Кузьмин умер на рассвете.

Костя вынес из сруба жестянку с тёмной водой, выплеснул под корни и вернулся с чистой. В дверях остановился, прижав кружку к груди. По тому, как он смотрел мимо меня, я всё понял раньше, чем Даша убрала руки с шеи Кузьмина.

Она сидела у нар на коленях. Всю ночь меняла мокрые тряпки, поила его с ложки, растирала ступни. Ерёмин лежал в соседнем срубе под шинелью; теперь рядом с ним появлялось второе место.

Опять.

Даша накрыла Кузьмина до подбородка, потом до лица. Поднялась не сразу: сначала упёрлась ладонями в край нар, словно ждала, что ноги вспомнят, как держать тело.

Я вышел к порогу и сел на нижнее бревно. Лазарет был её. Последнее слово там тоже её. А мне оставалось ждать, пока она сама переступит через порог.

Николай всплыл в памяти без приглашения: мокрая гимнастёрка, грудь под повязкой, Дашины пальцы, которые всё время искали пульс. Что между ними было, я так и не узнал. Знал другое: после него она перестала обещать людям жизнь. Теперь даже это не помогало.

Даша вышла через минуту. В одной руке держала тряпицу, другой тёрла ладонь о подол. Ярко, зло, до красноты, будто кровь можно было снять вместе с кожей.

— Ушёл, — она остановилась у косяка, продолжая тереть большой палец. — Под утро дыхание стало реже. Потом захрипел и всё.

Я поднялся, взял чистый край тряпицы и накрыл им её пальцы. Даша дёрнула руку на себя, но я удержал ткань, саму руку не сжимая.

— Ты довела его сюда живым, — я кивнул на сруб. — Согрела. Напоила. Всю ночь держала дыхание. Больше у нас были кипяток, тряпки и две руки. Ты использовала всё.

— Если бы мы вернулись на день раньше, — Даша вырвала тряпицу и скомкала её в кулаке. — Если бы я раньше промыла, раньше сбила жар… Он бы выжил, Стас.

— У него болезнь уже съела всё, чем человек держится за жизнь. Ты видела, каким он был лёгким.

— Видела! — она ткнула скомканной тряпкой мне в грудь и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. — Я ещё Ерёмина видела. На русле. Один вдох, потом пусто. Я держала ему челюсть, Костя держал голову, а ты стоял и считал!

За её спиной Костя опустил глаза в кружку. Вода дрожала в ней мелкими кругами.

— Потому что кто-то должен был считать, — я забрал у него кружку и поставил на землю. — И кто-то должен был остановить колонну ровно настолько, чтобы живые дошли до этих нар.

— Живые? — Даша провела запястьем по щеке, размазав мокрый след. — Воронов получил твой последний порошок и умер. Гаврилова тащили через чащу, пока Костя не понял, что несёт мёртвого. Прохор остался на скате. Ерёмин перестал дышать у старого русла. Кузьмин умер здесь, в тепле. Сколько ещё должно умереть твоих бойцов, чтобы ты понял: следующим можешь быть ты?

Она смотрела уже не на меня — слушала хрип, который поднимался у меня в груди на каждом глубоком вдохе.

— Иди приляг, Даш, — я поднял кружку и протянул Косте. — Хотя бы час. Кузьмину ты уже ничего не должна. Остальным нужна с руками, которые слушаются.

— Ты мне это предлагаешь? — Даша сжала кулаки, и мокрая тряпица снова потемнела между пальцев. — Ты себя видел?

— Каждое утро. Зрелище дрянь.

У неё дёрнулся угол рта — только не в улыбке. Злость на секунду споткнулась, потом вернулась.

— Ещё раз полезешь один в воду, я тебя свяжу. Сама. К этим нарам.

— Верёвки Фролу покажешь. Он плохой узел не примет.

Даша выдохнула сквозь зубы, развернулась и пошла к роднику. Шагала быстро, наступая на корни так, будто каждый был виноват отдельно.

Я удерживать её не стал. Злость на командира — топливо расходное, горит быстро. Злость на себя — другая порода: тлеет долго и жжёт изнутри. Даша уже дошла до неё. Теперь оставалось пережить дым.

Хомутов сидел у порога и слышал всё. Голову не поднимал, но я видел по его кулакам, как он злился. Понятное дело, что не на меня, а на жизнь и на то, что происходило вокруг.

Я обошёл нижний край острова, проверил подход со стороны старого русла и возвращался по камышу, когда сигнальная верёвка дёрнулась. Три коротких рывка, пауза, один длинный.

Петя увидел что-то с сосны.

Я прибавил шагу и вылез к сходне мокрый по грудь. Петя уже стоял у дерева. Кот торчал у него за пазухой — уши да рыжая макушка. Мальчишка одной рукой прижимал Мурзика, другой держал верёвку; костяшки побелели.

— Докладывай, — я стряхнул воду с рукавов и посмотрел туда, куда он всё время косился.

— Юго-восток, за грядой. Два столба дыма, между ними шагов триста, если по той стороне считать. Первый чёрный, жирный. Второй серее и его ветром тянет к северу. Птицы поднялись над обоими, потом ушли к нам. Огня с моей сосны не видно. Выстрелов тоже не слышал.

— Ветер давно повернул?

Петя отпустил верёвку, поднял мокрый палец и сверился с верхушками камыша.

— Когда полез, дул от нас. Пока сидел, пошёл сбоку, от Кукуевки к Чёрной топи. Столбы сначала стояли прямо.

Не дымовая точка из мокрого лапника. Та дала бы один низкий столб и расползлась бы над кустами. Здесь горело что-то большое. Или сразу два больших очага.

— Чук! — я снял ремень автомата с плеча и отдал подбежавшему пацану. — Нижнюю ветку держи. Если нога поедет — толкаешь меня к стволу, а не вниз.

Сосна рядом с Петиной была ниже и сучковатее. Я поднялся только до первого просвета. Хватило. Поверх камышей, за тёмной гривой, ворочались два столба: левый густой, почти чёрный, правый растрёпанный ветром. Между ними вспыхивало красное, исчезало и появлялось снова.

Кукуевка горела. Или то, что стояло на её месте.

На спуске правая нога сорвалась с мокрого сучка. Чук удержал ветку, я прижался грудью к стволу и содрал ладонь о кору. До земли оставалось меньше человеческого роста, а сердце уже било так, будто я снова пробежал четыреста шагов от разъезда.

Я сел на корень, переждал, пока стук перестал отдавать в глазах, и только потом поднялся.

Тарасов два дня назад ставил ложный лагерь восточнее деревни — костры по мокрому лапнику, следы, гильзы. Вчера от еловой кочки снова ушёл туда с Гринем и Славой: проверить, приняла ли немецкая цепь приманку, погасить дымовые точки и вернуться северным рукавом. К темноте их ждали. К рассвету всё ещё ждали.

Если немцы подожгли ложный лагерь — одно дело. Если дошли до деревни — другое, и похуже.

Я пошёл к среднему срубу. Зыков уже стоял у входа, слышал Петин доклад. За его плечом, из темноты, выглянул Фрол.

— Полный сбор, — я вернул автомат на плечо и показал на срубы. — Всё, что успели разложить, — на плечи. Через двадцать минут здесь остаются пустые нары. Уходим длинной ниткой, через рукав, на ольшаник у Чёрной топи.

Зыков снял часы, проверил стрелку и застегнул ремешок поверх мокрого рукава.

— Двадцать минут. Тарасова ждём до последней.

— До двадцатой. Потом ведёшь людей.

Старшина принял это коротким кивком и сразу пошёл к первому срубу, поднимая людей по именам.

Я вошёл в сруб. Даша уже была там: стояла на коленях у нар Кузьмина, укрывала его с головой. Лицо у неё было всё таким же бледным, но руки работали отдельно от головы. Она складывала бинты, склянки, остатки марли, йод… всё это летело в мешок.

Я остановился у края нар.

— Даш. Мы оставляем Кузьмина.

Она выпрямилась, лицо побагровело, и следующие слова она выплюнула:

— Оставляешь! Не мы, а ты!

— Даша, послушай, я хочу его похоронить, но если мы начнём рыть… мы просто не успеем! Немец идёт, понимаешь⁈

— Стас… — зло прорычала она.

— Даша, услышь меня: Кузьмин мёртв, а остальные — нет!

Она смотрела на меня секунду, может, две. Потом отвернулась, накинула на Кузьмина лапник и сказала:

— Оружие забери, оно у него в ногах.

Под шинелью, в ногах покойного, лежал МП-40. Я вытащил его, проверил затвор, сунул за спину. Патроны в подсумке на поясе тоже забрал. Всё, что могло стрелять, уходило с нами. Ящики, лопаты и тяжёлый инструмент так и лежали в крайнем срубе, ремни на них даже не успели распустить. Зыков велел после выхода забить дверь жердью и набросать на сходню лапник. Вернёмся — заберём. Придут немцы раньше — получат железо, а не людей.

Хомутов встал сам. Я дал ему жердь и предупредил, что будет идти в голове колонны, с Архипом. Вопросов ко мне не было. Сам же Архип сидел у стены сруба, привалившись здоровым плечом. Левая рука висела, перетянутая ремнём. Он держался, но я видел, как он дышит — коротко, через раз, будто экономил воздух. Он не ждал, что его понесут. Он ждал, что ему дадут винтовку.

— Архип, ты будешь в голове колонны вместе с Хомутовым.

Старик кивнул. Встал. Правая рука взяла винтовку, левую он прижал к боку и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Кота сунули Пете за пазуху в последнюю минуту. Мальчишка сопротивлялся — я видел, как он открыл рот, чтобы спорить, но Даша посмотрела на него так, что рот закрылся сам. Она запихнула Мурзика ему под телогрейку, притянула края и сказала:

— Держи и не выпускай его!

— Я могу нести ящик! — Петя попробовал ещё раз.

— Ящик несёт Чук, а ты несёшь кота. — Я ткнул пальцем в его грудь, туда, где шевельнулся Мурзик. — Это приказ!

Петька сглотнул, кивнул и прижал кота крепче. Рыжая морда скрылась под курткой.

Зыков стоял у сходни с часами в руке. Часы были трофейные, с треснувшим стеклом, но шли точно. Стрелка ползла к одиннадцатой минуте.

— Одиннадцать минут, — Зыков закрыл крышку часов большим пальцем. — Все на ногах. Мешки затянуты. Кузьмин в среднем срубе, Ерёмин в соседнем; обоих накрыли лапником. Инструмент заперли в крайнем.

Я посмотрел на воду за сходней. Камыш стоял неподвижно.

— Тарасов?

— Пока пусто, — старшина убрал часы за пазуху и поднял руку, готовясь двинуть колонну. — До двадцатой ещё девять минут.

— Людей выводи сейчас. Эти девять минут ждём уже на воде.

И в эту секунду камыш у дальнего края разлетелся в стороны. Тарасов вынырнул по грудь из воды и пошёл к сходне, высоко поднимая колени. Лицо, руки, шинель — всё покрывала чёрная жирная сажа. Пистолет он держал стволом вниз, магазин — в другой руке.

— Мои двое налетели на дозор, — прохрипел он ещё в воде и попытался вставить магазин. Пальцы скользили по металлу. — Собака и двое немцев. Стреляли.

Я шагнул со сходни, поймал его за локоть и помог выбраться. Тарасов опустился на колено, вставил магазин со второго раза и передёрнул затвор. Потом вытащил обратно, посмотрел на верхний патрон и только тогда сунул пистолет за пазуху.

— По порядку, — я развернул его лицом к юго-востоку. — Где лагерь, где немцы, где твои?

Тарасов провёл чёрной ладонью по рту. На губах осталась ещё одна полоса сажи.

— К рассвету вышли к лагерю с севера. Мокрый лапник ещё тлел под золой. Немцы пришли с деревенской стороны, прошли по нашему отводу и остановились возле гильз. Значит, след приняли. Мы лежали за дымовой кучей и ждали, пока уйдут.

Он втянул воздух, закашлялся и сплюнул чёрную слюну в мох.

— Потом с востока вышел дозор. Собака на коротком, двое следом. Ветер повернул — она сразу потянула к нам. Гринь снял её первым выстрелом. Слава ударил по ближнему немцу. Второй лёг за пнём и начал обходить. Я попал ему в бок, только он всё равно ушёл к деревне.

— Гриня видел последним где? — Зыков присел рядом и расстегнул Тарасову ворот, освобождая горло.

— У восточной канавы. Он сделал как условились: после стрельбы потянул след обратно к пустому лагерю. Слава был левее, за дымом. Он ответил мне один раз и пропал в кустах.

— Откуда копоть?

Тарасов показал рукой на два дымных столба за грядой. С пальцев посыпались чёрные хлопья.

— Назад через середину лагеря полз. Там лапник прогорел сверху, а внутри жар держался. Немцы к дыму не полезли. Я курткой закрылся и прошёл до воды. Дальше рукавом сюда.

Значит, Кукуевка могла гореть сама по себе, а могла гореть вместе с нашим ложным лагерем. Одного с сосны не разберёшь. Зато выстрелы теперь слышало полболота. Загонщиков, шедших по кольям, этот звук поворачивал точнее любой разметки.

— Второй немец ранен, но на ногах, — я посмотрел на Зыкова. — Дойдёт до своих — даст направление и число стрелявших. Гринь ведёт их к лагерю. Слава идёт отдельным следом. Оба живы на момент разрыва.

Тарасов поднял голову. Белки глаз на закопчённом лице казались слишком светлыми.

— Живы. Я их бросил по приказу, Стас. Мы сами договорились: один уходит предупреждать.

— Принято, — я подал ему руку и поднял с колена. — Теперь предупреждение доведено.

Люди стояли и слушали. Все: Зыков у сходни, Даша с мешком, Фрол с пустым подрывным мешком, Архип у стены, Хомутов с жердью. Слушали и ждали, что я скажу.

Тарасову требовались место в строю и работа для рук. Разбор дожидался ольшаника.

— В хвост колонны, — я указал на оставленные у сходни ведро и охапку лапника. — Заметаешь след: лапником и водой. Шаг в шаг за последним. Ни следа, ни ветки сломанной. Понял?

Тарасов посмотрел на людей, потом на ведро. Капитан, в хвосте, заметает за бойцами. Злость прошла по скулам и ушла внутрь.

— Понял, — он сунул пистолет за пазуху, подхватил ведро и пошёл к концу строя.

Зыков двинул колонну. Архип и Хомутов — первыми, на жердях, шагая по кочкам. За ними — Даша с мешком, Костя с санитарной сумкой. Потом — Фрол, Гена, кочегар. Чук — с ящиком. Петька — с котом. Замыкал — Тарасов, с охапкой лапника в одной руке и пустым ведром в другой. Он лил воду на след и заметал ветками, шаг в шаг, как я велел. Получалось у него зло, грубо, но получалось.

Собаки пошли с юга, когда колонна была на полпути к рукаву. Первый лай пришёл с гривы — ровный, с одинаковыми паузами. Второй отозвался правее, дальше от кольев.

Антось остановился посреди воды и поднял два пальца.

— Две цепи, командир. У каждой своя собака. На поводках идут, люди ведут. Слышишь, голос ровный? Сами след не тянут, сектор проверяют.

Он облизнул палец, поднял над камышом и подождал. Верхушки осоки клонились от юга к старым выработкам.

— Ветер им в спину. От гривы сюда и дальше, к карьеру.

Значит, собаки нас ещё не вели. Людей вёл звук выстрелов у ложного лагеря. Одна цепь шла по гриве, вторая забирала правее, чтобы перехватить тех, кто рванёт от первой. Они двигались по суше и держали между собой расстояние. Мы тащили Архипа, Хомутова, мешки и медицинскую сумку по воде.

До ольшаника оставалось версты три. Немцам — полторы, может, меньше.

На рукаве они найдут место, где в воду вошла целая колонна. Тарасов заметал подход, лил воду на отпечатки, но двадцать человек всё равно оставляют больше, чем следы: срезанный камыш, грязь на корнях, сорванную ряску. Проводник сложит это без всякой собаки.

Надо было дать ему другой ответ. Три человека отделились от большой группы после стрельбы, ушли по сухому и растеряли на бегу всё, что говорит о раненых и оружии. След — к старому торфяному карьеру, который на немецкой карте обозначен как суша.

Кровавая ветошь здесь нужна не как дорога для собаки. Как подтверждение для человека, который уже выбрал дорогу глазами.

Я догнал Зыкова у первых ольх. Старшина шёл рядом с Архипом, придерживая его под здоровый локоть.

— Ведёшь колонну длинной ниткой до ольшаника, — я показал на дальний рукав. — Тарасов продолжает закрывать общий след. На первой воде уходите левее и ждёте до темноты. Дальше — на запасную кочку по твоему решению.

Зыков проследил за моей рукой, потом посмотрел на гриву, где снова подала голос первая собака.

— А ты?

— Оставлю им троих. Следы, кровь, железо. Поведём к резаному торфу.

— С твоими лёгкими?

Я хотел ответить, но кашель решил за меня. Пришлось отвернуться в рукав и выпустить три сухих толчка, один за другим. Гена уже оказался рядом; снял с моего плеча МП-40 и перекинул себе за спину.

— С моими ногами, — я вытер рот. — Мешок несёт Гена. Ловушку ставит Фрол. Я веду по зарубкам Язэпа и возвращаю нас другим ходом.

Зыков подержал мой взгляд, потом переставил руку на жерди Архипа.

— До темноты.

— До темноты.

Он двинул носилки дальше и уже на ходу поднял кулак, подгоняя колонну без голоса.

— Гена, Фрол, — я дождался, пока они подойдут. — Со мной.

Мешок с окровавленной ветошью Гена нёс на плече, прижав к боку. Бинты, марля и тампоны успели пропитаться кровью, гноем, болотной водой. Сладковатый дух шёл сквозь ткань; на каждом вдохе у меня сводило горло и поднимался кашель. Собака подаст голос, только оказавшись рядом. До этого мешок должен убедить проводника, что он читает след правильно.

Фрол нёс моток проволоки и подсумок с последней немецкой М-24. МП-40 он забрал у Гены, чтобы связисту остались свободны обе руки.

Мы вышли на кромку старого торфяного карьера втроём, оставляя три разные пары следов. Гена ставил сапог тяжело, с разворотом носка. Фрол шёл мельче и временами шаркал подошвой. Я ломал сухие ветки на высоте плеча и сдвигал жердью мох, словно мы тащили раненого.

Кромкой служила узкая полоса твёрдой земли, где корни ольхи сплелись в настил. Слева стояла чёрная вода с ряской. Справа начинался залитый карьер: кусты, гладкий сфагнум, резаный торф под водой. На каждом третьем стволе белели три косых зарубки Язэпа.

— Сто, — я коснулся первой зарубки. — Сто десять. Сто двадцать.

Фрол повторял цифры одними губами и поглядывал назад, запоминая обратный ход. Гена ставил мешок на каждой сухой кочке, оставляя на мху мокрый прямоугольник.

Кромка держала только по зарубкам. Шаг влево — вода. Три шага вправо — торф уже по пояс. Человек с картой выберет эту полосу сам: она выглядит дорогой даже для того, кто видит её впервые.

Первый предмет Гена оставил у зарубки — трофейный немецкий котелок с отогнутым краем. Поставил на бок, чтобы серый металл блеснул между корнями. Через пятьдесят шагов зацепил за ольховый сук портянку: не развесил аккуратно, а протянул сквозь развилку, будто ткань вырвало из сапога на бегу. Обломок приклада лёг дальше, в свежую грязь, рядом с глубоким отпечатком колена.

За такой цепочкой идёт человек. Котелок доказывает, что впереди военные. Портянка — что один ранен или разут. Приклад — что группа бросает оружие и торопится. Собака возле каждой вещи подаст голос и добавит проводнику уверенности.

Ветер дул нам в спину, от гривы к выработкам. На последних ста шагах Гена развязал мешок и протянул его по мху. Тёмная влага осталась на траве узкой полосой и ушла дальше по кромке, туда, куда уже показывали сапоги, сломанные ветки и брошенное железо.

В узком месте кромка сжималась до одного шага. Слева вода подходила к самым корням, справа под гладким мхом начинался резаный торф.

— Здесь, — я провёл жердью поперёк прохода. — Передний уже увидит приклад и будет смотреть дальше, не под ноги.

Фрол опустился на колени и достал немецкую М-24 — последнюю «колотушку» из трофейного запаса. Головку спрятал у самой воды, рукоять закрепил между корнями. Проволоку вывел поперёк кромки и связал со штатным вытяжным шнуром. Работал медленно, проверяя каждое движение пальцами.

— Сразу не рванёт, — он прикрыл проволоку сухой травой и показал четыре пальца. — Зацепят, пройдут ещё два-три шага. Потом лягут где придётся.

— Нам и нужен второй шаг, — я посмотрел на гладкий мох справа. — Там опора уже кончается.

Фрол потянул проволоку до первого натяжения, отпустил и ещё раз провёл ладонью над травой. С высоты человеческого роста она исчезала.

Ещё через двести шагов за спиной подала голос первая собака. Гена вынул из мешка горсть бинтов. Один зацепил за куст, второй вдавил каблуком в грязь, третий оставил у воды так, чтобы край ткани шевелился от ряби. Остальное поволок дальше, к развилке.

Там Фрол вышел вперёд. Он уже запомнил обратный ход и теперь ставил ногу на корни, которых я в тумане почти не различал. Мы сошли с кромки вправо, прошли по воде до двух старых ольх и только за ними повернули назад, к полосе кустарника. Гена дважды остановился и закрыл ряской места, где сапоги вышли из воды.

Позицию нашли шагах в девяноста от кромки, за разливом и поваленной ольхой. Между нами и ложным следом лежала вода. Ветер продолжал дуть от немцев к карьеру, унося наш запах вдоль оставленной дорожки.

Я опустился за ствол, положил вальтер на мокрую кору и дождался, пока вдохи стали тише.

Нужно было увидеть одно: проводник принял вещи за след людей и повёл первую цепь на узкую кромку.

После этого — уходить.

Лай приближался вместе с голосами. Собака держала ровный ритм, а люди за ней перекликались коротко, через равные промежутки. Цепь проверяла гриву, сохраняя строй.

У первой зарубки что-то звякнуло.

В просвете между ольхами показался солдат с шестом. Он увидел котелок раньше собаки, поднял руку и остановил тех, кто шёл сзади. Проводник подвёл овчарку к металлу. Та обнюхала край, один раз гавкнула и потянулась дальше — туда, где на мху темнели три пары сапог.

Человек выбрал направление. Собака только подтвердила.

Они задержались у портянки. Передовой снял её с сучка штыком, показал проводнику, потом бросил обратно. У обломка приклада вся группа сбилась плотнее: один присел над отпечатком колена, второй прощупал шестом воду справа и нашёл дно.

С дальней стороны, за карьером, отозвалась вторая собака. Голос шёл правее, по сухой полосе, и понемногу удалялся от первой. Вторая цепь обходила выработки сбоку.

— Пошли, — Фрол шевельнул губами возле моего уха. — Эти уже взяли кромку.

Я поднял ладонь. Ещё несколько секунд. Мне требовалось увидеть, что передовой прошёл место, откуда мог свернуть обратно на гриву.

Он прошёл.

Проводник держал овчарку на коротком поводке. За ним двигался солдат с винтовкой, ещё один — с шестом. Дальше между кустами проступали каски. Гораздо больше четырёх.

Передовой заметил окровавленный бинт у воды и шагнул к нему. Сапог задел проволоку. Она натянулась, сухо звякнула о корень и исчезла в траве.

Немец остановился. Посмотрел под ноги. Успел крикнуть и сделать два шага назад, к проводнику.

М-24 рванула у самой воды.

Чёрная жижа поднялась стеной, ударила по ольхам и людям. Переднего развернуло боком; правая голень сложилась, и он рухнул за край кромки. Один сапог остался на корнях, второй вместе с ногой ушёл в резаный торф.

Солдат с винтовкой бросился к нему, лёг животом на мох и схватил за ремень. Кромка под локтями поползла. Раненый забился, вцепился в чужой рукав и потянул спасавшего следом.

Проводник отшатнулся, натянул поводок. Овчарка захрипела, завертелась на месте и начала лаять уже без пауз. Тот, кто нёс шест, упёр его поперёк кромки и подал раненому конец. Шест вошёл в торф на локоть, качнулся и застрял.

Цепь встала.

За передовой группой двигались тени. Немцы вытаскивали верёвки, передавали их над головами, звали сапёров и ещё людей с шестами. На узкую полосу напирали сзади, а развернуться там можно было только по одному.

Я опустил ладонь.

Фрол пошёл первым, точно по своим отметкам. Я за ним. Гена задержался на секунду, посмотрел, не поднял ли кто голову после взрыва, и вошёл в воду последним.

Мы пересекли разлив низом. Вода дошла до пояса, холодом стиснула живот. На другом берегу дыхание снова сорвалось: вместо вдоха вышел сухой хрип, потом кашель. Гена взял меня за ремень на спине и протащил через две кочки, пока ноги не нашли корни.

Первая цепь осталась у взрыва. Мы купили колонне час, если немцы станут вытаскивать своего, и меньше, если обойдут.

Справа снова залаяла вторая собака.

Ближе.

Фрол остановился и повернул голову. Над сухой полосой вспорхнула болотная птица, ударила крыльями по веткам и ушла к воде. Сверху посыпалась хвоя.

Мы замерли под ольхами.

Ветер клонил сосновые лапы к северу. Одна ветка качнулась в другую сторону и застыла. Между хвоей проступило плечо, потом край каски. На уровне лица коротко блеснул металл.

Наблюдатель второй цепи сидел на сосне и смотрел прямо на наш выход из воды.

«Немец».

Блеск я заметил сразу. То ли оптика винтовки, то ли стекло бинокля. Наблюдатель смотрел прямо на меня и не стрелял. Возможно, в тумане принял за своего — отставшего немца, который выбирался из воды. Или ждал, пока подойдут остальные, чтобы взять живым. Одно было ясно: крикнуть своим я ему не дам.

Я медленно поднял левую руку, открытой ладонью вперёд. Правую, с зажатым «Вальтером», отвёл за спину. И хрипло, с натугой, выдавил из себя по-немецки:

— Сюда! Помогите… Я застрял!

Фрол и Гена за моей спиной тут же остановились. Они немецкого не знали, но поняли по моей позе: играем.

— Кто там? — донеслось сверху. Голос был молодой, напряжённый.

— Сапёр… из первой цепи, — выдавил я, выгибаясь дугой и хватаясь за корень. — Товарища тянет вниз… помоги!

Я закашлялся и на этот раз — нарочито жутко, с бульканьем, как будто лёгкие полны воды. Ствол винтовки наверху дрогнул и опустился на ладонь. Вскоре ветка хрустнула, и он полез вниз. Спрыгнул, сразу уйдя по щиколотку в жижу, и поплёлся в мою сторону, ругаясь сквозь зубы.

— Проклятое болото… Ты где?

Я дождался, пока он сделает ещё один шаг, по колено провалившись в воду, и кивнул.

Гена вышел слева точно по моему кивку, вцепился обеими руками в ствол винтовки и дёрнул на себя, к воде. Немец охнул, теряя равновесие, а в эту же секунду я шагнул к нему.

Я ударил его раскрытой ладонью в лицо. Голова немца откинулась, из носа хлынула кровь. Я успел обхватить шею и рвануть его вбок, туда, где между ольховыми корнями чернел торфяной провал.

Немец ушёл в жижу по грудь, вскинул руки и полоснул ногтями по моей щеке. Я прижал ладонь к его рту, но удержать всего человека уже не мог: в груди стянулся тугой узел, перед глазами поплыли тёмные круги.

Гена дёрнул немца за ворот назад и вниз. Фрол навалился коленом между лопаток, ухватил за волосы и вжал лицо в чёрную воду. Мне осталось держать рот и поворачивать голову так, чтобы тот не успел крикнуть.

Немец бил сапогами по корням. Торф чавкал под ним, вода с ряской выплёскивалась на рукава. Через несколько судорожных рывков тело обмякло. Гена продолжал давить на ворот, а Фрол поднял лицо немца над водой на одно мгновение, проверил дыхание и снова утопил в провале.

Я отвалился к ольхе. Кашель согнул меня пополам, из горла вырвался сухой свист. Пока Гена с Фролом удерживали тело, я считал вдохи и ждал, когда ноги снова почувствуют корни.

Пока я выравнивал дыхание, Фрол оттёр рукавом лицо.

— Как ты его заметил? — прохрипел он, стряхивая с подбородка ряску.

— Неважно, как, — добавил Гена, отпуская винтовку. — Главное, что заметил.

Я сплюнул слюну с привкусом коры и крови.

— Обыщите его, заберите оружие и всё полезное, — я вытер губы рукавом, пережидая новый спазм. — Тело загоните под корни. С ходу его там не увидят.

Забрав трофеи, мы пошли по обратному ходу, который Фрол запоминал от самого карьера. Гена двигался первым и ощупывал жердью корни. Фрол держался за ним с мешком на плече, а я замыкал и проверял ольхи.

Три косых зарубки Язэпа. Поваленный ствол, под которым вода доходила до бедра. Две старые ольхи с переплетёнными корнями. Дальше начиналась узкая твёрдая полоса, где можно было ставить сапог всей подошвой.

Мы прошли её до половины, когда впереди послышались голоса.

Гена резко остановился, и я налетел бы ему на спину, если бы не поднятая рука: стоять. Он пялился по сторонам, вытянул шею и слушал.

Голоса были близко, шагах в двадцати, а может, и меньше. До меня долетали немецкие «осторожно», «здесь» и ещё что-то про тропу. По разным голосам — пятеро. Один говорил по-нашему, и этот голос я узнал.

Язэп.

Он шагал впереди немцев, как и все эти дни, с палкой, показывая дорогу. И говорил громко, нарочно громко, так, чтобы слышно было далеко:

— Тут топь, пане. Тут не пройдёте. Вправо надо, вправо, там брод.

«Молодец!»

Он тянул слова и уводил дозор вправо, прочь от нашей корневой полосы. Возле развилки трижды ударил жердью по одному и тому же корню. Ровно так он отмечал опасное место у карьера.

На нас Язэп не посмотрел. Только после третьего удара шагнул вправо и повёл немцев к броду, которого здесь отродясь не было, в топь, державшую человека лишь по кромке.

— Идём, — шепнул я.

Мы двинулись дальше, по гриве, мимо того места, где только что стоял дозор. Тропа была пуста. Язэп увёл их, и они ушли — шагах в тридцати, потом в сорока, потом в пятидесяти, и голоса стали тише.

Гена, шедший первым, вдруг остановился и присел. Его пальцы раздвинули траву, легли по обе стороны от тонкой чёрной жилы и осторожно освободили её из мха, не меняя натяжения.

«Полевой провод!»

— Полевой, немецкий, — Гена прижал шнур к земле двумя пальцами и проследил взглядом, куда он уходит. — Свежий. Его только что тянули.

Я уже потянулся к ножу, но Гена накрыл мою руку ладонью.

— Не режь. На другом конце катушка: натяжение ходит. Кто-то сидит рядом и разматывает.

«Хм… Значит, тот, кто разматывал, сидел где-то рядом».

Я прислушался, но сначала было слишком уж тихо. Спустя пару секунд послышался лёгкий шелест, как будто кто-то шевельнулся в траве. И деревянный стук: катушка крутнулась, провод пошёл.

Шагах в тридцати, за кустом орешника, сидел на корточках человек. Он был солдатом, но без каски, а в пилотке, с засученными рукавами. Между коленями у него была деревянная катушка, от которой тянулся чёрный шнур. Он разматывал его виток за витком и смотрел то под ноги, то на провод и тропу, следя, как шнур ложится в мох. Провод возле наших ног лежал ровно: Гена удерживал его двумя пальцами и отпускал вслед за каждым движением катушки.

Связист отстал от дозора и теперь повторял одно и то же: снимал виток, укладывал шнур в мох, прижимал колышком, проверял натяжение. На очередном витке подбородок у него опустился к груди. Он встряхнулся, провёл ладонью по лицу и снова склонился над катушкой.

Мы обошли его с двух сторон. Я лёг в мокрую траву и выставил «Вальтер», удерживая мушку на шее. Гена подполз сзади. Когда связист потянулся за следующим витком, Гена накрыл ему рот, рванул за ворот и повалил между коленями, прижав локоть к затылку.

Немец дёрнулся один раз. Увидел мой пистолет, замер и медленно разжал пальцы на катушке.

— Лицом в мох. Руки назад, — я передвинул ствол к его щеке, пока Гена заворачивал запястья.

В подсумке нашлась тонкая книжка в картонной обложке. Рядом лежали карандаш на шнурке, перо и складной нож. Через плечо у связиста висела промокшая брезентовая сумка; внутри оказались контрольная телефонная трубка, короткий шнур и две зажимные клипсы. Книжку и трубку я забрал, сумку передал Гене.

Гена стянул ему руки ремнём и пропустил поверх локтей петлю из провода. Кляп сделали из свёрнутого рукава. Ноги оставили свободными. Фрол смотрел в сторону ушедшего дозора и держал МП-40 у плеча.

— Поднимайся, — я дёрнул пленного за ворот, помогая встать. — Идёшь сам. Один рывок или звук — Гена затянет петлю.

К ольшанику Кноль шёл между Геной и Фролом. Петля на локтях не давала размахнуться, а свободные ноги сохраняли нам темп. Я замыкал и дважды останавливал их, когда позади окликали связиста. После второго окрика в стороне дозора коротко свистнули, и нам пришлось уйти с корневой полосы в воду.

Ефрейтора звали Кноль. Имя, звание и номер инженерной части стояли на первой странице книжки. Остальное я разберу уже у своих.

Сухарь из его подсумка я вернул владельцу — сунул в нагрудный карман. Связист всю дорогу косился на выпиравший под мокрой тканью угол и тяжело сглатывал за кляпом.

Колонна лежала в ольшанике. Люди спали сидя, привалившись к стволам, уткнувшись подбородками в грудь, с винтовками между колен. Зыков рассовал их по кочкам, как цыплят по насестам: каждому своё место, каждому свой сектор наблюдения.

До сумерек мы сидели там же. Дозоры дважды слышали собак у дальнего рукава, поэтому костра не разводили и дальше в болото не двигались. Когда между ольхами стемнело, Зыков сменил посты, а я достал бумаги.

Я сидел на плащ-палатке, разложенной на мху, и разбирал добычу. Фонарь, прикрытый ладонью, давал ровно столько света, чтобы разглядеть бумагу. Передо мной снова лежал формуляр, снятый с убитого силезца, а рядом — книжка ефрейтора Кноля.

В книжке шли позывные инженерного канала, номера участков и порядок докладов. На последней странице Кноль карандашом вывел время: двадцать один тридцать. Дежурный должен был вызвать его сегодня вечером.

Рядом Гена разложил добытое связное имущество: катушку с двадцатью метрами чёрного провода, контрольную трубку и две клипсы. Короткого отвода хватало, чтобы подключиться к целой немецкой линии и слушать за кустами, в стороне от места врезки.

Даша подошла, опустилась рядом и протянула руку к немецкой карте, лежавшей под формуляром. Провела пальцем по Кукуевке, по дороге на Красное, задержалась на условных значках у крупных хуторов. Искала место, где могли держать врача или развернуть санитарный пункт. Потом прижала губы, сложила карту и вернула мне.

— Даш, посмотри, пожалуйста, как там Архип. Если не сложно.

Она кивнула и ушла к Архипу. Его уложили на плащ-палатке поверх елового лапника, между двумя толстыми корнями. Я слышал, как Даша развязывает повязку, шуршит марлей, наливает воду в жестянку. Потом донёсся её голос:

— Держи плечо, Костя, — она передвинула его ладонь выше локтя. — Ровно. Теперь свети сюда.

Я подошёл, когда она разворачивала холстину на плече Архипа. Старик сидел, привалившись спиной к ольхе; левая рука, в которую попала пулемётная очередь с дрезины, висела от плеча до локтя куском чужого мяса. Повязка присохла, и Даша отдирала её осторожно, размачивая тёплой водой.

Она отогнула край марли, наклонилась, понюхала. Я видел, как её лицо изменилось.

— Даша? — Архип повернул голову.

— Тише, — Даша продолжила отмачивать присохшую марлю. — Плечом не шевели.

Она стояла над ним, и я ждал. Зыков подошёл ближе, встал у меня за спиной.

— Чё там?

Я обернулся и одним лишь выражением лица показал ему… что там.

— Архип, — Даша прижала чистую марлю к краю раны, не поднимая головы. — У тебя остались одни сутки. Некроз уже начался. Если мы не найдём хирурга, завтра придётся отнимать руку у самого плеча.

— Принято, — Архип здоровой рукой поправил винтовочный ремень на коленях, словно получил обычный приказ.

— Чего? — она выпрямилась и посмотрела на него. — Ты слышал, что я сказала? Сутки! Потом только резать! И никакого обезболивающего не будет, ты это понимаешь? У тебя не будет…

— Понимаю, — Архип прижал затылок к ольхе и закрыл глаза. — Всё понимаю, Даша.

Она перетянула руку свежей марлей, наложила шину — две дощечки, привязанные бечёвкой, и отошла. Лицо у неё было замкнутое, и она ни на кого не смотрела.

Зыков тронул меня за локоть. Я обернулся.

— Пленный, — он кивнул в сторону, где лежал Кноль, — зачем он нам?

— Мы его в болоте подобрали. Он связист и знает порядок докладов, позывные, номера линий и участков.

— Стас, мы и без него всё это теперь знаем. Книжка у тебя есть, а он — лишнее тело, от которого нужно избавиться.

— Обязательно избавимся, — нахмурился я. — Только книжка — это книжка, она не разговаривает и не отвечает на вопросы. А он ответит.

Зыков помолчал, потом посмотрел мне в глаза и провёл большим пальцем поперёк своего горла.

— Он нам не нужен.

— Нужен, — повторил я. — Ты хочешь обсудить моё решение?

— Стас… — протянул было он, но я кивнул в сторону: мол, иди за мной.

Я разложил на плащ-палатке то, что у нас было, и показал ему:

— У Кноля — позывной и порядок докладов. Антось запомнил голоса промерщиков, пока лежал в орешнике. У меня — формуляр с номерами участков. Сведём записи и услышим, кто вызывает Кноля и чего от него ждут.

Зыков посмотрел на всё это, потом на меня. Кивнул.

— Спорить сейчас не стану, — Зыков подобрал ремень автомата и ещё раз покосился на Кноля. — Но если начнёт шуметь…

— Знаю.

Он ушёл, а я сел обратно на плащ-палатку. Кноль лежал неподалёку. Я повернулся к нему, посмотрел на кляп между его зубами и прищурился. Связист пялился на меня, и меня это уже начинало раздражать. Причём именно по этому раздражению я понял, что не нравилось в этой ситуации Зыкову. Он не хотел, чтобы рядом находился враг. Он понимал, скольких мы уже потеряли, и собственноручно удавил бы каждого встречного солдата вражеской армии. Но понимал — любой шум, и сюда придёт целая рота.

Я отвернулся от пленника, опять вытащил книжку позывных и раскрыл на той самой странице с пометкой «вечерний доклад в двадцать один тридцать».

— Сегодня ты должен выйти на связь, — я развернул к Кнолю страницу и прижал пальцем время. — В двадцать один тридцать. Сам ты уже никуда не выйдешь. Значит, там узнают, что ты пропал. Или подумают, что ты просто задержался. Но при любом раскладе поймут, что с тобой что-то не так, и начнут искать.

Он кивнул один раз.

— Поможешь — уйдёшь отсюда на своих ногах, — я присел перед ним и положил «Вальтер» на колено, стволом к его ступням. — Соврёшь или крикнешь — останешься в этом ольшанике. Ходить после этого уже не сможешь.

Он замычал сквозь кляп и несколько раз опустил взгляд на часы, застёгнутые поверх моего рукава. Когда я накрыл циферблат ладонью, Кноль качнул головой и снова уставился на стрелки.

— Время доклада, — я развернул запястье к свету. — Двадцать один тридцать. Они ждут.

Кноль коротко кивнул.

Я выпрямился, посмотрел на часы. Стрелки показывали десять минут десятого. До доклада оставалось двадцать минут.

Рядом тихо опустился на колени Гена.

— Линию мы оставили целой, — Гена положил на мох контрольную трубку и развёл клипсы пальцами. — Она проходит за тем орешником, вдоль дальнего края ольшаника. Кинем короткий отвод за кусты. Кноль передаст вечерний доклад, а мы услышим обе стороны.

— Двадцати метров хватит? — я провёл взглядом от катушки к ближайшей полосе орешника.

— До дальнего куста — семнадцать. Ещё три останутся на соединение, — Гена прижал провод к земле ладонью, уже выбирая ход под корнями. — Управлюсь за три минуты.

Я посмотрел на Кноля. Он часто кивал, втянув голову в плечи, и всё косился на книжку у меня в руке.

— Врезаем, — я повернулся к Фролу, и старик сразу размотал катушку.

Гена пополз к немецкой линии, укладывая чёрный провод под корни и прижимая сверху мокрой травой. Фрол отпускал витки по одному, не позволяя им цепляться за сучья. Через три минуты Гена вернулся, снял с пальцев грязь и подсоединил контрольную трубку к нашему концу.

