для него стало понятным то, что он не поддастся сковавшему его отчаянию ради той улыбки Люсель, которую он умел вызывать на ее лице и которая навсегда была запечатлена в его сердце, отзываясь, словно в зеркале, на фотографиях, которых было достаточно в доме.

Он взял с кухонной столешницы лежавший на ней пакет и принялся ходить по дому, собирая скопившийся мусор. Становилось заметно чище. Полночи убираясь дома и даже кое-как помыв полы, он достал из холодильника замороженные колбаски и квашеную капусту. И приготовил впервые за долгое время себе свой холостяцкий ужин, поел и отправился спать.

Проснувшись утром следующего дня, Стефан решил, что он найдет в телефоне Люсель номер той девушки, с которой она в последнее время общалась, готовя выставку, и возьмет у нее фотографии картин, сделанные нанятым фотографом для разработки подарочных открыток в честь предстоящей выставки для ее посетителей.

В стены здания управления полиции вошел Джон Рихтер во время, обговоренное с офицером Германом Швиршем, спустя неделю после того, как в его мюнхенской квартире появился сержант. Одетый с иголочки, выглядевший безупречно, с очками в тонкой оправе, молодой человек прошел чуть вглубь здания и остановился у информационной доски. Через некоторое время к нему подоспел Герман Швирш и провел в свой кабинет.

Когда оба мужчины вошли, за столом офицера уже сидел Франц Бебель.

– Здравствуйте, – произнес вставший из-за стола.

– Добрый день, – откликнулся на приветствие молодой человек, широко улыбнувшись.

– Присаживайтесь, господа, – взял на себя инициативу офицер, проходя к своему столу и призывая собеседников сесть.

Все трое заняли каждый свое место. Офицер сел за центральный стол, Джон Рихтер и Франц Бебель за перпендикулярный стол друг напротив друга.

Герман достал из папки, лежавшей перед ним, лист.

– Джон, с вами мы познакомились по телефону, а это, – указывая на Бебеля, – познакомьтесь, Бебель Франц, корреспондент, активно сотрудничает с полицией и в настоящее время собирает материал для статьи на тему самостоятельной жизни выпускников приютов. Мы пригласили вас выборочно, как и многих других приглашаем узнать, как проходит ваша адаптация после выпуска из приюта, – сказал Герман.

– Расскажите немного о себе в целом, – дополнил обращение Германа Бебель, открывая блокнот.

– Ну, я переехал Мюнхен, живу в квартире один, после переезда поступил на медицинский факультет в университет, сейчас прохожу практику в больнице, – рассказал Джон. – Если что-то конкретное вас интересует, вы спрашивайте, – посмотрел он по очереди на каждого из мужчин, слушающих его. – Так, в целом, я рассказал, – пожал плечами.

Мужчины переглянулись.

– Вы знаете, кто такая Рената Бригетти? – спросил офицер.

– Да, это моя няня из приюта, – ответил Джон.

– Вы поддерживаете с ней связь? – спросил Бебель.

– Нет, в последнее время нет, раньше да. Сейчас мне некогда писать письма, – ответил парень.

Герман потянулся и положил перед Джоном лист, который до этого все время держал в руках. Это было письмо няни.

Джон пробежался глазами по тексту письма.

– Как давно вы общались с Питером Нойманном? – спросил Бебель, не дождавшись реакции парня на попавшее в его руки письмо.

– Э-э-э, – задумался Джон, смотря на Бебеля, – давно. Мы общались с ним, когда я еще был в приюте. Вначале мы часто с ним подолгу переписывались, мы оба были очень одиноки, и находилось много общих тем, но потом общение начало ослабевать. У него были проблемы со здоровьем, он лежал тогда в больнице и, откровенно говоря, иногда нес бред, поэтому мне было странно с ним общаться. Когда все нормализовалось, мы могли поинтересоваться друг у друга, как наши дела. Позже я начал готовиться к выпуску, к вступительным экзаменам и переезду, и времени вообще не оставалось на общение. Так мы перестали общаться, договорившись о том, что когда я обустроюсь, то он сможет приехать ко мне в гости, если у него получится, – закончил парень, но добавил в конце: – Но мы так и не увиделись, – с долей сожаления произнес тот, – возможно, это и к лучшему, – наконец закончил с заметным напряжением в лице.

– Почему это к лучшему, Джон? – поинтересовался офицер.

Напряжение с лица Джона спало.

– Ну, вы знаете, просто. Просто к лучшему. Так бывает, что в какой-то период времени ты общаешься с человеком, а в какой-то – ты больше не нуждаешься в этом общении. Становишься самостоятельным, что ли, – рассуждал Джон. – Да и, вы понимаете, я знал Питера как нерешительного человека, такого… м-м-м… скажем, рассеянного, что ли, поэтому вряд ли бы он приехал, если бы я его пригласил. А почему вы это все спрашиваете? – абстрагировавшись от полета своих рассуждений, спросил Джон.

– Нам просто стало известно, что в приюте у тебя был друг по переписке, и я интересуюсь для статьи, возможно ли продолжение таких связей после выпуска. Это тоже относится и характеризует то, как ты адаптируешься, – с легкой улыбкой, убедительно дал пояснения Бебель.

– Да, я понял, – кивнул Джон.

– Правильно я понимаю, что на данный момент никакой связи с Питером Нойманном ты не поддерживаешь? И в принципе такой возможности уже нет? – уточнил Бебель.

– Да, все верно. Понятия не имею, где он сейчас, что с ним. Возможно, что он до сих пор находится на лечении, или уже нет, я не знаю, – немного с сожалением в голосе ответил Джон.

– А имя Эван Кениг знакомо вам? – продолжал Бебель.

Было видно небольшое волнение, сковавшее молодого человека.

– В чем дело, Джон? – обратил внимание на изменения в лице парня офицер.

– Нет, нет, все в порядке… просто пытаюсь вспомнить, но что-то не припоминаю… я теоретически должен знать человека с этим именем из интерната, института или откуда? – уточнил растерянный парень.

– В целом, знаете ли вы человека по имени Эван Кениг? – ответил Бебель.

– Нет, – ответил интервьюируемый, подтвердив свои слова качанием головы.

– Мне кажется, вы должны подумать получше, Джон. – журналист въедливо посмотрел в глаза молодого человека.

– Я же вам сказал, не знаю, – повторил с едва заметной ухмылкой оппонент.

– Джон, про семью Кенигов в этой стране и далеко за ее пределами знает каждый, – вмешался в диалог притихший до этого Швирш. – Падшая женщина из Амстердама, выскочившая замуж за приличного немца и родившая ему ребенка, который вскоре стал настоящим ангелом смерти, так его иногда называли в прессе, которого находили то перепачканного в крови убитой матери, то сидящего перед повешенным отцом, ему тогда было всего девять лет, – с досадой поведал Швирш историю, пересказанную всеми миллионы раз, и, обращаясь к Джону с истинным удивлением на лице, подметил: – И вы слышите эту историю впервые и остаетесь таким спокойным, Джон? Вас даже не удивляет это? – толстокожего в прямом и переносном смысле по роду деятельности офицера проняло хладнокровие, с которым парень продолжал на него внимательно смотреть.

Бебель прервал эмоциональное негодование Швирша и своим голосом привлек на себя внимание Джона, тот повернул к нему голову, показав Швиршу свой профиль, острый нос, подбородок и шею, которая заметно покрылась багровыми пятнами. – А сколько вам было лет в то время, когда случилась эта трагедия?

– Какой это был год, герр? – уточнил Джон, ничуть не изменившимся в тоне голосом.

– «Не проведешь», – пронеслось в голове у журналиста, а вслух он сказал: – Двенадцать лет назад, Джон.

– М-м-м, мне было девять, – спокойно ответил Джон, немного подумав вначале.

Бебель привстал из-за стула и, подав корпус к столу, в наклоне потянулся за папкой, которая все время лежала перед Швиршем. Притянув ее к себе, снова сел на место, принявшись перебирать лежавшие внутри нее листы.

– Столько же, сколько и Эвану в то время… Das sind nur kleine Fische, – воскликнул с ощутимым облегчением в голосе, снова вмешавшись, Швирш, – проблема с маленькую рыбку, вы просто были совсем дитем, чтобы знать эту трагичную историю.

Джон слегка показал улыбку, его позабавило, что офицер полиции в этом всем не видит проблем.

Бебель заметил, как тот довольствуется.

– Посмотрите, Джон, – Бебель сидел на небольшом расстоянии от Джона, но лист бумаги, брошенный Бебелем на стол, скользнул так, что чуть не слетел с него. – Вторая часть письма вашей няни Ренаты Бригетти.

Джон бегло начал водить глазами по строчкам.

– Мы начали вести с ней переписку, – продолжил Франц. – Рената тоскует, просила сообщить о вас и сама немного поделилась. Она так привязана к вашей персоне, что я чуть не подумал, словно она вовсе не няня вам, но выяснилось, что женщина просто знала вашу мать и хранила ее главную тайну. Тайну вашего рождения, – Бебель пристально смотрел на Джона, ожидая хотя бы какой-то реакции, но тот был скуп. – Чтобы скрыть появление нежеланного ребенка в семье и вообще вашу причастность к роду Рихтеров, год вашего рождения был изменен, и двенадцать лет назад вам было десять.

Джон расхохотался.

– Вы сейчас серьезно, детектив? – обратился он к Бебелю, уставившемуся на него. – Мне кажется, вы слишком серьезно ведете свое исследование по вопросу адаптации. Я сам могу много рассказать про Ренату Бригетти. Ей за семьдесят, когда я выпускался, она незадолго тяжело переболела менингитом, после чего ее воспаленный мозг был охвачен безумием, она твердила на каждом шагу, что, пока болела, вспомнила всю свою жизнь, начиная с двух лет, и хочет писать различного рода истории… – он помедлил, осмотрелся и вальяжно закинул одну ногу на другую и продолжил: – Выдумщица, фантазерка, одинокая женщина, желающая привлечь к себе внимание и завести друга по переписке, она расскажет вам еще не только это. Напишите ей обязательно, Бебель.

– Я не детектив, я журналист… – Бебель хотел продолжить, но молодой человек его прервал и обратился к Швиршу:

– Офицер, у вас лично есть ко мне какие-то вопросы? А то господин журналист сейчас пытается нарушить тот хрупкий мир, выстроенный мною в ходе адаптации после непростого детства в приюте. Извините, Франц, – он посмотрел на журналиста, и за улыбкой молодого человека уверенность в нежелании больше говорить ничуть не скрылась, но и агрессивным или рассерженным он не выглядел.

– Что ж, – посмотрел на Бебеля Швирш, – если у вас больше не осталось вопросов к Джону, то я думаю, что я мог бы проводить герра Рихтера.

– Да, вопросов больше нет, – уныло, что-то подчеркивая, произнес Бебель и добавил: – Я пойду с вами, выйду покурить.

Они втроем вышли из кабинета Швирша и направились к пропускному пункту. Швирш обратился к Джону:

– Спасибо, Джон, что приехали, хорошей дороги обратно в Мюнхен, – и протянул руку молодому человеку.

Бебель весь был в своих мыслях и менее учтив. Он лишь сухо, подняв голову, проговорил:

– Спасибо, Джон, до свидания, – и пошел мимо, к выходу, доставая сигареты из кармана, бросив из-за плеча оставшимся позади мужчинам: – Я сейчас еще поднимусь к тебе.

– Герр Швирш, рад быть полезным, – улыбнулся молодой человек. – До свидания, – и, миновав турникет, двинулся по тому же пути, по которому минуту назад прошел Бебель.

Бебель стоял возле дверей на улице и тянул сигарету, как увидел выходящего Джона из здания полиции и окликнул его. Тот подошел.

– Джон, вы давно носите очки? – непринужденно спросил Бебель, не глядя в глаза подошедшего парня.

– Да, я с ними с самого детства, – ответил молодой человек. И, улыбаясь, спросил: – А что вы спрашиваете?

– Да просто, они у вас совсем не бликуют, поэтому подумал, вдруг имиджевые, – слегка наклонившись и туша сигарету о край урны, ответил Бебель. – Да, кстати, – торопливо вытянулся он, подняв указательный палец куда-то вверх и как будто случайно вспомнив вопрос, который забыл задать Джону, спросил: – А вы знаете девушку по имени Адриана Мерч?

– Нет, герр, я не знаю девушку с таким именем. – с завидной уверенностью ответил молодой человек.

У нее трепетало все в груди. За иллюминатором кругом – мягкие пышные облака. Обычно Юлия сравнивала их с воздушными нежными пирожными, что хотелось съесть, почерпнув большой ложкой кусок манящей сладости, почувствовать ее вкус. Но сейчас аппетита не было вообще, и даже появлялось что-то, похожее на подходящую тошноту, и она закрыла глаза, вскоре погрузившись в неглубокую дремоту. Юлия открыла глаза от голоса старшего борт-проводника экипажа, прозвучавшего в микрофон. За иллюминатором было все как на ладони – люди, машины, дома, леса, реки. Они все крупнее и крупнее, а значит, самолет снижается. Рывок вниз, и резко закружилась голова. Аэропорт между Кельном и Бонном. Юлия в Германии.

Юлия прилетела в Берлин прямым рейсом рано утром, без вещей. Лишь с небольшой дамской сумочкой с документами, телефоном и женской ерундой в виде пудры, блеска и расчески. Выйдя из здания аэропорта, она сразу же направилась в управление полиции, где была их первая встреча с офицером Германом Швиршем. Юлия нервничала и продумывала, как ей объяснить правильно, что она вступила в заговор с человеком, приходившим к ней домой после гибели Люсель. Но самое главное: ей казалось, что он выдавал себя совершенно не за того, кем являлся, а значит, в этом был умысел, который как-то связан с внезапной смертью Люсель. Юлии было не по себе, но она решительно шла вперед. «Главное, чтобы офицер был на месте». Она не стала звонить ему заранее, чтобы не объяснять все по телефону. Ее рассказ должен быть подкреплен доводами, чтобы не вызвать на себя никаких подозрений.

Юлия подошла к управлению и зашла внутрь. Достала телефон, чтобы сообщить Герману о своем визите, как заметила поодаль появившуюся тучную фигуру Швирша, рядом с которым был незнакомый ей мужчина и тот, кто выдавал себя за Стефана! Она отвернулась, чтобы ее не узнали, и достала из сумочки пудреницу, открыла ее и стала наблюдать за происходящим. Увидев, как незнакомый мужчина распрощался со Швиршем и направился к выходу, а следом и второй, Юлия подбежала тихо к Швиршу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и негромко, но спешно произнесла:

– Господин Герман! Этот человек выдавал себя за мужа Люсель после ее смерти и приходил ко мне домой, внушая, что Люсель покончила с собой! Я не стала это рассказывать, когда мы говорили с вами, потому что… – от уверенной интонации Юлия перешла на более робкую, голос ее стал тише, с нотками вины, и начало казаться, что она говорит только себе что-то под нос.

Юлия не успела договорить, как Герман перепрыгнул турникет, что выглядело невообразимо из-за его достаточно крупного телосложения, но по нему не было видно, что ему это далось как-то тяжело, и, закричав командным голосом, призвал к себе двух патрульно-постовых. «Бебель, держи его!» – рьяно закричал Герман и выбежал на улицу в сопровождении двух военнослужащих.

В фойе здания управления полиции раздались крики.

Мужчины обернулись. Бебель услышал свою фамилию и тут же повернулся направо, но около него никого уже не было. Вдалеке сверкали пятки убегающего Джона Рихтера.

В дверях здания появились офицер и двое полицейских в форме, и Бебель ринулся догонять отдаляющегося парня, трое побежали за ним.

Здание полиции располагалось на Ханноверше штрассе– улице, перпендикулярно расположенной против другой оживленной улицы Берлина – Инвалиденштрассе, пролегающей с востока на запад, протяженностью в три километра, через районы Митте и Моабит.

Франц Бебель гнался за быстро отдаляющимся от него, уже лишь виднеющимся силуэтом молодого человека по Ханноверше штрассе и, добежав до Инвалиденштрассе, остановившись от перехваченного дыхания, замер, наклонившись вперед туловищем и опершись руками в колени, но не опуская голову. Перед ним виднелся широкий проспект, заполненный по обе стороны проезжей дороги красивыми фасадами различных зданий с вывесками супермаркетов, стоматологии, ресторанов, и даже указатель говорил, что где-то поблизости библиотека, и толпами людей, проносящихся мимо него, спешащих по делам или же слегка прогуливающихся, никуда не торопясь. Подоспевшие Швирш с двумя военнослужащими, увидев Бебеля, подбежали к нему. Бебель, еще не успевший отдышаться, но попытавшийся вдохнуть воздуха, сглотнул его и смог выдавить лишь:

– Я потерял его, – и на тяжелом выдохе, подняв правую руку вперед, добавил еле внятно: – Куда-то туда, – указав примерное направление скрывшегося человека, и тут же снова бросил руку к правому колену, приняв прежнее положение.

Вернувшись в управление, Швирш и Бебель провели Юлию в кабинет Швирша, где, расположившись за столом, поговорили с ней. Она уже полностью рассказала мужчинам, как все было на самом деле.

– Откуда он мог узнать ваш адрес и номер вашего телефона, Юлия? – спросил Швирш.

– Я не знаю, я сама долго думала об этом. И я поняла, что, когда я увидела его на своем пороге, я даже никак не удивилась этому, потому что он представился мужем Люсель, а Люсель знала мой адрес и, естественно, номер телефона.

– Но как это узнал человек, не являющийся мужем Люсель, а выдающий себя за ее мужа? – развивал тему Швирш, ухватившись за заинтересовавшие его детали.

– Если только от Люсель… – начала растерянно говорить Юлия.

– Что еще больше указывает на то, что перед смертью она общалась с человеком, который позже выдавал себя за ее мужа… – секундная пауза, и Бебель продолжил уже оживленнее, говоря так, как говорят, когда знают правильный ответ, участвуя в викторине: – Что еще больше указывает на его причастность к смерти девушки, – улыбаясь подытожил Бебель, чувствуя, что удача все-таки улыбнулась ему, и он вот-вот схватит и потянет за важную ниточку.

– Телефон ваш я понимаю, зачем был нужен Люсель, наверняка он у нее еще от тех людей, через которых вас познакомили, а вот ваш домашний адрес зачем? Вы встречались с ней у вас дома? – поинтересовался Швирш.

– Нет, она не была у меня дома, офицер, но она брала мой адрес для того, чтобы отправить мне на дом оригиналы готовых фотографий из студии фотопечати, и в дальнейшем мы хотели заказать открытки для выставки с изображением ее работ с тех самых фотографий. Это входило в мои организаторские обязанности – подготовить открытки, и, соответственно, с типографией должна была в дальнейшем сотрудничать я. Планировался большой тираж открыток, поэтом доставку мы хотели заказать ко мне на дом, – пояснила Юлия.

– Что было найдено при осмотре в мастерской Люсель? – обратился Бебель к Швиршу.

– Ее сумка. В ней были телефон, записная книжка, визитные карточки, портмоне и так, что-то по мелочи, – ответил Герман, закатив глаза, пытаясь вспомнить по памяти.

– Мой адрес она как раз записывала в свою записную книжку, – с досадой низким голосом ответила Юлия, опережая предстоящий вопрос.

Она виновато опустила голову. Помолчав с минуту, она медленно подняла ее и бегающими глазами, полными слез, смотрела то на Германа, то на Бебеля. Юлия попыталась что-то сказать, но у нее лишь задрожала нижняя губа. Мужчины переглянулись.

– Юлия, вам плохо? – привстав со стула, забеспокоился Швирш.

Юлия ничего не ответила, а лишь, покрутившись на стуле, схватила сумку, висевшую на спинке стула, и, судорожно открыв ее, принялась что-то искать, и наконец вытащила из сумки белый конверт, достала из него стопку карточек, принялась их рассматривать и перебирать одну за другой.

– Точно. Как же я этого сразу же не поняла! – бросив из рук карточки и схватившись за голову, тихо проговорила она.

Мужчины смотрели на нее и не успели рассмотреть карточки, кинутые в разброс на стол, как Юлия положила на них руки и провезла карточки по столу, придвинув их к мужчинам, сидевшим напротив.

– Вот… вот, – немного нервно произнесла Юлия.

Швирш первый взял в руки карточки.

– Рисунки? – удивленно спросил он. И тут же будто у него сошлись все карты. – Это те самые фотографии работ Люсель, по которым должны были быть напечатаны открытки для выставки.

Бебель, сидевший рядом, повис над Швиршем, заглядывая через плечо на фотографии работ Люсель.

– Очки! – чуть ли не прокричал Бебель.

Юлия согласно, с опущенной головой, закивала. В этот миг она поняла, что за чувство внутри нее томилось так долго и мучительно. Она винила себя за поиски Эвана Кенига, которые привели к тому, что случилось с несчастной Люсель.

– Я во всем виновата, я его искала, а он нашел Люсель, – начала бормотать себе под нос Юлия. Сама еще не веря в то, что она говорит, но произнесенное стало доходить до разума, и она начала приходить от этого в ужас.

– Очки? – удивился Швирш. – Но я не вижу здесь никаких очков, – он сидел, один ничего не понимающий.

– Это Джон Рихтер. Он нарисован на этих работах, только без очков! – эмоционально пояснил Бебель.

Швирш поднес фотографии ближе.

– Да, вроде похож, – говорил он так, будто он не сам это понял, а его убедили.

– Это не Джон Рихтер, его зовут Эван Кениг, – Юлия, оживившись, вымолвила это, будто собрав всю силу духа в кулак, понимая, что из присутствующих больше всех осведомлена здесь именно она.

И тут за голову схватились все трое.

Начальнику полиции в Мюнхене поступил звонок от Германа Швирша по согласованию с генералом-майором Берлинской полиции, введенным в курс дела о необходимости направления полицейских по адресу, откуда вызвали скрывшегося.

Незамедлительно по адресу Джона Рихтера в Мюнхене были высланы трое полицейских с ордером на его задержание и обыск квартиры. Один из них, Йоханнес Энгельманн, был опытным майором, работавшим ранее в поле уголовных преступлений, второй был старшим лейтенантом (обер-лейтенант) и его помощником, а третий – совсем юным, недавно окончившим учебное заведение лейтенантом, поступившим на работу по настоянию своей матери.

Они прибыли по указанному в ордере на обыск адресу. Дверь полицейским никто не открыл, о чем Йоханнес Энгельманн, обязанный по поручению своего начальника докладывать обо всем лично в управление, сообщил подполковнику полиции Мюнхена, на что получил новый приказ следить за квартирой Джона Рихтера.

Трое суток в квартире и в округе не происходило ровным счетом ничего. Не было замечено присутствия кого-либо ни по включающемуся свету, ни по звукам, издающимся изнутри. В квартире никто не появлялся, и из нее никто не выходил. Полицейские по очереди, переодевшись в штатскую одежду, обследовали район дома, но в округе также никто с приметами Эвана Кенига замечен не был.

Обсудив сложившуюся ситуацию, управления полиции Берлина и Мюнхена, взявшиеся за операцию по задержанию Джона Рихтера, пришли к выводу, что необходимо вскрыть квартиру.

На место были вызваны сотрудники службы спасения для вскрытия дверного замка. Оказавшись внутри, полицейские принялись обследовать помещение, оказавшееся совсем небольшим. Квартира была мало обставлена, совсем немного вещей, но было видно, что хозяин достаточно педантичен по тому, как были разложены предметы, кухня безупречно убрана, ванная была чистой. В квартире был наведен порядок, но на полках лежал слой пыли. В квартире стоял спертый воздух из-за отсутствия вентиляции, к тому же было похоже на то, что окна никто давно не открывал. Посуда, полотенца, одна пара тапок – все говорило о том, что в квартире проживал один человек. В жилище не было ничего примечательного, только предметы первой необходимости. В ящике стола были найдены рисунки.

Йоханнес Энгельманн сидел за кухонным столом и составлял протокол обыска, когда лейтенант обратил его внимание на неприметную деталь интерьера, стоявшую в углу, в совсем небольшом образовавшемся проеме между закончившимся кухонным гарнитуром и стеной.

Йоханнес подошел и присел на корточки.

На полу в углу стояли три банки разных размеров. Казалось, что они были обычными, из-под варенья или соленья, на дне банок лежали белые камни, похожие на гальку, а в центре каждой стояла свеча, все три были уже с пожженными фитилями.

Энгельманн внимательно осмотрел предметы и недоумевающе уставился на лейтенанта, стоявшего над ним. Лейтенант тоже присел и, приблизив лицо к стеклу банки с белоснежными камнями внутри и поставленной по центру свечой, ткнул пальцем в стекло. Энгельманн прищурился. На дне банки вперемешку с белыми камешками разных размеров лежали короткие трубчатые палочки.

– Вызываю экспертов для сбора улик, – вытянувшись в полный рост, доставая телефон из кармана брюк, взволнованно озвучил Энгельманн.

После забора судмедэкспертами материала генетическая экспертиза показала, что в массе камней были найдены части пястных костей, отходящих в виде лучей от запястий человека, фаланги пальцев рук и ног, косточек стопы ноги – плюсны. Все эти части человеческого тела были похожи своей трубчатой структурой, отличались длиной и диаметром самой трубки. На поверхностях костей были замечены царапины от щетки, остатки смеси спирта и перекиси водорода: кости были обработаны специальным образом по очистке их от мышц.

Найденные останки оставляли возможность человеку, которому принадлежали кости, быть живым при отсутствии обеих рук и стоп.

Судмедэксперты также обследовали саму банку со свечой и камнями. Внутри был найден длинный волос, а на восковой свече были зафиксированы отпечатки пальцев.

В приют, где воспитывался и рос Джон Рихтер, сразу же был направлен запрос полиции о предоставлении его биологического материала. Также для сравнения биологических материалов у семьи Мерч были запрошены биологические материалы Адрианы.

Приют не смог предоставить биологический материал за неимением.

Взволнованные родители Адрианы предоставили старую зубную щетку дочери и несколько книг, привезенных из больницы, которые она любила и, часто читая, перелистывала страницы, слюнявя при этом пальцы, оставляя следы.

Экспертиза подтвердила, что найденные отпечатки пальцев и волос принадлежали Адриане Мерч, кости девушке не принадлежали. Более того, экспертам удалось установить, что ДНК костей – мужского пола, что оставляло в разработке версию об их принадлежности к Джону Рихтеру.

