С семиметрового постамента на горе Оксуа близ современного курортного городка Ализ-Сент-Рен в Бургундии огромная бронзовая статуя галльского вождя Верцингеторига сурово взирает на поле битвы при Алезии. Именно здесь в 52 г. до н. э. его войско было наголову разбито римским полководцем Юлием Цезарем.

Начинать повествование об истории Франции лучше всего с Алезии. Именно с ней в культуре, прежде полностью устной, связаны первые письменные свидетельства. Пусть битва обернулась поражением, но поражением славным: оно навсегда соотнесло судьбу Франции с классической цивилизацией. До XIX в. историю страны начинали с 496 г. н. э. – с крещения Хлодвига, франкского правителя, которого считают первым королем Франции. Однако подобная традиция вызывала недовольство республиканских и настроенных против монархии историков. К тому же в период подъема французского национализма сюжет о Хлодвиге казался чересчур германским. Вместо этого школьникам по всей франкоязычной империи представляли Верцингеторига как первого патриота и борца сопротивления. Юных граждан, от Иль-де-Франс до Индокитая, учили почитать «наших» галльских предков, nos ancêtres les Gaulois, чья горячая кровь текла в жилах потомков, французов и француженок.

Верцингеториг – герой-патриот, как считалось в 1865 г. Надпись на постаменте гласит: «Объединенная Галлия, ставшая сплоченной нацией, объятая общим порывом, могла бросить вызов всему миру»

Однако Верцингеториг во многом представляет собой плод воображения. Почти все, что мы знаем об этом племенном вожде, почерпнуто из «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря, а будущему римскому императору было выгодно приукрасить могущество противника, чтобы возвеличить собственные военные заслуги. Бронзовый Верцингеториг 1865 г. одет в костюм не той эпохи, вооружен устаревшим мечом бронзового века и по выдумке скульптора щеголяет пышными усами: на монетах, найденных в Алезии, вождь изображен гладко выбритым. Этот образ «галльскости» отражает представления XIX в. точно так же, как Астерикс – представления нашего времени.

Астерикс-галл

«50-й год до нашей эры. Вся Галлия захвачена римлянами. Впрочем, вся ли?.. Нет! Одна крохотная деревенька, населённая неукротимыми галлами, продолжает успешно сопротивляться завоевателям…» Так начинается знаменитая серия комиксов про Астерикса – ироничный ответ «Запискам о Галльской войне» Цезаря. С первой публикации в 1959 г. приключения крохотного героя сопротивления и его верного друга Обеликса вышли более чем в 40 томах тиражом почти в 400 миллионов экземпляров по всему миру. Бренд «Астерикс» используют в рекламе чего угодно – от стирального порошка до альпинистских ботинок и накладных усов, а парк «Астерикс» входит в число самых популярных развлекательных парков Франции. Почти каждый француз и француженка прочли хотя бы одну книгу из серии – причем не только в детстве: комиксы (bande dessinée) во Франции популярны и у взрослых. Юмор Астерикса рассчитан на любой возраст: сюжеты, аллюзии и визуальные шутки с нежностью пародируют стереотипы французской истории.

Этот символ современной французской культуры придумали сценарист Рене Госинни – польский еврей, родившийся во Франции и выросший в Аргентине, – и художник Альбер Удерзо, сын итальянских иммигрантов. Стоит чуть глубже копнуть какой-нибудь французский образ – и обнаружишь следы большого мира.

Впрочем, искать в Римской Галлии предвестия национального величия – дело безнадежное. После Алезии территория будущей Франции веками пребывала в постоянном движении: свой след здесь оставили выходцы из Италии, германцы, арабы, мадьяры, скандинавы и многие другие чужеземцы. Две группы завоевателей установили прямое господство: сначала, вплоть до V в., могущественная Римская империя, стремившаяся к мировому владычеству; затем череда германских королей и императоров, чьи корни и опора власти находились на востоке. Однако даже в отсутствие внешнего контроля будущий Гексагон дробился изнутри, распадаясь на мелкие владения. Границы? О стабильных границах не могло быть и речи.

Франция вошла в историю в кильватере Рима. «Галлия» и «галлы» – изобретение Юлия Цезаря: воины, разбитые им при Алезии, были кельтами. Кельты начали заселять территорию будущего Гексагона примерно с 500 г. до н. э. Они составляли часть огромного конгломерата народов, занимавшего пространства далеко за пределами нынешней Франции – от Атлантического океана на западе до Дуная и дальше, вплоть до Малой Азии. Кельтов объединял не только схожий уклад жизни – земледелие и скотоводство, – но и общая культура и, пусть и не полностью, язык: Верцингеторигу было бы трудно понять гэла или галата.

Железной рукой Рим навязывал галлам свою волю. Pax Romana, «римский мир», дался дорогой ценой. Войны, завершившиеся при Алезии, были беспощадны: побежденных истребляли целыми поселениями или обращали в рабство. Из 6–8 миллионов галлов, населявших эти земли до завоевания, около миллиона погибли и еще миллион попали в рабство. Самого Верцингеторига ждало унижение: в 46 г. до н. э. его привезли в Рим и провели по улицам во время триумфа Цезаря, а затем задушили в темнице.

Подчинив галлов, римляне управляли ими сравнительно мягко. Рим требовал покорности и послушания, исправной уплаты податей, службы в армии и перехода на латынь. В основном он получал желаемое. Главные военные силы стояли у Рейна – присматривать за германцами. Сопротивление галлов было редким и разрозненным (что бы там ни утверждал Астерикс). Время от времени в деревнях вспыхивали волнения, но местная знать быстро оценила выгоды сотрудничества: Римской Галлией в основном управляли сами галлы, служившие Риму.

В 48 г. н. э. император Клавдий публично расхвалил своих косматых подданных за верность римскому миру:

Часто говорят о единой «галло-римской» культуре, но в действительности Галлия была крайне неоднородна, а предполагаемое равенство между победителями и побежденными – чистая иллюзия. Галлы всегда оставались на положении младших в союзе, подтверждавшем дальновидность римской стратегии: привлекать побежденных на свою сторону. Сразу после победы Цезаря римляне даровали гражданство местным чиновникам. В 212 г. это право распространили на всех свободных мужчин империи.

Такая политика открытости помогла создать послушную городскую элиту, жаждущую подняться по социальной лестнице и занять административные или даже военные должности. Некоторые галльские слова и топонимы сохранились, но к VI в. латинизмы почти полностью вытеснили местные кельтские названия.

Галлы без труда восприняли культ императора и римских богов, наложив их на свои прежние политеистические верования. Решение Константина в 313 г. распространить терпимость и на христиан империи тоже способствовало культурной ассимиляции. Христианство принесли в Галлию миссионеры из Азии, Африки и германских земель, и поначалу новая вера порождала конфликты. Cтав государственной религией Рима, оно одержало верх над другими культами. В Галлии власть римского папства укрепилась благодаря тому, что церковные диоцезы совпадали с границами светских civitates, а епископы играли важную роль в местном управлении наряду с гражданскими чиновниками.

Хорошие дороги служили общему благу. Главной целью римской дорожной сети была быстрая переброска войск в любую горячую точку Галлии и других частей империи, но она же оживила экономику, дополнив морскую торговлю на дальние расстояния. Больше всех от римского владычества выиграли древние города юга вроде Марселя (Массилии), расположенные вблизи оживленных средиземноморских торговых путей. Греческие, сирийские и еврейские торговые общины смазывали колеса галльской коммерции в буквальном смысле слова, поскольку галлы прославились неумеренной любовью к вину.

Будучи неуемными пьяницами, они злоупотребляют неразбавленным вином, которое привозят купцы, вожделенно пьют этот напиток без всякой меры и, опьянев, впадают в сон или в буйство… за глиняный сосуд с вином берут отрока, получая таким образом за напиток слугу…[3]

Диодор Сицилийский (I в. до н. э.)

Виноградарство внесло разнообразие в экономику, основанную на выращивании зерновых и скотоводстве. На юге строились роскошные виллы, где трудились рабы, производя оливковое масло, вино, фрукты и зерно не только для местного рынка, но и для всей империи. Стабильный теплый и влажный климат Римского климатического оптимума (примерно с 200 г. до н. э. по 150 г. н. э.) обеспечивал высокие урожаи.

Хлеб, термы и развлечения

В городах местная знать жила на широкую ногу, в полной мере наслаждаясь римской роскошью. В галльских городах было около восьмидесяти театров и почти столько же увеселительных заведений – цирков и амфитеатров. Все они вписывались в типичную римскую городскую планировку с форумом, термами, храмами, курией и прочими общественными зданиями.

Римский амфитеатр в Арле

В зените могущества Римская империя была мировой державой, раскинувшейся на землях трех континентов, от Шотландии до Сахары и от Атлантики до Месопотамии. Казалось, она будет вечной. Но нет.

Масштабные климатические, демографические и экологические потрясения в конце концов сломили Римскую Галлию, да и всю империю. С окончанием Римского климатического оптимума пошло на убыль и процветание, которому он способствовал. Сначала климат стал капризным и непредсказуемым. Затем, примерно после 450 г. н. э., наступили по-настоящему тяжелые времена – началось позднеантичное похолодание. Мощные вулканические извержения середины VI в. усилили охлаждение планеты, усугубив экологическую катастрофу.

Череда эпидемий разрывала социальную ткань Римской империи. Торговые связи с далекими Китаем, Индией и Африкой делали ее беззащитной перед новыми болезнями. Так называемая Антонинова чума (165–180) – вероятно, ранняя форма оспы – унесла жизни каждого десятого жителя империи. Неизвестная болезнь, вызвавшая чуму Киприана (249–262), имела схожие последствия. Юстинианова чума (541–549) стала первым явлением смертоносной бактерии Yersinia pestis, которая вернется в 1340-х гг. в виде Черной смерти. Массовая убыль населения нанесла экономике сокрушительный удар.

Другой причиной и одновременно симптомом упадка Рима стали набеги и переселения воинственных племен с востока. Империя не могла их сдержать. Лимес всегда был скорее решетом, чем щитом: через границу шла бойкая торговля – римляне предлагали «варварам» (так на латыни называли чужеземцев) оружие, драгоценные металлы, предметы роскоши и вино в обмен на рабов, скот и лесные товары. С конца II в. этот мирный обмен сменился насилием и хаосом. Германские племена все чаще нападали на богатые римские города за лимесом, вынуждая горожан возводить собственные укрепления.

Из всех племен, совершавших набеги, франки представляли наибольшую угрозу. Их происхождение туманно. Средневековые хронисты позднее утверждали, будто франки – потомки беженцев из легендарной Трои, но истина куда прозаичнее. Впервые они появились во II в. как непрочный союз германских военных дружин, которые регулярно грабили галльские города и уносили добычу за границу. К концу III в. франки осели на левом берегу Рейна. Рим извлек максимум из скверной ситуации: даровал поселенцам землю и политическую автономию в обмен на военную помощь против других врагов. Вскоре Рим начал вербовать этих варваров в собственную армию.

Богатые галльские города еще долго после первых набегов манили разбойников с востока. Но к границам империи мигрантов гнали силы, действовавшие далеко за ее пределами. Похоже, изменение климата нарушило экосистему огромных евразийских степей, протянувшихся от Венгрии до Маньчжурии. Кочевые племена двинулись на запад, вытесняя другие народы и создавая скопление населения у лимеса.

Когда к воинским дружинам начали присоединяться женщины и дети, переселенцы все меньше походили на кровожадных разбойников и все больше – на несчастных беженцев в поисках нового дома. В 406 г. огромная людская волна прорвала оборонительный рубеж на Рейне. Племена со среднего Дуная влились в вестготские орды, уже опустошавшие Италию. В 410 г. пал Рим. Прочие вестготские отряды двинулись на юго-запад: одни осели в Аквитании и создали там королевство, другие продолжили путь и присоединились к аланам и свевам на Пиренейском полуострове. Вандалы добрались даже до Африки.

Самыми грозными из кочевых орд были гунны, прорвавшиеся из восточных степей. Но их нашествие оказалось недолгим. В 451 г. в битве на Каталаунских полях близ Шалон-ан-Шампань римский полководец Аэций разбил их вождя Аттилу и заставил отступить. В победоносном войске Аэция, одного из последних представителей римской власти, было множество варварских отрядов, прежде всего вестготов. В этом бурлящем водовороте переселения народов прежняя грань между римлянами и варварами стремительно стиралась.

Римские императоры к тому времени уже не могли сдержать эти миграционные потоки. Их власть в Европе подорвало основание в 330 г. новой имперской столицы – Константинополя, нынешнего Стамбула. Восточная, или Византийская, империя продолжала процветать, но дни Западной были сочтены. В 476 г. пал последний римский император на Западе. В зените своего могущества Римская империя создала разветвленную сеть, открывшую невиданные возможности для международной торговли, военных походов и культурного обмена с далекими землями – масштаба, которого галлы и их потомки не узнают еще как минимум тысячу лет. Теперь же, когда империя раскололась надвое и утратила западную половину, их мир резко сузился. Галлия, по сути, пережила деглобализацию.

Тем не менее крах римской власти открыл перед франками блестящие перспективы. Прочно укоренившись внутри лимеса, они предпочли остаться на насиженных местах, в то время как другие варварские племена продолжали кочевать. На протяжении V в. одна из франкских ветвей – салические франки – шаг за шагом подчиняла себе соседей. В 486 г. их вождь Хлодвиг разбил при Суассоне римского полководца Сиагрия, претендовавшего на императорский престол. Романизированный варвар одолел варваризованного римлянина. Хлодвиг продолжил завоевания, покорив алеманнов, бургундов и вестготов на юге, и сделал столицей своего теперь уже обширного Франкского королевства Париж. К середине VI в. его династия правила территорией, охватывавшей значительную часть бывшей Западной Римской империи.

Хлодвиг стал первым из династии Меровингов, названной так по имени Меровея – легендарного предка, наполовину человека, наполовину божества. Что важнее, он провозгласил себя «королем франков» (rex Francorum). Этот латинский титул французские монархи использовали вплоть до Средневековья, а до XVIII в. он сохранялся на королевских монетах.

Перстень-печатка отца Хлодвига, Хильдерика, с изображением длинных распущенных во-лос – отличительного признака династии Меровингов

Меровинги, которых позже из-за причесок прозвали «длинноволосыми королями», повели недавно покоренные земли по новому политическому пути, переориентировав их от Средиземноморья и юга в сторону востока. Однако масштаб и характер этих перемен проявились не сразу: Меровинги продолжали всячески подчеркивать свою связь с римским наследием. Свод франкских законов, изданный около 500 г., Салическая правда, был составлен на латыни. Принятие Хлодвигом в 496 г. христианства, государственной религии Рима, стало еще одним знаком преемственности. К югу от Луары это имело особое значение: новая вера обеспечила правителям поддержку епископов, которые к тому времени стали самыми влиятельными представителями знати в бывших цивитатах.

Несмотря на то что поначалу режим всячески подчеркивал свою «римскость» (Romanitas), со временем он приобретал все более германский характер. Археологические находки и топонимика показывают, что франки прочнее всего закрепились в германоязычной полосе шириной от 100 до 200 километров к западу от Рейна. Здесь сложилась новая система землевладения, вытеснившая прежние римские виллы, и большая часть земель перешла в руки франков. Однако за пределами этого ядра власть Меровингов заметно слабела. На карте франкское королевство выглядит внушительно, но размеры не означали реального могущества. Со временем режим становился все более шатким.

Семена слабости Меровингов дали всходы, не успел Хлодвиг остыть в могиле. После его смерти накопленные земли были поделены между четырьмя сыновьями. Этот обычай делимого наследства стал ахиллесовой пятой династии и ее преемников – франкская держава непрестанно дробилась. Основные территориальные блоки королевства – Австразия на востоке, Нейстрия на западе, Бургундия и Аквитания к югу от Луары – оказались причиной нескончаемых междоусобиц: многочисленные наследники-соперники готовы были перегрызть друг другу глотки.

Распад затронул все уровни системы меровингской власти. Римский мир приносил огромные экономические выгоды, и его крах больно ударил по хозяйству. В условиях нестабильности в сельской местности прекратилась торговля, земледелие пришло в упадок, население сократилось, а города обветшали. Налоговые поступления иссякли настолько, что правители начали расплачиваться со своими дружинниками долей добычи или земельными пожалованиями.

Эта новая экономика даров лишь усугубила раскол, порожденный династическими распрями. Могущественные союзы местной знати противились любым попыткам укрепить королевскую власть. С начала VII в. реальная власть стала переходить к управляющим королевскими поместьями – майордомам. Последние фактически превратились в наместников, взяв на себя административные и военные функции, тогда как короли довольствовались церемониальной ролью. В начале VIII в. появилась череда так называемых rois fainéants, «ленивых королей», хронически неспособных проводить свою политическую волю.

При всей доле правды в словах Эйнхарда его уничижительная характеристика явно утрирована. Это был пропагандистский панегирик Карлу Великому – Шарлеманю, самому прославленному из преемников Меровингов.

Династия Арнульфингов, позднее известная как Каролинги, неуклонно набирала силу за счет ослабления Меровингов. Будучи майордомом Австразии, Карл Мартелл (дед Карла Великого) распространил свою политическую и военную власть на все франкские земли и далее на восток, в Германию, насильственно обращая новых подданных в христианство. На юге ему пришлось противостоять растущей военной угрозе ислама.

После смерти пророка Мухаммада в 632 г. в Медине ислам с поразительной быстротой превратился в мировую сверхсилу. Омейядский халифат из своего центра на востоке распространился по средиземноморской Африке и в 711 г. двинулся на север, сокрушил Вестготское королевство на Иберийском полуострове и основал исламское государство Аль-Андалус. В 719 г. омейядские войска захватили бывший римский город Нарбонн и превратили его в плацдарм для набегов вглубь Франции.

В 732 г. Карл Мартелл разгромил омейядскую армию в битве при Туре (известной также как битва при Пуатье). Эта местность стала крайней северной точкой арабского продвижения. На протяжении веков победа Карла Мартелла над маврами – как их обычно называли в Испании – считалась судьбоносным рубежом, «спасением» средневекового христианства от воинствующего ислама. Однако мусульманские вторжения во Францию правильнее рассматривать не как попытку распространить их власть на север, а как очередной пример грабительских набегов, типичных для того времени и региона. Омейядские халифы едва ли считали франкскую Европу достойной завоевания – теплый и богатый юг представлял куда более заманчивую добычу. В культурном отношении арабский мир также намного превосходил эти северные задворки. Исламская цивилизация сохранила римское интеллектуальное наследие гораздо лучше, чем Западная Европа. Описывая франков, мусульманские авторы не скрывали снисходительности:

Их тела увеличились [в размерах], их природные свойства стали грубы, а характер неуравновешенным. Их умы не развиты, а языки тяжеловесны, цвет [их кожи] стал белым сверх меры… А у тех, кто не относится к ним и обитает далее на север, господствуют тупость, грубость и жестокость, и эти качества умножаются по мере их удаления в направлении севера[6].

С этой точки зрения победа при Туре в 732 г. имела для франков и оборотную сторону. Несколько столетий христианский Запад лишь изредка соприкасался с интеллектуальным и культурным миром, который намного его превосходил. К тому же из двух религий христианство в ту эпоху отличалось куда большей нетерпимостью. Правители Аль-Андалуса позволяли христианам жить по своим обычаям, тогда как для франкских властителей религиозная терпимость была проклятием. Каролинги обращали в свою веру германских язычников под угрозой смерти.

Победа при Туре прославила Карла Мартелла (Карла Молота) и дала имя целой династии. Расширяя свои владения, Каролинги насаждали христианство не только на северо-востоке (Фризия, Саксония) и юго-востоке (Бавария, Каринтия), но также в Италии и Испанской марке. В период расцвета империя охватывала около двух третей бывшей Западной Римской империи к северу от Средиземного моря.

Рьяное распространение Каролингами римской веры снискало им благодарность папского престола. В 751 г. папа Захарий отплатил за это, благословив сына Мартелла – Пипина (отца Карла Великого), когда тот сверг последнего меровингского короля Хильдерика III и отправил его в монастырь. Папа помазал Пипина на единоличное правление франками, провозгласив его избранником Божьим. В 754 г. Пипин щедро отблагодарил: когда Риму стали угрожать лангобарды – германское племя, обосновавшееся по всему Апеннинскому полуострову, – папа Стефан II отважился перейти Альпы и молить франков о военной помощи. Пипин откликнулся на призыв и разгромил лангобардов.

Папская поддержка Каролингов достигла апогея в ярком coup de théâtre: в Рождество 800 г. в Риме папа Лев III короновал сына и наследника Пипина – Карла Великого – как императора Римской империи. Карл Великий всю жизнь будет подчеркивать преемственность с последним, христианским периодом Римской империи.

«Карл был широк и крепок»

Облик бронзового Карла Великого, установленного в 1882 г. перед собором Нотр-Дам в Париже, выдуман в такой же степени, как и Верцингеторига. Прижизненных портретов не сохранилось, но биограф короля Эйнхард оставил живописное описание, к которому традиция добавила роскошную бороду:

«Он был широк и крепок телом, высок ростом, однако не выше меры – ведь он, как известно, был семи своих ступеней в высоту, – с круглой головой, глазами огромными и живыми, носом чуть длиннее среднего, красивою сединою, лицом добродушным и веселым. Посему внушительность и достоинство были ему сполна присущи, стоял ли он или сидел; хотя шея его выглядела толстой и коротковатой, а живот – выпирающим, но это скрадывалось соразмерностью прочих членов. Походка его была твердой, осанка мужественной; голос хотя звучный, но не вполне соответственный телосложению; здоровье цветущее, исключая то, что последние четыре года перед смертью он часто страдал лихорадкой, а под конец еще и хромал на одну ногу»[7].

Эта статуя – один из немногих парижских памятников, избежавших уничтожения нацистами в 1940-х гг., что подчеркивает значение франкского императора как для немецкой, так и для французской культуры. Гитлеровский Третий рейх считал империю Карла Великого Первым рейхом.

Карл Великий воспринимал Античность через призму Церкви, поставив христианскую веру и латынь во главу угла почти всех своих реформ. Он поощрял деятельность монастырских библиотек – практически единственных мест в Западной Европе, где еще теплилось классическое наследие, – и распорядился, чтобы переписчики копировали как труды Отцов Церкви, так и сочинения античных авторов. В своей любимой резиденции Экс-ля-Шапель (нынешний Ахен в Германии) он основал школу, собрав лучших мыслителей эпохи под началом своего главного советника – англосаксонского монаха Алкуина Йоркского.

Монастыри, часовни и соборы были архитектурной страстью Карла Великого. Его дворцовая капелла в Экс-ля-Шапель, представленная здесь, знаменует появление нового «романского» стиля

Каролингская знать получала образование на латыни, которая стала языком управления во всей империи. Была введена единая норма, более близкая к языку древних, чем к «народной» или «вульгарной» латыни (впрочем, Карл Великий был достаточно прагматичен и велел священникам использовать в проповедях «деревенскую римскую» речь). Император также способствовал возрождению интереса к античному искусству, что нашло отражение в иллюминированных рукописях, фресках, мозаиках и церковном зодчестве той эпохи.

Единство, достигнутое при Карле Великом, оказалось недолговечным. При всем своем преклонении перед римским достоянием император не смог отказаться от укоренившегося франкского обычая делить наследство: после кончины Карла Великого в 814 г. земли, согласно его завещанию, были поделены между законными сыновьями. Катастрофу удалось временно отсрочить: двое из трех наследников умерли раньше срока. Но в 817 г. оставшийся сын, Людовик Благочестивый, постановил, что после его смерти империя также будет разделена между его законными детьми.

Как и после кончины Хлодвига, начались времена династических распрей. Со смертью в 840 г. Людовика трое его сыновей яростно ринулись делить отцовское наследство. В конце концов они сошлись на разделе на три части, представлявшие длинные полосы, вытянутые с севера на юг, что закрепили в Верденском договоре (843). Среднее королевство протянулось от Нидерландов до Рима и Марок. Его северная часть получила название Лотарингия – по имени первого правителя Лотаря. Он же унаследовал императорский титул, хотя тот почти не давал реальной власти над землями, доставшимися братьям. Людовик Немецкий получил Восточно-Франкское королевство от Саксонии до Баварии, а Карлу Лысому досталось Западно-Франкское королевство.

Пока дробилась лингвистическая карта, распадался и политический ландшафт – в конце VIII в. на империю обрушилась новая волна разорительных набегов. Главных групп языческих захватчиков было три: мадьяры, сарацины и викинги. Восточно-Франкское королевство и Лотарингия приняли на себя основной удар мадьяров – воинственных кочевников, пришедших с Урала. Западно-Франкское королевство больше терзали сарацины – так теперь все чаще называли мусульман. К вторжениям из Аль-Андалуса добавились морские атаки на франкские города средиземноморского побережья. Сарацины даже создали опорную базу на возвышенности близ Сен-Тропе, откуда их удалось окончательно выбить только в 972 г.

Но самыми грозными завоевателями оказались викинги – морские разбойники из Скандинавии, стремительно превратившиеся в глобальную силу. Они проникали в самое сердце франкских земель и далеко за их пределы: на западе – до Исландии и Гренландии, на юге – до Пиренейского полуострова и Средиземноморья, а по речным долинам Руси – до самого Черного моря. Со времен Рима они стали первыми европейцами, чье присутствие ощущалось на трех континентах – в Европе, Азии и Африке. Возможно, они добрались и до четвертого: считается, что викинг-первопроходец Лейф Эрикссон основал поселение в Винланде на территории нынешнего Ньюфаундленда.

В 790-х гг. викинги начали совершать набеги вдоль западного побережья Франции. На протяжении IX в. их драккары проникали все дальше вглубь страны по судоходным рекам – Луаре и Сене, наводя ужас на города и богатые, но беззащитные монастыри за городскими стенами. Начиная с 840-х гг. они неоднократно осаждали Париж и его окрестности, разграбили могущественное аббатство Сен-Жермен-де-Пре, находившееся за городскими укреплениями.

Несмотря на первоначальное пристрастие к тактике внезапных налетов, викинги вскоре осели на захваченных землях – прежде всего в Нормандии, где само герцогство обязано своим рождением разбойникам, которых франкские правители подкупили, чтобы остановить их набеги. В 867 г. Карл Лысый передал земли вокруг Шербура группе викингов при условии, что они примут христианство и помогут защищаться от других военных дружин. В 911 г. Карл Простоватый пожаловал вождю викингов Роллону право поселиться в долине нижней Сены на схожих условиях, потребовав крещения и присяги на верность королю франков. К 933 г. практически вся территория современной Нормандии перешла в руки викингов – или норманнов, как франки называли этих северян.

Неспособность отразить эти многочисленные вторжения подорвала веру в империю и ее властителей. В 888 г. западнофранкская знать взяла дело в свои руки и избрала королем одного из своих – Одо (Эда), графа Парижского. Почти целое столетие после этого западнофранкская корона переходила из рук в руки, словно волан, между Каролингами и Робертинами – родом Одо. Королевство начало распадаться на крупные владения – Аквитанию, Бургундию, Бретань, Шампань, Фландрию и Прованс, – которыми правили герцоги, а порой и короли. Ниже герцогского уровня во многих местах образовались более мелкие, зачастую независимые области – графства, где властвовал граф.

Западно-Франкское королевство, Срединное королевство и Восточно-Франкское королевство после 843 г. – уже тогда проступали контуры будущих Франции и Германии. Империя, провозглашенная в 962 г. на востоке Оттоном, с XIII в. стала называться Священной Римской империей

В 1000 г. Франция представляла собой лишь зыбкий контур на карте. К 1500 г. она превратилась в единую политическую и экономическую державу, обладавшую ярким культурным, художественным, интеллектуальным и лингвистическим своеобразием. Преображение было прерывистым и сопровождалось отступлениями и трудностями. Очертания и сущность королевства менялись на протяжении столетий самым причудливым образом, их элементы распадались и вновь объединялись – подобное не поддается простому описанию. За указанный период сдвинулись все основные сухопутные границы, и лишь считаные области неизменно оставались под королевской властью. Даже Париж, столица Франции, пятнадцать лет находился под властью английского короля.

Несмотря на невероятные потрясения эпохи, порой ставившие Францию на грань исчезновения, к 1500 г. королевство уже демонстрировало свою силу в Европе и начинало играть заметную роль на мировой арене, особенно в Средиземноморье. Если в предыдущем тысячелетии Франция была объектом исторических процессов, то к 1500 г. она уже сама определяла условия своего развития.

Примерно в это время Франция обрела такое название. Некогда бедный родственник имперских территорий – Восточно-Франкского королевства и Лотарингии, к концу X в. Западно-Франкское королевство единолично завладело названием «Франция» (Francia), тогда как восточные владения Оттона стали именовать просто «Империей». В 987 г. в пикардийском Нуайоне собрание знати избрало первого короля франков (rex Francorum), возведя на престол робертинского магната Гуго Капета, до того носившего титул герцога франков (dux Francorum). Позднейшие хронисты спорили, не следует ли считать этот год датой рождения французской нации. Однако владения Гуго охватывали не всё Западно-Франкское королевство, а лишь разрозненные земли в области, ставшей Иль-де-Франсом, с центром в Париже – столице франков со времен Хлодвига. Современникам событие в Нуайоне представлялось не началом новой династии, а очередной главой в печальной повести о франкском упадке на западе.

Однако именно слабость, а не сила принесла Гуго корону. Со своими скромными владениями он казался магнатам-выборщикам менее опасным, чем его соперники Каролинги с их тяжелым династическим наследием. В 996 г. знать без возражений признала преемником его сына-подростка Роберта, молчаливо отказавшись от выборной монархии в пользу наследственной королевской власти и принципа первородства.

С этого скромного начала Капетинги создали непрерывную и практически неоспоримую линию прямых наследников, продержавшуюся более трехсот лет. С последующим переходом власти к боковым ветвям Валуа и Бурбонов династия просуществовала фактически восемь столетий и дала более сорока монархов. Эта невероятная удача позволила французской монархии навсегда распрощаться с франкской традицией дробить наследство и всеми пагубными последствиями, которые она за собой влекла.

Королевские династии Франции со времен Хлодвига:

Меровинги V в. – 751

Каролинги 751–987

Капетинги 987–1328

Валуа 1328–1589

Бурбоны 1589–1792 и 1814, 1815–1830

В ту эпоху по всей Европе распространялась своеобразная ячеистая структура феодализма. Военная знать занимала верхушку этой пирамиды феодальных служб и повинностей. Магнаты формально были вассалами короля и приносили ему клятву верности, обещая защищать и поддерживать сюзерена, в случае необходимости – силой оружия. Ниже в феодальной пирамиде располагались их собственные вассалы, которые служили своим сеньорам в качестве рыцарей, но при этом владели землями и дорожили независимостью. В основании пирамиды, как водится, находились крестьяне, обрабатывавшие землю на правах крепостных.

Символическая власть Капетингов не подвергалась сомнению. Но превратить ее в реальную силу – совсем другое дело. В действительности горстка западнофранкских вельмож владела куда более обширными землями, чем их король Капетинг. Многие из них были пожалованы еще Меровингами и Каролингами. К тому же домены часто передавались по наследству, что обеспечивало их хозяев достаточной независимостью для создания альтернативных центров власти – со своими налогами, судами и войсками. Попытки Капетингов обуздать строптивую знать осложнялись тем, что самим магнатам приходилось усмирять собственных вассалов.

Из-за скромных владений король вынужден был опираться на сложную сеть личных связей, противоборствующих сторон и посредников, чтобы влиять на подданных по всему королевству. Приходилось считаться и с могущественными соседями. На восточных рубежах Франции император правил всей Лотарингией – мозаикой раздробленных территорий от Фландрии до Прованса. На дальнем западе лежало своенравное герцогство Бретань. А на средиземноморском побережье королю приходилось соперничать с графами Барселоны, а позже – с королями Арагона, стремившимися усилить свое влияние в Лангедоке и Провансе.

Новое тысячелетие, казалось, принесло Северной Европе долгожданную безопасность – волны грабительских набегов и вторжений, терзавшие континент веками, наконец схлынули. Мадьяры стали оседлым народом, викинги прекратили разбой. Но главное – христианские державы принялись давать отпор исламу.

Изгнание сарацинских пиратов из Прованса в 972 г. положило начало общеевропейскому наступлению на мусульман в Средиземноморье. Испанская Реконкиста развернула кампанию, продлившуюся несколько столетий, по изгнанию мавров с Пиренейского полуострова. Нормандские викинги, обосновавшиеся в Южной Италии, переключились на завоевание арабской Сицилии. А французы стали главной движущей силой антиисламских Крестовых походов.

Провозглашенные в 1095 г. папой Урбаном II, уроженцем Шатийона в Шампани, Крестовые походы ставили целью освобождение Святой земли и защиту местных христиан от наступавших турок-сельджуков. Два последующих века религиозных войн кардинально изменили европейскую цивилизацию. Греки и римляне называли «варварами» всех, кто не говорил на их языке и не разделял их ценности. К XI в. сложилось новое, куда более устойчивое противостояние: христиане с одной стороны и «неверные» и «еретики» – с другой.

Главным двигателем Крестовых походов стало папство. С конца X в. римские папы последовательно содействовали движению «Божий мир», стремясь воссоздать в Европе Pax Romana и сделать войны менее жестокими. Постепенно это переросло в масштабную стратегию: направить насилие вовне – против мусульман и всех, кого считали духовно недостойными.

Французы внесли значительный вклад в движение крестоносцев. Церковный собор, провозгласивший Первый крестовый поход, состоялся во французском Клермоне. Французские короли участвовали в походах с полной самоотдачей – Людовик IX Святой лично возглавил два последних похода. Едва ли не половина французской знати в тот или иной момент отправлялась в крестовый поход или воевала с маврами на Пиренеях. После взятия Иерусалима в 1099 г. именно французские аристократы создали четыре государства крестоносцев: Иерусалимское королевство, Антиохию, Эдессу и Триполи. В этих землях, известных под собирательным названием Заморская Франция, общим языком был французский, а в Триполи – окситанский. Верхушка рыцарских орденов госпитальеров, созданных для защиты паломников и местных христиан, также состояла преимущественно из франков. Весьма показательно, что мусульмане называли всех крестоносцев персидским словом фаранг – франки.

Три сословия: oratores («молящиеся», духовенство); bellatores («воюющие», военная знать); и laboratores («занятые трудом», практически все остальные)

Союз Франции и папства в эпоху Крестовых походов не был новшеством. Франкские короли шли рука об руку с церковью со времен Хлодвига. Они признавали ее главенствующее положение в обществе, в котором, согласно средневековой доктрине, существовали три сословия, и к двум последним относились дворянство и простолюдины соответственно.

Церковь охватывала все стороны жизни. Она не только располагала обширными земельными владениями и имущественными правами, но и собирала десятину – десятую часть урожая. Бургундия стала светочем западного монашества: клюнийский орден, основанный в 909 г. в Клюни, и цистерцианцы, возникшие в 1098 г. в Сито, образовали самые влиятельные монашеские сети Европы. Из-за раскола, последовавшего за избранием папы, французская корона даже предоставила убежище противоборствовавшему понтифику в Авиньоне на большую часть XIV в. Короли начали прибавлять к своим титулам звание «Христианнейший король» (Rex Christianissimus), которое получило папское одобрение.

Военные кампании крестоносцев трудно назвать успешными – ни для Франции, ни для Европы, ни для всего христианского мира. Скорее наоборот. К 1291 г. вся Заморская Франция оказалась в руках Мамлюкского султаната. Жестокость порой достигала чудовищных масштабов. Главными жертвами стали мусульмане, но страдало мирное население всех вероисповеданий. Во время позорного Четвертого крестового похода крестоносцы в 1204 г. разграбили христианский Константинополь, нанеся Византийской империи урон, от которого она так и не оправилась.