— Обе жилы взял клипсами, изоляцию почти не тронул, — Гена протянул мне контрольную трубку. — Приёмник держишь у уха. Когда Кноль заговорит, поднесёшь микрофон к его рту. Если патруль пойдёт по проводу, место врезки увидит только в упор.

Сначала в наушнике шуршала вода. Гена повернул контактный винт, прижал клипсу, и треск стал ровнее.

До половины десятого мы просидели возле трубки. Кноль смотрел на стрелки моих часов, Гена держал ладонь на контакте, а Фрол следил за чёрным проводом, уходившим под кусты. В назначенную минуту линия щёлкнула. Дежурный выждал ещё три минуты и вызвал связиста.

Голос держался спокойно, хотя доклад уже запаздывал.

— Кноль, участок и состояние линии. Причина задержки. Приём.

Я вынул кляп. Гена приставил ствол МП-40 Кнолю под рёбра, а я прижал приёмник к уху и развернул пластину микрофона к его губам. Связист облизнул разбитую губу, втянул воздух и посмотрел на меня.

— Номер участка, состояние, вода задержала обход, контрольное слово, — выдохнул он по-немецки, отделяя каждую часть короткой паузой.

Я раскрыл книжку на нужной странице и прижал ногтем строку с номером.

— Читай ровно то, что здесь. После каждого слова я слушаю дежурного. Попробуешь предупредить — Гена нажмёт раньше, чем договоришь.

Кноль подался к трубке всем корпусом, но Гена прижал его плечом к ольхе. Я поднёс микрофон ближе; металлический край стукнул пленного по зубам.

— Участок семнадцать. Линия исправна до северной оконечности. Обход задержан глубокой водой. Контрольное слово… — он назвал короткое слово из шести букв и перевёл дыхание. — Приём.

В наушнике прошёл треск. Дежурный повторил номер участка, сверил контрольное слово и только потом бросил:

— Принято. Заканчивай проверку натяжения. Навстречу тебе для ревизии линии вышел комендантский патруль. Доложишь им повреждения на месте.

Кноль закрыл глаза. Гена сильнее упёр ствол ему в бок, а я уже хотел приказать оборвать соединение, когда дежурный добавил:

— И поторапливайся. Завтра в шесть ноль-ноль начинается общая зачистка квадрата. К этому часу все инженерные линии должны работать.

«Твою мать…»

Услышанное «напоследок» мне ужасно не понравилось. Ибо… что это ещё за зачистка такая? Мы ведь все следы…

Но для прочёса немцам уже не требовался наш след — достаточно было пройти болото по краям, согнать людей в воду и ждать, кто из неё выберется.

— Зачистка, — спокойно начал я. — Связист, ответь мне, где она начнётся?

Кноль уставился на меня, гадая, что дальше будет. Молчал, фашист проклятый, и лишь после того, как я повторил вопрос, он дал ответ:

— С запада пойдут. От хутора Козлово к топям.

— К топям, значит… — я подался вперёд, вспоминая карту. — Подожди-ка, а центр? Они пойдут в Замошье?

Он чуть заметно качнул головой. На его лице проступила кривая, усталая усмешка.

— Зачем нам Замошье? Там вода, а наши пойдут по периметру, по твёрдой почве. Они будут выжигать края, чтобы загнать тех, кто сбежал, вглубь. Вы… — он кивнул в сторону невидимой гати, — вы в центре. Вас это не касается. Командование не хочет тратить солдат в болоте. Вы здесь всё равно умрёте.

Я переводил своим все ответы немца, и по лицам бойцов было видно: ещё пару таких «слов» — и они его собственноручно удавят.

— Значит, нас они не тронут, — глухо произнёс Тарасов, стоявший за моей спиной.

— База, — я снова повернулся к немцу. — Откуда они выходят? Где штаб обер-лейтенанта? Или кто там у вас?

Кноль закрыл глаза.

— Лесничество, — наконец сказал он. — Бор в пяти километрах на западе от железнодорожного полотна. Каменное здание, бывшая контора. Там связь, там штаб. Оборона по периметру — два пулемёта, минное поле на подъездах.

— Сколько людей? — спросил Зыков, подходя ближе.

— Двадцать. Может, тридцать. Сами вы туда не дойдёте, да и толку?

— Заткнись, — бросил Зыков, хоть немец его не понял.

Кноль замолчал. Он и так сказал слишком много, но сказал это так, как говорят вещь, выторговывая себе ещё один день жизни. Верить ему целиком было нельзя: пленник продаёт правду кусками, а иногда вместе с ней подсовывает нужную ему ложь. Пока слова совпадали с картой и тем, что мы услышали по линии. Остальное придётся проверять ногами.

Гринь вышел к нам, когда до рассвета оставалось часа полтора, не больше.

Я сидел на корне у края ольшаника, привалившись спиной к мокрому стволу, и жевал кору. Даша укладывала Архипа на свежий лапник — старик не стонал, но дышал так, что каждые два вдоха из горла выходил тонкий свист, похожий на пар из щели в трубе. Фрол дремал сидя, уронив подбородок на грудь и перехватив пустой мешок ремнём. Кноль лежал под ольхой, связанный, с кляпом в «пасти».

Гена первым услышал плеск. Поднял руку — все замерли. Потом кивнул: свой.

Гринь вынырнул из камышей без единого лишнего звука, только вода стекла с него тёмной лентой. Правая ступня была сбита до мяса, пальцы синие, и он ступал на внешнюю сторону подошвы, бережно, как ступают по горячим углям. Через плечо висела немецкая, армейская сумка, с потёртым ремнём.

Он дошёл до места, где я сидел, остановился и начал докладывать, несмотря на своё состояние.

— Слава? — спросил я прежде, чем он успел открыть рот.

Гринь качнул головой.

— После стрельбы ушёл к восточной канаве, как договаривались. Дальше не видел. Немцы приняли мой след и свернули к ложному лагерю, а я северным рукавом вышел к гати. Там встретил Ганну с девятью. Довёл их до Замошья.

Я поднял взгляд и улыбнулся. Он продолжил:

— Там их приняли местные. И ещё… там есть старший.

— Старший? Ты про что?

— Там есть вооружённые люди, человек пятнадцать, не меньше, — продолжил Гринь. — А их главный служил политруком, так что семьи в безопасности.

«Ага… значит, они при оружии. В целом, это хорошо.»

— А что с дочерью Стефана? — подал голос Зыков. — Она как?

— Дочь Стефана взял фельдшер и обещал ногу спасти. Повязку поменял при мне, сказал, что гной вышел и она держится пока.

Я слушал и думал только об одном. Фельдшер… если у него есть навыки хирурга? Смог бы он спасти руку Архипа? Или нет?

— Так, а где Ганна? — спросил я.

— Лещёв задержал Ганну до разговора. Не связал, но от ворот не отпускает.

— С кем?

— С Лещёвым. Он условие передал через меня, слово в слово: пусть придёт лично тот, кто разворотил стрелку.

Я убрал кору за щёку и прижал языком к нёбу. Горечь растеклась медленно, и голова заработала яснее.

Стрелку… он знал про стрелку уже на вторые сутки. Значит, Лещёв сидел не в глухом углу — у него был приёмник, или связной, или просто уши, которые слышали станционную передачу раньше, чем мы успели отойти к болоту. И теперь он звал меня. Лично.

— Ещё, — сказал Гринь и перекинул ремень чужой сумки через голову. — По дальним дворам третьи сутки ходит слово про награду. За бабу, что вела ребёнка. Корова и двести марок. Описывают: тёмный платок, рост, годы. И девочка при ней…

Это были приметы Ганны у кирпични, когда она взяла дочь Стефана с собой. Кто-то видел, кто-то запомнил, и кто-то уже успел разнести это по дворам за Чёрной топью. И вести эти разнесли местные… явно не немцы, ибо они и видеть её не могли.

— Ладно… чья сумка? — я кивнул на немецкую сумку.

— Лещёва, — сказал он. — Это… подарок для будущего разговора. Я знаю, что там: формуляр немецких промеров, свежий, за эту неделю. И ещё бумага… рапорт о зачистке квадрата К-41 на завтрашнее утро.

Я взял сумку, осмотрел, внутри были планшет, карты и лист, исписанный ровным почерком с наклоном влево. Формуляр я развернул на колене. Увидел там квадраты, номера, глубины — те самые, что мы видели в планшете убитого силезца, только обновлённые и дополненные. Лещёв уже знал о промерах и о том, что карта врала: рядом с квадратом К-41 стояла карандашная пометка «залито, 35 г.», а ниже — «К-43: водяной торф, прохода нет». Тот же год, что и на нашей трофейной карте.

Я закрыл сумку и посмотрел на Зыкова. Старшина стоял чуть позади, слушал весь доклад, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который одновременно получил хорошую и дурную весть в одном пакете.

— Ганна там, — сказал я. — Я не знаю, пленница она или… сдать её хотят.

Зыков промолчал. Спросил о другом:

— Колья?

— Переставлены. Лещёв знал об этом ещё до того, как Гринь пришёл в Замошье. Он знает про батальон, про стрелку, про колья. У него своя нитка, и она длиннее нашей.

— Откуда?

— Не знаю. Может, от Язэпа. Может, от своих. Бывший политрук с пятнадцатью стволами и фельдшером — это не лесная братия. Это организация.

Я разжевал ещё щепоть коры и посчитал вслух:

— До рассвета — полтора часа. В шесть ноль-ноль начинается зачистка. У нас есть пленный, который знает порядок докладов, и линия, которую Гена оставил целой. У нас есть Ганна, которая сидит залогом у человека, зовущего меня по имени. И есть формуляр, который этот человек прислал как пропуск на разговор.

— Одно из двух, — сказал Зыков. — Либо ты идёшь к Лещёву, либо мы работаем по линии.

— Одно из двух не выйдет. Надо и то, и то…

Он посмотрел на меня с неприкрытым непониманием.

— Поясни-ка… чёт я ничего не понимаю!

— Смотри, зачистка в шесть. Если мы не уведём её, к полудню немцы будут здесь, в ольшанике, с собаками. А я к тому часу должен быть у Лещёва — или на обратной дороге. Значит, по линии нужно отработать прямо сейчас. Увести их!

— А кто говорить будет? Ты?

— Антось. У него голос больше похож на голос связиста, чем мой.

Зыков повернулся к Антосю. Тот сидел у корня, привалившись плечом к ольхе, и слушал, не перебивая.

— Антось, — я повернулся к нему. — Ты две недели слушаешь их команды и немецкий понимаешь лучше всех нас. Говорить будешь не за дежурного — за Кноля, за промокшего полевого связиста, который только что закончил промер.

— Смогу, — коротко ответил Антось.

— Кноль подскажет позывной и формулу доклада. К-41 промерен: дно не держит. Переправу через осушной канал переносят в К-43. Немцы должны поверить, что их батальон надо развернуть правее, на водяной торф, где прохода нет.

Антось не стал спрашивать, что будет, если дежурный услышит подмену. Он вообще редко задавал вопросы, ответ на которые мог стоить жизни.

— Покажи формулу, — сказал он.

Я развернул книжку Кноля на нужной странице и поднёс к лучине. Антось прочёл, провёл пальцем по строчкам, закрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на Кноля.

Антось ещё раз кивнул на пленного.

— Книжечка у него прям… подробная.

— Гена, — я повернулся к связисту. — Где лежит провод?

— За орешником, вдоль дальнего края. Семнадцать метров от нас до точки врезки. После вечернего доклада я снял клипсы и смотал отвод. Немецкая линия цела, трубка при нас.

— Хорошо. Тогда, когда Гена всё сделает и мы сядем на линию, ты, Антось, будешь читать позывной прямо из книжки — в трубку. Я держу у уха приёмник и слушаю ответ. Зыков, — я дождался, когда тот повернётся ко мне. — Скажи Тарасову, что колонна должна уйти за Чёрную топь до света! Уходят все, и немец тоже.

После вечернего доклада мы ещё слышали шаги вдоль немецкой линии: кто-то остановился у орешника, дважды свистнул и ушёл к северной оконечности. Комендантский ли это был патруль или обычная ревизия, мы не знали. Зато теперь знали цену новой врезки.

Провод был в траве, проложенный по тому же маршруту, по которому ходили промерщики. Гена полз к нему на четвереньках, прижимая корпус к земле. Я полз за ним, волоча за собой контрольную трубку и катушку с остатками провода. На пятом шаге грудь стянуло так, что пришлось замереть носом в мокрой траве. Гена обернулся, дождался, пока я кивну, и пополз дальше. Антось двигался левее, а Фрол остался в ольшанике. С ним и с Кнолем сидел Зыков, и ствол его автомата был лучшим аргументом против любого лишнего звука.

Деревья кончились, и показалось поле: выкошенное, с редкими кустами ивы вдоль ложбины. За полем стояли свежие столбы с проводами, которые в нескольких местах спускались к земле, в ложбину. Гена нашёл нужный участок за пару минут. Пальцы легли на провод, прощупали изоляцию и нашли нужное место.

— Смотри, — он показал мне две жилы. — Здесь они идут рядом. Между ними — полтора пальца. Клипсы ставлю на обе, разом. Если сядут криво, дежурный услышит щелчок в трубке.

— Ставь.

Первая клипса легла на левую жилу и встала с тихим щелчком, который я скорее почувствовал, чем услышал. Вторая — на правую. Гена прижал их, провернул контактный винт, и в контрольной трубке, которую он держал у уха, зашуршало.

— Линия живая, — он протянул трубку мне. — Слышишь?

Я прижал наушник к уху: где-то далеко, на том конце провода, кто-то дышал в трубку — или это было эхом наводок, или дежурный не повесил аппарат. Гена повернул винт, и шорох стал ровнее, превратился в тихий гул, на фоне которого проступали отдельные звуки: скрип стула, кашель, щелчок ключа.

Дежурный был на месте. Хорошо. Плохо — что он был на месте в четвёртом часу утра, за два часа до начала зачистки. Значит, его подняли… значит, на том конце провода тоже не спали.

Я подал знак Антосю. Он подполз, лёг рядом, и я развернул перед ним книжку Кноля, освещая страницу фонарём, прикрытым ладонью. Свет упал на строчки, и Антось прочёл позывной — один раз, молча, губами. Потом посмотрел на меня:

— Когда Гена подаст знак, — начал я. — Читай позывной прямо из книжки — в трубку. Я буду держать приёмник у уха и слушать, что ответят. Понятно?

Ответом был короткий кивок. Кноль успел объяснить: в четыре дежурный сверяет готовность инженерных участков перед утренним развёртыванием. В это время он наверняка будет у аппарата. Гена сверился с часами и, когда стрелки показали без пяти минут четыре, поднял руку, подержал две секунды и опустил.

Антось приник к микрофону. Я подсветил фонарём раскрытую книжку Кноля, и Антось зачитал позывной прямо со страницы — слово за словом, беззвучно шевеля губами, а затем повторил вслух, в трубку.

Дежурный на том конце помолчал, потом отозвался:

— Пост слушает. Докладывайте.

Антось говорил спокойно, без акцента, назвал номер участка, состояние линии, результаты промера. Сообщил, что К-41 промерен, что дно там не держит и переправу через осушной канал переносят в К-43. Я следил по странице, прижимая палец к строчкам, и Антось не сбился ни разу.

— Пост мостовой или инженерный? — перебил дежурный. — Контрольное слово.

Вот это уже было проверкой. Он не спрашивал, кто звонит; он ждал, знает ли говорящий, на какой ветке сидит. Я прижался к уху Антося.

— Инженерный. Семнадцатый. Потом слово.

Антось коротко кивнул и ровным, чуть усталым голосом ответил:

— Инженерный пост, участок семнадцать. Контрольное слово: «Hafen». Переправу перенести в К-43. Повторите.

Дежурный повторил номер участка, квадрат, направление переноса и контрольное слово. Потом сказал: «Принято. Исполнять», — и положил трубку.

Я выдохнул… Гена пялился на нас и не понимал, в чём дело. Антось лежал на мху, уткнувшись лицом в руку.

— Поверили? — шепнул я.

— Поверили, — ответил Антось. — Но он говорил про мост… не понимаю, при чём здесь это?

— Я тоже не понимаю… что он от нас хотел. Но, главное… поверил!

И тут же, пока я переваривал это, в трубке щёлкнуло. Кто-то на том конце провода снова снял аппарат.

На сей раз голос был другим. Говорящим был не тот дежурный, не тот, что проверял формулу. Он был тоже немецким: спокойным, ровным, с лёгким гортанным выговором.

— Связь. Мостовой пост, кто у аппарата? Номер поста?

Вот тут я окончательно запутался… какой к чёрту мост⁈ Что за проверки, что за херня⁈

Я прижал трубку к уху так, что она впилась в хрящ, и стоял, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мне всё это очень не нравилось! Я пытался сопоставить факты в одну «табличку». Но не получалось.

Первый голос принадлежал дежурному, который требовал ответа по схеме, по графику. Он ждал, что на том конце провода сидит свой человек. А теперь вот этот, второй, спокойный, с гортанным выговором, тоже ждал ответа, тоже от нас… от своего… или не от своего?

Я медленно повернул голову к Гене. Тот стоял рядом и смотрел на меня так, будто я держал в руках не трубку, а гранату с выдернутой чекой. Он ничего не понимал, но одного моего выражения лица было достаточно.

Гена дёрнул меня за рукав.

— Снимаем.

Я не стал спорить. Для нас эта линия отныне была закрыта. Второй голос не был посторонним для немцев — он ждал свой мостовой пост, — но в книжке Кноля этой ветки не существовало. Значит, на общей сети сидел ещё один аппарат, о котором мы ничего не знали.

Гена снял клипсы разом и смотал провод в моток. Антось уже полз обратно к ольшанику, прижимаясь к земле.

— Гена, — я догнал связиста. — Проверка была с подвохом. Но за ней пришёл второй — спокойный, гортанный. Спрашивал про мост.

— Антось уже сказал. Может, это какая-то контрразведка?

— Не похоже на обычную проверку. Тот ждал ответа от живого поста, которого нет в формуляре Кноля.

Гена нахмурился.

— Значит, между нами и Замошьем есть пост.

— Не обязательно. Пока мы знаем только, что на этой сети есть мостовой пост. Но если он стоит на гати перед Замошьем, к Лещёву открыто не пройти.

— Значит, Лещёв может знать о нём.

— Может. А может — нет.

Мы добрались до ольшаника. Зыков ждал нас у первых деревьев, с автоматом наперевес, и за его спиной уже выстраивалась колонна. Тарасов стоял в хвосте, с лапником и вёдрами. Архип, в голове, с винтовкой в здоровой руке. Хомутов рядом, на своей жерди, бледный, но на ногах.

— Уходим, — сказал я. — За Чёрную топь.

Колонна двинулась. Я шёл в середине, между Геной и Антосем, и на каждом шаге прокручивал в голове то, что услышал по линии.

Формула прошла. Дежурный поверил или сделал вид, что поверил. Зачистку, может быть, развернули правее, в квадрат К-43, на водяной торф, где прохода нет. А может быть и нет. Может быть, проверка была признаком того, что на том конце провода уже знали о подмене и тянули время, чтобы засечь место врезки?

Твою же мать… И что нам делать?

Ганна носила воду во дворе. Два ведра на коромысле, от колодца до кухни, сорок шагов туда, сорок обратно. Ведра были чужие, коромысло чужое, колодец… тоже чужой. Двор был чужой, и карабины у плетня были чужие, и люди, которые их держали, были чужие. Но вода была водой, и печь была печью, и хлеб, который она ставила на стол трижды в день, был хлебом.

И она считала… людей. Тех, кто был вооружен, тех, кто не выпустил её из этого места. Пятнадцать человек и самое главное, все в форме! Кто в довоенной, кто в трофейной, кто в гражданском, но с погонами, нашитыми наспех. У них было одиннадцать карабинов, ручной пулемёт под рогожей у сарая и гранаты.

А ещё, здесь был фельдшер. Он сидел в дальней горнице, где лежала дочь Стефана, и возился с её ногой. Саквояж у него был настоящий, кожаный, с медными замками, и пах от него йодом и карболкой, тем особым запахом, который Ганна помнила по госпиталю в Гродно, где лежала её сестра после тифа. Фельдшер был немолод, бородат, говорил по-русски с польским акцентом и ни разу не повысил голос.

Лещёв, местный старшина пытался завести с ней разговор, и не один раз. При чём, он говорил с ней спокойно, не повышая тона, но… Ганне он очень сильно не нравился. Она, как будто бы ощущала, что от этого человека, будут только проблемы. И за сегодняшний день, он уже трижды подходил к ней.

Первый раз — у колодца, когда она набирала воду. Он подошёл, кивнул и спросил: кто у болотных старший? Она ответила: не знаю. Он повторил вопрос, переставив слова: а кто командует? Она ответила: не знаю. Он спросил в третий раз: а кто приказы отдаёт? Она ответила: не знаю, пан, я воду ношу.

Он не разозлился. Он вообще не разозлился ни разу — ни в первое утро, ни во второе, ни в третье. Человек, который трижды спрашивает об одном и трижды получает один ответ, и при этом не повышает голос, — либо святой, либо профессионал. Лещёв святым не был.

Второй раз — у печи, когда она топила. Он сидел на лавке у стены и говорил с ней, как говорят с человеком, который варит обед: ровно, без нажима, между делом.

— Сколько стволов у болотных?

— Не знаю, пан.

— А чем они вооружены? Винтовки, автоматы?

— Не знаю. Я людей вела, а не оружие.

— Кем поставлен старший? Откуда у них немецкая форма?

Она молчала и подкладывала поленья. Он подождал, потом спросил последнее:

— Чем присягал? Кому?

Она обернулась. Он смотрел на неё — спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Было то, чего Ганна боялась больше злости: расчёт.

— Я никому не присягала, — сказала она. — Я людей выводила, спасала!

— Это я знаю, — ответил Лещёв и встал с лавки.

Третий раз был после обеда. Он позвал её в горницу, где сидел за столом, и положил перед ней бумагу. Листовку, с орлом, на немецком и русском.

Ганна взяла её и прочитала. Это была ориентировка, в которой была описана она. Точнее, ее вид, в тот день, когда она выводила чужие семьи из города!

Она узнала в тех строчках себя. Отложив лист, она нахмурилась, и искоса посмотрела на Лещёва, пытаясь пытать, что он хотел услышать. Но после минутный тишины, она решилась начать разговор первой. Спокойно, без суеты:

— Это я.

Лещёв кивнул.

— Знаю. Именно поэтому ты здесь, а не в одном из тех дворов, где я рассадил твоих людей. Потому что тот, кто написал эту бумагу, ходит по дворам за топью и предлагает за тебя корову. А я хочу знать, кто тебя послал, и хочу узнать, кто разносит это по дворам.

— Никто не послал. Я сама.

— Сама, — повторил он. — Сама вывела девять душ, в темноте, мимо патрулей. Сама нашла Замошье. Сама договорилась за соль и за своё имя.

Он помолчал.

— Я не враг тебе. Но я должен знать, на кого ты работаешь. У меня пятнадцать человек, две лошади и власть над тремя дворами. Это всё, что у меня есть и если за твою голову дают корову, значит, ты стоишь дороже коровы. Значит, ты не просто… вывела людей. Значит, за тобой стоит кто-то, кто разворотил стрелку на станции.

Ганна молчала. Она слушала и считала: он знает про стрелку, он знает про листовку, он знает её приметы. Он не знает одного, где Стас и сколько у него людей. И это единственное, что пока держало её успокаивало, ибо она опасалась этого человека.

Сутки, которые мы провели… в воде, тянули из нас последние силы. Арихип… а что Архип? Я не знал, сколько в нём воле, но видел… с его травмами, то, что он до сих пор шёл, это было… геройством!

Самым паршивым, было то, что мы четыре раза меняли ему повязку. И каждый раз, ситуация была всё хуже и хуже. Я… да не только я, но и Даша понимала, что его руку не спасти. Колонну, и немецкого связиста, я оставил с Зыковым. Старшина получил срок и право уходить без командира если я не вернусь к рассвету.

Правда, там было ещё кое-что другое… я позволил ему убить Кноля, если я не вернусь. Пускай отведёт душу, как говорится.

Ну а к Лещёву, мы отправились вчетвером. Там был я, Гринь, Даша и Хомутов. Оружия у нас было не много, что очень не нравилось Тарасову, как и состав группы. Он «топил» за то, чтобы мы пошли туда, на встречу, двумя группами. Чтобы был запасной план, чтобы можно было уйти, в случае засады, ну и всё в том же духе.

Мне пришлось в очередной раз осадить его и разъясняться с ним на пальцах. Тарасов не понимал, что, если нам дали столько информации, и позвали в гости, это не значит, что нас сразу же попытаются убить. Увы, пришлось долго с ним спорить.

Но все же, по итогу, мы дошли. Гать к Замошью была узкой, она состояла всего из двух брёвен, положенных поверх топи, с настилом из жердей. Она шла к Замошью прямой линией, и идти по ней значило быть видимым от первого до последнего шага. Я выбрал её именно поэтому: человек, который идёт открыто по гати, это не диверсант. Диверсант лезет через камыш, а гость идёт по дороге.

У крайнего двора нас встретили два вооружённых карабинами человека. Стволы — из-за плетня, на уровне груди. Я поднял левую руку, правую держал на уровне пояса, — открыто, без угрозы, но и не беспомощно. Гринь встал чуть правее, Хомутов — левее. Даша осталась за моей спиной.

— К Лещёву, — сказал я.

Человек за плетнём помедлил. Потом один из карабинов ушёл вниз, и из-за ворот вышел парень в трофейной гимнастёрке.

— Ждите, — сказал он и ушёл за дом.

Мы ждали. Я стоял на гати и смотрел на двор: два сарая, конюшня, колодец, лошадь под навесом. Пулемёт под рогожей у дальнего угла. Часовой на крыльце. Всё чисто, всё по-хозяйски — не лагерь, а застава.

И тут из-за плетня, от калитки крайнего двора, вышел ещё один. Им был человек в путейском ватнике с обмятыми плечами. Он шёл от крайнего двора к нам, и в руках у него ничего не было, но он держался, то ли гордо, то ли по-хозяйски…

Он дошёл до меня и остановился. Лицо у него было серое, обмотанное тёмной тряпкой по горлу, — и глаза, которые смотрели на меня так, как смотрят на человека, которого уже похоронили и вдруг встретили живым.

— Ты — Ковальчик, — сказал он. Голос у него был хриплый, надтреснутый. Ему было тяжело говорить. — Я тебя знаю. Ты у Богатырёва был. Я тебя видел.

— Кто ты?

— Дзядом меня кличут. Я из депо…

«Это не тот ли, кого забрали?»

И туи он подтвердил мои размышления:

— Меня забрали в тот день, когда рельсы… — он не договорил, провёл рукой по горлу. — Спасибо, что вывели мою семью. Но я хочу, чтобы ты знал, Ковальчик…

Я стоял и не понимал, что вообще происходит. Лицо этого человека было мне знакомым, при чём, память «тела» сработала. Я видел его раньше, я видел его в депо, когда готовился к диверсии… и я не понимал, зачем он вышел.

— Это не я, — прошептал он, так же с натягом. — Клянусь тебе, спаситель моей семьи. Это не я!

— Ты, про что? — я нахмурился. — Что происходит⁈

— Немцы били меня… спрашивали про смены, про людей, про графики. Я молчал. А потом… — он замолчал, и его глаза ушли мимо меня, куда-то за гать, в топь. — Потом они спросили про бабу, которая увела наши семьи.

— Кого?

— Про твою, что вела. — он посмотрел на меня. — Немцы спрашивали, кто помогал тебе, потом… — его голос сел и я вообще еле-еле разбирал. — Я не говорил старшему, что знаю тебя!

Твою мать, что происходит? Я вообще не понимаю, что он хочет!

— Так, подожди, — я остановил его. — Я ничего не понимаю, Дзяд. Давай по порядку, ты был в плену, на допросе, верно?

— Верно. Пришёл день назад.

— Хорошо, ты мне говоришь, что не говорил никому про меня. Это я понял, но это здесь при чём?

— А при том, — он обернулся, посмотрел на человека, в десяти шагах от него. — Что на допросе был человек, в штатском… он говорил по-русски, очень чисто… и он описал Ганну. Кто-то из наших сдал её!

Это я уже знал.

— Я сказал, что это не верное описание… Лещёв расспрашивал меня о тебе, и я… он спрашивал о тебе и до этого!

Вот и про это я уже слышал и это информация… была мне нужнее. Если честно.

— Так, стоп. Он немец, и он знает про меня, верно?

Дзяд кивнул.

— Ты знаешь его имя? — спросил я. — Кто он вообще такой?

Дзяд помотал головой.

Я сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Значит, кто-то копал под меня, и не понятно, немец это, или наш. Но зачем? Из-за диверсии, или кто-то из «врагов» вычислял, что мы натворили за это время? Кто-то предал меня? Из наших бойцов?

Бл… я нихрена не понимаю!

И тут, Дзяд сел на землю. Тяжко так… Даша тут же бросилась к нему, приложила руку ко лбу, и сообщила, что у мужика жар. Я стоял, смотрел на всю эту картину, и не мог понять…

Опять же, какого чёрта происходит? Кто из «соотечественников» описал Ганну? Что за человек, похожий на иностранца, но с идеальным русским, разыскивает меня? Что этому долбанному Лещёву нужно от меня? Почему всё так происходит? Почему Дзяд решил лично мне всё это сообщить, до встречи с местным «господином»?

И тут из-за дома, наконец, вышел тот парень в трофейной гимнастёрке.

— Лещёв примет, — коротко бросил он. — Но только тебя. И это… сдай оружие! Или оставь!

Я лишь кивнул в ответ и перевёл взял на своих. Гринь чуть заметно качнул головой, мол, давай, командир, иди. Хомутов, заметно нервничал, ну а Даша… а что Даша? Посмотрела на меня с какой-то тоской. Переживала за меня.

— Останьтесь здесь, — тихо сказал я. — Если через полчаса не вернусь, по-тихому, уходите. Найдите Зыкова, и он выведет вас дальше. Дорогу он знает.

Парень из-за плетня нетерпеливо махнул рукой:

— Ну, иди уже!

Я расстегнул телогрейку, вытащил вальтер и протянул Гриню. Тот взял, не глядя, сунул за пояс. Потом я достал из-за пазухи формуляр, сложил вдвое, чтобы не промок, и сунул Даше.

— Держи при себе, — кивнул я Даше. — Отдашь Зыкова.

Она молча кивнула, пальцы на секунду коснулись кармана — проверила, что бумага легла ровно.

И я пошёл…

Меня провели через сени в чистую, выметенную горницу. Здесь пахло не сыростью и болотом, а махоркой, сухим деревом и чем-то кислым… то ли квашеной капустой, то ли старым кожаным снаряжением.

Лещёв сидел за массивным, столом посреди комнаты. Он не поднялся мне навстречу, не стал изображать радушие или, наоборот, грозного хозяина. Он просто сидел и смотрел, как я вхожу.

Лещёв оказался невысоким, плотно сбитым мужиком лет сорока пяти. Фигура у него была квадратная: широкие плечи, толстая шея и плотные руки, которые он сложил на столе. Одет он был в потёртую, но аккуратно подогнанную довоенную гимнастёрку без знаков различия, а поверх неё — выцветшую телогрейку. На поясе, поверх ватника, висел офицерский кожаный ремень с тяжёлой латунной бляхой, трофейной, но звезду на ней, судя по царапинам, тщательно сбивали.

Лицо у него было самое обычное, крестьянское, обветренное, с глубокими морщинами, залёгшими от крыльев носа к подбородку. Ни усов, ни бороды не было. Коротко стриженные мышиные волосы уже сильно тронула седина.

На столе, прямо у его локтя, лежал пистолет ТТ. Рядом с пистолетом стояла жестяная кружка с недопитым чаем, лежала потрёпанная карта листовка с орлом.

Он дал мне несколько секунд просто постоять. Чтобы я освоился, чтобы оценил обстановку, чтобы понял, кто здесь хозяин. И только потом, не меняя выражения лица, коротко кивнул на табурет напротив.

— Садись, Ковальчик, — голос у него оказался под стать лицу: ровный, низкий, с лёгким простуженным хрипом. Без акцента, без чепухи. — Дорога от топи долгая. Чай не предлагаю, самим мало. Так что к делу.

Он отодвинул листовку в сторону и постучал пальцами по столешнице:

— Значит, ты и есть тот, кто разворотил стрелку.

— Я.

Он не торопился продолжить диалог. Смотрел на меня, наверное, гадал, как такой молодой, как я… сотворил такое. И я не стал молчать. Нахрен эти паузы, нужно было понять, зачем я здесь.

— Объясните мне, — спокойно заговор я. — Зачем вы удерживаете Ганну?

— Чтобы ты пришёл, — ответил он.

— Ну, я пришёл, — я сощурился. — Или за другим?

Он позволили себе лёгкую ухмылку, и спросил:

— Чем другим?

— Может, вам нужна награда? От того человека, который ходит по дворам, и собирает про меня сведения? А? Там ведь и марки, и целая корова. Звучит не плохо, верно?

Лещёв чуть приподнял бровь, это было признак того, что слова его задели.

— Это ты про кого?

— Про немца, а может, и не про немца. Говорит он по-русски больно хорошо. Он ходил тут…

— Откуда ты, — протянул было Лещёв, но тут же осёкся. — Да, бывал здесь такой человечек. Вчера. Спрашивал про твою Ганну, описывал её.

— А вы что?

— Я сказал, что не видел. Говорил, что за любую помощь сулит награда. И говорил, — он чуть вытянулся. — Что, если он узнает, кто её скрывает — того расстреляют. И всех его близким в том числе. А ещё, — он заметил, что я открыл рот, чтобы перебить. — Он расследуют то, что ты сделал. Он идёт по ниткам…

— Что он знает?

— Всё, — поджав губы, выпалил Лещёв.

— Если всё, — наконец, я успел «выхватить» его паузу и продолжить. — Значит, у него есть источник. Кто-то здесь, в Замошье, или в ближних дворах, говорит с ним. Кто-то, кто видит, кто слышит, кто докладывает.

Он кивнул.

— Поэтому ты и держишь Ганну? Чтобы он пришёл за ней? Чтобы выйти на того, кто ему помогает?

— Верно. Но я не хочу, чтобы он вышел на меня. И не хочу, чтобы он вышел на моих людей. У меня тут семьи, дети, раненые. Если он приведёт сюда немцев — тут будет не двор, а братская могила.

— Тогда давай сделаем так, чтобы он сюда не привёл.

Лещёв помолчал, постукивая пальцами по столу, потом откинулся на спинку стула.

— Что ты предлагаешь?

— Мы можем сбить их с толку. У нас есть пленный немецкий связист. Есть формула докладов и есть линия. Мы уже один раз передали ложный приказ — о переносе переправы.

— Смело, — выдохнул собеседник.

— Мы можем повторить, можем заставить их развернуть батальон в квадрат, где вода и они увязнут там. У них старые карты, не те, что у нас.

— Это я знаю, — нахмурился Лещёв. — Но если они поймут, что это подмена?

— Тогда они начнут искать точку врезки и найдут. Но к тому времени мы уже уведём всех своих людей и Ганну. К вам никто не придёт.

Лещёв снова постучал пальцами по столу.

— Твои слова интересны, Ковальчик, но Ганна останется здесь. Ибо ты ошибаешься.

«Да ёп…»

— Нет, не ошибаюсь! И её я заберу!

Он резко поднял голову.

— Ты не слышишь меня? Я сказал, что она останется! Потому что, если мы начнём играть с немцами, они могут прийти сюда. Ты думаешь, мы им нужны? Нет. Они вырежут нас. И если твои планы, как поиграться с врагом, не получатся, она будет спасением моих людей. Понимаешь? Спасением! Мне плевать на твоих, мне важно уберечь своих! А все твои прошлые заслуги, просто подставляют моих людей. Я и так дал вам укрытие. Я и так молчал, когда ко мне пришёл гость. А ты мне тут будешь ставить условия? Нет, Ковальчик. Я позвал тебя, чтобы ты сам решил то, что натворил, и чтобы мои люди остались живы, понимаешь? Я даю тебе шанс всё исправить! И пока, я не враг тебе!

Так вот оно что. Так вот, для чего нам эта встреча. Я стиснул зубы, ибо хотелось сказать, что он торгуется чужими жизнями, но я понимал: он не торгуется. Он хотел спасти своих. Вот и всё.

— Хорошо, — выдавил я. — Пусть остаётся. Но ты дашь мне людей. Для второй линии, для нашего отхода и прикрытия. И тогда я уведу врага от тебя.

— Сколько тебе нужно?

— Пять человек, с оружием.

Лещёв кивнул.

— Будет. И ещё — ты расскажешь мне всё, что знаешь про человека в плаще. Про то, где он был, с кем говорил, что спрашивал.

«Пф, нашёл к кому… обращаться. Я-то откуда? Я даже его не видел!»

— Расскажу то, что знаю, но сначала ты скажешь, кто из твоих людей мог ему помогать! Кто мог знать про стрелку, про промеры, про болото⁈ Как они вышли на нас и на вас⁈

Лещёв на секунду прикрыл глаза.

— Есть один… бывший кладовщик. Он знал про смены, про пути, про то, где лежат старые карты. Его забрали немцы, но он вернулся три дня назад. Говорил, что смог сбежать.

— Как его зовут?

— Язэп.

Что… тот самый лесник⁈ Который водил по болотам немцев? Это он… как⁈

Имя уже прозвучало, а я всё не мог уложить его в голове: Язэп — тот самый лесник, который ночью увёл немецкий дозор к ложному броду.

— Язэп? — переспросил я. — Лесник Язэп?

Лещёв смотрел на меня не мигая. Ответ и без слов уже был понятен.

— Он самый, — подтвердил старшина. — Бывший кладовщик, бывший лесник, а ныне — пособник. Три дня назад он приполз сюда, к моему двору. Босой, в разодранной одежде, весь в болотной грязи. Рассказывал, что немцы схватили его у насыпи, допрашивали, но он, дескать, сумел вырваться, убив часового.

— Хрень, — перебил его я. — Мы встретили его с немецким дозором. Он увёл немцев к ложному броду, а мы прошли мимо. Ни его, ни этот дозор мы не трогали.

— Не перебивай, пожалуйста, — рыкнул Лещёв. — Я тогда не поверил ему, потому что… ну, господин, он никакой! Ни боец, ни что! Он и убил? Это две несовместимые вещи. Язэп — человек хитрый, как старый лис, но руки у него не для убийства. Руки у него — чтобы ставить метки на деревьях да трястись, лишь бы его не прибили.

Я сидел… и слушал… и понимал, что Язэп наврал. Но понимал и другое: всё это время он был на стороне врага. Не на нашей… вообще не на нашей! Мой собеседник закончил говорить и вопросительно уставился на меня.

— Если он сдал вас, почему немцы не пришли сюда? — спросил я, пытаясь собрать расползающиеся мысли в единую цепочку. — Почему они до сих пор не вырезали Замошье?

— Потому что Язэп — трус, — спокойно ответил Лещёв. — Он продал немцам старые тропы, гривы, места, где твёрдо, а где топь. Но к этому двору по ним не придёшь: гать мы после первого немецкого хода переставили, новых ходов ему не показывали. А сам он понимает: если немцы всё-таки придут сюда, первым под пулю попадёт он. И убьют его свои. Но что-то он всё-таки успел ляпнуть…

— Всё равно не понимаю, — заявил я, когда тот замолк. — Если он… да боже, почему он всех вас не сдал? Вы же для него…

— Он был своим, моим человеком, — парировал Лещёв. — В общем, я его запер в подклети. В наказание, — добавил он с усмешкой. — Выпускаю только по нужде и только под конвоем. Он не выходит, не говорит ни с кем. Но информацию он уже передал. Тот человек в плаще приходил не просто так. Он приходил собирать урожай с того, что посеял Язэп.

Я провёл ладонью по лицу… вспотел. Ибо ситуация складывалась скверная. Одно дело — воевать с немцами, это понятно, это линия фронта. Другое дело — предатель среди своих, знающий каждую тропу.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, — я подался вперёд, упираясь ладонями в стол, — что если он провёл их по болоту, то он… он всех…

— Отдаю, — Лещёв даже не шелохнулся. — Именно поэтому ты сидишь сейчас здесь, а не лежишь в земле с пулей в затылке. Я вызвал тебя, чтобы ты убрал то, что натворил. Убери немцев с моего порога, забери свою Ганну, если выживешь, и сделай так, чтобы этот человек в плаще никогда больше не переступал черту моих дворов.

— Мне нужен Язэп, — отрезал я.

Лещёв медленно покачал головой.

— Язэп — мой. Он из моих людей, и судить его буду я. По нашим законам. Ты получишь от него всё, что нужно, прямо сейчас. Но уводить его отсюда ты не имеешь права.

Спорить с ним было бесполезно — это было понятно по одной простой причине: это его дом, его правила. Он и так пошёл на уступки и спрятал у себя семьи беженцев. Впустил чужих в свой дом. Ну а мне…

А чего я буду с ним рявкаться? Мне не нужна война против своих же. У него пятнадцать человек, и воевать со своими я просто бы не стал.