Результаты экспертизы были сообщены родителям Адрианы, после чего они инициировали возобновление поисков дочери, написав заявление о подозрениях в ее похищении. Заявление Мерчей дало возможность начать поисково-изыскательные мероприятия. По фотографиям работ Люсель эксперты-криминалисты составили фоторобот Эвана Кенига, который тут же официально был объявлен в розыск. Его фотографиями были увешены большинство улиц Берлина, Мюнхена и других городов Баварии, они демонстрировались по новостным каналам. В связи с этим повторные новости о пропаже Адрианы Мерч, возобновлении расследования и поисках на основании новых фактов, вскрывшихся по этому делу, облетели большинство каналов. Помимо этого, семья Мерч не скупилась и оплатила большую часть рекламного времени на федеральных каналах для транслирования поиска их дочери и размещения фоторобота предполагаемого преступника. Репортажи также сообщали о поисках Джона Рихтера.

Волна звонков семье Мерч вернулась. Звонили родственники, друзья, знакомые, часто под видом знакомых оказывались сообразительные журналисты, рассчитывающие на то, что безобидная, придуманная история, вроде такой: «Привет, мы были несколько лет назад вместе в Баден-Баден на скачках, ставили еще на одного и того же скакуна, но ты, скорее всего, меня и не помнишь. Вот услышал, старик, что беда у тебя случилась, решил позвонить. Что же случилось с твоей дочерью?» – вызовет доверие. Но семья Мерч была уже закаленная, поэтому на такие уловки не велась, отчего большинство таких реплик даже не дослушивались, не взирая на культуру хорошего тона. Иногда домашний телефон отключался на весь день.

Юлию завалили сообщениями в социальных сетях и звонками знакомые с вопросом о том, не тот ли это самый Эван Кениг, на поиски которого она недавно бросала клич. Она старалась эту тему не обсуждать и, вернувшись в Москву, полностью погрузилась в работу.

В Германии ощущался некий спад интереса к сложившейся ситуации. Люди стали забывать то ли от отсутствия каких-либо новых новостей, то ли потому, что с самого начала не были заинтересованы произошедшим по-настоящему. Многие были равнодушны к семье Мерч как к политикам, интеллигенции с достатком и репутацией, которые наконец пошатнулись, будто справедливость обратила внимание на то, что не все же коту в масле кататься. А вот если бы горе случилось в соседнем доме, где все равны, у ключника или столяра, тогда бы все сразу же прониклись сочувствием к чужому несчастью.

Полиция не понимала того, что происходит. Вызванный совместными силами полиции, семьи Адрианы и журналистами ошеломительный ажиотаж не дал никаких результатов. Полиция тщательно следила за всем, что происходило в различных городах страны, отслеживала бывалых преступников, находящихся на свободе, контролировала больницы, морги, известные им пристанища бедолаг, вокзалы, аэропорты, припортовые города и сами порты, исходя из огромного количества выдвинутых ими версий произошедшего. Поиски велись во всех слоях, но все было безрезультатно. Информация извне, от свидетелей, очевидцев, просто людей, которые могли что-то вспомнить, видя новостные каналы и слыша ажиотаж вокруг трех имен – Джон, Адриана и Эван, была на нуле.

Джон Рихтер, Адриана Мерч и Эван Кениг будто провалились сквозь землю.

Детство Эвана прошло в пригороде Кельна, в маленьком городке Брюль с небольшим населением, от чего город казался уютным, а люди, живущие в нем, дружелюбными. Но в сезон Брюль становился шумным из-за большого количества туристов, желающих посмотреть на дворец Аугустусбург и охотничий замок, возведенные в восемнадцатом веке.

Детские воспоминания считаются трепетными и милыми, но Эван невольно морщился и вздрагивал, когда в памяти возникали эпизоды из детства.

Он был единственным ребенком в семье, но все равно часто оставался один со своими чувствами, без поддержки, похвалы, защиты и заботы, ему не хватало любви родителей, они были очень увлечены друг другом. И не то чтобы между ними была безумная любовь, наоборот, в доме постоянно гремели крики и брань отца Эвана из-за его ревности к матери. Супруги из сладостных объятий, признаний в любви погружались в разочарование друг другом, нарастало напряжение из-за ребенка, к которому муж ревновал свою жену. Все шло по кругу. Агрессия скапливалась и превращалась со стороны мужчины в акт насилия в виде оскорблений, унижений, он выгонял жену с ребенком на улицу и винил ее в том, что они сами его до этого довели. А затем все отрицалось, до извинений старший Кениг редко снисходил, но отшутиться, поклясться, что такого больше не повторится, было его обыкновением.

Когда отец выпивал, всегда закатывал скандал. Мама научила Эвана в такие моменты прятаться под кровать, что он и делал, считая это их с мамой тайной. Когда отец уходил или засыпал, напившись, мама приходила, доставала Эвана из-под кровати, укладывала в кровать и, нежно проводя по волосам, произносила: «Не бойся, малыш, все спокойно, пора спать».

Однажды Эван возвращался из школы. Природа благоухала, наступила весна, и город казался красивее прежнего.

Эван шел домой, размахивая портфелем. Солнце на улице светило словно ярче, повсюду можно было встретить улыбающиеся лица прохожих. Из его груди рвался свет, а лицо озарялось улыбкой, ведь дома его наверняка ждут. Мир будто казался добрее прежнего. Его радовало все кругом. Через месяц у него день рождения! Эта мысль не давала ему покоя. День рождения был его любимым днем, ему казалось, что в этот день родители его по-настоящему любят. Не было ни одного дня рождения Эвана, когда бы мама с папой не улыбались ему, мама готовила торт, украшала дом, а в хорошую погоду – и задний двор, и тогда папа разрешал пригласить двух имеющихся у Эвана друзей: мальчика Конора и девочку Люсель.

С Люсель Эван подружился в возрасте шести лет, когда они оказались одноклассниками в школе. Вот уже три года они ходили туда вместе, запускали в пруду кораблики и смешили друг друга детскими историями. А недавно Люсель пошла в художественный класс, после чего Эван стал получать от нее рисунки – как он бежит за бабочкой, играет с мячом. Последние такие рисунки Эван принял, скрипя зубами. Рисунки были неудачными, бумага – слишком шероховатой и неприятной на ощупь. Люсель вот уже несколько недель на него особенно смотрела, какой-то блеск был виден в ее взгляде. Конор тоже это замечал, когда они гуляли вместе. Однажды, проводив Люсель домой, они направлялись в сторону своих улиц, и Конор произнес:

– Ты знаешь, Эв, мне кажется, Люсель влюблена в тебя.

Эван остановился. Он ощутил, как внутри появилось сильное раздражение, и тихо проговорил:

– Глупая девчонка! – и, не услышав, что ответил Конор, продолжил идти.

Единственная его любовь – это мама, и так будет всегда, всю жизнь! И даже отец не сможет ослабить эту привязанность! Ведь он не упускал возможности пожурить его: «Вечно за мамкиной юбкой» или «Господи, почему на свет сразу же не появилась девчонка?» А иногда, читая воскресную газету, замечая, как Эван пристально наблюдает за мамой, как та собирается на ярмарку за свежими продуктами, резко бросал: «Может, пойдешь с мамочкой, поможешь выбрать яйца, у тебя хорошо получится!» Эван не отвечал отцу и в душе даже не злился на него. Скорее, он не обращал на него внимания и рос счастливым своею любовью к маме. К доброй, такой же тихой, терпящей нападки отца.

Только в худшие моменты он злился на отца, когда тот кричал на маму или когда из спальни родителей Эван слышал резкие хлопки, и уже на утро, глядя на мамино лицо, понимал, что папа ее бил.

Часто Эвану приходилось видеть, как отец, приходящий домой пьяным поздно вечером, приставал к маме. Сначала просто с расспросами: «Где ты была, кто приходил к нам в дом?!» и другими грязными словами, на которые та старалась успокоить его, покладисто отвечая на вопросы, оскорбляющие и намекающие на ее порочность. Но тот задирался сильнее, на просьбы не кричать, чтобы не разбудить Эвана, он, наоборот, больше заводился, и тогда мама начинала тихо рыдать от безысходности, одолевающей ее в такие моменты. Но ни ее слезы, ни появление испуганного Эвана на кухне не усмиряли пыл отца. Видя Эвана, боясь, что отец может тронуть его, мама начинала молить сквозь слезы: «Эван, прошу тебя, иди в постель, уходи в свою комнату».

И тогда, замечая, как она заботится об Эване, отец впадал в ярость, бил ее со страшным лицом, на котором проступало жуткое исступление. Эван бежал в комнату, к заветному убежищу под кроватью, или закрывал лицо руками и прижимался к стене. Даже так он видел и слышал, как отец называл маму грязными словами, а иногда задирал платье и расстегивал свои брюки, не обращая внимания на то, где находится Эван в этот момент.

Когда отец бывал на работе, мама любила Эвана больше всех на свете. Была внимательна, играла с ним, читала книжки. Эван не был трусом: он не давал себя в обиду в школе, заступался за Люсель. Но отцу он ничего сказать не мог, поэтому, когда наблюдал ужасные вещи в доме, залезал под кровать и плакал.

Мальчик очень сильно был зависим от внимания мамы и всячески его завоевывал, то помогая ей на кухне, по дому, то, наоборот, что-то роняя или изображая, что он падает или больно ударяется, отчего громко начинал реветь. Он часами наблюдал за ней. Она ходила по дому, убиралась, поливала цветы, протирала окна. У нее была копна густых светлых волос, завивающихся на концах и спадающих на плечи и грудь легкими локонами. Небесно-голубые глаза и белоснежная улыбка завораживали. Мама была стройной, с пышной грудью. Когда она куда-то собиралась, то часто не закрывала дверь в спальню. Тогда Эван не упускал возможности пройти мимо, наблюдая за ней, и видел, как мама, подняв ногу на кровать, слегка наклонившись вперед, прогибая спину, натягивала на ногу чулок. В такие моменты Эван боготворил мать, восхищался ею – такой красивой, грациозной не может быть больше никто.

Он уже подходил к дому, когда заметил вдалеке перебегающего дорогу человека. Он сразу же узнал отца, хотя было уже шесть вечера и город заполнялся вечерней дымкой. По походке и поднятому воротнику это точно был папа. «Как хорошо, что его не будет в этот вечер дома, скорее, пошел к своему приятелю в бар и вернется уже за полночь, а я смогу поговорить с мамой, наверняка она сейчас на кухне в своем фартуке и что-нибудь готовит», – подумал Эван. Он просиял и быстрее побежал домой.

Он открыл входную дверь. Его встретила необычная тишина, как будто мамы тоже не было дома. Но отблеск света на лестнице перед ним, исходящий со стороны ванной второго этажа, убеждал его, что мама дома и, скорее всего, именно там. Эван судорожно вздохнул. По телу прошла дрожь. Тишина давила. Сердце застучало у самого горла. Не в состоянии произнести ни звука, он начал медленно подниматься. Скрип, на который раньше он не обращал внимания, на этот раз звучал особенно мерзко и звонко в кромешной тишине. Поднявшись на все ступеньки, он оказался лицом к стене. Слева от него располагалась спальня родителей. Справа – общая ванная, дверь в которую была открыта и откуда бил яркий свет.

Нужно всего лишь повернуть голову направо. Почему же так тихо и неуютно? Холод пронял его. Он услышал, как капля упала на кафельный пол. Он знал этот звук. В детстве, моясь в ванне, он мечтал, что мама придет к нему с полотенцем, укутает и отнесет в кровать. Никто не приходил, а он никогда не вытирался сам, поэтому, вылезая из ванны, он слышал звук множества капель, падающих с него на пол.

Услышав знакомый звук, он резко повернул голову вправо. Мама Эвана висела на крюке от люстры за перевязанные веревкой руки, ее тело обмякло, голова смотрела вниз, груди были поджаты руками друг к другу и по-прежнему имели идеальную форму. Она была абсолютно голой, ее прекрасное тело испещрили раны. Их было много – на животе, бедрах, руках. Порезы были резкими, не рваными, сильными, из них уже перестала течь кровь. Она вся собралась на полу. Алая, словно зеркальное полотно, она отражала маму.

Оцепеневший Эван сделал шаг вперед. Может, ему мерещится? Разве это возможно? Он не понимал, что это правда, не верил, что это его мама. Эван тихо произнес дрожащим голосом: «Мама?», продолжая делать шаги. И тут же запах свежей крови ударил ему в ноздри так, что ему пришлось зажать рот и нос, чтобы сбить приступ рвоты. Он огляделся, рядом с мамой ничего не было, он сбежал вниз по лестнице, схватил кухонный нож. Вернувшись наверх, он снова вошел в ванную, испортил мамино отражение на полу и встал испачканными в крови ботинками на край ванны. Эван вытянул руки вверх к крюку, схватил веревку и резкими движениями начал резать ее ножом. Почувствовав, как скользят ботинки, Эван посмотрел вниз и увидел в оставшейся луже крови сосредоточенный взгляд матери, направленный ровно на него. Ее тело слегка раскачивалось. Его проняло холодом. Что происходит? Почему мама раскачивается?.. Он выбежал из ванной с невероятной скоростью. Прежде белоснежные обои, чистые деревянные ступени, перила – все вокруг покрылось кровью. Его обувь, одежда, руки и даже лицо отливали красным. Распахнув дверь, через которую он вошел в дом, он почувствовал на себе тепло весеннего ветерка. Он увидел ту самую улицу, по которой полчаса назад бежал, радостно торопясь домой. Эван закричал, он услышал звук собственного крика словно со стороны. Крик души, рев сердца.

Эван очнулся в светлой комнате. От яркого света глаза едва открывались. В ту же минуту, как ему удалось это сделать, в комнату вошла женщина, одетая в белую рубашку, заправленную в темные брюки. Она подошла к койке, на которой лежал Эван, и со спокойным выражением лица произнесла:

– Здравствуй, Эван, – она внимательно его рассматривала.

Эван смог широко открыть глаза. В голове была странная тупая пустота – мыслей совсем не было, взгляд устремлялся в одну точку.

– Эван, ты помнишь, что с тобой произошло? – произнесла женщина бархатным голосом.

Ему казалось, что он напряг каждую клеточку нутра, чтобы хоть что-то пришло ему на ум, но от этого толку не было никакого, наоборот, левую сторону головы пронзила резкая боль, от которой он снова сильно зажмурился. Женщина подождала еще минуту, прежде чем продолжить:

– Эван, не бойся, врачи предупредили, что память вернется нескоро. Я здесь, чтобы рассказать тебе, что с тобой случилось, и помочь разобраться в ситуации.

Он расслабил глаза, перестал их так сильно жмурить, но не открыл полностью. «Где я? Где мои родители? Что случилось? Почему так болит голова?» Его глаза забегали. Какой-то аппарат рядом стал подавать звуковой сигнал. В комнату торопливо входили люди, много людей, все в белых халатах. И вдруг все вокруг – стены, свет, люди, все, что было до этого светлым, стало покрываться алой пеленой.

– Ваши расспросы только повредят моему сыну. Вы представляете, что он пережил? – настойчиво говорил мужчина и, не дав времени на ответ, продолжил, уже с большим напором: – Вы же были на месте преступления, видели, что произошло, – раздражение мужчины перешло в размахивание руками перед лицом надоевшей ему женщины, – видели тело моей жены, я тоже все это видел и до сих пор не могу спать, а что же чувствует он? – смотрел мужчина с презрением на женщину, – ему скоро исполняется всего десять, и неизвестно, оправится ли он к этому времени!

Шмидт терпеливо выслушала тираду. Когда мужчина замолчал, она на всякий случай сделала паузу, но он ничего не собирался добавлять. Значит, можно отвечать. Набрав побольше воздуха, она начала быстро говорить, потому что мужчина явно был из тех людей, которые без труда перебивают собеседников:

– Я все понимаю, мистер Кениг, но мальчика обнаружила соседка из дома напротив, когда он, выйдя из своего дома, побрел по улице, оставляя за собой кровавые следы. Его руки тоже были запачканы, и он кричал одну единственную фразу: «Я убил свою маму. Я убийца».

Заметив на лице мужчины насмешку, она скрестила руки на груди, обороняясь от него ментально.

– Мистер Кениг, – сказала она, – как вам, полагаю, известно, я являюсь представителем Югендамта, и, в отличие от ювенальной юстиции, которая тоже заинтересовалась этим делом, я хочу защитить вашего сына и следить за тем, чтобы в ходе расспросов полиции его права не нарушались. А также я хочу оказывать психологическую поддержку вашему ребенку…

– Мисс, – все-таки перебил ее Кениг, – если нам понадобится защита, мы обратимся за помощью к адвокату. А психологическую помощь, позвольте, я буду оказывать своему сыну сам, – он хотел было развернуться, но разве она может дать ему так просто уйти?

Шмидт воскликнула:

– Мистер Кениг! У вашего ребенка сильнейшее нервное потрясение, он уже длительное время находится в состоянии шока, врачи делают все возможное. Но его положение очень серьезное, детская психика может не выдержать, и он может получить психологическую травму, которая отразится на всей его жизни, – миролюбивым голосом произнесла она.

Кениг, сделав большой вдох, а затем выдох, сделав шеей один круг и опустив плечи, сдержав бросающееся в глаза раздражение, накопившееся от диалога, смягчил интонацию, но с гневным выражением лица ничего поделать так и не смог, и заключил:

– Мисс Шмидт! Я очень вам признателен, но я так же являюсь неким представителем своего ребенка, и позвольте мне, пока Эван не в состоянии справляться сам, решать за него, что ему необходимо.

Отец Эвана развернулся и пошел прочь.

Эван пришел в себя на следующее утро. Врач осмотрел его и под натиском дежуривших круглосуточно в больнице полицейских составил заключение, где обозначил состояние мальчика удовлетворительно-стабильным. Органы начали свою работу.

Эван провел в больнице три месяца, и это было продолжением кошмара, который он пережил в ванной своего дома. Его постоянно допрашивали, все время разные люди – полицейские, врачи, какие-то незнакомцы, отец. Вопросы повторялись множество раз. Каждый день ему причиняли боль – вставляли нож в одну и ту же рану на груди. Она не успевала ни зажить, ни перестать кровоточить, а новый посетитель приходил и своими вопросами снова ударом вонзал ему острие между ребер, разбрызгивая кровь. Все спрашивали о маме, а он от своей боли едва дышал. Эван пытался рассказать все, что он помнил, но он и сам удивлялся, как какие-то детали в его памяти со временем расплываются. С каждым вопросом он помнил меньше и меньше, путался в воспоминаниях, кровавая ванна и веревка на крюке… «Откуда взялся нож? У него был нож? А кто перерезал веревку? Как он оказался на этом крюке?» – крутилось у Эвана в голове, и он не знал, где искать ответы и почему вопросы задают ему. Ему снились жуткие кошмары, по ночам его бросало в жар, он мог закричать, заплакать. Ему снилась мама. Она то кричала, то звала его на помощь, иногда ему снилось, будто он наблюдает за ней, а она собирается в своей спальне, как вдруг кто-то врывается в дом и начинает стрелять. Всегда все сны были кошмарами. После пробуждения первые десять секунд перед глазами стояла кровавая пелена.

Эвана настораживало, но в то же время и радовало поведение отца. Он был всегда рядом, иногда даже оставался с ним на ночь, присутствовал на допросах, часто садился рядом и держал за руку. Эвана это очень удивляло, ведь раньше папа никогда не был таким, но зато он чувствовал заботу. Отец разговаривал с сыном, поддерживал его, заботился о том, чтобы к Эвану как можно реже приходили люди, помимо врачей, одобрял поведение мальчика. Столько внимания он не получал, даже когда была жива мама.

Однажды, когда Эван уже полностью пришел в себя и находился в больнице только потому, что отец продолжал заниматься поиском нового для них с сыном жилья, к Эвану в палату зашла Шмидт.

Она редко заходила к мальчику. Ей не удавалось это сделать из-за подозрительно сильного нежелания отца видеть ее в палате. Ранее ей лишь урывками удавалось беседовать с Эваном. Несмотря на небольшой материал, который ей удалось собрать, она составила увесистый отчет по этому делу, в отношении портрета семьи, состояния Эвана в полной семье, смерти матери, портрет отца мальчика и состояния Эвана на данный момент, в ходе реабилитации. Шмидт уже несколько лет работала в Югендамте и знала, как отличить счастливого ребенка от запуганного и несчастного, знала, что такие трагедии в благополучных семьях обычно не случаются и это не совпадение. Она с самой первой встречи с отцом Эвана, видя его нежелание в оказании помощи ребенку людьми со стороны, понимала, что семья непростая, любви отца к ребенку нет, и по тому, как Кениг-старший общался с ней, сделала вывод о деспотичности и неуравновешенности этого человека и с каждым днем подкрепляла свое мнение, а также и материалы к делу по нему.

Эван лежал на больничной койке.

– Бедный малыш! – с сожалением, зайдя в палату и увидев Эвана, произнесла Шмидт.

Эван поднял на нее большие зеленые глаза, и ее сердце защемило от боли. Как же помочь этому ребенку? По ее рукам будто бегал ток, они рвались прижать мальчика к себе, укрыть от зла, блуждающего вокруг везде, баюкать и окутать теплом и любовью.

– Эван, дорогой, здравствуй, врачи сказали, что ты сегодня едешь домой, в новый дом со своим папой, ты рад? Как ты себя чувствуешь? – мягко, садясь на кровать, спросила она.

– Мисс Шмидт, я так рад вас видеть, я буду скучать по вам! – немного помедлив, добавил: – Да, сегодня папа заберет меня, – тон мальчика сменился с радостного на робкий, тихий и немного грустный, в глазах появилась печаль.

Шмидт была добра к мальчику и приносила ему сладкое и свежие выпуски подростковых журналов, в отличие от отца, который зачастую являлся с пустыми руками.

– Ты рад, что вы будете жить в новом месте? – заинтересовалась женщина, погладив мальчика по волосам, придвинувшись к нему.

– Конечно, рад, – совсем не радостно ответил Эван и смущенно уставился на свои маленькие руки, стал рассматривать их, нахмурив брови. Его черные густые ресницы трепетали, Эван часто моргал.

Шмидт сцепила руки, снова рвущиеся обнять мальчика.

– Эван, скажи, ты любишь папу? Он так же добр к тебе, как и я? – с нежностью в голосе пыталась разговорить его женщина, испытывающая к нему такой безмерный трепет и так остро чувствующая его боль.

– Да, – сухо ответил он, все еще не поднимая головы.

Шмидт кивнула. Эван не больно хочет идти на контакт, но у нее оставались к нему вопросы, и она должна их задать.

– А он, Эван, любит тебя? – спросила чуть торопливо Шмидт, боясь упустить момент того, как они стали чуть ближе с ним.

– Да, – ответ был неуверенным. Мельком Эван поднял голову, посмотрев на Шмидт. Их взгляды встретились, с глаз мальчика скатились скопившиеся слезы, щекочущие ресницы, словно бусинки, не задержавшись на лице, упали вниз и затерялись в белье.

– Ну что ты, что ты, мой хороший, – сердце Шмидт снова встрепенулось.

Она обняла Эвана обеими руками. Шмидт видела, какой мальчик трогательный, чувствовала, что это все от матери, и ей становилось горестно при мысли, что будет дальше с ним. Она сдержала влагу в глазах, отведя взгляд вбок, перевела дух и продолжила:

– Это хорошо. Мы всегда будем рядом с тобой в самых сложных для тебя ситуациях. Я положу в твой рюкзачок свою визитку. Если ты захочешь поболтать, звони мне в любое время, особенно если что-то забеспокоит тебя. Договорились, малыш? – заверила она ребенка.

– Да, мисс Шмидт, – Эван приободрился, будто почувствовав заботу о себе.

– Зови меня просто Норма, – произнесла она, положив руку на теплую ладонь Эвана.

Она медленно поднялась с кровати и подошла к столу, находящемуся напротив кровати, положила в рюкзак карточку и направилась к выходу.

– Мисс Шмидт… точнее… Норма, – торопливо поправился Эван, – у вас когда-нибудь было такое, что вам казалось, будто вы что-то видели или не видели?

Она взволнованно остановилась. Шмидт раньше пыталась развить с Эваном подобные темы, услышать от него что-то, какую-то зацепку, помочь вспомнить то, что, возможно, он мог забыть со дня трагедии, но мальчик был слишком замкнут. А тут он сам задал ей вопрос, который наводил на мысли. Она медленно повернулась к нему, будто к зверьку, которого страшно спугнуть.

– Почему ты спрашиваешь это? – мягко сказала Шмидт. – Что ты имеешь в виду?

– Потому что, – Эван перешел на шепот, его и без того большие глаза стали еще шире, в них появился страх. Брови приподнялись и немного свелись. – Я видел своего отца в тот день возле дома, когда шел из школы.

Эван резко замолчал, его взгляд остановился. Наступила мертвая тишина. Глаза Эвана расширились и заблестели, наполнившись слезами, и Шмидт развернулась на сто восемьдесят градусов, буквально на одной ноге.

Перед ней стоял отец Эвана, его лицо было не таким, как прежде, оно уже не излучало уверенность, а наводило страх, исказившись гневом.

– Мисс Шмидт! – рявкнул он, – вы опять здесь, мы вроде с вами уже разговаривали, и я вам говорил, что не хочу вас здесь видеть! Мне придется обратиться за помощью к своему адвокату. Посмотрите на Эвана, – рукой он указал в сторону ребенка, – он плачет! – он подошел быстрым шагом к женщине и, уставившись на нее, сказал: – Вы пытаетесь вынюхать то, чего нет, сводя с ума ребенка. Оставьте нас в покое, Шмидт! – процедил он сквозь зубы.

Шмидт не слушала всего, что он ей говорил. Она повернулась к Эвану и сказала:

– Эван, ничего не бойся, мы скоро увидимся с тобой.

Она обошла Кенига, презрительно окинув его взглядом, и вышла из палаты.

Она бежала по коридору к телефонной будке, с нее слетел белый халат, накинутый на плечи. Сердце громыхало в груди, как барабан, по которому нещадно стучит шаман, напуганный бурей. Эван! Эван… который сейчас останется наедине с этим ублюдком, поедет с ним в незнакомый дом. Кому звонить, кого звать на помощь?.. Есть всего один вариант. Она позвонила начальнику своего отдела.

– Мистер Мюллер, простите, что поздно беспокою, это Шмидт! – запыхаясь, выпалила она.

– Что у тебя, Шмидт? – серьезным размеренным тоном, как обычно, ответил он.