И все же, несмотря на конечный провал и огромные человеческие жертвы, Крестовые походы невероятно подняли престиж Капетингов. Королей династии одного за другим превозносили как образцы христианской добродетели. Еще до долгого правления Людовика Святого (1226–1270) придворные идеологи твердили об особой божественной милости к Капетингам. Аббат Сугерий из Сен-Дени утверждал, что ритуал коронации, восходящий к Хлодвигу, наделяет французских монархов божественной чудотворной силой исцелять «королевскую болезнь» – золотуху. Церемония «королевского прикосновения» к больным золотухой продержится до XIX в.

Капетинги не ограничивались заморскими крестовыми походами. Воинское сословие вело религиозные войны и у себя дома. На юго-западе Франции в 1209 г. начался так называемый Альбигойский крестовый поход против катаров и покровительствовавших им влиятельных сеньоров. Графы Тулузские терпимо относились к распространению катаризма – дуалистического учения о борьбе духовного и материального миров. Они уже снискали дурную славу защитников местных еврейских общин, которых тоже обвиняли в пособничестве катарской ереси.

Крепостной облик собора в Альби не случайность. Возведенный в конце XIII в. в самом сердце альбигойской ереси, он служил грозным предупреждением всем, кто мог поддаться искушению вернуться к катарскому учению

Хотя крестовый поход провозгласил папа Иннокентий III, руководили военными действиями против катаров, называвших себя Добрыми Христианами, французские короли и их ставленники. Два десятилетия военные кампании опустошали богатые города – Тулузу, Каркассон и Безье, что привело к массовой резне мирного населения и огромным конфискациям имущества, обогатившим северофранцузскую знать и ее государя.

Воинствующее христианство позволило династии Капетингов вырваться из западнофранкских границ, помогая не только укрепить власть внутри Франции, но и распространить свое влияние на всю Европу и дальше. К началу XIV в. итальянский хронист мог с полным основанием заявить: «Во всем христианском мире нет равных королю Франции».

Евреи в средневековой Франции

Еврейские торговые общины существовали в Галлии с римских времен, почти тысячелетие мирно соседствуя с христианами. Новая крестоносная идеология все изменила. Резня евреев в прирейнских землях, учиненная в 1096 г. фанатичными крестоносцами по пути на Восток, стала зловещим предзнаменованием. К давним обвинениям евреев в ростовщичестве добавились мрачные слухи о якобы совершаемых ими ритуальных убийствах христианских детей. Во многих городах евреев заставили носить желтую метку – знак их положения изгоев. И хотя еврейские ссуды были слишком важны для вечно нуждавшихся в деньгах монархов, в 1306 г. корона все же решилась на крайние меры – изгнала всех евреев из Франции, конфисковав их имущество. Окончательное изгнание последовало в 1394 г. Пройдут века, прежде чем евреи вернутся во Францию в сколько-нибудь значительном числе.

Знаменитая скульптура улыбающегося ангела, украсившая Реймсский собор около 1240 г., считается первой улыбкой в западном искусстве. Его светлое, безмятежное выражение лица стало символом нового, более оптимистичного взгляда на мир, зарождавшегося в ту эпоху. И судьба действительно улыбалась Франции с особой благосклонностью.

Резкое улучшение климата вдохнуло новую жизнь в экономику. Средневековый климатический оптимум, начавшийся в X и достигший апогея в XIII в., оказался особенно благоприятным для Европы, дав Франции и ее соседям преимущество перед остальным миром. Увеличение вегетационного периода означало больше продовольствия, а мягкий климат позволял осваивать окраинные земли и леса. По всей стране осушались болота, строились морские и речные порты.

Потепление стимулировало и демографический рост. За первые три века тысячелетия население Франции утроилось – с 5–6 миллионов в 1000 г. до более 15 миллионов к 1300 г. Сельское хозяйство не отставало: обильные урожаи позволяли прокормить растущее население. Свою роль сыграл и технический прогресс. Железный плуг, подходящий для тяжелых северных почв, широко применялся еще до потепления, но теперь к нему добавились более производительные ветряные и водяные мельницы, а также усовершенствованные системы севооборота.

Традиционно франкские интересы были сосредоточены в Центральной и Восточной Европе, но с укреплением власти Капетингов сместились на юг, к Средиземному морю. Здесь французы смогли воспользоваться динамичным развитием итальянских городов-государств – Венеции, Пизы и Генуи, локомотивов европейской торговли и финансов. Начиная с XII в. ярмарки Шампани стали местом встречи людей и товаров со всей Европы – Северной и Южной. Итальянцы торговали как собственными изделиями, так и товарами со всего Средиземноморья и более отдаленных земель – от лекарственных снадобий до экзотических шелков и пряностей. Взамен они вывозили излишки пшеницы, фламандское сукно и многое другое. Благодаря им Константинополь и Александрия стали оживленными торговыми узлами, питаемыми густой сетью сухопутных и морских маршрутов с Дальнего Востока, известных под общим названием «Шелковый путь».

Шелковый путь, возникший еще в римскую эпоху, на протяжении I тысячелетия переживал как взлеты, так и падения. В XIII в. процветанию торговых маршрутов в Евразии способствовала обширная Монгольская империя, обеспечив безопасность путей. На запад везли не только шелк, но и металлические изделия, драгоценные камни и красители. По «пути пряностей» из Индонезии и Индии шли сахар и благовония, а также перец, корица, мускатный орех, кассия и другие специи.

Именно в крестовых походах многие французские аристократы впервые познакомились с этими экзотическими товарами и привезли новые вкусы на родину. Землевладельцы, желая обрести предметы роскоши, увеличивали доходы от поместий насколько могли, часто разрешая крестьянам заменить барщину денежным оброком. Знать также поощряла развитие рынков в городах и селениях близ своих замков. Удовлетворяя запросы элиты, садовники экспериментировали с лекарственными травами и другими растениями из Леванта, исламских Сицилии и Испании – шпинатом, абрикосами, персиками, фисташками, тутовником, которые со временем стали привычными. Поначалу эта изысканная торговля мало затрагивала 90% французов, кормившихся от земли. Однако постепенно оборот предметов роскоши стал частью экономики и дал толчок ее развитию.

Города росли темпами, невиданными со времен Рима. Изменился и их характер: прежние военные, административные или религиозные центры стали двигателями торговли и производства. Многие добивались статуса коммуны с правом на самоуправление, получая хартию от местного сеньора, монастыря, крупного феодала или самого короля. Обретя автономию, города стали самостоятельными игроками в региональной и даже общегосударственной политике.

Важнейшим производственным регионом Европы за пределами Италии была Фландрия. Производство тонких сукон, сосредоточенное в Брюгге, Ипре и Генте, распространилось за границу – в Бове и Провен. Париж прославился как центр ювелирного дела, обработки золота и серебра, изготовления витражей, иллюминированных манускриптов и высококачественной бумаги. В конце XII в. там даже начали производить шелк – свидетельство того, что Шелковый путь переносил не только товары, но и технологии. Как и в других городах, здесь сложилась система гильдий для регулирования ремесел.

Вместе с городами специализировались и целые регионы. В Нормандии развивали молочное животноводство, в Иль-де-Франсе выращивали зерно, а виноделие расцвело в Бордо, Бургундии и Эльзасе. Несмотря на улучшение дорог, виноделы предпочитали доставлять свою продукцию по крупным рекам (из Эльзаса в Северную Францию и Германию) или морем вдоль побережья (из Бордо в Англию). Перевозить сотни бочек вина по воде было дешевле и проще, чем по суше – отчасти благодаря таким новшествам, как компас, который попал в Европу с арабскими мореплавателями.

Торговые маршруты начали постепенно меняться. Итальянские купцы проложили морской путь в Северную Европу через Гибралтарский пролив, миновав ярмарки Шампани. Брюгге превратился в главный узел европейской торговли, связав морскими путями Северную Атлантику и Балтику. В торговую сеть включились новые портовые города – Севилья, Лиссабон и Ла-Рошель. Эти морские маршруты постепенно перекроили торговую карту Европы.

Хотя латынь оставалась языком церкви и государства, французские купцы говорили на множестве романских наречий, главными из которых были старофранцузский и окситанский. «Одни при утвердительном ответе говорят “ок”, другие “ойль”»[8], – писал около 1305 г. великий итальянский поэт Данте, удивляясь тому, как по-разному французы выражают «да». Он точно подметил главный языковой водораздел.

На севере из народной латыни развился старофранцузский язык со множеством региональных вариантов: франсийским в окрестностях Парижа, пикардским в Пикардии, шампанским, лотарингским и другими. Северные земли языка ойль отделялись от южных областей языка ок условной линией от Ла-Рошели до Турина. Здесь господствовал окситанский. Это деление выходило далеко за пределы Франции: на окситанском говорили в испанских и итальянских землях, а язык ойль звучал в Лотарингии, Бургундии и части нынешней Бельгии, подвластной Священной Римской империи. Лингвистическая карта была чрезвычайно сложной и стремительно менялась.

Со времен Нормандского завоевания, запечатленного на гобелене из Байё как битва «франков» с «англами», правители Англии ощущали себя частью франкоязычного мира. Англо-нормандский диалект (разновидность языка ойль) веками оставался языком знати, постепенно превратившись в «островной», или англо-французский. Он стал языком управления не только в Англии, но и на юго-западе Франции при Плантагенетах. Норманны также принесли язык ойль в Южную Италию, на Сицилию и в Заморскую Францию. Парадоксально, но письменный французский начали использовать в Англии на целый век раньше, чем во Франции. Англию даже можно считать колыбелью французской литературы – здесь на англо-французском создавалось огромное количество средневековых мистерий, баллад, рыцарских романов, житий святых и поэзии, которые затем читали по другую сторону Ла-Манша.

Государственные границы преодолевали не только многочисленные языки Франции, но и поэзия и литература. С конца XI в. к югу от Луары зазвучали окситанские песни и поэмы трубадуров, распространившись сначала по Испании и Италии, а затем в Северной Франции и Германии. Поэзия трубадуров была неразрывно связана с герцогскими и королевскими дворами – одним из первых ее представителей стал Ричард, герцог Аквитанский, более известный как английский король Ричард Львиное Сердце.

Поэзия на народных языках воспевала изысканную этику «куртуазной любви», которая переносила ценности феодальной верности – почитание, преданность, честь и служение – из сугубо мужского воинского братства на поклонение даме сердца. Поэзия трубадуров пронизана языком рыцарства, как и героический эпос и «песни о деяниях» той эпохи. Герои воплощают идеальные образцы рыцарского поведения в самых разных декорациях – от дворов, пещер и волшебных лесов Артурианы до экзотических пейзажей Заморской Франции.

Два воина приводят двух мусульман к королю. Ок. 1290–1310

Несмотря на откровенную исламофобию «Песни о Роланде» и других литературных памятников, европейцы исподволь пользовались плодами исламской культуры.

Античная ученость куда лучше сохранилась в мусульманском мире, чем на латинском Западе. После падения Римской империи арабский язык заменил латынь в качестве научного lingua franca во всем Средиземноморье – исламские правители собирали и переводили огромные собрания древнегреческих рукописей. На мусульманском пограничье, в испанском Толедо и норманнской Сицилии, ученые принялись усердно копировать и переводить с арабского на латынь труды Платона, Аристотеля, Галена и Гиппократа. С XI в. Франция и другие европейские страны начали наверстывать упущенное.

Университеты возглавили эту образовательную миссию. Многие выросли из соборных и монастырских школ, развивавшихся при Каролингском возрождении, хотя нельзя недооценивать влияние медресе исламской Испании. Болонский университет, основанный в 1088 г., стал первым подобным учреждением в Европе, хотя сопоставимое университетскому преподавание уже велось в Париже. В 1200 г. король Филипп Август оказал покровительство парижским преподавателям, которые около 1250 г. приняли название «Сорбонна». Вскоре появились другие французские университеты – в Тулузе, Орлеане, Монпелье и Перпиньяне.

Университеты делились на четыре факультета – теологический (главный), юридический, медицинский и факультет искусств, которые, как считалось, охватывали всю совокупность дозволенного человеческого знания. «Универсальность» проявлялась и в открытости для всех желающих (точнее, для всех знающих латынь, а это исключало более 95% населения). Многие выдающиеся ученые Сорбонны были иностранцами: итальянцы Фома Аквинский и Бонавентура, шотландец Дунс Скот, англичанин Александр Гэльский. Система коллегий поддерживала этот космополитизм. Студенты объединялись в четыре «нации» – французскую, норманнскую, пикардийскую и английскую, а Датская, Шведская, Шотландская, Наваррская и Ломбардская коллегии пользовались особой известностью.

Университеты стали благодатной почвой для синтеза заново открытых греческих идей (прежде всего Аристотеля) с христианской мыслью. Уже в конце XII в. Монпелье давал приют еврейским и арабским ученым, изгнанным с Пиренейского полуострова Реконкистой. Исламские ученые не просто сохранили античные труды по науке и философии, но значительно их дополнили и развили. Особенно это касалось математики – именно тогда арабские цифры начали проникать на Запад, – а также астрономии, астрологии и картографии. По тому же пути пришли технологии – ветряные мельницы и водяные часы – и медицина. Медицинские факультеты опирались на труды Галена и других античных врачей, но обязательно с комментариями авторитетных ученых, таких как Ибн Рушд (Аверроэс), ар-Рази (Разес) и Ибн Сина (Авиценна).

Труды Ибн Сины, известного на Западе как Авиценна, вошли в обязательную учебную программу средневековых медицинских факультетов, в том числе и Монпелье

По мере укрепления репутации Сорбонны как ведущего университета Европы ее преподаватели заговорили о божественно предначертанной «передаче учености» (translatio studii), согласно которой Париж наследовал интеллектуальное первенство Афин и Рима. Примечательно, что эта идея удачно сочеталась с концепцией «передачи власти» (translatio imperii) – представлением о том, что французские короли выступают законными наследниками древней имперской власти. По мнению правоведов Сорбонны, авторитет их королевского покровителя проистекал не только из его положения феодального сюзерена, но и из классического принципа: король – император в своем королевстве. Поскольку монарх действовал во благо подданных, он мог издавать законы для всего королевства, минуя феодальные ограничения и посредников. Титул «король Франции» (rex Franciae) вытеснил прежний – «король франков» (rex Francorum).

Приняв эту более территориальную концепцию королевской власти, монархия приспособила методы управления к переменам во французском обществе. Королевский двор разросся и был реорганизован на более рациональных началах, с прочным корпусом государственных служащих. Финансы привели в порядок, создали систему местных налоговых чиновников. В 1307 г. учредили Парижский парламент – высший суд Франции, опиравшийся на местных судей (бальи и сенешалей) в провинциях. Появился и общенациональный парламент – Генеральные штаты, созданные в 1302 г., хотя они оставались скорее совещательным органом, штамповавшим королевские решения, чем площадкой для оппозиции. Король по-прежнему делил власть с аристократической верхушкой. И все же разросшаяся бюрократия, новые городские и церковные институты бросили серьезный вызов старой феодальной пирамиде.

Величественные здания, где разместились многие из этих новых учреждений, имели весьма характерный облик. К тому времени готика покорила всю Европу. Истоки этого архитектурного стиля восходят к аббатству Сен-Дени к северу от Парижа. Начиная с 1130 г. главный идеолог Капетингов аббат Сугерий перестраивал династическую усыпальницу, последовательно применяя стрельчатую арку вместо полукруглой романской.

Этот официально одобренный Капетингами стиль быстро распространился по всему королевству. Собор в Сансе на границе с Бургундией, завершенный в 1170-х гг., обычно считают первым «настоящим» готическим собором, но вскоре готические мотивы появились повсюду, и прежде всего – в парижском Нотр-Даме. Каменщики и мастера, работавшие на французских стройках, стали нарасхват по всей Европе. За следующие два века в этом стиле возвели десятки великолепных соборов в Англии, Германии, Италии и других странах.

Готический западный фасад собора Нотр-Дам (справа), 1200–1250 гг., перекликается с характерными геометрическими линиями более ранней исламской архитектуры

(слева: мечеть аль-Акмар в Каире, построенная в 1125–1126 гг.)

Новый готический язык архитектуры, который современники называли франкским стилем (opus Francigenum), послужил авторитету и престижу династии Капетингов. И поныне готику считают одним из величайших культурных достижений западного христианства. Однако средневековая готика многим обязана исламской архитектуре. Множество ее характерных элементов – не только стрельчатая арка, но и трилистники, нервюрные своды, витражи и окна-розы – были широко распространены в исламском мире и постепенно проникли в Европу через Испанию, Сицилию, государства крестоносцев по торговым и паломническим путям. Несмотря на воинственную риторику крестовых походов, культурные границы между Востоком и Западом оставались весьма проницаемыми.

Обмен товарами, технологиями и идеями между Востоком и Западом способствовал прогрессу в Средние века. Однако у этой связи была и темная сторона. С Востока пришла погибель Франции – Черная смерть 1348–1353 гг., подорвавшая европейское процветание и культурный расцвет. Даже после глобальной катастрофы COVID–19 трудно осознать масштабы бедствия XIV в. – социальные, культурные, экономические и просто человеческие. Общая смертность от недавней пандемии коронавируса составила менее 1%. Для сравнения: Черная смерть унесла жизни от трети до половины всего населения Западной Европы.

Хотя главным виновником была чумная палочка Yersinia pestis, свою роль в возникновении пандемии, вероятно, сыграло изменение климата. С конца XIII в. в Северном полушарии началось похолодание – средневековый климатический оптимум сменился продлившимся до XIX в. малым ледниковым периодом. Эти климатические изменения, по-видимому, совпали с появлением особо вирулентного штамма болезни среди грызунов евразийских степей. Мутация позволила возбудителю перейти к блохам, которых разносили крысы, путешествовавшие с караванами по Великому шелковому пути и на кораблях через Черное и Средиземное моря.

На человечество обрушилась гекатомба. Наука и медицина XIV в. оказались бессильны понять природу чумы или найти лечение – особенно смертоносной была ее легочная форма. Врачи могли лишь советовать жителям охваченных эпидемией мест уходить быстро, далеко и надолго, невольно способствуя распространению заразы. Страх и невежество породили поиски виноватых: евреи или прокаженные якобы отравляли христианские колодцы. Антисемитские погромы и расправы над прокаженными особенно свирепствовали на юге и востоке Франции. После 1351 г. насилие (но не антисемитизм) пошло на спад.

A peste, fame et bello libera nos, Domine

От чумы, голода и войны избави нас, Господи.

Позднесредневековая молитва

Та эпоха породила в искусстве мрачный чумной сюжет danse macabre, «пляска смерти»: персонажей, от знати до простолюдинов, ведут на тот свет ухмыляющиеся скелеты. Гравюры с ныне утраченных фресок парижского Кладбища Невинных, созданных в 1420-х гг., принесли широкую известность черному юмору так называемого Танца Смерти.

Черная смерть унесла больше жизней, чем любая другая известная пандемия в истории. Но она была далеко не единственной. Тяжелые вспышки менее смертоносной бубонной чумы – особенно в 1360, 1369 и 1374 гг. – резко замедлили восстановление населения. В большинстве областей только после 1600 г. численность жителей вернулась к дочумному уровню. Бубонная чума оставалась постоянной угрозой: последние крупные эпидемии во Франции случились в 1630-х, 1660-х и в 1720–1721 гг.

Францию XIV в. терзала не одна лишь чума. С началом малого ледникового периода неурожаи стали обычным явлением. За страшным голодом 1315–1317 гг. последовал массовый падеж скота. Нехватку продовольствия усугубляла война. Безжалостные наемные армии той эпохи несли с собой болезни – не только чуму, но и грипп, сыпной тиф, оспу и другие заразы. Солдаты кормились грабежом, отнимая продовольствие и скот у измученных крестьян. Вспыхивали крестьянские восстания – во Фландрии в 1320-х гг. и к северу от Парижа в 1358 г.

Лихие времена: Жакерия

Около Пятидесятницы 1358 г. в долине реки Уазы к северу от Парижа, согласно записям хрониста, вспыхнул «таинственный недуг»: «…люди без вожаков собирались толпами, жгли и грабили все подряд, убивали дворян, знатных дам и их детей; насиловали дам и девиц без всякой пощады».

Жакерия стала ответом на тяготы времени и спесь аристократии. Само восстание получило название от презрительной клички «Жак», которой дворяне окрестили мятежников: те носили стеганые куртки-жак. Жакерию подавили с такой же жестокостью, какую проявляли сами восставшие. Это было крупнейшее крестьянское восстание в стране, вплоть до Французской революции (1789).

В этот период Франция переживала особенно разрушительную войну. С 1337 по 1453 г. страна была вовлечена в грандиозный конфликт с Англией, грозивший самому существованию французского государства.

Поводом для Столетней войны стал династический кризис. В 1328 г. пресловутому везению Капетингов пришел конец со смертью Карла IV, который не оставил прямых наследников. По французскому закону корона передавалась только по мужской линии, поэтому трон перешел к двоюродному брату из династии Валуа – Филиппу VI. В Англии же королевский титул могли наследовать и женщины, что давало Плантагенетам (как теперь именовали себя анжуйские монархи) основания претендовать на французский престол. Эдуард III заявил свои права.

Последовавшая затяжная война напоминала бесконечную игру в змеи и лестницы: долгие перемирия сменялись ожесточенными боями, головокружительные взлеты – сокрушительными падениями. Конфликт охватил другие европейские страны – Испанию, Португалию, Фландрию, Уэльс и Шотландию, а во Франции породил междоусобицы: региональные элиты, особенно в Бретани и Бургундии, боролись за власть.

Переменчивая судьба Франции: французские территории с 1361 по 1453 г.

Долгое время перевес был на стороне англичан. Они одержали блестящие победы при Креси (1346) и Пуатье (1356). При Пуатье Черный принц, сын Эдуарда III, даже сумел пленить французского короля Иоанна. Мирный договор, навязанный французам в 1360 г. в Бретиньи близ Шартра, отдавал англичанам большую часть юго-западной Франции, а также Кале с округой.

И Англия, и Франция с трудом удерживались на вершине. В новом столетии в игру вступили могущественные герцоги Бургундские – младшая ветвь династии Валуа. Они стремились воспользоваться слабостью государства во время долгого и безумного правления Карла VI, страдавшего от галлюцинаций: например, он твердо верил, что сделан из стекла. С 1407 г. бургундцы фактически воевали с арманьяками – так называли сторонников Валуа. Обе партии искали союза с Англией для укрепления своих позиций. В этом треугольном противостоянии бургундцы извлекли выгоду из триумфа английского короля Генриха V при Азенкуре (1415) – унизительной бойни для французского дворянства.

Договор в Труа (1420), закрепивший брак Генриха с дочерью Карла Екатериной, предполагал вечный союз Франции и Англии и конец династии Валуа. Когда в 1422 г. оба монарха умерли, англичане провозгласили французским королем младенца – сына Генриха V.

Англичане вместе с герцогами Бургундскими теперь владели большей частью Франции к северу от Луары. Они заняли Париж, где в 1431 г. их новый король Генрих VI был коронован в соборе Нотр-Дам спустя несколько дней после своего десятилетия. Но англо-французский союз и альянс с Бургундией оказались недолговечными. Благодаря Шекспиру, возможно, деяния жестокого Генриха V и его «горсточка счастливцев, братьев» вошли в английские легенды, но во французской национальной памяти этот период запечатлелся благодаря выдающейся личности – Жанне д’Арк.

Орлеанская дева

«Жанна д’Арк», вероятно, никогда себя так не называла. При жизни ее знали как Жанну Деву, или Жанну из Домреми (по названию родной деревни), или Жанну Лотарингскую – по имперскому герцогству, где она родилась. Таким образом, будущая святая покровительница Франции появилась на свет, формально будучи подданной Священной Римской империи. Ее харизма и духовная убежденность покорили дофина – будущего короля из династии Валуа Карла VII, – вырвав его из летаргии и заставив дать отпор англичанам. Жанна помогла Карлу освободить Орлеан в 1429 г. и привела его в Реймс для коронации по всем правилам в тамошнем соборе. Но, несмотря на то что она переломила ход войны, сама Жанна оказалась никому не нужна. Когда ее захватили бургундцы и передали англичанам, Карл VII ничего не сделал ради ее спасения. Церковный суд в Руане обвинил Жанну в ереси и приговорил к сожжению на костре.

Прижизненный портрет Жанны д’Арк. 1429

Несмотря на бесславную гибель Жанны, ее легендарные подвиги и полководческий талант помогли переломить судьбу Франции. Бургундцы, почуяв перемену ветра, бросили англичан и заключили союз с королями из дома Валуа. Эта ловкая смена курса дала Валуа решающее преимущество в борьбе с англичанами, которых в 1436 г. выбили из Парижа и оттеснили на юго-запад. После поражения при Кастийоне близ Бордо в 1453 г. англичане утратили все французские владения, кроме Кале. Французская династия наконец вырвалась из английских объятий.

Последняя битва

Сражение при Кастийоне в 1453 г. стало последней крупной битвой Столетней войны, хотя тогда об этом никто не знал. Оно же оказалось предвестником грядущих перемен в военном деле. До тех пор артиллерию применяли только при осадах. При Кастийоне мощный пушечный огонь, организованный начальником артиллерии Карла VII Жаном Бюро, решил исход боя с английской конницей во главе с легендарным воином сэром Джоном Тальботом. Подвижные колесные пушки на поле боя навсегда изменили характер войны.

Вскоре Англию поглотила кровавая война Алой и Белой розы (1455–1487), и ей стало не до французских дел, но междоусобицы продолжали терзать Францию. Герцогство Бретань, сумевшее воспользоваться слабостью монархии и фактически обрести независимость, корона вернула только в 1488 г. Бургундия оставалась еще большей занозой для Валуа: лишь гибель герцога Карла Смелого в битве под Нанси в 1477 г. положила конец бургундским притязаниям на суверенитет.

Герцоги Бургундские, потомки династии Валуа, играли важную роль в англо-французском противостоянии. Военными победами, династическими браками и дипломатическими интригами они создали внушительное государство, включавшее обширные территории Фландрии и Нидерландов, и, казалось, были близки к возрождению франкской Лотарингии как буферной зоны между Францией и Священной Римской империей. Непомерные амбиции Карла Смелого встревожили могущественных соседей, которые с облегчением вздохнули после его смерти. После десятилетия сложных переговоров Франция и Священная Римская империя поделили между собой большую часть герцогства.

Столетняя война и ее последствия изрядно потрепали Францию, но в целом страна не утратила единства. Из-за конфликта ее государственность оказалась на грани гибели, но к 1500 г. окрепла. Окончательно завершился династический переход от Капетингов к Валуа, и новый правящий дом успешно отразил серьезные вызовы своей власти – и внешние, и внутренние.

Экономика восстановилась после разорения, причиненного Черной смертью. С 1439 г. монархия получила право взимать со всех подданных общегосударственный прямой налог – талью. Генеральные штаты утвердили его при условии, что средства пойдут исключительно на содержание постоянной армии для изгнания англичан из Франции. В итоге этот крайне непопулярный налог остался основным источником королевских доходов вплоть до 1789 г.

Монархия также сохранила за собой постоянную армию. Это имело огромное значение. Характер войны стремительно менялся. Старые битвы между феодальными ополчениями закованных в броню конных рыцарей и их вассалов-лучников уходили в прошлое – на полях сражений появились порох и пушки. Налоги стали новой кровеносной системой войны, а армия – орудием королевской воли, направленным не только против внешних врагов, но и для подавления внутреннего инакомыслия.

Рождалась монархия нового типа – напористая, уверенная в себе и своей военной мощи. В 1494 г. король Карл VIII, желавший расширить территории, с гордостью повел армию в Северную Италию, положив начало Итальянским войнам. Но двумя годами ранее произошло событие куда более значимое для истории: в 1492 г. испанский корабль достиг берегов Северной Америки.

«Открытие» Америки Колумбом в 1492 г. вряд ли оказалось таковым для 60 миллионов ее жителей. Однако Франция и вся Европа были изумлены. Осознание, что генуэзский мореплаватель обнаружил не Ост-Индию, как он полагал, а совершенно неведомый континент, стало прологом к новой эпохе европейских открытий.

За следующие три столетия европейцы познакомились со множеством цивилизаций, о которых прежде знали лишь понаслышке (Китай и Индия) либо не подозревали вовсе (обе Америки, Океания и, много позже, Австралия). Привычная картина мира рухнула. Прежде Атлантический океан служил водной границей известного мира. Теперь он стал вратами в миры новые.

Франция медленнее своих европейских соперников осознала возможности, которые предоставились с открытием Нового Света. В 1492 г. молодой король Карл VIII отверг просьбу брата Колумба профинансировать эпохальную экспедицию. Два года спустя его приоритеты стали очевидны: он начал военную кампанию в Северной Италии и провозгласил себя «королем Неаполя и Иерусалима». Это выглядело попыткой возродить Заморскую Францию Крестовых походов. Карл жил вчерашним днем, устремив взор на восток, в прошлое, когда остальная Европа уже смотрела на запад – в будущее.

Пока Франция до 1559 г. увязала в Итальянских войнах, Испания и Португалия создавали огромные колониальные империи: исследовательские путешествия обернулись жесткими, но эффективными кампаниями по выкачиванию богатств. Колоссальные доходы от американского золота и серебра финансировали новые экспедиции. Важнейшей вехой стало плавание Васко да Гамы вокруг мыса Доброй Надежды в 1497 г. Он и его последователи достигли не только Индии, но и так называемых Островов пряностей (Молуккского архипелага) – родины мациса, мускатного ореха и гвоздики. Портовый город Манила на Филиппинах, основанный в 1571 г. Испанией, превратился в ключевой торговый узел, создав подлинно трансглобальную систему обмена: мексиканское серебро меняли на китайские шелка, пряности, фарфор и другие восточноазиатские предметы роскоши для европейских рынков.

Пока иберийские державы захватывали главные призы, Франция была занята другим. Ее больше тревожил упадок торговли по Великому шелковому пути из-за распада Монгольской империи и усиления османов в Средиземноморье. Когда французское правительство в 1534 г. наконец решилось сделать первый робкий шаг в атлантические воды, оно поручило бретонскому мореходу Жаку Картье найти северо-западный проход, который открыл бы прямой морской путь в Азию. Картье основал колонию близ Квебека – первый европейский форпост на крайнем севере континента со времен Винланда викингов. Поселение едва продержалось год. Другие ранние французские попытки закрепиться там также потерпели неудачу, как и форпосты во Флориде и Бразилии.

Монтень и «благородный дикарь»

В 1550 г. около пятидесяти представителей бразильского племени тупинамба доставили в Руан для участия в празднествах в честь короля Генриха II. Позже философ Монтень после встречи с этой группой оказался в плену противоречивых стереотипов. С одной стороны, тупинамба слыли каннибалами, с другой – они будто сохранили первозданную чистоту, достойную «благородных детей Природы». В их языке, отмечал Монтень, «нет даже слов, обозначающих ложь, предательство, притворство, скупость, зависть, злословие, прощение»[10]. Его растерянность выдает укоренившийся взгляд на неевропейцев: они либо кровожадные язычники, либо экзотическое воплощение «благородного дикаря». Память о тупинамба сохранилась во французском языке в названии топинамбура – земляной груши, хотя этот скромный клубень привезли во Францию из Канады, а вовсе не из бразильских тропиков (и уж точно не из Святой земли).

Одна из первых в Европе гравюр с изображением коренных американцев. Иоганн Фрошауэр. Тупинамба с побережья Бразилии на каннибальском пиршестве. Фрагмент гравюры. 1505

Казалось, Франции суждено упустить богатства Нового Света. И все же диковинные растения и животные – а с ними и новые слова – начали просачиваться из Америки: томаты, арахис, авокадо, перец чили и какао, а также основные культуры – кукуруза, картофель, маниок. В 1560 г. дипломат Жан Нико, в честь которого назвали никотин, отправил ко двору образец табака, рекомендуя нюхать его как лекарство. Взамен Старый Свет отправил в Новый настоящий Ноев ковчег: лошадей, коров, коз, свиней и даже множество видов дождевых червей.

Патогены путешествовали вместе со своими носителями – людьми и животными. Во время осады Неаполя в 1494–1495 гг. войска Карла VIII подхватили новую болезнь, которую прозвали неаполитанской хворью. Этот «неаполитанский зуд» был разновидностью сифилиса – подарком Америки Европе, завезенным моряками с кораблей Колумба. Но эта напасть меркла перед разрушительным воздействием евразийских штаммов оспы, тифа, кори, коклюша, ветряной оспы и гриппа. Эпидемии на «девственной почве» уничтожали коренное население, не имевшее иммунитета к этим заболеваниям. Общая смертность в Америке от болезней и их последствий достигла примерно 90%: население сократилось с 60 миллионов в 1492 г. до едва 6 миллионов к 1650 г. Для Американского континента это стало куда большей катастрофой, чем Черная смерть для Европы.

Эта непреднамеренная биологическая зачистка имела глубочайшие глобальные последствия. На огромных пространствах Американского континента практически прекратилось земледелие. Восстановление лесов привело к массовому поглощению углерода из атмосферы, что способствовало похолоданию мирового климата. В это же время Европа вступала в особенно суровую фазу малого ледникового периода, связанную с интенсивной вулканической активностью в Исландии, Японии и на Филиппинах в 1637–1646 гг. На протяжении XVII в. зимы стали суровее, лето – холоднее, участились засухи и наводнения. Франция медленно включалась в раннюю глобализацию, но от ее экологических последствий укрыться было некуда.

Писатель XIX в. Жюль Мишле как-то заметил, что Франция извлекла меньше пользы из Великих географических открытий, чем из своего «открытия» Италии. Во время Итальянских кампаний 1494–1559 гг. Карл VIII и его преемники были потрясены достижениями этого финансового и культурного центра силы. Итальянские государства обладали самой развитой экономикой в Европе, в них находились богатейшие и красивейшие города, изысканнейшие княжеские дворы, дворцы, поместья. Расположенные среди античных руин, эти новые центры общественной жизни демонстрировали возрожденную преданность классическим вкусам и ценностям. Ведь Италия была родиной Ренессанса и колыбелью гуманизма.

Две опубликованные в 1543 г. работы опровергли вековые представления о месте человечества во Вселенной. В трактате «О вращении небесных сфер» польский астроном Коперник доказал, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, открыв немыслимые прежде просторы космоса. В иллюстрированном труде «О строении человеческого тела» фламандский анатом Везалий, учившийся медицине в Парижском университете, представил подробное описание внутреннего устройства человеческого организма.

Макрокосм и микрокосм: открытия Коперника (слева) и Везалия (справа) произвели революцию в понимании человека и его места во Вселенной

Оба ученых провели время на Апеннинском полуострове, где изучали античные тексты сквозь призму гуманизма. Они не довольствовались простым подражанием древним, а стремились превзойти их, бросая вызов церковному неодобрению. Новая космология Коперника во многом опиралась на его тщательные наблюдения небесных тел. Анатомические открытия Везалия основывались на свидетельствах его зоркого глаза, натренированного скрупулезными вскрытиями человеческих трупов.

Влияние этих новых идей на Францию во многом обусловлено деятельностью третьего иностранца – страсбургского печатника Иоганна Гутенберга. Его эксперименты с подвижными литерами и печатным станком породили революцию в книжном деле, обеспечившую гуманистам обширную и восприимчивую аудиторию по всей Европе. В 1470 г. Сорбонна открыла типографию в Париже, а через шесть лет в Лионе вышла первая печатная книга на французском языке. К 1500 г. во Франции было напечатано почти 3000 книг, в XVI в. эта цифра взлетела до 75 000 и продолжала расти в геометрической прогрессии.