— Пускай будет по-вашему, — я убрал руки со стола. — Тогда могу ли я сейчас поговорить с этим, убл… уродом?

Лещёв кивнул мне и окрикнул Илью, который, видимо, стоял за дверью. Ответа никакого не последовало, но вскоре я услышал непонятный скрип под нами, словно там был подвал. Затем послышался лязг, чей-то крик, и… через минуту дверь в эту горницу открылась. Язэп действительно был в подвале, Лещёв не соврал.

Он выглядел жалко: сутулый, в грязной, изодранной нижней рубахе, босой, с серым, землистым лицом. Увидев меня, он открыл рот, но не проронил ни звука. И в его взгляде, помимо животного страха, я увидел тоскливое понимание того, что его песенка спета.

— Садись, Язэп, — Лещёв указал на табурет в углу.

Лесник послушно сел, опустив голову. На меня он больше не смотрел, но трусило его знатно. Чтобы не растерять остатки гордости, он попытался занять свои руки: он теребил край рубахи, скручивая его в маленький жгут. И… он как будто «покинул» нас. Лещёв трижды попросил его «поговорить», но тот словно его не слышал.

«Ублюдок, — думал я, глядя на него. — Ты просто ублюдок. Самый настоящий.»

— Расскажи ему то, что рассказывал мне, — на сей раз Лещёв рявкнул. — Про немца и про человека в плаще! Если ты дальше будешь молчать, я тебя…

Язэп вскинул голову и облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы. Его горло издало сухой, свистящий звук, прежде чем он смог выдавить из себя первое слово.

— Меня… попытались убить, — начал он, глядя в пол. — У насыпи, после последней нашей встречи, — он посмотрел на меня. — Меня обвинили… и сказали, что расстреляют. Ну, я и побежал к Замошью, но у переезда наткнулся на патруль. Собака учуяла меня в кустах.

— Бежал от кого? Чего? — нахмурился я.

— Нашли убитых у карьера, — продолжил он. — Решили, что я вывел их под удар. Меня повалили, избили прикладами и потащили в лесничество. Там был обер-лейтенант. Он кричал, требовал сказать, где убийцы. Я молчал. Тогда он приказал привести их.

— Кого — их? — я подался вперёд, впиваясь взглядом в его мокрое, потное лицо.

— Людей из деревни, — Язэп судорожно втянул в себя воздух. — Тех, кого поймали раньше. Женщину с ребёнком, старика, двух мужиков. Поставили их к стене. Сказали, если я опять их обману, поведу не туда… их расстреляют, а потом найдут мою семью.

Лещёв презрительно сплюнул на пол. Язэп вжал голову в плечи, но продолжил:

— Я согласился… я умолял их никого не трогать… попытался повести их по старым тропам, которые показывал первой группе, но… у них была другая карта. Не та, по которой шли раньше… они всё сверяли с ней.

— Тогда зачем ты увёл тех пятерых к ложному броду? — спросил я.

Язэп дёрнул плечом.

— Не вас спасал. Себя. На корневой тропе увидел ваши следы, а немцы уже косились на меня из-за карьера. Доведи я их до вас — решили бы, что я опять навёл под удар. Я увёл их в топь, трижды стукнул по корню, чтобы ты не полез им навстречу. Мне нужен был час, чтобы уйти. Не успел.

А потом… потом приехал тот человек.

— Человек в плаще, — уточнил я. — Опиши его.

Язэп поднял на меня глаза и не сразу ответил. Мне пришлось повторить просьбу.

— Он высокий… худой, как… — Язэп помотал башкой, словно пытался найти здесь кого-то ещё. — Худее тебя, — сказал он. — Лицо у него как у вурдалака!

«Что за бред?»

— Говор у него наш, чистый… как будто он в Ленинграде жил… но иногда, когда злился, выговаривал букву «р» как-то по-особенному, гугняво, что ли. Не знаю…

— Что ещё?

— На нём был длинный чёрный плащ почти до земли, а под ним — офицерская форма, но без знаков различия. Он не похож на солдата…

— Что он делал?

— Когда меня к нему позвали?

— Называй как хочешь.

— Ну… я попал в его кабинет, где на стене висела немецкая карта. Подробная… с нашей местности… — Язэп вздохнул, посмотрел на Лещёва и продолжил. — Он попросил меня показать тропы, по которым я вёл его людей, а после… стал спрашивать про тебя.

— Прям имя спросил?

— Да. Спрашивал, откуда ты взялся, как выглядит твоя группа, кто ты такой. Я сказал ему то, что знал.

Сукин сын.

— То есть ты рассказал ему про диверсию, да? Что это моих рук дело?

Тот быстро закивал головой и продолжил:

— Он слушал, кивал, а потом достал листовку с описанием девушки. Сказал, что ты пришёл не один, что с тобой была женщина, которая уводила людей. Он спросил, знаю ли я её. Я… я сказал, что видел её мельком. Он не поверил.

— Откуда он знал про меня?

— Не знаю! Но потом он ударил меня по лицу хлыстом и начал писать что-то в блокнот, порвал листовку и сказал обер-лейтенанту, чтобы немцы искали тебя в центре болота, а сам он отправил кого-то по дворам за Чёрной топью.

Я еле держался. Мне хотелось вцепиться в его тощее горло и сломать ему шею. Но я стоял неподвижно, ибо понимал, что это будет конец, да и мне нужна была информация.

— Тот человек в плаще, — я взял себя в руки. — Он упоминал мост? Или мостовой пост?

Язэп вздрогнул. Его глаза расширились, зрачки заметались.

— Да… да. Он говорил по телефону с кем-то. Я… лежал в стороне, но слышал. Он говорил что-то на немецком… чисто! Как будто он и наш, и ихний язык знает.

Вот тут у меня кольнуло в голове…

— Скажи, ты хорошо его слышал?

— Д… да.

— А в его речи было слово «Brücke»? Слышал что-то такое?

— Мост? — уточнил Лещёв, показывая мне, что понимает немецкий язык. — А он здесь при чём?

— Отвечай на вопрос, — я проигнорировал мужика. — Было такое слово?

— Б… было…

— Что-то я не пойму, — врезался в разговор Лещёв. — О каком мосте речь, Ковальчик? У нас здесь нет никаких…

Но я не слушал его. Ибо в моей головушке уже всё сошлось. Тот второй голос на линии, спокойный, гортанный — это был он, человек в плаще. И, видимо, он не какой-то там каратель или агент, а самый настоящий «мозг» операции.

— Что ещё он говорил про нас? — я рявкнул так, что Язэп вздрогнул всем телом. — Про наши следы? Про колья?

— Он сказал, что колья — это ложный след. Он понял, что вы уйдёте по длинной нитке, через рукав, на ольшаник.

— Он сказал, где именно будет ожидать нас? Хоть что-то?

— Я знаю, где его штаб, — Язэп облизнул губы. — В лесничестве…

— Ладно, — кивнул я. — А куда он нас хотел загнать⁈

— Он сказал, что они обложат вас с трёх сторон и загонят к Чёрной топи, а оттуда дороги нет. Сам он остался в лесничестве с резервом. Там связь, там штаб.

— Лещёв, — я повернулся к старшине. — Ты сказал, что дашь мне пять человек… и теперь мне нужен ещё один! Тот, кто знает дорогу к лесничеству и сможет провести нас по сухой земле, минуя немецкие дозоры.

Лещёв посмотрел на Язэпа. Хотя… скорее всего, он не понял, кого я имел в виду, а просто знал: никто, кроме Язэпа, этого не знает. Тот вжался в табурет, словно хотел провалиться сквозь половицы.

— Он не пойдёт с тобой, — отрезал Лещёв. — Я сказал. Он мой.

— Он единственный, кто знает расположение постов на подступах к немецкой конторе! — я повысил голос. — Без него мы наткнёмся на мины или патруль! Ты хоть представляешь, что это за человек? Этот немец? Ты хоть понимаешь, какая у него голова, раз он такое расследование провёл⁈

— Это твои трудности, Ковальчик, — Лещёв встал, нависнув над столом. — И я дам тебе то, что обещал. Хотя нет, — он улыбнулся. — Я ещё могу дать тебе своего врача, если у вас там есть тяжелораненые.

По его улыбке я понял, что он и так это знал.

— Но Язэп останется здесь. Я сам решу, что с ним делать.

Я понимал, что спорить дальше — значит нарваться на конфликт. Лещёв держал слово, как умел, и переходить ему дорогу было бы самоубийством.

— Мой фельдшер — Борис Михалыч, — Лещёв кивнул в сторону двери. — Он ждёт тебя в сенях. С ним пойдут Мишка Кривой, Степан, молодой Алёха и ещё двое. Они знают болото до Чёрной топи. Дальше — твоя забота.

— Принято, — я кивнул. — До лесничества сейчас не пойдём. Сначала вернусь к Зыкову и поставлю вторую линию: без неё вести людей дальше — самоубийство.

Я направился к выходу. На пороге я остановился и обернулся к Язэпу. Лесник сидел, уронив руки на колени, и смотрел в одну точку.

— Язэп, — сказал я тихо. — Ты понимаешь, что натворил?

Он молчал.

— Ты продал нас немцам. Ты продал родину!

— Я хотел спасти людей у стены, — прошептал он, не поднимая головы.

— Их всё равно расстреляли, — бросил Лещёв с ледяным спокойствием. — Сразу после того, как ты вывел немцев из своего хутора. И думал, что я тебе поверю? Ха. Ладно, — он махнул рукой. — Иди, Ковальчик, и помни, какие у нас с тобой договорённости.

Я вышел в сени, и там, как и обещал Лещёв, меня ждали пять человек в разномастной одежде, с карабинами и винтовками. Врача я увидел уже на улице: это был пожилой бородатый мужчина с кожаным саквояжем в руках.

Ганна стояла у колодца, прижимая руки к груди. Когда я вышел, она повернулась и направилась в нашу сторону:

— Стас, — сказала она тихо. — Ты знаешь, кто…

— Всё я знаю, Ганна, — кивнул я. — Ну что я могу тебе сказать… Пока останешься здесь.

— Я поняла.

— Я вернусь за тобой. Держись. Пока я держу слово, ты им нужна живой.

Она не ответила. Только отвернулась к плетню. Гринь и Даша ждали меня у выхода со двора. С сухой развилки коротко свистнул Хомутов: подход был чист. Я махнул ему рукой — сниматься. Гринь достал из-под корней «Вальтер» и сунул мне в ладонь.

— Идём, — скомандовал я. — У нас мало времени. Если немцы распутают ложный доклад, прочёс могут развернуть обратно в любой час. Мы должны увести колонну.

— Почему? — спросила Даша.

— Потому что наши пойдут в ловушку. Зыкову нужно подготовить вторую линию.

Перед выходом Даша коротко спросила фельдшера о дочери Стефана.

— До следующей перевязки дотянет, — ответил он. — Чистая вода, свежая повязка; у постели останется местная женщина. А вот Архипа ждать уже нельзя.

Мы — я, Даша, Гринь, Хомутов, Борис Михалыч и пятёрка Лещёва — пробирались по колено в воде, переваливаясь через поваленные стволы. Мишка Кривой с Алёхой шли впереди, Степан с двумя остальными держал хвост. Борис Михалыч шёл молча, лишь изредка поправляя ремень саквояжа на плече. Я поравнялся с ним в какой-то момент, потому что у меня был очень важный вопрос…

— Доктор, — обратился я к нему. — У меня есть боец, и у него страшное ранение плеча… начался некроз тканей.

— Это очень плохо, — сказал тот. — Но к чему вы мне это говорите?

— Посоветоваться хочу. Наша медсестра Даша сказала, что ему нужна ампутация. Вы сможете что-то сделать? Спасти его… прооперировать?

Фельдшер покосился на меня из-под мокрых бровей.

— Смогу. Навыков у меня достаточно. Рану я посмотрю и, если кость цела, а сустав не задет, может, обойдусь без ножа. Вычищу мёртвое мясо, поставлю дренаж. Но это только если гангрена в кровь не ударила. Если ударила — отрежу всю руку. Лучше жить без руки, чем сдохнуть с двумя.

— Вы хирург?

— Я земский врач. Фельдшером меня здесь по привычке зовут, — ответил он с горькой усмешкой. — За тридцать лет практики приходилось и резать, и шить, и зубы рвать.

Я ускорил шаг. Время поджимало. Немцы уже могли понять, что их увели в К-43. Если прочёс развернут обратно по периметру, они отрежут нам пути отхода на восток. Нужно было успеть к Зыкову, пока колонна не увязла в трясине.

Мы вышли к ольшанику, когда небо на востоке только начало сереть. Туман стоял над болотом плотной стеной, скрывая воду и кочки.

— Стой! — раздался резкий оклик из кустов. — Кто идёт?

— Свои! — крикнул я.

Из-за поваленного ствола поднялся Зыков. Винтовка была направлена в мою сторону. Увидев меня, он опустил ствол и подошёл.

— Чуть не ушли без тебя, — глухо сказал он. — Тарасов уже места себе не находил. Говорил, что бросил командира на растерзание.

— Тарасов паникёр, — отрезал я. — Где колонна?

— Вон там, за пригорком. Кноль у Тарасова, связан и под караулом. Архипу хуже, Стас! Он еле-еле дышит. Так, — он прищурился и увидел новеньких. — А это кто⁈

— Пятеро Лещёва и врач. Мишка, Алёха — на западный край, смотреть за водой. Степан, двоих к роднику: котелок, чистая вода, лапник под навес. Зыков, веди меня к Архипу!

Зыков кивнул и повернул к густым зарослям ольхи. Мы пошли следом. Колонна лежала на мокром мху, укрывшись под ветками. Архип лежал на плащ-палатке, расстеленной на толстом слое ельника. Его лицо стало совсем серым, нос заострился, будто его сточили напильником. Даша тут же уселась рядом и начала обтирать ему лоб.

— Борис Михалыч, — я подвёл фельдшера к раненому. — Вот наш пациент.

Старик опустил саквояж на мох, расстегнул медные замки. Достал чистый фартук, рукава, несколько свёртков с инструментами. Наклонился над Архипом, осторожно потянул за край повязки.

— Давно так ходит? — спросил он Дашу, не отрывая взгляда от раны.

— Третьи сутки, — ответила она. — Одна пуля из очереди прошла навылет, задела кость. Осколков не было, но началось нагноение. Я чистила дважды, но заражение пошло по руке.

Борис Михалыч снял повязку окончательно. Ударил резкий, сладковатый, тошнотворный запах. Я отшатнулся. Фельдшер даже не поморщился. Он ощупал плечо пальцами, надавил в нескольких местах. Архип застонал сквозь зубы, не открывая глаз.

— Гангрена газовая, — констатировал Михалыч. — Сейчас, иначе утром он не проснётся.

— У вас есть чем… чем это сделать? — спросил я.

— Пила есть, ножи есть, нитки есть, — ответил фельдшер, открывая свой саквояж. — Обезболивающего только нет, так что ему придётся потерпеть. Девушка, — обратился он к Даше. — Мне нужен кипяток, побольше чистых бинтов и два человека. Лучше — чтобы покрепче были: его придётся держать.

— Я подержу, — сказал Зыков, подходя ближе. — И Гринь поможет.

— Хорошо, — кивнул Михалыч. — А ты, Ковальчик, иди отсюда. Тебе всё равно надо думать о другом. Мы без тебя справимся.

Я посмотрел на Архипа, а тот открыл глаза, посмотрел на меня…

— Командир… — прохрипел он. — Я всё слышал… дайте ремень… закусить надо…

— Держись, Архип, — я тут же подошёл к нему, нагнулся и пожал его здоровую руку. — Михалыч вытащит тебя.

Я встал и вышел из-под навеса. Меня мутило…

От запаха, от усталости и от осознания того, что мы теряем людей одного за другим.

Я сидел на мху, упираясь спиной в ствол поваленного дерева. Если честно… я не смог уйти. Оставить Архипа…

И, пытаясь хоть как-то занять себя, чтобы отвлечься, я, сам того не понимая, рыл пальцами землю. Ямки-то были… ого-го! Только вот это никак не помогало.

Я всё равно смотрел на брезентовый полог, под которым возился Борис Михалыч, и считал про себя… сколько времени прошло. Гадал, сколько ещё нужно… чтобы Михалыч вышел и сказал: готово! Он будет жить!

Только вот звуки, которые доносились из-под полога, говорили об обратном. Там были и крики Архипа, которые тот не мог в себе держать, тяжёлое сопенье Зыкова и Гриня, державших его, а ещё голос Бориса Михалыча:

— Держи его, мать твою! Держи ноги!

И Дашин голос, срывающийся на хрип:

— Я держу, держу!

— Он… давай, дави!

Что давить… куда давить? Что там происходит?

Я смотрел на свои руки. Они были грязные, в засохшей болотной тине. Я содрал с ладони присохший кусок коры и отшвырнул его в воду. Лес вокруг нас жил своей жизнью: где-то трещала сучьем птица, капала вода с веток, шумел ветер в верхушках сосен. Но весь этот фоновый шум отступал перед тем, что творилось в двух шагах от меня.

Хлюпанье оборвалось. Раздался глухой, тяжёлый удар — видимо, Михалыч бросил что-то… и выругался сквозь зубы.

Полог откинулся, я начал вставать и увидел фельдшера, который только что вышел и вытирал руки окровавленной тряпкой. Он посмотрел на меня… и я по лицу понял, что всё кончено.

— Ушёл, — сказал он коротко. Голос осип, стал хриплым. — Гангрена ударила в кровь. Я успел отнять руку, но яды уже разнеслись по телу. Сердце не выдержало. Он не мучился в конце, шок его забрал.

Я смотрел на его фартук, на красные пятна, на тёмной коже. И его слова доходили до сознания, то ли с задержкой, то ли потому, что я не хотел этого слышать. Но всё же они «дошли» до адресата. Я понял, что Архип мёртв.

— Когда? — спросил я и сам поразился глупости этого вопроса.

— Да вот только что. В беспамятстве ушёл.

Я шагнул мимо него под полог. Даша стояла на коленях возле самодельных нар. Она вытирала руки клочком ткани, и лицо у неё было белое, словно мел, только глаза огромные, тёмные. Она не подняла головы, когда я вошёл. На нарах лежал Архип. Неподвижный. Губы его были чуть приоткрыты, а на лице застыло каменное спокойствие. Левое плечо, вернее, то, что от него осталось, было туго перетянуто свежими бинтами, которые уже насквозь пропитались тёмным пятном.

Я стоял и плакал. К тому же Архип выглядел так, будто просто уснул… Я видел такие смерти в своей прошлой жизни, и это всегда было тяжело…

Посмотрел на его правую руку и невольно улыбнулся. Пальцы были полусогнуты, словно он готовился сжать рукоять винтовки. Даже при смерти он готов был защищать всех нас…

«Твою же…»

Я опустился на колени и с силой разжал ему пальцы. Затем, смахнув рукой с лица слёзы, встал и сказал:

— Пускай земля будет тебе пухом, — сказал я, затем обернулся к Даше и двум бойцам. — Оставляем его здесь.

Даша вскинула голову, и в её глазах мелькнула та же злая беспомощность, что была у Кузьмина.

— Не бросать же его зверью…

— Не бросаем. Накроем лапником. Но землю сейчас не копаем: немцы за спиной.

Она стиснула губы, кивнула один раз — через силу — и закинула ремень санитарной сумки на плечо.

Мы принялись собирать еловый лапник. Собирали я, Гена, Даша и один из бойцов. За пять минут мы сложили над телом Архипа невысокий шатёр из веток. Когда всё было кончено, Даша выпрямилась, посмотрела на меня.

— Ещё один человек, — сказала она. — Нам нужно уходить из болот. Нам нужно… найти дом и безопасное место! Понимаешь⁈ Стас!

— Понимаю, — кивнул я. — Только сейчас война идёт, Даша. От нас зависит…

— Найти дом! — прорычала она. — Следующим здесь, — она кивнула на «могилу», — можешь оказаться ты. И я этого просто не перенесу!

Я коротко кивнул и окликнул к себе капитана.

Тарасов появился спустя полминуты и вынырнул из-за кустов. Он был весь грязный, злющий, но стоило ему бросить взгляд «на могилу», как выражение лица изменилось. Он посмотрел на меня, на Дашу, на фельдшера, который сидел неподалёку, опустив голову, и сам всё понял. Но надо отдать ему должное, он не задавал никаких вопросов. Подошёл к месту, где оперировали Архипа, положил руку на ветки и пробормотал еле слышно:

— Покойся с миром, товарищ.

— Тарасов, — ещё раз окликнул его. — Объявляй сбор. Зыкова, Сидорова и этих лещёвских — сюда.

Люди подошли через минуту. Гринь держался с краю, не разгибая разбитую ступню, Хомутов опирался на жердь. Их я сразу оставил Зыкову: в лесничество нужны были ноги, которые смогут бежать. Я разложил на пне трофейную карту, прижал углы камнями.

— Слушай приказ, — начал я, обводя взглядом всех. — Зыков, ты берёшь колонну и уводишь их другой стороной. Идёшь на северо-восток, к Чёрной топи, обходишь её по краю и выходишь к сухому руслу за Круглым озером. На первом сухом краю ставишь вторую линию: два слухача, смена каждый час. Увидят немецкую цепь — не связываются, уходят к руслу и дают знак. Кноля перед выходом принимаешь от Тарасова; ведёте на верёвке. Начнётся стрельба или поднимет шум — поступаешь, как я уже приказал. Там ждёте меня до утра послезавтра. Если не приду… сам понимаешь, что делать.

Зыкову явно не понравилось услышанное. Мышцы на его лице напряглись, он явно хотел спорить, но сдержался.

— А ты? — хрипло спросил он. — Стас, люди устали. Понимаешь? Они устали ходить…

— Понимаю, — кивнул я. — Но мостовой пост и человек в плаще почти наверняка сидят на одной нитке. Пока у него связь и штаб, он повернёт прочёс на любой наш след. Вторую линию ты поставишь, а я пойду к лесничеству — выбить им глаза и связь.

Люди Лещёва недоуменно загомонили, но Зыков осадил их одним взглядом.

— Ты рехнулся, Стас, — Зыков шагнул ближе, почти нависая надо мной. — Ты же сам говорил, когда вернулся, что там штаб!

— Да, да, — кивнул Сидоров. — А ещё ты говорил про минное поле, пулемёты и охрану! Сколько там врагов, командир?

— Много, — хмыкнул я. — Но мы пойдём малой группой, всё сделаем тихо и без лишних жертв. Так же, как это делали раньше.

— И кто пойдёт? — Зыков напрягся. — Может быть, ты меня наконец возьмёшь? Я так-то…

— Я, Сидоров, Тарасов и трое из лещёвских, — перебил его я. — Последние доведут нас сухим краем до бора и останутся на отходе. Мы не штурмуем. Сначала проверим старый ход; если он живой — доберёмся до этого человека. Нет — уйдём.

Сидоров молча кивнул, поправляя ремень с МР-40.

— Помню, — буркнул он. — Но мины…

— Немецких мин они не знают, — отрезал я. — Да и не обязаны. Нам нужен не проводник по периметру, а старый ход под проволокой, если такой ещё остался.

Зыков долго смотрел на меня. Я понимал, что он взвешивает шансы и понимал, что шансов было мизерно мало. Но и другого выхода не было! Если этот человек в плаще останется жив, он загонит нас всех в болото. И сожжёт.

Он очень опасен, он умный, и его нужно было убрать!

— Принято, — наконец выдавил Зыков. — Но если ты не выйдешь… я буду ждать только до утра. Потом уведу людей.

— Договорились.

— И это, — он протянул мне руку. — Попрощайся с Дашей. Так будет честно. Чтобы она понимала, что успела сказать последнее слово. Понимаешь, о чём я?

А я понимал.

И дело было не только в том, что я уходил на задание, из которого мог не вернуться. Я и до этого видел… ну или чувствовал, по крайней мере, ту искру, что проскакивала между нами…

Потом были марши, ночные переходы, стычки… и всё было не до этого. Не до взглядов, не до слов, не до того, чтобы вообще думать о чём-то подобном. Война сожрала всё — и время, и силы, и сами чувства, казалось, куда-то провалились, ушли под воду, как мы сейчас. Я гнал от себя эти мысли, потому что они мешали думать головой. Потому что человек, который начинал бояться за кого-то, терял хватку. Начинал ошибаться. А мне ошибаться было нельзя: за мной — люди.

И вот сейчас, стоя над могилой Архипа, с приказом, который фактически отправлял меня в логово врага, я понимал: если не подойду к ней сейчас, не скажу… что-нибудь, хоть что-нибудь, — она мне этого не простит.

Мы пожали руки. Даша стояла чуть поодаль. Она слышала весь разговор. Лицо её стало совсем прозрачным, но она не проронила ни звука. Она подошла ко мне, быстро обняла меня за шею, коснулась губами моей щеки, потом отстранилась и пошла к Зыкову.

Колонна снялась с места. Люди уходили тихо, по одному, растворяясь в рассветном тумане. Я смотрел им вслед, пока силуэт Зыкова не исчез среди стволов. Вскоре и звуки шагов утонули в болотной хляби. Борис Михалыч, Степан и один из людей Лещёва пошли в обратную сторону, в свою деревню. Я попросил Степана передать старшему, что операцию не бросаю. Тот лишь коротко кивнул мне и пожелал удачи.

Мишка Кривой, Алёха и третий, молчаливый мужик остались с нами — до сухого края и обратно, как мы договорились.

И вскоре мы двинулись на запад. Сначала шли по болоту, пробираясь через камыш и кочки, и местность постепенно начинала меняться. Камыш редел, уступая место осоке, потом пошёл мох, появились сосны. Сначала редкие, корявые, потом всё выше и стройнее. Под ногами захрустела сухая хвоя. Воздух стал чище, пахло смолой и нагретой солнцем корой. Но солнца мы не видели — небо затянуло низкими серыми тучами.

Я шёл впереди, за мной — Тарасов, потом Сидоров, а замыкали колонну трое «местных». К лесничеству мы вышли к вечеру, залегли на краю соснового бора, на возвышенности, которая давала нам обзор.

Лесничество было видно, как на ладони. Оно было старинной постройкой, представляющей собой двухэтажное здание из тёмного кирпича. Толстые стены, узкие окна, щербатая крыша. Вокруг здания была вырубка — пустое пространство шагов в двести, простреливаемое из пулемётов. По периметру стояла колючая проволока в три ряда. У ворот — блокпост, мешки с песком, станковый пулемёт. Два дозорных с собаками обходили территорию.

— Минное поле, — сказал Сидоров, припав к биноклю, который я ему передал. — Видишь, трава не растёт? Свежие воронки от взрывов, мелкие. Противопехотные. И мины натянуты на проволоке.

Я осмотрел здание в бинокль. На втором этаже в крайнем окне горел свет. Силуэт человека мелькал за стеклом. Он расхаживал по комнате.

— Наш клиент там, — сказал я и передал бинокль Тарасову.

Капитан посмотрел, вернул мне.

— Толстые стены. Пулемёты снимут нас на подходе.

— Поэтому мы не пойдём в лоб. Нужен другой путь.

Я повернулся к Мишке Кривому. На переходе он обмолвился, что его дед когда-то возил в лесничество дрова и помнил старую трубу. Другой нитки у нас всё равно не было.

— Мишка, дед твой говорил про водосток? Про трубу под дорогой?

Мишка замялся. Он был самым молодым из присутствующих, если не считать, конечно же, меня. Он долго молчал, думая о чём-то… и причина такого промедления была банальной — парень боялся. Одно дело — идти к месту, где есть враг, а другое — планировать проход туда.

— Есть… труба, — наконец выдавил он. — Старая, ещё когда лесничество строили, проложили. Дед мне про неё рассказывал… Она начинается под дорогой и выходит за проволоку, к оврагу с восточной стороны.

— Большая?

— На коленях пролезет. Вода там, должно быть, по грудь.

— Отлично. Ждём темноты.

Мы зарылись в хвою, укрылись плащ-палатками. На часах было семь вечера, и мы понимали, что идти нужно было в полной темноте, а значит, нам нужно было подождать ещё два часа.

Я лежал на спине, глядя в серое небо, и думал. Думал о Даше, о Зыкове, об Архипе, оставшемся под еловыми ветками. Если мы сегодня не уберём эту голову, завтра немец накроет всех. Он слишком много знал.

Рядом возился Тарасов. Он разбирал свой пистолет, протирал детали промасленной тряпкой, собирал обратно. И делал он это, чтобы занять руки, чтобы можно было сосредоточиться. Для него убийство было работой, и он готовился к ней, потому что там был враг, а ручки у него явно чесались. Сидоров же, например, дремал, а вот лещёвские были на измене.

Они лежали кучно, шептались. Я слышал обрывки их разговора и понимал, что они боялись.

* * *

— Подъём, — скомандовал я шёпотом в двадцать один пятнадцать. — Идём.

Мы спустились с возвышенности и пошли вдоль опушки, обходя лесничество с востока. Почва стала мягкой, заболоченной. Мы подошли к оврагу.

— Где труба? — спросил я Мишку.

Тот пальцем указал вниз, в заросли крапивы и лозняка.

— Вон там. Заросла вся.

Сидоров, не говоря ни слова, спустился в овраг. Мы услышали плеск воды, треск веток. Через минуту он вернулся:

— Нашёл! Там реально проход есть!

— Поместимся? — уточнил я.

— Ну да! Там труба из бетона, метра полтора в диаметре. Правда… наполовину в воде. Но нам не привыкать!

Вот тут он был прав. И стоило мне повернуться к лещёвским, как меня «кольнуло». Два взрослых мужика и один пацан лет двадцати, откровенно говоря, дрожали. Они стояли на краю оврага, вжавшись друг в друга… они… никуда не пойдут. Они боялись за свои жизни, у них, скорее всего, в их деревне были семьи.

Я и без слов видел: к проволоке они не пойдут.

— Так, — я посмотрел на них. — Вы дальше не идёте. Ваша задача — занять оборону здесь, на краю оврага. Если немцы пойдут на наш след, откроете огонь. Прикроете наш отход. Поняли?

Мишка Кривой переглянулся с остальными, потом шагнул вперёд.

— Мы уходим, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Куда?

— Назад! Домой! Мы не пойдём дальше!

Вот о чём я и думал…

— Вы не можете уйти! — возразил Сидоров. — Мы на операции!

— Мы не солдаты, — Мишка говорил быстро, глотая окончания. — Мы должны были только проводить вас! А вы… вы в ад собрались. Мы там погибнем! Зачем нам это?

Тарасов рядом со мной шевельнулся. Рука его скользнула к ножу, но я остановил его еле заметным движением головы.

— Домой сейчас не выйдете, — сказал я. — Немцы ходят по периметру. Уйдёте шумно — сами их приведёте.

— Может, и так, — ответил Мишка. — Но в трубу мы не полезем! Вы — солдаты. А мы — деревенские! Ополчение! У нас есть дома и семьи! Нам с вами не по пути.

Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, — трое вооружённых мужиков, которым я сам только что пообещал отход, а потом подвёл к проволоке немецкого штаба. Заставить их можно было разве что пистолетом. Толку-то? В бою они бы дрогнули, побежали, демаскировали нас. Или ударили бы в спину.

Я отвернулся от них.

— Убирайтесь. Только тихо. Напоретесь на немцев — не тяните их за собой к трубе.

Они не стали ждать повторения. Мишка кивнул, развернулся и заскользил по склону вверх. Остальные кинулись за ним. Через минуту их шаги затихли в лесу.

— Стас, если мы выживем…

— Тогда и поговорим с Лещёвым, — оборвал его я. — Он дал их для второй линии и отхода, а я сам полез дальше, чем обещал. Взять их силой — получить за спиной три дрожащих ствола. Пусть уходят.

Вот тут он был прав. Я не винил их. Они увидели нашу истинную суть.

В общем, нас осталось трое. Я, Тарасов и Сидоров. Сидоров в какой-то момент пошёл в трубу проверять лаз, и Тарасов задумчиво пялился в небо. Вскоре он заговорил:

— Трое, — хмыкнул Тарасов. — Знаешь, командир, я думаю, так даже лучше! Меньше народу — меньше шума.

Я кивнул ровно в тот момент, когда Сидоров выбрался из трубы, весь перемазанный тиной.

— Готово. Проход чист. Ползком можно пробраться.

Мы спустились в воду. Холодная жижа доходила до пояса. В трубе было темно, пахло ржавчиной и застоявшейся водой. Сидоров нырнул в неё первым. Слышно было, как он, кряхтя, протискивался внутри.

Труба и правда была тесной: на коленях я цеплял спиной свод, а вода доходила до груди. Воздух был спёртый, дышать было тяжело. В темноте ничего не было видно, только где-то впереди сопел и шлёпал по воде Тарасов.

Ползти пришлось метров тридцать. Наконец впереди забрезжил тусклый свет. Выход из трубы был прикрыт решёткой, но Сидоров уже раздвинул прутья. Он выбрался наружу, тут же присел за штабелем дров. Я вылез следом, отряхиваясь от грязи. Мы были внутри периметра.

Дровяной штабель закрывал нас от блокпоста у ворот, но не от заднего двора, который просматривался насквозь. Если кто выйдет из задней двери лесничества и глянет влево, то увидит три спины. Поэтому нам нужно было двигаться… да побыстрее!

Я выглянул и осмотрел двор, который был освещен лишь одним фонарём на столбе у коновязи… хотя нет, был и второй, над крыльцом. Между ними было двадцать метров голого, утоптанного грунта. У стены, в тени, стояла бочка с водой, лежали ящики и стояли две привязанные лошади.

У правого угла здания, за песчаными мешками, стоял пулемёт. Расчёт — один человек, и тот дремал, привалившись к мешкам, ремень перекинут через шею, каска съехала на нос.

Во дворе было непривычно пусто. Кноль говорил о двадцати-тридцати людях, но это был весь узел вместе с внешними постами и патрулями; основную смену, похоже, разослали на прочёс. В лесничестве остались караул, связь и те, кто должен был держать штаб до утра.

— Двое у ворот, — шепнул Сидоров. — Один у пулемёта. Собаки? Здесь есть собаки? Я не вижу!

Я прислушался и услышал, что да, был лай, но он доносился с западной стороны, далеко. Видимо, там были обходчики с собаками. И если они шли по часовой стрелке, то… у нас было время.

— Может, десять минут, может, больше, — сказал я. — Я не знаю. Во дворе их нет, но у обходчиков — сто процентов есть!

— Прискорбно, — Тарасов вытер лицо рукавом. — Что делать-то будем?

Я просто молча достал нож. Тарасов сделал то же самое, а Сидоров снял МР-40 с предохранителя, но держал стволом вниз, на ремне, чтобы, не дай бог, не зацепить.

— Я иду первым, — сказал я. — Тарасов — за мной. Сидоров, держи трубу и отход… если мы не вернёмся через десять минут, уходи! Если вернёмся, идём дальше, но уже втроём!

— Командир… — только было начал ефрейтор, но я тут же его осадил:

— Это не обсуждается. Если через десять минут нас не будет, значит, мы мертвы или в плену! Сразу же уходишь и бежишь докладывать Зыкову, дабы тот уводил колонну!

Сидоров посмотрел на меня с таким выражением лица, что было понятно: идея ему не нравится, но он всё равно кивнул, ибо понимал: люди, которые нас ждали, имеют право на жизнь.

Мы двинулись. Я шёл первым, пригнувшись, вдоль стены сарая. Тарасов плёлся за мной, в трёх шагах. Мы вышли из-за штабеля и скользнули в тень у бочки. А там нас дожидался спящий пулемётчик. У немца была запрокинута голова, рот приоткрыт, грудь поднималась ровно и медленно. Каска съехала на левое ухо. Рядом, на ящике, лежала винтовка. Метрах в десяти у ворот были ещё два врага. Один курил, второй сидел на ящике, привалившись спиной к мешкам. Между ними горела керосиновая лампа на столбе.

Я тронул Тарасова за локоть. Он понял без слов. Я показал ему на пулемётчика. Он кивнул.

Тарасов двинулся к спящему. Шаг, второй, третий. Я стоял у бочки и смотрел на ворота. Курильщик повернулся к напарнику, сказал что-то, бросил окурок и наступил на него. В этот момент Тарасов закрыл пулемётчику рот левой ладонью, а правой ударил ножом в висок. Голова немца дёрнулась, тело обмякло. Тарасов удержал его, мягко опустил на мешки и вытащил из-под него ремень. Винтовку прислонил к ящику. Пулемёт не трогал.

Я подошёл. Тарасов стоял над телом, вытирая нож о штанину.

— Часовые, — шепнул я.

— Вижу.

Курильщик отвернулся. Второй всё так же сидел, привалившись к мешкам. Я двинулся к ним, прижимаясь к стене, считая про себя, сколько шагов осталось. Курильщик стоял ко мне спиной, второй — вполоборота… и целью у меня был именно первый, он был ближе, и он стоял, что давало мне преимущество: если начнётся возня, сидящий человек встанет не сразу. Я подошёл ещё ближе, и когда между нами оставалось всего три шага, рванул на него.

Левой рукой схватил его за воротник, второй рукой ударил ножом в основание черепа, снизу, под углом, туда, где позвоночник соединяется с черепом. Лезвие вошло мягко, как в масло. Курильщик дёрнулся, его руки схватили воздух, и я принял его вес на себя, прижав к себе, обхватив грудь. Нож провернул и вытащил. Горячая кровь хлынула мне на рукав, на живот, на ноги. Я удержал тело и мягко опустил его на землю.

Второй немного поздновато поднял голову, он увидел меня, его рот только было открылся, и я успел заметить, что у него были светлые усы. И в следующее мгновение Тарасов обрушил ему на голову какой-то камень. Удар был такой силы, что я услышал хруст. Тарасов ударил ещё раз, для верности. Немец обмяк и сполз с ящика.

Я вытер нож о куртку убитого, посмотрел на брошенный Тарасовым камень и про себя усмехнулся. А тот уже тащил тело сидящего к стене, в тень. Я взял второго за ноги, и мы уложили обоих вдоль мешков, лицом вниз. Сверху набросили рогожу, которая валялась у ящиков.

— Чисто, — шепнул Тарасов.

Я кивнул. Мы стояли у ворот, и перед нами был пустой двор. Блокпост с этой стороны был пуст. Пулемёт на мешках смотрел наружу, во тьму. Собачий лай доносился с противоположной стороны, и он стал ещё ближе. Я повернулся к зданию, осмотрел его… и обратил внимание на свет. На первом этаже он горел в двух окнах — левом и правом. На втором, в одном, крайнем, и там был тот самый силуэт, который я видел в бинокль.

— Сидоров, — я обернулся к трубе. Сидоров стоял у выхода, вжавшись в стену. — Двор чист, пошли.

Сидоров выбрался тихо, по-кошачьи. Он окинул двор взглядом, увидел рогожу, под которой угадывались тела, и кивнул, оценив нашу работу.

— Внутрь, — сказал я. — Через заднюю дверь, но, парни, аккуратнее, в окнах могут нас увидеть!

Мы пересекли двор, прижимаясь к стене. Задняя дверь лесничества была деревянной, с громоздким засовом. Но засов был откинут, ибо немцы чувствовали себя здесь в безопасности. Дверь скрипнула, и я замер. Никто не вышел, никто не окликнул. Я толкнул дверь шире и вошёл.

Внутри пахло печным теплом, махоркой и кожей. Мы оказались в сенях — узком коридоре, тёмном, без окон, где слева была лестница наверх, справа две двери. Причем одна была приоткрыта, оттуда шёл свет и слышались голоса. Вторая — закрыта.

Я прислушался. За первой дверью разговаривали два немца… и, судя по интонации, они были пьяны. Плюс ко всему, слышался звон стаканов и попахивало перегаром.

— Двое, — шепнул я на ухо Тарасову. — Первая дверь.

— Убираем их?

— Разумеется! Только я иду первым, ты за мной. Слушай, — прошептал я на ухо Сидорову. — Ты следишь за лестницей, никто не должен подниматься или спускаться. Понял? Убивать ножом. Если их больше двух, сам понимаешь, придётся шуметь.

Сидоров кивнул и встал у лестничного марша, прижавшись к стене.

Я подошёл к первой двери, приоткрыл её ещё на палец и заглянул. Комната была кухней: длинная, с печью, столом и лавками. На столе у врагов лежал хлеб, сало, жестянка со шнапсом и два стакана. У меня аж в животе забурчало от запаха…

У печи, спиной к двери, стоял один немец — здоровый, в расстёгнутой гимнастёрке, подштанниках и сапогах. Он помешивал что-то в котелке. Второй сидел за столом, пил, и лицо его было красное, одутловатое. Карабин стоял в углу, прислонённый к печи. Пистолет — на столе, у локтя пьющего.

Я поднял руку, показал жест Тарасову, мол, идём, и толкнул дверь. Она даже не скрипнула, но здоровый у печи тут же обернулся. Он увидел меня и открыл рот. Не заорал, а охренел, как мне показалось, но этого мне было достаточно. Я вбежал в помещение, ногой ударил его в колено, и на этом его жизнь окончилась. Он согнулся от боли, и в ту же секунду нож вошёл ему под подбородок.