– Дело очень срочное, – она задыхалась от волнения, ее сердце колошматилось. – Эвана Кенига сегодня выписывают из больницы, я зашла к нему, чтобы попрощаться, мы с ним поговорили, и, как только я собралась уходить, перед самым моим уходом он сказал мне, что видел своего отца возле дома, перед тем как обнаружил мертвую мать. И в тот момент в палату зашел его отец, – на одном дыхании, торопясь, доложила она, проглатывая некоторые окончания слов.

– Шмидт, ты уверена, что правильно поняла то, что тебе хотел сказать парень? – удивленно, но не очень заинтересованно уточнил начальник.

– Конечно! Я и раньше замечала, что мальчик что-то знает, но не говорит, потому что он запуган, все это имеется в моем отчете, он решил сказать мне это, потому что боится, – с полной уверенностью того, что она обладает всей информацией, заявила Норма.

– Стоп, Шмидт, несколько месяцев команда полицейских работала над этим делом, и версия, в которой отец попадал под подозрение, отработана, они не нашли на него ни одной зацепки. Из отчетов следует, что мальчик ни разу не говорил, что он видел отца в тот вечер, не жаловался на отца, что тот обижал его самого или его мать, – основательно и размеренно, но с легкой ноткой раздраженности стоял на своем начальник. – Ты слишком взволнована, я понимаю, дело серьезное… – Мюллер постарался не раздражаться, успокоить свою впечатлительную сотрудницу, но та его прервала:

– Он напуган! – воскликнула она. – Всегда был напуган, а сейчас – особенно, – Норма теряла самообладание, переходя на крик. – Послушайте, я не уверена, вошел Кениг после того, как Эван сказал мне, что видел его, или до. Но он видел, что мальчик испугался, увидев его. И если даже он не слышал, что именно сообщил мне Эван, то он может или догадаться, или заставить Эвана рассказать все ему, – она нервно топталась на одном месте, теребя пальцами свою сумку, голос ее дрожал.

– Норма, я понимаю тебя, ты переживаешь за мальчишку, но мы не полиция, и ему всего десять лет, он мог все это придумать, чтобы привлечь твое внимание к себе…

Шмидт перебила Мюллера:

– Но я знаю, что это все правда! Я ждала этого, когда Эван даст нам понять, что все не так просто! – завопила она, ударяя при этом по панели, на которую был подвешен телефон.

– Иногда мы слышим то, что хотим слышать. Дописывай свой отчет, и я жду завтра его на столе, – начальнику совсем не понравилась манера, в которой Шмидт позволила себе говорить с ним, и он не собирался из-за ее домыслов взваливать на себя ответственность. – Передашь мне отчет, и дело закрыто, – послышался строгий тон в телефоне. И тут же – звук брошенной трубки.

Она не спала всю ночь, а утром, опустошенная, с чувством полной ничтожности, переступила порог пустого кабинета начальника и положила папку на стол.

Весь день в голове звучал голос мальчика, каждый раз он говорил ей что-то новое. Но на самом деле звонков не было. Несколько раз она хватала трубку, начинала набирать его номер и резко бросала телефон. Нельзя, нельзя вызывать подозрения отца и навлекать на бедного Эвана беду!

Выйдя из больницы и оказавшись на свежем воздухе, Эван замедлился. Голова закружилась. В ногах будто не было сил, какая-то зябкость просквозила во всем теле, от чего он съежился. Он захотел скорее оказаться снова в кровати.

За пределами больницы он чувствовал себя менее уверенно. Отец шел рядом, неся его вещи, а свободной рукой держал его за плечо. Но Эвана это больше сковывало, чем оберегало. Они сели в такси и стали отъезжать от здания, которое в последнее время было местом спокойствия. Местом, в котором о нем заботились и переживали. Здесь он улыбался чаще, чем за все десять лет жизни с мамой и папой.

И все равно дом для него был именно тот, где они жили втроем. И сейчас он ехал именно в тот дом, он представлял свою родную лужайку, светило яркое солнце, именно такое, какое бывало, когда они с мамой проводили вместе время на лужайке. Вот он слышит позади себя мамин звонкий смех, и сам, расплывшись в улыбке, поворачивается на любимый тембр, видит порог ванной, дверь закрыта, но из дверной щели, прямо по полу, к его ногам течет, закручиваясь в потоки, тягучая вязкая алая кровь. И больше ни солнца, ни смеха. Эван кричит.

– Эван, Эван! – грубый голос звал его все громче. – Эван!

Эван протер глаза, по спине и лбу текли капли пота, по щекам – жгучие слезинки.

– Извини, пап, я заснул.

– Я уже понял это, потерпи чуть-чуть, скоро уже приедем, вон там мы будем с тобой жить, – и он показал пальцем на дом, к которому они подъезжали.

Водитель сбавил скорость.

Так у Эвана началась новая жизнь. Еще страшнее и ужаснее прежней.

После смерти жены дом пришлось продать по двум причинам: первая – по советам психологов, с целью уберечь сына от потрясений, вторая – из-за потребности в деньгах.

Смерть жены полиция признала убийством с целью ограбления. А точнее сказать, следствие посчитало, что грабители проникли в дом (их количество так и не было установлено), так как свет в окнах не горел. Затем они обнаружили жену в ванной комнате, зверски изрезали и подвесили на крюк от люстры. Момент того, как они скрылись из дома и появился Эван, не находил логической связи. Весомый свидетель по делу был лишь один – это соседка, обнаружившая перепачканного кровью Эвана на улице. В общем, из-за ограбления Кениг-старший остался в бедственном положении, и даже на похороны жены не было денег. Естественно, по второй причине он выставил дом на продажу. Сделка состоялась очень быстро, так как цену Кениг обозначил самостоятельно – не тратить же последние деньги на оценщиков?! Да, цена была смешная, но деньги нужны сейчас, а потом он как-нибудь выкрутится…

Вырученные от продажи дома деньги Кениг промотал на карточные игры, оставшись при этом еще и должным. На скромные похороны жены, без отпевания и прочих изысков, новый костюм, оформление страховки, которой не было у мальчишки ранее, когда он попал в госпиталь, Кениг занял у неравнодушных, уже бывших, соседей. Кениг не имел возможности выпивать целыми днями, как ему этого хотелось, потому что днем ему приходилось навещать сына, а там заодно общаться с полицейскими, противной мисс Шмидт и два раза даже с прессой. С журналистами он делал это с удовольствием. Когда все «официальные» мероприятия заканчивались, он отправлялся в бар, к своему другу, который, кстати, и подтвердил алиби для Кенига в день убийства, сказав, что они вместе до самой ночи выпивали в его баре, и даже после того, как все посетители уже ушли.

На радость Кенига, за время того, как сын находился в клинике, ему назначили пособие по потере супруги благодаря той самой мисс Шмидт. Естественно, что она поспособствовала в этом вопросе только ради Эвана, разузнав, что Кениг перестал ходить на работу. При жизни супруга Кенига зарабатывала не хуже мужа, а иногда и больше него. Утром, проводив сына в школу, она шла на почту, где забирала почтовые отправления, которые затем разносила по домам, эта работа занимала не так много времени, но и была не слишком хорошо оплачиваемой. На разнос почты уходило полдня, остальные полдня были свободны. Она всегда торопилась домой, Кенигу не нужно было повода для вспышек ревности, и он всегда следил за тем, задерживается ли она. Поэтому вторая работа была на дому, она брала заказы у женщин, желающих хорошо и изысканно выглядеть, так как хорошо умела шить и вязать. Заказов было много. Женщины, у которых хорошо зарабатывали мужья, никогда не жалели на себя денег.

Кениг получил деньги сразу же за три месяца пребывания Эвана в больнице, и только благодаря им смог снять квартиру в квартале для малоимущих. Ну что же, хоть какая-то польза от мальчишки. Квартира была очень скромной: одна комната, маленькая кухня, кладовая, прихожей не было, при входе в квартиру сразу же попадаешь в комнату. В комнате были диван и разборное кресло, которое Кениг перенес в кладовую, куда определил жить сына. Кресло поместилось по ширине, но в разборном виде дверь уже не закрывалась.

В первые же дни Эван понял, что такого отношения от отца, как было во время его пребывания в больнице, больше никогда не будет. Он узнавал того жестокого, грубого человека, с которым прожил все девять, а точнее, уже десять лет, ведь пока он был в больнице, ему исполнилось десять, и этот день рождения отличался тем, что его просто не было. Папа не выделил даже словом этот день, а Эван сам не решился напомнить о нем.

Эван снова пошел в школу. Он ловил на себе взгляды людей, а бывало даже, замечал, как не только дети, но и взрослые бурно перешептывались, увидев его. Эван перестал общаться с Люсель и Конором. Отец не давал ему на школьные обеды, поэтому он все чаще и чаще оставался голодным. Дом весь был завален бутылками из-под пива, вечернего ужина Эван не заставал. Денег оставалось все меньше, и стало не хватать на таблетки, которые были выписаны Эвану для продолжения лечения. И ему начали сниться кошмары. Он просыпался весь мокрый, снимал свою единственную пижаму, вешал ее на спинку кресла и ложился обратно голым, молясь о том, чтобы быстрее заснуть.

Одна ночь запомнилась ему больше других. Ему снилась мама, потом Люсель, она позвонила в дверь их с папой квартиры и, когда Эван открыл, протянула ему свой рисунок. Он был сложен вдвое, Эван развернул его и увидел себя рядом с окровавленным телом мамы, а в руке у него был нож. «Я убил ее», – тихо, утвердительно произнес он. «Да, это ты», – ответила Люсель маминым голосом. Эван не кричал, он молча проснулся и, открыв глаза, почувствовал обжигающие слезинки на щеках.

Эван давно перестал кричать, у него больше не было сил. Он научился жить с этим ужасом. Тихо встав, почти не моргая, отчужденно глядя под ноги, он побрел на кухню – в горле пересохло. Завернув на кухню, он увидел свет тусклой лампы. Эван притаился и спрятался обратно за угол. За столом сидел отец, склонившись. Он явно был нетрезв, по щекам бежали слезы, рука держала прозрачный стакан, стоявший на столе, в другой руке он держал какую-то карточку. Кажется, фотографию. Отец что-то говорил, Эван не разбирал слов, язык отца сильно заплетался.

Эван раньше никогда не видел отца плачущим, он часто видел, как плакала мама, видел свои слезы, но только не отца. Скорее всего, на фото мама… Отец в расстроенных чувствах… Внутри Эвана зарождался импульс. Он может подойти к нему, сесть на колени, ведь за столько времени после трагедии они ни разу не поговорили о случившемся, папа ни разу не сказал Эвану: «Ты ни в чем не виноват», не погладил по голове. А ведь Эвану столько пришлось пережить, и он мечтал, чтобы единственный теперь уже близкий человек позаботился и утешил его.

Эван сделал неуверенный шаг, потом еще один и еще, перед тем как отец заметил его и поднял голову. Их глаза встретились. Эвану захотелось улыбнуться папе, совсем слегка, уголками губ, хотя в последнее время считал, что он больше никогда не улыбнется. Сейчас улыбка нужна, чтобы папа понял его настрой и поддержку. Но Эвана пронзил такой холод, он увидел такой хищный взгляд, будто никаких слез-то и не было, будто это часть нового кошмара. Эван вздрогнул. Его парализовало от страха. Отец вскочил и процедил:

– Что, насмехаешься надо мной, сосунок?

Эван не успел ничего ответить, как отец подскочил к нему, схватил за горло обеими руками так, что его ноги оторвались от пола.

– Я задушу тебя этими руками, и ты больше никогда не увидишь белый свет, полетишь к своей шлюхе-матери!

Эван смотрел на него, прямо в глаза. Он не видел глаза отца так близко никогда. У него были достаточно красивые карие глаза, и лишь на радужке виднелся оливковый отблеск. Он не слышал, что говорит отец. В голове возникли такие родные мамины глаза. Слезы потекли по лицу Эвана. Он произнес еле слышно:

– Папа, не надо, пожалуйста, не надо.

Все поплыло. Папино лицо, какой-то крик, кругом крик, потолок. Эван потерял сознание.

Он очнулся, когда в квартире начало светать. Эван открыл глаза и рассеянно огляделся. Он сидел на стуле, его руки были связаны за спинкой веревкой, ноги примотаны скотчем к ножкам стула. Кениг сидел перед ним и ждал, когда мальчишка полностью придет в себя.

– Мальчик, ты знаешь, почему ты не похож на меня? Знаешь, почему глаза не мои? Характер не мой? Руки не мои? – сделав ударение на слове «мальчик», спросил Кениг.

Тот очень медленно, не сводя с него глаз, покачал головой.

– Я задал тебе вопрос! – со злостью добавил: – Отвечай, когда с тобой говорят, или мать тебя так ничему и не научила?! – с издевкой рявкнул он.

Эвана затрясло. Что же за забитое безмолвное существо?! Кениг резко вскочил и приблизился. Ярость бурлящей пучиной поднималась в нем.

– Нет, нет, я не знаю, – быстро, испугавшись, проговорил Эван.

– А то, что твоя мать была шлюхой, знаешь?! – Кениг наклонился и уперся лбом в лоб мальчишки, свирепо дыша на него.

Тот поежился. Из глаз снова потекли слезы. Было видно, как он старается, чтобы его голос не дрожал, и ответил:

– Нет.

Кениг подвинул стул, стоящий перед Эваном, еще ближе и сел на него.

– Тогда я тебе сейчас все быстро расскажу. Прежде чем ты, маленький урод, появился на свет, – все слова, оскорбляющие жену и самого Эвана, он говорил с особым ударением, стараясь придать этому большое значение, – мы жили с твоей мамой в Амстердаме. Славный был город. Славная была шлюха, твоя мать, – видя, как слово «шлюха» ранило мальчика, мужчина повторил его снова, ухмыляясь каждый раз над вздрагивающим «сосунком». – Мы познакомились с ней в одном квартале Амстердама, в Квартале красных фонарей. Знаешь, что это такое? Что это за квартал?

– Нет, – сухо, сквозь губы ответил Эван, стараясь не расслаблять рот.

– Что – нет? Отвечай правильно! – рявкнул Кениг. Какого черта этот ублюдок говорит ему «нет»?! Он не выносит слово «нет»! И особенно от паршивца! Ярость волной накрыла его, но мальчишка успел ответить до того, как Кениг выпустил пар наружу.

– Простите, я не знаю, – Эван уже не говорил, он с трудом произносил по слогам, его губы тряслись от рвущегося плача.

– Это квартал, где твоя мама торговала своим телом. И я увидел ее, увидел ее тело, ее волосы, я был молодым и очень глупым, я подошел к ней и сказал, что она будет только моей, я увез ее сюда, мы сбежали с ней вместе, она тоже любила меня, мы поженились. И потом в ее животе появился ты, я любил тебя, ты можешь поверить, что я любил тебя? Гладил тебя, когда ты был в ее животе?! Я любил ее еще больше. Я занимался с ней любовью, как никогда раньше, я цедил свое счастье по капле, упивался, я плакал от радости, когда я был в ней. Вот насколько была сладкой для меня твоя мама. Через месяц меня призвали в армию, но я оказался не годен из-за слабого зрения. Но мне и еще кое-что сказали. Как думаешь, что? – и он сразу же продолжил: – Откуда же тебе знать, у тебя же в штанах ничего нет, ты же у нас девчонка. Вечно за маминой юбкой бегал. Сосунок! – с особенной злобой произнес он. – Мне сказали, что я не могу иметь детей. И не мог. Никогда. В тот день я избил ее, точнее, я бил тебя, когда ты был в ней, – он замолчал. Он продолжал молчать, встал со стула, склонив голову и держа ее на кулаке, который плотно прижал ко рту. Он молчал.

– «Чем же я думал, когда решил жениться на этой подобранной, никому не нужной шлюхе? Как она меня окрутила так? Чем? Вся моя жизнь превратилась в тлен из-за нее», – крутились мысли в голове Кенига, ощущающего себя потерянным, не видящим смысла в своем дальнейшем ничтожном существовании.

Кениг стоял неподвижно минуту, две, и только лишь его глаза бегали из стороны в сторону. Мальчишка с ужасом взирал на него, ждал его действий, боялся. Кениг убрал кулак и начал говорить очень медленно:

– Она долго умоляла оставить тебя, она клялась, что это наш ребенок, и ты родился. Вы оба сломали мою жизнь, я тот, кем вы сделали меня. Женщина, которую я любил, которую я хотел любить, предала меня. Я всю жизнь жил и ждал, что она опять придет с животом и, конечно же, не от меня, – его тон постепенно грубел, становился резче и раздражительнее. – Она всю жизнь изменяла мне. Чертова шлюха, чертова шлюха! – он перешел на крик и, выпалив эти слова, снова замолчал, закрыв себе рот кулаком, частичка его жалела о сказанном. Но ровно минута, и он снова повторил: – Шлюха, шлюха, шлюха! – с каждым разом его голос становился слабее, он повторял это снова и снова, и это превратилось в истошное протягивание, в слезах: – Че-е-ертова шлюха-а-а, – завыл в конце он. Он стоял весь мокрый, по его морщинистому толстокожему лицу текли капли пота, ссутулившись, он наклонился к мальчику ближе. – Да, смотри, я плачу! Как никчемный, – жалостливо усмехнулся он сам над собой. – Радуйся, вот что вы сделали со мной! Пускай и твоя мать смотрит на меня, – он поднял лицо в потолок, сделал глубокий вдох, он буквально наполнил полностью легкие и на выдохе приблизился к Эвану, вплотную прижался носом к его носу. – Ты больше никогда не увидишь меня, Эван! – и с размаху ударил его.

Наступила темнота.

После того как утром, очнувшись, сидя на том же стуле, Эван увидел перед собой повешенного отца, он просидел так примерно часа два. Он просто смотрел на него. У отца было испуганное лицо, глаза вытаращены, но прикрыты, синие губы сжаты, подбородок серый. Эван смотрел молча, боялся, что если закричит, то отец вдруг очнется и опять ударит его. Потом Эван начал тихо плакать, потом его затрясло, всего, тряслись губы, руки, ноги, как будто у него очень высокая температура. Как было с ним, когда он однажды заболел. Тело не слушалось его, судороги становились сильнее и болезненнее. Он закричал, неистово, из него вырывались наружу все ангелы, внутри умирал весь свет и рождалась злость. Он злился на себя за то, что не защитил маму, на мужчину, висевшего перед ним.

– «Мама, мама, мама, – отзывался его же голос эхом внутри него. – Что теперь будет со мной? Я тоже умру? Что будет со мной? Почему все так случилось?» – мысли внутри него были настолько оглушающими, они захватили его, он не мог говорить и слышать, что происходило вокруг, словно кто-то поставил жизнь на паузу.

Обеспокоенные соседи сообщили в полицию, что в соседней квартире не прекращаются крики. Когда приехали полицейские, Эван уже не кричал, он хрипел, голоса не было.

– «Странно, все как будто замерло, – неожиданно для себя в какой-то момент Эван начал внутри себя вести монолог, – я почти ничего не чувствую, ни боли от удара, который ощущал раньше, ни чувства голода, ведь я давно не ел. Ничего. Только страх. Мне страшно».

Он перестал говорить, словно никогда и не умел. Шмидт не узнала Эвана. Она шла к тому мальчику, которого видела несколько месяцев назад, и не обнаружила ничего от того Эвана. Она вспоминала день, когда видела его в последний раз. Она вспоминала, как не дождалась его звонка, и винила, конечно, себя.

Эван смотрел всегда ровно перед собой, и был заметен его нервный тик на правом глазу. Его определили в клинику для душевнобольных Шарите, находящуюся в Берлине.

Первые два года Эван не представлял из себя ничего. Существо, так его можно было назвать, не имеющее ни характера, ни увлечений, ни желаний. Он практически ни с кем не общался и проводил время в своей палате. Если он передвигался по этажу отделения, то опускал голову в пол, старался не встречаться с людьми глазами, шел рядом со стеной, хотел раствориться в пространстве. Он часто молча смотрел в окно, как будто ждал кого-то. Знал ли он, что ждать ему некого? Никто не ручался сказать это наверняка. По ночам, страдая бессонницей, он мог наворачивать круги по отделению, издавая странные звуки, то скуление, то плач, при этом сам он не плакал, мог ползать по полу или просто лечь на него, но его всегда быстро возвращали в палату.

Когда Эвану исполнилось тринадцать лет, за ним заметили инфантилизм и в то же время неконтролируемую агрессию. Агрессия, как правило, случалась после того, как ему приходилось общаться с людьми. Несколько раз к нему приезжала мисс Шмидт, но Эван отказывался выходить к ней, и вскоре сама мисс Шмидт перестала ездить.

Неизбежное общение с людьми ему приходилось переживать в моменты общей терапии, когда другие пациенты с такими же психическими расстройствами, как и у Эвана, встречались в одном зале. Это была большая светлая комната, в центре которой обитые бархатом стулья образовывали круг, примерно на двадцать персон. В центре круга стоял еще один стул, на который лечащий врач приглашал одного за другим пациентов и задавал вопросы, также пациенту самому предлагалось высказать то, что ему хотелось сказать. Такая терапия проводилась раз в неделю, и Эван на ней всегда был раздраженным, а иногда даже – агрессивным. Лечащему доктору он постоянно твердил, что ему нравятся больше одиночество и абсолютная тишина, а когда его заставляют посещать общую терапию, он испытывает несдерживаемое раздражение. Объясняя это, он впервые заговорил про различные голоса, которые он слышал в голове помимо своего голоса. От образовывавшегося гула его охватывала паника, где-то в гортани начинало стучать, в горле «вставал» ком, он переставал слышать и понимать, что ему говорят, так как звук был такой, будто его полностью с головой погрузили в воду, под водой его уши закладывало и все звуки вокруг начинали искажаться.

Иногда раздражение и агрессию ему удавалось сдерживать или вымещать на себе самом. Он мог сидеть и щипать себя, не привлекая особого внимания, или сильно сжимать кулаки, отведенные за спину, но иногда он не справлялся, и у него начинался настоящий приступ, тогда он мог наброситься на человека, который оказывался поблизости. Он душил его, плевал в лицо, хватал любые предметы и бросал в него, кричал. В таких случаях его останавливали электрошоком или кололи дозу препарата, который мгновенно приводил в порядок психику и причинял физическую боль, которая сковывала движения и не давала возможности навредить кому-либо. Большинство пациентов в клинике вели себя очень спокойно, и угроза получить именно этот препарат пугала их больше всего. После укола пациент попадал в изолятор, там его подвергали воздействию сильнейших психотропных медикаментов, от которых не было ни сил, ни возможности даже встать с кровати.

К четырнадцати у Эвана были диагностированы несколько форм психических расстройств. К ним относились: абулия, бессонница, парамнезия и яркие обрывы в мыслительном процессе, встречающееся при шизофрении.

Изначально Эван был направлен в больницу, где предполагалось его содержание как сироты и наблюдение врачей за его психологическим состоянием. Но за годы нахождения в клинике Эван долгое время был в себе, не выходил на контакт, что вызвало лишь усугубление недуга. После четвертого года приступы у Эвана участились. Это влекло регулярное применение сильных седативных препаратов. Эвану грозил злокачественный нейролептический синдром – при нем психотропные препараты разрушают организм человека. Тогда лечащий врач Эвана решил перевести его в отделение буйных больных. Там запрещалось свободно передвигаться, и большую часть времени пациентов оставляли привязанными к своим койкам, запрещалось общаться между друг другом. По мнению врача, такой режим должен был нормализовать состояние Эвана.

Через два года ему действительно значительно стало лучше. Он стал заводить разговоры, иногда на его лице появлялась улыбка, казалось, он забыл о том кошмаре, который произошел с ним, его матерью и отцом шесть лет назад. Лечащий врач, наблюдая за изменениями Эвана, отметил как-то в карте мальчика: «Готов к общению с людьми. Перевести в спокойное отделение и привлечь к работе в лечебно-трудовой мастерской». Еще через полгода врач добавил к имеющимся записям: «Избавился от абулии и признаков шизофрении, сохраняется бессонница, временами имеет место незатяжная депрессия. В полной мере обрел личность и имеет сформированный характер, изобретателен, находчив, общителен. Не замыкается при упоминании отца и матери».

Эвану стало лучше. Днем он занимался работой, ходил в школу, находящуюся при больнице, часто помогал медсестрам что-то принести, отнести, даже оказывался полезным на кухне. За что его отпускали погулять не только на саму территорию больницы, но и показали место за территорией, в лесу, который окружал здание. Эван ходил к пруду, ему нравилось сидеть около воды, он любил воду, он чувствовал себя возле воды очень спокойно и безмятежно. Он ходил туда и ночью, когда было особенно интересно слушать стук дятла, уханье совы, скрип деревьев, треск сверчков, кваканье лягушек. Так он зачастую переживал очередную бессонную ночь.

В семнадцать лет он впервые обратил внимание на девочку. Он увидел ее в приемном отделении, когда помогал старшей медсестре относить постиранные простыни из прачечной. Он задержал на ней взгляд, заметив огромные голубые глаза, выглядывающие из-под пледа, которым она была укрыта вместе с головой и ногами, поджатыми к себе, сидя на стуле. Рядом стояла женщина в полицейской форме. Кабинет лечащего врача открылся, и оттуда вышли врач и другой полицейский, который произнес: «Адриана, подойди». Девочка нехотя встала. Она оказалась довольно высокой и стройной, ей было лет шестнадцать на вид, приталенная кофта обтягивала ее уже сформировавшуюся грудь, но больше внимание Эвана привлекли ее руки. Оба запястья были перебинтованы, но даже сквозь марлю просочилась кровь. Эван не мог дольше задерживаться, его подгоняла медсестра.

За годы, проведенные в клинике, Эван прочитал много книг, осознал себя как личность, понял, что ему удается неплохо подкупать людей своей миловидностью, особенно женщин, извлек, что может хорошо идти на контакт, и еще лучше ему удавалось входить к людям в доверие.

Эван придумал себе образ, свою суть. Она состояла из доброты и человечности. И все это не просто так. Добиться снисхождения, получать дополнительные привилегии, избегать жестоких наказаний намного выгоднее хотя бы для того, чтобы его план, который никто не замечал за его милой улыбкой, когда-то свершился. И лишь ночь знала Эвана настоящим. Именно поэтому для всех он страдал бессонницей. Это была не болезнь, это было искреннее желание не спать, оставаться в тишине, наедине с собой, со своими мыслями, без постоянной улыбки на лице, а наоборот, с естественным выражением хищника, который только и мечтал о том, что когда-нибудь возмездие свершится. Он думал, придумывал, обдумывал, планировал свою речь, свое поведение, делал все, чтобы его образ сложился.