Печатный станок стал динамитом в интеллектуальной бомбе замедленного действия. Итальянские гуманисты, часто пользовавшиеся покровительством богатых меценатов, исследовали более широкий круг вопросов, чем университеты. Их интересы простирались от науки и философии до искусства, архитектуры, поэзии, музыки и литературы – не говоря уже об искусстве жить. При итальянских княжеских дворах новые стандарты поведения в обществе усовершенствовали или вытеснили рыцарский кодекс чести. Образцовый гуманистический трактат о манерах – «Придворный» Кастильоне, вызвавший множество подражаний, – был переведен на французский в 1537 г. и до самой Французской революции служил основой правил этикета при королевском дворе.

Нужно все делать непринужденно, пряча свои истинные намерения и показывая, что то, что сделано и сказано, проделано без всяких усилий и экспромтом[11].

Бальдассаре Кастильоне. Придворный

Французские монархи принялись массово импортировать итальянскую культуру – и произведения искусства, и самих мастеров. Подобно тому как французские архитекторы и каменщики некогда разнесли готику по всей Европе, теперь итальянские живописцы, скульпторы, архитекторы, ремесленники, повара, садовники и мыслители потянулись на север. В 1547 г. на французский перевели труды великого римского теоретика архитектуры Витрувия. Готический стиль быстро вышел из моды, уступив место возрожденной классической эстетике.

Париж стал главным проводником этого культурного заимствования, хотя и в крупных южных городах вроде Лиона обосновались целые колонии итальянских писателей и мастеров. Многие замки долины Луары построили, перестроили или украсили в итальянском стиле. Андреа дель Сарто, Леонардо да Винчи, скончавшийся в 1519 г. в Амбуазе, Бенвенуто Челлини – лишь самые знаменитые из тех, кого переманили во Францию. Франциск I (1515–1547) с особым рвением приглашал итальянских мастеров обучать французских коллег новейшим веяниям. В 1530 г. он основал школу Фонтенбло для украшения тамошнего королевского дворца и распространения ренессансных идеалов и приемов по всей Франции.

Родной язык

В 1530 г. Франциск I основал Королевский коллеж (ныне Коллеж де Франс) как оплот гуманистической учености в Париже. Там, в отличие от Сорбонны, где безраздельно царила латынь, с самого начала преподавали древнееврейский и греческий. Французский язык тем временем набирал силу. Королевский ордонанс, изданный в 1539 г. в Виллер-Котре, предписывал использовать «родной французский язык» во всех официальных документах. Вытеснение латыни из общественной жизни ускорилось с появлением блестящих писателей, творивших на родном языке: Рабле, Монтеня, Ронсара и Маргариты Наваррской, сестры короля.

Культурные трофеи итальянского Ренессанса стали некоторым утешением за скромные территориальные приобретения Франции в Италии. Кампании начинались с больших надежд. Армия Карла VIII насчитывала почти 30 000 человек – огромная сила даже по тем временам. Для сравнения: Кортес покорил империю ацтеков всего с 600 воинами. Многие французские солдаты были дорогостоящими швейцарскими и немецкими наемниками, но Карл располагал достаточными средствами благодаря налоговым правам, которыми корона обладала с 1439 г. Война стала королевским спортом. Мало кто еще мог себе такое позволить.

Итальянские кампании знали взлеты и падения. В 1490-х гг. французская артиллерия сносила высокие, но тонкие стены итальянских городов, как кегли. За этим последовали блестящие победы на поле боя – при Форново (1495) и Мариньяно (1515). Но случались и поражения, как при Павии, где в 1525 г. Франциск I попал в плен. В итоге несоразмерно много времени, денег и человеческих жизней было потрачено впустую.

Формирование восточной границы

Завершивший Итальянские войны в 1559 г. Като-Камбрезийский мир закрыл одни двери, но открыл другие. Франция отказалась от всех притязаний на территории в Италии и Нидерландах, однако Англия наконец уступила Кале, свой последний форпост на континенте. Не менее важным стало присоединение к Франции Трех епископств – Туля, Меца и Вердена на северо-востоке. Некогда река Рона обозначала юго-восточную границу Франции. Эта граница постепенно смещалась на восток: в XIV в. было присоединено Дофине, в XV в. – Прованс, а после гибели Карла Смелого в 1477 г. – часть бургундских земель. Приобретение Трех епископств только закрепило восточные рубежи Гексагона.

31 октября 1517 г., на пике Итальянских войн, немецкий священник и богослов Мартин Лютер прибил свои «95 тезисов» к дверям Замковой церкви в Виттенберге. Этот вызов папской власти положил начало Реформации, которая охватит большую часть Европы. В отличие от других христианских гуманистов вроде Эразма Роттердамского, считавших, что недостатки церкви можно исправить изнутри, единственный выход Лютер видел в полном разрыве с институтом, во главе которого, по его убеждению, стоял папа-антихрист. Вспыхнувшая после его выступления в 1524 г. крестьянская война прокатилась по германским землям и восточным областям нынешней Франции. Позже, в том же столетии, вся Франция погрузилась в пучину собственных религиозных войн.

Новое средство – печатный станок – раздувало пламя религиозного противостояния. По Франции расходились огромные тиражи памфлетов с грубыми провокационными гравюрами, рассчитанными на неграмотную публику. Печать оказалась обоюдоострым мечом: она могла не только сплотить единоверцев, но и жестоко расколоть общины. С 1520-х гг. по всей Франции возникали небольшие группы протестантских «реформаторов», или гугенотов, как их загадочно называли. В 1534 г. по Парижу расклеили скандальные листовки (плакаты) с нападками на католическую мессу, что лишь повысило градус ненависти. «Дело плакатов» вызвало репрессии властей – процессы по обвинению в ереси и казни на кострах, чтобы отвадить потенциальных сторонников протестантизма.

Соратник Лютера по гуманистическому движению Жан Кальвин, уроженец пикардийского Нуайона, сыграл ключевую роль в распространении протестантских идей по всей Европе, хотя действовал за пределами Франции. В 1530-х гг., спасаясь от преследований за ересь, он бежал в независимый город-государство Женеву. Там он создал духовный центр протестантизма, готовил новое духовенство, рассылал миссионеров и сумел сплотить разрозненные общины, дав им чувство единства. К 1560 г. французских протестантов насчитывалось около двух миллионов – примерно 10% населения.

Борьба с социальным недовольством осложнялась экономическими потрясениями, вызванными открытием Нового Света. Поток серебра и золота из Америки привел к лавинообразному росту денежной массы и неизбежно спровоцировал невиданную инфляцию. За столетие цены на товары в Европе выросли впятеро. Государственные расходы взлетели до небес, правительства с трудом сводили концы с концами и пытались выйти из положения, обесценивая валюту. Только в 1560–1570-х гг. Франция провела пять девальваций.

Впрочем, новые потоки серебра из Мексики и Перу стимулировали французскую промышленность – пусть и окольным путем. Вместо того чтобы вкладывать деньги в собственное производство, испанцы покупали финансовые услуги и промышленные товары в Северо-Западной Европе – прежде всего в Нидерландах, Англии и Северной Франции. Испанское серебро дало работу французским городам, питая городской бум, который приносил еще больше богатства.

На вершине общества сформировалось влиятельное купеческое сословие, всецело преданное внешней торговле и частному предпринимательству. Подобный порядок бросал вызов традиционной иерархии, где главенствовала землевладельческая знать. Дворяне по-разному реагировали на перемены: одни обращались к коммерции, другие разорялись и влезали в долги. Средневековый феодализм агонизировал, капитализм наступал. Но эти перемены порождали огромные проблемы в низах общества. Весь XVI в. зарплаты гнались за ценами, но население росло еще быстрее, и покупательная способность большинства падала. Нищие и бродяги стали привычным зрелищем по всей Франции, заставляя встревоженную городскую верхушку экспериментировать с новыми законами о бедных и драконовскими полицейскими мерами.

Монархия оказалась не готова справиться с бурлящим недовольством. Гибель Генриха II на рыцарском турнире в 1559 г. оставила его вдову Екатерину Медичи регентшей при сыновьях – будущих королях Франциске II, Карле IX и Генрихе III. Слабость короны и нерешительность Екатерины пагубно сказались на управлении страной, когда разразились Религиозные войны (1562–1598).

Религия расколола правящую элиту надвое. Высшая католическая знать, такая как род Гизов из Восточной Франции, вернулась с Итальянских войн, пылая религиозным рвением. Они давили на монархию, требуя жестких антикальвинистских мер. На протестантской стороне схожую роль играли Бурбоны (с юго-запада Франции) и семейство Колиньи (с востока). Группировки разжигали религиозное насилие, чтобы использовать его для захвата власти. Иностранные державы подливали масла в огонь. Испания поддерживала католиков, а новообразованная Голландская республика, или Соединенные провинции (нынешние Нидерланды), стремилась создать трансграничный протестантский интернационал.

Варфоломеевская ночь

Апогеем Религиозных войн и символом краха регентства стала печально известная Варфоломеевская ночь 1572 г. в Париже. Решение Екатерины выдать дочь Маргариту за протестантского принца Генриха Наваррского возмутило католиков. В Париже, яростно нетерпимом к гугенотам, состоялась свадьба, на которую съехались знатные протестанты, включая их предводителя адмирала Гаспара де Колиньи. По-видимому, вскоре после венчания Екатерина и юный король Карл IX отдали приказ об их убийстве. Под набат церкви Сен-Жермен-л’Осеруа близ Лувра вооруженные банды католиков прочесывали улицы, устроив кровавую бойню. В Париже погибло не менее 3000 протестантов, возможно, намного больше: в последующие недели трупы вылавливали из Сены вплоть до самого Гавра. Еще тысячи погибли в подобных расправах по всей провинции.

Варфоломеевская ночь провела кровавую черту между двумя религиозными общинами и радикализировала политическую жизнь настолько, что Францией стало почти невозможно управлять. К тому же взошедший на престол в 1574 г. Генрих III не имел детей и предпочитал мужчин в качестве любовников, что только усугубляло положение. Смерть младшего брата короля в 1584 г. грозила пресечением династии Валуа после кончины самого Генриха. По закону трон должен был перейти к династии Бурбонов в лице еще одного Генриха – правителя маленького баскского королевства Наварра в Западных Пиренеях. Но Генрих Наваррский был протестантом. Это вызвало панику у католиков.

Франсуа Дюбуа.

Варфоломеевская ночь.

Фрагмент картины, изображающий убийство Колиньи

Династический финал войн оказался невероятно напряженным и кровавым. Гизы спонсировали создание в Париже радикальной Католической лиги, разжигавшей народную ненависть к гугенотам. Королевский приказ 1588 г. об убийстве лидеров партии Гизов довел обе стороны до крайности. В 1589 г., после заключения союза с Генрихом Наррским, сам Генрих III был убит фанатичным монахом-католиком.

Когда Генрих Наваррский взошел на трон как Генрих IV, первый король из династии Бурбонов, военные действия только усилились. Париж и другие крупные города упорно сопротивлялись новому королю-протестанту. Но французская столица, по знаменитому выражению Генриха, «стоила мессы». В 1593 г. он перешел в католичество, элегантно разрубив политико-религиозный узел.

Эта внезапная смена курса выбила почву из-под ног католических противников. А в 1598 г. его политически искусный Нантский эдикт склонил на свою сторону протестантских скептиков, даровав им официальную веротерпимость и определенную политическую автономию в их традиционных землях. В том же году Генрих IV заключил мир с Испанией, которая годами извлекала выгоду из религиозных смут.

Нантский эдикт словно открыл новую страницу в истории французской монархии и народа. Король превзошел своего бездетного предшественника из династии Валуа: в 1601 г. у него родился сын и наследник, будущий Людовик XIII. Генрих IV стал известен не только благодаря миротворческим усилиям, но и попыткам восстановить благосостояние, пообещав «каждому горшку – по курице». Протестант Сюлли, министр Генриха, стабилизировал королевские финансы и принял меры по развитию сельского хозяйства и промышленности через общественные работы. Генрих особо благоволил Парижу, где в 1590-х гг. находились его злейшие враги. Он финансировал новое строительство в Лувре и Тюильри, основал будущую мануфактуру Гобеленов, завершил строительство Нового моста – первого моста через Сену – и построил площадь Вогезов, первую регулярную площадь Франции, в рамках незавершенного проекта по развитию шелкоткачества в восточной части города.

Статуя Генриха IV, установленная на Новом мосту в Париже в 1614 г., стала местом поклонения самому народному из французских монархов

Но правление Генриха IV оказалось ложным рассветом. Король не только не смог погасить пламя религиозной розни – он сам стал ее жертвой. В 1610 г., застрявший в карете посреди парижской толчеи, он был убит фанатичным монахом – точно так же, как его предшественник. Смертоносная смесь религиозной нетерпимости и беспощадной борьбы группировок еще не исчерпала себя.

К этому времени католическая церковь развернула организованное контрнаступление против Реформации. После Тридентского собора (1545–1563) папство провело ряд реформ для искоренения злоупотреблений внутри церкви, а затем перешло в наступление на протестантских территориях. Когда Религиозные войны утихли, появилось новое поколение католического духовенства – ревностное и преданное делу, обученное в епархиальных семинариях и готовое проводить тридентские реформы. К ним присоединилось множество новых монашеских орденов: одни пришли из Италии (иезуиты, ораторианцы) и Испании (кармелиты, Братья милосердия), другие возникли во Франции – лазаристы Винсента де Поля и Дочери милосердия.

Контрреформация оставила глубокий след в облике французских городов. Началась героическая эпоха церковного строительства и восстановления храмов после волн протестантского иконоборчества. Только в Париже было возведено или капитально перестроено около ста церквей. Именно тогда купола стали характерной чертой городского пейзажа – мода, пришедшая из Рима после завершения в 1626 г. собора Святого Петра. Церковь Валь-де-Грас, построенная в 1640-х гг., стала первым примером в Париже; за ней последовали многие другие. При покровительстве Людовика XIII католическому возрождению эти преображенные города стали враждебной средой для протестантов.

Миссионеры, обученные искусству проповеди против ереси и невежества, несли католичество за океан, особенно в регионы, где Франция расширяла свое торговое или военное присутствие. Одним из таких первопроходцев был Франциск Ксаверий, член-основатель ордена иезуитов, добравшийся до Индии, Китая и Японии в 1540-х гг. К XVII в. иезуиты развили первые вылазки в глобальную миссию, распространяя не только догматы Рима, но и характерные для него архитектурные и художественные стили.

В 1610 г. Людовику XIII было всего восемь лет, когда он взошел на престол. Власть перешла к его матери-вдове Марии Медичи, ставшей регентшей. Хотя она не состояла в родстве с Екатериной Медичи, ее так же не любили, как и ее главного советника, итальянца Кончино Кончини.

В 1617 г. юный Людовик приказал убить Кончини и изгнал мать от двора. Мария еще два десятилетия нависала мрачной тенью над придворной политикой, усугубляя общую нестабильность, которую подпитывала долгая бездетность Людовика. Рождение в 1638 г. ребенка, будущего Людовика XIV, после более двадцати лет брака с Анной Австрийской все восприняли как чудо. Это успокоило, но не развеяло окончательно тревоги о престолонаследии. На востоке тоже назревала беда – Тридцатилетняя война (1618–1648), один из кровопролитнейших конфликтов в европейской истории, который в конце концов охватил все крупные державы континента.

Эти годы ознаменовались тектоническим сдвигом в политике французского правительства, что со временем привело к укреплению монархии во главе централизованного государства. Архитекторами этого проекта стали два кардинала-министра: Ришельё, первый министр короля, и его итальянский протеже Мазарини (Джулио Маццарини), бывший после смерти Ришельё в 1642 г. до собственной кончины в 1661 г. королевским советником.

Государственный интерес (Raison d’État) был смыслом жизни (raison d’être) кардинала Ришельё. Превыше любых моральных или религиозных соображений он всегда ставил интересы государства. Кардинал разделял мнение юриста Жана Бодена: «Король отвечает только перед Богом и своей совестью». Этот принцип определил самосознание династии – не только как помазанников Божьих, но и как стоящих выше земных законов. От короля ожидалось уважение к традициям, но, по сути, он был «абсолютным» монархом, а вся Франция воплощалась в его персоне. Иными словами, интересы государства и интересы короля были неразделимы.

Одним из первых шагов Ришельё к созданию абсолютной монархии стала чистка королевского совета от строптивых вельмож. Их заменили преданные ему люди – надежные, работящие и компетентные. Эти чиновники, интенданты, получили широчайшие полномочия в провинциях для проведения королевской политики и сбора налогов. Любому аристократу, посмевшему усомниться в королевской прерогативе, грозила жестокая кара. В 1627 г. в этом убедился Франсуа де Монморанси-Бутвиль: потомок одного из древнейших герцогских родов Франции был публично обезглавлен в самом сердце Парижа за дерзость драться на дуэли вопреки прямому запрету Ришельё.

Ришельё упразднил совещательные и представительные органы. До 1614 г. Генеральные штаты – национальный парламент – регулярно созывали для решения религиозных и прочих проблем. Ришельё отказался их созывать и с таким же пренебрежением относился к провинциальным ассамблеям. Из крупных провинций только Бретань, Бургундия и Лангедок сохранили полноценные штаты.

Памфлетисты клеймили Ришельё как беспощадного макиавеллиста и интригана. Кардинал стоически переносил нападки, но при этом выстроил жесткую систему государственной цензуры. Именно при нем дурную славу приобрели королевские указы об аресте и Бастилия. Он безжалостно подавлял любые проявления недовольства в провинциях, вызванные его налоговой политикой. Но Ришельё понимал, что одними репрессиями сердца и умы не завоюешь, и собрал команду государственных пропагандистов для продвижения правительственной политики в массы. В 1640 г. он основал Королевскую типографию с задачей «умножать добрые книги, служащие славе короля». Ришельё упорно старался привлечь интеллектуалов на сторону монархии.

Смерть Ришельё в 1642 г. и Людовика XIII годом позже не положила конец внутренним мятежам. Преемники – кардинал Мазарини и Анна Австрийская, регентша при четырехлетнем Людовике XIV – с удвоенным рвением продолжили политику Ришельё. Их способность удержаться у власти особенно поразительна на фоне Фронды (1648–1652) – периода ожесточенных восстаний по всей Франции, когда вся политическая элита оказалась втянутой в стремительную драму с таким количеством поворотов судьбы, что впору было ставить фарс Мольера.

Сразу после Фронды Гастон, герцог Орлеанский, мимоходом заметил дочери: «Монархии конец, в нынешнем виде ей не выжить». Поразительно, однако, что монархия не только уцелела, но и вступила в один из самых блистательных периодов своей истории. Хотя кардинала Мазарини винили во всех бедах королевства, его победа стала триумфом модели централизованного управления, разработанной Ришельё.

После смерти Мазарини в 1661 г. Людовик XIV внес небольшую, но крайне важную поправку в систему, созданную кардиналами. Двадцатидвухлетний монарх взял всю полноту власти в свои руки. Отныне король правил без первого министра, а любое противодействие королевской политике приравнивалось к измене. Юный монарх не собирался прятаться в тени, особенно на международной арене. Он страстно жаждал славы и с радостью принял прозвище «Людовик Великий» после весьма скромных успехов в Деволюционной войне (1667–1668). К счастью, военная фортуна продолжала ему благоволить. В результате Голландской войны (1672–1678) и войны с Испанией (1683–1684) Франция обрела значительные территории во Фландрии и Эльзасе, а также присоединила бургундский Франш-Конте, прежде принадлежавший Испании.

Джованни Лоренцо Бернини. Бюст Людовика XIV. 1665

Людовик жаждал не только славы в Европе, но и глобального присутствия. Ему предстояла долгая борьба, чтобы сравняться с ведущими мировыми державами.

Предшественники Людовика уже наметили основные стратегии. Генрих IV предлагал копировать голландцев, которые, по его мнению, лучше всех воспользовались торговыми преимуществами и расширили присутствие за рубежом. Пока Испания с огромным дефицитом платежного баланса находилась на грани банкротства, крошечная молодая Республика Соединенных провинций стремительно превращалась в богатейшее государство Европы. Во многом это объяснялось моделью привилегированных торговых компаний, которую впервые применили голландцы и англичане. При такой системе картели частных инвесторов получали эксклюзивные государственные привилегии в определенных сферах мировой торговли. Эта модель вписывалась в общую экономическую систему с главными принципами: наращивать экспорт, сокращать импорт и торговать на мировых рынках. Данная формула, позднее названная меркантилизмом, стала рецептом величия, которому Франция научилась следовать.

Людовик XIV сделал привилегированные компании краеугольным камнем королевской политики, опираясь на значительно усиленный флот для защиты французских купцов за морями – необходимость, которую первым осознал еще Ришельё. Во всех этих вопросах Людовика консультировал Жан-Батист Кольбер. Выходец из купеческой среды и протеже Мазарини, Кольбер пробился в королевское окружение благодаря выдающемуся интеллекту и трудолюбию, став незаменимым министром-универсалом с 1661 г. до своей смерти двадцать лет спустя. С энтузиазмом взяв на вооружение модель привилегированных компаний, в 1664 г. он основал Вест-Индскую компанию с базой в Гавре и Ост-Индскую компанию в новом порту Лорьян в Бретани. Затем он создал аналогичные структуры для освоения торговых путей в Сенегале – главном регионе вывоза африканских рабов на плантации Карибских островов и Америки.

Ришельё уже закрепился в Карибском море на островах Сент-Китс, Мартиника и Гваделупа, намереваясь развивать табачные и сахарные плантации по английскому образцу. В 1664 г. Кольбер установил французский контроль над бывшим пиратским гнездом Сан-Доминго (нынешнее Гаити) и переориентировал его на производство сахара. Сахар и табак – товары, вызывающие зависимость и пользующиеся спросом по всему миру; Кольбера не смущало, что на плантациях, где выращивали эти культуры, использовали труд рабов, ведь того требовали государственные интересы (raison d’état oblige)… Именно он составил печально известный Черный кодекс (Code noir), регулировавший рабство во французских колониях. Обнародованный через два года после его смерти, кодекс принес Карибским островам колоссальные богатства, но министр не дожил до этого, как не увидел и чудовищных человеческих страданий, порожденных его Черным кодексом.

Успех на внешних рынках требовал развития собственной промышленности. Кольбер верил, что наращивание экспорта и сокращение импорта, особенно дорогих промышленных товаров, постепенно оздоровит французскую экономику. Генрих IV первым опробовал этот подход. Основав мануфактуру Гобеленов в Париже, он хотел удовлетворить спрос богатой элиты на изысканные ковры фламандского типа. Это давало дополнительное преимущество: иностранцы покупали французские товары, привозя в страну драгоценные металлы и ослабляя конкурентов.

Кольбер полностью воспринял этот централизованный, дирижистский подход. При нем национальное благосостояние строилось на творческом государственном вмешательстве в экономику. Помимо гобеленов, он поддерживал производство шпалер в Бове, ковров на мануфактуре Савоннери в парижских предместьях, зеркал в Сен-Гобене и дешевых имитаций вожделенного японского и китайского фарфора в Сен-Клу. Эта политика сочеталась с агрессивными таможенными тарифами, призванными оградить страну от зарубежных конкурентов.

Не все многочисленные экономические начинания Кольбера принесли плоды. Государство печально пренебрегало сельским хозяйством, которое давало работу трем четвертям французов и француженок, но уже давно пребывало в упадке. И все же к смерти Кольбера в 1683 г. экономика находилась в приличном состоянии. Следуя примеру голландцев и англичан, Кольбер помог превратить Францию в торговую и промышленную державу мирового масштаба, а его дирижистский путь развития – «кольберизм» – проложил дорогу для будущих политиков. 1680-е гг. стали апогеем царствования Людовика XIV. Франция утвердилась как глобальный игрок, а победоносные войны короля во славу величия превратили Францию, по словам одного панегириста, в то, чем век назад была Испания, – «грозу Европы».

Но для Людовика величие заключалось не только в военных победах, но и в культурном превосходстве. Показные культурные проекты были формой мягкой силы, дополнявшей военную мощь. Как абсолютный монарх по божественному праву, Людовик требовал беспрекословного повиновения внутри Франции. Но он также стремился убеждать, соблазнять, очаровывать и по возможности поражать европейскую элиту культурным превосходством своей страны. Апологеты Людовика вплоть до революции 1789 г. и после нее превозносили его роль в создании Великого века.

Как это могло быть: первоначальный проект восточного фасада Лувра в итальянском стиле работы Бернини (вверху) и французская классическая колоннада, построенная в итоге

Краеугольным камнем культурной политики Людовика стали академии, объединявшие ученых и деятелей искусств. Образцом послужила Французская академия, основанная Ришельё в 1635 г. для развития французского языка как средства ясного выражения мысли. Вдобавок Академия живописи и скульптуры (1648) стала официальным арбитром художественного вкуса и профессиональных стандартов. Вскоре к королевским академиям добавились: танца (1661), надписей и изящной словесности (1663), наук (1666), архитектуры (1671) и музыки (1672).

Основание Французской академии в Риме в 1666 г. свидетельствовало о неугасающем интересе к итальянскому искусству и античному наследию. Однако в 1671 г. произошел переломный момент, когда Людовик пригласил величайшего художника эпохи Джованни Лоренцо Бернини спроектировать новый восточный фасад Лувра, но отверг проект итальянца и отправил его восвояси. По совету своего научного консультанта Шарля Перро (автора знаменитых сказок) Людовик поручил проект его брату-архитектору Клоду. Посыл был ясен: в культуре французы теперь превосходят лучших из лучших во всем мире.

Королевский французский

В 1694 г. вышло первое издание словаря Французской академии. Его предписания звучали с властной категоричностью эпохи Людовика XIV. Одобрялось только «изящное употребление» – язык, на котором говорили в присутствии монарха придворные, ораторы и поэты. Слова, признанные вульгарными, провинциальными, деревенскими или плебейскими, попросту изгонялись как недостойные королевского французского. Академия обрушилась на местные говоры и диалекты, вводя правила единой орфографии. Благодаря академикам французы теперь едят сыр и спаржу (fromage и asperges), а не formage и asparges. Многие устаревшие слова были запрещены, хотя академики сохранили исторические написания (corps, temps и т. д.) и немое «е» на конце слов. В итоге они узаконили такие сложности языка, которые до сих пор мучают каждого школьника на диктанте.

Хотя академии, казалось, чрезмерно увлекались установлением границ хорошего вкуса, они также поддерживали писателей и мыслителей. Их властный подход мог бы стать удушающим. Но на практике он оказал стимулирующее воздействие, привлекая ко двору лучшие умы эпохи. Большинство литературных гениев Великого века – Корнель, Расин, Мольер, Лафонтен, Шарль Перро и мадам де Севинье – отчасти обязаны своим успехом государственному покровительству.

Людовик также привлек лучших мастеров изобразительных искусств. В начале правления он тесно сотрудничал с Кольбером в архитектурных проектах классического стиля, которые должны были превратить Париж в «новый Рим» с триумфальными арками в придачу. Но буйный город редко приходился Людовику по душе. Он начал тратить все больше времени и сил на превращение бывшего охотничьего домика в сельском Версале во дворец, достойный Людовика Великого.

Версальский проект всерьез начался в 1660 г., когда Людовик переманил у Николя Фуке трех человек, создавших великолепный замок первого министра в Во-ле-Виконте в тридцати милях к юго-западу от Парижа. Король дал архитектору Луи Лево, художнику Шарлю Лебрену и садовому архитектору Андре Ленотру полную свободу действий для превращения Версаля в одно из чудес света. К 1682 г. они преобразили резиденцию в постоянную экспозицию французского искусства и архитектуры, привлекавшую множество посетителей со всей Европы.

Версаль был витриной, но витриной действующей. Людовик перевел туда своих министров. Высшую знать также обязали постоянно присутствовать при дворе – так ослаблялось их влияние в провинциях. Изощренный, сложный и строгий протокол регламентировал все: от художественных вкусов до застольных манер, отношений между полами, модной одежды и многого другого. Королевский двор превратился в лабораторию, где новые правила вежливости и учтивости, устанавливаемые Людовиком и его академиями, проверялись на практике.

Солнце Версаля

Одна из ярких особенностей Версаля – солнечный мотив, пронизывающий весь дворец. «Король-солнце» провозгласил его своей эмблемой в начале правления. В 1653 г. пятнадцатилетний Людовик танцевал в придворном балете в образе бога солнца Аполлона, подчеркивая эту связь. Декоративное оформление Версаля превращало Людовика в солнечный центр вселенной – знаменитая Зеркальная галерея отражала его славу обратно к нему. Потолок галереи покрывали росписи, увековечившие все битвы и славные моменты его правления, с центральным изображением 1661 г. «Людовик правит единолично».

Солнечная эмблема использовалась как декоративный мотив по всему Версалю. Надпись гласит: «Не уступающий многим»

В этой вселенной не было места инакомыслию. При Людовике XIV представительные институты во Франции были либо упразднены, либо существенно ослаблены. Цензура оставалась жесткой. Кольбер резко сократил число типографий в Париже и ввел систему регулирования, поощрявшую верность короне. Он также тесно сотрудничал с парижским генерал-лейтенантом полиции: эта учрежденная в 1667 г. должность позволяла полностью контролировать жизнь города, в том числе распространение новостей и мнений.

Подавление свободы слова Людовиком натолкнулось на препятствия в религиозной сфере. Несмотря на притязания властвовать по божественному праву, его блистательное царствование омрачал янсенизм – аскетическое течение в католицизме. Вдобавок король опасался протестантской общины как рассадника инакомыслящих и пятой колонны. Людовик методично урезал религиозные права, дарованные его предшественниками. При поддержке «святош» Контрреформации король сочетал проповедь и убеждение с открытым насилием. С 1681 г. королевское правительство расквартировывало драгунов в протестантских общинах, чтобы принудить их к переходу в католичество. Драгонады вызвали ярость протестантов по всей Европе и сделали Людовика объектом международного осуждения.

Наконец в 1685 г. Людовик разрубил гордиев узел и отменил Нантский эдикт Генриха IV. Протестантизм во Франции больше не терпели. Помимо того, что это омрачило сияющую репутацию монархии, последствия оказались еще серьезнее – недовольство нарастало. Многие протестанты, принужденные к обращению в католичество, продолжали тайно исповедовать свою веру. Некоторые открыто восстали. Так называемое восстание камизаров в горах Севенны (1702–1710) вспыхнуло как раз когда Франция вела Войну за испанское наследство, вынудив короля снять с фронта остро необходимые войска для усмирения мятежа.

Другие протестанты проголосовали ногами. Около 200 000 гугенотов покинули Францию и осели в Республике Соединенных провинций, Англии, Пруссии и других протестантских германских княжествах. Потеря Франции обернулась выигрышем для ее соперников, особенно Англии и Республики Соединенных провинций, получивших квалифицированных промышленных рабочих. Гугенотская диаспора также усилила интеллектуальное сопротивление Франции в протестантской Европе. Лазейка в цензурном режиме Людовика позволяла франкоязычной Gazette de Leyde, а также газетам и памфлетам из Амстердама, Утрехта, Гааги и других городов беспрепятственно распространяться по всей Франции королевской почтой.

В последние два десятилетия правления Людовик проигрывал пропагандистскую войну. Его самолюбие было уязвлено, к тому же кампании за европейскую гегемонию – Война Аугсбургской лиги (1689–1697) и Война за испанское наследство (1701–1714) – не принесли успеха. По мере расширения военных действий несказанно росли и расходы. Значительная часть конфликта за испанское наследство велась в Америке и на просторах Средиземноморья и Атлантики.

Железный пояс Вобана

В 1665–1707 гг. военный инженер Вобан спроектировал цепь великолепных крепостей для защиты французских портов и границ. Этот железный пояс должен был предотвратить вторжения, особенно на недавно присоединенные территории. Необходимость усилить внешние рубежи, сделав их неприступными для врагов, послужила удобным предлогом для сноса внутригородских укреплений, якобы больше не нужных. Таким образом, железный пояс помог обезоружить города, столь мятежные во времена Религиозных войн и Фронды, лишив их возможности противиться королевской воле.

Франция трещала под растущим бременем войн. Аграрная экономика оставалась слабой и уязвимой, а самые богатые слои – духовенство, дворянство и привилегированные горожане – почти не платили налогов. Климатические изменения усугубляли положение. Малый ледниковый период с его экстремальными погодными явлениями достиг апогея в катастрофические зимы 1693–1694 и 1709–1710 гг., вызвавшие последний великий голод в истории Франции. Вместе с болезнями и войнами преждевременная смертность за период с 1689 по 1715 г. могла превысить два миллиона – почти десятую часть населения.

Последние годы долгого царствования Людовика XIV стали самыми мрачными в так называемом Великом веке. На смертном одре в 1715 г. он признался: «Я слишком любил войну». Эпоха «короля-солнце» клонилась к закату. Тяжелые десятилетия войн и лишений оставили страну в плачевном состоянии: военная слава поблекла, культурное величие потускнело.

Людовик оставил тяжелое наследство. Его преемнику Людовику XV было всего пять лет, поэтому регентом стал дядя нового короля – герцог Орлеанский. Орлеанский был паршивой овцой в семье Бурбонов. Людовик XIV его искренне презирал, и герцог отвечал взаимностью. Объявив о перемене порядка, он перевел королевский двор из Версаля обратно в Париж и принялся выметать наиболее авторитарные черты старого режима.

Открытость герцога Орлеанского новшествам и экспериментам погубила Регентство. Он увлекся авантюрными финансовыми идеями шотландско-французского прожектера Джона Ло, создавшего подобие финансовой пирамиды на основе воображаемых прибылей от колониальных инвестиций в Луизиану. За образованием гигантского финансового пузыря последовал крах, обесславивший Орлеанского и его реформы.

Едва достигнув совершеннолетия, молодой Людовик XV отбросил все планы Регентства. Он не мог дождаться возвращения в Версаль. Обосновавшись там в 1722 г., он воскресил политическую систему Людовика XIV во всех ее основных чертах. Он также попытался реабилитировать репутацию прославленного предка, превознося Великий век «короля-солнце» с его гражданскими и военными триумфами, но умалчивая о государственных долгах. Абсолютизм Людовика XIV, религиозную нетерпимость и разорение подданных было труднее скрыть. В последние годы его правления народ разглядел истину за ослепительным фасадом. Влияние общественного мнения, которое на протяжении XVIII в. будет только крепнуть, стало зловещим предзнаменованием для династии.

Революция 1789 г. оказалась одним из поворотных событий Нового времени. Возникшая из культурного и интеллектуального брожения эпохи Просвещения, она дала миру образец демократических преобразований и богатую идеологическую основу, которой будут следовать грядущие поколения по всему земному шару. Однако экономическую мощь Франции, накопленную благодаря мировой торговле и колониальной экспансии, подорвали почти непрерывные революционные и Наполеоновские войны. Французское присутствие за пределами Европы резко сократилось, и после 1815 г. его пришлось возобновлять с нуля.

После революции путь Франции ознаменовался жесточайшими политическими потрясениями. За полвека страна сменила шесть кардинально различных режимов: от бурбонского абсолютизма к конституционной монархии (1789–1791), затем к республике (1792–1804), империи (1804–1814), реставрированной монархии Бурбонов (1815–1830) и более либеральной монархии (1830–1848), пока новая революция 1848 г. не открыла ненадолго двери Второй республике и возвращению к демократическим идеям 1790-х гг. Но просвещенческий идеал Французской республики все еще вызывал ожесточенные споры десятилетия спустя, и окончательный исход оставался неясным.

XVIII век определило интеллектуальное и культурное движение, известное как «Век света», или Просвещение. Его возглавили философы и критические мыслители – Вольтер, Монтескьё, Дидро и Руссо, считавшие себя участниками великого проекта: нести свет разума на благо всего человечества. Социальный прогресс был достижим для любого общества, которое руководствовалось разумом и благожелательностью и умело пользоваться плодами накопленных знаний и научной мысли.