Он умер мгновенно, без звука, только из горла вырвалось бульканье. Я принял его тело на плечо и опустил на пол.

Второй, который сидел за столом, даже не крикнул. Он прохрипел что-то про русских свиней и потянулся к пистолету. Но он был пьян и очень медлителен. Так что действия Тарасова были в разы быстрее. Он перехватил его запястье и ударил ножом в глазницу.

Я вытащил нож из тела первого, вытер о его гимнастёрку. Осмотрелся. Кухня. На плите кипел котелок с кашей. На столе — недоеденный хлеб, огрызок сала, карта с какими-то пометками. Я взял карту, сложил и сунул за пазуху. Затем посмотрел на еду… и не сдержался.

Разорвал на три куска хлеб, разрезал сало на три части, протянул один кусок Тарасову, второй запихнул себе в глотку. Пистолет убрал себе за пазуху. Пригодится. Но вот осматривать убитых не стал, времени не было.

— Наверх, — сказал я, и когда мы вышли, Сидоров не сразу понял, что я ему пытался протянуть. Но пищу принял с благодарностью.

Лестница была деревянной, и каждая ступенька скрипела. Я ставил ногу на ребро доски, у стены, где скрипа было меньше. Тарасов шёл за мной шаг в шаг. Сидорова оставили внизу, у подножия.

На втором этаже был коридор с тремя дверями. Две были закрыты, одна приоткрыта, и из-за неё шёл свет и слышался голос… тот, сука, самый! Он говорил что-то кому-то очень быстро, отрывисто. Я разобрал слова: «Brücke», «post», «K-41». Он говорил про нас. Про квадрат, про мостовой пост.

Я двинулся к двери и остановился на мгновение, ибо чуть не наступил на кота… он был серо-чёрным, толстым… ух каким! В общем, он поднял голову, зевнул и отвернулся… я переступил через него и немного приоткрыл дверь, чтобы рассмотреть комнату.

Это был кабинет, внутри которого стоял широкий стол, заваленный картами, бумагами, папками. На стене там висела крупномасштабная карта местности с квадратами, флажками и стрелками. Источником света была лампа на столе, а ещё… там был чёрный телефон, полевой, на треноге. И за столом сидел человек.

Он был в распахнутом бежевом плаще, под которым виднелась офицерская форма. Лицо этого ублюдка было худым, костлявым… с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами.

Мой враг говорил по телефону и одновременно что-то писал в блокноте. Меня он, разумеется, не видел…

А я стоял и ждал. Ждал, когда он положит трубку, чтобы не вызвать подозрений раньше нужного. И когда он это сделал, наклонился и начал что-то быстро писать, я влетел в помещение вместе с Тарасовым. Он только и успел, что поднять голову и уставиться на меня. Глаза у него были серыми, волчьими… и самое забавное, я понял: он узнал меня.

Не знаю как, но я это понял!

«Вот тебе и конец, ублюдок!»

В момент, когда его рука дёрнулась куда-то вниз, видимо, к ящику, я сделал очень киношную штуку. Вхреначил нож ему в запястье второй руки, пригвоздив её к столу! Тот даже крикнуть не успел, как подоспел Тарасов и зажал ему рот. Вторую руку он ему выкрутил. Так что фашист оказался в очень неудобном положении.

— Не будешь орать — проживёшь дольше, — прошипел я на немецком. — Понял меня?

Он быстро кивнул. Тарасов отпустил его и тут же рванул к двери, закрывая её.

— Ты, — сказал враг по-русски, без акцента. — Ты — Ковальчик.

Я не ответил. Тарасов вернулся к нему, обошёл сзади, перехватил его за горло, прижал к стулу. Человек захрипел, задёргался, но Тарасов держал крепко. Я отпустил рукоять ножа, но не доставал его, собрал бумаги, карты, блокнот. Всё — в мешок. Потом открыл ящик стола. Там лежал «Вальтер», запасная обойма и нож — узкий, тонкий, с костяной рукоятью. Я забрал всё.

— Свяжи его, — сказал я.

Тарасов стянул ему руки ремнём за спиной. Ноги — проводом от телефона. Человек не сопротивлялся. Он только смотрел на меня.

— Ты не уйдёшь, — сказал он. — Через двадцать минут дежурный позвонит снова. Если я не отвечу, они придут.

Я посмотрел на часы, а на дворе было без четверти десять. Я не знал, когда он должен был позвонить, но двадцать минут — это двадцать минут. Значит, у нас было мало времени.

— Тарасов, — я кивнул на дверь. — Проверь остальные комнаты, и когда закончишь, позови Сидорова.

Тарасов вышел и вернулся через минуту.

— Пусто. Две комнаты, в одной — койки, в другой — радиостанция. Рация включена.

— Рацию не трогать. Сидоров!

Сидоров уже поднялся и заглянул в нашу комнатку. Я показал ему на пленного.

— Смотри за ним. Если шевельнётся, можешь его избить, но не убивать.

Сидоров кивнул, встал рядом. А я начал осматривать всё подробнее.

Карту со стены сорвал, сложил и убрал в мешок. На столе остался телефонный аппарат, лампа и пустой стакан. Я выдвинул ещё один ящик, нижний, и обнаружил там стопку бумаг, папку с грифом и ещё одну карту, помельче. На ней были отмечены посты, дозоры, маршруты патрулей. Всё, разумеется, убрал в мешок.

Потом я спустился вниз. В кухне на полу лежали два тела. Я перешагнул через них и вышел в сени. Дверь во двор была открыта, и ночной воздух пах хвоей и болотом. Я вышел, обошёл здание, проверил подходы. Собачий лай сместился — обходчики ушли на западную сторону.

Я вернулся внутрь. На первом этаже, за второй закрытой дверью, оказалась кладовая. Ящики со снаряжением, ящики с боеприпасами, канистры. Я открыл одну, понюхал и заулыбался! Там был бензин, во второй — тоже! В третьей — масло… в ящиках — патроны и ручные гранаты, немецкие «колотушки». Я взял пять штук и вернулся наверх.

— Тарасов, — я позвал старшину. — Слушай. Здесь кладовая с горючим и боеприпасами. Мы подожжём это здание.

— Подожжём?

— Канистры с бензином — на первый этаж, в кухню и в сени. Гранаты — туда же. Подрываем и уходим. К тому времени, как всё рванёт, мы должны быть в трубе.

Тарасов посмотрел на меня, потом на пленного.

— А этот?

— Забираем. Он пойдёт с нами.

— Зачем?

— Он видел меня в лицо. Он знает про мостовой пост. Он знает, кто я такой. И он знает, кто ему помогал. Мы забираем его, поговорим и избавимся.

Тарасов не стал спорить. Он понимал.

Мы работали быстро. Тарасов выкатил из кладовой три канистры. Первую разлил в сенях — по полу, по стенам, по доскам. Вторую я вылил в кухне: на тела, на стол, на печь. Третью — в коридоре первого этажа, у лестницы. Запах бензина стоял густой, едкий, и я старался дышать через рукав.

Гранаты я положил в сенях, у лестницы. Две, с выдернутыми кольцами, прижатые к телу ящиком. Ещё две — в кухне, под столом, с растяжкой из проволоки. Ещё одну — прямо на входе, с растяжкой… чтобы это и было началом!

Вспомнив, что здесь есть невинный, я нашёл кота и выпустил на улицу. Он не виноват в этой войне.

— Уходим, — сказал я.

Сидоров взял пленного за шиворот и поставил на ноги. Тот стоял пошатываясь. Пробитое ножом запястье распухло, посинело. Он не стонал, только дышал тяжело, через нос. Тарасов подхватил его с другой стороны, и мы двинулись к выходу.

На лестнице пленный споткнулся. Тарасов рванул его вверх, и тот подавил стон. Мы спустились в сени, и я увидел, что бензин уже растёкся по порогу. Пленный наступил в лужу и заскользил. Я подхватил его за локоть.

Мы вышли во двор, и здесь воздух… в прямом смысле этого слова показался мне сладким! После всех этих паров бензина… пьянил! Вот реально пьянил!

Я осмотрел пустой двор, понял, что здесь есть ещё кое-что… что нужно освободить. Поэтому подошёл к лошадям и перерезал поводья, но тихо и медленно, чтобы живность раньше времени не поняла, что она свободна.

И только после этого скомандовал:

— К трубе! Бегом!

Мы пересекли двор и скользнули за штабель дров. Сидоров первым нырнул в трубу. Перед тем как лезть в воду, я разрезал телефонный провод на ногах пленного — иначе он бы просто пошёл ко дну. Руки оставил связанными за спиной. Я полез следом, волоча его за собой. Тарасов — замыкающим.

В трубе было темно и холодно. Вода доходила до груди, и пленный без помощи рук постоянно скользил. Я тащил его за шиворот, не давая уйти под воду, а он всё равно захлёбывался и кашлял. Тарасов подталкивал сзади.

— Тащи его, — прошипел Тарасов. — Быстрее!

Мы выбрались из трубы с той стороны и свалили в овраг. Сидоров вытащил пленного за шиворот и повалил на берег. Тот кашлял, выплёвывал воду, дрожал всем телом. Я стоял по пояс в воде и считал секунды.

— Сколько? — спросил Тарасов.

— Пять минут. Может, меньше.

Мы вылезли из оврага и затащили пленного на склон, в кусты. Он лежал на боку, мокрый, трясущийся, и смотрел на нас глазами побитой собаки.

— Уходим дальше, — сказал я. — На сто метров. Хочу увидеть, как оно горит.

Мы оттащили пленного вглубь леса, за поваленную сосну, и залегли. Я лежал на животе, и бинокль был направлен на лесничество. Окна второго этажа всё ещё горели. Силуэт за стеклом исчез, но это был наш пленный, и его отсутствие пока никто не заметил.

Прошло три минуты. Пять. Семь.

Из темноты вынырнули тени — вернулся обходной патруль с собаками. Солдаты подошли к крыльцу, кто-то из них дёрнул на себя входную дверь…

Потом — взрыв.

Первый, в сенях. Я увидел, как нижняя часть здания осела внутрь, и из окон первого этажа вырвалось пламя — оранжевое, жадное, ревущее. Через секунду — второй взрыв, в кухне. Стена на первом этаже выгнулась наружу и рассыпалась кирпичом. Куски стены полетели через двор, и одна из лошадей заржала и в ужасе понеслась в темноту.

Потом — третий. Четвёртый. Гранаты рвались одна за другой, и каждый взрыв подкидывал новое пламя. Бензин сделал своё дело: огонь охватил первый этаж целиком, и через минуту — лестницу, и через две — второй этаж. Огонь бил из окон, и крыша начала проседать.

— Красиво, — сказал Сидоров.

Я не ответил, смотрел, как горит штаб, как рушится крыша… а затем до меня донеслись крики. Кто-то выскочил из передней двери — горящий, с головой, охваченной пламенем. Он пробежал десять шагов и упал. Больше никто не вышел.

Через пять минут лесничество пылало целиком.

— Всё, — сказал я. — Уходим.

Я повернулся к пленному. Тот лежал на боку и смотрел на пожар. Всё, что он строил, всё, что организовывал, — горело.

Жар пылающего штаба бил в спину даже на таком расстоянии. Каждое дуновение ветра прошивало насквозь мокрую телогрейку, гимнастёрку и пропотевшую рубаху. Огненный столб ярко освещал сосновый бор на сотни метров вокруг. Мы бежали. Вертеть головами и выбирать маршрут было некогда: мы просто уносили ноги от зарева, заливавшего ночной лес оранжевым светом.

Немец, которого мы про себя окрестили Уродом, бежать не мог. Пробитое ножом запястье воспалилось, рука раздулась, как колода, посиневшие пальцы торчали из-под повязки неестественно прямо, словно восковые. Урод спотыкался о корни, валился набок, и Сидорову приходилось волочь его на себе, рывками ставя на ноги. Темп падал. Мы удалялись от пожарища, но свет всё ещё играл нам на руку: в длинных тенях было легче прятаться. Однако каждая лишняя минута, потраченная на этого пленного в буреломе, сводила фору на нет.

— Всё ещё нужен живым? — хрипло бросил Тарасов, поравнявшись со мной. — Он нас тормозит.

Я обернулся и увидел, что Урод всё прекрасно услышал. Он смотрел на Тарасова с лёгкой усмешкой, будто нарочно обвисал у Сидорова на плече.

— Пока не заговорит — нужен, — отрезал я, перешагивая через толстый, покрытый мхом корень.

— Живым он приведёт нас к братской могиле, — процедил Тарасов, но отстал.

Я и сам это понимал. Жалость здесь ни при чём: мне требовался ключ к мостовому посту, а мертвец уже ничего не расскажет.

Мы вышли к развилке. Сосновый бор здесь редел, разделяясь на две просеки: левая уходила вниз, в ложбину, правая тянулась по гриве холма и просматривалась насквозь. И тут Урод вдруг перестал спотыкаться. Выпрямился, насколько позволяли связанные сзади руки, и кивнул на левую просеку.

— Там патруль, — произнёс он негромко. — Внизу…

— Чего? — обернулся я, не сразу поняв, кто там тявкает. — Что ты сказал, Урод?

— Я не Урод, как ты меня назвал, Ковальчик, — озлобился немец. — Меня зовут Август!

— Сентябрь, — огрызнулся Тарасов. — Чё ты там чешешь?

— Внизу будут четверо патрульных с собакой. И они явно пойдут на свет пожара, и здесь смогут срезать угол!

— К чему это ты, Август? — спросил я.

— К тому, что если вы пойдёте туда, то столкнётесь с ними метров через двести, если не меньше.

Я посмотрел на него. Хитрая тварь. Он не врал — в его словах была осязаемая польза. Предупреждая о реальной опасности, он покупал доверие. Готовил почву для следующего совета, который заведёт нас в засаду. Ловушка строилась на глазах: скорми жертве правду, чтобы потом она проглотила ложь.

— Сидоров, — я кивнул на правую просеку, — туда.

Сидоров дёрнул Августа за плечо, направляя его на правую тропу. Немец чуть скривился, то ли от боли в руке, то ли от того, что его манёвр не сработал.

— Там открыто, — сказал Август, чуть повысив голос. — Ветер дует с запада. Собаки возьмут след.

— Ветер несёт дым, — ответил я, не оборачиваясь. — Так что закрой-ка ты пасть, Октябрь. Пошли, парни.

Мы шли по гриве, пока зарево за спиной не скрылось за холмами, превратившись в тусклое багровое пятно. Дым стёк в низины, повис едким туманом. Сосны сменились смешанным лесом, под ногами захлюпала вода — мы выходили к старой лесовозной дороге.

Тарасов ушёл вперёд на полсотни метров. Мы с Сидоровым тащили Августа, который к тому времени начал откровенно сдавать. Он бледнел, капли пота стекали по его впалым щекам, и каждый шаг давался ему с видимым трудом. Потеря крови и болевой шок делали своё дело.

Впереди, где шёл Тарасов, раздались сухие хлопки. Выстрелы. Судя по звуку — винтовочные. Один, потом два быстрых. Тишина.

Мы рухнули в мокрую траву, утянув за собой фашиста. Я вдавил его лицо в сырой мох и зажал рот ладонью, хотя кричать он не пытался. Сидоров вскинул МП-40, водя стволом по кустам.

— Тихо, — прошипел я.

Потянулись секунды. Хрустнули ветки, послышались тяжёлые шаги. А следом — сдавленная ругань. На русском.

— Свои! — узнав голос, крикнул я. — Тарасов, один?

Кусты раздвинулись. Из темноты вынырнул Тарасов, за ним — Мишка Кривой. Без шапки, лицо в грязи и крови из рассечённой брови, глаза безумные. Он тащил на себе третьего ополченца из лещёвской группы, чьё имя я так и не запомнил. Мужик вис у Мишки на шее. Его правая нога неестественно подворачивалась, на штанине расплывалось чёрное пятно.

— Твою мать, — процедил Сидоров, поднимаясь с земли.

Мы вытащили их на дорогу. Мишка положил раненого на мешки с песком, сложенные у обочины, и рухнул рядом, хватая ртом воздух.

— Какого чёрта вы здесь делаете? — я присел, осматривая раненого. Бедро прострелено насквозь, пуля вышла сзади, раздробив кость. Выше раны Мишка перетянул ногу ремнём, но слабо: штанина пропитывалась кровью, а ниже жгута всё ещё чётко бился пульс. — Вы же должны были уйти домой! Мы вас отпустили!

— Отпустили, — прохрипел Мишка, вытирая кровь с лица. — Только домой мы не дошли. На развилке на нас вышел возвращавшийся обход: двое немцев с собакой. Пёс учуял нас первым. Этого свалило сразу, мы с Алёхой нырнули в канаву и отстреливались. Потом у меня заклинило карабин. Я ушёл по воде, а Алёха не успел — его оглушили и связали.

— А выстрелы сейчас? — спросил я.

— Один из них с собакой вернулся искать Мишку, — ответил Тарасов. — На меня вышел. Немца снял первым выстрелом, собаку — ещё двумя. Больше никто не вернётся.

— Куда второго понесло? — Тарасов навис над Мишкой, но я оттолкнул его.

— Не бей, капитан, я и так при смерти, — Мишка махнул рукой. — Второй Алёху увёл. Живым. Повёл не к лесничеству — там полыхало зарево. На запад, к большой дороге. Там, видно, машина или конный разъезд.

— А этот? — Сидоров кивнул на раненого.

— Я за ним вернулся, — Мишка опустил голову. — Не бросать же. Один бы через лес не дотащил… тяжело.

Прямое следствие моего решения. Я отпустил их, понадеявшись, что лесные тропы останутся тихими. Но штаб сгорел, гарнизон подняли по тревоге, и патрули стягивались к пожару. Тихих троп больше не было. Алёху увели. Третий мужик истекал кровью.

Я просунул палку под ремень и закрутил, усиливая давление. Мужик застонал, не приходя в сознание. Достав трофейный перевязочный пакет, я разорвал упаковку, плотно прижал тампон к выходному отверстию и зафиксировал бинтом.

Мы с Сидоровым срезали две молодые лесины, растянули между ними плащ-палатку и переложили раненого на импровизированную волокушу. Тащить тяжело, но всяко лучше, чем на горбу.

— Мишка, слушай, — я повернул его лицо к себе. — Сейчас пойдёшь по этому следу обратно. Прямо по азимуту, никуда не сворачивая. Выйдешь к Чёрной топи, там найдёшь переход на Замошье. Дотащишь его до Лещёва. Его фельдшер посмотрит.

— А Алёха? — Мишка посмотрел мне в глаза.

— Алёху сейчас не вытащить. Лесничество поднимает гарнизон. Если мы сейчас кинемся за ними в погоню, начнётся стрельба, и мы потеряем всё. И этого, — я кивнул на связанного немца, — и бумаги. А Алёха нужен им живым для допроса, значит, прямо сейчас его не убьют.

Мишке явно не понравилось услышанное, но делать больше было нечего. Я не мог погубить группу, бросившись за человеком, которого сам же отпустил. Мысль паршивая, но выбора не было.

Но самое главное, что я уяснил из этой встречи: Алёху увели на запад, в сторону большой дороги. Возможно, как раз к тому мостовому посту, о котором спрашивал второй голос на линии. Если так, туда теперь стягивали пленных.

Мы двинулись дальше. Август шёл между мной и Сидоровым, Тарасов держался в арьергарде. Мы пересекали пожарную просеку — широкую полосу вырубки, отделявшую бор от смешанного леса. Луна заливала её ровным светом. Спрятаться здесь было негде.

Сначала я их услышал. Тяжёлый топот, хруст гравия под коваными сапогами, бряцание снаряжения. Человек десять, не меньше. Они спешили к пожару. Прямо на нас.

Залечь с пленным в траве мы бы не успели. Немец понял это первым. Перестал хромать, расправил плечи и скосил глаза на меня.

— Дайте мне выйти к ним, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Я выведу вас! Я могу отдать им приказ идти в обход, и меня они послушают. Моё слово — закон для любого патруля в этом секторе!

Я уставился на него. Август пытался предложить сделку. Правильные слова, сказанные правильным голосом, могли пропустить нас сквозь строй. Но с той же интонацией он мог назвать направление нашего отхода, подать условный сигнал или добавить лишнее слово, которое развернуло бы эту колонну нам вслед. Август делал себя незаменимым. Торговался за свою жизнь, продавая нам нашу безопасность.

— Нет, — ответил я так же тихо. — Мы сделаем иначе.

Я спрятал пистолет и встал вплотную за спиной Августа. Его связанные руки скрывал накинутый на плечи плащ. Я прижал нож к его пояснице, точно напротив левой почки. Остриё прокололо ткань и упёрлось в кожу.

— Идёшь первым, — шепнул я ему в ухо. — Руки под плащом, будто обожжены. Я поддерживаю тебя сзади. Мои люди по бокам, оружие на виду. Мы — местная охрана при лесничестве, эвакуируем раненого начальника. Усёк?

— Они увидят, что меня держат, — возразил враг, но голос его дрогнул.

— Значит, пойдёшь сам. Скажешь: в штабе взорвался склад, дорога заминирована, нас подняли для сопровождения. Пусть обходят севернее. И всё. Одно лишнее слово или жест — умрёшь первым. Я умею резать так, что ни один хирург не зашьёт. Будешь подыхать долго.

Август промолчал. Понял, что я не шучу. Колонна приблизилась шагов на тридцать: в лунном свете блеснули каски, обозначился силуэт фельдфебеля во главе.

Мы двинулись навстречу. Сидоров надвинул пилотку на глаза, Тарасов шёл, опустив голову, пряча лицо. Я держался вплотную к Августу, контролируя каждый его мышечный спазм.

— Halt! — крикнул фельдфебель, подняв руку.

Отряд остановился. Я впился пальцами в загривок Августа и вдавил нож в его спину чуть сильнее.

— Wer da? — фельдфебель вскинул автомат, вглядываясь в наши силуэты.

Август заговорил. Он назвал себя особым уполномоченным при штабе сектора, представился по имени и коротко доложил: взрыв склада, заминированная дорога, местная охрана при нём, обходить севернее. Фельдфебель выслушал, козырнул и уже собирался отдать команду своей колонне, как вдруг Август добавил:

— Связь с седьмым постом утеряна, — произнёс он. — Проверьте линию.

Лишняя фраза. Условный сигнал или попытка заставить своих поднять тревогу на линии. Понял его фельдфебель или нет, я виду не подал. Нож всё так же упирался немцу в почку.

— Вперёд! — скомандовал фельдфебель, и колонна немцев, развернувшись, потопала на север, к просеке.

Они прошли мимо. Замыкающий солдат обернулся, глядя нам вслед. Наш обман продержится ровно до того момента, как этот ганс скажет фельдфебелю, что уполномоченный странно прятал руки, а охрана жалась к нему вплотную. У нас оставались считаные минуты.

— Иди, — прошипел я, толкая немца в спину. Мы сошли с просеки, вломились в густой подлесок и побежали.

Да, нам удалось пройти без стрельбы, но Август всё же подал своим сигнал. Если фельдфебель его понял, то очень скоро на седьмом посту узнают: связь со штабом потеряна, а особый уполномоченный появился среди подозрительной местной охраны. Этого хватит, чтобы поднять погоню. Мы были не просто беглецами — мы становились главной целью всего резерва.

Мы бежали, пока не вышли к заброшенному навесу на полуистлевших столбах — старой углежогной яме. Земля здесь была чёрной, перемешанной с золой. Следы на ней терялись, а въевшийся запах гари надёжно перебивал наш собственный.

— Привал, — скомандовал я, втаскивая Августа под навес.

Сидоров тут же занял позицию у края, выставив ствол автомата в сторону подхода. Тарасов усадил немца на бревно, проверил пропитавшуюся кровью повязку и туго перебинтовал запястье заново. Август сидел бледный, потный, но держался. Не стонал, лишь тяжело и прерывисто дышал.

Я опустился на колени, расстелил мешок и вывалил на него бумаги из горящего лесничества: карты, блокноты, картонную папку, наряды на продовольствие. Начал отсеивать мусор в поисках зацепок.

Лунного света, пробивавшегося сквозь дыры в навесе, хватало, чтобы разбирать готический шрифт. Я отложил блокнот с расходом боеприпасов, откинул карту дозоров. Взял тонкую тетрадь — журнал перемещений. Быстро пролистал страницы.

Надо было торопиться. В любой момент из леса могли выскочить собаки. Мне нужно было подтверждение, что мы рискуем не зря.

Взгляд зацепился за короткую запись на полях со вчерашним числом:

«Русский пленный с восточной канавы. Доставлен 19:40 на мостовой пост для опознания. Категория 2. Передан обер-фельдфебелю Веберу».

Восточная канава? Это же место, откуда ушёл Гринь после перестрелки. Место совпадало. А вчерашняя дата и время — девятнадцать сорок — означали, что после исчезновения Славу больше суток держали где-то ещё и только потом доставили на пост. Имени в записи не было, но теперь это уже ничего не меняло.

У них был Слава, пропавший после той перестрелки. По крайней мере вчера вечером он ещё был жив.

Я перевернул страницу. Поднёс к свету вклеенный машинописный лист, вчитываясь в казённые фразы:

«В случае отсутствия вечернего ответа лесничества после 22:00 резерв мостового поста принимает участок под ответственность. Западные дороги закрыть. Пленных категории 2 с первой утренней колонной отправить в комендатуру для передачи в тыловую зону».

Я перечитал текст дважды. Приказ уже вступил в силу. Резерв мостового поста перекрыл дороги. До рассвета часа три, а с первой утренней колонной Славу увезут в тыл. Комендатура, допросы, а дальше — пуля или лагерь. Как только машина выйдет на трассу, мы его потеряем.

Я подтянул карту маршрутов. На западной дороге, у моста через осушной канал, стоял прямоугольник: «Brückenpost 7». От него стрелка уходила к комендатуре. Теперь у нас были точка и маршрут.

Сбросив бумаги в мешок, я затянул горловину. На обороте немецкого наряда быстро набросал маршрут от сухого русла к западной дороге, отметив седьмой пост.

— Подъём, — сказал я, вставая с колен.

Тарасов посмотрел на меня, вытирая руки о штаны. Сидоров обернулся от своего поста.

— Уже?

— Слава жив, — сказал я. — Вчера вечером его доставили на мостовой пост. С первой утренней колонной увезут в комендатуру.

Тарасов выпрямился.

— Тогда идём туда.

— Не все. Сидоров, возьмёшь схему и пойдёшь к Зыкову. Передашь: штаб уничтожен, мы с Тарасовым идём к седьмому посту. Пусть уводит колонну по прежнему плану и за нами не лезет.

— А вы вдвоём? — спросил Сидоров.

— Втроём, — я кивнул на Августа. — Он даст пароль, расписание и точку выезда машины. Пост штурмовать не станем — перехватим колонну на западной дороге до передачи в комендатуру. Если Алёху увели туда же, вытащим обоих.

Я закинул мешок за спину. Времени на сомнения не оставалось. Теперь у нас были цель, срок и человек, знающий систему охраны.

— Выдвигаемся…

Сидоров ушёл к Зыкову сразу, как я и приказал. Мы с Тарасовым повели Августа к западной дороге, но не прошли и полукилометра, как впереди загудели моторы. Сигнал немца, похоже, сработал: машины шли на запад, к линии седьмого поста, и прямой путь уже перекрывали. Август к тому времени едва переставлял ноги. Тащить его вдвоём навстречу поднятой тревоге означало потерять и пленного, и бумаги.

Пришлось менять план на ходу. Сначала — к Зыкову: передать документы, свести Августа с Кнолем и выжать из обоих всё, что возможно. Потом — к мосту, уже с точным расписанием и путём отхода. Ефрейтор должен был успеть раньше нас.

Сухое русло за Круглым озером нашёл Зыков — именно там, где я и наказывал. Овраг, промытый весенним паводком: берега осыпались, над дном нависали переплетённые корни. По краям держался орешник и давал прикрытие, а само русло было достаточно глубоким, чтобы спрятать человек пятнадцать — если не двигаться и не курить.

Мы вышли к нему с запада, вдоль кромки сосняка. Зарево от лесничества превратилось в тусклое алое пятно, едва различимое за грядой холмов. Тарасов тащил Августа под руку, я держался слева. Шли тихо, без разговоров. Я считал шаги и слушал собственное дыхание: хриплое, короткое, каждый третий вдох со свистом — будто кто-то дул в треснувшую дудку. После трубы, после воды, после бега лёгкие опять начали напоминать о себе.

Первым нас заметил слухач Зыкова. Лежал он в кустах на правом берегу и, когда мы вышли на опушку, дёрнул верёвку три раза: два коротких рывка, пауза, ещё один. Свои.

Я махнул Тарасову, и мы спустились в русло. Овраг встретил нас запахом мокрой глины и прелых листьев. На дне, прямо на земле, сидели и лежали люди. Двенадцать. Остальные, видать, стояли на постах.

Зыков поднялся навстречу. Лицо серое, осунувшееся, под глазами — тёмные мешки. Телогрейка расстёгнута, автомат на шее, стволом вниз. Он смотрел на меня так, словно собирался сказать что-то громкое, но вместо этого произнёс только:

— Дошёл.

— Дошёл, — подтвердил я.

Он перевёл взгляд на Тарасова, на Августа, потом на Сидорова, уже стоявшего рядом с ним. Значит, ефрейтор успел доставить схему и приказ. Зыков приоткрыл рот — и закрыл. Потом кивнул: раз, другой, третий. Жив, мол, командир. Вернулся Тарасов. Пленный на ногах.

И тут из-за спин бойцов, мимо Хомутова с его жердью, мимо Петьки, который так и не выпустил кота из-за пазухи, вышла Даша.

Она шла быстро, почти строевым, глядя мне в грудь. Я проследил за взглядом: телогрейка потемнела от крови. Чужой крови — я вымазался в ней, когда резал часового у ворот лесничества, потом тащил Августа через трубу, потом нёс его по лесу. Даша этого знать не могла. По её лицу я понял, что она уже решила самое страшное: я ранен.

Подошла и молча начала расстёгивать мне телогрейку. Я стоял и не мешал ей. Любое слово — «я в порядке», «это не моя кровь» — превратило бы её руки в доклад, а мне не хотелось доклада. Я хотел, чтобы она увидела сама.

Телогрейка распахнулась. Гимнастёрка под ней была мокрой, тёмной, но свежей раны не было. Даша провела ладонями по рёбрам, по животу, по бокам, замерла и подняла глаза:

— Чужая… Это не твоя кровь…

— Чужая, — подтвердил я.

Она опустила руки, отступила на шаг, повернулась к Зыкову, видимо, ожидая его поддержки:

— Хоть кто-нибудь скажите ему, что его надо осмотреть!

Она искала поддержки у моих людей — думала, они на меня повлияют. Зря. Я был другого мнения.

— Попозже, — ответил я. — Сейчас нам не до этого.

— Сейчас, — перебила она и посмотрела на Зыкова, ожидая его слова.

Зыков демонстративно уставился на кусты орешника. Кусты, судя по его выражению лица, были гораздо интереснее, чем Даша и её просьбы. И всё же, чтобы прервать эту неловкую паузу, он скомандовал:

— Гринь! Гена! Антось! К командиру. Остальные — по местам.

Люди разошлись. Я остался стоять посреди русла, мокрый, грязный, и думал: вернулся. Вернулся, твою мать.

Каждый раз возвращение обходилось мне дороже. Плата шла людьми. Кузьмин. Воронова. Гаврилов. Прохоров. Архип. Алёха — в плену. Третий мужик Лещёва — с пробитым бедром. Я помнил каждого: кого по имени, кого только по лицу. И понимал, что к следующему возвращению список станет длиннее.

Зыков подводил итоги, пока Даша возилась со швами на моём боку. Я сел на край обрыва, свесив ноги в русло, и слушал.

— Ложный приказ сработал, — начал он без предисловий. — Слухачи засекли колонну: машины, пехота шли от хутора Козлово в сторону К-43. Шумели сильно — двигатели, лязг гусениц. Часа два назад. Потом тише. Видать, увязли.

— Сколько?

— Точно не скажу. Судя по звуку — усиленная рота, а может, и батальон. Но после того как загорелось лесничество, — он покосился на запад, — часть машин развернулась. Слухачи слышали, как они пошли обратно, на запад. Двигатели на низких передачах, скорость маленькая. Торопятся к штабу.

— То есть окно у нас есть, но ненадолго.

— Точно подмечено. К утру они разберутся, что к чему. Может, и раньше. Если этот, — он кивнул в сторону Августа, сидевшего на дне русла, привалившись к глиняной стене, — если он им нужен живым, прочешут всё.

— Прочешут. Но сперва им придётся разбираться с пожаром. А пожар — это канистры бензина и гранаты. Там не на что смотреть, Зыков. Там угли.

Он помолчал, потом спросил:

— Это он? Тот самый? Человек в плаще?

— Он. И главное, — я улыбнулся, — он знает про мостовой пост. Про пленных. Про линию, о которой мы слышали.

Зыков присел рядом:

— Расскажи.

— Давай попозже, ладно? Сначала… Кноль. Где этот ублюдок?

— Вон там. — Зыков махнул в сторону дальнего конца русла. — Под навесом из лапника. Смена каждые два часа, Тарасов передал его мне, как ты и велел. Вёл себя тихо, не дёргался. Ест, пьёт, молчит. Один раз попросил бумагу: хотел, мол, показать, что знает. Я дал пустой лист. Он посидел над ним, посмотрел — и вернул. Сказал: передумал.

— Хорошо. Сейчас сделаем кое-что другое.

Я велел Зыкову посадить Августа напротив Кноля — так, чтобы видели друг друга, чтобы один смотрел в лицо другому. Кнолю я не сказал, кого он увидит. Августу — кто его ждёт. Просто приказал усадить обоих на дне русла, на расстоянии вытянутой руки, и поставить по охраннику с каждой стороны.

Зыков посмотрел на меня с недоумением и явно не понимал, зачем это, но спрашивать не стал.

Кноля вывели первым. Связист выглядел лучше, чем когда мы его оставляли: умыт, переодет в сухое, волосы зачёсаны назад. Шёл осторожно, босиком по холодной глине, глядя себе под ноги. Усадили у левой стены — он подтянул колени к груди и замер.

Потом вывели Августа. Сидоров подтолкнул его к правой стене, напротив Кноля, и заставил сесть. Сел он тяжело, кряхтя: запястье распухло до размеров маленькой тыквы, каждый рывок отдавался болью. Плащ с него сняли, а под ним была офицерская форма без знаков различия, мятая, с тёмными пятнами крови на рукаве.

Кноль поднял голову.

Я стоял в трёх шагах и смотрел. Кноль сперва заметил распухшую, перетянутую грязным бинтом руку, затем форму без погон. А когда поднял взгляд к лицу, замер.

Затем Кноля будто подбросило. Спина распрямилась, колени разжались, руки упали на землю. Из него разом выдуло всё пленное: и ёрзанье, и просительные нотки, и взгляд исподлобья. Просить воду он больше не собирался. Ему стало не до меня и не до собственной шкуры.

— Herr Rot, — произнёс Кноль.

Он назвал его по фамилии. Не само обращение, а то, как оно прозвучало, объяснило мне про лесничество больше, чем все прежние показания Кноля: так говорят с человеком, от которого зависят жизни.

Август — то есть Рот — повернул голову и посмотрел на связиста. Без удивления, без страха. С тем же выражением, с каким смотрел на меня в кабинете лесничества: спокойно, оценивающе, как смотрят на инструмент, который может пригодиться.

— Knoll, — ответил он по-немецки и добавил что-то, чего я не разобрал: быстро, тихо, с тем гортанным выговором, который я уже слышал по линии.

Кноль замолчал. Сидел неподвижно, глядя на Рота, и тот заговорил снова. По-немецки, ровно, без нажима. Я улавливал отдельные слова: «Brücke» — мост, «Posten» — пост, «Vernehmung» — допрос. Говорил так, будто всё ещё вёл проверку.

Кноль слушал, молчал, а потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились — и он отвёл глаза.

Он отказался на меня смотреть. Это было красноречивее любого доноса. Кноль, который всё это время торговался за жизнь, давал показания, выпрашивал воду и еду, — теперь молчал и отворачивался. Теперь весь его страх был обращён к Августу. Он боялся его больше, чем меня…

«Вот тебе и пленник… твою мать… хрен ты его теперь разговоришь… хотя…»

Я повернулся к Зыкову:

— Развести. По разным концам русла, не меньше пятидесяти шагов между ними. Охрана — по два на каждого. Смены менять каждые два часа, состав следующей смены заранее не объявлять. Те, кто охраняет Рота, не должны знать, кто стоит возле Кноля. И наоборот.

— Понял. А если кто-то заговорит?

— Записывать. В разговор не вступать. Ни слова, ни вопроса.

Зыков увёл Кноля на дальний конец русла, за поворот оврага. Сидоров повёл Рота в противоположную сторону, под навес из корней. К каждому поставили по двое из свежей смены. Хомутов остался возле Кноля; остальных Зыков выбрал из людей, которые ещё держались на ногах. Гриня и Фрола я оставил свободными: один едва наступал на разбитую ступню, второй был нужен для трофейных карт.

Даша нашла меня, когда я попытался сесть на дне русла и разобрать бумаги. Подошла сзади, положила руку на плечо:

— Ложись.

— Даш, мне надо…

— Ложись.

Я повернулся к ней. Санитарная сумка на плече, лицо такое, что спорить обошлось бы дороже, чем согласиться. Я всё равно попробовал:

— Пять минут. Я только гляну…

— Стас, — она произнесла моё имя с такой интонацией, что я понял: всё. — Я слышу, как ты дышишь: каждый третий вдох — хрип. Ты был в воде, ты бежал, ты тащил человека на себе. Если ты сейчас не ляжешь…

Я открыл рот, посмотрел на Зыкова: тот стоял в трёх шагах и старательно не слушал.

— Зыков?

— Она права… Ложись, Стас. Час. Тёплая вода. И никакого нового выхода, пока не поешь.

Я посмотрел на него, потом на Дашу, потом на мешок с бумагами у своих ног. Окно могло закрыться и раньше, но если я свалюсь по дороге, никакой операции вообще не будет. Телу требовался хотя бы час.

Я лёг, Даша набросила на меня плащ-палатку, подложила под голову мешок с сухой травой и ушла к Роту.

Через минуту я услышал её голос:

— Немец, дай руку посмотреть… что ты скалишься? Я помочь могу!

Я не слышал, что там было дальше, но вскоре Даша вернулась, дабы доложить:

— Рана тяжёлая, — сказала она, глядя на меня. — Сухожилия, похоже, целы, но пальцы синие, и кровообращение плохое. Кто его так?

— Я, — спокойно ответил я, глядя на неё. — А чего?

Она прищурилась и пояснила:

— Если не промыть и не ослабить повязку, он может потерять руку. А если начнётся заражение крови — умрёт. Рану нужно обрабатывать регулярно.

— На кой…

— Чтобы он не умер раньше допроса, понимаешь? Зачем тебе пленный, который откинет копыта?

— Резонно, — кивнул я. — Ладно, найдём, чем обрабатывать… а может, просто руку ему отрезать да прижечь⁈

У Даши было такое лицо… что я пожалел о том, что ляпнул не подумав. И дабы переключиться с моих «потрясающих» идей, она села рядом, расстегнула гимнастёрку и приложила ладонь к спине:

— Дыши.

Я задышал. Она прижалась ухом к моей спине и слушала долго, не шевелясь.

— Хуже, чем утром, — сказала она наконец. — Справа, в нижней доле, хрипы. После воды и бега это ожидаемо. Но если поднимется температура — я тебя никуда не пущу. Никуда. Хоть расстреляй меня за это!

— Не поднимется.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но выбора у меня нет, Даш.

Она промолчала. Убрала руку, застегнула мне гимнастёрку.

Я лежал на спине и смотрел в небо, слушая, как мои люди работали без меня. Гена с Антосем сортировали документы, и я пытался уловить хоть что-то из их разговоров, дабы не уснуть.

— Формуляр постов, — говорил Гена. — Смотри, номера участков…

«О чём это он?»

— Семнадцатый — наш. Двадцать первый… Это где-то восточнее.

— А это? — Антось шуршал бумагой.

— А это занимательная хрень, — ответил ему Гена. — Наряд на выдачу продовольствия. Список личного состава, двадцать шесть фамилий…

— Двадцать шесть? А Кноль говорил — двадцать, тридцать.

Я слушал всё это и анализировал информацию.

«Получается, Кноль говорил то, что знал… а знал он только свой участок».

— Тут приписка есть, смотри, Антось, — вновь послышался голос Гены. — «Дополнительно — приданная рота полевой жандармерии, 40 человек». Это те, кто ходил в прочёс.

Фрол в это время сушил карты. Раскладывал на корнях, на камнях, на плащ-палатке — лицевой стороной вниз, чтобы не портить краску. Тёплый воздух от маленького бездымного костерка, укрытого под обрывом, шёл над бумагой, и карты выпрямлялись, теряли складки, становились плоскими и читаемыми.