Настоящий Эван Кениг был вспыльчивым, неуравновешенным, хладнокровным, не забывающим ни обид, ни предательств. Воспоминаниями он жил и строил планы, основываясь на них же. Женщины для него походили на шлюх, причем каждая, каждая из них обязательно предавала кого-то в прошлом, предавала чью-то любовь и верность. В голове Эвана женщины всегда выбирали мужчин, схожих с его отцом. Того самого, который убил мать Эвана, женщину, не замечавшую чистую любовь мальчика и выбравшую Кенига-старшего. Ублюдка, паршивца, настоящего дьявола. Иногда Эван сравнивал себя с ним, он очень злился на себя за это: что образ отца был всегда рядом, но он не мог ничего с этим поделать! В последнюю ночь, проведенную вместе с отцом, когда тот повесился, находясь в бессознательном, беззащитном состоянии, Эван вместе с воздухом смертельно душной кухни вдохнул в себя душу отца. И именно из-за этого он стал тем, кем стал. Да, без сомнений. И ничего не изменить.

Два раза в неделю Эван ходил в церковь Святого Ангеля при больнице, стоял там на коленях целую службу. Он приходил раньше всех и уходил позже. Священник, две его помощницы, а следом все медсестры и, в конечном счете, и главный врач клиники были убеждены – мальчик молит о скорейшем выздоровлении. О чем же на самом деле просила душа Эвана, наполненная своими тайнами, не знал никто.

За хорошее поведение Эвана не только допустили к школе, церкви, работе, но и к компьютерному классу. А эта привилегия доставалась только по-настоящему особенным пациентам, каким Эван и был.

Когда ему было шестнадцать, он впервые получил доступ к компьютеру. В компьютере для Эвана все было очень интересным, он проводил за ним все разрешенное время. Он играл в компьютерные игры, те, в которых не было оружия, убийств и предполагалось разгадывание слов, решение сканвордов и головоломок. В общем, это были игры, которые быстро наскучивали. Тогда Эван заинтересовался онлайн-книгами, он даже прочел «Даму с собачкой» Чехова, так как это произведение было в списке одобренных клиникой. Иногда Эван садился за компьютер и, не зная, чем заняться, открывал текстовый редактор и набирал текст. Это всегда был очень искренний, открытый текст: воспоминания из детства, фрагменты из больницы, иногда он писал признательные письма любви к маме и даже к папе. Честные строки, длинные тексты, написанные безумцем. Но никто не мог этого оценить или ужаснуться, так как любые труды в конце удалялись. Порой ему просто нравилось набирать текст, что он научился делать очень быстро, не глядя на клавиатуру. Иногда, когда он бывал в хорошем расположении духа, он представлял, будто пришел в свой офис и за свободной минуткой ему нужно выбрать мебель в его новый роскошный дом. Кстати, этот новый роскошный дом Эван также предварительно спланировал. Он потратил на это больше месяца, он долго изучал тему строительства и интерьерного дизайна, много читал по этому поводу, много работал с картой, изучал рынок. Изучал так, будто и правда выбирал себе место под дом, с такой страстью и серьезностью, с которой не отправляются на рынок недвижимости даже люди, у которых карманы набиты деньгами.

Он нашел себе не просто место под строительство, а уже готовый дом, который ему очень понравился. Поискав в просторах интернета образец договора купли-продажи, он «оформил покупку» этого дома. А затем много, очень много времени у него ушло, чтобы дом обставить по своему вкусу, выбрать не только шкаф и другую мебель, но и полотенца он выбирал отдельно для кухни, ног, тела, лица. Стоит признать, у него был прекрасный вкус, и еще более блестящая память. Ведь все, что он создавал, беспощадно стиралось, но это не мешало ему оставаться логичным и начинать новый день «покупок» именно с того, на чем он остановился вчера. Главное, что картинка была полностью готовой, обрисованной и хранилась в самом надежном месте – в его голове.

Однажды, зайдя на очередной сайт онлайн-покупок с посылом «Все для дома», медленно и скрупулезно пролистывая страницу за страницей, вглядываясь в каждый предмет, он увидел в правом нижнем углу всплывающее окно. В нем возникла надпись: «Я могу вам чем-нибудь помочь?» Эвана заворожило яркое пятно, появившееся на монотонно скучном экране компьютера. Окно выглядело как мини-чат, создающее устойчивую уверенность, что стоит только написать – и тебе сразу же ответят. Эвана это заинтересовало, может, он видел такие окошки и раньше, но просто не обращал внимания! Курсор словно сам встал на строчку «Задать свой вопрос».

– «Привет», – неожиданно быстро набрал Эван.

Он смотрел на окошко и свое одинокое «Привет». Эх, да нет никого на той стороне, это просто программа. Но тело приросло к стулу и не двигалось. Ответа не последовало ни сразу же, ни через десять минут, ни через час. Эван выбрал все, что ему требовалось, и покинул сайт.

Следующие три дня он полностью забыл, что его привычный день был разбавлен несвойственным ему «Приветом» в диалоговом окне. Еще это событие стерлось тем, что на Эвана обрушилось большое количество работы. Через три загруженных дня у него появилось свободное время на компьютерный класс. Перед ним стояла сложная, многослойная задача – выбор портьер и штор. Он кликнул на значок браузера и начал ждать загрузки.

Открыв знакомый сайт, Эван принялся вальяжно гулять по нему, разглядывая и тщательно всматриваясь в каждый из экземпляров, представленных продавцом. Если раньше, когда он только-только придумал себе занятие «обставлять» свой несуществующий дом, это было развлечением, то сейчас этот процесс обрел глубокий смысл, появилась настоящая идея, цель – выбирать все так, чтобы это гармонировало и сочеталось с ранее выбранным. Было уже, от чего отталкиваться, на что ссылаться. И это занятие приносило Эвану настоящее удовольствие. Прошло минут 40 перед тем, как он заметил в правом нижнем углу компьютера свернутое небольшое окно с иконкой «1» красного цвета, обведенной в красный кружок, над висящим значком конверта.

– «Здравствуйте, меня зовут Джон, задайте, пожалуйста, свой вопрос, и я постараюсь на него ответить».

Эван, увидев это сообщение, пробежал по нему глазами раз десять. Неужели с ним кто-то пытается заговорить? Как необычно и непривычно! В душе он оставался Эваном, которому десять лет и которого поместили сюда, где он не желал посещать групповые занятия, индивидуальные занятия с психологом и вообще с кем-либо общаться. Да, спустя несколько лет пребывания в клинике он понял, что для его комфорта необходимо проявлять общительность и не замыкаться, но внутри оставался все тем же социопатом.

– «Джон, здравствуйте, будьте добры, подскажите, пожалуйста, мне нужны шторы в комплекте с портьерами. Я уже выбрал несколько моделей, но в описании к ним не нашел подходящего для себя размера. Можно ли заказать по своим размерам или какие еще у меня есть варианты?»

– «Подскажите, как я могу к Вам обращаться?»

– «Меня зовут Тиби».

– «Очень приятно, Тиби, все зависит от тех моделей, которые вы выбрали. Пришлите, пожалуйста, мне ссылку на них на мой почтовый адрес JohnRichter@web.de-mail.de».

– «Хорошо».

Он задержал глаза на e-mail. Надо же, какой прозрачный почтовый адрес! А что, если… На лице промелькнула улыбка. Для Эвана это всегда означало одно – идея явно нравится тому, другому, живущему внутри него. Он быстро выключил компьютер и отправился выполнять дела, порученные ему старшей сестрой.

Вернулся Эван к компьютеру только глубокой ночью, когда все спали. Он кропотливо просматривал профили людей в глобальном поиске, найденные по запросу «Джон Рихтер».

Социальная сеть Sirius представляла собой простой интерфейс, содержащий строчки, описывающие личные данные человека, род деятельности, небольшую информацию о себе, интересы. Возможность загружать фотографии и чат для обмена личными сообщениями с другими пользователями сети.

Просмотрев около тысячи страниц, Эван уже уставшими глазами спешно пробегался, опускаясь ниже и ниже бегунком, находящимся в правой части интерфейса сайта. То не тот город, то слишком юный или пожилой. Некоторые страницы были просто пустые, похожие на фейки.

Он почти растерял остатки энтузиазма, как вдруг его глаз зацепился за строку «Место работы: BAUR». «Стоп!» – четко, почти отрезвляюще, произнес голос внутри. Он открыл профиль и начал внимательно просматривать страницу.

Имя: Джон

Фамилия: Рихтер

Место рождения: Германия, Мюнхен

Дата рождения: 3 марта 1999

Место работы: BAUR – магазин для дома

Профиль содержал три фотографии, и только одна из них походила на изображение реального человека. На фото был запечатлен парень среднего роста, стоящий на тротуаре, окруженный деревьями, обстановка напоминала парк, солнца не было видно, сумрак разгонял лишь отдаленный свет фонаря, легкий туман витал в воздухе вместе с одиночеством. Худощавый парень, одетый в темные джинсы, довольно узкие, и темное пальто, смотрел на Эвана с монитора своими голубыми глазами, выделяющимися на фоне бледного лица и иссиня-черных волос. Стоял вполоборота, будто он шел и что-то насторожило его в тишине или кто-то окликнул его. На лице ни намека на улыбку, лишь яркие глаза, но взгляд все равно незаинтересованный, потухший. Эван принялся просматривать публикации Джона, друзей. На удивление Эвана, друзей было очень мало – пятнадцать человек. В основном, мужчины. Эван долго всматривался в профиль Джона. Вроде он уже все просмотрел, зацепиться абсолютно не за что, но тут на глаза попалась вкладка «Группы» с отметкой «1». Значит, Джон подписан на новости одной группы. Эван энергично нажал на вкладку. На обновленной странице высветилась группа с названием «Числа повсюду». Группа была достаточно активной, каждый день публиковалась новая запись. Записи были связаны, как и следовало из названия, с числами и математикой. Интересные факты об известных математиках, мировые рекорды, связанные с математикой, примеры решения задач и многое другое. Пролистывая «стену», Эван и сам увлекся некоторыми публикациями, особенно статья, посвященная числу «Пи», его заинтересовала. И как только он обнаружил, что каждая запись имеет отметку Джона о понравившемся, он понял: он нашел то, что искал, – зацепку. У Эвана блеснуло в глазах: «Мне подходит».

Он нажал кнопку: «Зарегистрироваться».

Имя: Питер

Фамилия: Нойманн

Место рождение: Германия, Берлин

Дата рождения: 10 марта 1999

Место работы: -

Эван нашел в интернете, на сайте заводчиков собак, фотографии заводчика с собакой и добавил их себе в профиль, в интересах отметил: «люблю собак». И подписался на группу: «Числа повсюду», поставил отметку «нравится» на некоторые выборочные публикации. И следующие четыре дня он добавлял к себе друзей, его целью было 30 человек. Он добавлял людей, проживающих в Берлине, выискивал людей с фотографиями собак, добавлял просто случайных пользователей. Это было довольно нудно, но он усердно продолжал этим заниматься. Не все принимали его в друзья, поэтому ему пришлось сделать гораздо больше запросов. Последним его новым «другом» стал Джон Рихтер, от которого он несколько дней не получал подтверждение на добавление в «друзья». Эван не имел особого терпения, поэтому его это порядком раздражало. Спустя еще три дня Эвану пришло сообщение от Джона Рихтера: «Привет, Питер. Мы знакомы?», на которое Эван достаточно быстро отправил свой ответ: «Привет, Джон. Еще нет, но хотелось бы познакомиться».

Эван не заходил в их переписку около пяти дней, это были долгие, пустые, одновременно сложные пять дней. Эван прокручивал в голове возможности дальнейшего развития событий. Он придумывал план, заранее планировал свои ходы. Так, он представлял, что может написать ему в дальнейшем Джон, и воображал, как он будет отвечать. Но это еще было не самой сложно задачей. Самое сложное для Эвана было придумать зацепку, ту самую зацепку, на которой сможет выстроится их диалог, и это давалось ему очень тяжело. У него начинались жуткие приступы мигрени, которых он давно не испытывал, но, подобно мазохисту, он продолжал думать, думать и думать. На пятый день Эвана перестал посещать сон, во всем теле чувствовались недомогание и странное предвкушение, какая-то внутренняя спешка.

Дрожь появилась на кончиках пальцев, когда он снова подошел к компьютерному классу. Эван не просто так ломал столько дней голову, да и сам он не считал свои мучения чем-то особенным, даже к состоянию, до которого он довел себя, он относился вполне нормально. Он был таковым, это была его суть, он развивал и пытался пробудить в голове максимальную изощренность. Он видел свою наивысшую цель, и для него не существовало преград.

Эван решил сделать ставку одну против тысячи. Ему запало в голову название группы «Числа повсюду». Он написал сообщение Джону после пяти дней мучений и раздумий и решил: «Либо это мой шанс, либо я чокнутый».

«В школе уже с пятого класса я плохо понимал математику, потом стало проще, родители потратили много денег на репетиторов, и их усердие внесло мне в голову достаточно знаний, чтобы я смог окончить школу на “отлично”. Но в институте начались интегралы, я пытался их понять, прикладывал много усилий, но не понимал. Я понял, что мне дают уравнение и его нужно продифференцировать. Я садился, брал интеграл и получал ответ, затем показывал его учителю, и он говорил: “Неправильно, должно было получиться вот это,” – и писал правильный ответ. Так было всегда, я не нашел правильно ни одного интеграла. Ни одного. С этого момента я начал дифференцировать жизнь. Я думал, что из моего поступка получится одно, но получалось абсолютно другое. И тогда у меня появилась своя теория. Если мне говорили: «Питер, подумай над этим или сделай то», то я принимал и делал так, как хотел, и понимал, добавляя к своему поступку фразу: «Учтите, я продифференцировал». Люди ничего не понимали, иногда даже улыбались и говорили: “Хорошо, Питер!”. Но я-то знал, что я снимаю с себя какую-либо ответственность за свой поступок, даже если он будет неверным. И мне становилось легче».

Эван за мгновение написал это сообщение и не дыша отправил его в незнакомом пока направлении.

Он поставил одну против тысячи и не прогадал. Джон перечитал сообщение три раза, и оно его заинтересовало. Он увидел в нем какой-то вопрос, которого фактически не было, но для себя он его увидел. Он читал между строк. Обладая аналитическим умом, Джон задумался, что бы это могло значить. Но самое главное, о чем он думал, – это о том, что кто-то ждет от него ответ. И ответ последовал совсем быстро.

«Здравствуй, Питер, применяя твою теорию на себя, я могу сказать, что дифференцирую всех окружающих себя людей. И даже больше, я постоянно дифференцирую свои сны, а еще считаю шаги, пройденные за день, а еще считаю количество макарон у себя в тарелке. Зная заранее сколько весит порция по нормативам, я могу судить относительно веса и вида этого веса. Тебе еще не страшно?)».

Эван ликовал. Он ни на что не надеялся, и у него получилось. Маленькая победа, но она не должна его своей сладостью сбить с пути! Поэтому, спрятав улыбку, он тут же принялся набирать сообщение.

Они много общались, делились друг с другом историями из детства, мыслями, переживаниями. Джон своими, Эван – выдуманными от имени Питера Нойманна. Джон был искренне рад появлению первого человека, интересовавшегося им, он больше не чувствовал себя столь одиноким, а Эвану было легко общаться с Джоном, так как он думал холодным умом, это было подобно тетрису: примерно знаешь, как нужно повернуть деталь, чтобы выиграть игру. И тут так же, ему легко удавалось создавать, пусть и искусственные, диалоги, но приносящие пользу, помогающие расположить к себе Джона, узнать о нем как можно больше и продумывать дальше свои ходы.

К той радости от первого ответа Эван вернулся гораздо позже, спустя год, когда в его голове сложились все карты и план был готов. За год общения с Джоном Эвану удалось стать другом этому молодому человеку. Эван поддерживал Джона, и тот переставал чувствовать себя таким одиноким. Джону казалось, что Эван – первый человек, которому он интересен. Их общение происходило непрерывно каждый день. Джон много рассказывал о своем детстве, жизни в приюте. Эван в ответ же придумывал свою историю жизни. И если бы он рассказывал правду, то у них бы общего обнаружилось значительно больше, но он не мог, так как сменил для него полностью личность: от места рождения до имени, и лишь если приходилось описывать свою внешность, говорил так, как есть. То ли считал ее неприметной, то ли не придавал этому значения.

А потом он познакомился с Адрианой, и они влюбились друг в друга.

С ней его объединяло желание выбраться из той паутины, в которой они оказались по своей личной причине, но одинаково путающихся в ней, словно насекомые своими лапками, угодившие в липкие шелковистые нити, но которая также еще крепче связывала их прочными путами. И каждая встреча, неловко брошенный взгляд создавали вибрацию, по которой окружающие в любой момент могли уничтожить каждого из них. Отчего ощущение, будто без помощи другого им обоим не выбраться, никогда не покидало их. Адриана грезила их побегом, Эван же не летал в облаках, а строил стратегический план, и просто так, дабы помечтать, как того хотелось Адриане, никогда не говорил с ней об этом. И лишь однажды ночью, у берега пруда у них состоялся разговор.

– Адриана, ты же знаешь, что когда-нибудь мы выберемся отсюда? – спросил он, водя нежно рукой по ее мягким, словно пух, волосам, когда та лежала на земле, окруженная прутьями высокой травы, положив голову на его бедра.

Сердце ее сжалось, она так ждала, когда они наконец заговорят о будущем, когда все ее грезы превратятся в быль, темнота рассеется и наступит вечный свет.

– Да, дорогой, – поймав на себе взгляд любимого и приподнявшись на локти, она прижалась к нему еще сильнее, вытянулась и коснулась губами его губ.

Это было ощущение полного безмятежного счастья, веры и любви. Когда для нее мгновение задержалось в их поцелуе, пропали, исчезли куда-то все звуки, стихли птицы, сверчки и даже шелест листвы над головой больше не щекотал лицо.

– Адриана, – прервал полет, оторвавшись от ее впившихся губ Эван. – Только мы не сможем убежать с тобой вдвоем, – серьезно заявил он.

Она, нахмурившись, приподнялась, села и уставилась на него недоумевающим взглядом.

– Как? – рассержено возмутилась она.

– Адриана, успокойся, – притянул он ее к себе, обхватив за талию и говоря ей в лицо, едва касаясь носом. – У меня есть друг, его зовут Джон, – говорил он как можно тише. – Он придет за тобой и приведет тебя ко мне.

– Но почему, Эван, почему мы не можем сбежать вместе? – она не могла потушить в себе разгоревшееся возмущение. – Какой еще Джон!

Эван понимал, что ее не прервать, и ругаться с ней он не хотел.

– Услышь меня, Адриана. Его зовут Джон, просто запомни это имя. Он нам поможет, – и, словно переняв на себя ее бурю эмоций и обезумев, он страстно опрокинул ее на землю и впился в шею. Адриану словно накрыло волной, такой теплой, тяжелой, дыхание сдавило, она стала снова мягкой, нежной и торопилась тонуть в этом омуте.

И это было их последнее лето здесь. Они оба попали сюда не от хорошей жизни, оба настрадались, оба когда-то проклинали жизнь, но все это было нужно. Было нужно, чтобы встретиться. Встретиться пусть и здесь, в психушке. Хотя, даже, скорее – в месте для больных душой, а они и были такими, и души их именно болели.

Эван. Октябрь 2018 года.

Уйдя ночью из больницы, Эван направился на вокзал. Он просидел в зале ожидания напротив касс почти до утра. Он не сомкнул глаз, так зорко и пристально наблюдал за каждым отправляющимся, подходящим к кассе. Он слушал, что говорят, когда покупают билеты, какие документы предъявляют. С каждой секундой его энтузиазм падал. Но это не приводило его к мысли, что побег был напрасным и следует возвратиться, пока никто не обнаружил его пропажу. Наоборот, он жадно думал, как ему раздобыть билет без документов.

Идеи не приходили на ум, его охватила паника. Он вышел на улицу, чтобы подышать воздухом. Стоять на крыльце вокзала опасно, лучше не привлекать внимания. Он пошел направо и обогнул переднюю часть вокзала. Его привлекло, что достаточное количество людей, приходящих на площадь вокзала и подходящих к нему, шли не внутрь, а за здание и толпились сбоку, недалеко от того места, куда пришел Эван. Он стал присматриваться. В толпе стоял человек, у которого люди что-то обменивали на деньги. Проследив за указаниями его рук, Эван понял, что он продает билеты и направляет их к автобусам, располагавшимся в видимой дальности от вокзала. Это шанс! У мужчины были билеты абсолютно на все направления, и документы никто не спрашивал. Через час Эван уже встречал рассвет солнца, лучи которого ложились по верхам сменяющихся перед глазами деревьев, проглядывали то сквозь ветки, то расстилались по полям, и тут же исчезали за чащей, становясь все ярче и ярче, били ему в лицо. Он уже не обращал внимания на сменяющуюся постоянно картинку, он долго смотрел в одну точку, пока не встретился взглядом со своим отражением. Он смотрел на себя. Что же есть его жизнь? Вот он в автобусе, его ждет длинная дорога, но куда он едет? Вникуда.

Эван еще не знал, что его ждет, не знал, увидит ли Адриану. Хотеть чего-то очень сильно не значит, что это случится. Так происходит только с везучими людьми. А что в жизни Эвана можно назвать везением? Почти ничего. Наверное, только знакомство с Адрианой. Их встреча привела как будто к соединению в единого человека из двух по-своему неполноценных половинок . У каждого что-то случилось в жизни, что разрушило часть. Будто ты лишился половины тела и живешь с одной рукой, ногой, половиной сердца и половиной головы. И судьба ничего не может сделать с тобой, лишь поместить тебя в психиатрическую больницу. И тут встречается такой же человек, и что-то их тянет друг к другу. И это не история о любви, где Бог создал две половинки, разбросал их по свету и они должны друг друга найти, вот и нашли. Нет. Они притянулись своей неполноценностью. Это грустно звучит, осознавать это больно и неприятно, но это так. Вся их жизнь построена на неполноценности и отчаянии, и это необратимый процесс. Такие люди обречены, им не стать счастливыми, они не полюбят никогда по-настоящему, и никто не сочтет, что они заслуживают их любви. Они встречают таких же обездоленных, опустошенных, несчастливых людей, находятся с ними и в какой-то момент начинают понимать и отпускают от себя этого человека. Потому что они одинаковые. Никто не может ничего дать другому, и взять тоже не может. Это фатально. Но пока, в полной уверенности, что он любит Адриану и делает это для них двоих, в надежде спастись, обрести счастье, и в то же время совершенно отчаявшись от неизвестности, Эван направился в Мюнхен.

Дорога от Берлина до Мюнхена составляла 585 км и занимала на автобусе около десяти часов. Эван первые два часа смотрел в окно, а затем, надев кепку, а сверху капюшон, заснул крепким сном. Он проснулся от визга тормозов, и вначале ему стало страшно – спросонья он подумал, что их остановили для проверки документов или его уже начали искать и вышли на след. Но это оказалась обычная остановка на заправке. Он снова заснул. Ему снилась Адриана, ее волосы, развевающиеся на ветру, ее губы, она ему что-то шептала, идя перед ним так близко, что он хотел схватить ее, прижать к себе, но каждый раз рука разбивала невидимые клубы воздуха. Он видел, что ее губы шевелятся, она то улыбалась, то сводила брови домиком. «Что ты хочешь сказать, Адриана?» Она же была то веселой, то задумчивой, то грустной. Легким градиентом менялись эмоции на ее лице. Он выкрикнул ее имя, но она стала удаляться от него. Впереди был туман, он летел прямо на Адриану. Она почти скрылась в нем, как перед глазами стеной пошел дождь. Эван открыл глаза, по крыше автобуса и по стеклам били и стекали крупные капли дождя. «Прибыли!» – раздалось со стороны водителя. В Мюнхене была ужасная погода.

Выйдя из автобуса, Эван оказался на площади железнодорожного вокзала в самом центре города. Он спланировал все свои передвижения, записал названия улиц и даже для себя сделал небольшую зарисовку города, но подготовиться перед выходом из автобуса, куда ему следует идти, он не успел, поэтому быстрым шагом, желая покинуть пределы вокзала, направился в случайном направлении. Пройдя несколько метров, потеряв из виду вокзал, он увидел Мариенплац, или второе название – площадь святой Марии. В центре площади располагалась колонна Девы Марии. Эван смотрел на эту площадь в интернете, когда делал зарисовку города, но, увиденная в реальности, она впечатляла куда больше. Статуя занимала свое место с 1638 года и символизировала благодарность покровительнице Мюнхена за то, что шведы-протестанты, занявшие Мюнхен в годы Тридцатилетней войны, не сожгли и не разрушили город. Большое количество деталей, убранств наряда святой Марии, ее лицо, величественность задерживали взгляд.

В восхищение Эвана ввело и созерцание колоссального здания Новой Ратуши, представляющего собой мрачный, черненый, будто не единожды горевший комплекс из кирпича и камня с башней. Фасад здания, богато украшенный фигурами баварских герцогов, королей и святых, был создан в неоготическом стиле с его доведенной до максимума остротой готических линий и осторожным включением деталей других стилей. Справа от Новой Ратуши располагалась Старая Ратуша. У Эвана все перемешалось в голове. Старая Ратуша, в отличие от Новой, была выполнена в светлых тонах.

Оторвавшись от великолепных архитектурных комплексов, Эван обернулся. Недалеко от площади располагались две красивые церкви в стилях барокко и рококо: церкви святого Духа и Святого Петра, с колокольней на церкви Святого Петра высотой в 50 метров. Торжественный вид фасадов приковывал к себе не привыкшего ко всему праздному молодого человека. Внутри Эван ощущал восторг, подъем радостных чувств, но эмоции на его лице больше выражали недоумение, вызванное одновременно и очарованием от увиденного, и опаску от причастности к происходящему вокруг.

К площади в большом количестве, группами и по отдельности, стекались люди. Вся площадь заполнилась людьми, устремившими взгляды на башню Новой Ратуши. Начали бить колокола, Эван обернулся, большая стрелка часов показывала двенадцать. Представление началось. Он скрылся в толпе.

Спустившись в метро, он оказался на одноименной станции с площадью Мариенплац. Он подошел к карте, расположенной на платформе. Зная, куда ему необходимо добраться, он мысленно построил маршрут. Раздался гул прибывающего электропоезда, и Эван бросился к нему, прокручивая в голове – три станции по S1, затем переход по розовой ветви на станцию Остбахнхоф и с нее на четвертой остановке выходить – на станции Нойперлах Центрум.