Философы резко критиковали католическую церковь. «Раздавите гадину!» – таков был девиз Вольтера. Он с единомышленниками считал союз церкви и абсолютистского государства препятствием прогрессу. Религиозная вера в Писание как источник всякого знания противоречила просветительской вере в разум. Церковь и государство диктовали людям, что думать и чувствовать, а философы проповедовали свободу – свободу каждого человека мыслить, верить, познавать, писать, спорить и действовать.

Портрет Вольтера из мастерской Николя де Ларжильера.

Ок. 1720-х гг.

«Энциклопедия» или так называемая Библия Просвещения – многотомный коллективный труд в 28 томах, который Дидро и его друг Д’Аламбер редактировали в 1751–1772 гг., представлял собой свод знаний во всех областях, без оглядки на теологические догмы. Подзаголовок гласил: «Толковый словарь наук, искусств и ремесел». Вместо того чтобы обращаться к Античности, «Энциклопедия» устремляла взор за пределы Европы – к новому миру знаний, открытому колониальной экспансией и торговлей. Статьи содержали обширные сведения о флоре, фауне и полезных ископаемых всего света.

Дидро также обращался к низшим слоям, черпая информацию, идеи и практики у не принадлежавших к элите сословий, особенно когда речь шла об общественной пользе. «В какой системе физики или метафизики можно заметить больше ума, мудрости, последовательности, чем в машинах по изготовлению золотых нитей, чулок, в ремеслах позументщиков, изготовителей прозрачных тканей, драпировщиков, шелкопрядильщиков», – заявлял Дидро. Постигая многообразные сферы человеческой деятельности, даже самые скромные, по его заверению, «труды предшествующих веков не были бесполезными для веков будущих, чтобы наши потомки были не только образованнее, но и добродетельнее и счастливее нас и чтобы мы не умерли, не заслужив признательности человечества».

Главным препятствием для этого братства философов была цензура. На протяжении своей деятельности многие светочи Просвещения испытали гнев властей, который оборачивался тюремным заключением. Ради сохранения «Энциклопедии» авторам приходилось излагать потенциально крамольные мысли иносказательно, деликатно, с намеками и недомолвками, в надежде, что официальный цензор не обратит на них внимания. Хитрость сработала. Полная публикация проекта стала триумфом оптимизма, дальновидности, деловой хватки и редакторской изворотливости.

Успех «Энциклопедии» показал неспособность бурбонского государства остановить распространение новых идей. Да и ни одна европейская держава не могла сдержать неумолимый рост книгопечатания и читательской аудитории. XVIII век ознаменовался стремительным расширением читающей публики. К концу периода грамотных стало вдвое больше, чем вначале. Кроме того, типографии поставляли более светскую, «просвещенную» литературу, в отличие от прошлого, когда преобладали религиозные издания. Читательские вкусы теперь охватывали широкий спектр: от изящной словесности, драмы, поэзии и оперы до юриспруденции, истории, политэкономии, путевых заметок, популярной науки, агрономии, садоводства, моды и романов.

Роман стал подлинно революционным жанром эпохи Просвещения. Особой популярностью пользовался эпистолярный, в котором сюжет разворачивался через переписку героев. XVIII век оказался золотым веком писем: они связывали множество людей разных стран и континентов. Эпистолярные романы приоткрывали дверь в этот интимный мир и стали первыми настоящими бестселлерами Нового времени. Читатели выстраивались в очереди за слезоточивой «Юлией, или Новой Элоизой» Руссо (1761), а леденяще-эротические «Опасные связи» Лакло (1782) имели невероятную популярность.

Эротический триллер Лакло «Опасные связи», в 1988 г. экранизированный в Голливуде, до сих пор захватывает читателей и зрителей

Рост грамотности поддерживала обширная и динамичная газетная пресса. С политическими новостями по-прежнему приходилось обращаться осторожно, хотя нецензурированные новости и мнения просачивались из франкоязычной прессы за рубежом. На фоне изобретательных новых изданий созданная во времена Ришельё правительственная Gazette казалась затхлой и архаичной. Большинство газет публиковали международные, светские и культурные новости, также выходили специализированные издания для профессионалов и любителей моды и головоломок. Пресса создавала единую сеть просвещенного мнения – «своего рода братство, распространенное по всему королевству», как высокопарно выразился один редактор.

Выдающиеся философы – инфлюенсеры своей эпохи – использовали эту всемирную сеть читателей и писателей для самопродвижения, распространения своих идей и формирования «общественного мнения». Популяризованный романом Руссо «Юлия», этот термин воплощал видение общества как сообщества индивидов, стремящихся к обмену идеями на равных, а не через традиционную иерархию сословий и корпораций. В таком понимании общественное мнение представляло собой демократический трибунал граждан, выносящих коллективное суждение по вопросам общественной важности.

Взгляд был несколько идеалистичным. Как и в любую эпоху новых медиа, печатный бум породил не только высокоинтеллектуальные новости и просветительские идеи, но и скандальные листки, порнографию, светские сплетни и модные поветрия. И все же эта позитивная, демократическая концепция общественного мнения стала реальной силой в стране.

Общественное мнение – это невидимая власть, которая без казны и войска диктует свои законы городам, дворам и дворцам.

Жак Неккер, королевский министр (1781)

Нигде новая сила общественного мнения не проявлялась ярче, чем во французской столице. «Париж – это весь мир, – заявлял писатель Мариво. – Остальная земля – лишь его предместья». Город принимал бурлящий поток писателей, интеллектуалов, художников, туристов и чужестранцев всех мастей, стекавшихся насладиться многочисленными удовольствиями города – плотскими, надо признать, не меньше, чем культурными. Ученые общества, салоны, кофейни, оперные театры, концертные залы, читальни, библиотеки, общественные сады, променады и масонские ложи служили местами притяжения для все более влиятельной элиты. Хотя Версаль еще пользовался престижем среди честолюбивых европейских монархов, именно столица завоевала сердца «просвещенной» французской публики, а не королевский двор. Париж затмил дворец «короля-солнце».

Парижане превозносили свой город как мировую столицу искусств, наук и цивилизованного образа жизни. Он стал центром все более франкоязычного мира. Французский был языком международной дипломатии и lingua franca космополитической европейской элиты. Такие правители, как Екатерина Великая и прусский Фридрих Великий, общались по-французски. «Если что-то неясно, значит, это не по-французски», – заявлял писатель Ривароль. Утверждение совершенно ложное, но удивительно влиятельное среди ученых, инженеров, художников и натурфилософов, для которых ясность выражения была превыше всего. И если ясность сделала французский языком академий и салонов, то соблазнительное обаяние галантности превратило его в язык будуара. Венецианец Казанова думал, писал и любил по-французски.

При всем международном успехе большинство французов не считали его родным. Во Франции, как и по всей Европе, владение французским – устным и письменным – создавало у элит чувство общности и одновременно отделяло ее от низших сословий, где безраздельно господствовали патуа, диалекты и совершенно другие языки. Несмотря на демократический потенциал, просвещенческое образование оставалось привилегией франкоязычных средних и высших классов, а не достоянием широких масс.

С потребительскими товарами дело обстояло иначе. Вольтер как-то представил парижскую горничную, начинающую день в легком ситцевом платье (из Индии) за чаем (из Китая) или кофе (из Турции) с сахаром (с Карибов) из фарфоровой чашки (из Японии), после чего нюхающую табак (из Луизианы). Хотя Вольтер и сокрушался об этом, парижский образ жизни требовал товаров со всего света.

Этот легкий французский завтрак стал возможен вследствие стремительной глобализации торговли после мрачных последних лет правления Людовика XIV и восстановления экономики. Население выросло на 40% благодаря повышению уровня жизни и прекращению опустошительных эпидемий чумы, веками терзавших Францию, – последняя крупная вспышка в Марселе в 1720 г. не вышла за пределы юга. Существенно изменилась сфера коммуникаций. Модернизированная дорожная сеть обеспечила безопасную и быструю перевозку людей и товаров, а государственная почта доставляла письма и газеты. В середине века посылка из Парижа шла до Марселя до двух недель. К 1789 г. время в пути сократилось до четырех дней.

Экономические перемены заметно изменили повседневную жизнь. Расходы росли на все виды материального комфорта – от питания и домашней обстановки до книг, а новые торговые сети сделали доступными для людей скромного достатка всё – от табака Нового Света до индийского хлопка, в том числе и для той горничной, описанной Вольтером.

Сахар с Карибских островов стал главным наркотиком эпохи Просвещения, и его широкое распространение в рационе обернулось хронической зубной болью, приметой того времени. В сочетании с кофе, который теперь все чаще привозили с Карибов, а не из Османской империи, сахар преобразил культуру потребления напитков. Импортный восточный фарфор предназначался для состоятельных покупателей, но эксперименты французских керамистов вскоре сделали дешевый фарфор доступным для простого народа. Повсеместно использовались и легкие ткани, созданные по образцу индийских набивных ситцев.

Париж эпохи Просвещения стал витриной роскоши. Мануфактуры, основанные еще Кольбером, к которым Людовик XV в 1756 г. добавил Севрскую фарфоровую мануфактуру, питали бесконечный круговорот моды на предметы роскоши. Мебельные мастерские и стекольное производство в Сент-Антуанском предместье, ювелирные лавки вокруг площади Дофина на острове Сите процветали как никогда. Герцог Орлеанский превратил свою парижскую резиденцию Пале-Рояль в прообраз торгового центра. Соседняя улица Сент-Оноре стала законодателем столичной моды, вызывавшей восхищение и подражание по всему миру.

В этот период процветали порты атлантического побережья – Бордо, Ла-Рошель, Нант и Сен-Мало, многие из них специализировались на работорговле. Франция всерьез занялась этим промыслом после нанесенного Британией унижения в ходе масштабной Семилетней войны (1756–1763). Поражение от «коварного Альбиона» означало потерю Канады, части Луизианы и территорий в Западной Африке; французское присутствие в Индии сократилось до пяти прибрежных факторий. Министр Людовика XV Шуазёль полностью пересмотрел внешнюю политику. Планы колонизации и территориальной экспансии по североамериканскому образцу были отложены. Вместо этого Франция сосредоточилась на плантационных колониях, зависевших от поставок африканских рабов.

Франция относительно поздно присоединилась к этой торговле, которую изначально контролировали испанцы и португальцы, а затем осваивали англичане и голландцы. Но она быстро наверстала упущенное. За весь XVII в. во французские колонии было отправлено около 40 000 африканских рабов. В первой половине XVIII в. это число выросло почти до 400 000. До 1800 г. будет перевезено еще 750 000 порабощенных людей, что приблизит Францию к масштабам британской и португальской работорговли.

Остров Сан-Доминго был жемчужиной французской колониальной короны. Плантации располагались и на других карибских территориях, прежде всего в Гваделупе и на Мартинике, а рабский труд использовался также на Маскаренских островах в Индийском океане (особенно на Реюньоне и Маврикии). Однако масштабами производства Сан-Доминго превосходил все остальные. Это был мировой «Сахарный остров» и центр самого динамичного сектора французской торговли. Прибыли кормили многочисленную рабовладельческую элиту островов, которая охотно поддерживала изнанку космополитической культуры Атлантического мира с ее пристрастием к сладкому.

Революционное десятилетие

Май 1789 г. – Генеральные штаты

Июнь 1789 г. – Генеральные штаты преобразованы в Национальное собрание

Июль 1789 г. – Национальное собрание объявило себя Учредительным собранием

1789–1792 гг. – Конституционная монархия

Сентябрь 1791 г. – Принятие Конституции

Октябрь 1791 г. – Законодательное собрание

Апрель 1792 г. – Начало войны с европейскими державами

Август 1792 г. – Свержение короля Людовика XVI

1792–1804 гг. – Первая республика

Сентябрь 1792 г. – Созыв Национального конвента, провозглашение Республики

Середина 1793 г. – середина 1794 г. – Террор

Июль 1793 г. – Новая конституция (не вступила в силу)

Июль 1794 г. – Термидорианский переворот, падение Робеспьера

1795 г. – Новая конституция

1795 г. – Директория

Ноябрь 1799 г. – Переворот Бонапарта. Установление Консульства

1804 г. – Конец Первой республики. Провозглашение Наполеоновской империи

Париж – столица Просвещения и светоч прогресса – в основном закрывал глаза на работорговлю и беззаботно пользовался ее плодами. Город служил главным каналом инвестиций в этот промысел и сам был его жадным потребителем. Африканские дети-рабы, наряженные лакеями, стали излюбленным украшением богатых домов. «История обеих Индий» аббата Рейналя, вышедшая в 1770 г. и написанная при участии Дидро, резко критиковала жестокости рабства, но почти не затрагивала вопрос об уничтожении вовлеченных общин.

Лишь в конце 1780-х гг. во Франции возникло движение против рабства, вслед за британскими аболиционистами. К тому времени стремительный рост числа рабов, насилие на плантациях и признаки сопротивления вызывали тревогу колониальной элиты, которая с опаской говорила о возможном появлении «черного Спартака» – вождя массового антифранцузского восстания рабов. Пока все взоры были обращены к Карибам, в самой Франции грянула революция.

Консерваторы впоследствии утверждали, что революцию 1789 г. породило Просвещение. «Во всем виноваты Вольтер и Руссо», – говорили они. Философы и их последователи подорвали уважение к существующему порядку.

Бесспорно, Просвещение колоссально повлияло на ход и содержание революции. Но было ли оно причиной? Философы отнюдь не предложили готового революционного сценария. Их взгляды на пути политических преобразований кардинально расходились. Вольтер, например, видел просвещенного монарха, проводящего реформы вопреки корыстным интересам элит, а Монтескьё предпочитал английскую модель смешанной монархии. Руссо представил более демократическое видение в «Об Общественном договоре, или Принципы политического Права» (1762), но оно опиралось на малые республики Античности, где граждане могли собираться на агоре для принятия решений лицом к лицу. Такая прямая демократия казалась немыслимой во Франции – крупнейшем европейском государстве с населением почти 28 миллионов человек.

Семена 1789 г. были посеяны главным образом глобальной политикой эпохи. Финансовое бремя войн Людовика XIV весь период его правления тяжким грузом лежало на правительстве. Вдобавок расходы на Семилетнюю войну оказались непомерными даже для победительницы Британии, чьи попытки поправить финансы спровоцировали восстание американских колоний. Людовик XVI не смог устоять перед соблазном отомстить британцам, вступив в Войну за независимость Североамериканских колоний Англии (1776–1783) на стороне колонистов. Для Франции эта победа оказалась пирровой. Череда безрассудных финансовых и внешнеполитических решений оставила монархии в наследство гору долгов.

Французскую революцию породило не столько просвещенное мышление, сколько угроза государственного банкротства. Но Просвещение, безусловно, определило ее развитие. Не видя простого выхода из финансового кризиса, правительство решилось на небывалый шаг: обратиться к общественному мнению. В 1788 г. Людовик решил созвать Генеральные штаты на следующий год – ход, немыслимый для абсолютистской системы. Этот общенациональный совещательный орган не собирался с 1614 г., а теперь ему предстояло выяснить, можно ли провести жесткие финансовые реформы, заручившись народным согласием.

Ставка была рискованной и обернулась катастрофой. Верховный трибунал общественного мнения оказался совершенно не впечатлен планами монархии. На собрании всех переиграли депутаты третьего сословия, которым Людовик велел заседать отдельно от двух других сословий – духовенства и дворянства. Простолюдины проигнорировали приказ и упорно отказывались идти навстречу в вопросе финансового спасения, пока корона не согласится на конституционную реформу.

Непреклонность третьего сословия нашла горячий отклик в народе. Людовик был вынужден согласиться на преобразование Генеральных штатов в Национальное собрание, которое выработает новую конституцию. Когда король, казалось, готов был отступить от своих обещаний, парижане 14 июля 1789 г. взяли штурмом печально известную Бастилию, заставив его смириться с неизбежным. Суверенитет перешел в руки избранных представителей французской нации. В этот момент кажущегося национального единения родилась новая государственная эмблема – триколор, соединивший красный и синий церемониальные цвета Парижа с белым цветом монархии Бурбонов.

Жан-Пьер Уэль. Взятие Бастилии. 1789.

Художник – очевидец революции и ее последствий

Депутаты также воспользовались кризисом, вызванным неурожаями 1787–1788 гг., которые породили массовый голод и недовольство как в городах, так и в деревнях. Когда в конце лета 1789 г. крестьяне взялись за оружие, чтобы защитить свои завоевания, ассамблея декретировала отмену феодализма, а затем национализацию и последующую продажу церковных земель. Эти меры привязали значительную часть крестьянства к революционной колеснице.

Задавшись целью дать Франции конституцию, Учредительное собрание принялось стирать предполагаемые пороки того, что они назвали Старым порядком, и начинать с чистого листа. 26 августа 1789 г. знаменитая Декларация прав человека и гражданина изложила основные принципы универсалистской конституции. Ее вдохновляющие первые строки – «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах» – были почти дословно взяты из «Общественного договора» Руссо. Исходя из принципа, что суверенитет должен принадлежать не правителю, а нации, документ провозгласил, что любая политическая система должна основываться на личных свободах слова, вероисповедания и экономической деятельности, гарантированных законом.

Право по рождению для всех времен

Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах.

Жан-Жак Руссо.

Об Общественном договоре,

или Принципы политического Права (1762)

Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах.

Декларация прав человека и гражданина (1789)

Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах.

Всеобщая декларация прав человека, ООН (1948)

Декларация прав человека и гражданина стала свидетельством о рождении современной эпохи, хотя она и появилась более чем десятилетием позже американской Декларации независимости 1776 года.

Декларация прав человека и гражданина задала повестку демократических дебатов и конфликтов 1790-х гг. Главный вопрос заключался в том, как ее универсалистская риторика сочетается с прагматикой власти и ограниченностью ресурсов. Расположение мест в зале собрания породило понятия «левые» и «правые», которым суждено было закрепиться в мировой демократической политике. Но по обе стороны существовало множество оттенков мнений. Например, проект конституции предусматривал представительную демократию и имущественный ценз. Означало ли это, что всеми правами могут пользоваться только состоятельные граждане? Распространяются ли «права человека» на рабов? На женщин? Феминистка и аболиционистка Олимпия де Гуж в 1791 г. написала «Декларацию прав женщины и гражданки», пытаясь убедить людей в том, что это право должно существовать. Но ее аргументы остались без внимания. Учредительное собрание ставило индивидуальную свободу выше равенства и предпочитало либеральные, а не радикальные решения таких вопросов.

Работа ассамблеи была колоссальной. Не осталось ни одной сферы общественной жизни и институтов – административных, судебных, религиозных, культурных, социальных, экономических и политических, – где бы не прошлась ее новая рационализирующая метла. Особенно радикальными были преобразования в религиозной сфере. Коренная реорганизация католической церкви, известная как Гражданское устройство духовенства, вызвала возмущение папства и многих французских католиков, создав глубокий и долговременный раскол в обществе.

Хотя почти вся Франция была воодушевлена событиями 1789 г., Людовик XVI точно не разделял этого энтузиазма. На словах признавая новый порядок, он тайно пытался защитить привилегии дворянства, вернуть церковь к традиционным устоям и восстановить собственный суверенитет и достоинство. Многие аристократы бежали за границу. Новоприбывшие эмигранты в Лондоне и Вене давили на европейских монархов, требуя военного вмешательства во французские дела, и указывали на революционные общества, которые теперь росли как грибы по всей Европе. Вольнодумцы всего света приветствовали 1789 г. как начало эры национального самоопределения и всеобщего мира. Но теперь назревал международный кризис.

Корона: «Я теряю голову»;

Гильотина: «Я обретаю голову». 1793

Республика все-таки пережила кризисные 1792–1794 гг. Непосредственную военную угрозу отразило героическое французское сопротивление при Вердене, за которым последовала блестящая победа над пруссаками при Вальми, временно остановившая наступление. Но конфликт не исчез. Национальный конвент перевел страну на военное положение.

Индивидуальные свободы были резко ограничены. Авторитарная власть сосредоточилась в руках военного совета – Комитета общественного спасения, состоявшего из депутатов Конвента, которым приходилось справляться как с внутренними беспорядками, так и с военными действиями на фронтах. В западной Франции, в департаменте Вандея, вспыхнула открытая гражданская война, вызванная враждебностью к церковной реформе. Многие другие регионы были недовольны направлением развития революции.

Этот период часто называют Террором из-за открытого принуждения, запугивания и насилия, воплощаемых Революционным трибуналом с его излюбленным орудием – гильотиной. Главным идеологом Террора стал Максимилиан Робеспьер. Бывший провинциальный адвокат возглавил радикально левую фракцию монтаньяров и пользовался огромным влиянием в Якобинском клубе, благодаря чему обрел общенациональную известность. Робеспьер и якобинцы также мобилизовали парижских уличных радикалов – санкюлотов.

Робеспьер и его союзники возглавили властный блок из якобинской сети, монтаньяров и санкюлотов, стремившийся сокрушить любую оппозицию. Были приняты меры для мобилизации основной массы населения страны в поддержку революции и войны. Монтаньяры сначала расчистили поле, жестоко устранив своих соперников – бриссотинцев, или жирондистов. Это позволило им провести целый ряд радикальных социальных реформ: демократическую конституцию 1793 г. (отложенную до окончания войны), земельную реформу в интересах крестьянства, контроль цен на товары первой необходимости и широкие меры социальной поддержки. Был создан революционный календарь, отмечавший эпохальный момент провозглашения республики.

Жан-Батист Лезюёр. Вооруженные санкюлоты

Революционное время

В 1793 г. юлианско-григорианский календарь заменили новым революционным календарем, начинавшимся с 21 сентября 1792 г. Двенадцать месяцев сохранились, но семидневную неделю сменила декада. Календарь так и не прижился, и Наполеон его отменил. Другие проявления реформаторского пыла эпохи Террора – например, превращение церквей в «Храмы Разума», включая собор Нотр-Дам, – оказались ненамного успешнее. Зато планы заменить хаотичную путаницу традиционных мер и весов метрической системой увенчались успехом.

Эта встряска дала простым французам цель для борьбы и превратила европейский конфликт в патриотическую войну. Окрыленные революционными переменами массы обратились к радикальной политике, что выразилось в появлении множества клубов, которые вместе с газетами и памфлетами сыграли ключевую роль в вербовке сторонников.

Жан-Урбен Герен. Портрет Робеспьера. Гравюра. 1789

Массовый призыв многократно увеличил численность армии для отражения внешней угрозы. Недостаток военной подготовки и дисциплины рекруты компенсировали революционным пылом. Вскоре разрозненные, наспех собранные силы республики начали одерживать победы над закаленными регулярными армиями европейских держав.

К середине 1794 г. все иностранные армии были изгнаны с французской территории. Однако среди монтаньяров произошел раскол: Робеспьер выступал за усиление Террора и еще более радикальные реформы в области религии, социального обеспечения и образования, тогда как его противники считали, что военные успехи позволяли ослабить чрезвычайное положение и вернуться к конституционной норме. Накал обернулся переворотом 27 июля 1794 г. – Робеспьер был свергнут, а его сторонники отправлены на гильотину.

Несмотря на кровавую репутацию, Террор не так уж тяжел на весах истории по числу жертв. В Париже было гильотинировано около 2600 человек, а по всей Франции погибло около 300 000 – в основном в зонах гражданской войны, особенно в Вандее. Это примерно 1% населения – такая же доля, как в Войне за независимость Североамериканских колоний Англии, которая, подобно Французской революции, была, по сути, гражданской войной. Революционные и Наполеоновские войны до 1815 г. унесут жизни двух миллионов французов и еще больше их противников. За то же столетие европейская работорговля убила многие и многие миллионы.

Карибские острова дают материал для сравнения. В 1791 г. на Сан-Доминго вспыхнуло восстание рабов. Остров вскоре охватила гражданская война со зверствами с обеих сторон. Повстанцев возглавил харизматичный и изобретательный бывший раб Туссен-Лувертюр, чьи идеи представляли собой гремучую смесь африканской и американской идеологий с изрядной долей французской риторики прав человека.

4 февраля 1794 г. Национальный конвент официально отменил рабство. Но его опередил комиссар Леже-Фелисите Сонтонакс, издавший декрет об освобождении годом ранее – не столько из идеологических соображений, сколько в надежде побудить рабов французских островов сражаться против британцев.

Однако «черный якобинец» и его последователи отвергли любые уступки и не отказались от борьбы за независимость. В 1802 г. французы схватили Лувертюра и депортировали во Францию, где он умер в тюрьме. Но это не помешало Сан-Доминго победить в освободительной войне и в 1804 г. провозгласить независимость как Гаити. Гражданская война унесла жизни трети населения, в основном рабов: 180 000 из примерно 550 000. Несмотря на эти потери, Гаитянская революция во многом стала таким же всемирно-историческим событием, как 1789 г. Первое успешное восстание рабов Нового времени оказалось и первой деколонизационной войной небелого населения.

Даже без учета жертв Террор оказал несоразмерное влияние на французскую политику следующего столетия и расколол общество. Основные политические течения Франции стали определяться через отношение к Террору. Для левых он представлялся патриотическим этапом, когда якобинская централизованная власть спасла Францию от алчных европейских соседей, провела эгалитарные социальные реформы и построила демократические институты. Центристы – более аморфная группа, ставившая во главу угла индивидуальные свободы, – принимали либеральные принципы 1789 г., но отвергали Террор как прискорбное и предотвратимое отклонение от основных ценностей революции.

Напротив, правые же считали проблемой саму революцию, а Террор – неизбежным и чудовищным следствием 1789 г. С опорой на мощную поддержку католиков они продолжали отстаивать «легитимистское» дело монархии Бурбонов. После смерти в тюрьме малолетнего сына Людовика XVI претендентом на корону стал его брат. Укрывшись в изгнании, будущий Людовик XVIII отвергал революцию и все ее достижения.

Этот раскол усугубился в 1799 г. с появлением величайшего полководца революции – Наполеона Бонапарта. Его приход к власти в результате государственного переворота добавил четвертый элемент к существующему политическому ландшафту из легитимистских правых, якобинских левых и либерального центра – бонапартизм.

1790-е гг. стали десятилетием жестокой и нестабильной политики. Хотя в 1794 г. депутаты всех политических направлений добились свержения Робеспьера, в остальном они не могли достичь единства. Правые депутаты поначалу задавали тон: подавили парижских санкюлотов, когда те вышли на баррикады, затем закрыли Якобинский клуб. Они заставили Национальный конвент отказаться от радикальной социальной политики Террора и вернуться к свободной рыночной экономике, что в страшную зиму 1794–1795 гг. привело почти к голоду. Терпимое отношение к церкви сменило санкюлотскую «дехристианизацию». Новая конституция 1795 г. восстановила имущественный ценз и заменила радикализм якобинской конституции 1793 г. чем-то похожим на либеральные ценности 1789–1791 гг.

Новый режим после 1795 г., Директория, оказался неспособен стабилизировать положение. Глубоко въевшиеся воспоминания о Терроре порождали трения, усугублявшиеся ростом монархических настроений в стране. Перевороты и контрперевороты следовали один за другим. Война ухудшала ситуацию. Начавшись в 1792 г. как оборонительная, она переросла в захватническую. Когда дела шли хорошо, грабежи и присоединение новых территорий к Франции позволяли войне окупаться. Когда плохо – возникал финансовый дефицит, политический кризис и крен либо влево, либо вправо.

Опора режима на бесконечные войны вынуждала давать успешным генералам свободу действий. Среди них самым блистательным был Бонапарт. Назначенный в 1796 г. командующим малоперспективным итальянским фронтом, молодой Бонапарт не только одержал множество побед, но вскоре подчинил Франции весь Апеннинский полуостров, изменив ход войны. По всей Италии и в других зонах французского господства были созданы «дочерние республики» – по сути, марионеточные режимы.

Парижские политики думали, что смогут справиться с растущими авторитетом и харизмой Бонапарта, отправив его в 1798 г. в египетскую экспедицию – создать французский плацдарм для угрозы британскому владычеству в Индии. Но новый кризис, вызванный неудачами в европейской войне, привел к его возвращению и захвату власти. Он учредил Консульство, став Первым консулом и взяв бразды правления. В 1804 г. он провозгласит себя императором, положив конец Первой республике.

Наполеон в Египте

Вместе с войсками в Египет отправилось более 150 ученых, литераторов, художников, геологов, химиков, инженеров и других специалистов. Их целью было изучение земли, истории, природы, культуры и языков региона. Экспедиция открыла Розеттский камень и, наряду с масштабным разграблением памятников и артефактов, положила начало ориентализму. Сам Бонапарт использовал поход для личной пропаганды: он изображал себя просвещенным покровителем искусств и наук, а также освободителем египтян от мусульманских угнетателей. Эти заявления имели больший успех в Париже, чем в Каире.

Жан-Леон Жером.

Наполеон в Египте. 1867–1868

Наполеон взялся покончить с внутренними раздорами 1790-х гг. на своих условиях. Он сохранил конституцию, но незаметно вычеркнул из нее права человека; создал пышный двор в духе Старого порядка и правил императорскими декретами. Опорой его власти стала мощная централизованная бюрократия и назначенные им лояльные префекты в департаментах, на которые теперь делилась Франция, – могущественные преемники дореволюционных интендантов. Пренебрегая индивидуальными свободами, он жестко подавлял политическое инакомыслие. Число газет резко сократилось. Оставшиеся издания распространяли наполеоновскую пропаганду.

«Революция закончена», – провозгласил Наполеон однажды, и понятно, что он имел в виду. Но в другой раз заявил: «Я и есть Революция». Ведь Наполеон действительно воплощал многие ценности и завоевания 1789 г. Социальную мобильность, гарантированную равенством перед законом, он считал ключевым революционным наследием, в котором был лично заинтересован. До 1789 г. было немыслимо, чтобы мелкий дворянин корсиканского происхождения в двадцать с небольшим лет мог стать главнокомандующим.

Наполеон продолжил образовательные и правовые реформы, начатые в 1790-х гг. Гражданский кодекс 1804 г. (Кодекс Наполеона) стал краеугольным камнем правовой системы, несмотря на консервативный и дискриминирующий женщин уклон. Конкордат с Римом 1801 г. урегулировал религиозный конфликт, омрачавший 1790-е гг., и, добившись папского одобрения режима, обеспечил Наполеону вечную благодарность католического крестьянства. Признав католицизм верой большинства французов, он держал церковь на расстоянии от системы образования. Провозгласив свободу вероисповедания, он также субсидировал еврейские и протестантские общины.

Пусть Наполеон и разыгрывал из себя миротворца и в 1802–1803 гг. царил мир, его истинным призванием была война. Легендарные победы над европейскими противниками позволили ему создать огромную континентальную империю. В ее основе лежала значительно расширенная Франция, включавшая северную Испанию, Италию, Северную Германию и Нидерланды. Ее окружало кольцо марионеточных режимов и государств-сателлитов, во главе которых Наполеон поставил членов своей семьи. Он также втянул в орбиту Франции другие континентальные державы, особенно Австрию и Пруссию. Раздувшаяся от наполеоновских завоеваний Франция по размерам сравнялась c былой империей Карла Великого.

Концентрация на Европе обернулась потерей заокеанских территорий. Блокада французских портов британским Королевским флотом в 1793–1815 гг. разорвала связи между Францией и колониями, которые одна за другой переходили в руки Британии. Наполеон не совсем отказался от планов экспансии, о чем свидетельствует его секретное решение в 1801 г. выкупить у Испании огромную территорию Луизианы в Северной Америке. Однако в 1803 г. передумал и продал ее Соединенным Штатам в знаменитой «Луизианской сделке». В 1802 г. он попытался восстановить рабство на оставшихся французских островах Вест-Индии, включая истерзанный гражданской войной Сан-Доминго. Но его войска потерпели поражение, была провозглашена независимость Гаити, а Мартиника и Гваделупа до 1815 г. оказались в британских руках.

Континентальная империя Наполеона компенсировала заморские потери. Франция обращалась со своими европейскими территориями как с колониями. В начале 1790-х гг. революционеры мечтали помочь народам Европы в борьбе за свободу. Бельгийские, голландские, немецкие, швейцарские и итальянские якобинцы с распростертыми объятиями встречали французские армии. Но вскоре обнаружилось, что освободители без зазрения совести превращаются в новых хозяев. Любые надежды на самоопределение, независимость или демократию были быстро подавлены, зато население обременяли налогами и наборами рекрутов для постоянно растущих французских армий.

Наполеон-коллекционер

Вывоз художественных ценностей начался не с Наполеона, однако он преуспел в этом как никто другой, с упоением грабя везде, куда бы ни заводили военные походы – по всей Европе и в Египте. В 1798 г. Наполеон отпраздновал обретение трофеев грандиозной процессией в Париже: бронзовые кони с площади Святого Марка в Венеции, Венера Милосская, Аполлон Бельведерский, скульптурная группа Лаокоона, ящики с полотнами Рафаэля и Корреджо, редкими рукописями и многим другим. Захват оправдывали тем, что нахождение шедевров в Париже окажет благотворное действие и позволит просвещать человечество из сердца республики. Многие произведения попали в Лувр, к тому времени бывший не королевским дворцом, а художественным музеем. Несмотря на частичную реституцию в 1815 г., многие шедевры остаются там до сих пор.

Умирающий галл. Одно из многих античных произведений, вывезенных Наполеоном из Рима, и одно из немногих возвращенных обратно

Наследие оказалось противоречивым. Франция принесла на завоеванные территории свои законы, конституционное правление, отмену феодализма, национализацию и распродажу церковных земель, гражданский кодекс, равенство перед законом и свободу вероисповедания. Но эти «просвещенные» реформы вызывали раскол, когда насаждались сверху. Грабили всё, в том числе и выдающиеся произведения искусства, которые Наполеон с помпой свозил в Париж.

Наполеоновская империя была откровенно и последовательно франкоцентричной. Военачальники, префекты и члены семьи Бонапарта отчитывались напрямую Парижу и в государственном управлении исходили из французских интересов. Экономическая стратегия строилась на максиме Наполеона: «Франция прежде всего». Производство за пределами Франции, конкурировавшее с французским, намеренно душилось, а условия торговли устанавливались так, чтобы французы первыми получали сырье для своей промышленности. Империя стремилась обеспечить процветание Франции – при необходимости за счет остальной Европы.

Наполеоновская империя в целом выполнила обещания обогатить Францию, пока неурожаи с 1809 г. не испортили картину. Британцы, как всегда, делали все возможное, чтобы усугубить положение. Британия контрабандой ввозила свои промышленные товары на континент, пробивая протекционистский барьер Наполеона. А с 1808 г. британская армия закрепилась на Пиренейском полуострове, объединившись с местными политиками и партизанами в борьбе против французского господства.

К «испанской язве» Наполеона добавилась русская стужа. В 1812 г. попытка поставить царя на колени вторжением в Россию обернулась провалом и стоила Франции целой армии, погибшей во время катастрофического зимнего отступления из Москвы. Популярность Наполеона во Франции резко упала, а итальянцы и немцы, как и испанцы, восстали против французских угнетателей. В 1815 г. Наполеон встретил свое Ватерлоо. Последние годы он провел в изоляции на острове Святой Елены в Южной Атлантике – форпосте британского империализма, который оказался прочнее и континентальной, и заморской империй Франции.

Провиденциальный вождь

Наполеон ушел навсегда, но привнес во французскую политику харизму и популизм. Его взлет из относительной безвестности закрепил во французской политической культуре идею провиденциального лидера, который вытащит страну из кризиса и поведет напролом к славе. Наполеон III, Клемансо и Шарль де Голль – яркие примеры политиков, эксплуатировавших этот миф, подобно Наполеону выстраивавших культ личности через послушную прессу.