Гринь сидел рядом со мной и молча перевязывал сбитую ступню. Умело, без суеты: обмотал портянкой, поверх — тряпку, поверх тряпки — ремень. Поднял голову:

— Командир. Я слышал, что Слава…

— Вчера вечером был жив, — ответил я. — Его взяли у восточной канавы и увезли на мостовой пост, к большой дороге. Утром отправят в комендатуру.

Гринь помолчал, подумал, а затем спросил:

— Мы его заберём?

— Заберём. Но перед выходом перепроверим детали. Я не поведу людей на одну запись без имени.

Он кивнул и замолчал. Больше не спрашивал. Гринь — из тех, кто задаёт вопрос один раз и ждёт ответа столько, сколько нужно.

Час моего отдыха закончился. Об этом мне доложила сама Даша, когда принесла тёплой воды в котелке и сухарь. Я с благодарностью кивнул ей, сел и начал есть. Ел медленно, размачивая сухарь в воде, и тело понемногу возвращалось: руки перестали трястись, ноги налились тяжестью, хрип в груди поутих — хотя до «прошло» было ещё далеко.

Я позвал Гриня, Тарасова и Зыкова. Зыков расстелил передо мной трофейную карту — ту, что я вытащил из лесничества, — и прижал углы камнями. Я уже считал, что запись относится к Славе, но перед операцией требовалась независимая проверка: точка пленения, время и примета, которую можно сверить с немецкими бумагами.

Гринь пришёл первым, сел на корточки перед картой, и я начал расспрашивать:

— Где ты видел Славу в последний раз?

— На восточной канаве, — он ткнул пальцем в карту. — Вот тут, где шло пересечение осушной канавы и лесной дороги. Я ушёл на восток, к ложному лагерю. Слава был левее, шагах в пятидесяти, может, семидесяти. Я слышал, что он стрелял…

— Во сколько это было?

— Часов семь вечера… может, без четверти семь… точно не скажу.

— Что при нём было? Оружие, снаряжение?

— Немецкий карабин…

— Может, было что-то ещё? — я посмотрел ему в лицо. — Что-нибудь примечательное?

— Да… — протянул тот. — У него левое запястье было обмотано белой полосой.

— Почему?

— Повредил… мёрзла рука у него чего-то…

Тарасов подтвердил главное: со стороны Славы прозвучали три или четыре выстрела, потом ответила немецкая винтовка, раздались свисток и команды. Время и место ложились один к одному с записью в журнале.

Следом привели Кноля. Связист сел напротив меня, и я впервые за весь плен увидел у него в глазах готовность говорить. После встречи с Ротом он хотел выложить всё — я видел это по нему.

— Кноль, — сказал я по-немецки, показывая на карту. — Где мостовой пост?

Кноль посмотрел на карту. Палец дрогнул, но он ткнул в точку на дороге, там, где лесная колея пересекала ручей и выходила к насыпи.

— Здесь. Мост через ручей. Пост — на южной стороне, у моста. Два человека постоянной смены, плюс водитель, плюс комендантский унтер.

— Что делал пост?

— Принимал пленных, — ответил Кноль без запинки. — Которых задерживали дозоры на востоке. Привозили, оформляли, держали до утра.

— До утра? Куда потом?

— Потом сажали в машину и отправляли в тыл.

— Как часто?

— Машина из комендатуры приходила каждое утро в шесть ноль-ноль.

— Сам видел?

— Нет. Мне говорил Рот. — Он замолчал, потом добавил: — Он приезжал на пост. Проверял. Спрашивал, кто доставлен, какие документы, что нашли при обыске.

— Рот руководил постом?

— Рот руководил всем. — Кноль не отвёл глаз. — Переводчики, полевые дознаватели, мостовой пост — всё шло через него. Воинского звания у него не было, но даже обер-лейтенант его слушался.

— Почему?

— Потому что Рот знал, кто мы, откуда, куда идём. Он знал про болото, про деревни, про тропы. Читал бумаги, которых мы не видели. Допрашивал пленных так, что они выкладывали то, чего не сказали бы офицеру. — Кноль поискал слово и нашёл. — Он был рыбаком, и все мы для него — рыба.

Я отослал Кноля. Про Алёху он ничего не знал: после пожара связь с постом пропала, и новых пленных могли доставлять уже без отметки в лесничестве. Значит, его придётся искать на месте.

Запись из журнала я уже прочёл в углежогной яме: русский пленный с восточной канавы, доставлен в 19:40 и передан Веберу. Место и время совпадали, но имени там не было. Для окончательной проверки нужна была примета, которую нельзя угадать или вытащить из общего описания.

Гринь назвал левое запястье ещё до того, как увидел немецкие бумаги. Я полез в мешок. Среди документов из лесничества лежал ещё один лист — тонкий, машинописный, с табличкой. Опись имущества, изъятого при пленном:

'1. Карабин Mauser 98k, без ремня.

Патроны — 12 шт.

Белая повязка, ткань, левое запястье'.

Я положил лист на камень. Посмотрел на него, потом на карту, потом на Гриня.

— Всё сошлось. Это Слава, — сказал я. — По крайней мере, вчера в девятнадцать сорок он ещё был жив.

Гринь молча кивнул.

— Значит, шанс есть, — сказал Зыков, стоявший рядом.

— И плохо только одно, — продолжил я. — Утром его увезут на машине из комендатуры. После этого искать его придётся по тюрьмам и пересыльным пунктам — без конца и без толку.

— Сколько у нас времени, выходит? — спросил Зыков.

— До шести — часа два, от силы три. И машина может прийти раньше, если пост уже подняли по тревоге.

— И что делаем?

— Надо вызволить его, — сухо ответил я. — И чем быстрее мы соберёмся, тем лучше.

Зыков посмотрел на меня. Потом на Дашу, стоявшую за его спиной. Потом на горизонт, где небо уже начинало светлеть.

— Стас… может, мы сами, а? Ты еле стоишь!

— Стою же? Стою. Не задавай больше таких вопросов…

В этот же момент ко мне подошла Даша. Посмотрела на меня исподлобья и спросила:

— У тебя жар⁈ Как ты себя…

— Чувствую себя просто прекрасно! Никакого жара…

Она приложила ладонь мне ко лбу и задержала её. По лицу я понял: жар был. Но потом Даша посмотрела на отметку мостового поста, на опись Славиных вещей — и сделала то, чего я от неё не ожидал.

— Жара нет, — соврала она. — Ты справишься, если захочешь…

Она только что обещала никуда меня не пустить. Теперь же поняла: если удержит меня здесь, Славу увезут. Времени на запреты больше не оставалось.

Зыков развернул карту на дне русла. Мы встали над ней на колени — я, Зыков, Тарасов, Гена. Антось стоял за спиной и слушал.

— Путь на северо-восток открыт, — Зыков вёл пальцем по карте. — Через сухое русло, мимо Круглого озера, на болото. Выйти сейчас — через пару часов будем за Чёрной топью. Туда крупная колонна не полезет.

— А Слава? — спросил Тарасов.

— Слава на мостовом посту. На западе, в пяти километрах отсюда. Уйдём на северо-восток — оставим его.

Тарасов открыл рот и промолчал. Он понимал. Все понимали. Безопасная дорога лежала на северо-восток. Слава оставался на западе. Идти за ним значило повернуть навстречу машинам, которые уже разворачивались от К-43 к большой дороге.

— Идём за ним, — сказал я. — И считаем, что седьмой пост уже поднят по тревоге: Рот успел приказать фельдфебелю проверить линию. Пароль могли сменить, пленных — отправить раньше. Если Алёха там, забираем обоих. Но пойдут не все. Группа захвата — малая. Остальные уходят с Зыковым на северо-восток.

Зыков выпрямился:

— Нет. Я не уйду без тебя.

— Уйдёшь. Это приказ.

— Стас…

— Зыков! У тебя раненые, Кноль и немецкие бумаги. Ты уведёшь людей к Чёрной топи и будешь ждать меня там. Не вернусь к завтрашнему вечеру — уходи. Далеко. На восток, к своим.

— А Рот?

— Рота беру с собой. Он знает пост, расписание и порядок проверки. Даже если пароль уже сменили, у ворот его лицо даст нам несколько секунд.

Зыков стоял и смотрел на меня. Он ненавидел сам этот момент: командир отправляет его прочь, а сам поворачивает в другую сторону…

Зыков кивнул — коротко, будто топором тюкнул, — развернулся и пошёл поднимать колонну. По дну русла зашуршало: люди сворачивали навесы, отдирали от глины примёрзшие за ночь плащ-палатки, кто-то тряс за плечо спящего ребёнка и шептал ему в ухо, чтобы не заплакал. Петька сидел на корточках и запихивал кота за пазуху, а тот упирался всеми четырьмя.

Я вытер ладони о штаны и повернулся к Тарасову.

— Приведи его.

Капитан покосился в дальний конец оврага, где под навесом из корней темнело пятно — Рот. Тарасов неторопливо выковыривал ножом грязь из-под ногтей и не спешил вставать.

— А если опять в молчанку играть начнёт?

Я хотел ответить — и вместо этого закашлялся. Кашель поднялся откуда-то из-под рёбер, сухой, дерущий; я придавил его кулаком, прижатым ко рту, и переждал.

— Не начнёт, — выговорил я, отдышавшись. — Ему сейчас выгоднее говорить.

Тарасов сунул нож в ножны, хлопнул ладонью по колену, поднялся и ушёл. Вернулся через минуту, ведя пленного перед собой — не толкая, держась в полушаге позади его левого плеча. Рот шёл сам, ровно, будто не по осыпающейся глине, а по паркету. Только левую руку нёс перед собой, как чужую вещь. Запястье раздулось ещё сильнее, повязка была свежая, ослабленная — значит, Даша всё-таки промыла рану. Пальцам это помогло мало: они торчали из бинта синие и прямые.

Тарасов усадил его напротив меня и отошёл ровно на два шага. Ни на шаг дальше.

Между нами лежала карта, прижатая по углам камнями, и несколько листов из его же папки. Я щёлкнул фонарём и прикрыл стекло ладонью, оставив на бумаге узкий жёлтый пятак. От руки шло тепло. Пахло мокрой глиной, прелой листвой и той кислой гарью, что въелась в мою телогрейку ещё у лесничества.

— Рот, — начал я по-немецки. — Я не стану спрашивать, кто нас предал и кто что успел рассказать. Мне нужна цепь. Какой факт привёл к следующему. Начинай с самого первого.

Он посмотрел на меня долго, изучающе, будто прикидывал вес. Я ждал отказа или торга — и ошибся. Рот шевельнул плечами, устраивая руку поудобнее, и заговорил по-русски. Чисто, почти без акцента. Иногда он всё же запинался, и тогда в его речи на миг прорезалось гортанное, чужое.

— Хорошо говоришь по-немецки, — Рот криво усмехнулся. — Где научился?

— Не твоё дело. Говорить будешь?

Он покрутил шеей. В позвонках сухо щёлкнуло.

— Буду. Началось всё в моём секторе, к югу от карьера. Там пропала поисковая группа. Потом, через два дня, ещё одна.

Рот умолк и принялся разглядывать меня. Видимо, хотел понять, задел или нет. Я подождал. Над оврагом хрустнула ветка; часовой переступил с ноги на ногу — и опять ни звука.

— В штабе решили, что обе группы засосало болото, — продолжил пленный. — Удобное объяснение. Там часто пропадают люди.

— А ты не поверил.

— Не поверил. В топь не падают камнем. Человек дёргается, зовёт на помощь, цепляется за кусты. Остаётся примятая трава, следы на кромке, брошенное снаряжение. Хоть что-нибудь. А там — ничего.

Он провёл здоровой ладонью над картой, не касаясь бумаги. Левая рука лежала на колене. Мёртвая с виду. Только правые пальцы время от времени мяли полу плаща. Значит, всё-таки нервничал, хоть и старался этого не показать.

— Тогда я полез в старые сводки, — сказал Рот. — Нашёл донесение о больнице, где погибла рота. Сначала отложил: работа была грязная, совсем не похожая на исчезновение людей у карьера. Но рядом лежали рапорты об украденных медикаментах и взрыве склада. Я вернулся к ним. Решил, что действовал один и тот же человек. Просто прежде он работал хуже.

«Ага. Собрал все наши дела в одну папку и сверху мою фамилию вывел. Молодец, сука».

Рот перевёл дыхание.

— Потом была стрелка на станции. По немецкой линии передали верную формулу, но говорили не немцы. Я прослушал запись, когда уже проверял эту версию.

— Акцент услышал?

— Акцента почти не было. Выдали паузы. Наш связист перед контрольным словом всегда на долю секунды останавливается. Так их учат. Ваш человек остановился после него.

Рот постучал пальцем по собственному колену: раз — и ещё раз, чуть позже, показывая разницу. Вот ведь сволочь. Не придрался к произношению, не поймал нас на слове. Услышал паузу между словами.

— Потом мне попался рапорт о Юргенсе, — Рот потёр большим пальцем шов на брюках. — Сам Юргенс уже погиб, а его мундир объявился в городе. На живом человеке. И не только мундир: ремень, сапоги — всё его.

— Видел этого человека?

— Нет. Видел описание. Обер-фельдфебель записал рост и телосложение. Женщину со станции тоже допросили. Молодой, волосы светлые, форму носит привычно. Не ёрзает в ней, не оглядывает себя при каждом шаге.

Я вспомнил ту женщину. В первую ночь мы выводили людей мимо патруля, и она глянула на меня всего раз. Одного раза, выходит, хватило.

Рот перевёл взгляд на карту.

— Стрелку на станции перевели сразу. Тот, кто это сделал, знал путь и заранее понимал, куда уйдёт состав. Случайный человек сначала стал бы разбираться.

— Ну и что ты из этого слепил?

— Что кто-то научился пользоваться нашей системой лучше многих немцев. Формой, связью, железной дорогой. И ещё… — Он замялся, подыскивая русское слово. — Люди. Обычные жители. Их каждый раз уводили вместе с бойцами. Для диверсии они бесполезны, только мешают отходу.

Он наконец посмотрел на меня.

— Вот тогда я перестал искать предателя среди своих. Решил, что по сектору ходит одна группа и у неё есть командир. Не дурак. Упрямый. И, судя по всему, слишком любит вытаскивать тех, кого разумнее было бы бросить.

— Фамилию откуда взял?

— Со станции. Рабочие видели тебя у депо и возле составов, слышали разговоры. Язэп добавил болото и тропы, но имени он не знал. Фамилия пришла от железнодорожников.

Он повёл здоровым плечом и поморщился: движение отозвалось в раненой руке.

— Тебя выдал не один человек, Ковальчик. Ты сам себя выдал. Слишком часто решал задачи одинаково.

Вот и весь фокус. Рот не был колдуном и в будущее не заглядывал. Он просто не ленился читать старые бумажки. Одну положил рядом с другой, потом с третьей — и в конце концов дошёл до меня. Примерно так же я сам разбирал его карты.

— Ладно. Чего ты хочешь за эту исповедь?

Он откинулся к стенке оврага и осторожно переложил больную руку. С ответом не торопился. Сначала посмотрел на Тарасова, потом снова на меня.

— Я дам схему мостового поста. Расположение сторожевого дома, телефонной будки, сарая, подъездной дороги и площадки под мостом. Объясню, откуда подойти и как уйти. Помогу забрать твоего человека.

— Цена?

— В деревню меня не отдашь. И придержишь своих, пока я отвечаю на вопросы. — Рот повернул голову к Тарасову. — В первую очередь — его.

Капитан лениво положил ладонь на рукоять ножа. Больше ничего не сделал, а Рот всё равно подобрался и прижал больную руку к животу.

— Хочешь, чтобы я тебя отпустил?

— Смешно. — Он показал мне распухшее запястье. — До первой канавы доберусь и там лягу. Мне нужна не свобода. Мне нужно время. Резерв будет меня искать, а до тех пор я должен оставаться в живых.

— Пока твои сведения подтверждаются и пока из-за тебя никто не погиб — Тарасов тебя не тронет.

— А после?

— После посмотрим.

Рот скривил губы:

— Удобный ответ.

— Другого нет. Или соглашайся, или молчи дальше.

Он помолчал ровно столько, чтобы стало ясно: цену он понял и торговаться дальше не станет.

— Хорошо. Тогда слушай.

И он начал описывать пост — так, как говорят люди, которые сами эту систему выстраивали: чётко, по порядку, без единого лишнего слова. Я слушал и чертил ногтем по краю карты, отмечая расположение.

Каменный сторожевой дом — одноэтажный, толстые стены, узкие окна, деревянная дверь, обитая железом. Внутри — дежурная комната и помещение для пленных. Телефонная будка стоит отдельно, в двадцати шагах от дома, у дороги. На противоположной стороне — караульный сарай и лёгкая штабная машина. Подъездная дорога идёт с юга, гравий, просматривается почти на двести метров. Под пролётом — нижняя инспекционная площадка; к ней ведёт каменная лестница с северного берега.

— Машина за пленными приходит из комендатуры после рассветного доклада, — сказал Рот. — Обычно в шесть ноль-ноль, иногда в пять сорок пять. Подъезжает с юга, забирает пленных и уходит на запад.

— Сколько пленных сейчас на посту?

Пауза. Короткая, почти незаметная — но она была.

— Один.

— Один?

— Да. Русский, доставленный вчера вечером. Передан Веберу.

— Кто такой Вебер?

— Обер-фельдфебель. Комендант поста.

— Кто ещё там?

— Два караульных и водитель. Иногда приходит повар, но только днём.

Я подтянул к себе бумаги, разложенные у карты, нашёл приложение к продовольственному наряду и положил лист перед ним, придвинув фонарь. Свет лёг на строчку.

— Здесь две нормы для пленных. Не одна. Две.

Лицо его не изменилось. А вот пальцы правой руки дрогнули и нервно сжались на колене.

— Для кого вторая?

— Я не знаю. Когда я последний раз говорил с постом, там был один пленный. Второго могли доставить после потери связи с лесничеством.

— Но две нормы выписаны заранее.

— Это стандарт. На пост всегда закладывают запас.

Враньё. Будь это стандартом, он ответил бы сразу, не задумываясь. А он сначала придумал объяснение — и уже потом назвал его правилом.

Может, вторым был Алёха. Может, кто-то другой. Но Рот очень хотел, чтобы я рассчитывал только на Славу.

Зачем? Чтобы мы взяли меньше людей? Чтобы второй пленный задержал нас внутри? Или чтобы приберечь ещё одну карту для торга?

Я не стал давить. Пусть думает, что его маленькая ложь прошла мимо.

— Итак: Вебер, два караульных и водитель. Оружие?

— У Вебера пистолет. У караульных винтовки. Карабин водителя лежит в машине.

— Пулемёт?

— Нет. Это перевалочный пункт, а не оборонительная позиция.

— Собаки?

— Нет.

— Связь?

— Телефон. Провод идёт по столбам на юг, к комендатуре. Рации нет.

— Мины?

— Нет. Но на южном подъезде стоит контрольный столб с номерной дощечкой. Если дощечка снята, пост считает дорогу занятой противником и вызывает резерв.

— Пароль?

Рот назвал слово и отзыв — негромко, ровно, как диктуют номер телефона. Я заставил повторить. Потом произнёс оба сам, вслушиваясь в собственное произношение, и он поправил меня в одном звуке.

— После моего сигнала пароль могли сменить, — предупредил он.

— Знаю. Какой распорядок перед прибытием машины?

— Около пяти Вебер принимает утренний доклад в телефонной будке. Водитель проверяет машину и контрольный столб. Один караульный готовит документы и вещи пленных, второй выводит их из камеры. На десять-пятнадцать минут они разделяются: двое у дороги, двое возле дома.

— Это и есть окно?

— Да.

Расчёт сходился. Четверо не исчезали — просто расползались по разным углам. Но Рот с тем же ровным лицом мог умолчать о внешнем дозоре, о прибывшем резерве или ещё об одном телефонисте.

— Резерв где?

— Не на самом посту. После потери лесничества он подчиняется распоряжениям седьмого поста, но выдвигается с западной дороги и из комендатуры. Вебер вызывает его по телефону.

Вот зачем ему была нужна эта точка. Четыре человека держали не оборону. Они держали узел: телефон, дорогу, учёт пленных и вызов резерва.

Я погасил фонарь, и темнота придвинулась вплотную. Собрал карты и бумаги в мешок, затянул горловину. Рот дал мне ровно столько правды, чтобы я поверил в схему, — и, судя по всему, подмешал в неё ложь. Один пленный, четверо охранников, никакой собаки. Он рассчитывал, что подвох вылезет тогда, когда мы будем уже у каменного дома.

— Уведи его, — сказал я Тарасову. — И глаз не спускай.

Тарасов поднял пленного за здоровое плечо, поставил на ноги и повёл под навес. Рот не оглянулся.

С направлением мы определились раньше: Зыков ведёт людей к Чёрной топи, я сворачиваю на запад. Оставалось решить, кого брать и кто что делает у моста.

Я позвал Зыкова, Тарасова, Гриня, Дашу, Гену и Фрола. Карта лежала у самого обрыва. Пришлось встать вокруг неё тесным кругом: одна нога на глине, другая почти в русле. Над орешником серело. Скоро рассвет.

— На самом посту должны быть четверо: Вебер, два караульных и водитель. Это со слов Рота. Поэтому считаем, что он соврал и людей там больше. Пленный точно есть один. Паёк выписан на двоих. Вторым может оказаться Алёха.

Я ткнул в ручей севернее моста. Под ногтем осталась грязь, на карте — мокрая точка.

— Подойдём отсюда, по воде. Сначала глядим на дом и дорогу. Если прохода под мостом нет или у поста стоит резерв, назад тем же путём. Если Рот описал всё верно, режем провод и лезем внутрь, когда Вебер уйдёт к телефону. Машину ждут примерно без четверти шесть, значит, возня начётся раньше.

Тарасов подтянул ремень:

— Кого берёшь?

— Тебя, Сидорова, Фрола, Гену и Гриня. Рот идёт впереди нас.

Зыков не сказал ни слова. Просто опустил взгляд на замотанную ступню Гриня и держал его там до тех пор, пока все не посмотрели туда же.

— Он на втором километре встанет.

— Не встану. — Гринь поднял голову. Голос был тихим, но в нём не осталось места для возражений. — Я оставил Славу. Возвращать его — мой долг.

— Долг у него, — проворчал Зыков, отвернувшись. — А нести тебя кому?

Я посмотрел на ногу. Портянка, поверх неё тряпка, поверх тряпки — ремень, затянутый так, что кожа побелела. На болоте он стал бы обузой уже через час. Но к мосту вела сухая лесная дорога, а последние сотни метров мы собирались идти по воде.

— Автомат и вещмешок отдашь Фролу, — решил я. — Пойдёшь налегке. Начнёшь отставать — останешься на нижней площадке и прикроешь отход. Спорить не будешь.

Гринь помолчал секунду.

— Не буду.

Тарасов мотнул подбородком в сторону навеса, где сидел Рот.

— А его зачем тащить до самого поста? Пароль знаем, схему знаем. Оставим здесь или прикончим — одной проблемой меньше.

— Пароль могли сменить. Его лицо даст нам несколько секунд у дороги. И он знает Вебера и порядок доклада.

— А если попытается сдать?

— Тогда действуешь по обстоятельствам.

— То есть? — Тарасов чуть подался вперёд.

— То и значит. Если Рот поставит группу под удар, ты решаешь сам.

Он посмотрел мне в лицо, нашёл там то, что искал, и больше не спорил. Только едва заметно кивнул — и в этом кивке было такое спокойное удовлетворение, что мне стало не по себе.

Зыков, наоборот, только разгонялся. Он присел на корточки напротив меня, сгрёб в горсть сырую глину и раздавил её в кулаке.

— Стас. Ты сжёг штаб, протащил этого немца через трубу и через лес, всю ночь не спал. У тебя жар, ты хрипишь на каждом третьем вдохе. И теперь ты хочешь пройти пять километров с хромым бойцом и пленным, который врёт через слово.

— Он не врёт через слово. Он мешает правду с ложью. Это хуже, но с этим можно работать.

— Откуда ты знаешь, что у поста не стоит вся рота полевой жандармерии?

— Не знаю. Поэтому сначала разведка. Увидим роту — уйдём.

— А если увидите её, когда будете уже под мостом?

— Значит, уйдём по ручью. Камни и вода собьют след.

Зыков стиснул зубы так, что желваки выступили буграми. Я знал этот взгляд: ему хотелось врезать мне в челюсть и связать рядом с Кнолем. Он выдохнул через нос — долго, тяжело — и разжал кулак. Глина шлёпнулась на карту.

— Сколько ждать?

— До завтрашнего вечера. Не вернёмся — уходишь на восток. Кноль и немецкие документы должны попасть к нашим, даже если мы останемся у моста.

— Ты этого никогда не обещаешь, — глухо сказал он, глядя мимо меня.

— Чего?

— Вернуться.

Я не ответил. Вместо этого выложил на плащ-палатку папку Рота, журнал перемещений и штабную карту сектора и придвинул всё это к нему — так, чтобы он вынужден был взять свёрток в руки. Себе оставил карту западного участка, опись имущества Славы и продовольственный наряд. То, что понадобится у моста.

Колонна уже стояла. Люди затягивали ремни, поднимали на руки детей, передавали по цепочке свёртки и оружие; кто-то шёпотом пересчитывал своих. Зыков ещё раз склонился над картой, впечатывая в память отметку смолокурни за Чёрной топью, потом поднялся, хлопнул меня по плечу — тяжело, коротко — и ушёл к своим.

Даша осталась.

Она подошла вплотную, приподнялась на носках и приложила ладонь мне ко лбу. Ладонь была холодной и пахла карболкой. Постояла так пару секунд и нахмурилась.

— Жар не спал.

— Знаю.

— Если начнёшь задыхаться — остановишься. Не будешь изображать бессмертного.

— Постараюсь.

— Нет, Стас. — Она не убрала руку. Смотрела снизу вверх, не мигая, и в серых предрассветных сумерках её глаза казались совсем тёмными. — Не постараешься. Остановишься.

— Хорошо.

Она поняла, что я соврал. Я видел, как это понимание отразилось на её лице — и как она решила не тратить слова впустую. Молча стянула с плеча санитарную сумку с остатками бинтов, перекинула её ремень мне через голову, затянула его, дёрнув пряжку чуть сильнее, чем нужно. Потом отступила на шаг и пошла к колонне, ни разу не обернувшись.

Я поднялся на край русла. Глина осыпалась под сапогами.

На западе, за тёмным лесом, за холмами и пятью километрами просёлков, стоял каменный дом у моста. В нём держали Славу. Возможно, рядом с ним сидел Алёха. Через два часа их могли увезти в комендатуру — и тогда искать пришлось бы по тюрьмам и пересылкам, без конца и без толку.

Безопасная дорога для колонны была открыта. Ложный приказ увёл прочёс в К-43, пожар сожрал лесничество, и у Зыкова появился шанс вывести людей за Чёрную топь.

Только седьмой пост уже подмял под себя весь западный участок. Пока работал его телефон, Вебер мог перекрыть дорогу, позвать резерв или отправить пленных дальше. Даже если мы выдернем Славу и убежим, немцы через этот же пост снова начнут собирать погоню.

Я повернулся к оставшимся. Пять человек. Рядом — связанный Рот.

— Есть добавка к приказу. Пленных забираем, но этим не ограничиваемся. Перерезаем телефонный провод, жжём бумаги и машину. Будет возможность развалить сам пост — развалим.

Тарасов ухмыльнулся краешком рта:

— Вот теперь разговор понятный.

— Не радуйся раньше времени. Про второго пленного мы знаем только по двум пайкам. Сначала разведка. Убедимся, что можем войти и выйти, и лишь потом полезем.

Я подхватил мешок. Он стал легче, но лямка всё равно резанула плечо. На вдохе в груди снова присвистнуло.

— Всё. Пошли.

Гать перед Замошьем встретила меня гнилыми жердями и запахом стоячей воды. Тот же настил, те же два бревна поверх топи, та же прямая, как линейка, дорога, на которой каждый шаг виден за триста метров.

На северной дороге к мосту мы потеряли почти двадцать минут. Сначала впереди загудели моторы, потом между деревьями дважды мелькнул свет фар. Резерв уже перекрывал дорогу, по которой Рот собирался нас вести. Лезть туда с пленным и хромым Гринем было самоубийством. Оставался нижний ход под насыпью — старый, на нашей карте не обозначенный. Рот знал только лестницу у самого пролёта. Нужен был местный, который выведет к ней через лес, не показываясь на дороге.

Замошье лежало как раз у начала старых лесовозных ходов, поэтому крюка мы почти не делали. До без четверти шесть оставалось около часа. Я отвёл себе на разговор с Лещёвым десять минут. Ни минутой больше.

Тарасов вёл Рота под левую руку. Ефрейтор Гена Сидоров держался справа, контролируя плетни и край леса. Фрол шёл замыкающим, с Грининым автоматом наготове. Гринь ковылял налегке — автомат и вещмешок у него забрали ещё в русле. Кроме проводника, мы обязаны были предупредить Лещёва о том, что происходит, и показать, что я сдержал своё слово.

Связанные спереди руки Рота скрывал плащ — со стороны могло показаться, что мы просто помогаем раненому идти. Ещё не дойдя до крайнего двора, я увидел, что нас ждали. У гати стояли трое с карабинами: один — на колене, двое — за плетнём. Узнал Мишку Кривого, который стоял у угла крайнего дома, бледный, с перевязанной бровью. Видимо, успел вернуться после той ночной заварухи у лесничества. Дотащил раненого до Лещёва, сдал и теперь рассказывал. И, судя по всему, уже успел вывалить всё: как я отпустил их, как они наткнулись на патруль, как Алёху забрали. И как потом полыхнуло лесничество.

Мишка поднял карабин.

— Стой! Кто идёт?

— Ковальчик, — ответил я. — К Лещёву.

Мишка помедлил, опустил ствол, перевёл взгляд с меня на Тарасова. Потом на Рота, которого вели под руки. Рот шёл, опустив голову, и лицо его было серым от усталости и боли. Мишка не мог его узнать, он не видел немца в лесничестве, сбежал раньше. Но понял: ведут пленного.

— Того, с бедром, дотащил? — спросил я.

— Дотащил. У фельдшера он. Живой пока.

— Ждите, — бросил Мишка и ушёл за дом.

Мы стояли на гати. Ветер тянул с болота, нёс запах гари — лесничество всё ещё дотлевало, и дымный шлейф висел над западным горизонтом грязно-оранжевой полосой. Сидоров сместился к краю настила и взял под прицел плетень. Фрол остался в пяти шагах позади, следя за дорогой, по которой мы пришли. Тарасов, не оборачиваясь, негромко сказал:

— Трое у плетня. Двое за углом сарая. Один на крыльце.

— Считаешь? — буркнул я.

— Привычка. Кто знает, на что готовы твои друзья.

Мишка вернулся через минуту. За ним вышел не парень в трофейной гимнастёрке, как в прошлый раз, а сам Лещёв. Он вышел из-за угла крайнего двора и пошёл к гати ровным, хозяйским шагом. Телогрейка, офицерский ремень, ТТ на боку. За ним — двое с карабинами, шагах в пяти. Он остановился на самом конце гати, напротив нас, и с какой-то непонятной ухмылкой посмотрел на немца.

— Мишка рассказал, — начал он без приветствия. — Рассказал, как ты отпустил их и как потом загорелось.

— Мишка рассказал не всё, — ответил я. — Давай-ка я лучше покажу.

Я развернулся к Роту, сдёрнул с него плащ, и Лещёв увидел связанные руки, распухшее запястье, офицерскую форму без знаков различия. Лицо Рота — худое, костлявое, с тёмными кругами под глазами — было лицом того самого человека, который приходил в Замошье и предлагал за Ганну корову и двести марок.

Лещёв узнал его. Я видел это по тому, как его рука скользнула к ремню, к ТТ, и замерла там.

— Это он? — спросил Лещёв. — Чёрт возьми, это он!

— Он, — кивнул я. — Тот, кто приходил, расследовал тут всё… кто допрашивал твоего Язэпа.

Лещёв молчал… очень долго, собака такая, тянул время, которого у меня не было! Я же тем временем достал из мешка то, что оставил себе перед расставанием с Зыковым: карту западного участка, опись вещей Славы и продовольственный наряд с приложением. Положил бумаги на край гати, поверх плаща, и развернул наряд.

— Штаб лесничества уничтожен, — сказал я. — На карте — западный участок и седьмой пост. В наряде — список личного состава и приданный резерв.

— Ты это к чему?

— К тому, что здесь двадцать шесть фамилий. И ещё есть рота полевой жандармерии, в сорок фашистских рыл!

— К чему мне эти списки? — нахмурился Лещёв. — Что с лесничеством, что с базой этого, — он кивнул на немца, — ублюдка?

— Здание выгорело до основания, канистры с бензином и гранаты сделали своё дело, — я буквально пропел. — Так что… там сейчас куча всего происходит. Осталось ещё кое-что, правда… но это на потом.

Лещёв взял карту, развернул, пробежал глазами по значкам и надписям. Потом поднял продовольственный наряд, нашёл список из двадцати шести фамилий и приписку о приданной роте жандармов. Опись Славиных вещей трогать не стал. Положил всё обратно на гать, аккуратно, стопкой. Я тут же собрал бумаги и убрал в мешок.

— А этот? — он кивнул на Рота. — Ты решил отдать мне его?

— Нет, — ответил я. — Он пойдёт со мной.

— Куда и зачем? — нахмурился Лещёв. — Ты вообще… — он начал говорить тише, — понимаешь, что натворил? Ты понимаешь, что будет, когда начнут искать его⁈

— Я прекрасно понимаю последствия, — сухо ответил я. — Он мне нужен, потому что знает про мостовой пост. Расписание, пароль, расположение караульных. У меня там Слава. И, возможно, ваш Алёха. Утром их увезут в комендатуру. Если не заберу сейчас — сгинут.

Лещёв посмотрел на мешок, куда я убрал карту и наряд, затем отёр ладони о телогрейку. Жест, который, видимо, означал, что он принял информацию к сведению и теперь думает. Думал он недолго.

— Значит, лесничества больше нет, — произнёс он, глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы, на запад, где догорало зарево. — Человек, который приходил ко мне и грозил расстрелом, стоит передо мной связанный. Карта и список — у тебя. И ты хочешь, чтобы я отдал тебе Ганну и Язэпа, а сам пошёл на мост?

— Ганну забираю, как договорились. Язэпа одолжишь до смолокурни. Потом он вернётся к тебе.

Лещёв скривился.

— На время. Ты, Ковальчик, слова красивые подбираешь. Ты сжёг штаб, привёл мне человека, который угрожал моему двору, и теперь хочешь, чтобы я дал тебе проводника и отпустил женщину. А взамен?

— Взамен я убрал человека, который шёл по вашему следу, уничтожил его штаб и принёс карту со списками. Но Рот исчез, связь пропала, лесничество сгорело. Немцы начнут проверять все места, где он бывал.

Лещёв постучал пальцами по прикладу ТТ.

— Вот именно. Он приезжал в Замошье дважды. Ходил по дворам, разговаривал с людьми. Когда его начнут искать, выйдут сюда.

— Поэтому я и пришёл. Безоружных и раненых нужно выводить сейчас.

Лещёв посмотрел на меня с таким выражением лица, что, мягко говоря, он охренел от моего заявления.

— Уходить, — повторил он. — Со двора, который я держу три года. С семьёй, которая здесь живёт. С ранеными, которые лежат у меня в подклети. Куда, Ковальчик? В болото? К тебе?

— Есть смолокурня, в лесу, на сухой гриве за Чёрной топью. Сухое место, отдалённое от дорог… выведите туда своих и сидите, пока немцы не успокоятся.

— Откуда ты знаешь про смолокурню?

— Она отмечена на трофейной карте. Язэп подтвердит, что туда есть сухой ход.

Я видел, как Лещёва «тарабанило». Ему было противно от ситуации в целом и от проблемы, которая выросла после нашего договора. Но всё равно мой вариант явно пришёлся ему по душе. Ведь фактически я могу полностью решить его проблемы с немцами рядом, если у меня получится сделать задуманное.

В общем, он думал, а я не мешал. Он взвешивал: что было, что есть, что будет.

— Ганна, — сказал он наконец. — Ты забираешь её?

— Забираю.

— А если я скажу, что она мне нужна?

— Попробуй, — пожав плечами, ответил я. — Только в этом случае чего стоит твоё слово? Я своё сдержал. Сделку выполнил.

— Последствия этого выполненного… — только было начал он, как осёкся. — Ладно. — Он обернулся к Мишке: — Открой калитку.

Вскоре калитка в плетне крайнего двора открылась, и оттуда вышла Ганна. Она шла к гати, и я смотрел на неё и думал: вот она, выходит сама. Не под дулом, не под руганью. Лещёв отпускает её — потому что дал слово и слово держит.

Она подошла, остановилась в двух шагах и посмотрела на меня. По лицу я понял: видит и жар, и дрожь. Но времени уговаривать меня не было ни у неё, ни у меня.

— Стас, ты в порядке?

— Нет. Поэтому слушай быстро.

Я отвёл её на несколько шагов, чтобы остальные не слышали всего маршрута.

— Зыков уже снялся с сухого русла и ведёт колонну за Чёрную топь. В русло не возвращайтесь и за ним по следу не гонитесь. Собираешь наших, берёшь безоружных людей Лещёва и идёшь сразу к смолокурне. Зыков будет ждать там до вечера.

— Люди, которых я размещала по дворам, — сказала она. — Стефанова дочь у фельдшера. Остальные — у Дарьи, у Игнатовых и ещё в двух дворах. Стефанова дочь и старуха Игнатовых сами не пойдут — нужны подводы. Остальные пешком. Трое детей и мужчина с ранением ребра.

— Выходите, как только соберётесь. Нас не ждите.

— Борис Михалыч пойдёт с ними, — сказал Лещёв. — До смолокурни. Потом вернётся. Насовсем я его не отпущу, у меня тоже раненые.

— Возвращаться только после разведки дороги и условного сигнала, — сказал я. — Если в Замошье появятся немцы, фельдшер остаётся с колонной. А ты, Лещёв, останешься?

Лещёв кивнул.

— На час. Безоружных отправлю с Ганной, а те, кто способен стрелять, останутся со мной: уберём следы сборов, выставим наблюдение у гати и дождёмся, пока подводы уйдут. В бой с немцами не полезем. Если увидим прочёс — разойдёмся по лесу и выйдем к смолокурне другой тропой.

Ганна ушла собирать наших вместе с Мишкой. Мы ждать их не собирались: пока по дворам поднимали людей, у меня с Тарасовым состоялся короткий разговор:

— Командир, Язэп-то нам зачем? — спросил Тарасов.

— Рот знает сам пост, но не знает лесовозного хода. Язэп выведет нас под насыпь, а после — к смолокурне. Без него полезем к резерву в лоб.

Тарасов покосился на пленного и кивнул:

— Тогда нужен.

Лещёв подошёл через несколько минут. Он был один; вооружённые уже разошлись по постам.

— Язэп нужен мне до смолокурни, — сказал я. — Сначала выведет нас нижней тропой к мосту, потом покажет сухой отход за Чёрную топь. Наказывать его не стану. С ним пойдёт твой человек.

— А если сбежит?

— К немцам ему нельзя, к тебе он и так вернётся. Если хочешь сохранить своих людей, тебе самому нужен тот, кто знает сухой ход.

Лещёв несколько секунд смотрел на меня, потом на дым над лесом. Времени на второй круг торга не осталось.

— Илья пойдёт с ним, — решил он. — До смолокурни. Там оба останутся с нашими, пока я не приду.

Он обернулся и крикнул:

— Илья! Веди Язэпа!

Из-за дома вышел тот же парень в трофейной гимнастёрке. Он скрылся за углом, и через минуту послышался скрип лестницы, лязг засова, глухой голос Ильи, ругавшегося в темноте подклети. И вскоре этого урода вывели.

Я невольно улыбнулся, увидев, в каком состоянии он находился. Язэп выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз! А вот когда он увидел нас: меня… затем Тарасова — он обомлел. Застопорился и попытался пятиться, но Илья дал ему волшебный подзатыльник.

«Думаешь, сучонок, что за тобой пришли, да? Пришли тебя наказать? — подумал я. — Ох, как же тебе везёт… что ты нужен, и не только мне!»

Но когда Язэп разглядел рядом с нами немца…

— Молю! — вскрикнул он и упал на колени. — Не надо! Только не к нему!

«Не видит, что ли, что у Рота руки связаны? Ха!»

Рот, в свою очередь, посмотрел на Язэпа равнодушно. Как на инструмент, который может пригодиться, а может и нет. Без злости, без интереса. Просто стоял и пялился.

— Встань, — рявкнул Лещёв. — Сейчас же!

Встать сам Язэп не смог. Илье пришлось помогать ему, и по его «помощи» было видно: он тоже его не жаловал.

— Язэп, — наконец заговорил я. — Услышь меня: сейчас ты в безопасности. Рот — наш пленный. Понял?

Тот не сразу, но закивал.

— Тогда говори. Знаешь нижний лесовозный ход от Замошья к мосту через осушной канал?