Поднявшись из метро, Эван попал в мюнхенский район Нойперлах. Убогий, скучный район с дешевой недвижимостью. На первый взгляд чистый, но на самом деле – мир бедняков-социальщиков и иностранцев-изгоев турецкого происхождения, которые кучкуются здесь и образовывают гетто, живущее собственной жизнью. Это был как будто не сам Мюнхен, а паразит, прицепившийся к нему и не желающий отпускать. Вдохнув свежего воздуха, после запаха пропитанных деревянных шпал, источающих душок токсичных веществ, предотвращающих гниение древесины, Эван почувствовал тонкий аромат какой-то выпечки или сахарной пудры, которой посыпают сдобу. Перед собой он увидел большой закупочный центр «ПЕП», увешанный вывесками разных магазинов – продукты, обувь, одежда, техника, – все что угодно.

Пожалуй, стоит прогуляться по кварталу, чтобы осмотреться. Эвана будто застали врасплох – среди прохожих было очень много мигрантов, именно мигрантов, а не туристов, это бросалось в глаза. Нетипичные для Мюнхена дома, вдалеке виднелись целые кварталы из таких построек: девяти- и шестнадцатиэтажные застройки, мастодонты из бетона, закрывающие горизонт. Очень много помоек. Сломанные рекламные щиты, брошенные закупочные тележки, стены домов, обвитые плющом. Эван шел по улице и разглядывал на стенах многочисленные граффити.

– «Может, это и лучше, чем голые серые бетонные стены», – подумал он.

Увидев надпись на стене – «Fuck the police. No justice, peace», – Эван улыбнулся. Крупные объявления о «Центре услуг для престарелых», «Церковном социальном центре Нойперлаха». Зеленые ящики для сбора гуманитарной помощи, одежды, обуви. Полицейские машины, стоящие возле тротуаров, Эван обходил. Стали попадаться офисные здания крупных фирм. По вывескам где-то рядом должен располагаться большой завод Siemens. Здания, жилые дома, улицы, безликие, редко встречающие люди, и снова жилые дома, тротуары, здания и люди – по кругу мелькали перед глазами.

Он открыл ему дверь, одетый в черные джинсы и вытянутую футболку. На лице было заметно некоторое смущение, быстро сменившееся на радость.

– Питер? – улыбаясь и вскинув брови, спросил Джон.

– Да, это я, Джо, – ответил Эван, улыбаясь уголками губ.

Джон оказался именно таким человеком, каким его представлял Эван по переписке. Спокойный, сдержанный, внешне замкнутый, но при этом легко идущий на контакт с уже знакомыми людьми. Иногда задумчивый, иногда веселый, но всегда неизменно добрый. Он искренне радовался, что Эван приехал к нему в гости. Они долго говорили об этом. И наконец-то это случилось!

Джон жил в простой, почти пустой скромной 45-метровой однокомнатной квартире, в ненавистной высотке на шестом этаже. Из приятного в его квартире был небольшой балкон с коваными перилами, хоть и с видом на стену соседнего дома, но, тем не менее, наличие балкона делало квартиру уютной. В квартире не было нормального коридора. На входе слева находились пару крючков для верхней одежды, и сразу далее шла комната. Слева была небольшая кухня. Пространство жилой комнаты занимали диван, письменный стол и пара полок с книгами, в правом углу стояли коробки с неразобранными вещами. Ванная комната была с хорошим ремонтом: небольшая зашторенная ванна занимала скромный угол, а остальную площадь заполняли раковина с зеркалом и унитаз.

До сентября оставалось совсем мало времени. Джон готовился к поступлению в институт. Экзамены были сданы еще в июне, в приюте. Сироты сдавали его там, а не в институте, как все абитуриенты, и получали дополнительное количество баллов, недостающих для поступления в выбранный ими университет. Таким образом Джон поступил на учебу в самый престижный университет Баварии – Технический университет Мюнхена. В тот самый, где учились Эрнст фон Сименс – основатель Siemens, Генрих Гиммлер – начальник ГЕСТАПО, и другие, в дальнейшем ставшие знаменитыми, студенты.

Он только переехал в квартиру, доставшуюся ему как сироте при выпуске из приюта. Коробки стояли неразобранными, и еще предстояло много дел: зарегистрироваться по новому месту жительства, разместить на двери, звонке и почтовом ящике бирки с именем, как у соседей. Да и вообще привыкнуть к новому месту. Несмотря на злачный район Мюнхена, Джону здесь нравилось. Чувствовалась атмосфера города-миллионника, но при этом не было суеты и кучности. Ощущались размеренность и дружелюбие хозяев кафе и маленьких магазинчиков.

Начало учебы Эвану далось сложно. Несмотря на «заочное обучение», ему все равно пришлось детально познакомиться с тем, как проходило поступление и что этому предшествовало. Что касается университета – он состоял из трех кампусов. Один – в центре, и два – в пригородах. Отделение, на которое попал Эван, располагалось в городе. В университетский комплекс входила также огромная спортивная площадка на базе олимпийского парка, где можно было заниматься различными видами спорта – от йоги до серфинга. На крыше одного здания располагалось кафе с видом на Мюнхен, которое обслуживалось студентами архитектурного факультета. Еще в университете была своя пивоварня, самая старая в мире. Поэтому в университетском кафе можно было заказать даже пиво.

Год пролетел незаметно. Он учился на медицинском факультете по специальности «Лечебное дело». Учеба ему очень нравилась. Он оказался усидчивым, сосредоточенным и легко умел производить впечатление абсолютного спокойствия, а это помогало скрывать истинные чувства. Ношение белого халата его не раздражало, как других. Наоборот, ему нравилось идти в потоке студентов, облаченных в белое, сливаясь с толпой, становясь абсолютно безликим, можно думать о своем, не привлекая внимания.

А думал он всегда. Он вспоминал Адриану, воспоминания вызывали нежность в его душе, приятное щекотание по телу, внутри все смягчалось. Ладони становились влажными. Он много думал о том, что, скорее всего, она ненавидит его за исчезновение. Но он знал, что она ждет и по-прежнему любит. Думал, представлял, как бы сильно он обнял ее, увидев. Мечтал, возвращаясь с учебы, застать ее ждущей дома. По ночам она снилась ему, ее взгляд, голос, волосы, талия, все это он видел как наяву. Порой мысли были уже настолько навязчивыми, что он просил: «Адриана, дай мне побыть одному». Будто она сама приходила к нему в мысли.

Также Эван думал о маме. Он вспоминал ее ласковой, доброй, смеющейся. Но что бы он ни вспоминал, какой бы момент из детства ему ни приходил в голову, это заканчивалось пеленой перед глазами темно-вишневого цвета. И в нос ударял запах. После того дня, оказавшегося для Эвана самым страшным, он помнил этот запах и боялся, что никогда не забудет. Такой тяжелый, железистый, он вызывал внутри мучительные ощущения. Как по цепочке, мысли, воспоминания охватывали его. Между пальцев появлялась липкость, приходило чувство тошноты, кишки начинали переворачиваться, будто их полощут в тазу. Отец тоже был в мыслях Эвана. Но это была всегда одна и та же картинка, мимолетная, с которой легко переключиться. Ему виделось, будто он маленьким мальчиком идет по их прежней, ухоженной мамой лужайке. На нем кремовые носочки и бежевые сандалики. Он смотрит под ноги, чтобы не запнуться и не упасть, не испачкать шортики цвета хаки, которые мама надевала на него всегда с белой рубашкой-поло, когда брала его в город и хотела, чтобы Эван хорошо выглядел. Он поднимается по ступенькам на веранду, ведущую к дому. Тщательно обтерев ноги о коврик, обхватив ручку двумя руками, он медленно начинает поворачивать ее, чтобы тихо войти, никому не помешав. И, делая первый шаг на цыпочках за порог дома, слышит скрип пола. Он поднимает испуганно глаза, а перед ним отец, сидящий в кресле. Его лицо заслонено газетой, в руке трубка, ноги скрещены, одна на другой. И тут он опускает газету, сердитые глаза упираются в Эвана, нога, лежащая сверху, начинает качаться в такт большим настенным часам. Тик-так, тик-так. Такой жуткий образ отца, вечно сердитый и недовольный оттого, что ему все мешают, жил у Эвана в голове.

Однажды на адрес Джона пришло письмо от его бывшей няни из приюта. Эван читал его, и у него в голове возникло странное чувство. Будто где-то там, вдалеке, по прошествии стольких лет, его любят и помнят. В письме с неподдельной заботой и любовью спрашивалось о том, как проходят учебные дни, не болеет ли он и надевает ли шапку. Письмо сначала долгое время оставалось без ответа, но вскоре ответ был написан:

«Спасибо, со мной все в порядке. Не болею».

Эван не обладал большим количеством денег. В его распоряжении была сумма, доставшаяся ему при выписке из больницы. Эти деньги были «святыми», как он назвал их в своей голове, доставшимися ему от неравнодушных людей, жертвующих в адрес того самого девятилетнего Эвана Кенига, пережившего убийство матери и смерть отца. В самом начале суммы были значительные и поступали достаточно часто, но с годами и частота, и размер пожертвований стали уменьшаться, но все же изредка поступали. Счет был открыт благодаря той самой сотруднице Югендамта, которая могла изменить судьбу мальчика, когда это еще было возможно, но лишь повлияла на нее в меньшей степени.

Как сироте Эвану при выписке из больницы полагались немалые льготы в виде получения жилья, поступления в высшее учебное заведение, стипендии, но ему не повезло оказаться в той самой гнилой больнице, в которой для столь незначительного по весомости пациента никакого содействия оказываться и не планировалось, а его самовольный уход в день официальной выписки сочли за счастье. Никаких объяснений и оправданий, сам ушел, ну и скатертью дорога.

– Мы свое дело сделали, – заключил главный врач больницы Шарите на утреннем консилиуме своим подчиненным, сидя в лощеном кабинете и упираясь упитанным брюхом в край стола.

Больнице всегда были важны те, за кем кто-то стоял, а сироты из-за собственной неосведомленности оставались за бортом этой праздной жизни и были вынуждены карабкаться дальше сами. Бесстрашие и чувство безнаказанности руководства было прикрыто людьми, умеющими работать с бумагами, и покровителями из высших слоев, кому такая больница была нужна.

Преодолев полпути на автобусе, они сидели в душной привокзальной домушке на почти заброшенной и забытой всеми станции в двухстах милях от Мюнхена. На улице невыносимо пекло, убогое здание являлось единственным местом, куда можно было спрятаться от наступившего раннего зноя. В помещении стояла духота, воздуха не хватало, Адриана сидела с опущенными ресницами, почти касающимися нижних век, и часто зевала. Все здание кишело мухами, они садились Эвану и Адриане на ноги, плечи, руки, запутывались в ее волосах. Она почти не реагировала, долгая дорога по жаре утомила ее до изнеможения. Эван, напротив, вздрагивал.

– Божьи твари, – фыркал он.

Прошел час. Совершенно обезумев от нарастающего раздражения, он вскочил и направился к окну. Убегать от мух на улицу и выходить под палящее солнце он не собирался, но резкий рывок от подъема и устремления к окну ненадолго избавил от назойливых насекомых.

Поднявшаяся пыль закружилась в воздухе. У окна луч яркого солнца ударил Эвану в лицо, глаза заслезились, в носу защекотало, резко захотелось чихнуть. Непроизвольно вдохнув, Эван заметил залетевшую в рот муху.

– Поганые мухи! – закричал он, отплевываясь, разгоняя воздух вокруг себя.

– Эван, поезд, – вытянувшись и приобретя былую стать, произнесла Адриана.

К перрону и вправду не спеша подходил поезд.

Обретя друг друга снова, Адриана и Эван ощущали себя выбравшимися на сушу после долгого погружения. Бешеное хватание воздуха выражалось в молниеносном принятии решений, а потребность друг в друге была похожа на спасение после кораблекрушения. Но это было что-то абсолютно иное, прежнего обожания уже не наблюдалось. Это было больше похоже на то, будто двух людей выбросили на необитаемом острове, а единственное условие выбраться живыми – это держаться друг друга.

Эван ходил на учебу, ей же заняться было абсолютно нечем. Зная, что ее ищут, Эван постоянно твердил о безопасности и о том, что они должны быть очень аккуратны. Они редко выходили на улицу, а если и выходили, то либо слишком рано, когда людей еще было немного, либо уже очень поздно, когда все разбредались по домам.

Адриана спрашивала:

– Эван, почему мы всегда скрываемся, мы уже взрослые люди. Неужели нельзя не прятаться, а позвонить родителям и сказать, где мы, чтобы они не беспокоились?!

Эвана злили эти вопросы.

– Адриана, ты не понимаешь, что тебя заберут в психушку, а меня посадят?! – начинал кричать он.

И Адриана тут же замолкала.

Их жизнь напоминала разрушенный карточный домик. Адриана стала для Эвана огромной проблемой. Она очень изменилась. Ее подавленность превратилась в кротость и смиренность. Она замкнулась и стала уходить в себя. Эвана злило, что она постоянно молчала. Она все время о чем-то думала, а о чем именно, делиться не хотела. Эван старался делать вид, что не замечает этого. Адриана тоже ощущала на себе изменения, произошедшие в Эване, весьма отчетливо, но виду старалась не подавать. Они начали вместе жить, вроде бы новое место, столько всего нужно обсудить, а разговор никак не клеился. Эван был чересчур сосредоточен, на подкорке ума он постоянно что-то держал, а к Адриане относился посредственно. Их разлука оказалась слишком долгой для каждого из них.

В очередной день дома Адриана сильно заскучала. Из того, чем бы она могла заняться, в ее распоряжении были готовка, уборка, просмотр фильмов. При желании она могла почитать, увлечься географией, историей, культурой разных народов. Но это все изрядно наскучило, и ей захотелось порисовать. Она и не надеялась в квартире Эвана найти что-то стоящее для рисования и полезла в ящики с вещами, чтобы просто поискать для себя лист бумаги и карандаш. Но каково было ее приятное удивление, когда она нашла альбомы, карандаши, ластики и, главное, что надолго заняло ее и вызвало большой восторг, – это рисунки.

Рисунки были очень мрачные, выполнены карандашом. Черно-белые, в некоторых местах растертый черный виделся глухим серым. Тематика была на всех примерно одна. Заброшенные замки с башнями и побитыми стеклами в окнах, во дворе кладбище, кресты. На крестах таблички с непонятными надписями. Силуэты людей, смазанные, будто привидения, а вовсе и не люди. Идея была одна, но каждый рисунок отличался деталями: где-то появлялась река, силуэты передвигались по периметру листа, вблизи замка возникали то рядом, то поодаль другие здания. То это была заброшенная конюшня, то сарай. Вокруг замка не было ничего облагорожено, вместо ожидаемых вымощенных тропинок землю застилало грязное сено. На одном из рисунков виднелось детское платье, лежавшее на сене, под разбитым стеклом, будто выброшенное из окна. Что бы ни было изображено, от всех рисунков исходил холод, и не чувствовалось даже и намека на то, что в изображенном замке, конюшне или сарае есть место для чего-то живого, будь то человек, лошадь или травинка. Настроения были заложены крайне мрачные, но то ли Адриана была рада видеть что-то новое перед собой, то ли ей действительно понравились рисунки и ее не пугали их смыслы, но она была в восторге. Она обращала внимание на мельчайшие детали, тончайшие линии, и в ее голове не могло даже уложиться, с каким усердием и терпением Эван их рисовал! Рисунки словно, если найти им порядок, продолжали друг друга и были частями одной истории.

– «Все это как-то связано, где-то есть закономерность», – думала она.

Увлекшись рассматриванием рисунков, Адриана не заметила звука скользнувшего в замочную скважину ключа. В квартиру вошел Эван и в свойственной ему манере очень тихо опустил на пол пакет с продуктами, разулся и повесил на крючок верхнюю одежду. Зайдя за порог комнаты, он увидел Адриану, которая сидела на полу и держала в руках рисунки. К лицу подступил жар, руки Эвана сжались в кулаки.

– Адриана, откуда ты взяла их!? – ринувшись к ней и схватив за плечи, он затряс ее так, будто в ней и вовсе не было никакого веса.

Адриана, оцепенев от страха, уперлась взглядом в обезумевшего Эвана. От ее взгляда ему стало не по себе, и он развернулся и бросился на кухню.

– Я… я… просто хотела… – дрожащим голосом залепетала Адриана, но тут же замолчала, увидев размыто, глазами, наполненными слезами, что Эван снова приближался к ней, уже с пакетом в руках.

– Замолчи, Адриана, замолчи! – второй раз более утвердительно произнес он, наклонившись к ее лицу. – Быстро собирай все в пакет. Не желаю ничего слушать! – приказывая, сказал Эван и сам пошел в коридор, с шумом надел ботинки.

Адриана не глядя сгребала рисунки с пола в пакет, она дрожала, как лист, боясь его очередного появления перед собой, из глаз лились слезы, а сам взгляд она не сводила с косяка стены между комнатой и коридором, за которым, обуваясь, скрывался от ее взгляда Эван.

Собрав все, она хотела было встать, но в ногах разлилась несносная слабость. Встав с колен, она было направилась к мусорному ящику, как вдруг почувствовала глухой удар по голове и протяжное «Дай сюда», эхом разносящееся по воздуху.

Она завалилась набок. Адриана видела входную дверь и обувь Эвана, в глазах начало двоиться, тупой удар сменился острой болью в области затылка, звуки шагов, голоса, все как-то смешалось, пол перестал быть жестким, она куда-то проваливалась, но пошевелиться не получалось. Все силы кончились, тело обмякло. Дверь захлопнулась с другой стороны, и в голове Адрианы отозвалась резкой волной боль, от которой захотелось вскрикнуть, но глубокий вдох, сделанный ей, также обернулся нестерпимой резью в голове, и в воздухе раздался лишь тихий беспомощный стон.

Когда она открыла глаза, в комнате уже было темно, она, видимо, заснула. Первое, что она почувствовала, – головную боль. Приподнявшись на руки, при этом боль значительно усилилась, она огляделась по сторонам. Везде выключен свет, окна зашторены. Они так делали с Эваном на ночь. Значит, уже ночь.

– «А где Эван?» – спросила она про себя.

Посмотрев на кровать, стоящую от нее в двух метрах, она увидела его там спящим. Она медленно встала и, словно провинившийся ребенок, пошла к кровати. Осторожно сев на край, она посмотрела на лицо Эвана. Было похоже, что он спит. Она начала укладываться, отвернувшись от него, на самый край постели, как почувствовала какое-то движение, такое незначительное, будто шевельнулся воздух. Эван не спал. Он положил тяжелую руку ей на талию и одним движением придвинул к себе. Адриана не испытала никакого страха, даже наоборот, ей стало спокойнее. Они прижались друг к другу, и она не успела закрыть глаза, как тут же все ее мысли унес сон.

Адриане снился сон. Ей снилось кладбище, по которому она шла по узкой дороге вдоль кварталов с могилами. Ясность дня сменяла надвигающаяся мрачность, и гул ворон заставлял ее нервничать. Какое-то мелькание появилось сбоку, перед глазами, она постоянно оборачивалась, присутствие кого-то или чего-то рядом, чего она не видит, вызывало неконтролируемую панику. Вдруг вдалеке, слева от кладбища, она услышала стук колес поезда, сначала частый, несущий поезд вперед и сопровождающийся шумом, затем резкий гудок, неприятное визжание, за которым слышно было общий шум, а потом стук утих – поезд останавливался. Ее единственный шанс покинуть это ужасное место, заставляющее стыть в жилах кровь! Она интуитивно пошла на еще слышимый шум, где-то там за небольшим пролеском должен стоять поезд. Ей пришлось идти по одному из кварталов. Она шла, выбирая невидимую тропинку из проходов, обрамляющих оградки. Проходы становились уже. Андриана торопилась. Наконец начал виднеться поезд, но ей становилось все сложнее идти. Ее худенькие тоненькие ноги утопали в чем-то вязком. Сначала только стопы с пальцами, затем вся ступня. Переставлять ноги и идти стоило титанических усилий. Она помогала себе, ухватываясь за пики на оградках. От бессилия по лицу Адрианы покатились слезы, от кожи и головы шла испарина, она была вся мокрая. Когда уже щиколотки и лодыжки были погружены в трясину, снова раздался резкий гудок. Поезд вот-вот начнет отходить! Она совершила резкий рывок всем, таким уже ненавистным, тяжелым телом, но ничего не вышло. Кроме ног, ее еще что-то остановило, будто кто-то схватил ее за подол платья и потащил назад, и она лишь с досадой упала на руки вперед и тут же погрузилась по локоть в пучину. Послышался нарастающий стук колес. Тело Адрианы обмякло, она не могла больше бороться, она кинула взгляд за плечо, подол ее платья зацепился за пику на ограде. Она обессиленно опустила голову. Противная густая масса зеленого цвета, с отливом охры пузырилась и поглощала ее. Под слоем этой массы ее кто-то схватил за руку и потянул туда, вниз.

– «Я сейчас захлебнусь», – пронеслось в мыслях.

– Нет, не надо. Пустите меня, пустите! – пыталась кричать она, но сама себя она не слышала, будто была уже под водой.

Она открыла глаза, наполненные слезами, над ней склонился Эван.

– Успокойся, Адриана, это всего лишь сон, – успокаивающе сказал он.

За плотно задвинутыми шторами стучал дождь.

Оставаясь дома одна, Адриана часто находила странные для нее вещи. Письма на имя Джона Рихтера. Она нашла фотоаппарат, хотя знала, что Эван не любил фотографироваться. Как-то она обнаружила целую коробку мужских вещей, хотя знала, что Эван такого не надел бы, рисунки, про которые он ничего не знал. Чем больше она находила вещей, тем больше вопросов она задавала.

Адриана стала очень беспокойной, Эван смотрел на нее и понимал, что ему было бы на руку, если бы ее воля была подавленной. У него были небольшие запасы лекарств еще со времен, когда его пичкали ими в больнице. И он начал их крошить и добавлять Адриане то в чай, то в горячую еду. Адриана становилась сонной, малоактивной. Эвану было спокойнее, но он понимал, что она слишком много думает и задает ему слишком много вопросов. Сидя за столом, он замечал, как она наблюдает за ним, смотрит, не сводя глаз. Вначале Эван хотел признаться ей во всем, но позже передумал. Они жили вместе, но каждый был сам по себе, холодное одиночество и боль царили в воздухе. Ком, образовавшийся между ними, принял слишком большую форму, перетекающую в неприязнь. Эвана раздражало буквально все, на мозг давили непрекращающиеся новостные репортажи об исчезновении Адрианы, транслируемые в супермаркетах и пекарнях, куда Эван ходил каждое утро за свежим хлебом. Они перестали говорить за обедом, выходить вместе на прогулки, стали спать под разными одеялами, старались не встречаться взглядами и избегать совместных бытовых дел.

Адриана часто возвращалась мысленно в свою семью, вспоминала жизнь до больницы, до Эриха Вебера, и думала, что не такая уж и плохая жизнь у нее была. Она ловила себя на мысли, что за столько лет, после того как родители определили ее в больницу, она чувствует, что скучает по ним, по своему дому, по своей комнате. И как ей хочется вернуться туда!

Эван был в своих мыслях. Он хотел жить так, как он привык, ни за что себя не виня. Но была Адриана, которая явно ему очень мешала. Она вызывала у него разные чувства. Ничего не говорила, но он чувствовал то стыд, понимая, что она о чем-то догадывается, то приступ параноидальной мнительности, а в те моменты, когда Эван брал себя в руки, в нем просыпались жестокость и злость.

Однажды вечером, вернувшись домой, Эван заметил, что дома что-то изменилось. Он разулся, отставил обувь и прошел. Пол был чистым, Адриана убралась. На кухне стояла кастрюля, Эван заглянул – суп с фрикадельками и зеленым горошком. В комнате все прибрано, он остановился и на минуту задумался. Ему изменения не нравились, он хотел было подойти к шкафу, как открылась дверь с балкона, за гардиной стояла Адриана. Они встретились взглядами. Это была все та же девушка, с красивыми волосами и милым лицом. Та девушка, из-за которой он вернулся в то место, куда не хотел бы возвращаться больше никогда, чтобы забрать, вытащить ее оттуда и подарить новую жизнь. И вот она стоит перед ним.

– Эван, ты голоден? – серьезно спросила она.

Несколько месяцев молчания дали о себе знать, ее голос сломал стену маленькой коробочки, в которую Эван в своей голове ее поместил для себя.

– Да, – ответил Эван настороженно.

– Тогда давай поедим, – нежно произнесла она.

Эван смотрел на нее волком, он ждал подвоха.

Адриана, зная это, попыталась разрядить обстановку, видно было, что перебарывая себя, но она сказала:

– Вечером можно посмотреть фильм.

Эван подошел к ней, хотел коснуться лица. Поднес руку и заметил, как она перестала дышать, закрыла глаза и вся сжалась. «Значит, я прав, она всего этого не хочет, она боится меня, и у нее есть какой-то план». Его глаза наполнились яростью.

– Открой глаза! – крикнул он, грубо, не ударяя, но достаточно резко приложив руку к ее лицу.

Адриана задрожала.

– Эван, – дрожащим голосом начала лепетать она, – Эван…

Но Эвана уже было не остановить, все то, что копилось у него в последнее время, нашло выход. Он стал расхаживать перед ней, и ее глаза только следили за ним, водя налево-направо и обратно.

– Адриана, что ты делаешь? Зачем хочешь обмануть меня, зачем? – самонадеянно начал он.

Адриана молча достала из кармана джинсов сложенный белый лист и кинула, не двигаясь с места, на стол и стала говорить:

– Эван, я все знаю, я ни в чем тебя не обманываю, я понимаю тебя, но так не может продолжаться, – из ее глаз потекли слезы, ее тон был робким и молящим.

Эван впервые за долгое время испугался. По его спине пробежала испарина. Он посмотрел на лист, тут же на Адриану и снова на лист. Вспышка ярости накрыла его.

– Ты думаешь, если ты все знаешь, то можешь давить на меня, манипулировать? – захлебываясь ненавистью, кричал он. – Я привез тебя сюда! Это не больница, здесь нет людей в белых халатах, тебя не колют, ты не гуляешь по расписанию. Ты живешь. Что тебе еще нужно? – продолжал Эван свой монолог. – Да, мне пришлось убить Джона Рихтера, пришлось, чтобы стать им, чтобы опять же вытащить тебя, чтобы нас не нашли! – восторженно продолжал он, словно в комнате он был один, не боясь ничьей огласки. – Я вытащил тебя, да, пришлось пойти на жертву, но это все было сделано ради тебя! – Эван говорил, говорил, его поглотило возмущение, ощущение неблагодарности, непонимания.