Жак-Луи Давид. Бонапарт на перевале Сен-Бернар. Художник передал мифологизированный образ Наполеона

Другим великим наследием Наполеона стала новая бурная фаза эпохи революций. Решение императора в 1808 год возвести на испанский престол брата Жозефа запустило цепную реакцию восстаний по всему Атлантическому миру, которая со временем привела к независимости большинства испанских и португальских колоний. 1820 г. ознаменовался революционными восстаниями в Испании, Португалии, Италии и Греции, хотя они в основном потерпели поражение, как и восстание декабристов в России пять лет спустя. В 1830 и 1848 гг. по Европе вновь прокатилась революционная волна. Большинство этих восстаний говорило на отчетливо французском языке, провозглашая с баррикад конституции, права человека и национальный суверенитет. Еще долго после 1815 г. Франция оставалась крестной матерью революционеров всего мира.

Золотой век баррикад

«В одну кучу дружно валили булыжники, щебень, бревна, железные брусья, тряпье, битое стекло, ободранные стулья, капустные кочерыжки, лохмотья, мусор, проклятья. Это было величественно и ничтожно. Пародия на первозданный хаос, созданная в спешке и суматохе. Громады и атомы вперемешку; кусок стены рядом с дырявой миской – грозное братство всевозможных обломков».

Великолепное описание парижской баррикады у Виктора Гюго в «Отверженных» (1862) навсегда закрепило ее место в европейском воображении XIX в. Считается, что это простейшее орудие городской войны появилось в 1648 г. во время Фронды, а в 1790-х гг. баррикады несколько раз использовали для блокирования войск. Но именно парижские восстания 1830, 1848 и 1871 гг. превратили баррикады в икону революции.

Конгресс европейских держав, собравшийся в Вене в 1815 г., не признавал транснационального языка революции. Напротив, он твердо решил восстановить порядок после наполеоновской авантюры, прежде всего гася искры мятежа повсюду, где они вспыхивали. Державы также позаботились о том, чтобы у Франции больше не было силовой базы для поддержки восстаний за рубежом. Границы определили на уровне 1792 г., хотя и оставили крохи колоний – в основном торговые фактории в Индии и Западной Африке и несколько прежних владений в Карибском море, но без бывшей жемчужины короны – ныне независимого Гаити.

Потеря обеих империй – континентальной и колониальной – нанесла мощный удар по французской экономике. Утрата заморских владений разорила атлантические порты, некогда процветавшие на карибской торговле. По ту сторону Ла-Манша в Англии уже был разгар промышленной революции. Франция безнадежно отставала. Преодолеть разрыв мешало замедление роста населения.

Даже климат словно сговорился помешать экономическому восстановлению Франции. Извержение вулкана Тамбора в Индонезии в 1815 г. выбросило в атмосферу колоссальные облака пепла, которые на следующий год затемнили небо над Европой, вызвав самое холодное лето за всю историю наблюдений. Миру пришлось ждать до конца тысячелетия, чтобы увидеть нечто подобное – извержение вулкана Гекла в Исландии в 2000 г.

Начало реставрации Бурбонов омрачили Ватерлоо и извержение Тамборы. Возведенный на престол европейскими союзниками, новый король Людовик XVIII отсутствовал во Франции с 1793 г. Стремясь к компромиссу, он обнародовал Конституционную хартию с выборным собранием (однако без прав человека и с избирательным правом лишь у ничтожного меньшинства элиты). Его умеренность осуждали вернувшиеся эмигранты-аристократы, жаждавшие возмездия.

В 1824 г. они почувствовали, что пробил их час. Преемник Людовика Карл X был убежденным сторонником союза «трона и алтаря» – альянса монархии божественного права с противостоявшим модернизации католицизмом. Но общественное мнение давно ушло вперед от такого реакционного подхода к управлению. Попытки Карла урезать избирательные права в конце 1820-х гг. привели к новому восстанию. «Три славных дня» – парижское восстание 27–29 июля 1830 г. – заставили короля бежать, спасая жизнь. Казалось, республика уже ждет своего часа, но ловкий политический маневр герцога Орлеанского, представителя боковой ветви Бурбонов, вознес его на трон. Он принял имя Луи-Филипп, а режим получил название Июльской монархии.

В политической трясине после эпохи Наполеона Луи-Филипп занимал прочную центристскую позицию. Его отец был страстным сторонником революции (хотя и кончил на гильотине), а сам будущий король служил в революционной армии, пока не бежал в эмиграцию в 1793 г. Оказавшись в 1830 г. у власти, он укреплял авторитет, поддерживая права человека, расширяя избирательное право и приняв трехцветный флаг. Но главное – сторонился старой знати и отвергал помпезность как Бурбонов, так и Бонапарта. Как «король-гражданин», Луи-Филипп опирался на буржуазию. Его правительства открывали торговлю, развивали банковский сектор и активно инвестировали в инфраструктуру, особенно в только что изобретенные железные дороги. Девизом его министра Гизо стало: «Обогащайтесь!»

Эжен Делакруа. Свобода, ведущая народ. Фрагмент картины. 1830. Триколор в поднятой руке символической фигуры Марианны – дань художника «Трем славным дням»

Железные дороги помогли превратить богатые углем и рудой регионы Северной и Восточной Франции в один из самых индустриализированных районов мира. Как и в Британии, Нидерландах и Западной Германии, тогда еще не понимали, какой экологический урон наносят эти «мрачные сатанинские фабрики», но воздействие угольного дыма на здоровье людей было слишком очевидным, как и социальные последствия промышленного переворота для растущей армии городских рабочих.

Как в новых промышленных городах вроде Сент-Этьена и Лилля, так и в старых центрах – Париже и Лионе, рабочий класс жил в невыносимых условиях. Париж 1830-х гг. – это город из романа Виктора Гюго «Отверженные», где нищета и радикализм шли рука об руку, порождая нездоровую обстановку, которую в 1832 г. усугубила новая пандемия – холера. Правительства прекрасно знали о «социальном вопросе», как его называли, но предпочитали смотреть в другую сторону. Их либеральная идеология не позволяла вмешиваться в работу свободного рынка. Предупреждать о том, что города порождают поколения «дикарей», оставалось писателям и социалистам.

В 1832 г. эпидемия холеры нанесла империи ответный удар: болезнь пришла по колониальным торговым путям в европейские метрополии. Современники не понимали механизма распространения холеры – микробная теория появится лишь позднее, – но считали, что болезнь зарождается в городских трущобах

В 1820–1830-х гг. начала формироваться концепция «цивилизаторской миссии» Франции. Она была направлена не столько на «дикарей» из промышленных рабочих, сколько на «дикарей» в остальном мире. Католические миссионерские ордена издавна выступали в авангарде французской экспансии по всему земному шару. Но теперь миссия приобрела светский характер: обращать предстояло уже не неверных и еретиков, а непросвещенных. В основе идеи лежала вера в превосходство Франции над другими культурами и расами, а также в возможность совершенствования человечества, впервые сформулированная в эпоху Просвещения.

Через поколение после потери первой колониальной империи Франция взялась за создание новой, движимая идеологией цивилизаторской миссии. Процесс начался в 1830 г. с вооруженного вторжения в Алжир. Из карательной экспедиции оно быстро переросло в полномасштабный – и исключительно кровавый – колонизаторский проект.

Расширение колониального присутствия было для Луи-Филиппа способом соперничать с Британией в торговле, завоевывать популярность дома и играть на бонапартистских настроениях. Великие державы Европы исключили возможность повторения наполеоновского эксперимента, но то же сделали и народы Европы. Разрушительные войны Наполеона и жгучая ненависть к французскому господству породили мощные националистические чувства в Испании и Португалии, России, на Апеннинском полуострове и в раздробленных государствах Германского союза – наследника Священной Римской империи. Интеллектуалы, которые прежде могли гордиться симпатиями к якобинцам, теперь направили энергию на эти зарождающиеся националистические движения. Воодушевленные романтической страстью и патриотической гордостью, мыслители чувствовали связь с немецкими или англоязычными коллегами, а не с франкофонной культурой.

И все же мягкая сила Франции имела значительное влияние. Французский космополитизм проник в европейские столицы, а наполеоновское наследие – гражданский кодекс, конституции и права человека, метрическая система – сохранялось во многих государствах бывшей империи. После 1815 г. Париж стал убежищем для волн политических эмигрантов, стремившихся на родину баррикад: Маркс и Энгельс из Германии, итальянский националист Мадзини, русский анархист Бакунин и многие другие. Все жаждали учиться революционному ремеслу у французских радикальных теоретиков и наследников санкюлотов.

Сила французского притяжения особенно проявилась в искусстве. Парижская Школа изящных искусств учила европейских художников живописи, а Лувр стал образцом для лучших музеев мира. Французские художники (Делакруа, Жерико, Энгр, Гро), поэты (Виктор Гюго, Ламартин, Бодлер, Верлен) и композиторы, начиная с Берлиоза, пользовались общеевропейской славой. Европейский реалистический роман родился во Франции со Стендалем и был развит поразительной многотомной «Человеческой комедией» Бальзака, исследовавшей постреволюционное общество сверху донизу. Французские реалисты, включая Флобера и Золя во второй половине века, радикально переосмыслили жанр романа, оказав мощное воздействие на воображение европейских читателей. Примечательно, что в европейских романах XIX в. Париж выступал местом развития сюжета чаще, чем любой другой город.

Жан-Жак Грандвиль. Оноре де Бальзак в окружении персонажей своих романов. Рисунок для веера

Несмотря на колоссальное культурное влияние и все первоначальные надежды, Июльская монархия порождала унылую серость, которую трудно было полюбить. Неурожаи и промышленный кризис конца 1840-х гг. вызвали требования политических реформ. Когда в феврале 1848 г. правительство попыталось запретить протесты, баррикады выросли мгновенно – революция была неизбежна.

«Когда Франция чихает, – заметил австрийский канцлер Меттерних, – вся Европа подхватывает насморк». И действительно, через несколько недель после парижского восстания баррикады появились в крупнейших городах Европы, угрожая разрушить консервативный порядок, установленный Венским конгрессом 1815 г. Потрясения 1848 г., охватившие все европейские государства, кроме России и Британии, глубоко повлияли на ход европейской истории. Для Франции это означало свержение Июльской монархии и провозглашение республики. Президентом Второй республики, избранным в конце 1848 г., стал человек со зловещей фамилией Бонапарт.

В столетии после европейских революций 1848 г. историю Франции определяли две проблемы, выходившие далеко за границы Гексагона. Первой была колониальная империя. Второй – Германия.

Окончательная отмена рабства в 1848 г. означала, что дальнейшая колониальная экспансия будет строиться на иных основаниях, нежели первая заморская империя Франции. Это понимали и племянник Наполеона Луи-Наполеон Бонапарт, в 1852 г. ставший императором Наполеоном III, и сменившая его Третья республика (1870–1940). Франция создала вторую после британской по величине колониальную империю Нового времени, охватывавшую почти 10% населения Земли. Эти обширные территории придали глобальное измерение культурному и цивилизационному влиянию страны, но их расширение, управление и удержание потребовали колоссального напряжения французских сил.

Вторая проблема, куда труднее, находилась ближе к дому. После революций 1848 г. под эгидой Прусского королевства всерьез начался процесс объединения Германии, искусно направляемый Бисмарком. Мастер-стратег втянул Пруссию и ее союзников в конфликт – Франко-прусскую войну 1870–1871 гг., – ставший роковым для Наполеона III. Новая объединенная Германия забрала в качестве военных трофеев частично немецкоязычные провинции Эльзас и Лотарингию. Возвращение утраченных провинций и реванш над Германией в Европе стали главным пунктом французской внешней политики, что в итоге втянуло страну в две катастрофические мировые войны – в 1914 и затем в 1939 г.

Париж конца XIX в. приобрел прочную репутацию самого цивилизованного города мира и воплощения современности. Процесс начался с Луи-Наполеона Бонапарта. Используя фамильное имя, в 1848 г. он благодаря выборам занял пост президента новой Второй республики, затем захватил власть, провозгласив себя пожизненным президентом, а впоследствии – императором. С самого начала император Наполеон III работал рука об руку с Жоржем Османом, префектом Парижа, над радикальной перестройкой французской столицы.

Османовский стандарт парижских жилых домов 1850-х гг. следовал строительным нормам по высоте и ширине, восходящим к XVIII в. Благодаря этому центр города производил успокаивающее впечатление исторической преемственности

Новый правитель поставил цель покончить с репутацией Парижа как рассадника болезней, нищеты и мятежей. Вместо этого он построит новый тип современного города. Наполеон III и Осман видели себя городскими врачами, прописывающими путь к выздоровлению больному и мятежному пациенту. Они взялись ускорить систему кровообращения города, прокладывая бульвары; разбили парки и зеленые зоны для очищения воздуха, построили поразительную подземную канализационную систему для гигиеничного удаления отходов. И снесли трущобы, заменив их элегантными домами.

Снос рабочих кварталов в историческом центре города имел явный политический подтекст: эти бедные районы не только винили в эпидемиях холеры, опустошивших Париж в 1830–1840-х гг., но и считали рассадником народного радикализма со времен санкюлотов. Наполеон хотел сделать центр Парижа безопасным для буржуазии. Рабочих бесцеремонно вытеснили на окраины, а сердце города заняли состоятельные классы, стремившиеся поселиться в знаменитых османовских домах.

Позорное поражение, пленение и свержение Наполеона III в 1870 г. поставили под вопрос весь османовский проект. Казалось бы, Третья республика должна была отвергнуть грандиозные градостроительные планы префекта, тем более что они граничили с коррупцией. Однако вопреки сомнениям некоторых республиканцев османовское видение уже утвердилось как мировой эталон современного города. Обратного пути не было. Между 1871 и 1914 гг. республика проложила больше бульваров, чем предшествующий имперский режим, и построила гораздо больше жилых домов в прославленном Османом стиле. Его модель разошлась по всей французской провинции и центрам растущей империи – от Алжира до Пондишери, от Ханоя до Дакара. Характерный османовский стиль повлиял на облик множества городов Европы и Америки.

Поль Моро-Вотье. Памятник жертвам революций. Расположенный у кладбища Пер-Лашез на проспекте Гамбетта, монумент включает камни из подлинной Стены федератов. Вотье впервые получил признание как скульптор на Всемирной выставке 1900 г. – в том же году он создал проект этого мемориала

Третья республика переняла практику Наполеона III представлять Париж на Всемирных выставках. Первой блестящей современной Всемирной выставкой стала лондонская Великая выставка 1851 г. Она вдохновила французского императора, который без стеснения полностью скопировал идею для своей столицы в 1855 и 1867 гг. Третья республика пошла еще дальше. В 1878 г. республиканский режим использовал Всемирную выставку, чтобы продемонстрировать, как Париж восстал из руин после разрушительной Парижской коммуны.

Последующие выставки обогатили городскую среду. К выставке 1889 г. построили Эйфелеву башню, тогда же был установлен мировой рекорд – 32 миллиона посетителей. Выставка 1900 г. подарила городу Большой и Малый дворцы, мост Александра III и первую линию метро. Событие привлекло более 50 миллионов гостей. Участвовали около сорока стран, каждая возвела национальный павильон для демонстрации своих достижений.

Париж XIX в., вероятно, изображали на холсте – и писали в нем – больше, чем любой другой город до или после него. Художники современной жизни (как назвал их поэт Шарль Бодлер) – Моне, Сезанн, Писсарро, Дега, Сёра, Ренуар, Моризо, Кайботт, Сислей и другие, поначалу пренебрежительно называемые «импрессионистами», – сделали Париж и его бульварную жизнь главной темой своего творчества. Город стал школой для начинающих художников со всего мира и центром международного арт-рынка. С 1890-х гг. фотография – как высокое искусство и как скромное хобби – еще больше подняла престиж города. Почтовые открытки, особенно многочисленные во время выставок, прочно запечатлели Париж в сознании французов и всего мира.

Архитектор Эктор Гимар создал более 150 входов в метро с 1900 г. до Первой мировой войны. Благодаря ему стиль ар-нуво обрел популярность. Около половины его творений сохранились и находятся под охраной государства

В 1889 г. Гюстав Эйфель поместил на своей железной башне имена не королей и императоров, не художников и поэтов, а семидесяти двух выдающихся французских ученых и инженеров. Это решение подчеркивало приоритет Третьей республики – наука, технологии и образование, а также роль выставок в демонстрации впечатляющих инноваций и инженерных достижений. Швейные машинки «Зингер» и фотоаппараты стали хитами выставки 1855 г., как холодильники, пишущие машинки и телефоны – в 1878 г.

Массовое использование электричества на Всемирной выставке 1900 г. подарило Парижу вечное прозвище «Город света». Та же выставка наметила контуры грядущего XX в.: движущиеся тротуары, дизельные двигатели, электромобили и кинематограф. Эйфелева башня вызвала эстетические споры, но изящные криволинейные входы в метро в стиле ар-нуво работы Гимара доказали миру, что безупречная городская инженерия может быть еще и ультрамодной.

Путешествие на Луну

Братья Люмьер, стоявшие у истоков кинематографа, в конце 1890-х гг. снимали обыденные сюжеты: прибытие поезда на вокзал, выход рабочих с фабрики. Но уже вскоре кинопредприниматель Жорж Мельес решил заработать на всеобщем увлечении научной фантастикой. Его фильм 1902 г. «Путешествие на Луну» (Une Voyage à la lune) изобиловал трюками и спецэффектами.

Третья республика щедро финансировала высшее образование, утвердив Париж как мировую столицу науки и исследований. Луи Пастер прославился работами по стерилизации продуктов и созданием вакцин от сибирской язвы и бешенства. Физиолог Клод Бернар, физики Мария и Пьер Кюри, невролог Жан-Мартен Шарко (учитель Фрейда) и математик Анри Пуанкаре тоже стали знаменитостями. Популярнейший писатель Жюль Верн заразился научным энтузиазмом и создал устойчивую моду на научную фантастику.

Фланёр

Многие города располагают к праздным прогулкам, но именно Париж XIX в. стал родиной фланёра – того самого «страстного наблюдателя», чьи «страсть и призвание состоят в том, чтобы слиться воедино с толпой», как в 1863 г. писал Бодлер. «Для истинного фланёра… высшее наслаждение – поселиться в самой гуще людского моря, в непрестанном потоке движения, среди всего мимолетного и бесконечного». Преображенный Османом город открывал новые возможности для социального и литературного самоопределения, позволяя фланёру – и его женской ипостаси, которую Пруст называл passante, – раствориться в кипящем людском водовороте.

Шарль Бодлер. Автопортрет. Ок. 1840

Парижские выставки не только демонстрировали научные амбиции Франции, но и прославляли развлечения и беззаботность. Османовский Париж был устроен так, что досуг занимал в нем куда более важное место, чем труд – сама работа, как и рабочий класс, вытеснялась за пределы старых городских стен. В центре столицы безраздельно царил потребитель. Каждый, у кого водились деньги, мог насладиться огнями Парижа – его знаменитыми кафе, барами, пивными, ресторанами, кабаре, театрами, мюзик-холлами и борделями (секс-индустрия составляла процветающую отрасль туристического бизнеса). Впрочем, чтобы стать фланёром – праздным гулякой, бродящим по улицам и впитывающим городские впечатления, – деньги были не нужны. Всемирные выставки, рассчитанные на массовую городскую культуру с ее жаждой зрелищ и острых ощущений, больше походили на ярмарки с аттракционами, чем на научные лаборатории.

«Европа явилась поглазеть на товар», – язвительно заметил один из первых критиков выставок. Ярмарки были не только развлечением, но и крупными коммерческими предприятиями. Появление универмагов вроде «Галери Лафайет» и «Бон Марше» породило новые формы импульсивных покупок, и выставки умело этим пользовались. Как и универмаги, они предлагали соблазнительное сочетание вожделенных товаров и туристических безделушек. Выставки укрепляли тщательно выпестованную репутацию Парижа как столицы предметов роскоши и полуроскоши – высокой моды, ювелирных украшений, аксессуаров, духов и прочих «непременных вещиц». Массовый спрос подстегнул и производство дешевых подделок. Так называемые парижские товары, articles de Paris, составляли важную отрасль французской промышленности.

В первой половине XIX в. французская промышленность безнадежно отставала от британского механизированного производства. После 1850 г. дела пошли заметно лучше. Развитие банковской системы и кредитования вкупе с открытием золотых месторождений в Калифорнии и Австралии привело к расцвету мировой торговли в начале 1850-х гг. Железнодорожный бум вызвал небывалый спрос на подвижной состав, рельсы и уголь, что в свою очередь подхлестнуло добычу угля и производство стали и железа на индустриальном севере и востоке Франции. Французская наука и инженерная мысль оказались как нельзя лучше приспособлены к так называемой Второй промышленной революции с ее упором на сталелитейную, алюминиевую, химическую, газовую и электрическую промышленность, а также на новые отрасли – производство велосипедов, автомобилей и кинофильмов. Многие из этих секторов требовали государственных инвестиций и технических знаний высокого уровня, что прекрасно сочеталось с французской традицией дирижизма.

В 1850-х гг. начал улучшаться климат. Альпийские ледники стали отступать по не вполне понятным причинам, хотя возможно, что в конце века этот процесс ускорили промышленные выбросы сажи. Все преимущества потепления, которыми могло бы воспользоваться сельское хозяйство, перечеркнула экономическая депрессия, охватившая Европу с 1870-х по 1890-е гг. Южные департаменты поначалу выиграли от прихода железных дорог, которые связали их с северными любителями вина. Но с 1870-х гг. на виноградники обрушилась филлоксера. Что характерно, решение нашли французские ученые: они придумали прививать лозы на американские подвои.

И все же общая картина была далеко не мрачной. Продолжительность жизни неуклонно росла – с тридцати лет в 1850 г. до почти сорока к 1914 г., – как и уровень жизни в целом. Потребление хлеба и вина увеличилось на 50%. Расходы на мясо, пиво и сидр удвоились, потребление алкоголя утроилось, а сахара и кофе – выросло вчетверо. Резко возросли траты на газеты, развлечения и спорт. Расцветал туризм: Лазурный Берег, ставший легкодоступным благодаря железной дороге, превратился в излюбленное место отдыха горожан. Отлаженная почтовая система доставляла каталоги универмагов и парижские модные товары до самых отдаленных уголков страны. В 1914 г. писатель Шарль Пеги утверждал, что с 1880-х гг. французское общество изменилось сильнее, чем за всю предыдущую историю со времен римлян. Преувеличение, конечно, но не такое уж большое.

Для большинства французов и француженок улучшение повседневной жизни было во многом обусловлено восстановлением глобальных торговых связей, которым Франция методично занималась весь век. Колонизаторские устремления прекрасно сочетались с революцией в сфере коммуникаций. Французские инвестиции в такие проекты, как Транссибирская магистраль и «Восточный экспресс», вывели французскую железнодорожную сеть на международный уровень. Электрический телеграф связал не только города, но и целые континенты. Пароходы кардинально сократили время морских путешествий, особенно после открытия в 1869 г. Суэцкого канала, триумфа французской инженерной мысли и мощного стимула для заморской торговли.

Суэцкий канал стал настоящим достижением Наполеона III. Однако в колониальных делах император проявлял нерешительность. Он фонтанировал грандиозными идеями укрепления мирового влияния Франции, но большинство из них так и не воплотилось в жизнь. Амбициозные планы превратить Средиземноморье во «Французское море» провалились, а военная интервенция в Мексику в 1860-х гг. обернулась позорным фиаско. На деле он предпочитал создавать неформальную империю, связывая воедино сферы экономического влияния в Карибском бассейне, Западной Африке, на Мадагаскаре, Ближнем Востоке, в Восточной Азии, Новой Каледонии и Океании в целом. Лишь встречая серьезное местное сопротивление – как в Новой Каледонии в 1853–1854 гг. и в Кохинхине (включая значительную часть Вьетнама) в 1860-х гг., – он переходил от неформального влияния к прямой аннексии.

Алжир стал показательным примером. Поначалу Наполеон III презрительно называл беспокойную колонию «кандалами на ногах Франции». Он даже подумывал о создании полуавтономной арабской монархии под французской опекой. Но во время поездок в Северную Африку в 1860-х гг. император разглядел потенциал Алжира как колониальной лаборатории и территории для заселения. В 1848 г. эту зону французской оккупации разделили на департаменты, словно это была та же Корсика, только с песком. Император экспериментировал с различными методами колониального развития: строил железные дороги, поощрял сельскохозяйственные проекты, внедрял французскую правовую и административную систему.

Но все эти имперские блага предназначались лишь выходцам из Франции, а не коренному населению. По мере роста сопротивления французской власти Наполеон перешел к более жестким методам. Император санкционировал создание поселений колонистов и массовую конфискацию земель у местного населения. На продолжительные восстания власти отвечали жестокими репрессиями. Зверства наслаивались на зверства, резня следовала за резней, а масштабы насилия были немыслимы для соседней Европы. Численность коренного алжирского населения сократилась почти на треть между 1830 и 1875 гг. из-за войн, болезней и голода.

«Умиротворение» Алжира продолжалось и в следующем столетии, как и систематическая политика привилегий для колонистов. После падения Наполеона III иммиграция расширилась за счет выходцев из Италии и Испании. К 1914 г. число колонистов приближалось к миллиону. Присутствие армии позволяло использовать коренное население как принудительную рабочую силу во многих сферах экономики.

Может показаться парадоксальным, что Третья республика, так гордившаяся приверженностью демократическим ценностям Декларации прав человека и гражданина 1789 г., с таким энтузиазмом поддержала колониализм. Но она все активнее оправдывала унаследованный от Наполеона III имперский проект ссылками на отсталость «низших рас».

Изучение человеческого разнообразия зародилось в эпоху Просвещения с самыми благими намерениями. Однако в начале XIX в. увлечение сравнительной анатомией стали использовать для придания мнимой научности расистским убеждениям и другим закоренелым предрассудкам. Анатом Жорж Кювье, препарировавший тела «готтентотских» женщин, известных размерами ягодиц, пришел к выводу, что анатомически они ближе к обезьянам, чем к людям. Это открыло путь псевдонауке о расах.

В XIX в. утвердилось представление об иерархии рас с белым «европеоидом» на вершине. Краниометрия – измерение черепов и мозга – использовалась для обоснования тезиса о том, что «низшие расы» неполноценны не только физически, но и умственно и морально. Представления о превосходстве белого мужчины подкреплялись сомнительными выводами из эволюционных теорий Жана-Батиста Ламарка и Чарльза Дарвина. То, что республиканцы-универсалисты принимали за науку, позволяло им смириться с «неполноценностью» колонизированных народов – до тех пор, пока цивилизаторская миссия не поднимет их до европейских стандартов.

Парижские выставки стали высокой трибуной для расизма. Наполеон III оценил их потенциал в деле популяризации колониального проекта среди все еще настроенной скептически публики. Его выставки 1855 и 1867 гг. представляли французские зоны влияния в Алжире и других уголках мира в самом радужном свете. В 1867 г. появились специальные колониальные павильоны отдельных территорий, часто выполненные в местных архитектурных стилях и демонстрирующие изделия туземных ремесленников. Третья республика пошла по его стопам. В 1878 г. для североафриканских мастеров организовали восточный базар, превратив часть Парижа в «Марракеш-на-Сене».

Канакская деревня на Всемирной выставке. Париж, 1889

В том же 1878 г. создали «негритянскую деревню» с привезенными африканцами, дополнявшую экспозиции местных товаров и обычаев. К 1900 г. этот популярный аттракцион расширили, включив в него представителей коренных народов Северной и Черной Африки, а также «колониальных туземцев» из Восточной Азии, Новой Каледонии и Океании. Публичные демонстрации танца живота и непринужденная женская нагота добавляли шоу эротической остроты. В этих человеческих зоопарках белые европейцы разглядывали «низшие расы» словно диких зверей в их «естественной среде обитания» – и поздравляли себя с собственным превосходством.

Выставки 1889 и 1900 гг. также показали, что Франция перешла от неформального владычества к прямым аннексиям. В ходе так называемой «схватки за Африку», узаконенной Берлинской конференцией 1884–1885 гг., ведущие европейские державы поделили между собой Африканский континент.

Франция предъявила права на огромные территории Северной, Западной и Экваториальной Африки и усилила контроль над Мадагаскаром. Право на аннексии применялось в глобальном масштабе: Франция также существенно расширила владения в Индокитае и Океании. Однако от поселенческой модели колонизации, практикуемой в Алжире, пришлось отказаться. Новая экономическая логика была хищнической и паразитической: она строилась на выкачивании ресурсов и превращении колоний в рынки сбыта французских товаров.

Помимо грандиозных парижских выставок, успешные колониальные экспозиции в провинциальных городах – в Руане в 1896, Рошфоре в 1898 и Марселе в 1906 гг. – помогали мобилизовать общественную поддержку колониального проекта. Человеческие зоопарки привлекали внимание популярной прессы. Точно так же пропагандистская литература – путеводители по выставкам, брошюры, приключенческие романы и травелоги – активно эксплуатировала национальные и расовые стереотипы. Она служила фиговым листком для цивилизаторской миссии, скрывая жестокость колониальной экспансии и уничтожение туземных культур. В результате французский колониализм стал восприниматься как неотъемлемая часть французского национализма.

В 1882 г. влиятельный ученый и убежденный республиканец Эрнест Ренан выступил в Сорбонне с лекцией «Что такое нация?». Он отверг представление о том, что ее основой может быть божественное право монархов, расовая чистота, языковое единство, религиозная однородность, историческая преемственность или простая традиция.

Эта мысль как нельзя лучше отвечала духу демократической эпохи. Конституция 1870 г. восстановила всеобщее избирательное право для мужчин. Казалось, само существование современного государства зависит от того, что о нем думают граждане – по крайней мере белые мужчины, поскольку жителям колоний и женщинам в праве голоса по-прежнему отказывали.

На этот период пришелся подъем национализма в Германии, Италии и на просторах Австро-Венгерской и Османской империй. Формирование сильных национальных государств ознаменовало кардинальный поворот в международных отношениях. Отказавшись от системы коллективной безопасности, действовавшей с 1815 г., великие державы стали заключать собственные союзы. Сформировались два военных блока: Германия, Австрия и Италия противостояли Франции и ее союзникам – России и, после заключения «сердечного согласия» в 1904 г., Британии.

В центре этого золотого века национализма стоял вопрос о политической общности. Рост грамотности и формирование массовой читательской аудитории способствовали возникновению того, что Бенедикт Андерсон назвал «воображаемыми сообществами», – прочных сетей людей, связанных чем-то большим, нежели личными контактами. Правительствам, чтобы выигрывать свой «повседневный плебисцит», требовалось выковать еще более крепкие узы преданности правящим элитам. С 1870-х гг. сторонники Третьей республики остро осознавали необходимость пробуждать в гражданах поддержку, симпатию и приверженность государству.

Предстояло завоевать множество сердец и умов для республиканской идеи. И все же, по меткому выражению искушенного политика Адольфа Тьера, республика была «режимом, который разъединяет нас меньше всего». Бонапартистский популизм лежал в руинах после поражения 1870–1871 гг., радикальные левые были полностью дискредитированы опытом Парижской коммуны, а роялистские правые проявляли неприемлемую реакционность и раскольничество. Третья республика в значительной мере обязана своим ранним выживанием явной несостоятельности противников.

Из этого неблагоприятного начала политики новой республики создали режим, просуществовавший почти столько же – семьдесят лет, – сколько все предыдущие режимы с 1789 г. вместе взятые. Они добились этого, избрав прагматичный путь и освоив искусство политически достижимого. Лавирование, уклонение, компромиссы и закулисные сделки стали повседневной практикой. Хотя порой это скатывалось в откровенную коррупцию, такая гибкость обеспечила республиканскому режиму поддержку, тем более удивительную на фоне бурь на международной арене. Сентиментальные монархисты, ностальгирующие бонапартисты и левые, грезившие о якобинских победах 1790-х гг., сплотились вокруг националистического проекта.

Политики Третьей республики считали заморскую экспансию основой французской национальной идентичности. Апологет колониализма Жюль Ферри заявлял, что «высшие расы имеют право над низшими расами», и добавлял: «…на них лежит долг нести цивилизацию». Колониальная миссия Франции должна была дарить свободу, повышать уровень жизни и приобщать к прогрессу менее удачливых, а вовсе не угнетать и эксплуатировать, как поступали другие державы. По крайней мере, так убеждали себя французские колониалисты.

Французов нужно было учить не только ценностям колониализма, но и ценностям Республики. Конституция 1870 г. начиналась с упоминания принципов, декларированных в 1789 г., а триколор утвердили в качестве государственного флага. В 1879 г. «Марсельеза» стала национальным гимном. Годом позже День взятия Бастилии объявили ежегодным государственным праздником. В ратушах по всей стране начали появляться бюсты Марианны в красном фригийском колпаке – символа революционной республики с 1790-х гг., – заменяя бюсты Наполеона III. Примерно с 1900 г. ее изображение стали чеканить на монетах, часто в образе сеятельницы, а затем и на почтовых марках.

Политики использовали систему образования для внедрения своего видения République française. Законы, проведенные Жюлем Ферри в 1880-х гг., сделали начальное образование обязательным по всей Франции – грандиозный шаг для любого государства. Сопутствующие реформы касались подготовки учителей, развития созданных еще Наполеоном лицеев и улучшения женского образования.

Дух реванша

В школах Третьей республики преподавание истории представляло цивилизаторскую миссию Франции как исключительно светский проект, сводя к минимуму роль церкви в Крестовых походах и замалчивая французское участие в рабстве и работорговле. Террор преподносился как высшее проявление патриотизма, когда вооруженная нация дала отпор объединенным армиям европейских старых режимов во главе с германской Священной Римской империей. Школа также культивировала реванш против Германии за захват Эльзаса и Лотарингии в 1870 г. «Варварская Германия» оказывалась даже большим и непримиримым врагом французских интересов и ценностей, чем коварный Альбион. Таким образом ненависть к Германии за поражение 1870–1871 гг. и потерю Эльзаса и Лотарингии становилась нормой и получала историческое обоснование.

Политическая элита нуждалась в народной поддержке и понимала необходимость эффективной коммуникации со всеми уголками Республики. Однако к 1870 г. примерно в четверти французских коммун по-французски еще не говорили. Политики взяли за образец 1790-е гг. Первая республика провозглашала французский «языком свободы», а прочие языки считались пережитком, проявлением клерикализма и местечковости, несовместимых с «единой и неделимой» республикой. Борьба с неграмотностью в школах велась исключительно на французском, который объявлялся «родным» для всех детей. Учеников, замеченных за разговором на других языках или диалектах, публично стыдили и унижали. Французский точно так же насаждался как единственный язык обучения в колониях, где от местных детей, что выглядело особенно нелепо, требовали чтить «своих предков галлов».

Как и их революционные предшественники, политики Третьей республики видели в католической церкви главное препятствие на пути воспитания добропорядочных республиканцев. По выражению влиятельного политика Леона Гамбетты: «Клерикализм – вот враг!» Государственный деятель Жюль Ферри требовал создания «школ без Бога». Третья республика открыла для себя ценность секуляризма (laïcité) – термина, которому суждено было приобрести скандальную известность столетие спустя. Он означал очищение государственных институтов от любого религиозного влияния. Общественное пространство должно было оставаться нейтральным, чтобы прививать светские республиканские ценности в духе 1790-х гг. В 1905 г. эта позиция была закреплена формальным отделением церкви от государства.

Республика применяла тот же националистический подход к вопросу гражданства. Революция 1789 г. утвердила универсалистскую концепцию гражданина, наделенного равными правами под защитой государства. С 1848 г. эти гарантии распространились на освобожденных рабов, получивших избирательные права. Но в колониях, где рабства не было, ситуация кардинально отличалась. Поселенческая модель колонизации Алжира создала двухуровневое общество. Европейские переселенцы получали гражданство и право голоса, тогда как коренные алжирцы могли рассчитывать лишь на защиту государства без политических прав. Туземный кодекс 1881 г. наделил французских чиновников в Алжире почти неограниченными и произвольными полномочиями во всех административных и правовых вопросах.