Язэп посмотрел на немца, потом на Лещёва. Тот коротко кивнул.

— Знаю, — выдавил Язэп. — Старый ход. По сухой гриве до заброшенного лесного склада, потом вниз, к ручью. Там инспекционная тропа под насыпью. Раньше по ней к опорам ходили. С моста не видать.

— К нижней площадке под пролётом выведет?

— Выведет.

Тарасов развернул карту. Я подозвал Язэпа и ткнул пальцем в отметку поста.

— Что здесь?

Он долго всматривался, водил грязным ногтем вдоль ручья, потом остановился у значка.

— Каменный дом, будка у дороги и сарай. Я там был. Отсюда до него версты две с небольшим.

Рот не шевельнулся, но посмотрел на Язэпа внимательнее. Описание совпало.

— Теперь другое. От моста можно уйти к смолокурне за Чёрной топью, не выходя на большие дороги?

— Можно. По воде до старой вырубки, потом двумя гривами. Дальше ход зарос, но я найду.

Я посмотрел на часы. На всё ушло пятнадцать минут. На пять больше, чем я отвёл.

— Илья, Язэп идёт первым, — приказал Лещёв. — Доведёшь их до нижней тропы и дальше не лезь без приказа Ковальчика.

Сидоров снял предохранитель. Фрол подтянул ремень Грининого автомата. Тарасов снова взял Рота под локоть.

До мостового поста оставалось две версты, а времени, всего пару часов.

— Пошли, — сказал я.

Старая лесовозная тропа начиналась сразу за крайними огородами Замошья и уходила на гребень моренной гряды, между двух заболоченных низин. По ней возили брёвна ещё до войны. Узкая, заросшая, но сухая: корни сосен сплелись в настил, который держал ногу лучше любого гатевого бревна. Местами тропа сужалась до одного шага, и тогда справа и слева чернела стоячая вода, затянутая ряской. Местами расширялась, и можно было идти двоим рядом.

Язэп шёл первым. Илья держался за ним в двух шагах, с карабином наперевес, и ни на секунду не спускал глаз с его спины. Я двигался третьим. За мной Тарасов вёл Рота — не толкая, держась в полушаге позади его левого плеча. Сидоров шёл справа от пленного, чуть отставая, чтобы видеть сразу и его руки, и кромку леса. Замыкал Фрол, с Грининым автоматом на груди и подсумком гранат на поясе. Сам Гринь шёл налегке, посередине колонны, и при каждом шаге чуть заваливался на здоровую сторону. Хромал заметно. Темп пока держал.

Рот берёг перебинтованное запястье, прижимая его к животу, но шёл сам. Ещё в Замошье он перестал спотыкаться и волочить ноги, и мне это не нравилось куда больше, чем его хромота. Человек, который начинает беречь силы, обычно готовится их на что-то потратить.

Я считал шаги, как считал на болоте: сто, сто десять, сто двадцать. На подъёмах воздуха уже не хватало. Приходилось глотать его ртом и делать вид, что я просто прислушиваюсь. Жар держался ровно, не поднимаясь и не отпуская. Санитарная сумка Даши била меня по бедру в такт шагам и напоминала об обещании остановиться, если начну задыхаться. Я не собирался этого делать, и она это знала.

До без четверти шесть оставалось меньше часа. Впереди были лес, спуск, вода и наблюдение. Каждая лишняя минута теперь лежала в кармане у обер-фельдфебеля Вебера вместе с бумагами на пленных.

На сто двадцатом шаге Язэп остановился.

Он стоял, наклонив голову, и смотрел на ствол старой сосны у самого края тропы. Я подошёл ближе и увидел то, что увидел он: свежий срез коры. Кусок был снят ножом, и под ним, на белой древесине, темнели две буквы и цифра. Немецкие маркировочные знаки.

Я тронул срез пальцем. Смола выступила, но затянуть надрез ещё не успела — только собралась по краям мутными каплями. Сутки, не больше.

— Этого тут не было, — Язэп обернулся ко мне, и голос у него сорвался. — Я ходил этой тропой три недели назад. Ничего не было!

Я не стал отвечать ему. Я посмотрел на Рота — и успел вовремя. Ровно в тот момент, когда я повернул голову, он чуть скосил глаза на ствол. Не удивлённо. Так смотрят на вещь, которую ожидали здесь найти.

— Рот. Что это?

Он поднял голову и с полминуты разглядывал метку, будто видел её впервые. Потом заговорил — по-немецки, ровно, служебным голосом человека, который диктует в трубку:

— Дозорные отметки. Маркировка маршрута патрулирования. После того как я передал фельдфебелю приказ проверить линию, на скрытых подступах к посту должны были выставить дополнительный дозор.

— Ты знал, что они будут здесь?

— Где именно их поставят — нет. Что поставят — разумеется, знал.

Тарасов дёрнул подбородком. Немецкого он не понимал ни слова, и это бесило его сильнее самой метки.

— Чего он там мурлычет?

— Говорит, что на тропе дозор. И что он это предвидел.

— Предвидел, — повторил Тарасов. — А сказать не догадался.

Я посмотрел вперёд. Тропа уходила в полумрак между стволами и через три-четыре сотни шагов должна была вывести к насыпи. Если на ней стоял дозор, нас там ждали. Прямой подход закрылся.

— Язэп. Другой ход к насыпи есть?

Он постоял, подумал, провёл ладонью по стволу, будто искал на нём подсказку.

— Есть водомерная канава. Идёт под откосом, вдоль ручья, и выходит ниже моста, к инспекционной лестнице. По ней раньше спускались к опорам, сваи проверять.

— Далеко?

— Шагов триста, может, четыреста. И часть пути по колено в воде.

— С насыпи её видно?

— Нет. Она под откосом, в ивняке. Но если спуститься вниз и полезть в кусты — найдут.

Звучало приемлемо. Слишком приемлемо, чтобы не спросить.

— Рот. Про канаву ты знал?

— Знал. — Он даже не потрудился сделать паузу. — Забыл сказать. Она выводит к инспекционной площадке под пролётом. Только в канаве может стоять решётка. Их местами ставили, чтобы скот не лазил.

— Какая решётка?

— Металлическая, в бетонных стенках у выхода.

Я оглянулся на Фрола. Старик стоял чуть позади, слушал и уже прикидывал: железо, болты, лом.

— Снимешь без взрыва?

— Болты — сниму, — ответил он, не задумываясь. — Если крепления старые. Новые — будет тяжко.

— Не новые, — вставил Язэп. — Я их видел. Ржавые они там.

Решение я принял за минуту.

Я повернулся к человеку Лещёва.

— Илья. Лещёв велел тебе не лезть дальше нижней тропы без моего приказа. Вот мой приказ: возвращайся. К мосту я тебя не потащу.

Он помялся. Посмотрел на Язэпа, потом на меня.

— А этот?

— Верну живым.

Я сказал это и тут же услышал, как оно прозвучало. Ещё одно обещание, которое зависело не от меня, а от семерых немцев, дороги и утренней машины. Я раздавал такие обещания уже вторые сутки подряд и до сих пор не научился делать это молча.

Илья кивнул и ушёл обратно по тропе, ни разу не обернувшись. Язэп проводил его взглядом — долгим, как смотрят вслед последнему человеку, который мог отсюда увести.

— Фрол. Ты и Язэп идёте к выходу канавы. Смотрите решётку, крепления и подходы. Не лезете, не шумите, возвращаетесь и докладываете.

Фрол передал Гринин автомат Сидорову и ушёл следом за Язэпом.

Мы отошли от тропы вглубь мелкого осинника и залегли. Сидорова я поставил на фланг, Тарасова оставил при Роте. Пленный сел на землю, привалился спиной к стволу и закрыл глаза. Тарасов сидел рядом и крутил нож между пальцами. Не угрожающе — привычно: руки без дела, голова без дела. Но Рот на нож поглядывал.

— Командир, — тихо сказал Тарасов. — Ты ему веришь?

— Нет. Я проверяю.

— Это одно и то же.

— Нет. Верить — это когда не готов к тому, что он соврал.

Тарасов помолчал, перевернул нож и всадил его в мох по самую рукоять. Больше не спрашивал.

Гринь сидел на корточках у соседней осины и молча перематывал тряпку на ступне. Размотал, вытряхнул из портянки хвою, намотал заново и затянул ремень. Привала он не просил.

Ждали двадцать минут. Потом кусты раздвинулись, и Фрол опустился рядом со мной. За ним показался Язэп.

— Выход есть, — зашептал Фрол. — Канава выходит прямо к площадке под пролётом. Решётка стоит, крепления ржавые. Сниму.

— Подход?

— С насыпи не видать, ивняк закрывает. Но на самой площадке чисто и открыто. Если кто выйдет из дома и спустится по лестнице — увидит сразу.

— От площадки до дома далеко?

— Шагов сто. Может, сто двадцать.

Фрол забрал у Сидорова Гринин автомат. Я поднялся.

— Пошли. Сначала смотрим сверху.

Подъём на откос был крутой, в мокром мху и корнях, и мы лезли по нему по одному, хватаясь за стволы. Гринь шёл первым, за ним Язэп, потом я. Тарасов тащил Рота, Сидоров и Фрол замыкали.

С гребня открывался вид на дорогу, на мост и на пост. Я лёг на живот, раздвинул можжевельник и посмотрел вниз.

Дом и сарай стояли там, где и обещал Рот. Каменная сторожка — одноэтажная, приземистая, с толстыми стенами и узкими окнами, с тяжёлой дверью в железной накладке. Дым из трубы: топят, значит, внутри люди. Слева бревенчатый караульный сарай под двускатной крышей. Телефонная будка у дороги, шагах в двадцати от крыльца. Подъездная дорога с юга, гравий, просматривается далеко.

Всё остальное на его схеме отсутствовало.

Под навесом между домом и сараем стоял грузовик — знакомого типа, серый «Опель-Блиц» под брезентовым тентом. Рядом мотоцикл с коляской. У шлагбаума, поперёк дороги, стоял пулемёт на треноге, MG-34, судя по силуэту, и при нём дежурный: сидел на ящике и курил. Вдоль насыпи, по обе стороны от моста, ходили дозорные. Две пары.

Лёгкой штабной машины, о которой говорил Рот, не было вовсе. Под навесом стоял не штабной автомобиль, а грузовик из комендатуры. Значит, либо Рот описывал мне вчерашний пост, либо легковушка уже ушла — и тогда кто-то успел уехать отсюда с докладом.

Я вытащил часы. Начало седьмого.

Срок прошёл. Грузовик стоял под навесом, а пленных всё ещё не увезли, и вот это мне не нравилось больше всего. Немцы не опаздывают из лени. Значит, либо ждут бумаг, либо ждут указаний, либо ждут нас.

Пленные сидели у стены сарая. Связанные: руки за спиной, ноги в щиколотках. Один привалился к брёвнам, второй полулежал. Над шлагбаумом ещё горел фонарь, но утро уже серело. Пленные оказались в глубокой тени навеса, и лиц я разобрать не мог. Но посадка первого — плечи, наклон головы, то, как он сутулился, втянув голову, — была знакомой.

— Гринь. Твой? Проверь.

Он подполз, вжался в землю и смотрел долго — может, минуту, может, две. Потом отполз назад и сел на корточки. Лицо у него было такое, будто ему только что вернули долг, который он уже похоронил.

— Слава, — сказал он тихо. — А рядом… рядом Алёха, командир.

В этот момент дверь дома открылась, и на крыльцо вышел человек. Невысокий, плотный, в полевой форме и пилотке. Он спустился, прошёл под навес и начал орать на дозорных, возвращавшихся с северного конца моста. Орал коротко, зло, и по тому, как те подобрались и как быстро один из них побежал к сараю, я понял, кто это. На посту так орёт только один человек. Обер-фельдфебель Вебер, комендант.

Он подошёл к пленным, наклонился, что-то сказал. Слава поднял голову и слушал. Вебер постоял над ним, потом обернулся к дому и крикнул. Из двери вышел ещё один — солдат в расстёгнутой гимнастёрке. Вебер показал на пленных, и солдат сходил в сарай за верёвкой, поднял первого, поставил на ноги. Слава качнулся, но устоял. Второго подняли под руки и потащили. Обоих завели в дом.

Я лежал и вёл подсчёт врага. Щека прилипла к холодному мху, пальцы ног затекли от неподвижности, а в груди опять присвистнуло — я не заметил, когда перестал дышать ровно.

Четверо на насыпи. Один у пулемёта. Вебер. Солдат в гимнастёрке. Семеро.

Не четверо, как он говорил. Семеро.

Я отполз от гребня и повернулся к Роту, сидевшему между Тарасовым и Сидоровым.

— Ты сказал — четверо.

— Я сказал: Вебер, два караульных, водитель, — ответил он без запинки. — Я не знал, что машина из комендатуры придёт раньше. С ней приходит водитель и конвойный.

Это давало шесть. Я вспомнил дозорного, который только что вернулся с северного конца: шинель до колен в грязи, сапоги мокрые до самого голенища. Такие не с поста возвращаются. Такие возвращаются из леса.

— Один из них пришёл с прочёса, — сказал я. — Твои гуляют по всему участку и стягиваются сюда. К вечеру их тут будет двадцать.

— Возможно, — согласился он.

— А второй пленный?

— Про второго я не знал.

Врал он или нет, было уже неважно. Мы лежали на откосе в двадцати метрах от насыпи, за спиной у нас была тропа с дозорными метками, а под мостом — единственный путь внутрь.

— Фрол, Сидоров — со мной, — сказал я. — Тарасов, держи его здесь и не спускай глаз. Гринь, Язэп — на гребне, смотрите дорогу с юга. Пойдёт машина — свистите.

— А делать что будем? — спросил Сидоров.

— Слушать. Прежде чем лезть, я хочу знать, чего они ждут.

Мы спустились с откоса, перешли ручей вброд — по колено, прижимаясь к ивовым кустам, — и вошли в канаву.

Она была узкой, бетонной, с земляным дном, и вода в ней стояла выше колена, ледяная, пахнущая ржавчиной. От холода дыхание сорвалось сразу, и мне пришлось прижать рукав ко рту и дышать через него, коротко, чтобы не закашлять. Кашель поднимался откуда-то из-под рёбер и упирался в ладонь.

Решётка была там, где обещал Язэп: вваренная в бетонные стенки, старая, ржавая, с четырьмя болтами по углам. Два верхних сидели крепко. Два нижних насквозь проела ржавчина, шляпки крошились под пальцами.

Фрол осмотрел их, примерился, вставил в проушину плоский обломок железа и надавил. Болт скрипнул, качнулся, хрустнул — и в бетонной коробке этот хруст прозвучал так, будто ударили ломом по рельсу. Мы замерли все трое. Вода журчала у колен. Наверху, по насыпи, прошли шаги — размеренные, тяжёлые, кованые — и ушли на север.

Фрол выждал и взялся за второй. Со вторым справились тише. Сидоров упёрся плечом, надавил, и нижний край решётки отошёл от стенки на ширину ладони. Хватило, чтобы протиснуться боком.

Инспекционная площадка оказалась бетонной плитой под пролётом, между двумя каменными опорами: метра три в ширину, четыре в длину. С одной стороны ручей, с другой насыпь. Над головой чёрные от копоти и ржавчины балки. С северного берега сюда спускалась каменная лестница.

Фрол первым увидел то, ради чего стоило сюда лезть. В правой опоре, на высоте пояса, темнели штатные подрывные гнёзда: немцы готовили мост к уничтожению на случай отхода. Гнёзда высверлены, канавки под детонирующий шнур пробиты. Ни зарядов, ни провода — всё это лежало наверху, в доме или в сарае.

Он молча показал мне на них, потом провёл пальцем по канавке и постучал по бетону: мол, готово, только принеси.

— Сколько надо? — шепнул я.

Фрол показал два пальца, потом свёл ладони на ширину буханки: два заряда, вот такие. И добавил одними губами:

— И шнур. Метров десять.

Всё это лежало в сарае, за спинами семерых немцев, шагах в ста двадцати от нас. Опоры немцы сверлили сами, для себя, на случай отхода, — и получилось, что полработы за нас уже сделали.

Я мотнул головой: не сейчас. Фрол пожал плечами и отвернулся к решётке, но я знал, что он будет думать об этих гнёздах до самого конца.

Телефонный провод от будки уходил на юг, к комендатуре, по столбам вдоль дороги. Первый столб стоял на южном откосе, шагах в сорока от площадки, и от него до нас тянулась мелкая водоотводная канава, заросшая ивняком по самому краю.

Сидоров разделся до пояса, сунул мне гимнастёрку и пополз по этой канаве, толкая перед собой контрольную трубку с клипсами. Полз он долго. Я лежал на площадке, смотрел вверх, на балки, и слушал, как над нами по мосту ходят взад-вперёд две пары ног.

Потом он вернулся, мокрый и белый от холода, и передал мне наушник.

— Живая линия, — прошептал он. — Только там на немецком, я ни черта не понимаю.

Первый разговор был короткий. Вебер вызывал комендатуру и докладывал о пожаре: зарево видно с поста, лесничество на вызовы не отвечает, связь потеряна. Я лежал на бетоне, считал балки над головой и слушал, как Вебер просит выслать людей на поиски обер-уполномоченного. Комендатура ответила сухо: ждать, людей для поисков выделят после утреннего доклада.

Потом он вызывал лесничество. Долго, упрямо, четыре или пять раз подряд. Лесничество молчало — там были угли.

Я слушал линию минут пятнадцать. Отсчитывал, как утекает время, и уже почти решил снимать клипсы, когда Вебер вышел на связь снова. На этот раз не с комендатурой, а с кем-то выше — или с тем самым человеком, который отдавал приказы.

Новости были хреновые. Веберу подтвердили порядок: русского пленного и все папки держать готовыми к отправке, но без подписи обер-уполномоченного, его личного подтверждения по линии или отдельного письменного распоряжения груз машине не передавать. Я перевёл взгляд на Сидорова: тот лежал у края площадки, прижав ухо к бетону, и даже в полумраке я видел, как побелели его руки. Вебер ответил, что с лесничества вернулась часть людей, дорога на север перекрыта, а грузовик стоит под навесом с половины шестого.

Значит, грязный дозорный пришёл не один. Остальные уже успели разойтись по посту и смешаться с постоянной сменой.

А потом Вебер добавил фразу, ради которой стоило лезть в эту ледяную канаву:

— Ждём указаний обер-уполномоченного.

Я снял наушник и посмотрел на балки над головой.

Вот оно. Они ждали Рота. Живого. Считали, что он где-то в лесу и просто не может выйти на связь, и потому держали Славу с Алёхой в каменном доме вместо того, чтобы грузить их в кузов.

Мой собственный пожар купил им обоим несколько лишних часов жизни. Не из милосердия — из немецкого порядка, по которому без положенного подтверждения не увозят даже смертника.

— Сматывай, — шепнул я Сидорову. — Клипсы сними. Провод не режь.

Он пополз обратно, а я сидел на бетоне под мостом, слушал шаги над головой и считал.

Если Рот возьмёт трубку и отдаст приказ, Вебер выведет людей навстречу машине, отопрёт дом, снимет с поста половину дозора — и мы войдём туда, куда семерым немцам нас не пустить. Одна фраза. Один человек.

Он же — одной фразой, одним лишним словом, одной паузой не на том месте — положит нас всех у шлагбаума под MG-34. Так, как я сам когда-то положил на станции немецкий караул, сказав в трубку правильные слова правильным голосом.

А если мы не сделаем ничего, то через час придёт подпись, или новый приказ, или терпение Вебера, и Славу с Алёхой увезут в комендатуру, а оттуда — в тыл. И всё, что мы сделали за эти двое суток, сгорит вместе с лесничеством.

Я поднялся с бетона, протиснулся обратно мимо решётки и полез вверх, к откосу.

Рот сидел там же, где я его оставил, привалившись к стволу, и смотрел на меня снизу вверх. Он всё понял ещё до того, как я открыл рот, — по одному тому, как я к нему шёл.

Я сел напротив, на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Твои ждут указаний обер-уполномоченного, — сказал я по-русски. — Пленных не увезли только поэтому. Вебер не отдаст груз без твоего подтверждения.

— Я знаю, как он работает, — спокойно ответил Рот. — Он бы и меня не отдал без бумаги.

— Ты возьмёшь трубку.

Он молчал долго. Смотрел не на меня, а куда-то мне за плечо, на серое небо над насыпью, и здоровыми пальцами мял полу плаща. Считал. Он всегда считал.

— Возьму, — сказал он наконец. — Но не за то, о чём мы договаривались в русле.

— Цена?

— Слово, что я уйду отсюда живым. — Рот перевёл взгляд, и он остановился не на мне. — Только не твоё, Ковальчик. Твоё я уже слышал. Его.

Тарасов стоял в двух шагах, с ножом в руке, и смотрел на немца сверху вниз.

И молчал…

Тарасов молчал. Смотрел на Рота сверху вниз и медленно переворачивал нож в ладони. Немец ждал. Я тоже ждал, хотя каждая секунда сейчас принадлежала Веберу, его телефону и грузовику под навесом.

Наконец Тарасов присел перед Ротом.

— Слово дам, — произнёс он. — Если проведёшь разговор чисто. Без лишних слов, пауз и фокусов. Подставишь хоть одного из наших — договор кончится.

Рот перевёл взгляд на меня.

— Я просил без условий.

— Другого слова не будет, — ответил я. — Ты уже один раз передал своим сигнал у просеки. Радуйся, что с тобой вообще разговаривают.

Несколько секунд Рот молчал. Здоровыми пальцами мял край плаща, будто считал складки. Потом кивнул:

— Хорошо. Что я должен сказать?

Я присел на корточки и развернул карту на колене. Фрол подсунул под неё плоский камень, чтобы край не загибался.

— Сначала услышь, что изменилось. Пленных теперь двое. Мы видели обоих: Славу и Алёху. На посту не четверо, а семеро. Вебер, пулемётчик, солдат из комендатуры и четверо на насыпи. По телефону Вебер сам доложил, что часть людей вернулась с лесничества.

Рот посмотрел на меня внимательнее.

— Значит, пост временно усилен.

— Значит, трое там лишние. Вот дом. Сарай. Шлагбаум, пулемёт, телефонная будка. Пленные внутри. Нам нужно разделить караул. Скажешь Веберу, что идёшь к посту с восточной просеки. Прикажешь подготовить машину, вывести обоих пленных к нижней инспекционной площадке и отправить троих дозорных тебе навстречу.

— Почему именно троих?

— Потому что наверху их четверо. Трое уйдут, один останется при посту. Вместе с Вебером, пулемётчиком и солдатом из комендатуры получится четыре человека. Пост он не оголит — просто вернётся к обычному составу. Столько мы ещё можем снять тихо.

Рот посмотрел на карту. Пальцы его правой руки едва заметно шевельнулись, будто он перебирал в уме немецкие фразы.

— Вебер запросит контрольный номер.

— Какой?

— Тринадцать-семь. Его личный опознавательный на эту неделю.

— Повтори.

— Тринадцать-семь.

Я повторил номер сам. Рот поправил ударение в одном слове, которым следовало предварить цифры, и замолчал.

Пока мы составляли приказ для Вебера, Сидоров снова спустился к южному столбу, посадил клипсы на линию и протянул тонкий провод обратно к гребню. Теперь он сидел рядом с контрольной трубкой, а микрофонную пластину держал на тонкой палке, примотанной бинтом. Я взял наушник и поднёс микрофон к губам Рота на расстояние ладони.

— Тарасов, контролируй.

Капитан встал за спиной немца и упёр нож ему под правое ребро. Рот почувствовал лезвие, но даже не дёрнулся. Только выпрямился и заговорил по-немецки:

— Седьмой пост, примите связь.

В наушнике зашуршало. Кто-то отозвался, но Рот оборвал его:

— Обер-уполномоченный Рот. Соедините с Вебером. Срочно.

Послышался скрип стула, глухой стук, затем тяжёлое дыхание.

— Герр Рот? — узнал я голос Вебера. — Где вы? Мы вызываем лесничество с двадцати двух ноль-ноль!

— Лесничество недоступно. Я иду к вам пешком с восточной просеки. Приказ: машину подготовить к немедленному выезду. Обоих пленных вывести к нижней инспекционной площадке. Троих дозорных отправить на восточную просеку встречать меня. Контроль: тринадцать-семь.

Вебер повторил номер. На линии повисла пауза. Я считал удары собственного сердца и смотрел Роту в лицо. Серое, уставшее, спокойное. Только на виске медленно набухала капля пота.

— Принято, герр Рот, — ответил Вебер. — Машину подготовить. Обоих пленных вывести к нижней площадке. Троих дозорных отправить на восточную просеку. Когда вас ожидать?

— Через двадцать минут.

Рот перевёл дыхание и добавил тем же ровным служебным голосом:

— Держите свет со стороны канала.

Я сжал пальцы. Сидоров увидел это и мгновенно снял клипсы. Голос Вебера оборвался вместе с шорохом линии.

— Что означала последняя фраза? — спросил я.

— Обозначить место встречи у воды.

— Ты идёшь с восточной просеки. Канал лежит с другой стороны.

— Вебер разберётся.

— Разберётся, — повторил я.

Тарасов сильнее вдавил нож. На гимнастёрке Рота выступила тёмная точка.

— Договор уже кончился? — спросил капитан.

— Кончился. Но пока не трогай его. Уведи к Язэпу, свяжи ноги, заткни рот и возвращайся.

— Он предупредил их?

— Предупредил. Приказал осветить нижний подход.

Рот повернул голову и впервые за весь разговор посмотрел на меня с настоящим интересом.

— Ты быстро учишься, Ковальчик.

— А ты слишком любишь показывать, какой умный. Вставай.

Тарасов поднял его за здоровое плечо и повёл к кустам. Рот не сопротивлялся. Он понимал, что остаётся жив только потому, что всё ещё нужен.

Мы подползли к гребню и посмотрели на пост. Трое фонарей уже двигались вдоль насыпи к восточной просеке. Шли цепочкой, расходясь между деревьями. Значит, Вебер приказ выполнил.

Потом из сарая выкатили переносной прожектор на низкой двуколке. Беккер — тот самый солдат в расстёгнутой гимнастёрке — протянул кабель к грузовику, поднял металлическую раму и повернул отражатель к воде. Двигатель «Опеля» кашлянул, ожил. Белый луч прошёл по откосу, слизнул каменную лестницу, инспекционную площадку и упёрся в воду сразу за пролётом. Выше по руслу держалась тень.

Вот и весь сигнал Рота. Он знал, что прожектор хранится в сарае, и одной невинной фразой заставил Вебера залить светом наш единственный скрытый вход.

Пленных к площадке пока не вывели. Вебер исполнял приказ по порядку: сперва отослал встречающих и выставил свет, потом должен был заняться пленными. На посту осталось четверо. Вебер. Беккер возле грузовика. Пулемётчик у шлагбаума. Четвёртый дозорный ушёл в дом к пленным. По мокрым до колен шинелям троих, уходивших на просеку, было видно: именно они вернулись от лесничества. Семь человек сходились точно: трое на просеке и четверо здесь.

Я отполз от гребня. Тарасов как раз вернулся из кустов, вытер нож о штанину и коротко доложил:

— Рот связан. Язэпа ремнём к другой сосне пристегнул. Гринь между ними с автоматом. Не договорятся.

— Слушайте задачу. Гринь остаётся здесь. Держишь Рота и Язэпа, заодно смотришь южную дорогу. Если покажется машина — два коротких свиста. Начнут возвращаться дозорные — три.

Гринь недовольно посмотрел на меня:

— А Слава?

— Мы его вытащим. На своей ноге ты по двору бесшумно не пройдёшь. Здесь ты полезнее.

Он опустил взгляд на перетянутую ступню и кивнул. Спорить не стал.

— Фрол, спускаешься к опоре. Прячешься под балкой и чистишь гнёзда. Ничего не закладываешь, пока я не принесу взрывчатку.

— А ежели не принесёшь?

— Тогда уходишь по канаве. Ждёшь до первого выстрела или моего свиста.

— Понял.

— Тарасов, Сидоров — со мной. Заходим по канаве к тыльной стене дома. Пулемётчик смотрит на дорогу, Беккер занят машиной. Четвёртый немец с пленными. Сначала освобождаем наших, затем убираем пулемёт и берём Беккера живым. Он нужен для телефона.

Тарасов и Сидоров подтвердили приказ короткими кивками.

— Тогда пошли.

Фрол первым скользнул вниз по откосу. Мы подождали, пока он пересечёт воду и исчезнет в бетонной канаве, затем двинулись следом.

Вода поднялась выше колен. Холод сразу вцепился в ноги и полез под гимнастёрку. На третьем десятке шагов меня прихватил кашель. Я прижал рукав ко рту и стоял, согнувшись, пока под рёбрами не перестало драть. Тарасов молча придержал меня за ремень. Когда я выпрямился, он убрал руку, будто ничего не произошло.

Прожектор держал лестницу и нижнюю площадку. Размытый край луча скользил по воде в нескольких шагах от нас, и каждый раз, когда отражатель чуть дрожал от работающего двигателя, белое пятно подбиралось к кромке канавы. Мы двигались между кустами, пригнувшись почти до воды.

У тыльной стены Сидоров поднял кулак. Мы замерли.

Над нами прошли шаги. Один человек. Судя по звуку, шёл от дома к мосту, остановился возле прожектора, что-то крикнул Беккеру и вернулся. Дверь хлопнула.

Сидоров выждал и повёл нас дальше.

Тыльная стена сторожки была глухой: серый камень, мох между швами, водосточная труба на ржавых хомутах. Справа стена поворачивала к двору; там имелось узкое окно дежурной комнаты. Слева, почти у земли, темнел старый инспекционный лаз — локтя два в ширину, чуть выше колена, закрытый железной решёткой.

Я лёг у угла и выглянул.

Пулемётчик сидел за MG-34 спиной к нам и смотрел на дорогу. Беккер возился под поднятым капотом грузовика. Между домом и сараем было пусто. Три фонаря на востоке уходили всё дальше.

Я коснулся плеча Тарасова и показал на пулемётчика.

— Пока только смотришь. Полезешь после моего знака.

Он кивнул и остался у угла.

Мы с Сидоровым подобрались к боковому окну. Створка была приоткрыта на два пальца. Из комнаты тянуло керосином, табаком и человеческим потом.

Слава сидел у стены со связанными за спиной руками. Лицо разбито, губа распухла, но голову держал сам. Алёха лежал рядом на боку. Дышал тяжело, с хрипом, каждый вдох проходил через всё тело.

Четвёртый дозорный сидел на лавке между пленными и дверью. Винтовку держал вертикально, между колен. Курил и время от времени поглядывал на Славу.

Войти через окно мы могли. Только первым внутрь попал бы ствол, а немец сидел в двух шагах. Дверь выходила прямо во двор. Оставался нижний лаз.

Я вернулся к Сидорову и показал на решётку. Он осмотрел крепления, вставил нож под нижнюю скобу и осторожно надавил. Ржавчина посыпалась в траву. Скоба вышла из камня почти без звука. Со второй пришлось возиться дольше. Я держал решётку, чтобы она не звякнула, а Сидоров раскачивал прут, пока раствор вокруг него не раскрошился.

Лаз оказался тесным, но пройти можно было. Сидоров снял автомат, протолкнул его внутрь и полез первым. Я — следом.

Подполье встретило запахом сырой земли, мышиного помёта и гнилого дерева. От грунта до досок пола было чуть больше метра. Приходилось двигаться на локтях. Сверху просачивался свет керосиновой лампы; через щели ходили тени.

Мы добрались под комнату. Прямо над головой стояла лавка. Я видел подошвы немецких сапог и конец винтовочного ремня. Чуть дальше — связанные руки Славы.

Возле стены три доски потемнели от гнили. Я надавил пальцем: дерево продавилось и влажно хрустнуло. Здесь можно было войти. Только любое движение услышал бы охранник.

Я вытащил нож и осторожно расширил щель между досками. Сначала показалась полоска света, затем глаз Славы. Он смотрел прямо вниз.

Я приложил палец к губам и показал в сторону жестяной кружки, стоявшей у его сапога. Потом — на охранника.

Слава едва заметно моргнул.

Я подался назад. Сидоров перевернулся на бок, упёр приклад автомата в сгнившую доску и приготовился.

Наверху звякнуло. Кружка покатилась по полу.

— Ах ты, свинья, — выругался немец.

Лавка скрипнула. Сапоги встали и двинулись к Славе.

— Сейчас, — выдохнул я.

Сидоров ударил прикладом снизу. Первая доска треснула, вторая вывернулась вместе с гвоздями. Немец обернулся на хруст, но в этот момент Слава бросился ему под ноги. Связанный, избитый — просто навалился плечом на колени.

Охранник потерял равновесие. Сидоров вырвал третью доску, поднялся из подполья по пояс и ухватил немца за ремень. Я протиснулся рядом, зажал врагу рот и ударил ножом под ухо. Тело обмякло у нас на руках.

Мы опустили его на пол. Сидоров забрал ключи, перерезал верёвки на руках Славы и сразу повернулся к Алёхе.

— Живой?

— Живой, — ответил Слава хрипло. — Его ночью били. Потом перестал приходить в себя.

Я присел рядом. Зрачки у Алёхи реагировали на свет, дыхание шло с надрывом, на виске запеклась кровь. Переложить и унести. Остальное — потом, если это «потом» у нас будет.

— Слава, идти сможешь?

— Смогу.

Он попытался подняться. Колени дрогнули, но устоял, придерживаясь за стену.

— Тогда бери винтовку. Патроны проверь.

Слава поднял карабин охранника, передёрнул затвор и только успел заглянуть в патронник, как на крыльце раздались шаги.

Я показал на стены. Сидоров встал за дверью. Слава прижался возле окна. Я остался слева от входа, с ножом в руке.

Дверь открылась.

В комнату вошёл Вебер — невысокий, плотный, в полевой форме и пилотке. Сделал два шага и остановился. Увидел пролом в полу, кровь на досках, пустое место у стены. Потом повернул голову к Славе.

На лице обер-фельдфебеля мелькнуло понимание. Рука пошла к кобуре.

Я ударил раньше. Левой перехватил запястье, правой всадил нож под челюсть. Вебер дёрнулся, навалился на меня всем весом. Сидоров подхватил его сзади и помог опустить, не дав сапогам загрохотать по полу.

Кровь быстро растеклась между досками и закапала в подполье.

— Ключи и документы, — прошептал я.

Сидоров обыскал его карманы. Пистолет, бумажник, связка ключей, сложенный вчетверо лист с печатями. Всё ушло ко мне за пазуху. Тело Вебера мы спустили в пролом рядом с охранником.

Когда я выпрямился, комнату повело влево. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а вдох застрял под рёбрами. Сидоров ухватил меня за плечо. Я упёрся ладонью в стену, сделал два коротких вдоха, третий — глубже, и только тогда кивнул ему.

Я выглянул в окно.

Пулемётчик сидел на прежнем месте. Беккер всё ещё возился с двигателем. Вокруг грузовика плавал сизый выхлоп. На восточной просеке мерцали три удаляющихся огонька.

Я показал Тарасову два пальца, затем провёл ладонью по горлу и указал на пулемёт.

Капитан понял.

Он обогнул дом по заросшей водоотводной канаве, лёг за штабелем пустых ящиков и пополз к шлагбауму. Пулемётчик смотрел на дорогу. Один раз повернул голову к грузовику, крикнул Беккеру, чтобы тот поторапливался, и снова отвернулся.

Тарасов поднялся у него за спиной. Левой рукой зажал рот, правой перехватил подбородок и резко потянул назад. Немец забился, ударил каблуком по ящику. Тарасов прижал его коленом к земле и сдавил горло ремнём автомата. Через несколько секунд тело перестало дёргаться.

Капитан не убил его. Стянул руки собственным ремнём, затолкал кляп и оттащил за мешки. Затем поднял ладонь: пулемёт наш.

— Теперь Беккер, — сказал я Сидорову.

Мы вышли из дома через главную дверь. Слава остался внутри с Алёхой, держа карабин наготове.

Беккер стоял к нам спиной, перегнувшись через крыло грузовика. Винтовка лежала рядом, на брезентовом чехле. Двигатель грохотал и тряс капот, прикрывая наши шаги.

Сидоров подошёл первым. Ударил немца под колено, а когда тот осел, обхватил шею. Я схватил винтовку и прижал нож к его боку.

— Тихо. Жить хочешь — лежи.

Беккер замер. Сидоров заткнул ему рот свёрнутой портянкой и связал руки телефонным проводом, найденным в кузове.

Четверо оставшихся на посту были обезврежены: двое мертвы, двое связаны. Трое ещё шли по восточной просеке. Времени оставалось меньше двадцати минут.

— Тарасов, сторожишь двор и связанных. Сидоров, сделай носилки для Алёхи. Слава поможет. Я — в сарай.

Караульный сарай оказался одновременно складом. Вдоль стен стояли ящики с патронами, банки с горючим, мешки сухарей, жестянки с консервами. В дальнем углу лежали сапёрные принадлежности.

Под крышкой первого узкого ящика обнаружились толовые шашки. В соседнем — бухта детонирующего шнура, электродетонаторы в бумажных гильзах, две катушки тонкого полевого провода и небольшая подрывная машинка с откидной рукоятью.

Я сгреб всё, что требовалось Фролу: шесть шашек, шнур, два электродетонатора, провод и машинку. Патроны и еду пока оставил. Сначала мост.

К площадке спускался по каменной лестнице, пригибаясь под лучом прожектора. Фрол лежал за правой опорой. Он уже вычистил гнёзда от песка и старой крошки.

— Держи.

Я выложил перед ним добычу.

Фрол проверил электродетонаторы, размотал конец шнура и осмотрел подрывную машинку.

— То, что надо, — прошептал он. — Две шашки в каждое гнездо. Ещё две разведу по краям, чтобы опору рвануло не в одну сторону. Шнур свяжет всё вместе. Электродетонатор посажу сюда, провод выведу за откос.

— Сколько времени?

— Минут десять, если руки слушаться будут.

— Делай. После моего свиста — готовность. Подрыв только по команде.

Я поднялся обратно.

Сидоров и Слава уже переложили Алёху на плащ-палатку, продели по краям две жерди. Слава стоял бледный, шатался, но переднюю жердь из рук не выпускал. Сидоров затянул узлы и проверил, чтобы край ткани не давил раненому на горло.

Тарасов сидел за MG-34, развернув его к восточной просеке. Пока трое дозорных бродили где-то между деревьями, разбирать пулемёт было рано: он прикрывал весь двор и давал нам шанс встретить их раньше, чем они добегут до дома. Связанные пулемётчик и Беккер лежали у стены.

В этот момент зазвонил телефон.

Звон разлетелся над постом так громко, что у меня внутри всё сжалось. Первый вызов мы пропустили. Телефон замолчал, выдержал паузу и зазвонил снова.

Я подтащил Беккера к будке и выдернул кляп.

— Кто вызывает?

Он облизнул разбитую губу.

— Резерв. Они должны были выехать после утреннего доклада. Отсюда до них около сорока минут.

— Ты ответишь. Скажешь: Вебер у нижних опор, проверяет передачу пленных. На посту всё спокойно. Следующий доклад через десять минут.

— Они спросят номер смены.

— Назовёшь.

— А если спросят Вебера?

— Позовёшь. И будешь ждать. Одно лишнее слово — Сидоров сломает тебе шею раньше, чем ты договоришь.

Ефрейтор встал за спиной Беккера и обхватил его под подбородком. Я прижал нож к почке. Мы втроём вошли в тесную будку.

Беккер снял трубку.

— Седьмой пост. Стрелок Беккер.

— Почему не отвечали? — рявкнул голос на линии. — Где обер-фельдфебель Вебер?

— На нижних опорах. Проверяет передачу пленных по приказу обер-уполномоченного Рота. На посту всё спокойно. Следующий доклад через десять минут.

— Номер смены?

Беккер назвал четыре цифры. На том конце их повторили. Несколько секунд слышалось только потрескивание линии.

— Почему восточный дозор покинул насыпь?

— Приказ герра Рота. Встречают его на просеке.

— Передайте трубку Веберу.

— Он у опор.

— Немедленно позовите.

Беккер посмотрел на меня. В глазах у него появилась решимость, которой секунду назад ещё не было. Я понял слишком поздно.

Он рванулся вперёд и заорал в трубку:

— Русские на по…

Сидоров дёрнул его назад. Крик оборвался хрипом. Я вырвал трубку и ударил ею по рычагу.

Из мембраны ещё доносился далёкий голос, требовавший ответа. Я выхватил нож, перерезал шнур у самого аппарата и дёрнул оба конца на себя. Один выскочил из клеммы, второй ушёл в стену. Голос захлебнулся треском.

— Теперь они знают, — сказал Сидоров.

— Знают. Значит, сорока минут у нас больше нет.

Я выволок Беккера из будки и повернулся к Тарасову.

— Беккера и пулемётчика убери. Тихо. Потом всех четверых спрячь в подполье и завали пролом лавкой.

Капитан поднялся от пулемёта и посмотрел сначала на Беккера, потом на пленного пулемётчика.

— А Рот?

— Рота забираем. Его договор с тобой кончился, но разговор с ним ещё не окончен.