Тут, неожиданно для себя, бегающие глаза Эвана задержались на застывшем взгляде Адрианы. Ее ледяной, неморгающий взгляд, распахнутые длинные ресницы, оцепеневший, вытянутый струной силуэт, – все эти признаки говорили одно: Адриана обо всем, о чем говорил Эван, даже и не догадывалась. Наступило минутное молчание.

– Значит, табличка «Джон Рихтер» на двери, правило не называть на улице имена друг друга – это все не просто потому, что мы сбежали, Эван? Рисунки, из-за которых ты ударил меня? – обвиняюще выкрикивала Андриана. – Эван, ты с ума сошел? Что ты сделал с этим человеком?

Никто из них не знал, о чем каждый думал в эту минуту, кто кого больше презирал и кто боялся больше. Но они смотрели друг на друга, и это было не то прощание, не то прощение, не то презрение, это было ни на что не похоже. И лишь Эван с глубочайшим сожалением в голосе, отведя взгляд в сторону, шевеля губами, произнес:

– Я ошибся.

Он схватил белый лист со стола, провел перед самым ее носом и импульсивно спросил:

– Это что тогда, Адриана?

Адриана спустилась на пол и села на свои же ноги. Опустив голову, она держала ее руками, впиваясь пальцами в волосы, водя по вискам, будто пыталась остановить сильную головную боль. Что-то совершенно неразборчивое она бормотала себе под нос и, находясь в каком-то трансе, мотала головой из стороны в сторону, ее тело слегка покачивалось, иногда успокаивалось.

Эван развернул лист.

Почти дочитав письмо до конца, он почувствовал тепло на своих ногах. Он опустил письмо и увидел, как, подползя к нему, Адриана обхватила его ноги руками. Она подняла голову и посмотрела на него. Глаза ее были заплаканные, на щеках виднелась размазанная тушь, она начала что-то говорить, но во рту настолько пересохло, что губы слиплись, и было абсолютно непонятно, что она имела в виду. Эван оторвал одну ногу от пола и хотел ею потрясти так, как это делают, когда хотят сбросить котенка, но Адриана крепко держалась.

Они впились глазами друг в друга. И Эван почувствовал, как Адриана взяла себя в руки, в ней появилось самообладание. Стоявшие в глазах слезы сменились огоньком уверенности.

Она начала быстро говорить, просить, уговаривать Эвана, но он не слушал, отводил взгляд в сторону. Она продолжала, не теряя надежды, но Эван с легкостью скинул ее руки со своих ног, положил сложенный лист себе в задний карман и, перешагнув через нее, подошел к окну.

– Иди в ванную, Адриана, тебе нужно умыться, – его тон не подразумевал уговоров, он ждал беспрекословного выполнения.

Адриана, такая слабая, пошатываясь, пошла в ванную. Она зашла и тут же вышла, поняв, что забыла включить свет. Она встала перед зеркалом и посмотрела на себя внимательно. Руками она начала убирать прилипшие к соленым щекам волосы, ее лицо светилось еле заметной легкой улыбкой. В ней была уверенность, что она выйдет и они пойдут отправлять письмо. Она поверила в Эвана, поверила. Они только стали ближе. Она же не осудила его никак, а поняла, взамен попросила понять и ее и выполнить одну лишь просьбу. «И он это сделает для меня», – посмотрела она на себя в отражении зеркала, улыбнувшись широко, в глазах сверкнул маленький лучик.

Бедная Адриана, слабая, разбитая, ее эмоциональное состояние напоминало о еще недавнем пребывании в психиатрической лечебнице. Хотя всем казалось, что она излечилась. Но вот ее рассудок явно снова был помутнен. Ну не может же здоровый человек, узнав об убийстве другого человека, ждать поддержки от убийцы, просить помощи или стоять и поправлять у зеркала волосы? Отсутствие эмоционального отклика, характерного для подобных случая или ситуации, у человека свидетельствует только об одном – этот человек явно не в себе. Безразличие и отсутствие страха за собственную жизнь, а ведь рядом с убийцей должно быть страшно, хотя бы потому, что должен работать инстинкт самосохранения и присутствовать страх за себя. Адриане же не было страшно, она, наоборот, успокоилась и наполнилась верой в Эвана, в то, что ее просьба будет выполнена.

Она склонила голову перед раковиной и окатила лицо горсткой холодной воды, набранной в ладони.

Эван услышал, как из крана побежала вода. Он сделал несколько шагов к кухне, взял с подставки нож длиною около двадцати пяти сантиметров и, спрятав за правым бедром, направился к ванной.

Подкравшись к ванной, Эван левой рукой переложил нож в правую, взяв его обратным хватом, вошел в ванную, очутился сзади наклоненной Адрианы. Зажав плотно левой рукой ей рот, опередил ее брыкания, тут же ударил ее ножом в область живота. Адриана издала глухой стон, и небольшие конвульсии, сдерживаемые Эваном, прекратились совсем скоро. Эван не вытаскивал нож, а крепко держал его за рукоятку, упершись. Секунд 30 спустя он опустил тяжелую обездвиженную Адриану в ванну. Она упала туда, согнувшаяся, с еще торчащим в животе ножом. Кровь начала сочиться, и Эван, наклонившись, вытащил нож и бросил сверху. Вытянувшись в полный рост, он встряхнул плечами и шеей, затекшими от тяжести.

Немного передохнув, продышавшись и восстановив участившееся дыхание, Эван склонился над Адрианой, истекающей кровью. Он снова взял в руки нож и, подцепив рваную рану, вспорол кожу вдоль всего живота и прислонил ее к борту ванны.

Тело было тяжелое, поэтому не «сидело». Эван сходил на балкон и принес бельевую веревку. Срезав с Адрианы всю одежду, он посадил ее к борту ванны, а чтобы та не сползала, привязал ее запястья к кронштейну для душа на расстоянии вытянутых рук, отрегулировав длину веревки так, чтобы вес приходился больше на низ туловища, и кронштейн выдержал нагрузку. Эван оставил так тело, сделав несколько надрезов на ее запястьях, бедрах и икрах, и включил душ, чтобы кровь уходила в слив. Отжав одежду Адрианы, он положил ее в стиральную машину вместе с полотенцем, об которое вытер руки и нож, и включил машину.

Затем, вымыв нож на кухне в раковине, Эван убрал его на место в подставку.

Он вернулся в ванную. Опустив крышку унитаза, он сел на нее и глядел на истерзанное тело. Адриана казалась ему прекрасной. Кроваво-багровые разводы быстро стекали с прекрасного тела под струями воды и далее по белой ванне в слив. Эван сидел, и вдруг все как-то стало тише, глуше, медленнее, вода где-то вдалеке разбивалась о поверхности, внимание рассеялось, все кругом стало размытым, и Эвану нравилось такое состояние: нет никаких чувств, желаний, размышлений, все тихо и спокойно, и ему хорошо. Перед глазами один размытый красный цвет. Его транс прервал ударивший в нос запах железа. Фокус зрения вернулся, он заморгал и, глядя на привязанные к кронштейну руки Адрианы, вернулся мысленно обратно, туда, где находилось его тело, вспомнив вдруг о маме, о том, как безуспешно пытался спасти ее, снимая с крюка люстры. Он резко встал и вышел из ванной, закрыв дверь.

Взяв из ящика под столешницей новый мусорный мешок, Эван принялся складывать вещи Адрианы. Вещей было совсем немного, только то, что они успели купить в Мюнхене по необходимости. Из больницы Адриана ничего не забрала. Проверив как следует все ящики и стараясь сильно ими не шуметь, чтобы не привлекать внимание соседей, он сложил все очень аккуратно. Пакет получился не полностью наполненным, Эван оставил его, не завязав, в углу кухни.

Зайдя опять в ванную, Эван выключил воду и снова вышел. Обувшись и накинув плащ, он направился на улицу, закрыл входную дверь на все замки.

Пройдя несколько кварталов, дыша свежим воздухом, он неторопливо вошел в супермаркет, взял при входе тележку на колесах, прошел в зону товаров. Пройдя стенд с акционными товарами, расположенный при входе, и отделы для детей с памперсами, одеждой, игрушками, журналами и прочей ерундой, он повернул чуть дальше влево, в отдел с бытовой химией. Положил в тележку перчатки для уборки, тряпку для мойки пола, чистящие средства с хлором и влажные салфетки, затем прошел в соседний пролет – в отдел с принадлежностями для спорта и отдыха. Эван, не сразу выбрав, положил в корзину небольшой пакет углей, жидкость для розжига костра и высокие резиновые сапоги своего размера. Затем направился дальше мимо бакалеи и алкоголя. Дойдя до полок с фруктами и овощами, он взял бумажный пакет и наполнил его доверху лимонами. Тут же на другой стороне, подойдя к стенду с приправами, он взял пакетик с карри, с кориандром, паприкой, розмарином, тимьяном и орегано и закинул их в корзину. В отделе с консервами он взял пару банок тунца и в выпечке захватил багет свежеиспеченного хлеба. Расплатившись на кассе, он направился домой. По пути он забронировал на утро машину в каршеринге.

Дома Эван принялся за работу.

Поспав два часа, утром, ровно в восемь, он сходил за машиной и, припарковав ее недалеко от дома, пошел за вещами. Загрузив мешок и большой рюкзак в багажник, Эван сел за руль. Настроил маршрут на телефоне, установил гаджет на подставке, закрепленной на лобовом стекле, и нажал кнопку «Вперед». В тишине раздался искусственный голос: «Маршрут до города Дрезден построен. Расстояние составляет четыреста семьдесят три километра, время в пути четыре часа шестнадцать минут». Машина тронулась с места.

Типичная октябрьская погода в Германии была весьма переменчивой. Отсутствие солнца, тяжелое, затянувшееся небо, кратковременные дожди и туман – со всем этим пришлось столкнуться Эвану по дороге в Дрезден. К тому же умеренная температура воздуха в первой половине дня сменилась резким понижением градусов на термометре в тот момент, когда Эван начал подъезжать к Дрездену. И такая пасмурная погода была в Германии вплоть до самой зимы.

Окна машины запотевали изнутри и покрылись каплями снаружи от почти непрекращающегося мелкого дождя, похожего больше на изморось.

Эван въехал в город и направился к вокзалу. Железнодорожный вокзал в Дрездене – один из крупных транспортных узлов. Проходящие поезда соединяют Дрезден с Прагой, Берлином, Гамбургом, Веной и Будапештом. Приехав на вокзал, Эван припарковал автомобиль на платной парковке, надел на плечи рюкзак, взял в руки пакет и направился в здание вокзала.

Вокзал представлял собой местную достопримечательность и выглядел вполне подобающе. Отреставрированный дважды после Второй мировой войны, которая превратила его в груду щебня, в нынешнее время, приобретя лоск, вокзал стал современной жемчужиной в дорогой старинной оправе.

Зайдя внутрь, Эван поразился большому количеству воздуха и света, исходящему от прозрачного купола, обтянутого пленкой из стекловолокна с тефлоном. Ему это не нравилось, он чувствовал себя как на ладони. Традиционно для вокзалов Эван увидел кассы, расписание движения поездов, магазины, кафе, камеры хранения. Под самым куполом парили рекламные плакаты и огромное полотно Сикстинской Мадонны. Подойдя к свободной кассе, Эван вежливо произнес, обращаясь к женщине по ту сторону стекла:

– Будьте добры, один билет до курорта Ратен.

До курорта Ратен, в местечко Верхний Ратен, в место остановки поезда, Эван добрался за пятьдесят минут. На часах было уже четыре часа дня, как раз то время, в которое он рассчитывал оказаться в этом месте.

– «Отлично», – подумал он, посмотрев на часы под рукавом кофты.

Он взвалил тяжелый рюкзак на плечи, взял пакет и вышел из прохладного вагона. При сходе с поезда на платформу Эван заметил на здании станции карту. На ней было указано место отправления парома, соединяющего Верхний Ратен с Нижним Ратеном, откуда начинался подъем на живописные скалы на берегу Эльбы в национальном парке Саксонской Швейцарии – Бастай. Также на карте были указаны пешеходные маршруты с указанием степени их сложности и времени в пути.

Посадку на паром было видно со станции, Эван быстро добрался.

Большой очереди не было, всего три человека ожидали паром, к ним присоединился и Эван. Толпы туристов, ограниченные во времени и рассчитывающие на посещение большого количества мест, обычно приезжающие в это место из Праги и других европейских городов, прибывают чаще автобусами с другой стороны Эльбы, и, паркуясь на одной из двух существующих парковок для иногородних автобусов, расположенных на территории национального парка Саксонской Швейцарии, не наслаждаются курсирующим паромом, щадящим окружающую среду и являющимся отголоском старых добрых времен.

Оказавшись на другой стороне Эльбы, Эван направился по маршруту, указанному на карте станции. Длинная дорога справа от мостка со сходом с парома вела в лес. Идя вдоль улицы с маленькими фахверковыми домиками формы правильного куба с практически одинаковой высотой и шириной, светлыми фасадами, украшенными различными деревянными деталями и красными крышами, типичными для немецких домов, Эван заметил, как на улице стало значительно прохладнее. Он выдохнул ртом, но пара не было, температура воздуха была не настолько низкой, но наличие воды рядом, влажного воздуха и приближение к болотистой местности вводили в заблуждение.

Деревня была реденькой, но с потрясающим швейцарским ландшафтом. Между домами было очень много места, что совершенно не типично для немецких деревень. Судя по всему, немногие могли себе позволить приобретение участка вблизи с национальным парком, на берегу Эльбы в окружении гор, отчего было совершенно безлюдно и ветрено.

Длинная дорога понемногу начала сменяться на не такую протоптанную, кое-где попадались валуны, переплетенные корни деревьев, покрытых мхом, редкие сосны.

Дойдя до леса, Эван, весь мокрый, скинул с плеч тяжелый рюкзак и рухнул на большой валун. Переправляющиеся с ним туристы остались позади и шли, не торопясь, увлеченные рассматриванием местных домов и видов.

Эван взглянул на часы. Начало шестого вечера. Он бы хотел дождаться, чтобы туристы нагнали его и ушли в парк, но сидеть на одном месте становилось холодно. Тогда он взвалил на себя снова рюкзак и направился дальше.

Идти по гористой местности было сложно. Дорога устремлялась ввысь, и было чувство, словно постоянно двигаешься вверх по наклону, преодолевая с усилием участки с торчащими из земли корнями деревьев.

Наконец-то Эван услышал шум двигателей и голоса. Он вышел на автобусную парковку перед заповедником с асфальтированной дорогой.

Здесь уже было много людей, но большая часть из них шла из парка на парковку, готовясь к отъезду.

Ровная асфальтированная дорога, обрамленная с двух сторон лесом, по правую сторону от парковки стоял в углу этюд в виде скалы треугольной формы высотой в три метра с задекорированным отверстием посередине в виде земного шара с материками из металлических пластин и надписью «NATIONAL PARK SACHSISCHE SCHWEIZ».

Парк интересовал туристов своими горными массивами. На самом же деле ценность была совершенно в другом. Горы здесь представляли собой дно мелового озера, которое образовалось более 100 миллионов лет назад. После того как озеро высохло, остались лишь огромные песчаные пласты высотой до 600 метров. В течение миллионов лет этот слоистый плитняк покрывался множеством трещин. Так возник чудесный руинный ландшафт. Эльба и ее притоки на протяжении долгого времени и сейчас продолжают размывать плитняк, образовывая различные формы рельефа песчаника: столбовые горы, камни, скальные образования, плато, долины, лощины и ущелья. Одним из крупных сооружений, созданных таким образом природой, являлся Бастай – формация песчаных скал, возвышающихся над Эльбой на высоте 194 метра, куда поднимались группы туристов по каменным ступеням.

Эван остановился передохнуть и понаблюдать за прибывшими и отбывающими людьми.

Из прибывших была только одна группа, человек из двадцати пяти. Судя по автобусу, туристы приехали из Праги. Услышав гида, Эван ничего не разобрал, но ему показалось, что гид говорит на русском. Интонации и диалект женщины напомнили Эвану медсестру Зою из клиники, которая часто читала детям русские стихи.

Приблизившаяся группа остановилась недалеко от Эвана. Он отвернулся, наклонился над рюкзаком и сделал вид, что что-то усиленно ищет в кармане рюкзака. В шуме двигателей отъезжающих автобусов, ветра и шуршании опавшей листвы ему послышался, вперемешку с русским, немецкий язык: жители заболоченных лесов. И группа сразу же начала отдаляться вглубь парка.

Сидя на корточках, Эван посмотрел через плечо вслед удаляющейся группе. На парковке остался только один автобус, а водитель стоял рядом с будкой охранника, беседуя с ним и потягивая папиросу. Набравшись сил, Эван с какой-то легкостью набросил петли рюкзака себе на плечи и, немного вытянувшись не в полный рост, а слегка сгорбившись, пятью широкими шагами перешел на другую сторону дороги, ведущей в парк, и скрылся в лесу.

Он шел уже уверенно, точно зная, что ему нужно, и не теряя ни одной минуты. Лес с этой стороны был глубоким, труднопроходимым, так как являлся нетронутой туристами частью парка, а не перелеском между дорогами в парке, подобном тому, по которому Эван шел до этого после переправы через реку. Через эту часть леса не были проложены маршруты для туристов. Эван прошел, не останавливаясь, километра четыре, уже не слышались двигатели машин и голоса людей. Ощущались сырость и запах мха. Лес редел, периодически виднелись скалы. И где-то вдалеке слышались небольшие удары Эльбы о подножья скал. Сверху голоса людей не были слышны. Эван уточнил время: часы показывали без десяти восемь.

Он остановился и раскрыл рюкзак.

Достав складную лопату, Эван начал втыкать ее, ища место с мягкой землей, без камней и толстых корней. Найдя более-менее подходящее место, он выкопал ямку конусной формы с более широкой нижней частью и на небольшом расстоянии выкопал еще одно углубление. Отложив лопату, встав на колени и нагнувшись, проделал ход, выгребая всю землю между двух ям. Развязал пакет, который он все время нес, и начал брать руками и заполнять яму с широким основанием углями, под которыми были спрятаны вещи Адрианы. Заполнив яму, Эван полил ее жидкостью для розжига, достав ее также из пакета, и кинул зажженную спичку. Вскоре все вещи сгорели дотла. Когда последний предмет догорел, Эван начал закапывать обе ямы вместе с остатками пепла. Завернув лопату в пакет, он понес ее в одной руке, а другой, взявшись за верх рюкзака, волоком потащил его по земле, ближе к воде. Остановился за небольшим ущельем. На улице совсем стемнело. И Эван стал торопиться.

Надев перчатки, он достал плотную тепличную пленку, веревку и свернутый спальный мешок, лежавшие сверху рюкзака, а также нож из накладного кармана. Затем натаскал несколько булыжников и, вырезав из пленки квадраты, обернул булыжники пленкой и завязал получившиеся мешочки веревкой. Расстелил оставшуюся пленку на земле и перекатил рюкзак на нее.

Расстегнув молнию на всю ширину, Эван снял ткань рюкзака с каркаса, будто кокон с бабочки, вывернув ее наизнанку, и убрал в сторону.

В каркасе рюкзака оставался большой бесформенный сверток, завернутый в черную пленку и стянутый бельевой веревкой. В пленке лежала сложенная пополам Адриана.

Вернувшись в квартиру в Мюнхене, Эван долго осматривался, будто только что заново въехал в нее. Ему было важно понять после недолгой отлучки, увидеть свежим взглядом, все ли так, как должно быть, и нет ли ничего подозрительного. Вещей Адрианы совсем не осталось. Капель крови тоже. Он перестирал все свои вещи и долго сидел вечерами в тишине. Что-то внутри тревожило его. Он чего-то ждал. Не присутствовавшая ранее тревога стала неотъемлемой частью его жизни. Каждое утро, перед тем как отправиться на учебу, а бывало, что и в течение дня по нескольку раз, он открывал новостной поисковик и искал новости по запросу «Эван Кениг» или «Адриана Мерч». Ничего не находя по запросу «Эван Кениг» и видя только старые новостные ленты о пропаже Адрианы Мерч, он облегченно расслаблялся.

Эван продолжал посещать занятия по анатомии, физиологии, биохимии и ходить на лабораторную практику. Учеба давалась ему не слишком тяжело, он с легкостью усваивал материал и был вполне заинтересован, его это отвлекало от собственных мыслей.

К концу подходила доклиническая фаза его обучения в университете, а впереди ждал первый государственный экзамен, перед которым необходимо было пройти трехмесячную санитарную практику в госпитале.

Эван выбрал для себя клиническую больницу Мюнхена для прохождения практики и, попав в отделение неврологии, полностью погрузился в учебу.

Эван остался абсолютно один. Так думал он. Но был еще в этом мире человек, которому он был далеко не безразличен, который помнил его образ и долгие годы нежно хранил в своем сердце.

Детство Люсель прошло в Брюле. Если отделить навязчивые задания художественного класса в виде рисования живописных этюдов простых предметов, заданий по композиции и орнаменту от того, что действительно хотелось рисовать Люсель, то это были бытовые рисунки. Взрослая бы Люсель сказала, что это был фотореализм, но о взрослой Люсель позже. Маленькая Люсель любила рисовать Эвана. Это были невинные рисунки, но в них зарождался ее талант.

Как-то раз после занятий Люсель заглянула в раздевалку для мальчиков. Щель была настолько маленькой, что обзор открывался только одному ее глазу. Среди металлических шкафчиков на скамейке, стоявшей в центре помещения, вполоборота, спиной к двери сидел, сгорбившись, Эван и уже десять минут пытался завязать шнурки. У него с этим были большие проблемы, поэтому все уже разбежались, и в раздевалке остался он один. Девочка все десять минут стояла неподвижно, стараясь почти не дышать, и рисовала в голове свою будущую картину. На переднем плане она изобразит шкафы. Серые шкафы. Идеальная основа для «картины», чтобы показать линии и светотень, выявить пластику фигуры и предметов, разделить пространственные планы. Вдалеке окно с широкими рамами придаст света изображению. И Эван. Его фигура будет пластична, нужно показать фактуру одежды, сплетение нитей в голубом джемпере, складки на брюках. И еще – большое количество серого будет соперничать с коричневым – цветом скамьи и брюк. Но главное – это его выражение лица, которое завершит и определит настроение происходящего. «Сейчас, Люсель, секундочку», – говорила она про себя, вместе с тем просовывая ногу в щель двери. Резкий скрип, Эван испуганно поворачивает голову, видит улыбающуюся Люсель и его испуг сменяется досадой. Он думает, что она смеется над ним, потому что он так застрял со шнурками. Еще секунда – и Люсель захлопывает дверь.

– Пока, Эван! – протяжно кричит она, убегая домой по коридору школы, поскорее к своему мольберту. Интересной она была уже в школьные годы.

После случившегося с Эваном, когда весь город говорил про его мать, а потом и про отца, Люсель очень больно ощущала на себе то, что происходило с ее другом. Попадание его в больницу, затем в приют при клинике. В ее душе наступил мрак. Кроме черного, в руки не хотелось брать никакого цвета. А потом и черный карандаш стал ненужным. Люсель бросила рисование. Становясь замкнутой, она пугала родителей, и они отдали ее в гимнастику. Брать ее сначала не хотели, но все же смогли заметить задатки, позже подкрепленные собственными стараниями девушки. Ее взяли. Спустя годы гимнастика сделала из Люсель настоящую девушку, красивого лебедя, вложив в нее характер, точеную фигуру, чувство превосходства и уверенности. Ее труд принес множество наград, медалей, признание, но поступила все же она в Берлинский институт искусств на факультет изобразительного искусства. Так началась ее взрослая жизнь. Институтские годы были лучшим временем в жизни Люсель, весьма увлекательными, все было наполнено искусством, чем-то особенным, непонятным для большинства людей иных профессий. На лекциях изучалось много литературы. Банальная литература никому не была интересна, все искали метафоры, аллегории, олицетворения. Все то, что могло вдохновлять. Дискуссии, споры, разные взгляды и ви́денья, обсуждения часами работ художников, писателей, поиск скрытых связей, подтекстов в работах признанных гениев. Поиск своего пути, своего направления. То, что было бы близко и являлось неисчерпаемым вдохновением. В институте учили так: не ждите, вас не будут учить искусству, искусству нельзя научить, вас научат большему – чувствовать искусство, если вы на это способны. В институте Люсель встретила будущего мужа.

Был холодный декабрьский день. Сильный ветер быстро гнал по небу низкие тучи, гудел в голых вершинах обнаженных деревьев, срывая листья с деревьев на липовой аллее Унтер-ден-Линден в центральном районе Берлина – Митте. Когда-то заброшенный район города, ставший главным арт-центром Берлина. Красивый, вымощенный плиткой бульвар, сформированный на протяжении не одного столетия, успел вобрать в себя многие архитектурные стили. Улица была заполнена людьми. Время обеда, все куда-то бегут, пытаясь вместить в кусочек времени как можно больше дел. Все спешили в сторону Бранденбургских ворот.

Люсель любила эту часть города, здесь находилась Берлинская Академия художников, где она часто бывала, посещая выставки, лекции и конференции. Также здесь находилась арт-площадка Платон Консталь, где Люсель проводила время. Собранная из грузовых контейнеров, где размещались кафе, бары, места для выставок и вечеринок, места для презентаций, кинопоказов и винтажных маркетов, вся городская творческая среда из местных художников и музыкантов стекалась сюда, чтобы поддержать начинающих новаторов искусства и просто провести время вместе, делясь творческой энергией для поиска вдохновения и единомышленников.

Она шла по бульвару, никуда не спешила. Она чувствовала себя простывшей, погода к этому располагала, и поэтому шаг ее был широкий и быстрый. Объемный черный шарф обвивал шею и закрывал лицо, лишь непослушные воздушные кудри-пушинки выбивались из убранных в легкий пучок волос. До выставки оставалось несколько дней, и Люсель шла в мастерскую, ей хотелось посмотреть на свои картины, хоть и работы по ним были завершены. У нее было желание побыть с ними наедине, перед тем как посторонние люди начнут касаться их, выполняя подготовительные работы по перевозке и монтажу, а позже и тысячи глаз будут смотреть на ее самое сокровенное, что она так долго вынашивала, так много была с этим один на один. Для нее, как для художницы, представить свои работы – будто стоять на краю обрыва, чтобы вот-вот рвануть вниз. Она боится, но одновременно полностью готова – ведь не зря же она находится здесь. И это все так нереально, так не похоже на настоящую, обычную жизнь, что вероятность того, что она вовсе не разобьется, а оторвется от земли, захлопает крыльями и красиво полетит, больше чем когда-либо. И это не сон. Это реальность, которую создавала она сама.