Содержание империи обходилось метрополии на удивление дешево – менее 1% валового внутреннего продукта Франции. Бóльшая часть этих средств шла на армию, хотя основные расходы на военную и колониальную администрацию несло само колонизированное население через различные налоги и поборы. В африканских колониях Франции колонизация, по сути, стала «бременем черного человека».

Значительную часть колониальных войск на самом деле составляли местные рекруты. После создания в 1831 г. Иностранного легиона в 1830–1840-х гг. были сформированы североафриканские части зуавов (пехота) и спаги (легкая кавалерия, на фото – окрестности Фюрна в Бельгии, 1914), а в 1857 г. – сенегальские стрелки, набиравшиеся по всей Западной Африке. Эти формирования воевали во всех уголках империи и участвовали в обеих мировых войнах

Большинство приобретенных в конце XIX в. колоний не считались пригодными для массового заселения европейцами. Для них государство разработало систему, напоминавшую протекторат: горстка французских чиновников управляла многомиллионными обществами, где большинство жителей за всю жизнь так и не видели ни одного француза или француженки. Как и в Алжире, колониальная администрация защищала гражданские и политические права привилегированного меньшинства, обладавшего статусом граждан. С 1887 г. подавляющее большинство колониальных подданных подпадало под действие туземных кодексов, созданных по алжирскому образцу.

Медицина и империя

Институт Пастера, центр медицинских исследований в Париже, был основан в 1888 г. и назван в честь великого ученого. Он открыл филиалы в колониях: в Кохинхине (1891), Северной Африке (1894), на Мадагаскаре (1898), а позднее – в Дакаре и Гваделупе (оба в 1924 г.). Медицинское обслуживание обнажало двойные стандарты французской империи. Институты в основном занимались профилактикой болезней среди европейских колонизаторов, а не решением более масштабных проблем здравоохранения колонизированного населения.

Ограничивая права граждан в колониях, Республика придерживалась либеральной политики в отношении интеграции иностранцев в самой метрополии. Закон о натурализации 1851 г. был усилен в 1889 г.: теперь полные гражданские права получали дети иммигрантов, родившиеся во Франции. Основными бенефициарами стали европейцы – итальянцы, испанцы, бельгийцы и швейцарцы. Такой гостеприимный подход объяснялся тревожным снижением рождаемости во Франции. Особенно беспокоило это на фоне стремительного роста населения в других индустриальных державах. С 1871 по 1911 г. население Франции увеличилось менее чем на 10%, тогда как у ее главного соперника Германии – на угрожающие 60%.

Относительно либеральная иммиграционная политика столкнулась с серьезным вызовом в 1880-х гг., когда начали прибывать евреи-ашкенази, спасавшиеся от антисемитских погромов в России и Восточной Европе. К 1914 г. во Франции обосновалось около 100 000 таких беженцев, значительная часть – в Париже. Именно тогда в истории современной Франции иммиграция впервые стала восприниматься как «проблема».

Для Республики ключевым был вопрос интеграции. Смогут ли иммигранты стать добровольными и активными членами национального сообщества в понимании Ренана? Лакмусовой бумажкой теперь служило не место рождения или бюрократические формальности, а поведение. Многие еврейские переселенцы, готовые интегрироваться во французское общество, стремились при этом сохранить язык идиш и свою культуру. Ситуацию осложняло псевдонаучное расовое профилирование, относившее ашкенази к «низшей расе». Под угрозой оказался и принцип секуляризма. Антиклерикальные республиканцы считали глубокую религиозность препятствием для истинного патриотизма – в чем уже убедились на собственном опыте многие католики и мусульмане.

Правая популистская пресса разжигала страсти. Стенания об иммиграции перемежались обвинениями в том, что республика попала в кабалу к еврейским дельцам и банкирам. Эта антикапиталистическая, антисемитская риторика находила отклик у многих рабочих, видевших в иммигрантах конкурентов на рынке труда. Правый фланг прежде контролировали реакционные католические семьи аристократов и землевладельцев. Теперь же он начал привлекать массы. Правые организации вроде «Аксьон франсез» пристрастились к уличным потасовкам. К рубежу веков правые силы возродились и приобрели популистский характер, эксплуатируя антисемитские и ксенофобские штампы.

Альфред Дрейфус (1859–1935), еврей из Эльзаса, вступил во французскую армию после того, как его родина отошла к Германии в результате Франко-прусской войны. Он стойко перенес сфабрикованное обвинение, в том числе и заключение в тюремной колонии на острове Дьявола в Гвиане (на фото – 1898 г.). Скромный и непритязательный, в 1914 г. он добровольцем вернулся в армию в возрасте 55 лет и участвовал в битве при Вердене в 1916 г.

Антисемитизм стал болевой точкой французской политики в связи с так называемым делом Дрейфуса 1894–1906 гг. – судебной расправой реакционного военного истеблишмента над еврейским офицером Альфредом Дрейфусом, ложно обвиненным в шпионаже в пользу Германии. Справедливость восторжествовала лишь после того, как в 1898 г. писатель Эмиль Золя выступил со знаменитым страстным обличением преследователей Дрейфуса в статье «Я обвиняю», опубликованной в газете «Орор», редактором которой был радикальный политик Жорж Клемансо.

Дело дрейфусаров возглавила Лига прав человека – новая общественная организация, добившаяся помилования Дрейфуса и его восстановления в армии. Но этот эпизод вошел в мировую историю как вечный символ несправедливости. Он также стал поворотным моментом в истории Франции, когда риторика прав человека вновь заняла центральное место в республиканской идеологии.

В десятилетие после дела Дрейфуса Лига прав человека продолжала борьбу за права, обличая дискриминацию народов под французским колониальным владычеством и приниженное положение женщин в самой Франции. Призыв Олимпии де Гуж к защите прав женщин, прозвучавший в 1790-х гг., эхом отдавался весь XIX в., но оставался гласом вопиющего в пустыне. Глубоко патриархальный Кодекс Наполеона отбросил женщин далеко назад, заперев их в домах под властью отцов или мужей. Убежденные республиканцы противились предоставлению политических прав своим женам и дочерям. Поскольку женщины были религиознее мужчин, утверждалось, что священники легко заставят их голосовать за католических правых. Призывы повысить рождаемость вели в том же направлении: женщинам следует сидеть дома и рожать детей. В такой удушливой атмосфере французские суфражистки, что неудивительно, до 1914 г. не добились почти никаких успехов.

Другой несправедливостью, на которую указывала Лига, было бесправие рабочих. Политики Третьей республики мало интересовались острейшими социальными проблемами, порожденными индустриализацией. По социальному обеспечению и защите трудящихся Франция далеко отставала от Германии и Англии. Ужасные условия труда, двенадцатичасовой рабочий день и хроническое отсутствие защиты были нормой на фабриках, ставших основой французской промышленности.

Оправившись от упадка после Коммуны, радикальные левые попытались изменить повестку дня. В 1896 г. была создана профсоюзная конфедерация ВКТ (Всеобщая конфедерация труда), которая немедленно начала организовывать масштабные забастовки. Хотя забастовки были легализованы еще в 1882 г., правительство встречало профсоюзные протесты в штыки, приравнивая их к недавней волне анархистских терактов. Клемансо, в 1906 г. ставший министром внутренних дел, гордился званием «главного полицейского Франции» и железной рукой наводил порядок. В ответ на полицейское насилие организованные рабочие объединились с радикальными левыми партиями. И все же к 1914 г. давление рабочего класса вынудило власти пойти на некоторые уступки, включая страхование от несчастных случаев, сокращение рабочего дня и пенсионное обеспечение.

На фоне обострения отношений между великими державами некоторые радикалы из рабочего движения полностью разочаровались в национальной политике. Они отвергли реваншистские идеи умеренных республиканцев и выступали за солидарность и даже пацифизм вместо шовинистического милитаризма. Над их митингами развевался красный флаг интернационализма, а не триколор. В 1913 г. левые яростно протестовали против увеличения срока военной службы с двух до трех лет. В том же году ВКТ постановила, что в случае войны ее члены не должны воевать. Лидер социалистов Жан Жорес призывал правительство отступить от края пропасти и пытался организовать по этому поводу всеобщую забастовку. Внутренние проблемы грозили связать режиму руки на международной арене.

Международная обстановка накалилась до предела. Знамением времени стало то, что в нескольких глобальных конфликтах – Филиппино-американской войне (1899–1902), Японо-китайской войне (1894–1895) и Русско-японской войне (1904–1905) – участвовали неевропейские державы. Европейские государства продолжали бряцать оружием по всему миру. Еще в 1898 г. в Судане Британия и Франция едва не начали войну из-за военного противостояния в деревне Фашода. В Центральной Азии Британия и Россия вели так называемую Большую игру, а на Балканах Россия соперничала с Германией и Австрией за влияние на молодые национальные государства, возникавшие на обломках Османской империи.

Искра, из которой разгорелся всеобщий пожар, вспыхнула на Балканах – с убийства в 1914 г. австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда. Два вооруженных лагеря Европы – Франция, Британия и Россия с одной стороны, Австро-Венгрия, Германия и Италия – с другой – неумолимо втянулись в войну. Она изменила все.

Для страны, которая, казалось, трещала по швам, объявление войны вызвало менее жестокое потрясение, чем ожидалось. Единственный человек, способный мобилизовать против нее рабочих, лидер социалистов Жорес, был за несколько дней до этого убит студентом-активистом. Война оказалась популярнее, чем предполагали: большинство считало, что конфликт будет недолгим и принесет победу. Парламент отреагировал взвешенно и единодушно, провозгласив Священный союз всех партий в поддержку военных усилий.

Режим едва не рухнул с самого начала. Германия атаковала Францию через Бельгию и стремительно продвигалась к Парижу. Но немцев удалось отбросить к границе. Вскоре на французской территории протянулись линии окопов, обозначив фронт от Дюнкерка до швейцарской границы. Великие державы рассчитывали на скоротечную маневренную войну в духе наполеоновских кампаний. Вместо этого на Западном фронте началась изматывающая позиционная война. Следующие четыре года обе стороны предпринимали периодические попытки прорвать вражескую оборону. Все они заканчивались провалом – и чудовищными потерями.

Самым масштабным немецким наступлением стала попытка прорыва под Верденом в 1916 г. Это место было дорого республиканской памяти: именно здесь в 1792 г. героическое сопротивление французов помогло остановить прусское наступление на Париж. Теперь французские войска под командованием маршала Петена бросили все силы на оборону, заплатив чудовищную цену: общие потери составили около 750 000 убитых и раненых, поровну с обеих сторон. Череда отчаянных, но изматывающих кампаний начала подтачивать боевой дух на фронте. В 1917 г. Петену пришлось подавлять несколько мятежей. Они выглядели особенно тревожными на фоне большевистской революции, которая вывела Россию из союза с Францией и Британией.

Потери подрывали моральный дух и в тылу, где также нарастала напряженность. Военная мобилизация разрушила экономику и тяжело ударила по гражданскому населению. Налоги и займы удерживали государственные финансы на плаву, но ценой падения уровня жизни. Государство жестко контролировало экономику: фиксировало цены, вводило карточную систему, распределяло рабочую силу. По мере затягивания войны ограничения порождали пораженческие настроения и пацифистские чувства.

В итоге страна сплотилась вокруг Клемансо, который предстал провиденциальным лидером, стоящим над партийными распрями. «Тигр», как его называли, с яростной решимостью вел страну к окончательному, беспощадному броску к победе. Победа была достигнута отчасти благодаря надломленному духу немцев, отчасти благодаря вступлению в 1917 г. Соединенных Штатов в союз с Францией и Британией. 11 ноября 1918 г. было заключено перемирие с Германией. Семью месяцами позже Клемансо и другие лидеры подписали Версальский договор, перекроивший карту Европы.

Торжествующий Клемансо. 11 ноября 1918 г.

Пропагандистская война

На протяжении всей войны антигерманские настроения объединяли французских солдат и гражданское население. Правительственная пропаганда и плакаты внушали, что нация ведет войну за человечность против не просто варваров (как утверждали школьные учебники), а дикарей хуже дикарей – солдат, позволявших себе любые мыслимые зверства. Потому в 1919 г. царило триумфальное ощущение, что в Версале свершился реванш: Германия повержена, а Эльзас и Лотарингия возвращены Франции.

Война была выиграна и проиграна на Западном фронте, но французская империя внесла существенный вклад в победу. Рабочие из колоний стали бесценным ресурсом военного времени, заменив ушедших на фронт французов: 130 000 североафриканцев, 50 000 индокитайцев и небольшая группа с Мадагаскара трудились в основном на военных заводах бок о бок с женщинами, массово привлеченными к производству. Еще более впечатляющим был военный вклад: на фронт отправили почти 600 000 солдат из колоний, около половины – из Северной Африки. По итогам войны Германию заставили отказаться от собственных колоний, и ее владения поделили между победителями. В Африке под контроль Франции перешли Того и часть Камеруна, а распад Османской империи принес Франции мандаты на управление Сирией и Ливаном.

Цена этих приобретений оказалась чудовищно высокой. Помимо полного уничтожения ландшафта вдоль Западного фронта, самый страшный урон был демографическим. Эльзас и Лотарингия вернули Франции 1,7 миллиона жителей. Однако страна лишилась в войне 1,4 миллиона жизней. Это была самая высокая доля потерь среди всех главных участников конфликта. Погибло более четверти мужчин в возрасте от 18 до 27 лет. Статистика потерь среди колониальных войск была столь же ужасающей, а среди гражданского населения погибло около 200 000 человек. Более 3 миллионов мужчин стали инвалидами, примерно треть навсегда утратили трудоспособность. Разрушительное, калечащее воздействие современной войны на человеческое тело оставалось видимым на французских улицах еще многие поколения.

Памятник жертвам Первой мировой войны в коммуне Гудлен в Бретани. Считается, что лишь одна из 36 000 французских коммун не потеряла ни одного жителя в Первой мировой войне. Более чем в 95% коммун установлены мемориалы погибшим. Особенно трогательно, что большинство памятников были воздвигнуты по инициативе местных ветеранов, желавших почтить память павших товарищей, родных и друзей

Война завершилась благодаря международному союзу, и мир был перекроен международными договорами. По инициативе президента США Вудро Вильсона создали Лигу Наций, призванную предотвращать войны по всему миру. Но надежды на то, что новый дух интернационализма обуздает национальную агрессивность, оказались напрасными. Франция рассматривала Версальскую конференцию 1919–1920 гг. как возможность заставить Германию дорого заплатить. Цена уже была непомерной. Германия понесла больше потерь, чем любая другая страна, уступила территории Бельгии, Дании и Польше и лишилась всех заморских владений. Но Клемансо этого было мало. Он настаивал на жесткой программе репараций, не считаясь с тяжелейшим экономическим положением Веймарской Германии.

Репарации стали непреходящим яблоком раздора, подпитывавшим германский национализм. В 1933 г. нацисты Гитлера пришли к власти, обещая покончить с Версальской системой. К тому времени Соединенные Штаты замкнулись на внутренних проблемах, лишив Лигу Наций почти всякого авторитета. Межвоенный период тревожно напоминал время перед 1914 г. Главной международной проблемой, волновавшей европейских политиков, по-прежнему оставался франко-германский антагонизм. И если французы полагали, что германская проблема была решена, они глубоко заблуждались.

Пандемия испанского гриппа 1918–1919 гг. в одной Франции унесла более 200 000 жизней, замедлив послевоенное восстановление. Ее причины и стремительное глобальное распространение во многом объяснялись перемещениями населения в период мобилизации и демобилизации. Тем не менее требования войны заставили модернизироваться многие отрасли тяжелой промышленности. Вскоре это начало приносить плоды. Уже к 1924 г. промышленное производство вернулось к довоенному уровню, а к 1929 г. превысило его на 40%. Производство железа, стали, автомобилей и самолетов демонстрировало впечатляющие показатели.

«Всего 76 900 человек обеспечивают мир и блага французской цивилизации для 60 миллионов туземцев». Плакат, представляющий французскую цивилизаторскую миссию, с Парижской выставки 1931 г.

Колонии в целом доказали свою ценность во время конфликта, и их экономический потенциал получил широкое признание. Хотя расходы на содержание империи немного выросли, особенно в 1930-х гг., они оставались поразительно низкими. Открытие нефти на подмандатных Франции и Англии территориях Ближнего Востока оказалось весьма кстати на фоне развития автомобильного и воздушного транспорта. Прежняя паразитарная экономическая модель империи сохранялась. Развитию других отраслей колониальной промышленности, в частности производству каучука, уделяли меньше внимания, нежели французской. Задача ассимиляции империи, теперь примерно в двадцать раз превышавшей размеры метрополии, выглядела все более устрашающей.

После 1919 г. общественное мнение все откровеннее поддерживало колониализм. Это относилось даже к левым. Критикуя жестокие методы колониальных держав, лидер социалистов Леон Блюм все же восхвалял французскую «цивилизаторскую миссию». Укоренившиеся колониальные штампы получили эффектное воплощение на Колониальной выставке в Париже 1931 г. Директор выставки маршал Лиоте провозгласил ее «великим делом мира», вдохновленным миссией «покорить человеческой добротой дикие сердца саванны и пустыни».

Выставка 1931 г. отражала более широкий научный и культурный интерес к иным культурам. В парижских институтах, включая Музей естественной истории и Этнографический музей (с 1937 г. – Музей человека), расширялось преподавание и изучение колониальных исследований. Последний получил основную массу трофеев масштабной государственной экспедиции Дакар – Джибути 1931–1933 гг., которая пересекла Африку с запада на восток, документируя влияние европейской цивилизации на местные общества. Экспедиция также собрала внушительную коллекцию культурных артефактов для музея, пополнив собрание африканских и океанийских масок, так вдохновлявших Пикассо и Матисса, и подогрев среди коллекционеров культ «негритянского искусства». Как всегда, колониальная жажда знаний незаметно перетекала в откровенное разграбление.

Эта мысль прозвучала в протестах против Колониальной выставки 1931 г. Группа представителей сюрреалистического движения выпустила памфлет «Не посещайте Колониальную выставку». Была устроена контрвыставка под названием «Правда о колониях». Ее организаторы напоминали, что директор официальной экспозиции Лиоте командовал французскими войсками в Рифской войне 1924–1926 гг. в Марокко, жестоко подавляя повстанцев, а его испанские союзники применяли против мирного населения химическое оружие.

Влияние сюрреалистической выставки оказалось ничтожным: ее посетили всего 5000 человек против 8 миллионов на официальной экспозиции. И все же этот эпизод ознаменовал важный сдвиг в общественных настроениях. Антиколониальную позицию сюрреалистов разделяла Французская коммунистическая партия. Коммунисты оставались малочисленными – на выборах 1932 г. они получили лишь 12 мест из 605, – и большинство их установок диктовалось из Москвы. Но колониальный проект они отвергали с первых дней партии. Одним из ее основателей был будущий лидер вьетнамского сопротивления Хо Ши Мин.

В начале 1920-х гг. Хо Ши Мин жил неподалеку от площади Италии на юго-востоке Парижа, всего в нескольких сотнях метров от дешевого отеля, где тогда обитал Чжоу Эньлай, будущий китайский лидер и соратник Мао Цзэдуна. В 1930-х гг. в Париже во время учебы жили Леопольд Сенгор, будущий первый президент независимого Сенегала, и выдающийся мартиниканский интеллектуал Эме Сезер. Вместе они разработали теорию негритюда, которая станет освободительной доктриной для франкофонной Африки и французских Антильских островов. Свойственная Парижу атмосфера интеллектуальной свободы и его репутация убежища для радикалов и революционеров со всего мира создавали благоприятную среду для мечтаний о сопротивлении.

Жозефина Бейкер получает Алую медаль города Парижа. 3 марта 1956 г.

Больше всего ультраправых возмутил поток еврейских беженцев из Германии после прихода нацистов к власти в 1933 г. Антисемиты обвиняли правительство в мягкотелости по отношению к евреям и иностранцам, чрезмерной щедрости к беднякам и вопиющей коррупции в придачу. Обвинения в коррупции были справедливы – тайные сделки между депутатами и промышленниками заключались повсеместно. Скандал вокруг одного из таких дельцов, украинского еврея Александра Стависского, в феврале 1934 г. спровоцировал ультраправую демонстрацию в Париже, вооруженные манифестанты едва не захватили Национальное собрание. Правительство пало.

Сгущавшиеся за рубежом тучи – агрессия Гитлера, завоевание Муссолини Эфиопии и разгоравшаяся гражданская война в Испании – еще больше омрачали обстановку внутри страны. Левые силы объединились в единый фронт против фашистской угрозы. По указке Советского Союза компартия отказалась от части собственной риторики и заняла ультрапатриотические позиции. На парламентских выборах 1936 г. социалисты, коммунисты и их левые союзники под лозунгом «Хлеб, мир, свобода» завоевали внушительное большинство как Народный фронт.

Но за победой немедленно последовала неопределенность – волна стихийных рабочих протестов и захватов фабрик. Перед лицом всеобщей забастовки премьер-министр социалист Леон Блюм ловко использовал угрозу дальнейшего хаоса, чтобы заставить работодателей согласиться на радикальную программу социальных реформ. Выработанные летом 1936 г. Матиньонские соглашения дали рабочим существенное повышение зарплаты, право на забастовку, 40-часовую рабочую неделю и две недели оплачиваемого отпуска – привнеся, по словам Блюма, «немного красоты и солнца в жизнь, полную лишений». Воодушевленное правительство распустило ультраправые военизированные группировки и взяло курс на перевооружение страны.

Но время было слишком тревожным для успеха левого правительства с радикальной программой. Масштаб реформ сплотил правые партии против Народного фронта, вынудив его к роспуску в 1938 г. Следующий успешный левый альянс появится только в 1980-х гг.

Созданная сразу после Второй мировой войны Организация Объединенных Наций провозгласила Всеобщую декларацию прав человека «в качестве задачи, к выполнению которой должны стремиться все народы и государства» ради мира во всем мире. Декларация 1948 г. была принята во дворце Шайо в Париже, на другом берегу Сены от Эйфелевой башни, и символично, что документ явно опирался на французскую Декларацию прав человека и гражданина 1789 г.

Негласное признание первопроходческой роли Франции в развитии концепции прав человека было особенно приятным после одного из самых унизительных эпизодов французской истории. Период нацистской оккупации и правления марионеточного режима Виши навсегда врезался в национальную идентичность и память. Но мир 1945 г. наконец завершил более чем вековое противостояние Франции и Германии. В последующие десятилетия Европа станет пространством сотрудничества, а не конфликта.

Навязанный Франции в 1940 г. нацистской Германией мир был меровингским в своей жестокости. Эльзас и Лотарингию поглотили целиком и подчинили прямому германскому военному управлению вместе с приграничными районами у Бельгии. Остальную часть страны разделила надвое демаркационная линия, проходившая с востока на запад примерно по уровню Луары. На юге Петен учредил «Французское государство» (l’État français) со столицей в Виши. Северная половина страны и военно-морские порты на атлантическом побережье перешли под германскую оккупацию.

Режим Виши требовал безоговорочной преданности Петену, обладавшему почти диктаторскими полномочиями. Как ни странно это выглядит сегодня, поначалу подобная преданность давалась легко. «Лев Вердена», прославившийся командованием в одной из труднейших побед Франции, воспринимался как провиденциальный харизматичный вождь – два Наполеона и Клемансо 1917 г. в одном лице. Но петеновская «национальная революция» вскоре принялась сворачивать республиканские завоевания, сделав главной мишенью права человека. Девизом стали не «свобода, равенство, братство», а «труд, семья, отечество».

Если Третья республика видела в школе колыбель гражданской идентичности, национальной гордости и демократических ценностей, то режим Виши все перевернул, поддерживая католические частные школы и насаждая популистский культ вождя через петеновские молодежные организации. Традиционные ценности режима включали меры по вытеснению женщин с рынка труда обратно к домашнему очагу – в надежде, что они произведут достаточно детей для пополнения рабочей силы и снижения потребности в иммиграции. День матери стал официальным праздником Виши. Аборты объявили преступлением, караемым смертной казнью.

Петен представлял свой режим как движение национального возрождения, стоящее выше мелочных интересов местных группировок, партий и фракций и свободное от германского диктата. Позднее он и его сторонники будут утверждать, что служили «щитом» от нацистских крайностей. Подобные заявления не выдерживают критики: режим усердно старался угождать нацистским требованиям. Он копировал германские ценности и проводил репрессии против иностранных «нежелательных элементов», профсоюзных активистов, рабочих, коммунистов, женщин и евреев.

Со временем режим Виши все больше подстраивался под германскую политику, особенно после 1942 г., когда военная оккупация распространилась на юг. Яростный антисемит премьер-министр Петена Пьер Лаваль заискивал перед Гитлером, надеясь встроить Францию в нацистский «новый порядок» в Европе. Соучастие Виши в «окончательном решении» включало серию полицейских облав на евреев. Во время печально известной облавы Вель д’Ив (Зимний велодром) в Париже в июле 1942 г. французская полиция и жандармерия согнали около 13 000 евреев, включая женщин и примерно 3000 детей, и держали на велодроме в чудовищных условиях. Оттуда большинство отправили в пересыльный лагерь Дранси на окраине города, а затем в товарных вагонах в германские лагеря смерти.

Евреев, признанных «достаточно французами», миновала участь Вель д’Ив, но со временем их объединили с «иностранными» евреями. Всего было депортировано около 75 000 евреев из 330 000, проживавших во Франции в 1940 г. Среди них была дочь Альфреда Дрейфуса, погибшая в Освенциме. Многие другие группы, преследуемые нацистами, – гомосексуалы, цыгане – также прошли через Дранси. Только 2500 из депортированных евреев вернулись во Францию.

Французские полицейские регистрируют иностранных евреев в Питивье для последующей депортации. Май 1941 г.

Тем не менее, не игнорируя приведенные удручающие данные, отметим, что 75% французских евреев пережили период Виши – относительно высокий показатель по сравнению с другими странами под нацистским контролем. Но в их спасении правительство Петена не сыграло почти никакой роли. Решающими факторами стали солидарность и стойкость самой еврейской общины, хотя помощь неевреев также имела огромное значение. После войны особенно много французов получили звание «Праведников народов мира» за помощь евреям в беде. Народное возмущение преследованием евреев режимом Виши, включая введенное в 1942 г. требование носить желтую звезду, обернулось против самого режима и способствовало росту духа сопротивления.

Сопротивление крепло по мере продолжения войны. Поначалу, после разгрома 1940 г., многие граждане побежденной и деморализованной Франции приняли патернализм Петена и сопутствующее сотрудничество с немцами. Знаменитую речь де Голля по Би-би-си в июне 1940 г. с призывом к восстанию услышали единицы, и большинство из них не придали ей значения. Но критика и противодействие нарастали по мере сближения режима Виши с Берлином и понимания, что Германия может проиграть войну.

Резкий переход Советского Союза в 1941 г. из лагеря Германии в лагерь союзников дал мощный моральный импульс. Коммунистические борцы массово влились в ряды внутреннего Сопротивления. Распространялись листовки, активно велась разведывательная деятельность, участились забастовки, саботажи. К 1944 г. действовало до 260 подпольных сетей с примерно 150 000 участников – около 2–3% населения, – полностью посвятивших себя борьбе. Растущая неприязнь к режиму Виши быстро переросла во всеобщую ненависть.

Жестокие репрессии Виши и нацистов против участников Сопротивления – включая захват заложников и расправы над мирным населением – еще больше подорвали популярность режима. Милиция – зверская военизированная служба внутренней безопасности, созданная в 1943 г. и работавшая рука об руку с гестапо, – по иронии судьбы оказалась эффективным вербовщиком для Сопротивления.

Маки

В 1942 г., когда немецкие власти ввели трудовую повинность, подпольная газета Сопротивления Libération вышла с заголовком: «Молодежь отвечает: к черту!» Тысячи уклонистов от СТО «ушли в маки», как тогда говорили, скрываясь в труднодоступных зарослях, лесах и горах, где формировали партизанские отряды. Из этих убежищ макизары при поддержке местных деревень совершали рейды и нападения на немецкие объекты, готовясь к высадке союзников. Маки стали неотъемлемой и боевой частью Французских внутренних сил – внутреннего Сопротивления.

Партизаны маки в Шатонёф-де-Бордет, юго-восток Франции. 1944

Становилось все очевиднее, что Германия попросту использовала режим Виши как прикрытие для систематического разграбления французской экономики. Публичные захваты («ариизация») еврейской собственности и предприятий, массовый вывоз произведений искусства были лишь верхушкой айсберга. К 1943 г. Германия выкачивала около 40% промышленной продукции страны и 15% сельскохозяйственной, одновременно высасывая из Франции рабочую силу для собственной промышленности.

Полтора миллиона французов – военнопленных и трудовых призывников – работали в Германии во время войны. Система принудительной трудовой повинности СТО (Обязательная трудовая служба) была введена в 1942 г., но обернулась против самих немцев: множество молодых людей дезертировало и укрылось в маки.

Сети Сопротивления были разделены не только географически, но и политически, прежде всего противостоянием коммунистических и голлистских ячеек. С 1943 г. силы внешнего Сопротивления де Голля, Свободные французы, или Свободные французские силы (ФФЛ), действуя из Лондона, пытались координировать усилия этих разрозненных и внутренне раздробленных групп. Левый чиновник Жан Мулен был сброшен с парашютом во Францию в 1942 г. как личный эмиссар де Голля для руководства этой работой. Хотя в 1943 г. нацисты схватили, пытали и убили Мулена в Лионе, его деятельность заложила основу Национального совета Сопротивления, объединившего внутренние сети под командованием де Голля.

С момента радиообращения с призывом к борьбе де Голль создавал внушительные силы сопротивления за пределами Франции. Это было бы невозможно без французской колониальной империи. По франко-германскому соглашению 1940 г. Заморские территории остались под контролем Виши, но уже осенью того же года многие колонии поддержали де Голля. Он быстро осознал важность территориальной базы для операций и, опираясь на поддержку Французской Экваториальной Африки, сделал конголезский Браззавиль столицей «Свободной Франции». С 1942 г. французская Северная Африка стала театром военных действий союзников против немцев и итальянцев. К 1943 г. все бывшие колонии, кроме Индокитая (сохранившего верность Виши, а затем захваченного японцами), перешли в лагерь де Голля.

Колонии давали не только территории, но и людей. В 1939–1940 гг. было мобилизовано около 600 000 человек. Многие попали в плен во Франции или Германии и оставались там до 1944 г. Некоторым удалось бежать и присоединиться к Свободным французам или пополнить французские боевые дивизии. К 1944 г. численность армии достигла 300 000 человек, причем в большинстве дивизий преобладали колониальные (особенно североафриканские) войска. Они сыграли выдающуюся роль в 1944 г. при высадке союзников на Лазурном Берегу и, после июньской высадки в день «Д», в операциях в Нормандии и на северо-западе Франции.

(Белое) освобождение Парижа

Де Голль настоял, чтобы в августе 1944 г. именно французские части играли главную роль в освобождении Парижа от немцев. Американское и британское командование согласилось, но потребовало исключить колониальные войска из освободительных сил. Это «отбеливание» освобождения столицы создало у парижан – а через кинохронику и у всего мира – ложное представление об этническом составе сил, участвовавших в освобождении Франции.

Генерал де Голль и его окружение шествуют по Елисейским Полям после освобождения Парижа. 26 августа 1944 г.

Сопротивление в финале войны было важно не только в военном, но и в символическом плане. Хотя французы могли играть лишь вспомогательную роль рядом с союзниками, они активно участвовали в освобождении страны – и в составе армейских соединений, и в операциях внутреннего Сопротивления. Вероятно, самым значимым событием в национальной памяти стало парижское восстание в августе 1944 г., где появление французских и союзных танков решило исход дела. Прибыв в столицу через несколько часов после победы, де Голль с балкона парижской ратуши публично воздал должное союзникам. Затем он продолжил:

Париж! Поруганный, израненный, многострадальный, но свободный Париж! Париж, сам завоевавший свою свободу, Париж, освобожденный своим собственным народом при поддержке французских армий, при поддержке всей Франции, которая борется, Франции единственной, подлинной и вечной.

Эти наэлектризованные слова с их восторженно франкоцентричным пафосом мощным эхом отзывались в последующие годы. Они означали, что национальная честь восстановлена. Франция вновь стала собой.

Самой неожиданной переменой для послевоенной Франции станет потеря колоний. В 1945 г. французская империя занимала почти 10% земной суши. К 1970 г. – менее 1%.

Французские политики и не подозревали, что их ждет. Напротив, большинство рассчитывало на бесконечное существование империи. Де Голль, обладавший почти диктаторскими полномочиями до 1946 г. как глава временного правительства, видел в империи ключевого поставщика рабочей силы, солдат и сырья, а также рынок сбыта французских товаров. На конференции в Браззавиле в 1944 г. он подтвердил приверженность цивилизаторской миссии Франции в обозримом будущем. Признавая необходимость реформ, он категорически отверг движение к автономии. Когда после победы зазвучали призывы к независимости – особенно в Алжире, на Мадагаскаре и в Индокитае, – временное правительство де Голля приказало колониальным властям не уступать. Демонстрации подавлялись с поразительной жестокостью.

Международный авторитет Франции рухнул во время войны. Де Голля уведомили о дне «Д» всего за два дня, а на Ялтинскую и Потсдамскую конференции 1945 г., где США и СССР при участии Британии перекраивали карту Европы, его вообще не пригласили. Хотя в 1945 г. Франция получила постоянное место в Совете Безопасности ООН, не исчезало ощущение, что она больше не входит в круг вершителей мировой политики. Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки напомнили о статусе Америки как сверхдержавы. Все это заставляло де Голля еще упорнее держаться за мысль, что колонии должны сыграть свою роль в восстановлении мирового влияния Франции.

Но прежде чем восстанавливать колониальное могущество, требовалось стабилизировать положение внутри страны. В частности, новым властям нужно было сдержать жажду мести после падения Виши. Число самосудных расправ могло достигать 10 000, а женщинам массово брили головы за «горизонтальный коллаборационизм». Около 100 000 человек взяли под арест для их же защиты. Для коллаборационистов учредили специальные трибуналы, но официальные казни были редкостью. Лаваля расстреляли, но смертный приговор Петену заменили пожизненным заключением. Большинство приговоров предусматривало лишь временное поражение в гражданских правах. Частичные амнистии прошли в 1947, 1951 и 1953 гг. Фактически большая часть вишистских чиновников остались на своих местах.

Петен на суде. Июль 1945 г.

У временного правительства и без того хватало забот. Военные потери около 300 000 человек не шли в сравнение с Первой мировой, но экономика находилась в полном хаосе. Раны войны были глубоки. Работала лишь половина железнодорожной сети. Несмотря на жесткое нормирование, свирепствовали инфляция и нехватка продовольствия, а недоедание надолго повлияло на рост и вес людей, особенно детей. По сравнению с 1939 г. жилищный фонд сократился на 20%. Экономический грабеж со стороны нацистов вкупе с военными разрушениями – частично от бомбардировок союзников – превратил многие городские районы в руины.

Тяжелая цена дня «Д»

Освобождение Франции в 1944 г. далось нелегко. После высадки в день «Д» союзники встретили упорное сопротивление немцев. Точечные удары по позициям германской армии, портам и железнодорожным узлам Нормандии сопровождались ковровыми бомбардировками. В этих британских и американских налетах погибло около 18 000 французских мирных жителей. Материальный ущерб был колоссальным: в Кане, Гавре, Лизьё и Сен-Ло союзные бомбы уничтожили три четверти и более жилого фонда. Эту сторону Нормандской операции старательно замалчивали: лишь много лет спустя выжившие заговорили о скрытой цене освобождения.

Француженка и британский солдат в освобожденном Кане. 10 июля 1944 г.