— Моё слово его больше не держит.

— Знаю.

Тарасов взял Беккера за воротник и потащил к дому. Второго немца погнал впереди себя, уперев нож между лопаток. Приказ отдал я — вслух, без недомолвок. Оставить двоих за спиной рядом с оружием и дорогой значило получить погоню через несколько минут.

Из дома донеслись два коротких хрипа, затем скрип лавки, которой Тарасов закрыл пролом. Через минуту капитан вернулся, вытирая нож о немецкую шинель.

— Готово.

— Забираем только то, что унесём без потери темпа. Два мешка патронов, сухари, консервы. Остальное остаётся.

Мы работали быстро. Сидоров помог Славе поднять носилки. Тарасов набил вещмешок патронами и банками. Я забрал второй, легче: сухари, две фляги, патронные ленты к MG и оставшиеся толовые шашки. Горючее разливать и поджигать времени уже не было.

С гребня донеслись два коротких свиста.

Машина.

Я выбежал к шлагбауму и посмотрел на южную дорогу. Двигателя пока не слышал, но Гринь видел дальше. Значит, где-то между деревьями уже мелькнули фары или кузов.

— Все вниз! — приказал я. — Слава и Сидоров несут Алёху. Тарасов держит восток, пока они не уйдут с лестницы, потом выводит пулемёт из строя и замыкает. Я сниму Фрола и подорву мост после перехода. У выхода из канавы забираем Гриня, Рота и Язэпа.

Слава взял передние концы жердей, Сидоров — задние. Алёха застонал, голова дёрнулась, но глаз он не открыл.

Они спустились по лестнице на инспекционную площадку. Тарасов дождался, пока носилки скроются под пролётом, рванул защёлку крышки MG-34 и попытался добраться до замка. Защёлка не поддалась мокрым пальцам. Он ударил по ней ладонью.

— Брось! Вниз! — приказал я.

Капитан оставил пулемёт, подхватил автомат и вещмешок и побежал к лестнице. Я задержался во дворе на несколько секунд: проверил восточную просеку, телефонную будку и дорогу.

Три фонаря исчезли между деревьями. Пусто.

Я спустился к Фролу.

Он уже закончил. Шесть шашек сидели в гнёздах и вдоль края опоры, стянутые детонирующим шнуром. Электродетонатор входил в центральную связку. Полевой провод тянулся за каменный выступ, где лежала подрывная машинка.

— Цепь проверил?

— Проверил. Сработает.

— Тогда уходи к машинке. Жди моей команды.

Фрол пополз за выступ. Я остался у края площадки и смотрел, как люди переходят канал.

Слава и Сидоров несли плащ-палатку по колено в воде. Слава дважды споткнулся, но каждый раз удерживал жерди. Тарасов шёл сзади и поддерживал носилки за середину, когда течение тянуло Алёху в сторону.

На противоположном берегу показался Гринь. Он уже спустил Рота и Язэпа к воде. Рот стоял со связанными руками, кляп висел на шее. Язэп держался за куст и дрожал всем телом.

— Вверх по руслу! — крикнул я вполголоса. — Не ждать!

Гринь дёрнул Язэпа за плечо. Тарасов взял Рота под локоть. Слава и Сидоров развернули носилки вдоль канала.

И тогда на восточной просеке появился свет.

Один фонарь. Он двигался быстро, почти бегом. Один из троих дозорных возвращался к посту раньше остальных.

Я поднял руку, предупреждая Фрола.

Немец вышел из-за сарая, остановился посреди двора и огляделся. Увидел пустой пулемёт, раскрытую дверь дома, брошенную возле грузовика винтовку Беккера.

— Вебер! — крикнул он. — Беккер!

Ответа не было.

Он побежал к дому. Влетел внутрь и почти сразу выскочил обратно. Теперь уже с винтовкой в руках. На крыльце поскользнулся, едва не упал, затем увидел работающий прожектор.

Немец подскочил к двуколке, схватился за рукоять и развернул отражатель вверх по руслу. Белый луч заметался по воде, зацепил кусты и выхватил тени: Славу и Сидорова с носилками, Тарасова с Ротом, Гриня, толкавшего перед собой Язэпа.

Немец закричал и бросился к MG-34.

До пулемёта ему оставалось шагов десять. До наших в луче — меньше ста метров. Ещё несколько секунд, и он развернёт ствол вдоль воды.

Я выхватил «Вальтер», поймал в прорезь целика его спину и выстрелил. Пуля взбила грязь у правого сапога. Немец пригнулся, но продолжил бежать. Я нажал ещё раз. Вместо выстрела сухо щёлкнуло: затвор не дошёл вперёд, в щели блестела вода вперемешку с чёрной крошкой земли. Передёрнуть его и снова прицелиться я уже не успевал.

— Фрол, готовься! — крикнул я.

Солдат добежал до треноги, схватился за рукояти и рванул пулемёт на себя.

— Командир! — отозвался Фрол из-за опоры. — Носилки ещё под пролётом!

Я увидел Сидорова. Он обернулся на крик, понял, куда побежал немец, и попытался ускориться. Слава оступился. Плащ-палатка качнулась, Алёха едва не ушёл в воду.

Пулемётный ствол начал поворачиваться к каналу.

Если дать им ещё пять секунд, немец положит всех одной очередью.

— Подрывай!

— Командир, они ещё не отошли!

— Подрывай!

Через час после допроса немца, когда мои люди поели, я собрал Зыкова, Тарасова, Гриня, Сидорова и Фрола. Расстелил карту на плоском камне, прижал углы.

— Слушайте задачу. Мост уничтожен. Пост ликвидирован. Резерв поднят по тревоге, и они будут искать нас. Любой наш отход на восток будет замечен, если мы не уберём им глаза.

— Глаза? — Зыков упёр костяшки пальцев в край карты. — И куда же мы пойдём?

— Вы — на восток, к линии фронта.

— Вы? — Тарасов повернулся ко мне. — Что ты опять задумал, Стас?

— Мне нужно в Гродно. Я допросил нашего пленного и узнал, кто держит наш «квадрат». Некий Шварц. Но убрать одного человека мало. Нужно сжечь его папку по болотам, уничтожить шифры и передать по его радио приказ об отмене зачистки.

Сказать, что все охренели от моих слов, значит, не сказать ничего! Они все до одного, повернулись в мою сторону и уставили на моё лицо.

— Реально? — Сидоров подался к карте первым. — Командир… если Рот не врёт…

А вот Зыков был единственным из всех присутствующих, кого услышанное не порадовало. Он не думал о том, что мы останемся, после моего рейда, в безопасности. Он думал о другом, о рисках.

— Как ты попадёшь в город? — Зыков переставил палец на дорогу к Гродно.

— У нас тут кое-что появилось.

Я ткнул пальцем в карту, в точку, обозначавшую просёлочную дорогу, шедшую с юго-запада на северо-восток, от Гродно к железнодорожному полотну.

— Вот здесь, на развилке у Козлова двора, проходит маршрут комендантской машины. Резерв после крика Беккера уже ушёл к мосту и лесничеству. Ночью они будут прочёсывать пожарище, а на рассвете комендатура отправит следом отдельную поисковую группу: проверить дорогу, пост и работу резерва. Она заметит любой ваш отход на восток. И к тому же… мне нужны их машина, документы и форма, чтобы пройти через кордоны в Гродно.

— Сколько людей в машине? — Зыков склонился над картой.

— По данным Рота — семь солдат и один офицер. Машина — грузовик «Опель-Блиц». У стрелков карабины, в кузове MG-34 с двумя номерами, у офицера пистолет.

— И ты хочешь их убрать? — Зыков поднял голову.

— Хочу… но в лоб не полезем. Перехватим машину, когда она выйдет на поиск. Рот остановит её контрольным номером и заставит стрелков спешиться. Заберём оружие, документы, форму. И, самое главное, возьмём офицера живым.

Тарасов поднял голову:

— Зачем офицер?

— У него пропуска, печати, пароли. Рот дал мне адрес комендатуры, но без бумаг меня остановят на первом же блокпосту. Офицер… мой пропуск в Гродно.

Тарасов помолчал, покрутил нож в пальцах.

— А если он не заговорит?

— Заговорит.

Тарасов усмехнулся. Не весело, а так, как усмехаются люди, которые знают, что значит «заставить говорить», и не боятся этого слова.

— Я займусь?

— Нет. Я говорю по-немецки, я займусь. И ты будешь со мной, на подстраховке.

Он не стал спорить. Но по лицу я видел: ему не понравилось. Тарасов считал, что допрос — его работа, и не любил, когда я лез на его территорию. Однако приказ есть приказ.

— Значит, так, — продолжил я. — Зыков, если я не вернусь, ты берёшь колонну и уводишь её на восток, к линии фронта.

— Чего⁈

— Ждёте прямо тут до завтрашнего полудня. Если не приду, уходишь.

В некотором роде… я делал это в который уже раз. Шёл на дело, а Зыков уводил людей. И я прекрасно понимал, что рано или поздно, он начнёт со мной спорить, и доведёт спор до того, что пошлёт меня. Но не в этот раз.

— Стас… — Зыков опять начал.

— Нет и не начинай! — перебил его я. — Это приказ! Мы теряем темп, и каждый час, который сидим на месте… немец всё ближе к нам. Я беру машину, офицера и возвращаюсь. Если к полудню нас не будет, смолокурня перестанет быть безопасной. Уводишь людей.

Зыков стиснул зубы. Я видел, как он боролся с собой — хотел спорить, хотел предложить другой план, хотел пойти со мной. Но он слишком хорошо меня знал. Спорить было бесполезно.

— Кто с тобой?

— Тарасов и Сидоров. Нас троих хватит, если Рот вытащит людей из кузова и разведёт по обочинам.

— Трое против восьми?

— Дорога узкая, место для засады подходящее. Я беру кабину, Тарасов — пулемёт, Сидоров перекрывает дорогу к Гродно. Если они останутся в кузове, Рот отправит машину к объезду и вернётся к нам. После этого отойдём.

Зыков молчал. Я понимал, о чём он думал: каждый раз, когда я оставлял колонну и уходил с малой группой, что-то шло не по плану.

Поисковая машина закрывала единственный сухой ход. Пропустить её значило привести немцев к следам у смолокурни и потерять возможность войти в город под их документами.

— Принято, — наконец выдавил Зыков.

Я подошёл к Роту. Он сидел под сосной, привалившись к стволу. Запястье у него распухло ещё сильнее, пальцы посинели. Даша не так давно ослабила повязку и промыла рану, но без антибиотиков дело было дрянь. Рот это знал. Я видел по его лицу — он просчитывал, сколько дней у него осталось, прежде чем рука перестанет работать.

— Рот, — я сел напротив. — Мы пойдём снимать машину комендатуры.

Он поднял голову.

— И ты пойдёшь с нами. Сначала остановишь поисковую машину и вытащишь людей из кузова. Потом проведёшь нас в город без стрельбы… как и обещал.

— А что с машиной… ну… я там зачем?

— Ты остановишь машину и разведёшь стрелков по обочинам. Но, — я выдержал паузу. — Если попытаешься подать сигнал, Тарасов перережет тебе глотку.

Рот молчал, просчитывая варианты… и, скорее всего, ни один ему не нравился, но мне было плевать. Пока он жив, он мне нужен.

— Когда? — Рот осторожно поправил край повязки.

— На рассвете. Идём сегодня ночью, чтобы быть на позиции до рассвета.

Тарасов увёл Рота готовиться. Сидоров пошёл проверять карабины и подбирать немецкую шинель по росту. Я разобрал «Вальтер», вычистил из затвора грязь, протёр детали насухо и дважды проверил ход затвора. Потом остался под навесом один. Солнце уже клонилось к западу, и тени от сосен вытянулись по земле длинными полосами. Где-то далеко, за болотом, догорал мостовой пост. Дымный шлейф ещё висел над горизонтом, но становился всё тоньше и бледнее.

Потом я достал карту и прикинул маршрут. От смолокурни до Козлова двора — версты четыре, по сухой гриве. Выходить нужно в первом часу ночи, чтобы к рассвету быть на позиции. Местом для засады я выбрал участок дороги, где та сужалась между двумя сосновыми гривами. По логике вещей, на том участке машина должна была снизить скорость. Первым выстрелом нужно было убрать водителя, и всё, машина бы встала… дальше, действовать по обстановке.

Троих едва хватало, чтобы перекрыть кабину, кузов и дорогу к Гродно. Больше людей я брать не хотел: после моста охранение смолокурни и без того держалось на пределе.

Я откинулся на камень и закрыл глаза. Нужно было поспать хотя бы пару часов. Тело требовало отдыха, и я не мог с ним спорить.

Проснулся я от кашля. Долго не мог остановиться, сидел, согнувшись, и хрипел в рукав. Когда спазм прошёл, я выпрямился и посмотрел на часы. Полночь. Пора.

У выхода меня ждала Даша. Проверила зрачки, заставила повернуть голову вправо и влево. Правым ухом я всё ещё слышал хуже.

— Алёха? — спросил я.

— Дышит. В сознание не приходил. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Тебя после взрыва качает.

— Знаю.

Даша повернулась к Тарасову и Сидорову:

— Если потеряет равновесие или начнёт кашлять кровью — тащите обратно. Без разговоров.

Оба коротко кивнули. Рот ждал рядом, бледный, с перевязанной рукой.

— Идём.

Мы вышли в первом часу. Ночь была тёмная, безлунная, с низкими облаками. Шли по сухой гриве, по хвое, почти беззвучно. Я — впереди, за мной — Рот, которого Тарасов держал за локоть. Сидоров замыкал и несколько раз останавливался, прислушиваясь к далёким моторам.

К нужной точке мы вышли за два часа. Я усадил Рота за деревом на обочине. Тарасов залёг в ельнике, в двадцати шагах, с автоматом: его сектором были кузов и пулемёт. Я устроился левее с «Вальтером» и трофейным карабином, взяв кабину и офицера. Сидоров отполз назад по дороге и лёг за кучей валежника, откуда видел задний борт и путь к Гродно. Рот должен был поднять руку, остановить машину, назвать контрольный номер и произнести только заранее составленный текст: дорога впереди заминирована, двое русских ушли в лес, проверить обочины, машину развернуть к объезду. Я заставил его повторить всё несколько раз — без единого лишнего слова. Если солдаты останутся под тентом, Рот отправит машину к объезду и вернётся к нам. Тогда мы уйдём.

Ждали. Светало медленно. Небо из чёрного стало тёмно-серым, потом стало бледным, с розоватой полосой на востоке. И, несмотря на стоящий в низинах туман, дорогу было видно очень хорошо!

В пять пятьдесят восемь услышали двигатель. Затем увидели машину, которая ехала медленно в нашу сторону… фары мелькали между деревьями, и я готовился, считал секунду, когда «тачка» выйдет на позицию. Вскоре я убедился в том, что Рот не врал. На нас ехал серый «Опель-Блиц», с тентом.

— Пошёл, — я перерезал ремень на ногах Рота. — Правая рука на виду. Говоришь только то, что отрепетировали. Добавишь хоть слово — стреляю. После первого выстрела падаешь в канаву.

Рот что-то пробормотал и встал. Вышел на обочину, поднял правую руку, раскрытую ладонью вперёд.

Когда фары мазнули по деревьям, по Роту, по обочине, машина сбросила скорость. Двигатель взревел на подъёме и захлебнулся. «Опель» остановился в двадцати шагах от Рота.

Дверца со стороны водителя приоткрылась. Молодой солдат в пилотке высунулся из-за неё, удерживая карабин поперёк колен. Что-то крикнул Роту по-немецки. Тот назвал звание и контрольный номер — тринадцать-семь. Водитель повторил цифры и оглянулся на кузов.

Из кабины с другой стороны вышел офицер. Невысокий, плотный, в застёгнутой шинели и фуражке. Правая ладонь лежала у кобуры. Из-под тента показались каски и ствол MG-34. Поисковая группа ехала к уничтоженному посту и знала, что русские где-то рядом.

Офицер остановился в трёх шагах от Рота и потребовал объяснить, где его охрана. Рот поднял перевязанную левую руку и заговорил точно теми фразами, которые мы отрепетировали. Я слышал каждое слово: дорога впереди заминирована, двое русских ушли в лес, обочины нужно проверить, машину развернуть к объезду.

Офицер ещё раз потребовал контрольный номер. Рот повторил: тринадцать-семь — и назвал Вебера с седьмого поста. Это сработало. Не успокоило немцев, только заставило выполнять его приказ.

Из кузова спрыгнули четверо стрелков. Двое разошлись по обочинам, держа карабины у плеча. Третий встал возле заднего колеса, прикрывая офицера. Четвёртый остался у борта. Под тентом не двигались два номера MG-34: один держался за рукояти, второй сидел рядом с коробкой лент. Водитель из кабины не вышел.

Всего восемь. Ровно столько, сколько обещал Рот: водитель, два пулемётчика, четверо стрелков и офицер.

Офицер повернулся к машине и приказал водителю достать карту. Тот положил карабин на сиденье и склонился над бардачком. Стрелок у заднего колеса на миг посмотрел туда же.

«Начали».

Я задержал дыхание и выстрелил.

Рот рухнул в придорожную канаву, прикрыв голову здоровой рукой.

Водитель дёрнулся, ткнулся лбом в дверцу и сполз на подножку. Второй выстрел достался солдату у заднего колеса. Тот схватился за живот и повалился, приложившись затылком о ступицу.

Тарасов открыл огонь из ельника. Короткая очередь прошла под приподнятым краем тента, на уровне пулемёта. Первый номер обмяк на рукоятях, второй повалился на коробку с лентой, так и не успев развернуть MG-34.

Стрелок у борта бросился к кузову. Тарасов перенёс огонь и свалил его возле задней ступеньки. Двое с обочин рванули в разные стороны. Тот, что был ближе к Гродно, выбежал прямо в сектор Сидорова. Карабин ефрейтора хлопнул один раз; немец споткнулся, сделал ещё два шага и рухнул на дорогу.

Последний бежал через лес на меня. Я вскинул карабин, но он уже оказался слишком близко. Пришлось выйти из-за дерева и встретить его прикладом. Удар пришёлся в подбородок. Немец кувыркнулся через голову, упал на спину и сразу потянулся к карабину, который висел на ремне. Я выстрелил ему в грудь с трёх шагов.

Офицер стоял возле переднего колеса. Пуля или каменная крошка рассекла ему голень; из-под края шинели текла кровь. Он посмотрел на тела, на Тарасова у кузова, на Сидорова, поднявшегося за машиной, и медленно поднял руки.

— Лежать, сука!

Он опустился на колени и лёг лицом в грязь. Тарасов подскочил, выбил пистолет из кобуры и стянул ему запястья ремнём. Сидоров проверил кабину и кузов, затем обошёл семерых солдат, касаясь пальцами шей.

— Семеро, командир, — он вытер ладонь о мокрую штанину. — Водитель, двое при пулемёте и четверо стрелков. Все.

Кашель подступил сразу, как только стихли выстрелы. Я прижал рукав ко рту и переждал, не выпуская офицера из поля зрения. Тарасов держал его у капота, Сидоров прикрывал дорогу.

Когда спазм отпустил, я подошёл к капоту. Офицера Тарасов поставил рядом; тот берёг раненую ногу и смотрел на нас побелевшим лицом.

— Рот, — я повернулся к пленному и указал карабином на канаву. — Сядь там. Правая рука на колене, левая на виду. Дёрнешься или заговоришь без разрешения — Сидоров выстрелит.

Рот опустился возле канавы. Сидоров встал за его спиной, затем передал мне кожаную планшетку, снятую с офицера.

— Теперь ты, — я перешёл на немецкий и присел перед пленным. — Я задаю вопросы, ты отвечаешь коротко и по порядку. Начнём с имени.

Пленный оказался обер-лейтенантом Хельмутом Краузе, командиром комендантского взвода Гродно. Семеро убитых служили под его началом, машина числилась за взводом, а утренний выезд был записан в журнале комендатуры как проверка южного сектора после тревоги.

— Когда тебя ждут обратно? — я раскрыл планшетку у него перед лицом и вынул маршрутный лист.

— До девяти часов, — Краузе перенёс вес на здоровую ногу и скривился. — В восемь я должен был доложить с седьмого поста. После обрыва связи — вернуться и доложить лично.

— Через какие ворота?

— Через южную заставу. Машину знают. Номер записан в пропуске.

Сидоров вытащил из кармана водительской дверцы серую картонку, сверил цифры с номером на крыле и протянул мне. Совпадали.

— Пароль на заставе? — я убрал пропуск за пазуху, а маршрутный лист оставил в руке.

Краузе посмотрел на Рота. Тарасов шагнул ближе и поставил сапог рядом с его раненой ногой.

— На сегодня «Айхе», — выдохнул офицер. — Отзыв «Вест». После восьми смена поменяется, пароль останется до полудня.

— Кто принимает машину?

— Унтер-офицер Брандт. Ему показывают маршрутный лист. Офицер остаётся в кабине, водитель передаёт бумаги через окно.

— После ворот?

— Во двор комендатуры. Я обязан подняться к адъютанту Фогта и сдать письменный доклад. Машина остаётся у северной стены.

Я развернул маршрутный лист. Внизу стояли подпись Краузе и синяя печать комендатуры; в верхнем углу — время выезда, пять тридцать. Рот вытянул шею, разглядел бумагу и едва заметно кивнул: документ был настоящий.

— Форму и лицо Краузе у ворот знают? — я повернул лист к Роту.

— Брандт знает его лично, — Рот потёр большим пальцем край повязки. — С одним документом не пройти. Офицер должен сидеть в кабине.

— Значит, поедет с нами, — я сложил лист вчетверо и вернул в планшетку. — Сидоров, перевяжи ему голень. Нам нужен человек, способный не корчиться при часовом.

Ефрейтор разрезал штанину Краузе и затянул поверх неглубокой рваной раны чистую полосу ткани. Офицер следил за его руками, потом перевёл взгляд на тела своих солдат.

— Теперь Шварц, — я удержал Краузе за подбородок, возвращая его взгляд к себе. — Где он работает и как добраться до его бумаг?

Краузе облизнул разбитую губу и покосился на Тарасова. Капитан стоял рядом с ножом в руке, но к пленному не прикасался.

— Второй этаж, правое крыло, — Краузе прижал перевязанную ногу к бамперу. — Бывший архив. Шварц занял две комнаты в конце коридора. В первой работает радист, во второй — он сам.

— Охрана?

— Двое его людей у лестницы. Иногда ещё один в коридоре. Они носят обычную полевую форму, но не подчиняются дежурному комендатуры.

— Папка по болотам?

— Серый скоросшиватель с чёрной полосой. Я видел его на столе вчера вечером. Там карты, донесения постов и приказ о новой операции.

Я почувствовал, как напрягся Рот. Он продолжал смотреть на дорогу, только здоровая кисть сжалась на колене.

— Какая операция? — я передвинулся так, чтобы видеть обоих немцев.

— Зачистка всего болотного сектора с помощью авиации, — Краузе заговорил быстрее. — Начало через шесть дней. Роты вчера вывели по старому приказу. В секторе оставили патрули и наблюдателей: они должны уточнить цели и отметить сухие острова.

Вот зачем немцы снимали людей с болот. Они освобождали место для самолётов. Если бы мы просто убрали поисковую машину и ушли на восток, через шесть дней по смолокурням, хуторам и сухим гривам начали бы работать бомбами.

— Рот, — я повернулся к нему всем корпусом. — О выводе рот ты знал?

— Знал о приказе на отход, — Рот поднял здоровую ладонь, останавливая Тарасова, хотя тот даже не двигался. — Причину мог только предполагать. Документы Шварца я не видел.

— И промолчал.

— Ты спрашивал про мост, машину и охрану.

Старая его уловка: дать ровно тот кусок правды, который потребовали, а остальное оставить на следующий торг. На этот раз кусок мог стоить жизни всей колонне.

— Теперь отвечаешь, только когда я обращаюсь к тебе, — я указал ему на место возле канавы. — Попытаешься утаить ещё один факт — в Гродно поедешь в кузове, а у ворот заговорит он.

Рот посмотрел на Краузе. Впервые за всё утро испугался по-настоящему: понял, что перестал быть единственным проводником.

— Отдельная радиостанция где? — я снова повернулся к офицеру.

— В комнате радиста. На столе стоит передатчик, в железном ящике — шифры и суточная таблица. Ключи у Шварца и у радиста.

— Имя радиста?

— Фельдфебель Келлер. Лет тридцать, очки, шрам на подбородке. Ночную смену он заканчивает в восемь, но после тревоги мог остаться.

— Шварца опознаешь?

— Опознаю, — Краузе провёл пальцами по мокрой фуражке. — Около сорока пяти, среднего роста, тёмные волосы с проседью. На левой щеке след от ожога. Я сдавал ему доклады трижды.

Описание совпало с тем, что Рот слышал от других. Для проверки хватало.

— Последнее. Что нужно, чтобы отменить операцию по радио?

— Суточная таблица и контрольная группа из приказа, — Краузе втянул воздух, когда Сидоров туже закрепил повязку. — Шварц должен подписать бланк, иначе Келлер не примет его к передаче. Радиограмму начнут исполнять сразу, но потом запросят подтверждение по телефону через комендатуру.

— Значит, телефон режем только после подтверждения, — сказал Сидоров, пряча остаток бинта в сумку.

— Если доберёмся до аппарата, — я захлопнул планшетку и поднялся. — Теперь у нас есть ворота, пароль, человек в кабине и точное место внутри.

— Тарасов, — я обернулся. — Машину отгони в кусты, она нам понадобится. Тела убрать с дороги. Сидоров, кабину и кузов отмыть. Что не отмоется — присыпать землёй и закрыть брезентом. Форму брать только целую, без крови и дыр.

— Форму? — Тарасов поднял голову.

— Да. Мы едем в Гродно. Сидоров садится за руль в форме водителя. Краузе и я — в кабине. Ты — в кузове.

— А этот? — Тарасов мотнул подбородком в сторону Рота.

— Вернём ему знаки различия, снятые ещё в русле. У заставы он лежит под тентом, внутри города проведёт нас через комендатуру. Краузе покажет правое крыло и лестницу Шварца.

— Ты рехнулся, — Тарасов вытер мокрый приклад рукавом. — Двух немцев повезём к своим же воротам и будем надеяться, что оба промолчат?

— Надеяться не будем. Краузе сядет у правого окна, я — рядом, с пистолетом под его шинелью. Сидоров передаст бумаги. Четверых солдат по легенде оставили охранять разрушенный пост. Краузе подтвердит приказ.

Тарасов посмотрел на Краузе, затем на семь тел у машины.

— А в самой комендатуре?

— Во дворе стоит бронемашина. Если возле неё будет экипаж или заведённый двигатель — операцию сворачиваем. Если двор тихий, берём папку с чёрной полосой, Шварца, радиста и суточную таблицу. Шварц подписывает отмену, радист передаёт её в эфир. После телефонного подтверждения режем связь, сжигаем карты и шифры. Если Шварца живым взять не получится, ограничимся бумагами и связью: одна его смерть ничего нам не решит.

— А если у ворот всё-таки поднимут тревогу?

— Тогда машину бросаем, уходим через южные дворы и возвращаемся к смолокурне другим ходом. В восемь от Краузе ждут доклад с поста, до девяти — саму машину. Это наше окно.

Тарасов помолчал, разглядывая дорогу на Гродно. Потом убрал нож за пояс.

— Принято. Что с Краузе?

— Перевязать, напоить и держать отдельно от Рота. В кабине руки будут свободны, поэтому с него глаз не спускать. Он нужен у заставы живым и способным говорить.

— А после заставы?

— После заставы посмотрим. Сейчас оба идут с нами: Краузе открывает ворота и показывает правое крыло, Рот проводит нас через комендатуру.

Тарасов кивнул и пошёл к машине. Я остался стоять на дороге. Солнце встало над лесом, и его лучи легли на тела, на машину, на брызги крови на гравии. Я стоял и смотрел на всё это и думал: вот так — каждый раз. Каждый раз — кровь, тела, чужая форма, чужие документы. Каждый раз я надеваю чужую шкуру и иду в логово врага.

Тарасов ушёл к вынесенному дозору — передать по цепочке, что поисковая машина взята и мы идём в Гродно. Тащиться четыре версты до смолокурни ему было незачем: выйти на дозорного, отдать сообщение и вернуться. Ответа я не ждал. Пока связной дойдёт до Зыкова, нас уже будет трясти на дороге к городу.

На всё про всё я дал капитану час.

Мы с Сидоровым остались на дороге с двумя пленными. «Опель» первым делом загнали под сосны, носом к Гродно, чтобы не разворачиваться потом на виду у всей дороги. Солнце поднялось над лесом и начало пригревать; от мокрой ткани потянулся пар, а из канавы потянуло запахом, который ни с чем не спутаешь: кровь, гарь и сырое тепло. Мухи нашли тела раньше нас — над обочиной стоял ровный низкий гул.

Сидоров стаскивал убитых в канаву за ноги и забрасывал лапником и сухой прошлогодней травой. Работал молча, только раз остановился вытереть ладони о штанину и сплюнуть.

Я сел на поваленный ствол берёзы так, чтобы видеть сразу пленных и оба конца дороги.

— Гильзы, — сказал я. — Все, какие найдёшь. Особенно у ельника.

— Немецкие тоже?

— Немецкие оставь. Наши собери.

Он пошёл вдоль обочины, приседая через каждые два шага. Гильзы Тарасова блестели в траве, как рассыпанная мелочь. Все мы не соберём, это я понимал. Но искать здесь будут не следопыты, а комендантский патруль, которому нужен быстрый ответ, лежащий на виду.

Потом взялись за машину.

Кровь в кабине была двух видов: тёмная лужа, натёкшая с сиденья на резиновый коврик, и мелкие злые брызги по внутренней стороне дверцы и нижнему углу стекла. Воду принесли из придорожной ямы в немецкой каске, и Сидоров тёр ветошью, пока стекло не стало просто мутным.

— Не сходит, командир, — сказал он про коврик.

— Переверни его.

Он вытащил коврик, перевернул мокрой стороной вниз и утоптал сапогом. Сойдёт. Часовой у шлагбаума не полезет под ноги водителю.

Хуже было с тентом. Очередь Тарасова оставила ряд дыр по левой стороне, а внутри, у пулемётного гнезда, доски покрылись бурой коркой. Сидоров начал соскабливать её ножом.

— Брось, — сказал я. — Не оттирай.

Он поднял голову:

— Так увидят же.

— Пусть видят. Мы возвращаемся с разрушенного поста, где всю ночь шёл бой. Машина не может приехать оттуда чистой, как из гаража. Чистая машина с пробитым тентом — вот это подозрительно.

Гена подумал секунду и хмыкнул:

— Складно.

— Присыпь песком. Сверху накинь брезент и ящики поставь. Будто везли имущество и отмывать было некогда.

Он раскидал по кузову хвою и песок, притащил два пустых патронных ящика и поставил их на тёмное пятно. Получилось то, что надо: грязный кузов потрёпанной машины, а не место, где только что убили двоих.

Пробоины в борту я осматривал сам. Три штуки, кучно, на уровне груди. Провёл пальцем по рваному краю — металл был вывернут внутрь.

Плохо. Стреляли снаружи, значит, дыры пришлись с той стороны, откуда по легенде на нас никто не нападал.

— Разворачивать не будем, — сказал я вслух, больше себе. — Встанем у стены левым бортом.

Кашель подошёл снизу, из-под рёбер, и я согнулся, прижав рукав ко рту. Отпустило через полминуты. На манжете осталась розоватая полоса, но Сидоров был в кузове и ничего не заметил.

Я вытер рот и снова посмотрел на дорогу. Пусто.

Когда занят делом, голова молчит. Стоит присесть — начинает перебирать всё подряд: кого убили, что не учёл, откуда придут следующие.

Краузе сидел у переднего колеса, придерживая повязку на голени. Сидоров как раз тащил мимо ещё одного убитого. Офицер проводил тело взглядом до канавы, потом посмотрел на след, оставшийся в грязи. Ни слова. Только губы сжал.

Рот устроился через дорогу. Руки и ноги связаны, лицо спокойное. Пальцы здоровой руки шевелились на колене — раз, два, три. Опять считал. Другого занятия ему не оставили.

— Краузе, — позвал я по-немецки. — До армии что делал?

Он не сразу понял, что вопрос задан ему.

— Преподавал.

— Что именно?

— Историю. Иногда латынь. Старшие классы.

— Где?

— Во Франкфурте. Гимназия кайзера Фридриха.

Учитель, значит. А теперь весь его класс лежал в канаве — семь человек в одинаковых шинелях.

— И каким образом учитель оказался обер-лейтенантом?

Краузе потёр грязным пальцем край повязки.

— В тридцать девятом получил повестку. Сначала служил рядовым. Потом увидели документы об образовании и отправили в офицерскую школу. Я просился в архив или канцелярию. Не пустили: для тыловых частей не хватало офицеров.

Он говорил быстро и охотно. Слишком охотно для человека, у которого в двадцати шагах в канаву складывают его собственный взвод.

Вот это мне и было нужно.

— Ещё раз, — сказал я. — С самого начала. Кто в машине, откуда едешь, где остальные.

Он моргнул:

— Я уже…

— Ещё раз.

Краузе перенёс вес на здоровую ногу, поморщился и заговорил:

— Комендантский взвод, обер-лейтенант Краузе. Выезд по журналу в пять тридцать, проверка южного сектора после тревоги. Пост номер семь разрушен. Четверо моих людей оставлены у моста помогать резерву и охранять место. Со мной водитель, стрелок в кузове и раненый обер-ефрейтор.

Он назвал всё правильно, но голос к концу пополз вверх, а последние два слова он проговорил быстрее остальных.

— Последние слова проглотил, — сказал я. — И голос задрал. Брандт ниже тебя по званию. Не проси его пропустить машину — раздражайся, что он вообще посмел задержать офицера с докладом.

Краузе покосился на семерых, укрытых лапником.

— Мне придётся обмануть своих.

— Придётся. Начинай сначала.

Второй раз вышло хуже. На третьем он перестал смотреть на канаву и отчеканил легенду ровно, только возле «пост разрушен» запнулся. Я заставил повторить ещё раз. Теперь годилось.

— Запомни этот голос, — сказал я. — У заставы нужен именно он.

— Старательный ученик, — негромко вставил Рот.

— Твоя очередь. До войны кем работал?

Рот повёл здоровым плечом, устраиваясь у сырой стенки канавы.

— В юридической конторе. Лейпциг.

— Чем занимался?

— Гражданскими делами. Наследство, земля, договоры. Хотел сдать экзамены и получить место судьи.

— Не сложилось. Пришлось людей по лесам ловить.

— Бумаги остались бумагами, — ответил он. — Раньше я сверял завещание с реестром. Теперь сверяю донесения, приказы и фамилии. В обоих случаях ошибка обнаруживается в мелочи.

— Только теперь из-за твоей ошибки человека повесят. И без ошибки тоже.

— А по твоим расчётам их расстреливают. — Рот кивнул на канаву. — Пост, лесничество, семеро здесь. За двое суток. Ты просто не ставишь подпись внизу страницы.

Вот куда он вёл. Не оправдывался — мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.

— Зря стараешься, — сказал я. — Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.

Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что-то на колене.

Я повернулся к Краузе:

— Вы с ним согласны?

Обер-лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь — не разберёшь, своя или чужая.

— Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, — сказал он. — Я хочу жить.

Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.

— Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.

Краузе вытер ладони о мокрую шинель.

— Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.

Рот посмотрел на него и промолчал.

Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из-за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.

— Связной ушёл, — доложил он. — До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.

— Моторы?

— На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.

— Хорошо. Переодеваемся.

Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.

Я застегнул чужой китель со знаками обер-ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из-под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.

«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.

— По местам, — сказал я, когда все переоделись. — Краузе — офицер, Сидоров — водитель, Тарасов — стрелок в кузове, я — раненый обер-ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.

— А документы убитых? — спросил Тарасов.

— В планшетке. Если полезут проверять поимённо — уже поздно будет что-то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги — в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.

Сидоров хмыкнул:

— Богатое хозяйство получается.

— Теперь главное. — Я повернулся к машине. — У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.

Тарасов посмотрел на Рота:

— Вот про него я и хотел спросить.

— Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.

— А верёвки?

— Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх — плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент — он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.

Я подошёл к Роту и присел:

— Понял задачу?

— Понял, — сказал он.

— Повтори.

— Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Ковальчик, это неплохая легенда.

— Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.

Ему это понравилось — я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.

— Одно, — сказал я, вставая. — Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово — он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.

Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.

Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними — грузом, к которому часовой побоится притронуться.

С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.

— Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь — они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.

Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:

— Так лучше?

— Так лучше.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. — В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ-палаткой. Не высовываешься. Если крикну по-русски «Огонь» — бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.

— А если не крикнешь?

— Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.

Он усмехнулся:

— Терпеть — это по мне.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого.

И вот тут до меня дошло по-настоящему.

До девяти в комендатуре ждали саму машину. Но в восемь Краузе должен был доложить с седьмого поста. По телефону. По тому самому телефону, который вместе с будкой, столбами и половиной каменного дома лежал сейчас под обломками моста.

В восемь ноль-ноль в комендатуре просто не зазвонит телефон. И кто-то грамотный сразу сложит два и два.

— Гена, заводи, — сказал я. — У нас не два часа. У нас — час.

Мы погрузили Рота в кузов. Тарасов забрался следом и накинул на немца плащ. Сидоров сел за руль, потянул рукоятку, и «Опель-Блиц» рыкнул, выплюнув из трубы клуб чёрного дыма.

Я помог Краузе забраться в кабину и усадил его у правого окна. Он тяжело опустился на сиденье, вытянув перевязанную ногу. Сам я устроился между ним и Сидоровым и сунул «Вальтер» ему под бок, прикрыв ствол полой шинели.

— Поехали.

Дорога на Гродно шла под уклон. Лес редел, пошли вырубки, потом первые заборы и огороды. Движение оживилось: подводы с сеном, колонна пехоты на обочине, мотоциклист с коляской, обдавший нас пылью и грязью. Сидоров вёл ровно, не гоня и не плетясь, с тем спокойным равнодушием, за которым никто не станет искать второго дна.

Меня трясло. Жар поднялся, лоб покрылся испариной, и я вытирал его рукавом, стараясь делать это как можно реже.

Впереди показалась южная застава: шлагбаум поперёк дороги, мешки с песком, деревянная будка. Унтер-офицер с карабином на ремне и двое солдат.

— Краузе, — я чуть надавил стволом ему под рёбра. — Готовься. Говоришь по схеме. Ничего сверх неё.

Сидоров плавно подкатил к шлагбауму и остановился. Я вжался в спинку, уронил перевязанную руку и приспустил веки — раненый, задремавший на ходу.

Брандт подошёл к водительскому окну:

— Документы.

Сидоров молча протянул маршрутный лист и картонку пропуска. Унтер сверил номер на картонке с номером на крыле, прочитал фамилию и заглянул в кабину:

— Герр обер-лейтенант Краузе. Пароль?

— «Айхе», — сказал Краузе.

— Отзыв «Вест». — Брандт скользнул взглядом по моей руке, по бинту, по повязке на шее. — Возвращаетесь с седьмого поста?

— Возвращаюсь с инспекции.

— Пост держится?

— Пост разрушен противником. Нападавшие уничтожены. Четверых людей я оставил у моста с резервом. Основной доклад передам лично коменданту.

Брандт кивнул — и вместо того, чтобы махнуть рукой, отступил на шаг и пошёл вдоль борта. Медленно. Считая пробоины.

Я перестал дышать.

Он остановился у заднего колеса. Поднял руку к краю тента.

Сквозь ресницы я видел, как побелели костяшки Сидорова на руле и как Гена заставил себя разжать пальцы. Под тентом было тихо. Тарасов сидел на ящиках в двух шагах от чужой руки, с автоматом под плащ-палаткой, и я знал: поднимется тент — он ударит первым, не дожидаясь команды.

Краузе повернул голову к окну:

— Унтер-офицер, — сказал он, и голос у него был раздражённый, усталый, точно такой, какой я вбивал в него на дороге. — Если вы хотите посмотреть на подобранного нами особого уполномоченного Рота — смотрите быстрее. У него открытая рана и сильный жар вторые сутки. Комендант ждёт его и меня. Хотите взять на себя задержку?

Рука Брандта замерла.

— Рот? — переспросил он. — Тот самый?

— Тот самый. Вышел из леса у канала. Больше он ничего не сказал, потому что не приходит в себя.

Несколько секунд унтер стоял и смотрел на тент. Потом опустил руку и вернулся к кабине:

— Проезжайте, герр обер-лейтенант.

Шлагбаум пошёл вверх. Сидоров включил передачу, и «Опель» медленно покатил вперёд. Я не шевелился, пока мы не отъехали метров на сто и не свернули за угол.

Только тогда я ослабил нажим ствола под шинелью и выдохнул.

— Зачем ты добавил про уничтоженных? — спросил я.

— Потому что иначе он спросил бы, почему я увожу машину, пока нападавшие ещё где-то рядом, — сказал Краузе, не поворачивая головы. — На заставе не любят непонятного. Им нужен конец истории. Я дал им конец.