Когда она находилась в своей мастерской, она больше чем просто видела свои работы. Она их чувствовала, заглядывала внутрь и знала, что там за пределами холста. Она разговаривала с ними, медитировала, работала босая, как можно больше снимала с себя одежды, ей хотелось быть легкой, воздушной. Разувалась она для того, чтобы больше ощущать стопами, а может быть, и из-за уважения, будто она приходила в свой истинный дом. Иногда, находясь в мастерской, она вглядывалась в свои работы и, понимая, что чего-то не хватает, абсолютно по-животному добавляла, без кистей и губок, просто пальцами, мазки, делая это инстинктивно, чувственно, по-настоящему. А иногда она смотрела и признавала, что все идеально, так, как должно быть, тогда она брала чистый холст, подбирала краски и садилась за новую работу. Не появляясь в мастерской несколько дней, она тосковала, внутри образовывалась пустота.

Последние дни она всячески боролась с собой, с бурей чувств, сменяющих друг друга. Проснувшись в четыре утра от беспокойства, она тихо, боясь разбудить мужа, спустилась на первый этаж и, обойдя кухню, пришла на закрытую веранду. Взяла коврик для медитации, расстелила его, села в позу лотоса и занялась практиками дыхания. Почувствовав через время спокойствие, она вернулась в постель, чтобы еще немного поспать. Так в последнее время она пыталась бороться с волнением.

Так было и в это утро. Пробудившись второй раз, она была безмятежна, чувствуя гармонию и нескончаемый, легкий, но такой нежный, ненавязчивый прилив сил, воодушевления и вдохновения. Она сравнивала это ощущение с теми чувствами, которые возникли во время последней поездки на море. Это было чуть меньше года назад, на берегу Средиземноморского побережья Франции, где-то между Тулоном и границей с Италией. Она лежала на берегу под палящим солнцем, ощущая, как вода приливает к ее ногам то сильнее, то слабее и слегка покачивает ее.

Она была спокойна. Даже неправильно, что за несколько дней до выставки она чувствует, что у нее все готово, и она спокойно ждет того самого дня. Это было похоже на волшебство, которое ей подарила Юлия. Она даже убрала накануне все краски, обволокла, словно вуалью, каждую работу слюдой.

Словно врезавшись во что-то и оторвавшись от своих мыслей, Люсель встала перед светофором, заметив красный свет. Что-то защекотало в ноздрях.

«Чертова простуда», – подумала она, как тут же, сначала задрав нос и тут же клюнув им, чихнула. Почувствовав неприятный зуд в носу, она слегка наклонилась, чтобы из-за шарфа увидеть небольшую сумочку, висевшую у нее на левом бедре, продетую ремешком через правое плечо, и достать носовой платок, как услышала совсем рядом, будто над собственным ухом:

Рингел, Рангел, Роза,

Масло в банке, сало в коробке.

Люсель застыла на месте как вкопанная. Выпрямившись и посмотрев на стоящего рядом человека, она широко распахнула глаза.

– Будь здорова, Люсель, – обратился к ней мужчина. Он протянул ей пластиковый стаканчик с выходящим из-под крышки паром.

– Господи, Эван! – беря стаканчик из его руки, восторженно воскликнула она чуть ли не на всю улицу и, не скрывая своей радости, бросилась ему на шею.

– Тише, тише, – проговорил он успокаивающим тоном, оглядываясь по сторонам и обняв Люсель одной рукой, а другой держа свой стаканчик, уводя ее с дороги в сторону тротуара. По пути он накинул на голову капюшон.

– Эван, я не верю своим глазам, рассказывай, что ты, как ты! – завороженно лепетала Люсель, не отрывая горящих глаз от его лица и следуя за ним.

– Успокойся, Люсель, – более уверенно сказал Эван, заглянув ей прямо в глаза, и добавил: – Ты совсем не изменилась, все такая же беззаботная, моя пушиночка, – подхватив ее и тут же опустив обратно на землю, чмокнул в лоб. – Пойдем туда, – указал рукой в сторону бульвара, находящегося в ответвлении Унтер-ден-Линден, – я тебе все расскажу, – он повел ее за собой, так же обнимая, отдаляясь от Бранденбургских ворот.

Пройдя метров двести пятьдесят, они оказались на абсолютно пустынном бульваре, окруженные тишиной, лишь с редко доносящимися звуками города с той улицы, на которой они встретились.

Бульвар был узкий, зато вдоль были установлены скамейки. Эван и Люсель присели на одну из них. Эван сел ровно, Люсель развернулась вполоборота к Эвану.

Она смотрела на него с замиранием сердца. Он был все таким же, как в детстве, но уже взрослым. Те же глаза, на голове тот же вихор и губы с четкой галочкой. Именно таким она рисовала его уже взрослым в своих работах. Именно таким она себе его представляла, именно таким запомнила.

– Эван, ты все тот же, – начала первая Люсель, положив руки на его ладони, скрепленные друг с другом в замок и лежащие на бедрах, смотрела на него нежно, ее глаза водили по волосам, обрамляющим его лицо, будто гладя.

Эван будто мысленно был не здесь, не с ней. Он смотрел вниз сквозь их руки, взгляд холодный, брови сведены. Люсель заметила это. И задрожала. Ее сковал холод, морозящий не снаружи, а изнутри. Ее затрясло, она боялась говорить, чтобы зубы не стучали друг о друга, и убрала руки с рук Эвана, чтобы он не заметил происходящее с ней.

Эван будто прозрел.

– Что с тобой, Люсель, ты дрожишь?! – наконец-то развернувшись к ней и обняв, спросил Эван и продолжил, глядя в глаза: – Извини, ты, наверное, не так представляла нашу встречу. Я тоже, Люсель. Я увидел тебя и вспомнил детство, маму, отца. Действительно, странное чувство, столько лет прошло, я думал, что все уже забыл, но, оказывается, все так же живо, – он договорил последнее слово и замолчал.

Люсель, ощутив в глубине чувство вины, воспрянула духом и прильнула к нему, перестав дрожать и ощущая, как он нуждается сейчас в ней.

– Куда ты шла, Люсель? – спросил Эван, обняв ее.

– А как ты нашел меня? – словно озорной игривый котенок, перебила Люсель. Переполненная счастьем, оказавшись в его объятиях, она посмотрела на него мягким взглядом, ожидая ответа.

– Я увидел твит одной девушки о том, что вы ищете меня. И на той же странице я увидел новость о твоей предстоящей выставке с указанием адреса галереи. Она же находится совсем рядом, вон там, – он, улыбаясь, показал рукой в сторону бульвара, по которому Люсель только что шла, – вон там галерея, я шел туда, надеясь увидеть тебя, Люсель, – говорил Эван, как будто гипнотизируя ее. – Так, а ты куда шла? Ты так и не ответила мне, – он сжал ее плечо в своей руке, еще ближе прижав к себе.

– В свою мастерскую… – помедлив, ответила Люсель с улыбкой на лице. Ведь они совершенно ничего так друг другу о себе и не рассказали. – Эван, – приободрилась она, встав со скамьи, – пойдем со мной, у меня кое-что есть для тебя. Я покажу тебе что-то, и ты сразу же все поймешь обо мне лучше, чем я сейчас бы тебе смогла рассказать.

Она взяла его за руку, он встал, и она повела его за собой.

Пройдя до Бранденбургских ворот мимо музея Мадам Тюссо, Берлинской картинной галереи и миновав Парижскую площадь, они свернули направо вдоль Эбертитрассе в сторону реки Рейхстаге по Фридрих-Эберт-плац. Пройдя еще немного, они повернули налево, и Люсель достала связку ключей, одним из которых она отворила высокие железные тяжелые ворота, ведущие под арку. Они прошли под ней и оказались во внутреннем дворе дома-колодца, образованного близко стоящими стенами шестиэтажных домов. Здесь было безлюдно и темно из-за недостатка света. Они подошли к одной из парадных. Среагировав на движение, загорелся светильник, они прошли дальше. Подойдя к небольшой дверце, напоминающей больше игрушечную дверь, явно не являющуюся парадной, Люсель воспользовалась еще одним ключом и отворила ее.

Дом, в который привела Люсель Эвана, был бывшим доходным домом девятнадцатого века. Он строился для сдачи квартир в аренду. В доходном доме можно было снять как целый этаж, так и отдельную квартиру. В таких домах арендаторы часто пересдавали комнаты и сдавали даже просто углы. Квартиры, как правило, в таких домах располагались вокруг лестничной клетки, коридора или галереи. Каждая квартира обычно имела два выхода – парадный и на черную лестницу. Делалось это, чтобы какая-нибудь важная дама в кринолине не столкнулась на лестнице с кухаркой или другой прислугой. Черной лестницей пользовались и жильцы, которые снимали скромные квартиры и углы. Парадные подъезды предназначались лишь для состоятельных жильцов – мраморные полы, ковровые дорожки, лепнина.

За дверкой маленького входа виднелась лестница, нужно было наклонить голову, чтобы не удариться о проем и подойти к лестнице. Дверь за собой Люсель закрыла на ключ. Выпрямившись, они подошли к узкой лестнице и начали подниматься, идя друг за другом. Свет резко гас, когда они проходили очередной проем, и загорался, когда они заступали на новый. Дойдя до самого верхнего этажа, Эван увидел вертикальную лестницу, приставленную к левой стене и ведущую на чердак, и дверь справа. Люсель подошла к этой двери. Она настолько быстро отворилась, что Эван не заметил, доставала ли Люсель ключ или просто толкнула ее.

– Добро пожаловать, Эван, это мой творческий дом, – пропуская вперед, располагающим жестом пригласила она его внутрь.

Эвану показалось, будто он вошел в храм. Необыкновенная тишина, икона с ликом святого, смотрящего на всякого входящего со стенки антресоли, выходящей на высоту иконы от потолка, на которую необыкновенным образом падал свет, исходящий откуда-то слева, и запах свечей. А еще сильно сквозило. Коридор был узким, длинным и темным. Его делил лишь проем слева, откуда на икону падал свет, это была комната-студия. Гостиная объединялась со столовой с большим количеством кухонной утвари и столом со стульями посередине. Эван заглянул в нее, оставил на столе два стаканчика, принесенные с собой, с остывшими напитками внутри, и вернулся в коридор. На стенах висели картины, от самых маленьких, больше напоминающих магнитики на холодильник, до огромных. Разнообразие ярких красок, различных стилей, некоторые картины походили на непонятную мазню, на некоторых читалась четкая композиция, а все вместе это напоминало какой-то фарс. Коридор был выстлан персидскими коврами, которые лежали внахлест, сменяя друг друга, отчего в глазах рябило, создавалась тяжесть, словно они столкнулись с загромождением множества вещей. В конце коридора арочный дверной проем, задекорированный плотными шторами из тяжелой ткани темно-синего цвета, украшенными золотыми узорами в стиле барокко, перехваченными завязками-кистями золотого цвета, вел в помещения, находившиеся по бокам от заканчивающегося коридора. Заступив за шторы, Эван прозревал: стены цвета слоновой кости, много света, исходящего от проемов комнат по обеим сторонам, давали облегчение, свежий глоток воздуха. Комната справа была просторной спальней, выполненной в пастельных оттенках. Разным серым оттенкам стен и паркета придавали воздушность белые тона потолка и мебели. Прутья кованой кровати, стоящей в центре комнаты перпендикулярно входу, были состарены, по бокам кровати прикроватные тумбы, напротив комод с плазмой в сорок дюймов. Пространство было не заставлено, воздуху было где гулять, но комната имела три отверстия во всю высоту. В одно был встроен шкаф-купе из натурального дерева в стиле кантри, выкрашенный белой краской с потертостями, а две другие ниши, огороженные темно-серыми шторами, представляли собой входы в две гардеробные комнаты, находящиеся по обе стороны от комода. Достаточно демократичная спальня была украшена интересными деталями и обрамлена мягкими линиями текстиля штор на входах в гардеробные, кружевным тюлем на широком окне и мягким пледом на двуспальной кровати, обложенной подушками. В углу стояло напольное зеркало овальной формы в полный рост в кованой раме, на ножках. В нем отражалась стоящая рядом декоративная ажурная клетка, выполненная в стиле прованс и украшенная фигуркой птички внутри. По бокам зеркала и возле клетки были расставлены свечи из белого воска разной высоты. Кованая люстра в виде клетки повторяла клетку, стоящую на полу.

Комната напротив была мастерской Люсель, они зашли внутрь. Паркетный пол застилал полностью прозрачный целлофан. В комнате было окно сложной сборной конструкции, оно занимало целую стену и привлекало этим внимание. Окно состояло из шести рам, половина окна зеркально повторяла вторую половину. Сначала шла, прилегая к перпендикулярной стене, самая широкая рама прямоугольной формы, затем следовала следующая рама, чуть у́же предыдущей, поделенная на две неравные части, верхняя из которых больше походила на форточку квадратной формы, но при этом не имела створки, позволяющей открыть ее, зато оставшаяся часть рамы обладала ручкой для открывания. И, наконец, следовала третья часть половины окна, самая узкая из всех, без створки и ручки. На окне висели горизонтальные пластиковые жалюзи, поднятые доверху, а две части окна, имеющие ручки, были открыты, из-за чего по квартире гулял ветер. Деление окна на такое большое количество частей, абсолютно нерациональное с первого взгляда, да и еще не дающее возможность открывать сразу все рамы, объяснялось только тем, что окно находилось в мастерской художницы, и такое расположение рам, функциональность и наличие жалюзи позволяло регулировать количество света в комнате, менять углы, создавать необходимые тени.

Мольберт располагался у окна, свет на него падал слева, и при работе тень от руки не пересекала холст. Рядом с мольбертом стояли табуретка с круглым сиденьем из дерева и металлическим каркасом и столик под палитру с выдвижными ящиками. У стены, справа от окна, стоял большой стеллаж, на полках которого располагались холсты, различные книги с репродукциями Фредерика Базиля, Луи-Леопольда Буальи, Кошера, Густава Курбе и многих других, инструменты и некрупные предметы, с которых обычно рисуют натюрморты, передавая объем, пространство, фактуру: деревянный шар, куб, призма, цилиндр, пирамида, песочные часы, глиняный горшок. На нижних полках стояли полупрозрачные пластиковые короба с красками и растворителями. Стены мастерской были выкрашены в совсем нейтральный бледно-оливковый цвет, не притягивающий внимание.

В мастерской было свободно, но чувствовалось, что свобода принадлежит творцу. Мастерская будто запечатлела личные черты Люсель, впитала запах и принимала холодное, расчетливое использование помещения, храня сор на полу и полках стеллажа.

Выйдя, они снова оказались в узком коридоре, соединяющем мастерскую со спальней. Люсель будто положила руку на стену и, потянув за невидимую для гостя ручку, сливающуюся с цветом стены, открыла потайную дверь, вмонтированную вровень со стеной и выполненную с аналогичной отделкой. За этой дверью находилась кованая винтовая лестница, с виду кажущаяся хрупкой и неустойчивой, в нос ударил запах краски. Люсель включила свет, проведя рукой по внутренней стороне стены, и сделала первый шаг. Лестница вела на чердак. Поднявшись наверх следом за Люсель, Эван поразился увиденному. Все пространство, находящееся над квартирой, было заставлено треногами с картинами. Его глаза сверкнули, губы сжались, в лице появилось напряжение.

– Эван! – торжественно вскрикнула Люсель, развернувшись к нему лицом, – это то, что ты должен знать, я всю свою сознательную жизнь посвятила тому, что изображала по воспоминаниям тебя, додумывая и дорисовывая то, что, возможно, не успела сама увидеть в тебе в детстве. Всю свою жизнь! – еще раз утвердительно, с особенным выражением произнесла Люсель, пристально глядя Эвану прямо в глаза. Прождав и просмотрев несколько секунд на почти обездвиженного Эвана, стоящего позади нее и только водящего глазами по картинам, она моргнула, у нее заблестело во внутренних уголках глаз. Она отвернулась и резко опустила голову, желая, чтобы слезы упали на пол маленькими градинками, а не скатывались по лицу, и непроизвольно развела руками от досады, взмахнув ими и тут же бросив их вдоль туловища. Желая скорее оправиться от такого равнодушия, она принялась обходить картины.

Разрушив тишину и одиночество Люсель, находящейся рядом, Эван произнес неожиданно мягким голосом:

– Люсель, я поражен, давай выпьем? – выражение его лица сменилось с обычного удивления на восхищение, к концу фразы на губах заиграла улыбка.

Люсель отозвалась на его голос, развернувшись к нему и направившись в его сторону.

– Эван, я здесь не живу, у меня ничего нет, – на ее лице внезапно появились непосредственность и легкость, она улыбалась.

– Я купил нам по дороге глинтвейн, когда направлялся к тебе, чтобы согреть им, он уже остыл, но, думаю, что он по-прежнему вкусный. Я принесу, – уже спускаясь по лестнице, договаривал Эван, а его голос звучал дальше и дальше.

Люсель, прежде стоявшая лицом к проему, ведущему к лестнице, развернулась и посмотрела на свои работы.

«Я всю жизнь до этого момента рисовала его, представляя его жизнь, представляя нашу встречу, и вот он здесь, совсем рядом со мной». Ее настроение снова сменилось на восторг. Внутри все дрожало от волнения и надежд. Она смотрела на свои работы и улыбалась, у нее вылетело из головы, что на носу выставка, она забыла, что должна была, придя в мастерскую, зарядить телефон и позвонить Юлии, она даже не помнила, где оставила сумку.

– «Наверное, где-то внизу», – подумала она и подошла к проему у лестницы, ведущей вниз. Она слегка наклонилась, опершись руками о стену, и прокричала: – Эван, захвати из спальни большие подушки!

Снизу доносились звуки шагов, шум воды, льющейся из крана, какая-то дверь закрылась, наверное, ведущая в спальню, и снова шаги по металлической лестнице, но уже приближающиеся к Люсель.

В проеме появился он. Эван умудрился обеими руками прихватить крафтовые стаканчики, и подушки. Он направился к Люсель, глядя ей прямо в глаза. Все мысли о его равнодушии испарились, будто она сама себе это придумала и уже жалела об этом.

– Люсель, это тебе, – подойдя к ней совсем близко и протягивая правой рукой один стакан и подушку, не прекращая смотреть на нее в упор, с улыбкой на лице проговорил Эван.

Люсель, завороженная, будто они встретились с Эваном заново, с уже другим настроением, словно их встрече был дан еще один шанс, смотрела на него, разглядывая цвет его глаз.

– Я думала, у тебя совсем другого цвета глаза, Эван, – она пристально смотрела на него, слегка задрав голову, и ее взгляд бегал с одного его глаза на другой, лицо озаряла улыбка, оголяющая зубы.

– Люсель, твит, в котором вы искали меня, – сказал он, прикасаясь свободной рукой к ее волосам и нежно гладя по ним, проводя сверху вниз и возвращая руку снова наверх, но Люсель его прервала, положив свою руку на его и мягко убирая от себя.

– Эван, я сейчас все объясню, – она перебила его, но не грубо, а просто желая предвкусить ситуацию и побыстрее объясниться с ним, она опустилась на пол, разместила две большие подушки рядом и заняла одну, сев боком, подогнув ноги и движением руки приглашая его занять вторую, и продолжила: – Это русская девушка, ее зовут Юлия, я начала с ней сотрудничать, когда поняла, что одной справиться мне будет непросто с выставкой, – она заглянула за правое плечо, в сторону, где были расставлены картины, перед тем как произнесла: – Я художница, – смущенно улыбнулась и опустила глаза, прикрытые пушистыми длинными ресницами, – так вот, я художница, – робко повторила она, – и…

Эван положил ладонь на свободную руку Люсель, не держащую стаканчик.

Люсель поборола волнение и подняла глаза, посмотрев на Эвана и улыбнувшись. Получив поддержку, она продолжила:

– И когда мы с ней начали обсуждать концепцию, то я поведала ей про тебя, – она рассказывала дальше про выставку и как они хотели пригласить Эвана.

Но Эван ее уже не слышал, он смотрел сквозь Люсель немигающе. Ему порядком надоело слушать ее непрекращающееся лепетание, и только поняв, что наступила тишина, он сфокусировал взгляд на ней.

– Эван, что с тобой? – забеспокоившись, спросила она.

Он широкой улыбкой сбросил напряжение с лица и ответил:

– Все хорошо, ты что, я просто тебя заслушался. Давай все же выпьем, чтобы все планы сбылись, – он ободряюще поднял стакан.

– Эван, так ты все-таки придешь? Ты мне так и не ответил, – Люсель была огорчена тем, что он как будто не слушал ее.

– Люсель, я не приду, – расстроенно произнес Эван и настоятельно протянул свой стакан к ее, желая чокнуться.

Они стукнулись стаканами и выпили остывший глинтвейн.

– М-м-м, как вкусно. В остывшем глинтвейне лучше ощущается вкус гвоздики, – облизывая остатки напитка с губ и смакуя вкус во рту, произнесла Люсель.

Токсины аконита попали в организм. Внезапно ее лицо исказилось, глаза расширились, от резкой и жгущей боли в желудке тело в области живота изогнулось, подав таз наверх. В легких горело, и Люсель издала вой, жалостливо посмотрев на Эвана. Истошный звук длился совсем немного, язык Люсель и лицо начали неметь, в кончиках пальцев появилось сильное покалывание, и из ее руки выпал стакан с ядовитой смесью.

Эван спустился вниз. На улице уже начало темнеть, и в квартире тоже становилось темно. Он взял сумку Люсель и зашел в гостиную, совмещенную с кухней. Справа от входа стоял узкий кухонный комод со стеклянными дверцами, за которыми была видна расставленная фарфоровая посуда. На комоде стояли свечи и рядом в коробке лежали каминные спички. Он зажег свечи, комната озарилась светом.

Открыв сумку, он нашел выключенный телефон, зарядку и вставил вилку в розетку.

Эван попытался открыть глаза. Ужасная боль. Веки глаз не были прежними подвижными частичками плоти. Вместо век глаза будто прикрывали два грубых непрозрачных куска стекла, которые при открывании врезались в верхнее веко, продирая его и давя еще выше, по внутренней стороне лба, создавая сильное давление внутри головы, от которого в висках дико пульсировало. Эван тут же закрыл глаза, чтобы остановить нестерпимую боль, исходящую от глаз и распространяющуюся по всей голове и в шейной области. Лежа на полу с закрытыми глазами и без понятия о том, что с ним произошло, он пытался вспомнить, прислушаться, применить шестое чувство, чтобы почувствовать, что его окружает, и оценить состояние тела, которым он не мог пошевелить.

Боль присутствовала везде в теле, будто все его кости перемололи. Стоило ему подумать о какой-то конкретной части тела, как тут же в этой области боль мгновенно усиливалась. На секунду ему показалось, будто он испытывает не боль, а онемение или ощущение как будто все тело свело. Что с ним? Как теперь жить? Его размышления прервались тем, что он услышал посторонние звуки, которых не было до этого. Мимо него с левой стороны что-то пронеслось. По краю левого уха скользнуло легкое дуновение ветерка. Эван приоткрыл глаза. В маленькой щелке он увидел лишь белый потолок с висящей на нем люстрой, словно немного качающейся. Тогда он собрал волю в кулак и через чудовищную боль приподнял голову. Изгибами длинные ресницы нависли над приоткрытой щелкой глаз, мешая видеть без того затуманенным глазам. Кухня, за барным столом которой на высоком стуле, поставив изящные пальчики ног на подставку, сидела спиной к Эвану девушка и что-то делала в ноутбуке. По спине ее мягкими длинными волнами струились волосы.

Рядом с ноутбуком стояли открытая бутылка вина, свеча и два бокала. Сил держать голову больше не было, и он мягко постарался опустить ее обратно на пол, закрыв полностью глаза и почувствовав небольшое расслабление во всем теле, ощутив облегчение. Перед глазами появилась картинка, как он поднимается по лестнице. Эван резко почувствовал переутомление, у него закружилась голова, и он начал проваливаться в забытье или странный сон. Он сам не понимал, что с ним. Последнее, что он услышал:

– Герман Швирш, Эван Кениг находится у меня, приезжайте, – произнес спокойный женский голос.

Франц Бебель шагал по Потсдамской площади, размахивая сумкой и шаркая по асфальту туфлями. Одетый, как обычно, по-французски, с истинно немецкой стрижкой на голове, журналист шел с сигаретой в свободной руке. Он до сих пор был потрясен последними произошедшими событиями и разочарован в себе.

Он зашел в Carlton-Ritz.

– Герр Франц, вас ожидают на одиннадцатом этаже, – поприветствовала его администратор, протягивая ему электронный ключ.

– Спасибо, – без какой-либо эмоции на лице сказал неприветливый журналист, взяв ключ.

Вообще после случившегося Франц, безусловно, получил свою долю популярности, но совсем не ту, которую он хотел. Его гложило, что он не оправдал возложенные на него ожидания. До конца он не понимал, что бы было, поступи он иначе. И он осуждал себя за то, что им руководило желание заполучить сенсацию, пренебрегая жизнями не одного человека. И сейчас его единственным желанием было закрыться дома и посидеть в тишине, прийти в себя, но ему выпал шанс в какой-то степени реабилитироваться, сделать самое меньшее, что он мог. Добиться и взять интервью у той, которая никому его не давала, но которого все так ждали. Общественность требовала, выкрикивая это в зале суда и возле, в связке с именем Франца Бебеля.

Поднявшись на лифте на одиннадцатый этаж, он глубоко вдохнул, прежде чем заступить на ковер, который приведет его к новому успеху после такого фатального падения. И ему было как-то не по себе. Все казалось фальшивым, все то, чем он занимался все эти годы, работая журналистом.

– Журналю-юга, – повторил он сам себе, протянув с презрением это слово.

Приложил карту к электронному замку двери нужного номера. Прозвучал характерный звук, и Бебель толкнул от себя дверь.

Внутри все было готово. Номер был выбран просторный. Работала целая съемочная команда – оператор с основной камерой, ассистент оператора со второй камерой, звукорежиссер и постановщик. Оборудование было уже расставлено, свет выставлен, у панорамного окна, открывающего красивый вид, стояло просторное нарядное кресло, обитое замшей цвета шоколада и украшенное позолоченной фурнитурой на анфасах массивных подлокотников. Рядом стоял стеклянный журнальный столик с вазой со свежими цветами. На спинке кресла висела петличка, напротив кресла обычный стул для интервьюера.