Коммунистическая партия, ФКП (Французская коммунистическая партия), была главным партнером голлистов по Сопротивлению в последние годы Виши. Коммунисты подумывали о радикальной социальной революции, а профсоюзы поощряли забастовочную борьбу за повышение уровня жизни. Но, поразмыслив, они решили, что восстановление страны важнее, и вошли во временное правительство. Голлисты и многие работодатели пошли им навстречу, признав, что государство должно играть в обществе и экономике более активную роль, чем в 1930-х гг. Последовала волна национализации, а также щедрые программы социального обеспечения и семейных пособий в духе государства всеобщего благоденствия.

Победа 1919 г. не породила ощущения необходимости радикально менять довоенную политическую систему. Но 1945 г. был совсем иным. Никто не желал возврата к расколу, коррупции и апатии 1930-х гг. Де Голль культивировал миф о том, что «Французское государство» Виши было «недействительным и ничтожным» – незаконным режимом-узурпатором, но и старый порядок восстанавливать не хотел. Однако его тяга к помпезности тревожила соратников: смена одного «провиденциального» лидера (Петена) на другого могла поставить под угрозу французскую демократию.

Последовала конституционная перебранка о роли и полномочиях исполнительной власти. Разочарованный де Голль в 1946 г. подал в отставку. Он ненадолго вернулся в политику год спустя, когда конституцию наконец согласовали. По сути она мало отличалась от прежней: президент получал крайне ограниченные полномочия, а законодательная власть при существующей системе голосования почти гарантировала правительственную чехарду. В следующее десятилетие премьер-министров сменилось больше, чем прошло лет. Из такой позиции было трудно разработать стратегическое видение для Франции – и де Голлю, и какой-либо партии.

В 1947 г. коммунисты покинули правительство, но ФКП оставалась главной партией рабочего класса и продолжала эксплуатировать свою военную репутацию. С началом холодной войны просоветская партия стала неприемлемой во власти. ФКП превратилась в вечно недовольного критика внешней политики, особенно после того, как Франция, один из основателей НАТО в 1949 г., поддержала Соединенные Штаты. Страна оказалась зажатой между двумя сверхдержавами в момент, когда столкнулась с определяющей проблемой послевоенной эпохи – деколонизацией.

Реформы 1946 г. пытались покончить с названием империи, если не с ее духом. Колонии стали членами «Французского союза» с выборными представителями и определенной степенью самоуправления. Старые карибские колонии реорганизовали в департаменты по французской (и алжирской) модели. Отменили самые унизительные формы контроля над коренным населением, запретили принудительный труд и предприняли серьезные усилия для привлечения промышленных инвестиций. Влиятельное колониальное лобби в Париже, представлявшее корыстные интересы поселенческих элит, удерживало колонии в национальной повестке дня.

Европейские державы по-разному справлялись с тектоническим сдвигом деколонизации. Франция оказалась среди них далеко не образцовым примером. Ее глубокая привязанность к империи делала расставание мучительным и кровавым. Любые благие намерения реформ выглядели устаревшими на фоне крепнущих требований независимости. В определенном смысле Франция попала в собственную ловушку. Новая Всеобщая декларация прав человека, вдохновленная французским примером, давала населению колоний «право иметь права», по выражению Ханны Арендт.

Бойцы Вьетминя водружают флаг над захваченным французским штабом в Дьенбьенфу. 1954

Первой жертвой французского реформизма стал Индокитай, где популярность прокоммунистического лидера Хо Ши Мина вызвала трения, переросшие в конфликт. Французские генералы, не забывшие позора 1940 г. на родине, решили любой ценой подавить военное восстание за рубежом. Но в итоге потерпели унизительное поражение в битве при Дьенбьенфу в 1954 г. от военного стратега Хо – генерала Зяпа. Французы покинули регион, передав колониальную эстафету Соединенным Штатам, против которых Хо и Зяп одержали новые победы в 1960-х гг.

Дьенбьенфу стал первой в новейшей истории крупной победой колонизированной страны над армией метрополии. Это воодушевило освободительные движения по всему миру, и особенно в Алжире. Мусульманские интеллектуалы, такие как Ферхат Аббас и Мессали Хадж, с конца 1930-х гг. призывали к независимости. Военный опыт и жестокое подавление властями антифранцузских протестов радикализировали их окончательно. В 1954 г. Фронт национального освобождения (ФНО) объявил восстание, положив начало алжирской войне за независимость. Это была «грязная война» со зверствами с обеих сторон и систематическим применением пыток французскими военными против повстанцев.

Алжирский конфликт оказался не по силам Четвертой республике. Постоянная министерская чехарда не позволяла выработать последовательный курс, а многочисленное и непримиримое сообщество белых поселенцев лишь усугубляло проблему. Алжирские повстанцы умело вынесли борьбу на международную арену, отстаивая свое дело в ООН и на международных конференциях. Интеллектуалы метрополии откликнулись, возмущенные применением пыток французским государством – методами, напоминавшими зверства гестапо и милиции, ненавистной службы безопасности Виши. Поселенцы в Северной Африке опасались предательства со стороны Франции, и в мае 1958 г. кризис достиг точки кипения – в Алжире произошел драматический переворот поселенцев при поддержке военных. Опасаясь за свою безопасность, парижское правительство решило, что единственный выход – самороспуск. Была учреждена новая, Пятая республика, а де Голль вернулся на пост президента с широчайшими полномочиями.

В итоге де Голль завершил войну, отвернувшись от поселенцев и начав переговоры с ФНО. Поначалу это решение лишь ожесточило боевые действия. Насилие перекинулось на метрополию. На нового главу государства было совершено несколько покушений, в 1961 г. противников войны жестоко избивала парижская полиция. Гибель коммунистов на станции метро Шаронн в Париже вызвала всеобщее возмущение, хотя расстрел алжирских демонстрантов полицией 17 октября 1961 г. остался тогда почти незамеченным. Полная правда откроется лишь полвека спустя, как мы еще увидим.

Де Голль представил Эвианские соглашения 1962 г. о независимости Алжира как победу Франции. На деле это было что угодно, только не победа. Война привела к смене режима в Париже и унесла множество жизней. Международный престиж Франции получил очередной удар. Но, возможно, главной жертвой алжирской войны стала сама идея колониализма. Потеря крупнейшей и самой экономически значимой колонии Франции окончательно подорвала остатки имперского энтузиазма.

Так или иначе, к 1962 г. от империи мало что осталось. Многие французские колонии начали движение к независимости задолго до алжирской войны: старые анклавы на Индийском субконтиненте – еще в 1950 г., Марокко и Тунис – в 1956 г., Мадагаскар – в 1958 г. В 1960 г. де Голль решил предоставить независимость территориям в Черной Африке. За год все они ее получили. Некогда великая империя превратилась в горстку «имперского конфетти».

Отсутствие твердой и последовательной внешнеполитической линии погубило Четвертую республику. Напротив, авторитарный президентский стиль де Голля предполагал четкую формулировку стратегических целей Пятой республики. В их основе лежало стремление утвердить французское величие на мировой арене. «Франция без величия – это не Франция», – заявлял он. После обретения Алжиром независимости де Голль с удвоенным рвением лавировал между двумя сверхдержавами – США и СССР. Франции требовалось пространство, чтобы заявить о себе в мире – с империей или без нее.

Тесный союз с Западной Германией принес не только политические и дипломатические дивиденды, но и экономические. Европейские союзники заменили колонии в качестве главных торговых партнеров Франции, которая на время стала самой динамичной экономикой континента. Опасаясь дестабилизации Европейского сообщества, де Голль добился отклонения британской заявки на вступление в 1963 и 1967 гг. Его возглас: «Да здравствует свободный Квебек!» – во время визита в Монреаль также задел британское самолюбие.

Хотя Франция прочно принадлежала американскому, а не советскому лагерю, де Голль вышел из военной структуры НАТО, чтобы создать собственный ядерный арсенал после испытаний в алжирской Сахаре в 1960 г. Эвианские соглашения и предоставление независимости большинству колоний в начале 1960-х позволили Франции позиционировать себя как поборника деколонизации во имя прав человека и самоопределения народов. Де Голль открыто критиковал американское вмешательство во Вьетнаме и держал Израиль на расстоянии, развивая отношения с недавно освободившимися арабскими государствами.

Многие лидеры новых независимых государств сохраняли тесные культурные и политические связи с Францией. Ярким примером был первый президент Сенегала, поэт Леопольд Сенгор. Он и президент Кот-д’Ивуара Феликс Уфуэ-Буаньи заседали во французском парламенте и занимали министерские посты. Соратник Сенгора по движению негритюд Эме Сезер был ведущим политиком Гваделупы при Пятой республике. Все трое поддерживали франкофонное движение, которое под эгидой Международной организации франкофонии обращалось к франкоговорящим по всему миру. Французская колониальная империя исчезла, но французский язык остался мировым.

Поддержка Францией развивающихся стран не всегда была столь альтруистичной, как казалось. За исключением Гвинеи, все африканские экс-колонии согласились после получения независимости сохранить французские военные базы – подход, одобренный США как мера предосторожности в холодной войне. Были также заключены привилегированные торговые соглашения, причем Франция использовала подачки бывшим колониальным лидерам (при необходимости тайно), чтобы сохранить их лояльность и профранцузскую ориентацию. Для обозначения и осуждения этих отношений как формы неоколониализма, основанного на секретности и коррупции, был придуман термин «Франсафрика».

В 1968 г. парижский корреспондент лондонской The Times Джон Ардаг опубликовал в издательстве Penguin книгу «Новая французская революция». На мрачном фоне утраты империи его анализ открыл англоязычным читателям поразительную трансформацию французского общества, культуры и экономики, свидетелем которой он был с 1940-х гг. Через несколько лет его выводы подтвердил французский социолог Жан Фурастье, придумавший термин «славное тридцатилетие» для обозначения 1945–1975 гг. При ежегодном росте более 5% это был период самой стремительной экономической экспансии в истории Франции.

Молодую женщину закидали яйцами, а затем с нее сорвали платье от Диора. Октябрь 1948 г.

«Славное тридцатилетие» поначалу совсем не казалось славным. Ярким выражением социального неравенства стал инцидент, произошедший в 1948 г.: работницы с Монмартра сорвали с манекенщицы платье «Нью лук» от Кристиана Диора. Их возмутило расточительное использование дорогой ткани на пышную юбку – это выглядело как издевательство над послевоенными лишениями. И все же Ардаг и Фурастье были правы, подчеркивая масштаб происходивших социальных перемен. Оба автора также отметили особенность французского пути – использование механизмов централизованного планирования для перестройки экономики. Это возродило французскую приверженность дирижизму, восходящую к XVII в.

В 1946 г. под руководством голлиста и участника Сопротивления Жана Монне была создана Генеральная плановая комиссия для управления экономическим восстановлением и модернизацией через установление пятилетних целевых показателей роста. Первая фаза плана, получившего известность как «план Монне», с 1947 по 1951 г. делала упор на инфраструктуру и производство – разумное решение, учитывая масштабы военных разрушений. Вторая фаза переключила внимание на потребление и жилищное строительство. Были созданы исследовательские институты для сбора точных данных об экономических тенденциях, что облегчало работу комиссии. Цели плана поддерживались потоком щедрых американских инвестиций, направляемых по плану Маршалла. Укрепилось представление об ответственности государства за материальное благополучие граждан.

Создание ЕС

Самым впечатляющим достижением первой фазы плана Монне стало создание в 1951 г. Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Хотя в него вошли также Италия и страны Бенилюкса, ключевым партнером Франции была Западная Германия. Это положило начало более тесной европейской интеграции. В 1956 г. группа подписала Римский договор, учредивший Европейское экономическое сообщество (ЕЭС – в англоязычных странах больше известное как Общий рынок). В последующие десятилетия сообщество расширялось: в 1973 г. в него вступили Дания, Ирландия и Великобритания, в 1981 г. – Греция. Торговля, сельское хозяйство и промышленность государств-членов постепенно интегрировались. ЕЭС, преобразованное в 1993 г. в Европейский союз (ЕС), стало одним из крупнейших и влиятельнейших экономических объединений мира. Франция потеряла империю, но вернула себе место в сердце Европы.

Еще одной отличительной чертой «славного тридцатилетия» стала поразительная демографическая трансформация Франции. Будучи первой индустриальной страной, систематически применявшей контрацепцию, Франция с XIX в. страдала от низкой рождаемости, из-за чего ее население росло намного медленнее, чем у соседей. После 1945 г., во многом благодаря улучшению социального обеспечения, рождаемость резко выросла. В конце войны население составляло 40 миллионов человек. К 1970 г. оно достигло 50 миллионов – рост на четверть за четверть века. Рост продолжился, хотя и менее стремительно: почти 60 миллионов в 2000 г. и около 66 миллионов сегодня в континентальной Франции.

Беспрецедентный послевоенный беби-бум сильно повлиял на общественные настроения, особенно когда поколение бумеров достигло подросткового возраста. К 1970-м гг. каждый третий француз был моложе двадцати лет. Демографический рост стимулировал внутренний спрос в экономике и одновременно увеличивал необходимую для ее развития рабочую силу. Но даже этого не хватало для стремительного экономического роста после 1945 г. – требовались иностранные рабочие. Большинство приезжало, как и прежде, из Испании, Италии, Бельгии и Португалии, но с 1950-х гг. резко увеличился поток североафриканцев. Если в 1945 г. во Франции было 20 000 алжирцев, то к 1970 г. их стало 210 000. Общая численность иммигрантов за тот же период выросла с 1,7 до 4 миллионов, не считая миллиона с лишним белых поселенцев – «черноногих» (pieds noirs), переселившихся во Францию после Эвианских соглашений.

Большинство иммигрантов занимались неквалифицированным или ручным трудом. В основном они селились в городах, ускоряя стремительную урбанизацию этого периода. До Второй мировой войны Франция по сравнению с ведущими индустриальными державами была преимущественно сельской страной. Лишь в 1930-х гг. городское население впервые превысило сельское – в Англии этот рубеж был пройден веком раньше, в 1830 г. Доля горожан продолжала расти: 60% к 1960 г. и более 80% сегодня. Эти цифры также отражают массовый исход из деревни, связанный с механизацией сельского хозяйства по планам Монне.

Трущобы в Сен-Дени на фоне новостроек

Иностранная и внутренняя миграция вкупе с ростом продолжительности жизни создали потребность в жилье, с которой французские города не справлялись. Жилищный фонд так и не восстановился после войны, а частное строительство не входило в приоритеты первого плана Монне. На окраинах и в пригородах крупных городов выросли трущобы. Париж притягивал как магнит: к 1960-м гг. в его окрестностях насчитывалось почти сто бидонвилей (трущоб). Но в конце 1950-х гг. правительство начало активно инвестировать в «большие ансамбли» – кварталы социального жилья, известные как HLM (жилье с умеренной арендной платой). Обширные высотные микрорайоны стали характерной чертой французских пригородов и вскоре превратились в очаги социальной напряженности.

Несмотря на темные стороны, в «славное тридцатилетие» Франция вернула себе культурный блеск на мировой арене. Платья Кристиана Диора с их женственными линиями, затянутой талией и роскошными складками у кого-то вызывали раздражение, но их международный успех был неоспорим. Они вернули Франции репутацию страны шика – элегантной, модной, достойной зависти. «Новый облик» (New Look) Диора прославили американский журнал Life и другие издания, которые также восторгались новыми звездами высокой моды – Юбером де Живанши, Пьером Бальменом и, с 1960-х гг., гениальным Ивом Сен-Лораном. «Это так по-французски!» – восхищенно повторяли по всему миру. Коко Шанель уже подарила миру маленькое черное платье и духи «Шанель № 5». Продажи последних взлетели после того, как в 1952 г. Мэрилин Монро призналась в интервью журналу Life, что ложится спать, не надевая ничего, кроме них.

Увлечение «новой Францией» вышло далеко за рамки моды. За четверть века после 1945 г. Нобелевскую премию по литературе получили шесть франкоязычных писателей: Андре Жид (1947), Франсуа Мориак (1952), Альбер Камю (1957), поэт Сен-Жон Перс (1960), Жан-Поль Сартр (1964) и ирландец Сэмюэл Беккет (1969). Жан-Поль Сартр, отказавшийся от премии, был, пожалуй, самым знаменитым из них – его экзистенциалистская философия, в которой уживались активизм и пессимизм, нашла отклик во всем мире.

Послевоенный период стал золотым веком и для французского кино. Легендарный статус приобрел фильм Марселя Карне «Дети райка» (1945), а с 1950-х гг. «Новая волна» режиссеров – Франсуа Трюффо, Жан-Люк Годар, Эрик Ромер, Аньес Варда и Клод Шаброль – переосмыслила само искусство кино. Режиссеры открыто признавали огромное влияние американских кинематографистов. Голливуд щедро отплатил той же монетой: великие мюзиклы «Американец в Париже» (1951), «Мулен Руж» (1953) и «Кан-Кан» (1960) вернули Парижу его собственный образ, обернутый в блестящую мишуру. Подражание было высшей формой лести.

Послевоенную атмосферу Парижа мастерски уловила школа фотографов-гуманистов – Анри Картье-Брессон, Вилли Ронис, Брассай, Андре Кертес и особенно Робер Дуано. Его знаменитый «Поцелуй у парижской ратуши», опубликованный в 1950 г. в журнале Life, стал самым популярным магнитиком на холодильник всех времен.

Французский творческий дух проявился и в науке с инженерией. Франция прославилась инновациями в передовых проектах атомной и гидроэлектроэнергетики. Национальные железные дороги прошли модернизацию: скоростные поезда TGV установили новые стандарты обслуживания и мировые рекорды скорости – свыше 320 километров в час. В 1969 г. совершил полет англо-французский «Конкорд». Говорят, что именно на этом рейсе впервые прозвучал термин «новая кухня»: по сравнению с блюдами буржуазной и крестьянской кухонь, которыми славилась Франция, новые, подаваемые для гостей, отличались легкостью, свежестью и элегантностью. Новая кухня стала лишь первой в череде гастрономических увлечений, в которых Франция задавала тон всему миру.

Культурная продукция, созданная во Франции, предназначалась не только для внешних рынков. С конца 1950-х гг. одной из ярких черт экономики стал расцвет потребительской культуры, сделавшей элитные товары доступными массам. Этому способствовал стабильный рост зарплат, но дело было также во вкусах и удобстве. Много слов было сказано против «кока-колонизации» французской экономики, но на практике американские инвестиции в промышленность стимулировали рост, американский импорт наполнял прилавки, а глобализация французского стиля во многом опиралась на американские СМИ.

Автомобили, холодильники, стиральные машины и телевизоры стали доступны рабочему классу. В культурной сфере дешевые карманные издания, livre de poche, с начала 1950-х сделали литературную классику достоянием всех. Вслед за «Новым обликом» (New Look) Диора готовая одежда прет-а-порте принесла высокую моду работницам. Увеличение оплачиваемых отпусков – с двух недель до трех (1969), затем четырех (1982) и, наконец, пяти (1992) – дало больше времени для досуга и культурного потребления, ставших ключевыми чертами «новой Франции», созданной после войны.

В мае 1968 г. Францию захлестнула крупнейшая волна забастовок со времен Народного фронта 1930-х гг. Рабочие захватили множество фабрик и объявили всеобщую стачку. До 10 миллионов человек прекратили работу – это была крупнейшая забастовка в истории Франции. Вскоре стало ясно, что происходящее выходит далеко за рамки трудового конфликта. Рабочие присоединились к движению, зародившемуся в университетских общежитиях поколения послевоенного беби-бума.

Студенческий бунт, запустивший так называемые «майские события», начался с протеста против запрета на совместное проживание в кампусе университета Париж-Нантер. После грубого вмешательства университетского начальства студенты вышли на улицы – сначала в Париже, затем в провинциальных университетских городах, где их встретили полицейские со слезоточивым газом, дубинками и избиениями. Телевизионные репортажи подливали масла в огонь, и протесты распространились как пожар, обратившись против всего режима. За считаные дни небольшое возгорание в Нантере грозило испепелить Пятую республику.

Студенты занимают двор Сорбонны. Париж, май 1968 г.

Многоликость протестов 1968 г. делала их особенно грозными, но в итоге это, возможно, помогло режиму выстоять. Игнорируя студентов, премьер-министр Жорж Помпиду отвел профсоюзы в сторону и договорился о Гренельских соглашениях, повторявших Матиньонские соглашения Народного фронта 1936 г. Предложив огромное повышение зарплат и множество улучшений условий труда – условия достаточно щедрые, чтобы вернуть рабочих с улиц на предприятия, – он выбил почву из-под ног у протестующих. Отделение профсоюзов лишило студенческие протесты части их энергии. Ловко разыграв свои карты, когда протесты уже шли на спад, де Голль нанес мастерский удар – объявил досрочные выборы. Молчаливое большинство Франции пришло к урнам и обеспечило правым крупнейшую победу в истории республики.

В чисто политическом смысле майские события вовсе не стали поворотным пунктом для Франции. Но они стали осью, вокруг которой действительно повернулся мир, по крайней мере, в культурном отношении. Эти события и их последствия изменили общественные настроения во Франции и трансформировали горизонт ожиданий. Но для самого де Голля потрясение оказалось чрезмерным. Он постарел в стране, где молодежи было больше, чем когда-либо. В 1969 г. он подал в отставку и полностью удалился от общественной жизни, скончавшись два года спустя. Провиденциальная фигура, трижды являвшаяся на свидание с историей – в 1940, 1944 и 1958 гг., – на этот раз опоздала. Своим преемником на посту президента он оставил премьер-министра Жоржа Помпиду.

Хотя правительство выпуталось из кризиса, откупившись от профсоюзов, эта форма коллективных переговоров начинала терять эффективность. Профсоюзное членство шло на спад, а с 1980-х гг. оно и вовсе рухнуло. В 1968 г. коммунистический профсоюз ВКТ поддержал правительство, а не студентов-бунтарей, которых считал избалованными буржуазными отпрысками. Сговор профсоюзов с голлистским режимом освободил политическое пространство слева, которое заняла пестрая толпа «гошистов» – левацких «–истов» всех мастей (троцкисты, маоисты, анархисты и прочие), часто организованных в крошечные, но воинственные группки.

После 1968 г. возникли новые формы активизма в обход традиционных профсоюзов. Левые активисты начали действовать методами, которые мы теперь связываем с общественными движениями. Во-первых, они взяли на вооружение весь арсенал боевых приемов майских событий – от демонстраций до провокаций и граффити. Во-вторых, обратились за лидерством к ветеранам 1968 г. В-третьих, кампании фокусировались на отдельных или взаимосвязанных проблемах, часто черпая вдохновение в аналогичных движениях за рубежом. Например, внимание к положению рабочих-иммигрантов породило активное антирасистское движение, к которому присоединились интеллектуальные иконы вроде Жан-Поля Сартра и Мишеля Фуко. Эта кампания дала противоречивые результаты: в 1972 г. приняли закон против разжигания расовой вражды, но в 1974 г. формально прекратили свободную иммиграцию.

Несмотря на всеобщую неприязнь к американской внешней политике, политическая активность по американскому образцу сыграла важную роль во французских общественных движениях. Американские активистки «второй волны» феминизма вдохновили французских феминисток. Удивительно, но в стране, подарившей миру один из основополагающих текстов современного феминизма – «Второй пол» Симоны де Бовуар (1949), – феминистское движение развивалось медленно. Женщины получили избирательное право только в 1944 г. и по-прежнему играли незначительную роль в политической жизни. Патриархальный дух Кодекса Наполеона все еще ограничивал притязания женщин на правовую, финансовую и сексуальную независимость.

Майские события стали важной вехой, но не революцией для женщин. Откровенный сексизм многих гошистов показал, что нужен другой путь. Движение за освобождение женщин (MLF) было основано по американской модели в 1970 г. в парижском университетском кампусе. Год спустя де Бовуар написала знаменитый «Манифест 343» – более трехсот известных женщин публично признались, что делали аборт, все еще остававшийся незаконным. Феминистская борьба за либерализацию в сфере сексуальности набрала обороты при центристе Валери Жискар д’Эстене, избранном президентом в 1974 г. после внезапной смерти Помпиду. Жискар д’Эстен провел законы, легализовавшие аборты и облегчившие продажу контрацептивов. Его правительство в целом боролось с устаревшим патриархальным духом Гражданского кодекса Наполеона.

Французская писательница, философ-экзистенциалист, политическая активистка и феминистка Симона де Бовуар на судебном процессе по делу об аборте в Бобиньи. 1972

Более существенных завоеваний женщинам пришлось ждать еще несколько десятилетий.

Желания большей личной и социальной свободы подтвердило избрание социалиста Франсуа Миттерана президентом в 1981 г. Ветеран закулисных интриг Четвертой республики, дважды проигравший президентские выборы, Миттеран сумел вернуть парламентским левым утраченные после электорального провала 1968 г. позиции. Во-первых, он уловил дух мая 68-го, особенно благодаря союзнику Мишелю Рокару, выросшему в культуре группускул. Во-вторых, умело объединился с коммунистами в рамках «Общей программы», привлекшей широкую электоральную поддержку. Хотя обе партии впоследствии охладели к союзу, остаточной доброй воли левых хватило, чтобы привести Миттерана к президентству.

Победа Миттерана в 1981 г. ознаменовала первое возвращение левых к власти со времен Народного фронта 1936 г. Как и тогда, она породила огромные надежды на радикальные перемены, тем более что Пятая республика сосредоточила столько власти в руках президента. Последовали впечатляющие реформы: волна национализации, отмена смертной казни, либерализация радио– и телевещания, 35-часовая рабочая неделя и щедрые социальные программы. Деньги на все это, заверял Миттеран общественность, принесет экономический рост.

Но этому не суждено было сбыться. «Славное тридцатилетие» выдохлось к середине 1970-х, главным образом из-за сдвигов в мировой экономике. Бреттон-Вудская валютная система 1944 г., привязывавшая доллар к золоту, рухнула в 1971 г., вызвав девальвацию доллара и жесточайшие экономические потрясения по всему миру. Затем ближневосточные производители нефти решили сократить экспорт после Арабо-израильской войны 1973 г. (Войны Судного дня) – еще один сокрушительный удар по западным экономикам.

Большинство промышленных достижений «славного тридцатилетия» держалось на ископаемом топливе, поэтому эмбарго 1973 г. поставило под вопрос зависимость Франции от угля и нефти. Достойная президентская кампания социолога Рене Дюмона в 1974 г. как кандидата-эколога еще больше повысила экологическую сознательность. Набиравшее силу экологическое движение активно поддержало крестьян отдаленного плато Ларзак в Центральном массиве, которые на протяжении 1970-х протестовали против создания там военной базы. Одним из первых шагов Миттерана стала отмена угрозы Ларзаку, но социалисты не смогли удержать экологическое течение под контролем. В 1980-х возникла партия зеленых, среди лидеров которой был ветеран протестов и участник событий мая 1968 г. Даниэль (Дэнни Рыжий) Кон-Бендит. Она вскоре начала «откусывать» голоса у социалистов на местных и европейских выборах.

Схожая картина наблюдалась в региональной политике. Важный закон, принятый в 1982 г. социалистами, передавал многие полномочия провинциям. Административные функции примерно девяноста департаментов, существовавших с 1790 г., перераспределили между двадцатью двумя регионами (в 2018 г. их сократили до тринадцати). У закона были практические основания, но изменения также оживили региональную политику. Многие корсиканцы, например, видели в этом первый шаг к автономии. Децентрализация проявилась и в более терпимом отношении к региональным языкам – бретонскому и окситанскому, которые все больше воспринимались как часть французского культурного наследия. В том же духе министр культуры де Голля, писатель Андре Мальро, создал дюжину провинциальных домов культуры, ставших культурными центрами и очагами активности за пределами столицы.

Когда Миттеран пришел к власти, Франция с трудом приспосабливалась к кризису мировой экономики. Альянс во главе с президентом США Рональдом Рейганом и премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер искал выход в неолиберальной политике: снижение налогов, урезание социальных расходов для балансировки бюджета, дерегулирование рынка, либерализация торговли и поощрение приватизации.

В ретроспективе мечтательный социализм Миттерана выглядел динозавром, обреченным на заклание. Так и вышло. Через год-два он отступил от прежних обещаний и благих намерений, потерял поддержку коммунистов и все больше подстраивался под международный порядок. Провальные результаты на парламентских выборах 1986 г. заставили его принять правое правительство во главе с восходящей звездой Жаком Шираком. «Сожительство» проверило на прочность конституцию Пятой республики и подтвердило хамелеоновскую способность Миттерана к выживанию. Но оно также ознаменовало вынужденное вступление Франции в неолиберальный мировой порядок.

Социально-экономические показатели удручали. Рецессия после нефтяного кризиса 1974 г. положила конец славным временам рекордного экономического роста. Ежегодный рост в 5% остался в прошлом. Темпы снизились до 2–3%, а порой и меньше. Безработица и инфляция преследовали Пятую республику: уровень безработицы вырос с послевоенных 2% до почти 10% к середине 1980-х. В начале 1990-х он перевалил за эту отметку. Инфляция в 1960-х колебалась между 2 и 4%, но к середине 1970-х превысила 10% и оставалась примерно на этом уровне в течение 1980-х.

Вскоре последовало политическое недовольство – на сцену внезапно вернулись ультраправые в лице Национального фронта. Основанная в 1972 г. Жан-Мари Ле Пеном, партия сделала своими козырями антииммиграционную риторику, расизм и антисемитизм. Поначалу Ле Пен не смог получить достаточно поддержки для участия в президентских выборах 1981 г., что избавило его от почти неминуемого разгрома. Но партия набрала силу на европейских выборах 1984 г. и парламентских выборах 1986 г., получив около 10% голосов в обоих случаях. Французский политический ландшафт стоял на пороге новой трансформации.

На фоне экономической стагнации, растущего недовольства и ультраправого экстремизма Миттеран представил серию эффектных Больших проектов. Многие из них были плодами трудов его предшественников: масштабная реставрация памятников, начатая министром культуры Мальро в 1960-х; помпезный модернистский центр искусств, заказанный Жоржем Помпиду; превращение огромного железнодорожного вокзала на набережной Орсе в музей культуры XIX века, на которое дал добро Жискар д’Эстен.

К 1986 г., когда Миттеран открывал музей Орсе, целая череда Больших проектов ждала своего часа. Со временем Париж украсили парк Ла-Виллет, стеклянная пирамида Бэй Юймина в Лувре, Институт арабского мира, Национальная библиотека (ныне Библиотека Франсуа Миттерана), колоссальная арка Дефанс на западной окраине города и Опера Бастилии. Открытие нового оперного театра на площади Бастилии специально приурочили к 1989 г. – 200-летию Французской революции, начавшейся именно в этом месте. 1989 год станет поворотным для Франции – и не только в этом отношении.

Стеклянная пирамида Лувра – один из Больших проектов, завершенных в 1989 г.

Летом 1989 г. молодой американский политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал полемическое эссе «Конец истории?». Он утверждал, что крах коммунизма предвещает глобальное торжество либерального капитализма. Эта идея принесла автору мировую славу и богатство, а также репутацию пророка, когда осенью того же года падение Берлинской стены повлекло за собой не только объединение Германии, но и свержение коммунистических режимов по всей Восточной Европе и в Советском Союзе, положив конец холодной войне, почти полвека разделявшей мир.

В том же году незначительная, казалось бы, газетная заметка неожиданно спровоцировала национальный скандал, вытеснивший с первых полос и Бастилию, и Берлин. Три молодые мусульманки марокканского происхождения отказались снять хиджаб в школе города Крей в парижском пригороде. Яростная медийная буря вокруг этого «дела о платке» обозначила нарождающиеся линии напряжения во французском обществе: проблема пригородов, место женщин в республике и интеграция иммигрантов второго поколения из бывших колоний. Этот вопрос также дал трибуну ультраправым, стремившимся вернуть Францию к политике обвинений, ненависти и обиды.

«Факты могут доказать мою неправоту, – однажды заметил де Голль одному из министров, – но мою правоту докажет история». «Но, мой генерал, – ответил министр, – я думал, что история пишется на основе фактов».

В последние годы XX в. разразились новые войны памяти, когда столкнулись соперничающие трактовки национального прошлого. К 1989 г. французская общественность, похоже, меньше интересовалась празднованием 200-летия Революции, чем осмыслением относительно недавнего исторического эпизода – режима Виши. Согласно культивируемой с 1944 г. де Голлем и другими версии Второй мировой войны, весь французский народ преданно боролся против режима Виши и нацистов. Однако в 1970–1980-х гг. факты начали разрушать этот «миф о Сопротивлении».

Четырехчасовой франко-германский фильм Марселя Офюльса «Печаль и жалость» первым поставил под сомнение официальную трактовку событий. Фильм изображал военный Клермон-Ферран, где населением управляли не столько немцы, сколько сами французы, добровольно сотрудничавшие с нацистскими оккупантами. Показанный на немецком телевидении в 1971 г., он был сочтен слишком взрывоопасным для французского эфира, хотя в кинотеатрах шел при переполненных залах. Книга американского историка Роберта Пакстона «Вишистская Франция», вышедшая годом позже, еще подробнее раскрыла тесное сотрудничество правительства Виши и его бюрократии с гитлеровской Германией в депортации евреев. Оправдания Виши, что режим пытался защитить французов от нацистских требований, всегда выглядели неубедительно. Теперь они были разоблачены как откровенная ложь.

Морис Папон и его адвокат Жан-Марк Варо в суде Бордо 14 октября 1997 г. во время процесса по обвинению в военных преступлениях против человечности

Серия судебных процессов над видными деятелями эпохи режима Виши удерживала эту тему в центре общественного внимания до конца столетия. Одним из самых громких дел стал процесс над офицером гестапо Клаусом Барби, прозванным «лионским мясником», который замучил до смерти героя Сопротивления Жана Мулена. Барби экстрадировали из Боливии и в 1987 г. судили за преступления против человечности, в первую очередь за депортацию и гибель сотен евреев, в том числе детей. Его приговорили к пожизненному заключению.

Не менее драматичным оказался затянувшийся процесс против высокопоставленного чиновника Мориса Папона. Его близость к политическим элитам – и левым, и правым – после 1945 г. позволяла ему долго вести безмятежную жизнь. Но в 1998 г. после серии предварительных разбирательств и суда его приговорили к десяти годам заключения за участие в депортации евреев из района Бордо, где он служил при режиме Виши. Его деятельность также признали преступлением против человечности.

Де Голль и его сторонники всегда утверждали, что «Французское государство» Петена было незаконным, а потому Франция не несет ответственности за его действия. Однако дело Папона показало, насколько глубоко пятно Виши проникло в послевоенные республики. Этот матерый политический инсайдер играл ключевую роль и в других мрачных главах послевоенной истории Франции: он занимал высокие посты в алжирской администрации 1950-х, когда та систематически применяла пытки против повстанцев. А как префект парижской полиции в начале 1960-х он нес прямую ответственность за применение полицией смертоносной силы против коммунистических и алжирских демонстрантов.

«Здесь топят алжирцев»

19 октября 1961 г. полиция убила задержанных алжирских демонстрантов и сбросила их тела в Сену у префектуры полиции на острове Сите в самом центре Парижа. Этот снимок сделан вскоре после трагедии, рядом с местом событий. Число погибших до сих пор точно не установлено: счет шел на десятки, а возможно, и сотни. Убийства произошли не просто при Папоне – он активно участвовал в резне и замял дело в прессе. Журналист-расследователь Жан-Люк Эноди привлек внимание общественности к этой трагедии в 1990-х гг. После осуждения Папона в 1998 г. за его вишистское прошлое мэр Парижа Бертран Делано в 2001 г. установил памятную доску на «алжирском мосту».

В 1990 г. на фоне яростных споров о Папоне и ему подобных правительство Миттерана приняло законы против преступлений на почве ненависти, включая антисемитизм, ксенофобию и отрицание холокоста. Это был первый из серии «законов памяти», призванных привести национальную память в соответствие с историческими фактами. В 1995 г., в годовщину печально известной облавы Вель д’Ив 1942 г., президент Жак Ширак официально извинился за соучастие французского государства в преследовании евреев во время Второй мировой войны. В 2001 г. приняли закон о признании геноцида армян, а затем – о признании рабства и работорговли преступлениями против человечности. Войны памяти породили законы памяти, которым суждено было преследовать дебаты о французской идентичности и в XXI в.