Бебель, вошедший в помещение, сразу же всем дал понять, что он не в духе.

– Она еще не пришла? – обратился он к команде раздраженным тоном.

– Еще нет, – послышалось откуда-то.

– Ну тогда ждем, – недовольно посмотрев на часы, вздохнул Бебель и подошел к окну, обойдя кресло главного героя интервью.

Нет, его не раздражало, что нужно ждать кого-то, он не был снобом, или слишком пунктуальным, или, еще хуже, думающим о себе лучше, чем о других. Ему просто хотелось сделать это дело и наконец закрыться у себя дома, и начать жизнь с чистого листа.

– Красиво, – спустя время, смотря в окно, протянул сам себе Бебель, не обращая внимания на то, что происходило вокруг него.

– Да, очень красиво, – ответил ему спокойный женский голос, произнеся это, будто к ней обращались с вопросом.

Они сидели друг напротив друга и беседовали. И это совсем не было похоже на интервью, которые Бебель брал ранее, пытаясь подловить собеседника на лжи или втереться в доверие и выкинуть неожиданную провокацию. На этот раз это была именно беседа. Честный, открытый разговор, без подготовленных вопросов и журналистских приемов.

– Как вы не испугались встретиться с преступником лицом к лицу? – задал вопрос Бебель женщине, сидящей напротив.

– Я его ждала, – честно ответила она.

– Откуда вы знали, когда он придет? – заинтересованно спрашивал Бебель, не сводя глаз с нее.

– Я не знала этого, – она была даже чересчур спокойна, можно было подумать, что она безразлична.

– Тогда я не понимаю, как произошла ваша встреча с ним? – недоумевая, пожимая плечами, проникновенно смотря на собеседницу, спросил Бебель.

Она спустила одну ногу с другой и расположилась в кресле, приняв более устойчивое и удобное положение, поставив обе ноги на пол.

– Прилетев в Берлин, я в прямом смысле этого слова закрылась в своей съемной квартире и никуда не выходила. Работала из дома, отправляя по интернету свои статьи об искусстве Берлина агенту, еду и все необходимое заказывала с доставкой на дом.

Я долго думала и поняла, что Эван Кениг вышел на Люсель после того, как мы с ней начали его искать через социальные сети, когда я выложила пост, желая привлечь его к выставке, которая, по сути своей, была посвящена ему. Мне было сложно это понять, я искренне не могла взять в толк, зачем ему нужно было убивать ее, ведь она искренне хотела просто увидеть человека, который всю ее жизнь не выходил у нее из головы ни на минуту. Я видела глаза Люсель, когда она говорила мне о нем, как она описывала его, рассказывала про их детство в Брюле. У человека не было ни доли мысли даже о том, чтобы привлечь внимание к своей выставке за счет присутствия его персоны. Предложение исходило от меня. Мне понравилась их история, и я посчитала возможным организовать встречу людей, которые столько лет не виделись, один из которых – художница, которая по памяти, представляя его взрослым, рисовала такие потрясающие картины.

Он появился после того, как я разместила пост в Сириусе и Фейсбуке о том, что мы его ищем, и так я поняла, что он отслеживает информацию в интернете, связанную с его именем.

И еще, когда он пришел ко мне впервые, прозвучала просьба от имени мужа Люсель перестать искать Эвана Кенига за ненадобностью из-за смерти Люсель.

А дальше мне пришлось делать то, что я всегда раньше не любила больше всего. Максимально освоить социальные сети, научиться писать привлекающие внимание посты и, наконец, самому сложному – это научиться думать, как Эван Кениг.

На тот момент его уже искала полиция, СМИ. И поэтому я не могла написать просто, что хочу его видеть. Я сделала из себя приманку. У меня был козырь – я не знала наверняка, но догадывалась, что он связал погоню за ним из здания управления с моим появлением, и еще он уничтожил работы Люсель, но, когда приходил впервые, заметил, что у меня дома были фотографии, сделанные с них. Так был составлен его фоторобот, поэтому теоретически из мести он был подвержен искушению разделаться и со мной.

Тогда я и начала общаться с ним монологом, через интернет, оставляя пост за постом на ежедневной основе.

Я писала обо всем. Создавала видимость, что все закончилось, что я вернулась в Берлин, поселилась в прежнюю квартиру и продолжила свою жизнь, забыв все, что было до этого. Пост про то, что мы ищем Эвана Кенига не был удален, и позже люди стали оставлять комментарии под ним, где спрашивали, тот ли это Эван Кениг, которого разыскивает полиция. Тогда я и начала рассказывать всю эту историю через посты без обвинений, просто в формате моих мыслей. Писала о том, какая с Люсель нами была проделана работа, о наших планах. Писала посты порицания в адрес убийцы без указания имени.

Я думаю, он долго наблюдал за мной в интернете, и ему давила моя затея на нервы. Чего я и добивалась. Также уверена, что он пытался выследить меня на улице, возле дома, но я не выходила за три месяца никуда, потому что целью моей было не чтобы он и меня убил, а заманить его именно домой, в ловушку, чтобы сам захотел прийти. Но ничего не происходило. Я настолько отчаялась, что подумала, будто сошла с ума, раз решила, что способна играть в такие игры с настоящим убийцей, и была уверена, что мне его не перехитрить. Я перестала писать посты и принялась выполнять уговор, который у нас был с хозяином квартиры.

– Какой уговор? – изумленно спрашивал журналист, жадный до мельчайших подробностей.

– Да, сейчас расскажу. Это самая главная часть всего, я ее называю – волею судеб, – оживилась Юлия, на глазах став более выразительной. – За мое отсутствие в квартире в Берлине успела пожить престарелая бабушка. Она из квартиры сама не съезжала, ее увезли на неотложке с сердечным приступом. И когда я позвонила хозяину узнать, свободна ли квартира, чтобы я могла вернуться, он мне это рассказал и добавил, что я могу вернуться, но с условием. Бабушка была осиротевшая, умерла в больнице, откуда попала в морг, а дальше власти за счет города ее похоронили, но вещи-то из квартиры ее никто не вывозил, они остались там. Поэтому условие было следующее: я заезжаю, если сама занимаюсь освобождением квартиры от ее вещей и, соответственно, уборкой. Разбираясь в вещах бабули, я нашла большое количество сильнодействующих препаратов. Я начала читать инструкции к ним, искать информацию в интернете и узнала, что одно из лекарств содержало антидеполяризующий миорелаксант, увеличенная доза которого вызывает у человека временное нарушение нервно-мышечной проводимости и расслабление скелетной мускулатуры, иными словами – на организм человека оказывалось парализующее действие с ослаблением функции органов дыхания, вызывая кислородное голодание, вследствие чего происходит потеря сознания.

– Но как вы заставили Эвана принять этот препарат? Он же пришел, чтобы расправиться с вами! – нарастающий интерес Бебеля становился нестерпимым.

– Да, все верно. Да, он пришел расправиться со мной, но не смог, его тело было парализовано, – Юлия не стала дожидаться наводящих вопросов и продолжила: – За день до того, как он пришел, я думала, это его и спровоцировало, я выложила в Сириус пост с фотографией бутылки красного вина и подписала фото: «Хочу красного вина, как в последний раз». Он пришел с бутылкой красного вина.

– Так, хорошо, бутылку принес он, но вы не могли подсыпать туда что-то, он слишком осмотрителен, чтобы допустить такое, – подметил Бебель.

– Я не отравляла вино, – помотала головой она. – За минуту до того, как в мою дверь постучали, во всей квартире выключился свет, он «вырубил пробки», после чего постучал в квартиру. Я знала, что это он. Подойдя к двери, я спросила: «Кто?» Он ответил, что это сосед снизу и что он подключал новую стиральную машину, из-за чего «вылетели пробки», и предложил мне помочь посмотреть, что с моей электросетью. Я открыла, он втолкнул меня в квартиру и, зайдя, захлопнул дверь, но даже в темноте коридора квартиры я заметила, как блестели его глаза. Он зажал мне рот и отвел на кухню.

– Вам было страшно? – перебил ее журналист, жаждущий подробностей.

– Да, мне было страшно, Франц, – сделала секундную паузу она и продолжила: – Он посадил меня на стул, заклеил рот и обмотал изолентой руки за спиной. Сел за стол напротив и поставил между нами бутылку красного вина со свечой, достал из кармана спички и зажег ее, – она прищурилась и пошевелила кончиком носа, будто внутри что-то защекотало от неприятных воспоминаний, в ее глазах заблестели слезинки, но она быстро взяла себя в руки. – Он так глубоко посмотрел в мои глаза, в которых плескался страх, ему это нравилось, он чувствовал превосходство, и тут он неожиданно для меня заулыбался. Не знаю почему, – взгляд ее стал стеклянным, она перевела его куда-то вдаль за левое плечо Бебеля и смотрела, не моргая, – но его улыбка, с оскалом белых зубов, мне показалась очень чарующей и такой красивой, привлекающей. Это был как будто совершенно другой человек, чем тот, с кем я виделась впервые, – по ее щекам все же скатились две слезинки.

Он заметил мои слезы и сказал: «Ты расстроилась, что в твой последний день буду пить только я один?» Я кивнула, согласившись, головой. Тогда он сказал, что ему тоже очень жаль и, взяв бутылку вина и покрутив ее в руке, добавил: «Вино хорошее».

Он встал и подошел к кухонной стенке, открывал ящик за ящиком, пока не нашел тот, в котором стояли бокалы, и достал две штуки. Поставив их на стол, он начал открывать бутылку, затем наполнять бокалы.

– Я дам тебе выпить, если ты пообещаешь, что не будешь орать, когда я оторву скотч, – сказал он.

Я снова кивнула.

Он взял один бокал и поднес его к своему рту, но прежде, чем отпить, произнес: – Я отопью первым, чтобы ты не думала, что оно отравленное. Я придумал для тебя кое-что особенное, – он достал из внутреннего кармана плаща нож и положил его на стол.

Отпив вино, он немного нахмурился, словно в рот ему попало что-то горькое.

– Не хватает льда, – он встал и, подойдя к холодильнику, открыл морозильную камеру и достал оттуда формочки для льда. Вернувшись к столу, добавил в каждый бокал по три кубика.

Содрав мне скотч с губ, Эван поднес к моему рту бокал.

– Пей. – Настойчиво сказал он.

И я отпила одним большим глотком полбокала. После чего он приклеил обратно скотч мне на рот.

Дальше он начал рассказывать мне про бабочек. Он сидел, пил вино, наливал себе еще и рассказывал что-то о том, как он в каком-то лесу находил коконы и раскрывал их, но не потому что не хотел, чтобы они оживали, а ему не терпелось увидеть их красоту. Когда он медленно допивал второй бокал, меня всю затрясло. Я не слушала его. Я сидела и смотрела на его наручные часы, следя за их стрелкой.

– Но зачем? Чего вы ждали? – не понимал Бебель.

– Я ждала, когда лед в его бокале начнет таять и замороженный яд попадет в его организм и начнет действовать.

Франц Бебель смотрел на Юлию Вергазову широко открытыми глазами.

– Вы знаете, как мне было страшно от того, подействуют ли на него эти таблетки или нет? – очень тихо произнесла она. – Ведь прошло уже пять, потом десять минут, но до сих пор ничего не произошло. Я начала судорожно вспоминать, а положила ли я вообще растолченные таблетки в формочки с водой. Меня всю трясло, но по истечении еще семи минут я поняла, что они начали действовать. Эван опускался все ниже, съезжая со стула, будто ему тяжело держать голову. И в итоге он упал в судороге и потерял сознание.

– Как вы освободили руки, чтобы вызвать полицию? – восхищенный, спросил Бебель.

– У меня были свободны ноги. Я пододвинула стул поближе к столу, оставив расстояние, достаточное для того, чтобы залезть коленями на стул лицом к спинке, и начала наклоняться назад, как бы вставая в «мостик» до тех пор, пока не дотянулась руками до пламени свечи. Обжигая руки, я смогла подплавить резину изоленты и наконец разорвать ее.

Когда Бебель и Юлия прощались, Франц произнес:

– Юлия, у меня последний вопрос: вы довольны вынесенным решением суда? – он, задав вопрос, тут же решил переформулировать его: – Вы считаете справедливым назначенное пожизненное заключение для человека, совершившего только из доказанных как минимум три жестоких убийства?

Юлия, не задумываясь, ответила, будто уже не единожды задавалась этим вопросом:

– Нет, я не согласна. Он не просто убил, он убил людей, которые ему доверяли, верили и любили, каждый по-своему, но они не ждали подобного от него. Я была бы согласна с вынесенным решением, если бы знала наверняка, что и после смерти он понесет самое строгое наказание в соответствии с наивысшим судом, – более жестче, чем начинала, закончила Юлия.

– Он его понесет, можете не сомневаться, – заверил ее Бебель.

Ее по-прежнему интересовал стрит-арт Германии. Те работы, которые она видела на улицах и часто фотографировала, живя в Берлине, вдохновляли ее, а это как раз то, что было ей сейчас необходимо. Она принялась обрабатывать свои наработки, которые ей удалось собрать в Берлине, посещая большое количество лекций, выставок, встречаясь с интересными людьми из арт-пространства. Из всего этого она решила сделать экспозицию, и, нужно признать, у нее действительно был дар кураторства, потому что она вмиг придумала идею к своей выставке. Она умела задавать себе правильные вопросы, и на этот постановка его звучала так: что именно делает неодушевленный предмет таким харизматичным? Ведь, действительно, уличные граффити привлекают, в них всегда есть изюминка, провокация или протест. Автор всегда интересен, хоть зачастую и анонимен. Тема настолько цепляла Юлию и была ей близка, что она работала, не жалея себя, и ритм Москвы, в который сначала ей было очень сложно вернуться, сейчас пошел ей только на пользу. Бешеная скорость города искушала людей, требуя такой же продуктивности, энергичности и быстроты смены достигаемых правильных целей, а у Юлии они были именно такими, проталкивая будто в самое яблочко тех, кого не съедало пространство, а было с ним наравне.

В Москве Юлия нисколько не чувствовала себя одиноко, большое количество друзей и знакомых, с которыми она не потеряла связь, когда уезжала в Германию, помогали в этом. Да и скучать ей было абсолютно некогда, она горела новой идеей. И нашлось немало людей, желающих поддержать ее. Это, наверное, особенность таких учебных заведений, в одном из которых она училась. В «Британке» люди и процессы были всегда обычные и необычные одновременно. Обычное – это то, что и во всех остальных вузах, будь то химический, гуманитарный, энергетический вуз: занятия, семинары, лекции, экзамены и пересдачи, а из необычного – это сами люди, они незаурядные, творческие, со своей «небанальной эрудицией», с особенным взглядом и находящиеся часто в полете мыслей, не материальные, некие «соратники». Если человек столкнулся с проблемой в самовыражении, не получается написать картину, не приходит вдохновение, то он поможет товарищу, нежели впадет в унынье, потому что есть идея, которая выше мирской зависти. Напоминает это поведение больших детей, таких вот непосредственных, открытых и безобидных, с горящими глазами и мечтающих. Вот в этом и была особенность этого вуза. Люди помогают друг другу, поддерживают, приходят на выставки друг к другу, и вне зависимости от того, чего ты добился сам, помочь другому просто как волонтер не является чем-то сверхъестественным, наоборот, если ты другой, то в этой среде тебе просто не выжить. У Юлии как раз были такие соратники со времен студенческой скамьи, которые подключились к процессу и здорово ей помогали. Все вместе они придумали концепцию выставки, написали крутые тексты к фотографиям работ немецких художников. Один парень, интересующийся айти-технологиями, придумал целый интерактивный проект, благодаря которому при входе на выставку можно было установить экран, на котором были изображены проекты центральных улиц Берлина – от Дирксенштрассе до Александерплац, с нанесенными точками, указывающими на произведения уличного искусства. Расположение работ, привезенных Юлией, дублировало маршрут, показанный на экране, таким образом авторы выставки попытались воссоздать ощущение реального присутствия зрителей на улицах Берлина.

Для места проведения самой выставки было выбрано арт-пространство «Белый сатин» – уютная обособленная студия, расположенная под сенью деревьев парка Сокольники, на территории одноэтажного здания площадью в семьдесят квадратных метров с панорамными окнами высотой в три метра, белоснежным интерьером и мягкими пуфиками, заставляющая гостей надолго забыть о московской суете. Юлии понравилось это место, как только она его увидела. Такое спокойное, простое, не перегруженное ничем лишним в интерьере, но стильное. Еще ей понравилось, что студия арендовалась полностью, и после окончания выставки можно спокойно уйти, оставив все организационные вопросы на следующий день, а не вывозить все среди ночи.

Когда все было готово, на выставку были приглашены родные Юлии, ее друзья, коллеги и преподаватели из вуза. Также нашлось много просто желающих посмотреть на такую большую часть культуры другой страны. Выставка имела большой успех, в конце зал наполнился аплодисментами. Юлия стояла в центре, и на нее попадал свет софита, освещающий вблизи размещенную фотографию, в общей приглушенной атмосфере помещения она сияла как никогда. Она ловила на себе взгляды людей и понимала, что то, зачем она уезжала когда-то в Берлин, она получила здесь, – и тут же небольшая приписка добавилась сама собой: но не без помощи поездки в Берлин. «Все, что ни делается, все к лучшему», – заключила она про себя, отбросив и избавив себя от лишних переживаний, которые могли бы появиться, развивай внутри себя она первую мысль более детально. После выставки ей было предоставлено слово. Она выступила очень лаконично и сдержанно, начав с благодарностей людям, которые ей помогли. К Юлии подходило большое количество посетителей, кого-то интересовала конкретная работа, и они спрашивали, что Юлии известно об авторе, ее личное мнение о работе, кого-то больше интересовали ее мотивы в организации выставки, ей было задано много вопросов от обывателей, желающих прикоснуться к миру искусства, сделав свою жизнь интереснее и ярче. Были и люди, пришедшие по приглашениям с целью наладить деловые отношения. Юлия не ожидала, что на нее посыпется столько предложений, в том числе от представителей других галерей, которые хотели бы выставить на своих площадках ее работы. Один мужчина из типографии предложил Юлии обсудить возможность создания открыток с иллюстрациями фотографий Юлии.

После официальной части начался фуршет, на котором все угощались шампанским и закусками, выбранными Юлией с учетом традиций национальной немецкой кухни, ведь девушка уже так успела привыкнуть к ней. Это был вишневый торт, вкуснейший немецкий шоколад и марципаны. Все долго смеялись, и если простые зеваки и зрители быстро разошлись, то тот костяк людей, которые были Юлии близки по «Британке», остались и еще долго вспоминали студенческие годы и делились тем, что у кого произошло после окончания и как сложились их жизни.

Уже ближе к одиннадцати вечера, когда все гости разошлись, Юлия и еще трое ее приятелей по «Британке», Наташа, Таня и Павел, вышли из галереи.

– Ну вот и все, – стоя на площадке, ведущей к ступеням и закрывая дверь студии, с придыханием сказала Юлия, опустив плечи.

Все трое стояли уже внизу, спустившись, и делились переполняющими их эмоциями от всего произошедшего, пока не услышали поникший голос Юлии, и все вместе, переглянувшись с недоумением, уставились на нее.

– Ну что все-то, Юля? Ты посмотри, какая ты молодец, как все здорово прошло, – оптимистично подхватила ее за талию Наташа, как только Юлия спустилась к ребятам по пяти ступеням.

И все пошли через Сокольники по оборудованной дорожке, ведущей к выходу из парка.

– Да ты что такое говоришь вообще! – в один голос начали поддерживать Наташу и остальные ребята, окружив Юлию.

Юлии стало не по себе, она почувствовала, будто, сама того не желая, ведет себя, как избалованная девчонка.

– Ой, ребята, да вы что, – она остановилась, взяла за руки двух окружающих ее девушек, на ее лице появилась широкая улыбка, – перестаньте, я просто не привыкла и не ждала такого внимания к себе, – оправдалась она, хотя как оправдание это совсем не звучало.

Все выдохнули.

– Ну, слава Богу, – произнесла Татьяна, – а то я уже подумала, что Германия совсем избаловала эту и так избалованную девчонку.

И все вчетвером они расхохотались.

– Ну вы что, нет, конечно, я просто, наверное, чуть-чуть даже устала от переизбытка эмоций и такого большого количества разговоров, – ответила и вправду утомленная Юлия. – Вы идите вперед, не ждите меня, я немножко пойду медленнее, отдышусь, приду в себя, – сказала она.

– Юль, но уже поздно! – возмутился молодой человек.

Девушки тоже пришли в негодование.

– Ребят, но дайте я подышу этим прекрасным воздухом и собью тот снобизм, которым, между прочим, после такой феерии легко могла заразиться столь юная художница, – с абсолютно уверенным чувством юмора посмеялась над собой она.

– Юль, ну дай тебя хотя бы до метро проводить? – серьезно, с заботой поинтересовался Павел.

– Нет, Паш, не стоит. Все, идите, из дома я каждому обязательно напишу, – твердо ответила она.

Увидев настойчивость Юли, Таня взяла инициативу на себя:

– Ну, ладно, ребята, она же сказала, заразилась снобизмом, оно и видно, совсем не думает о чувствах других, пойдемте, – и, подойдя к Юлии, нежно чмокнула ее в ухо. – Аккуратно давай.

– Ну ты скажешь тоже, Тань, – поспешила обнять Юлию Наташа, бросив на Таню удрученный взгляд, испугавшись, что Юлию могло это обидеть.

– А может, все-таки… – подошел к ней Паша.

– Па-а-аше-е-енька, не надо! – была убедительна Юля.

– Ну ладно, нам тогда на Сокольники ближе, – живо, улыбаясь, чтобы приятно закончить встречу, произнесла Наташа.

– Хорошо, а я до ВДНХ прогуляюсь, там и сяду, – улыбалась Юля.

Ребята пошли в противоположную сторону, а Юлия неспешно последовала вперед.

Был уже теплый конец февраля, снега почти не осталось. Вот-вот, и наступит весна. Сама же девушка шла по парку вдоль водоема, лавочек и пересечений аллеек, словно предвестник такой долгожданной поры. Шла, вытянутая, как струна, с прямой спиной, приподнятым подбородком и взглядом, устремленным ровно вперед. На ней было длинное кашемировое пальто цвета темного нефрита, длиной до середины икр, застегнутое лишь на четыре верхние пуговицы. Пальто раскрывалось при ходьбе, и был виден струящийся подол платья цвета зеленного чая, той же длины, что и пальто. Высокие широкие сапоги из мягкой телячьей кожи фисташкового цвета скрывались под подолом платья, что делало ее образ очень женственным и интригующим. Мягкие каштановые локоны спадали на плечи, кое-где переплетенные через повязанный сверху из натурального шелка палантин.

Она шла такой легкой походкой, вдыхала чистейший воздух с примесью ноток хвойных парковых деревьев. В душе Юли жгло, раздирало. Дыхание перехватывало. Она думала о Люсель. Ведь она сейчас испытала то, к чему стремилась Люсель, к чему они позже с ней шли вместе, только вот она оказалась в конце на месте Люсель. Все эти восторженные взгляды, вопросы в адрес Юлии, интерес к ее работам, всего этого так хотела Люсель, но не Юлия. И сейчас, получив это, она поняла, что ей это счастья никакого не принесло. И не этого она хотела, не внимания, а изучать изнутри культуру другой страны через искусство, писать статьи, заниматься кураторскими текстами, возможно, написать книгу с теми иллюстрациями, которые она делала, со своими наработками. У Юлии полились слезы из глаз.

Тут она поняла, что уже достаточно долго идет, и посмотрела на часы – без двадцати двенадцать ночи.

– Ого, – вслух произнесла она и, подумав про себя, что метро открыто до двенадцати, перешла на быстрый-быстрый шаг, звонко цокая каблуками по асфальту и видя вдалеке заветную букву «М».

В район Тегель, известный расположенными на его территории одноименным международным аэропортом и тюрьмой, осужденного доставили на патрульном автомобиле, где он сидел в решетчатом отсеке. Машина прибыла в исправительное учреждение, мужчину осмотрели сотрудники тюрьмы, а затем и принимающий конвой, переодели в форму и повели в пятый корпус, предназначенный для содержания заключенных с длительным сроком или на пожизненном заключении.

Подступая к зданию, арестант, идущий под пристальным контролем вооруженного конвоя, услышал грозный крик тюремных надзирателей и лай собак, а зайдя в здание с тусклым светом и сыростью, ощущаемой в воздухе, Эван смог разобрать слова. Всех вновь прибывших заключенных сгоняли в один загон. По периметру помещения стояла часть сотрудников учреждения с палками и шокерами в руках, другая часть нагоняла жути, поторапливая заключенных строиться в шеренгу.

Эван, переступив дверной проем загона, почувствовал удар в спину, подтолкнувший его в гущу людей. В таком хаосе, шуме и агрессии он замедлился, совсем не хотелось двигаться, люди метались, задевая друг друга и толкая.

Когда образовался строй, дежурный по очереди выкрикивал из списка фамилию арестанта, на что тот должен был сделать шаг вперед и повторить свои фамилию, год рождения, статью, срок и дату начала и окончания заключения. Когда приемка по личным делам закончилась, отряд поделили на небольшие группы. Группу, в которой был Эван, вооруженный конвой повел по зданию пятого корпуса на осмотр к врачу, а затем к каптеру для получения подушки, одеяла, постельного белья и бирки, которую Эвану велели пришить сразу на нагрудник робы.

В одиночной камере со шконкой, столом и маленьким окном под потолком с решеткой раздался звук отпирания засова окошка в двери.

– Кениг, – неприятный голос произнес фамилию механическим голосом.

Эван встал напротив двери, расставив широко ноги, подняв руки на девяносто градусов вверх, растопырив широко пальцы рук, показывая, что его руки свободны, и назвал свои фамилию, статью, срок. Ключ вставили в замочную скважину двери, и бородка ключа провернулась, смещая засов внутри корпуса замка.

По приказу дежурного он вышел из камеры и встал справа от нее лицом в стену.

Серость, тусклый желтый свет, шум. Эван волевым шагом шел вдоль коридора, проходя снова и снова двери камер, держа руки за спиной, задрав высоко подбородок и смотря ровно перед собой. Он всем видом показывал, будто он на воле, и не его ведут, а он идет сам. Его вели туда, где его очень желали увидеть, ждали и готовились к этой встрече…