Почти незамеченным остался тот факт, что 1989 год ознаменовал самый длительный в Новой и Новейшей истории Франции период без войн с соседями, превысив сорок три мирных года между Франко-прусской войной 1870–1871 гг. и Первой мировой.

Интеграция французской и германской экономик в европейские структуры принесла существенные мирные дивиденды. Конец холодной войны и объединение Германии только ускорили европейскую интеграцию. После вступления Испании и Португалии в 1986 г. ЕЭС насчитывало двенадцать членов. Это число более чем удвоится, особенно после включения бывших советских восточноевропейских государств. Казалось, в единстве заключались и процветание, и безопасность.

Жесткая экономическая конкуренция в глобализированном неолиберальном мире подталкивала к дальнейшей европейской интеграции. Шенгенское соглашение 1985 г. ввело свободу передвижения внутри блока, а Маастрихтский договор 1992 г., учредивший Европейский союз, закрепил принципы общей внешней политики и политики безопасности, более тесного сотрудничества во внутренних вопросах, таких как правосудие, и введения европейского гражданства. В 2002 г. была принята единая валюта – евро.

Такие наднациональные шаги вызвали волнения в традиционно националистической Франции. Ультраправые политики ухватились за идею, что Европа попирает интересы французского народа. Этот евроскептицизм сыграл ключевую роль в убедительном отклонении предложенной европейской конституции на референдуме 2005 г. Тем не менее проблемы Великобритании, вышедшей из союза после голосования по брекситу в 2016 г., послужили серьезным предостережением. Поскольку идея «фрексита» стала куда менее привлекательной, Национальный фронт переключился на разжигание антииммигрантских настроений.

Понятия «левые» и «правые» как политические термины родились во время Французской революции. Это разделение прочно закрепилось в электоральной географии страны, причем вплоть до ХХ в. религия оставалась ключевым индикатором политических предпочтений. Более четырех пятых католиков в 1965 г. голосовали за де Голля, тогда как три четверти неверующих выбрали социалиста Миттерана. Глубоко католические регионы – Бретань, северо-восток и Центральный массив – оставались оплотами католических правых в соответствии с моделью, четко прослеживающейся с 1790-х гг.

К 1970-м гг., два века спустя, эти глубокие и устойчивые взаимосвязи начали разрушаться. Растущая секуляризация проредила ряды католических правых, а монархизм окончательно сошел со сцены. Правые начали воспринимать республику как законную форму политического устройства. Де Голль сыграл важную роль в «республиканизации» правой политики, показав, что сильный президент может быть гарантом закона и порядка. Даже ультраправые, в войну активно поддерживавшие петенизм, со временем приняли эту идею и начали позиционировать себя как более республиканских, чем сама Республика.

На французский электорат влияла и меняющаяся международная обстановка. Французская компартия традиционно была партией рабочего класса и профсоюзов, регулярно получая значительную долю голосов – четверть в послевоенные годы и редко меньше пятой части в начале 1960-х. Но ФКП потеряла поддержку после 1968 г. и избирательного союза с социалистами. Социалисты, напротив, привлекли избирателей из политического центра, включая многие общественные движения с большим числом участников событий мая 1968 г.

Сокращение членства в профсоюзах способствовало упадку коммунистов. Уровень юнионизации во Франции оказался одним из самых низких в Европе. Решающим ударом стало крушение коммунистических партий в Советском Союзе и Восточной Европе. Внутрипартийные реформы не смогли остановить распад. Доля ФКП в национальном голосовании застряла на уровне около 5%.

Потери коммунистов обернулись выигрышем для Национального фронта. Изменения политической карты отражали перемены во французской экономике. С 1970-х гг. характерный для западных экономик долгосрочный переход рабочих мест в сферу услуг неуклонно подтачивал сельское хозяйство и промышленность. Вялый рост и перенос производства за рубеж вызвали крах коммунистической поддержки в районах с традиционно большим рабочим электоратом. Закрывались шахты и заводы в угольных и сталелитейных регионах северо-востока, в так называемом красном поясе рабочих кварталов вокруг Парижа и в промышленных анклавах юга. Независимые фермеры и особенно виноградари перетекали от левых партий к Национальному фронту. Присутствие у Средиземноморья большого числа «черноногих» – белых поселенцев, покинувших Алжир после 1962 г., – помогло укрепить позиции ультраправых в регионе, который когда-то называли «красным югом».

Во всех этих регионах высокий уровень безработицы (около 8% после пика 1990-х гг.) также способствовал разочарованию избирателей в традиционных партиях. Парадоксально, но экономическая реструктуризация и сокращение рабочей силы повысили производительность. Франция стала одним из крупнейших мировых экспортеров продовольствия. И все же возврата к «славному тридцатилетию» не будет.

Несмотря на все трудности последних десятилетий, Франция остается влиятельной мировой державой. Она сохраняет место постоянного члена Совета Безопасности ООН и входит в «Большую семерку» (G7) с момента ее создания как G6 в 1975 г. Франция – седьмая экономика мира, соперничающая с Великобританией за второе место в Европе после Германии. Она входит в девятку государств, обладающих ядерным оружием, и вернулась к оперативному участию в НАТО.

Франция активно выполняет миротворческие функции в кризисных регионах – Африке, на Ближнем Востоке и даже в Европе после распада Югославии. Она играет ключевую роль во многих международных организациях, включая ЮНЕСКО со штаб-квартирой в Париже. Французский язык имеет официальный статус не только в ЮНЕСКО, но и в ООН, ЕС и ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития).

Колониальное прошлое Франции укрепляет ее глобальное присутствие. Почти три миллиона человек живут на ее далеких крошечных заморских территориях. Важнейшие из них – так называемые заморские департаменты и регионы и заморские сообщества, известные как ДРОМ-КОМ (DROM-COM). ДРОМы – это в основном остатки первой колониальной империи Франции: Гваделупа, Мартиника и Французская Гвиана в Карибском бассейне, а также Реюньон в Индийском океане. Среди КОМов наиболее значительны Французская Полинезия (включая Таити) и Новая Каледония. Уровень жизни там ниже, чем в материковой Франции, а безработицы в некоторых случаях очень высок, но положение обычно лучше, чем в соседних государствах.

Передачу полномочий заморским территориям ускорил откровенно неоколониальный характер некоторых французских инициатив. Использование части Французской Полинезии для ядерных испытаний с 1960-х по 1990-е гг. вряд ли расположило к Франции местных жителей, особенно когда выяснилось, что радиоактивные осадки в регионе были намного сильнее, чем считалось изначально. С середины 1970-х коренное канакское население Новой Каледонии активно требует независимости. Годы темных махинаций в Африке под вывеской «Франсафрика» также породили мощные движения за независимость в бывшей французской Западной и Центральной Африке. В начале 2020-х панафриканские идеи – подпитываемые умелым использованием российской и китайской «мягкой силы» – вновь зазвучали в дебатах в бывших французских владениях к югу от Сахары. Подъем исламистских движений в регионе также подорвал сильные позиции Франции.

Испытание 914-килотонной бомбы Licorne («Единорог») на атолле Муруроа во Французской Полинезии. 3 июля 1970 г.

Франкофония

Если в метрополии насчитывается около 66 миллионов франкофонов, то во всем мире их около 250 миллионов. Французский признан официальным языком в двадцати восьми странах. Шесть-семь из них – независимые европейские государства, но остальные сосредоточены в бывших французских и бельгийских колониях Африки и на Гаити, где французский и креольский были объявлены официальными языками еще в конституции 1804 г.

Французский остался основным языком франкофонных сообществ, брошенных на произвол судьбы после утраты первой колониальной империи, – например, в Квебеке и Монреале после 1763 г. Южнее французские колонизаторы смешались с коренными американцами и африканскими рабами, образовав гибридные креольские культуры в Луизиане и на американском Юге, а французские креольские языки возникли в других частях Карибского бассейна и Антильских островов. Подобная креолизация произошла на Мадагаскаре и во французских анклавах вроде Пондишери в Британской Индии.

Мировое присутствие французского языка поддерживают Международная организация франкофонии, финансируемые государством Французский институт и Альянс Франсез, а также государственные радиовещательные компании. Высказываются предположения, что французский однажды может вытеснить английский как главный мировой язык, хотя это скорее выдача желаемого за действительное, чем реальная тенденция. Более того, в бывших французских колониях Африки набирает силу движение за переход на английский как основной язык школьного обучения.

В конце 2010-х гг. Францию признали ведущим проводником глобальной «мягкой силы». Во многом это заслуга ее статуса самого посещаемого туристического направления в мире. Помимо очевидных парижских достопримечательностей, страна располагает 50 объектами всемирного наследия – третий показатель после Италии и Китая. «Гастрономическая трапеза французов» и «Ремесленное мастерство и культура приготовления багета» включены в Репрезентативный список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО – красноречивое напоминание о неизменном глобальном влиянии и престиже французской кухни.

Реклама «Кока-Колы» в Атласских горах. В таких странах, как Марокко, наблюдается соперничество между американским и французским культурным влиянием

Главным соперником Франции в рейтингах «мягкой силы» остаются Соединенные Штаты. От возмущения послевоенной «кока-колонизацией» до последних нападок на неолиберализм – очернение американской культуры давно стало неотъемлемой частью современной французской жизни. Парадоксально, но эта неприязнь сочетается с пылким, порой некритичным восхищением. Несмотря на заслуженную репутацию Франции в кинематографе, кассовые сборы показывают куда более высокую посещаемость голливудских фильмов. Французская потребительская культура всегда имела сильный американский привкус.

Антиамериканизм приобрел новые оттенки в эпоху глобализации, которую многие считают служащей коммерческим интересам США в ущерб французским политическим традициям. Если раньше враждебность к США главным образом проявляли коммунисты, то теперь знамя подхватили ультраправые. Антиамериканские настроения по-прежнему сохраняются в политических дискуссиях о французской автономии и национальной идентичности, периодически выливаясь в яростные нападки на использование английского языка и франглийского жаргона. Впрочем, эти вспышки идут на убыль – похоже, Французская академия осознаёт, что проигрывает битву за «чистый» французский язык. Английский занимает во французской культурной жизни больше места, чем когда-либо.

Войны памяти, начавшиеся в 1970-х, не искоренили ксенофобию и антисемитизм из французской политической жизни. Скорее наоборот – за прошедшие десятилетия оба явления усилились. Заявление Жан-Мари Ле Пена в 1987 г., что газовые камеры были «незначительной деталью» в истории Второй мировой войны, напомнило о стойких антисемитских настроениях ультраправых, но на практике Национальный фронт сосредоточил огонь на иммигрантах из арабского мира, преимущественно из бывших североафриканских колоний.

Другие правые партии также пытались извлечь электоральную выгоду из темы иммиграции. С 1986 по 1993 г. консервативный министр внутренних дел Шарль Паскуа провел серию жестких законов, усложнявших воссоединение семей и облегчавших депортацию тех, кто не имел законных оснований для пребывания в стране. Левые протесты против законов Паскуа вывели на авансцену движение SOS-Racisme и сопровождались демонстрациями солидарности с «людьми без документов». И тем не менее враждебность к чужакам, похоже, все глубже укореняется в части французской политической культуры.

В 1968 г. около 6,5% населения Франции родилось за границей. В 2021 г. этот показатель составил 10%. В 1960-х гг. большинство иммигрантов прибывало из Южной Европы. Официальный сбор данных об этнической принадлежности запретили в 1978 г., поскольку он напоминал расовое и антисемитское профилирование времен режима Виши. Из-за этого точные обобщения невозможны, но, по всей видимости, от трех до пяти миллионов составляют мусульмане, многие из бывших колоний Северной Африки – особенно Алжира, Марокко и Туниса. Именно они и другие новые выходцы из Африки становятся главными мишенями антииммигрантской риторики, которая во многом строится вокруг понятия «секуляризм» (лаисите).

Ультраправые умело связывают любое предполагаемое нежелание мусульман следовать «республиканским» идеям интеграции во французскую культуру с ростом воинствующего и фундаменталистского ислама в мире. Фетва 1989 г. против «Сатанинских стихов» британского писателя Салмана Рушди произвела сильное впечатление во Франции. Тревогу усилили война в Персидском заливе 1990–1991 гг., теракты 11 сентября в США (2001) и война в Ираке (2003). Взрывы исламистов на станции метро «Сен-Мишель» в Париже в 1995 г. и другие инциденты превратили международную проблему в острый внутренний вопрос.

Сразу после скандала с платком 1989 г. решения о допустимости мусульманской одежды в школах оставляли на усмотрение учителей. Давление ультраправых вывело тему на национальный уровень, особенно при президентстве правого политика, бывшего мэра Парижа Жака Ширака. С 2004 г. ввели общенациональный запрет на «демонстративные» религиозные символы. В 2011 г. его распространили на все подобные знаки. На местах спорили даже о том, можно ли родителям в платках появляться на школьной территории.

Правый мейнстрим единодушно поддержал запрет, но он расколол левых. Многие феминистки заняли жесткую просветскую позицию, считая хиджаб и другую мусульманскую одежду символами патриархального угнетения женщин. Их аргументы помогли легитимизировать закон 2010 г., запретивший ношение закрывающих лицо одеяний – бурки и никаба – в любых общественных местах. Медийная шумиха 2017 г. вокруг «буркини» на пляжах напомнила, что проблема не утратила актуальности и вызывает разногласия.

Banlieue («банльё») может соперничать с laïcité за звание главного слова современной эпохи. За последний век население центрального Парижа сократилось на треть – до чуть более 2 миллионов. Между тем агломерация разрослась почти до 11 миллионов – около одной шестой всего населения Франции в 2020 г. Такая субурбанизация характерна для большинства французских городов: джентрификация центра вытесняет рабочие семьи на городскую периферию. Первоначально этих городских мигрантов селили в «больших ансамблях» – микрорайонах из многоэтажек, которые строили с конца 1950-х. На окраинах Парижа создали новые города – Эври, Сержи, Марн-ля-Валле и другие – чтобы принять семьи из центра, а также приезжих из провинции и из-за границы. Отчуждающий эффект этих безликих полугородских гетто усугублялся износом зданий, нехваткой инфраструктуры и ухода, а также огромным числом новых жителей.

В конце XX в. растущая безработица больно ударила по пригородам. В банльё она намного превышала средний показатель по стране, особенно среди молодежи. Мелкая преступность и бандитизм расцвели там, где безработица достигала 30, а то и 40%. С 1996 г. правительство инвестировало в обновление городских районов, отнесенных к категории ZUS – «чувствительных городских зон». Но проблема никуда не делась.

Горькое социальное отчаяние, выраженное во французском хип-хопе, периодически выплескивалось в коллективное насилие. В 2005 г. гнев достиг предела, когда гибель двух подростков, загнанных полицией на электроподстанцию в парижском пригороде Клиши-су-Буа, привела к трем неделям беспорядков по всей стране. Бунты вспыхнули более чем в 300 местах, нанеся огромный ущерб сотням зданий, сопровождаясь массовыми поджогами автомобилей и человеческими жертвами. Тогдашний министр внутренних дел Николя Саркози назвал бунтовщиков «отбросами», явно не стремясь успокоить страсти. Не помогли и последовавшие рефлекторные антииммигрантские меры.

В подобных обстоятельствах участие Саркози в войнах памяти привело к пагубным последствиям: закон 2005 г. о признании вклада французских колонистов в историю Франции. Похвала новым «законом памяти» положительных сторон колониализма – подачка избирателям-«черноногим», симпатизирующим Национальному фронту, – вызвала всеобщее возмущение. Формулировку отозвали год спустя. В 2017 г. кандидат в президенты Эммануэль Макрон назвал французскую колонизацию Алжира преступлением против человечности. Но если он думал, что ставит точку в старых спорах, то ошибался.

В 2015 г. городское насилие обрело зловещий характер, когда в январе были убиты журналисты скандально-дерзкого сатирического журнала Charlie Hebdo. А в ноябре того же года теракт в концертном зале «Батаклан» унес жизни более ста молодых людей. Насилие шокировало еще и тем, что исполнителями были не иностранные террористы, а по большей части радикализованные граждане Франции и Бельгии. Эти события усилили ярость ультраправых против иммигрантов и потрясли весь мир, о чем свидетельствовали массовые демонстрации в поддержку жертв.

Вольтер и Шарли

11 января 2016 г. на площади Республики собралось полтора миллиона человек, чтобы почтить память жертв терактов 2015 г. в Париже. Массовая демонстрация солидарности также утвердила принцип свободы слова, впервые провозглашенный Францией в эпоху Просвещения. Внезапно возник ажиотажный спрос на переиздания вольтеровского «Трактата о веротерпимости» (1763). Казалось, сквозь века тень Вольтера провозглашает: «Я – Шарли».

Самоанализ, последовавший за парижскими терактами, затронул глубинную ностальгию, тлевшую во французской культурной жизни с 1970-х гг. Едва закончилось «славное тридцатилетие», как бестселлер Алена Пейрефитта «Французская болезнь» (1975) положил начало жанру самокопания, расцветшему в последующие годы. Тоска по золотому веку экономического роста и социального прогресса присутствовала во всем: от политики и промышленности до разговоров об утрате Францией места в мировой литературе, философии и культуре.

«Деклинизм» объединил авторов всех политических взглядов, оплакивавших «французское кораблекрушение», «неумолимый упадок» Франции, «поражение французской мысли», «падение Франции», «закат французской культуры» и так далее. Критики обвиняли французское государство в отказе от статуса великой державы, в предательстве исторической роли защитника национальных интересов и идентичности как внутри страны, так и за рубежом. Особенно их возмущала готовность государства уступать групповым интересам. Французский республиканизм, заявляли они, должен быть неуязвим для любых форм «коммунитаризма» (communautarisme).

Термин «коммунитаризм», появившийся в 1980-х, но вошедший в обиход лишь недавно, обозначает то, что в англоязычных странах назвали бы мультикультурализмом или политикой идентичности. С середины 2010-х его тесно связывают с идеей «вокизма». В американском контексте «быть woke» означало бдительность в вопросах социальной справедливости и неравенства. Но во Франции – как и в Британии – вокизм стал уничижительным обозначением любого мнимого морализаторства. Считалось, что le wokisme маскирует групповые интересы и угрожает свободе слова и равенству.

Политику приоритетной поддержки образования в бедных, этнически разнообразных районах яростно атаковали как коммунитаристскую.

Как показывают эти примеры, антикоммунитаризм быстро распространился от политики и культуры на биологию и сексуальность. Под удар попали и права женщин. Так называемый закон о паритете 2000 г. требовал, чтобы политические партии включали 50% женщин в избирательные списки. Но несмотря на первоначальный рост женского представительства, женщины продолжают сильно отставать от мужчин в оплате труда и карьерном росте как в политике, так и в других сферах общественной жизни. Движение #MeToo, которое с 2017 г. во Франции шло под хештегом #BalanceTonPorc («сдай своего свина»), поначалу получило народную поддержку. Но вскоре оно стало мишенью правой критики и общественной реакции во главе со знаменитостями вроде бывшей кинозвезды Катрин Денёв.

Недоверие к политике идентичности и мультикультурализму обострило проблему национальной идентичности. Обвинения в коммунитаризме обрушились на мусульманскую общину, всколыхнув конфликт о платках 1989 г. Во имя священного республиканского принципа секуляризма коммунитаризм стал оружием против любых намеков на особое отношение к мусульманам. Идеологи ультраправых отождествляли ислам с исламизмом, утверждая, что религиозный фундаментализм захватывает французскую нацию.

Марин Ле Пен, принявшая в 2011 г. руководство Национальным фронтом от отца с целью «детоксикации» бренда, сравнила мусульман, молящихся на улицах, с нацистскими оккупантами. На протяжении 2010-х популистский журналист и телеведущий Эрик Земмур еще больше накалял обстановку возмутительными нападками на «внутреннего врага». В своей версии деклинизма – широко читаемой книге «Французское самоубийство» (2014) – он обрушился на властные элиты за следование «феминистской, эгалитарной повестке идентичности», которая ставит страну на колени. Он поносил поколение мая 68-го и с поразительной дерзостью защищал действия режима Виши и Петена в отношении евреев.

В 2021 г. Земмур полностью принял теорию «великого замещения» ультраправого идеолога Рено Камю, согласно которой существует заговор с целью заменить коренных французов нетерпимыми мусульманами. Подлинная Франция, утверждал он, ослаблена декадансом и разложением и может рухнуть под натиском «исламистской» угрозы. В 2022 г. президентская кампания Земмура потерпела крах. И все же белый супрематизм открыто вернулся во французскую политику, а центр тяжести общественных дебатов сместился еще правее.

Государство уже обвиняли в подчинении французских интересов «англосаксонской» экономической философии неолиберализма. Кризис еврозоны, спровоцированный масштабным банковским крахом 2008 г., усилил критику как неолиберальных идей, так и самого Европейского союза. В последовавшее десятилетие экономических потрясений уровень жизни большинства населения резко упал.

На деле французское правительство оказалось менее подвержено идеям невмешательства в экономику, чем утверждалось. Первые меры президента Николя Саркози по спасению банков и масштабной поддержке пострадавшего бизнеса вполне соответствовали французской дирижистской традиции. Однако из-за огромных расходов у правительства оказалось мало возможностей и желания предпринимать более широкие действия. Жесткая экономия стала новым девизом.

Правление и правоцентриста Саркози с 2007 г., и мягкого, лишенного харизмы социалиста Франсуа Олланда с 2012 г. оказалось фатально отравлено последствиями политики жесткой экономии. При всех расхождениях в конкретных вопросах оба придерживались бюджетной ортодоксии – и дорого за это заплатили. Что необычно для Пятой республики, ни один из них не удержался на второй срок. В 2012 г. Саркози проиграл во втором туре, а в 2017 г., учитывая общественное мнение, Олланд снял свою кандидатуру.

Народное недовольство обрушилось на политическую систему серией совершенно неожиданных ударов. Первым стала победа полного аутсайдера на президентских выборах 2017 г. Выходец из банковской сферы, Эммануэль Макрон был министром экономики при Олланде с 2014 по 2016 г. Воспользовавшись непопулярностью президента, он основал собственную центристскую проевропейскую партию «Вперед, Республика!». Избиратели массово покинули социалистов и правоцентристов, выведя его во второй тур президентских выборов. С этого момента победа Макрона над Марин Ле Пен из Национального фронта была предрешена, хотя она набрала больше голосов, чем ее отец в 2002 г. В 39 лет Макрон стал самым молодым главой французского государства со времен Наполеона.

Избрание Макрона обнажило глубину недовольства французов традиционной партийной системой. Это подтвердили последовавшие парламентские выборы 2017 г. «Вперед!..» Макрона одержала убедительную победу, получив почти 30% голосов и солидное большинство в Национальном собрании. Центристы понесли потери, но левые пострадали еще больше – социалисты показали худший результат за всю историю. Хотя Национальный фронт Ле Пен набрал много голосов, избирательная система оставила ему лишь горстку депутатских мест.

Взгляд из-за рубежа: Макрон в образе Наполеона на карнавальном шествии в Розовый понедельник. Майнц, 12 февраля 2018 г.

Победы Макрона и «Вперед!..» оказались первыми из нескольких тектонических сдвигов во французской политической жизни. Вторым стал эпизод с «желтыми жилетами». Это крайне необычное низовое протестное движение возникло вскоре после выборов в ответ на планы повысить налоги на бензин в рамках более широкой экологической стратегии. 17 ноября 2018 г. почти 300 000 демонстрантов словно из ниоткуда появились в светоотражающих жилетах, которые все автомобилисты во Франции обязаны возить с собой. Излюбленной тактикой стала блокада круговых развязок, а для мобилизации перед выходом на улицы использовались социальные сети. За следующий год по всей стране прошло около 50 000 протестов и демонстраций «желтых жилетов».

Кто такие «желтые жилеты»?

«Желтые жилеты» представляли собой движение совершенно особого рода. Это не было молодежным восстанием, как в 1968 г. Оно не зародилось в центре города, как большинство крупных бунтов прошлого, и не вышло из неблагополучных банльё. Участниками были преимущественно белые трудящиеся из сельской местности и окраин крупных городов. Женщины, особенно матери-одиночки, были представлены непропорционально широко. Удивительно, но лишь немногие активисты имели до этого связи с политическими партиями или профсоюзами, и они отвергали попытки всех крупных партий привлечь их на свою сторону. Большинство протестующих принадлежало к так называемому прекариату – людям, имеющим работу, но находящимся в крайне уязвимом положении на грани нищеты.

В основе движения «желтых жилетов» лежала идея социальной справедливости в широком смысле. Экономический застой после финансового краха 2008 г. и десятилетие жесткой экономии усугубили неравенство. Во время «славного тридцатилетия» средние зарплаты росли более чем на 3% в год. Теперь рост зарплат едва дотягивал до 1% или даже меньше. При этом если средний доход 99% французов с 1983 по 2015 г. вырос примерно на 25%, то доход богатейшего 1% удвоился. Казалось, для самых богатых «славное тридцатилетие» так и не закончилось.

Макрон не оправдывал надежд тех, кто видел в нем провиденциального лидера. Скорее интеллектуал, чем харизматик, он явно не умел найти общий язык с народом и производил впечатление высокомерного человека, глухого к социальным нуждам. Но размах протестов «желтых жилетов» и их общественная поддержка заставили «президента богатых» действовать. Он предложил пакет реформ, заморозку цен и другие меры такого масштаба, какого не добивалась ни одна партия или профсоюз десятилетиями. План сработал. Протестное движение вскоре выдохлось, его акции выродились в массовые беспорядки в центрах городов, к которым присоединились ультраправые громилы.

В 2022 г. избиратели нанесли политическому истеблишменту новый удар. Хотя на президентских выборах явка превысила 70%, на парламентских она впервые упала ниже 50%. Этот показатель снижался с 1990-х гг. Вслед за протестами «желтых жилетов» такой провал указывал на тревожный разрыв между социальными запросами и политическими партиями, претендующими на представительство народа.

В 2022 г. главным соперником Макрона в борьбе за президентство стала Марин Ле Пен, которая сама отбилась от крайне правого конкурента – Эрика Земмура с его нативистской партией «Реконкиста». Второй тур с Макроном прошел с меньшим отрывом, чем в 2017 г. Но настоящий успех ультраправых проявился на парламентских выборах. Хотя переименованная партия Макрона «Возрождение» осталась крупнейшей фракцией, она не получила большинства. Сделав Макрона большой надеждой 2017 г., избиратели теперь решили спустить его с небес на землю.

Напротив, «Национальному объединению» (как теперь называется бывший Национальный фронт) удалось увеличить и долю голосов, и число депутатов при изначально слабой позиции. Левая коалиция зеленых – Новый экологический и социальный народный союз (NUPES) – выступила лучше и стала главной оппозиционной силой. Но взрывной темперамент и эксцентричные взгляды экс-социалиста Жан-Люка Меланшона, сколотившего эту группу, ставили под сомнение ее перспективы и долговечность.

Электоральный триумф Макрона в 2017 г., «желтые жилеты» в 2018 г. и подъем ультраправых в 2022 г. в совокупности нанесли сокрушительный удар по политическому истеблишменту Франции. Некоторые черты этих перемен – растущее разочарование в политике, ослабление левых и сдвиг к правому популизму – совпадали с тенденциями в других странах Европы и мира. Но остальные были чисто французскими.

В частности, терпение малообеспеченных избирателей подходило к концу. Многие рабочие переключались с левых на ультралевых, а затем на ультраправых, но часто это происходило потому, что их предприятия пострадали от последствий глобализации. Их долгосрочные электоральные предпочтения оставались неопределенными. Хотя иммигранты и политика идентичности занимали первые полосы, многих избирателей эти вопросы волновали меньше, чем журналистов. За медийной круговертью экономические и социальные проблемы по-прежнему имели значение для большинства людей.

Кроме внутренних проблем на французскую экономику оказали мощное давление два внешних кризиса: пандемия COVID–19 и конфликт на Украине в 2022 г. Франция – одна из европейских стран, наиболее пострадавших от вируса. Две главные волны пандемии 2020–2021 гг. стали суровым испытанием для системы здравоохранения и экстренных служб страны, чье качество значительно превосходило международные стандарты.

Почти опустевшая площадь Трокадеро после введения ограничений из-за COVID–19. Париж, март 2020 г.

Хотя оперативная реакция правительства смягчила первый удар, пандемия выявила бюрократические слабости, ставшие еще опаснее после появления и производства вакцин. Эффективность вакцинации также снизилась из-за массового недовольства правительственным планом. Во Франции больше, нежели в других европейских странах, не доверяли вакцинам. Похоже, это было связано не столько с враждебностью к науке, сколько с растущим недоверием к политическим элитам.

С самого начала пандемии Макрон объявил две цели правительственной стратегии: спасти как можно больше жизней и не допустить краха экономики, включая сектор здравоохранения. Как и во всем мире, совместить эти конкурирующие задачи оказалось трудно. Требовались огромные вложения, чтобы поддержать бизнес и помочь семьям. Но слишком поспешное ослабление санитарных мер ради перезапуска экономики привело к новой вспышке заболеваний и второму периоду изоляции.

В 2022 г. заболеваемость пошла на убыль, показатели смертности были ниже, чем в большинстве сопоставимых стран, и экономика осторожно начала восстанавливаться. Но именно в этот момент она получила новый сокрушительный удар – Специальная военная операция на Украине. Франция и весь ЕС оказали Украине военную и финансовую поддержку. Однако противостояние с Россией дорого обошлось: прекратились поставки российских нефти и газа в Западную Европу. Цены на энергоносители взлетели по всему континенту, вызвав невиданную десятилетиями инфляцию и уничтожив надежды на быстрое постковидное восстановление.

Украинский кризис перекроил европейскую карту, вернув к жизни установки и политику времен холодной войны. Спецоперация также обнажила уязвимость энергетической безопасности Франции, требуя решительных действий. Макрон ограничил цены на энергоносители для защиты малообеспеченных, но эта мера была слишком затратной, чтобы стать долгосрочной.

И COVID, и украинский кризис привлекли внимание к вопросу, все более актуальному в повестке дня – окружающей среде. От последствий изменения климата было не укрыться, оно вызывало бедствия от вспышек болезней до неурожаев. Очевидной угрозой для Франции стали последовательные волны жары с 2010-х гг., влиявшие на уровень загрязнения и урожайность. К этим проблемам добавились растущий риск наводнений из-за экстремальных осадков и разрушение береговой защиты из-за повышения уровня моря.

К счастью, изменения климата во Франции отрицают немногие: опросы показывали, что французов глобальное потепление беспокоит больше остальных европейцев. Выработать эффективный ответ на климатический вызов было непросто, особенно учитывая растущее недоверие населения к правительству. Но ратифицированное на международном уровне Парижское климатическое соглашение 2015 г. задало вдохновляющий пример. Призывы к «зеленому восстановлению» после кризисов COVID и Украины нашли отклик как в правительстве, так и в обществе в целом.

В начале 2020-х гг. французское правительство изо всех сил пыталось справиться с огромным набором многогранных проблем – от борьбы с эпидемиями и изменением климата до конфликтов в Украине и Газе. Даже относительно скромные реформы «макрономики» вызывали раздражение у значительной части населения. Попытки пенсионной реформы в 2023 г. породили массовое возмущение. Его усугубило крайне жестокое применение полицией силы для разгона последовавших демонстраций.

Решение Макрона провести изменения вопреки сопротивлению парламента вызвало общественную неприязнь и обвинения в заигрывании с ультраправым электоратом. Его попытка вернуть популярность, закрепив в конституции право женщин на аборт, стала важным прогрессивным шагом – первым в мире. Но она не повлияла на его рейтинги, что показали катастрофические результаты европейских выборов в начале июня 2024 г., где ультраправые получили тревожно большую долю голосов.

В ответ на поражение Макрон пошел ва-банк и объявил досрочные парламентские выборы. Результаты вряд ли можно назвать воодушевляющими. «Национальное объединение» лидировало в первом туре с 33% голосов. Но реальная перспектива первого ультраправого правительства со времен Виши мобилизовала левых на превентивные действия. Социалисты, зеленые, коммунисты и другие левые группы объединились под исторически значимым названием «Новый народный фронт».

Избирательная кампания была короткой и ожесточенной. Марин Ле Пен в какой-то степени «детоксифицировала» старую партию отца. Открытый антисемитизм и завуалированный неонацизм исчезли из риторики, партия формально расширила права меньшинств, права женщин и отмену смертной казни. О «фрексите» тоже больше не говорили. Но популистский национализм партии по-прежнему проявлялся в безудержной ксенофобии, жесткой позиции по иммиграции и требованиях «национального приоритета» в вопросах занятости, социального обеспечения и жилья.

«Франция – лоскутное одеяло миграции». Сторонники Нового народного фронта празднуют победу во втором туре выборов на площади Республики в центре Парижа. Июль 2024 г.

Кампания вызвала самую высокую явку на парламентских выборах с 1997 г. В итоге ультраправые все еще лидировали по числу голосов, но не набрали достаточно для большинства. Более того, их парламентское представительство оказалось меньше, чем у левого Нового народного фронта и новой центристской группировки Макрона «Вместе». Выборы 2024 г. привели к расколу на три части, где ни одна партия не могла получить большинство в одиночку. Не способный или не желающий преодолеть тупик, Макрон отложил решение, объявив перемирие до окончания Олимпийских игр.

Олимпийские и Паралимпийские игры 2024 г. в Париже, начавшиеся всего через две недели после выборов, казалось, дали правительству Макрона шанс на реабилитацию. Игры стали грандиозным карнавалом «мягкой силы» – международным событием такого масштаба, с которым Франция справляется блестяще. Несмотря на фактическое закрытие центра города по соображениям безопасности, мероприятие позволило Парижу показать себя в традициях великих всемирных выставок прошлого.

При всей помпезности и блеске церемонии открытия глубинные проблемы французского общества просочились за стены стадионов. Едва отгремев оскорблениями в адрес игроков иностранного происхождения на чемпионате Европы по футболу, ультраправые обрушились на французско-малийскую певицу Аю Накамуру – самую прослушиваемую исполнительницу Франции, когда ее предложили для открытия Игр. Одновременно правительство, казалось, позаимствовало методы из арсенала ультраправых, запретив своим спортсменкам-мусульманкам носить хиджаб – единственная страна-участница, поступившая так. Лаиците вела страну, которая всего за несколько месяцев до этого первой в истории закрепила право на аборт в конституции, к странным и парадоксальным крайностям.

Зинедин Зидан, символ мультикультурной Франции, принимает факел на церемонии открытия Олимпийских игр в Париже. 26 июля 2024 г.

В конечном счете Францию миновало унижение – ультраправое правительство не председательствовало на самом популярном мировом событии. К тому же успех Игр – с солидным урожаем медалей для Франции – вызвал теплые чувства у парижан и гостей, дав передышку от большой (и мелкой) политики и повседневных забот. «Можно быть вместе и быть счастливыми!» – сказала мэр Парижа социалистка Анн Идальго с облегчением и, вероятно, некоторым недоверием.

Эта истина подверглась суровой проверке после окончания олимпийского перемирия. За возобновлением политической круговерти настал короткий момент тишины: 11 января 2025 г. Идальго и Макрон возложили венки у места, где располагалась редакция Charlie Hebdo. В десятую годовщину теракта Франция оказалась перед неопределенным будущим, вынужденная бороться с призраками тревожного прошлого и одновременно сохранять извечную открытость внешнему миру – ту самую, что сделала страну такой, какая она есть: богатым переплетением людей, идей, явлений; сложным, вызывающим раздражение, но и одновременно вдохновение обществом, которое все так же остается источником восхищения.