Я подумал и понял, что он прав.

— А про Рота ты сообразил сам.

— Вы же сказали не выходить за схему. — Он всё-таки повернулся, и я увидел, что у него мелко трясётся подбородок. — Но он уже держался за тент.

Я промолчал. Спорить было не о чем: он только что провёл нас через ворота лучше, чем я рассчитывал. И это тоже стоило запомнить — человек, который так быстро учится врать своим, так же быстро научится врать и мне.

А потом начался город.

Я знал здесь всё. Дома с облупленной штукатуркой, угол, где стояла будка сапожника, забор, через который лазили за яблоками — не я, конечно, а Станислав, но тело помнило и забор, и щербину в третьей доске. Кирпичная стена, вдоль которой Зося ходила в школу.

Теперь над всем этим висели флаги — белое, красное, чёрный паук посередине: на почте, на угловом доме, где раньше была аптека Липских. Поверх старых табличек криво прибили новые, готическим шрифтом. Прежние даже не сбили: закрыли сверху, как заклеивают чужой конверт.

У стены пекарни стояла очередь. Женщины, старики, дети. Никто не смотрел на нашу машину. Все смотрели в землю — так, как научились смотреть за эти дни. И вот от этого — не от флагов, не от патрулей — у меня свело челюсть.

На перекрёстке нас притормозил патруль, пропуская колонну грузовиков с боеприпасами. Я сидел, отвернувшись к стеклу, и разглядывал прохожих.

Здесь была моя улица. Отсюда до Тельмана — три поворота. Пустой дом, сарай, где я забрал Мурзика, дверь, которую я закрывал в другой жизни.

Три поворота.

Я поймал себя на том, что уже прикидываю: можно ведь сказать Сидорову свернуть, проехать медленно, просто посмотреть. Одна минута.

И оборвал эту мысль.

Тот, кто едет к цели и по дороге заворачивает к дому, до цели не доезжает. Никогда. Я это знал ещё до Чечни, а после Чечни знал уже наверняка.

— Долго ещё? — спросил я по-немецки.

— Замковая через два квартала, — ответил Краузе.

Позади, за перегородкой кабины, что-то глухо стукнуло — Тарасов передвинулся на ящиках. Рот в кузове не видел ничего. Он ехал вслепую и, я был уверен, считал повороты и остановки, восстанавливая маршрут по памяти. Пусть считает. От поворотов ему не легче.

Замковая встретила указателями, флагами и патрулями на тротуарах. Сидоров пропустил колонну грузовиков, свернул в открытые ворота, и мы въехали во двор комендатуры.

Двухэтажное каменное здание, бывшая уездная управа — я помнил её ещё с прежними вывесками. Сидоров подвёл машину к северной стене и поставил левым бортом к камню, как я велел, — пробоинами внутрь.

— Ну-с… — тихо сказал он. — С богом.

Я не ответил. Я смотрел.

Бронемашина стояла у противоположной стены, под старым каштаном. Ствол задран, люки открыты, возле неё никого. Я вглядывался полминуты и не увидел ни дрожащего воздуха над капотом, ни выхлопа, ни человека в комбинезоне. Холодная. Экипажа нет.

Часовой у крыльца — один. Второй у ворот, за нашей спиной. Двое во дворе курили у поленницы, без оружия, в расстёгнутых мундирах — эти были заняты собой.

Ворота открыты. Наружу — прямо, потом направо. Если придётся уходить бегом, машину бросаем и уходим через южные дворы, как договаривались.

Правое крыло — вон те окна, второй этаж, четыре штуки в конце фасада. Три задёрнуты. Крайнее — нет, и в нём горел свет, хотя утро уже стояло вовсю.

Всё сходилось. Двор был тихий, бронемашина мёртвая, охрана скучающая. Такой двор, куда можно войти.

И именно поэтому мне стало не по себе.

Я потянулся к дверце — и в этот момент в дежурной комнате за приоткрытым окном зазвонил телефон.

Долго. Настойчиво.

Я посмотрел на часы.

Ровно восемь.

«Завтра будет один выходной!»

Пока эта «дрянь», а в нынешней ситуации я и иначе сказать-то не мог, звонила… у меня появилось ощущение, что она будет трезвонить до тех пор, пока аппарат не сгорит к чёртовой матери или пока не возьмут трубку. Третьего было не дано…

И казалось бы, ну что такого в телефоне? Звонок в полевой комендатуре — штука обыденная, но этот звук настиг меня в тот самый момент, когда я стоял одной ногой на подножке «Опеля» и был готов спуститься. Нервы натянулись до такой степени, что челюсть свело.

«А что, если возьмёт? А что, если про нас уже знают? А что…»

Хренова туча вопросов, ответа на которые у меня просто не было!

Часовой у крыльца повернул голову на звонок, потом отвернулся… и тут дежурный поднял трубку, сказал что-то короткое, потом замолчал, слушая. Потом произнёс так, что слышал даже я:

— Седьмой… Краузе… в восемь.

«Молю тебя, пожалуйста, пускай пропустят!»

Кого я просил в этот момент, кому молился — даже я сам не знал.

Дежурный через мгновение положил трубку. Затем послышался чей-то окрик, и уже после дежурный шагнул к окну и выглянул во двор.

Я видел его лицо, правда, не полностью, а вполоборота, в полосе света от настольной лампы. Дежурным был мужчина лет двадцати пяти, в расстёгнутом вороте, с обер-фельдфебельскими нашивками на рукаве. Он смотрел прямо на нашу машину. А мы стояли у борта, у северной стены, и от дежурного нас отделяли всего двадцать метров пустого двора и три поленницы дров.

Я тронул Краузе за локоть.

— Слышал?

— Слышал, — он ответил по-немецки, почти беззвучно, одними губами.

— Тогда не тянем. Идём. Если что, у меня ранение плеча. Понял?

— Понял…

Краузе выпрямился. Повязка на голени натянулась, он скривился, но тут же выровнял лицо. На заставе он уже показал, что умеет держаться, а это был уже не шлагбаум и не унтер, а комендатура, где его знали в лицо.

Я повернулся к Сидорову. Гена стоял у водительской дверцы, руки в карманах немецкой шинели, пилотка надвинута на брови. Со стороны казалось, что это типичный скучающий водитель, дожидающийся приказа.

— Планшетку, — я протянул руку.

Сидоров достал из-за сиденья кожаную планшетку, снятую с Краузе на дороге, и вложил мне в ладонь. Я раскрыл её, проверил на ходу — всё было на месте — и вернул Сидорову.

— Слушай внимательно, — я говорил по-русски, тихо, почти касаясь губами ворота шинели. — Краузе идёт первым. Ты идёшь за нами и несёшь планшетку.

Сидоров кивнул.

— Краузе, — я перешёл на немецкий. — У дежурного ты не задерживаешься. Одно слово: личный доклад адъютанту и идёшь. Если спросит про пост, отвечаешь, как оно есть, да, разрушен, но все подробности лично. Понял?

— А что отвечать про вас?

— Если спросит про меня — контужен, ранение плеча… потерял много крови, поэтому ты всё время идёшь рядом со мной. Если спросит, почему телефон седьмого молчит, ты не знаешь. Ты уехал до того, как линия оборвалась. Усёк?

Краузе кивнул.

Я посмотрел на часы. Восемь ноль одна.

— Тарасов, — я обернулся к кузову и сказал это едва слышно, по-русски. — Ты остаёшься. Держишь Рота под тентом. Через двор его не ведём: Краузе знает здание, а связанный Рот привлечёт лишнее внимание. Если кто-нибудь из дворовых подойдёт к машине — не стреляй. Если начнут поднимать тент — действуй.

Тарасов не ответил, и после этого мы двинулись.

Краузе шёл первым, прихрамывая, но держа спину прямо. Он быстро вошёл в свою роль, в роль раздражённого обер-лейтенанта, который устал и вернулся с инспекции. Я держался за его локоть, изображая раненого, а Сидоров шагал в шаге позади с планшеткой — как будто при деле.

Двор мы пересекли за двадцать секунд. Прошли поленницы, прошли мимо разбитой телеги, кучи песка и лопаты, которая валялась прямо на дороге. Часовой у крыльца посмотрел на нас, увидел офицерские погоны Краузе, мою повязку, Сидорова с планшеткой и отвернулся. Мы для него были одной из десятка групп, проходивших через комендатуру каждое утро.

Затем мы поднялись по трём ступенькам на крыльцо дежурки, и в этот момент из окошка за нами выглянул тот самый обер-фельдфебель.

— Обер-лейтенант Краузе?

Краузе остановился. Я чуть наткнулся на его спину, изображая, что не удержал равновесие.

— Что вам? — Краузе сказал это тем самым тоном, который мы отрабатывали: раздражённо, устало, с интонацией человека, у которого болит нога и нет времени на дежурных.

— Телефонный доклад с седьмого поста, — дежурный посмотрел в свой журнал. — Не прошёл в восемь ноль-ноль. Почему вы уже здесь, обер-лейтенант?

Вот так. Вопрос был простым и опасным: Краузе должен был доложить с поста, а вместо этого стоял во дворе комендатуры.

Но Краузе не растерялся. Наш новый друг говорил ровно, всё с той же усталой интонацией и раздражением на лице. Мол, с какого такого рожна я перед тобой отчитываться буду? Мусор…

Он ответил так, как мы репетировали, но дежурный перебил его на середине фразы.

— Вы выехали в пять тридцать, — сказал он. — Почему вернулись до срока и не доложили через резерв?

Краузе напрягся. По легенде, он осмотрел разрушенный пост, оставил четверых у моста и вернулся с личным докладом. В целом это ещё могло сработать. Но теперь дежурный хотел знать, почему офицер оказался в комендатуре именно к восьми, вместо того чтобы передать доклад с места.

— Только рискни, — прошипел я на немецком. — Выкручивайся, или я…

Краузе ничего не ответил. Однако он успокоился и просто думал, что тут можно было сказать. Я видел, как его глаза метнулись вправо, к двери дежурной, потом влево, к лестнице, потом ко мне. Одно короткое движение, которое могло означать что угодно, но я-то знал: он оценивал, успеем ли мы проскользнуть наверх, пока дежурный формулирует вопрос. Тот самый, который вертелся на моём языке.

Дежурный не стал формулировать то, чего опасался я. Он сделал кое-что другое, вернулся обратно к себе, затем послышалось:

— Генрих.

И где-то со стороны появился парнишка лет семнадцати в серой гимнастёрке без опознавательных знаков. Говорил он на немецком, без акцента.

«А-а-а, посыльный…»

Он прибежал в дежурку и через пару секунд вылетел оттуда с конвертом в руках. Спустя мгновение он пробежал мимо нас к лестнице. Видимо, на доклад к Шварцу.

Я посмотрел на Краузе. Он побледнел, губы сжались, а взгляд метнулся к лестнице. Шварца он знал лично, трижды сдавал ему доклады и понимал, какие вопросы сейчас услышит.

— Так, вы мне ответите? — повторил свой вопрос дежурный.

Понимая, что Краузе вот-вот просто обосрётся, я забрал у Сидорова планшетку, раскрыл её медленно, будто рука плохо слушалась, вынул маршрутный лист и положил его на подоконник дежурной комнаты, прямо в форточку. Планшетку вернул Сидорову.

— Личный доклад о подобранном уполномоченном и нападении на пост, — сказал я по-немецки, старательно коверкая слова, как человек, который говорит с трудом. — Обер-лейтенант Краузе должен передать его адъютанту немедленно. Задержка — ответственность дежурной смены.

Дежурный посмотрел на маршрутный лист, пробежал по нему глазами, и я увидел, как его пальцы замерли на строке «Личный доклад». Если в бумаге стоит «личный доклад», значит, выше лежит человек, который должен его принять. И этот человек — не дежурный.

— Младший… — дежурный обернулся к двери. Но мальчишки-посыльного уже не было — он унёс бумагу. Тогда дежурный кивнул в сторону двора: — Проверить машину. Обер-уполномоченный, подобранный на маршруте, — он посмотрел на меня, потом на Краузе. — Где он?

— В кузове, — ответил Краузе ровно. — Без сознания.

Дежурный махнул рукой второму солдату, тому, что стоял у двери дежурной, и тот вышел во двор, к машине. Я проводил его взглядом. Он шёл неторопливо, поправляя пилотку. Молодой, неопытный, с карабином на ремне, который болтался чуть ли не на бёдрах. Тарасов справится.

— Краузе — наверх, к адъютанту, — дежурный кивнул на лестницу. — Водитель понесёт бумаги и поможет раненому. Оба ждут в коридоре второго этажа.

Маршрутный лист он вернул Сидорову.

Коридор первого этажа был узким, с кафельным полом, и тут просто воняло казармой… сапожной мазью, табаком, варёной капустой и потом. На стенах висели приказы, плакаты и расписания дежурств. С виду обычная комендатура, занятая обычными делами. Мы быстро прошли коридор и направились к деревянной лестнице с перилами, истёртыми до белизны. Краузе шёл первым, прихрамывая на каждом шагу. Я — за ним, а Сидоров был замыкающим.

На площадке второго этажа Краузе остановился. Он не стал оборачиваться, но зашептал так, чтобы я услышал:

— Правое крыло… там его комната… но у лестницы стоят его люди. Видишь? Два солдата в полевой форме… они никому из нас не подчинятся, только Шварцу. Опасные противники… обученные!

Я посмотрел вдоль коридора. Второй этаж был длиннее, чем первый, и делился на два крыла: левое было с какими-то комнатами, а правое… я разглядел только три двери, скамью, ну и, собственно говоря, эту парочку, о которой сказал Краузе.

Они действительно были в полевой форме, без нашивок и знаков различия. Один из них был шпалой, в моём понимании: высокий, с длинным лицом и руками, которые висели вдоль тела. Второй был «тумбочкой»: коренастый, с бычьей шеей, в расстёгнутом вороте. Оба, к слову, без оружия на виду, но под гимнастёрками угадывались кобуры. Я это видел… очень хорошо видел.

Краузе повёл нас к левому крылу, к адъютанту. Чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо развилки, которую держали двое.

Высокий шагнул вперёд и положил ладонь Краузе на плечо.

— Обер-лейтенант, — он произнёс это негромко. — Куда?

— К адъютанту, — ответил Краузе тем же раздражённым тоном.

— Вы проходите. Водитель и раненый остаются здесь.

Краузе остановился. Он мог бы приказать пропустить нас, мог бы дерзить, но любой нажим в этом месте только подтолкнул бы охранника к лишним вопросам. Поэтому я шагнул вперёд и согнулся, будто меня затошнило. Левая, «раненая» рука качнулась, я прижал её к животу и тяжело опёрся о стену.

— Мутит, — сказал я. — Мне нужно умыться.

Коренастый посмотрел на меня, потом на повязку. Потом на Сидорова, который держал меня под локоть.

— Умывальная — вон там, — коренастый кивнул в сторону ниши, метрах в десяти от нас, у перекрёстка коридоров. — Но дальше вам нельзя, ясно⁈

Сидоров повёл меня к нише. Мы отошли, а Краузе остался один под взглядом высокого.

Умывальная ниша представляла собой углубление в стене с краном, раковиной и зеркалом, в котором я видел своё отражение: чужой китель, чужая повязка, лицо, которое не узнавал сам. Сидоров открыл кран и подставил ладони под холодную воду. Я склонился над раковиной и позволил ему меня умыть, но… самое главное, отсюда я всё очень хорошо слышал.

Оттуда, от развилки двух «крыльев» этажа, доносились голоса охраны и Краузе. Он пытался вести себя буднично, мол, просто устал и всё нормально… из-за расстояния я разбирал только отдельные слова, но главным было то, что этот немецкий ублюдок не сдал нас. Понимал, что Гена достанет пистолет раньше, чем кто-то из охраны успеет схватиться за свой. И тогда у Краузе не останется шансов. И ничто его не спасёт.

Через полминуты послышались быстрые шаги. Посыльный, тот самый мальчишка в серой гимнастёрке, пронёсся мимо меня, направился к охране, которая его пропустила, и я услышал громкие слова:

— Обер-лейтенант Краузе прибыл!

И потом я услышал ещё одно слово:

— Мост.

Краузе слышал это тоже. Я знал, потому что в этот момент он сделал то, чего не делал ни разу за всё утро: он отступил. Физически отступил на шаг от охранника и прижался спиной к стене. Не от страха за себя — от понимания того, что «мост» и «Краузе» теперь стояли рядом, в одном предложении, и что Шварц, услышав их вместе, вызовет его лично. Не через дежурного, не через адъютанта — лично.

Я выпрямился. Сидоров стоял рядом, мокрые ладони прижаты к бортам шинели, лицо неподвижное. Я тронул его за рукав и наклонился к самому уху.

— Краузе сейчас сломается, — прошептал я по-русски. — Может сказать, что Рот связан, а в кузове рядом с ним сидит русский. Ты должен вернуться к «Опелю», взять перевязочный пакет и вернуться. Это даст тебе повод пройти через двор и назад.

Сидоров чуть повернул голову.

— А ты?

— Я остаюсь с Краузе. Без меня его язык развяжется, и он выложит всё, что знает. А знает он немало.

Краузе в это время заговорил, причём тихо, обращаясь не к охраннику, а в пространство, в коридор, в сторону умывальной ниши. Он не видел меня, но он знал, что я слышу, и говорил для меня.

— Если проверяющий поднимет тент и увидит верёвки, нас раскроют, — произнёс он. — Рот может прийти в себя и заговорить. Нужно отозвать солдата…

Он не договорил… да и не нужно было. Если проверяющий полезет глубже, Тарасову придётся его убрать. После этого тревога станет лишь вопросом времени.

Я шагнул из ниши в коридор, Сидоров — за мной.

— Нет, — сказал я по-немецки, негромко, но так, чтобы Краузе слышал каждое слово. — Больше о Роте ни слова. Подробности доложишь адъютанту лично, без охраны. А сейчас… жди!

Я забрал у Сидорова планшетку и вытащил клочок бумаги — Краузе писал на нём что-то в машине, я не помню что. На чистой стороне написал карандашом два слова по-немецки: «Verbandpäckchen». Перевязочный пакет. Затем вернул планшетку Сидорову и протянул ему бумажку.

— Ты идёшь к машине, — я говорил по-русски, в самое ухо. — Покажешь эту бумажку часовому, если спросит. Возьмёшь перевязочный пакет из сумки. Вернись с ним… Если спросят — просто покажи, понял? Не вздумай даже пытаться говорить по-немецки, тебя на месте пристрелят.

Сидоров взял бумажку, сунул её за отворот шинели и ушёл по коридору, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед и думал: вот ещё один человек, которого я отправил в неизвестность с двумя немецкими словами в кармане.

Но другого выхода не было. Сидоров должен был появиться во дворе, проверить, как Тарасов управился с проверяющим, и вернуться с перевязочным пакетом — или без него, но с информацией о том, что происходит у машины. А я не мог пойти сам: меня ждали рядом с Краузе, под наблюдением охраны, и стоило мне исчезнуть — Краузе раскроет всё, что знает, в первые тридцать секунд.

Охранники наблюдали за мной. Высокий — без выражения, как наблюдают за предметом мебели. Коренастый — с ленивым интересом, как наблюдают за человеком, который не вписывается в картину, но ещё не сделал ничего, чтобы его выгнали.

Я сел на скамью у стены. Перевязанную руку положил на колено, опустил голову. В общем, принял позу ждуна.

Краузе стоял у противоположной стены. Он больше не говорил о Роте. Но я понимал: он думал, как выкрутиться.

Посыльный вернулся через минуту. Бежал по коридору, постукивая каблуками по кафелю. Подошёл к высокому охраннику, протянул бумагу. Тот прочитал, сложил и убрал за отворот гимнастёрки. Потом повернулся к Краузе:

— Герр Шварц примет вас немедленно.

И, обращаясь ко мне, добавил:

— Раненому велено ждать.

Краузе выпрямился, посмотрел на меня и на свои руки, мол, планшетка:

— Дождусь водителя, — протянул Краузе. — Он…

— Ушёл за перевязочным пакетом, — поддержал его я. — У него планшетка… он скоро будет.

Охранники переглянулись, но ничего не сказали.

Так что… мы дождались Гену. И перед тем, как Краузе пошёл на «разговор», я прошептал ему, передавая планшетку:

— Элизабет. Улица Лессингштрассе, семнадцать. Франкфурт, — я назвал адрес, который видел в письме.

Сидоров чуть прищурился, слушая всё это, а Краузе аж тряхануло.

— А чё это было? — уточнил Сидоров, когда Краузе и «шпала» вошли в кабинет. — Чё ты ему сказал?

— Напомнил ему, что дома его ждёт жена.

— Понял, — кивнул тот. — Проверяющий приподнял тент, увидел знаки Рота и ушёл. Тарасов его не тронул.

— А часовой? — только было спросил я, но в этот момент охранник кашлянул.

И я… начал наблюдать и думать, что делать дальше.

Коренастый стоял у стены, в трёх шагах от меня, и скучал. Он не смотрел на меня… да и, казалось, вообще никуда не смотрел, глаза у него были полуоткрыты.

«Снять-то его ножом можно, — пронеслось в голове. — Но это может быть шумно, да и второй здесь…»

Я выбрал ожидание. И, чтобы занять охранника, я поднял голову и произнёс по-немецки:

— Поможете с повязкой? Она сползает.

Он посмотрел на меня, затем на руку, потом — на дверь кабинета, за которой сидел его начальник.

— Подождите санитара, — сказал он.

— Не могу ждать… рука ноет, повязка давит. Помогите, — я протянул к нему конец бинта, свисавший с плеча. — Просто перетяните.

Он помедлил. Потом, либо от лени, либо от привычки подчиняться просьбам раненых, шагнул ко мне и наклонился. Его пальцы взяли конец бинта, и он начал перетягивать, неумело, но старательно. Голова его оказалась в полуметре от моей. Правая рука… была занята бинтом, левая упёрлась в колено. Я увидел кобуру под гимнастёркой, на правом бедре.

«Надо бы…»

Я только было решился напасть, ударить ножом в глотку, но снизу, точнее, с улицы, послышались крик и удар. Крик был… не громкий, а резкий… блин, вскрик, точно!

«Твою мать, что там?»

Коренастый охранник выпрямился. Руки его замерли на бинте. Он повернул голову к стене.

— Что это? — спросил он.

— Грузовик, — ответил я ровно. — Ящики упали, видимо.

Сидоров, который стоял у стены, поймал мой взгляд и чуть кивнул, мол, был готов ударить охранника и ворваться в кабинет… а вот коренастый заметно напрягся. Вскрик на улице насторожил его. И, понимая, что в данный момент его убить нельзя… я попытался отвлечь его от происходящего на улице. А в голове моей было только одно:

«Надеюсь, Тарасов жив…»

— Санитар уже идёт? — спросил я, показывая на повязку.

— Ждите, — он отступил на шаг, но не ушёл. Он стоял и смотрел то на меня, то на лестницу, и я понимал: ещё один звук снизу — и он пойдёт проверять.

Сидоров стоял в пяти шагах. Я не мог говорить с ним — коренастый слышал бы. Но я сделал то, что мог: посмотрел на Сидорова, потом на коренастого, потом снова на Сидорова. Гена понял. Если охранник двинется к лестнице — Сидоров должен занять его место у двери кабинета.

Но, благо, звуков и криков с улицы больше не было… и через минуту дверь кабинета Шварца открылась.

— Раненый, заходи.

Коренастый охранник шагнул в сторону, освобождая проход. Сидоров двинулся за мной, но я мотнул головой: нет.

Я иду один, в неизвестность, не зная, что от меня хочет Шварц. Но здоровая рука уже была готова ко всему…

В кабинете меня, кажется, полностью захватил адреналин. Кашель ушёл, чувство, будто я горю, — тоже. Я даже не обращал внимания на запахи, просто… мысленно считал про себя, когда мне достать нож, а когда — пистолет. И наконец я увидел его. Шварца.

Он сидел за столом и… если честно, я представлял себе его совершенно иначе. Высокий мужик, с идеальной солдатской выправкой, СС и всё такое.

В жизни он был другим. Плотный мужик, явно жилистый, лет сорока пяти, не больше. Причём было ощущение, что его волосы были крашеными, но это лишь ощущение — уж больно «плотным» был чёрный цвет волос.

Лицо у него было грузное, с выдвинутой нижней челюстью, нос с горбинкой, а на левой щеке — рыхлый, бугристый след от ожога, стягивающий кожу к виску. Одет он был в обычную полевую форму без знаков различия, воротник был расстёгнут, тёмный галстук ослаблен.

Краузе стоял у окна, прижавшись спиной к стене, и явно боялся даже пошевелиться. Пальцы его левой руки мелко подрагивали, скрючившись на бедре.

Справа от двери была ещё одна, распахнутая настежь. За ней, в узкой аппаратной, сидел радист. Очки в тонкой металлической оправе, шрам на подбородке — всё как описывал Краузе. На шее болтались наушники, перед руками лежал раскрытый блокнот, а в руке был карандаш.

— Не стой, — буркнул высокий охранник, успевший вернуться в коридор после того, как провёл Краузе, подтолкнул меня внутрь и закрыл за собой дверь. Сам он в кабинет не вошёл.

В кабинете звучал только настенный маятник…

Тик-так, тик-так.

И именно этот равномерный звук действовал на нервы… я боялся сорваться… ведь можно было просто всех их убить… и всё…

«Твою мать… — пронеслось в моей голове. — Ну давай, сволочь, говори, что тебе от меня надо?»

Наконец Шварц поднял голову от бумаг. Взгляд его прошёл по моей перевязанной руке, затем по кителю обер-ефрейтора, по лицу, и…

«Ха!»

Пока он разглядывал меня, выражение лица оставалось строгим… я не знал, как описать это по-другому. Но когда он увидел мою мимику, явную усталость, его физиономия разгладилась. Он не почувствовал от меня никакой угрозы, он просто понял, что я один из своих.

— Садитесь, обер-ефрейтор, — произнёс Шварц по-немецки, после чего опустил голову и начал что-то писать в журнале. — Краузе, почему линия седьмого поста молчит? Вы приехали с докладом, но я не получил сводки в восемь ноль-ноль. Или вы думаете, мне нужна тишина от вас?

«Получается, Краузе всё это время… молчал? Или нет?»

Краузе открыл рот, и я понял, что всё это время из него просто выдирали слова «клещами». Но никакого звука не последовало. Гортань свело спазмом, он лишь беззвучно шевельнул губами.

Шварц постучал карандашом по столу и перевёл взгляд на меня.

— А вы, обер-ефрейтор? Были на седьмом посту?

Я опирался здоровой рукой о край стола, но не сидел. Отвечать нельзя было: чем дольше я говорил, тем скорее он услышал бы акцент.

— Келлер, возьмите у обер-лейтенанта маршрутный лист, — распорядился Шварц. — Начнём с того, что у него есть на бумаге.

Радист поднялся из-за стола, снял наушники и положил их рядом с передатчиком. Вышел из аппаратной и направился к Краузе, но я стоял у него на пути.

— Отойдите в сторону, пожалуйста.

Он шёл прямо на меня, протянув руку к планшетке Краузе.

Окно для атаки было идеальным. Шварц смотрел на Краузе, Краузе уставился в пол, Келлер смотрел мимо меня.

Я не стал доставать пистолет в первую очередь, ибо это движение было бы слишком заметным. Я просто перенёс вес на правую ногу, развернул корпус и ударил Келлера ребром ладони по горлу. Удар пришёлся точно в щитовидный хрящ. Радист захрипел, хватаясь руками за шею, глаза мгновенно покраснели и налились слезами. Я подхватил его падающее тело левой — той самой, «больной» — рукой, а правой уже выхватил из-за ремня «Вальтер» и упёр ствол Келлеру под лопатку, разворачивая его лицом к Шварцу.

— Тихо, — прошипел я на немецком. — Издашь звук — умрёшь.

Келлер задыхался, слюна потекла по подбородку. Я удерживал его, как щит, прикрываясь его телом от возможного броска Шварца.

Шварц дёрнулся в кресле. Его правая рука скользнула под стол.

— Убери руку, — я навёл «Вальтер» на него поверх плеча Келлера. — Или твой радист получит пулю в позвоночник, а ты — в лицо. У меня нет времени на переговоры, Шварц.

Рука под столом замерла, и Шварц просто молча смотрел на меня. В его лице не было никакой паники… эта сволочь явно просто оценивала ситуацию.

Однако что он мог сделать? Между нами три метра, я успевал выстрелить первым. Он бы даже не успел спрятаться под столом — моя пуля уже убила бы его.

— Ладно, — он вернул руки на стол, сцепил их в замок. — Кто ты?

Голос у него был предельно спокойный, но он всё равно паниковал. Чуть-чуть. Это было заметно по тому, как натянулась кожа на висках.

— Ковальчик, — ответил я. — Тот самый, кого ты ищешь в болотах.

Шварц не изменился в лице. Но пальцы в замке чуть разжались. Имя значило для него многое. Он уже выстроил психологический портрет, тактический профиль, а теперь этот профиль стоял перед ним с оружием.

— Призрак, — произнёс он с коротким, отрывистым выдохом. — Ты смеешь соваться сюда? В комендатуру? Вы, русские, совсем бессмертные? Ты хоть понимаешь, где ты находишься?

— Серая папка, журнал или что это, — я кивнул на стол. — С чёрной полосой. Двигай сюда.

— Ты не выйдешь из здания, — Шварц медленно покачал головой. — Внизу дежурный, у лестницы мои люди. Твоя выходка закончится в тот момент, когда ты шагнёшь за порог этой комнаты.

— Папку! — я сильнее вдавил ствол в спину Келлера, а левой рукой сжал его горло.

Прошло всего пять секунд. Радист пискнул и обмяк, повиснув на моей руке.

Шварц медленно, демонстративно развёл руки в разные стороны. Потом одной рукой подвинул серый картонный скоросшиватель к краю.

Я оттолкнул Келлера в сторону. Радист рухнул на пол, без сознания. Я сделал два шага вперёд, подхватил папку левой рукой и, не убирая пистолет, раскрыл её на краю стола Шварца.

Там были карта, аэрофотосъёмка болот с нанесённой сеткой квадратов, линии и маршруты патрулей. А ещё — позывной контрольного отдела И-3, обведённый кружком. А в середине скоросшивателя лежал сложенный лист.

Его я… разворачивал очень неумело. Нужны были две руки, но нужно было ещё и держать этого ублюдка на прицеле…

В общем, через полминуты я улыбнулся. Это был лист с приказом: «Авиационная обработка сектора К-41».

— Краузе! — я говорил спокойно, но что-то в моём тоне заставило немца дёрнуться. — Возьми шнур от шторы и привяжи его левую руку к подлокотнику. Правую прижми к столу. Да посильнее.

Краузе посмотрел на Шварца. На лице офицера читалась полная прострация. Он был раздавлен.

— Двигайся! — я направил пистолет на Краузе.

Краузе суетливо бросился к окну, сдёрнул тяжёлый шторный шнур с кисточкой, подбежал к Шварцу и, заикаясь от страха, привязал его левое запястье к подлокотнику массивного кресла. Правую руку прижал к столу обеими ладонями. Шварц не сопротивлялся, не отрывая от меня взгляда.

— Ты совершаешь ошибку, Ковальчик, — сказал Шварц, пока Краузе возился с узлами. — Ты думаешь, что, уничтожив бумаги, остановишь операцию? Патрули уже вышли. Через шесть дней авиация поднимется по первому сигналу.

— Не поднимется, если ты сейчас прикажешь отменить.

Шварц скривил губы.

— Ты не понимаешь, как работает система.

— Я понимаю, что радиограмма требует твоей подписи, суточной таблицы и контрольной группы из приказа. А после её должны подтвердить по телефону. Всё это сейчас здесь.

Шварц промолчал.

Я толкнул Келлера носком сапога. Радист застонал и начал приходить в себя.

— Келлер, ключ от железного ящика.

Он кивнул на правый карман кителя Шварца. Я заставил Краузе удерживать его запястье на столе, сам забрал ключ и вошёл в аппаратную. Железный ящик стоял в углу. Внутри лежали суточная таблица, шифровальные блокноты и чистые бланки с номерными корешками.

Я вернулся, положил перед Шварцем бланк и раскрыл приказ на нужной странице.

— Пиши отмену и подписывай.

Шварц взял карандаш, но несколько секунд не писал.

— Мне нужна отмена, а не твой труп, — сказал я. — Не заставляй меня менять порядок.

Он понял. Заполнил бланк, вписал контрольную группу из приказа и поставил подпись. Краузе сразу перехватил его правое запястье и примотал к другому подлокотнику. Теперь обе руки Шварца были привязаны.

— Хорошо, — я опустил пистолет. — Так, ты, поднимайся. Шнелль! Шнелль!

Келлер вставал медленно и не сразу понял, где находился… он поднял голову, посмотрел на своего начальника, затем на Краузе, и только после них — на меня и дуло пистолета. Память сразу вернулась… пришлось его ещё раз пнуть, чтобы он хоть как-то начал вставать.

— За передатчик! — прошипел я.

Келлер поднялся не без труда, прошёл в аппаратную и уселся за стол. Пальцы дрожали так, что он не мог попасть по нужному тумблеру.

Я положил перед ним подписанный бланк и суточную таблицу.

— Медленнее, — скомандовал я. — Кодируй по таблице. Контрольная группа уже вписана.

Келлер щёлкнул тумблером. В динамике зашипел белый шум. Он записал цифровые группы, дважды сверил их с таблицей и перевёл текст: «Квадрат К-41. Цели покинули зону. Авиационный налёт отменить. Держать патрули по периметру до особого распоряжения».

Потом посмотрел на Шварца. Тот сидел в кресле, скованный шнуром, и улыбался.

— Передавай! — я приставил ствол к затылку Келлера.

Келлер судорожно схватил ключ. Щелчки Морзе заполнили обе комнаты. Я стоял, прислушиваясь к стуку телеграфного ключа, и смотрел в окно.

— Это не поможет, — прохрипел Шварц. — Ковальчик, ты понимаешь это?

— Закрой свой поганый рот, — парировал я. — Краузе, если он попытается дёрнуться, бей в висок. Понял?

Сказать, что Краузе охренел от услышанного, — значит не сказать ничего. Но то ли страх от самого положения, то ли что-то другое заставило его подчиниться: он быстро закивал головой, на удивление Шварца.

— Ты на чьей стороне? — прошипел Шварц, обращаясь к Краузе. — Ты забыл, за кого ты воюешь?

— За австрийского художника, — с усмешкой сообщил я, не дав Краузе ответить. — Которого не признали, он заплакал и решил показать, кто тут усатый папочка. — Последнее я говорил с натяжкой. — Но вы всё равно проиграете. И я постараюсь сделать так, чтобы это было поскорее.

— Передано, — выдохнул Келлер, откидываясь от стола. Лицо его было мокрым от пота, очки запотели. Шварц же пялился на меня и пытался «вдуплить», что я ему только что сказал.

— Этого мало, — прохрипел Келлер. — И-3 потребует телефонное подтверждение и номер контрольного листа.

— Что такое отдел И-3? — спросил я, не сводя пистолета со Шварца.

Ответил Краузе:

— Контрольный отдел. Он подтверждает такие приказы.

— Келлер, звонить будешь ты.

Радист посмотрел на Шварца, затем на подписанный бланк. Спорить не стал. Снял трубку телефона в аппаратной и набрал номер, указанный возле позывного И-3.

— Дежурный, — ответил голос на том конце.

— Фельдфебель Келлер, пост секретной связи. Передаю телефонное подтверждение отмены авиационного налёта по приказу обер-уполномоченного Шварца.

— Номер контрольного листа и группа.

Келлер прочитал номер с корешка, затем продиктовал контрольную группу. На том конце повисла пауза. Я слышал, как дежурный перелистывает бумаги.

— Принято. Ожидайте.

Тишина в трубке. Секунды тянулись как часы. Шварц сидел неподвижно, но я видел, как подрагивают его веки. Краузе и вовсе схватился за голову.

— Подтверждено, — сказал голос в трубке. — Отмена принята к исполнению.

— Принято, — ответил Келлер.

— Ещё одно. Почему дежурная комендатуры не отвечает? Что там у вас?

Келлер посмотрел на меня. Я кивнул в сторону двора.

— Обер-фельдфебель вышел проверять доставленного пленного.

— Принято. Конец связи.

Келлер опустил трубку на рычаг.

Всё. Отмена подтверждена. Через шесть дней бомбардировщики по К-41 не поднимутся — по крайней мере, пока немцы не разберутся, что произошло. Контрольный лист лежал перед Шварцем, а суточная таблица — у меня в руке.

А остальное… надо было уничтожить!

Я вернулся к открытому железному ящику. Внутри лежали кодовые таблицы, шифровальные блокноты, карты дислокации…

— Жопа тебе, Шварц. Просто жопа.

— Убить меня — не отменить всё! — прохрипел тот.

— Рот закрой, команды говорить не было, — бросил я.

А после начал выгребать бумаги из железного ящика на пол. Долго думать, что делать с остальным, не стал: взял керосиновую лампу со стола. Так что… хоть и не сразу, но получился костерок.

Шварц наблюдал за этим. В его лице впервые мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Это были не просто бумаги. Это была его жизнь, его власть, его сеть.

— Ты сожжёшь себя вместе с ними, Ковальчик, — прохрипел он. — Выхода нет.

Я не ответил. Контрольный лист, кодовые таблицы, шифровальные блокноты и ненужные бумаги из папки бросил в огонь. Сам скоросшиватель с чёрной полосой и журнал Шварца оставил себе — они были безумно полезными.

В этот момент в дверь громко забарабанили.

— Герр Шварц! — голос коренастого охранника. — У вас всё в порядке⁈

Я посмотрел на Краузе.

— Стой у Шварца. Начнёт дёргаться — бей. Тогда выйдешь отсюда живым, как я и обещал. Понял меня?

Тот быстро кивнул.

— Открой, — приказал я. — Скажи, что Шварцу плохо.

Краузе приоткрыл дверь и повторил мои слова. Коренастый охранник шагнул через порог, держа руку на кобуре. Первым он увидел Шварца, привязанного к креслу, затем — огонь на полу и меня.

Я перехватил его запястье, рванул на себя и ударил локтем в горло. Немец захрипел, пытаясь выдернуть пистолет. Я зажал ему рот и всадил нож под челюсть. Он обмяк у меня на руках, не успев крикнуть.

Высокий охранник за его спиной метнулся вбок, выхватывая пистолет из-под гимнастёрки. Но в коридоре уже двигался Сидоров. «Шпала» не ожидал увидеть ещё одного человека в немецкой форме и замешкался на долю секунды. Гена ударил его рукоятью пистолета по запястью, затем — прямо в лицо. Хрустнула переносица. Охранник рухнул на спину. Сидоров опустился следом и ударил ножом под ухо.

— В кабинет, быстро. Тарасов где?

— У лестницы видел, — выдохнул Гена. — С Ротом. Сейчас поднимутся.

И он не соврал. Мы затащили обоих охранников в кабинет, закрыли дверь, и я начал связывать радиста, когда раздался короткий стук.

— Кто? — спросил я по-русски.

Ответ и не понадобился. В помещение вошёл Миша, поддерживая Рота под здоровый локоть. Связанные руки немца скрывал наброшенный плащ. На рукаве и воротнике Тарасова темнела кровь.

Он втолкнул Рота в кабинет, закрыл дверь и наконец отдышался:

— Твою мать… эти приключения… ой.

— Справился же? — уточнил я.

— Как и ты. Проверяющий вернулся и полез под плащ. Пришлось убрать. Дежурный вышел на вскрик — тоже. Рот показал заднюю лестницу, так и поднялись. Остальные пока ничего не поняли.

После был момент истины. Рот смотрел на Шварца, Шварц — на него, и, казалось, между ними пролетела искра.

— Герр Шварц, — кивнул Рот. — Рад лично познакомиться с вами.

— Рот?

— Всё верно.

— Всё, ротики закройте, голубки, — оборвал я их диалог. — Ген, разберись с телефоном, глянь, нужно ли его резать и…

— А это кто? — Гена, кажется, не слышал меня. Он указал рукой на связиста, которого я связал. Видимо, до этого он просто не обратил на него внимания.

— Немецкая глотка, которая нужна для радиоприказов, — ответил я. — Живой, короче.

— И этот? — Тарасов кивнул на Шварца. — Тоже? Не слишком ли много пленных? Нам бы этих…

Ему было не суждено договорить. Потому что в этот момент всё изменилось. Краузе стоял в углу и плакал, не иначе. Рот пялился на своего «коллегу», Шварц — на него, но во дворе происходило нечто иное.

Сначала до меня донёсся рёв двигателя. И он, сволочь, приближался. После… голоса.

Я рванул к окну и выглянул наружу, насколько это вообще было возможно. Во двор въезжал новый грузовик. Он начал поворачивать к северной стене — туда, где стоял наш «Опель».

Самой машины отсюда видно не было, но я и так понял самое главное:

— Миша, где проверяющий?

— Чё?

— ТЕЛО ГДЕ⁈

Я обернулся, посмотрел на ничего не понимающего Тарасова, затем на Рота. И именно последний ответил:

— Проверяющий — в кузове. Дежурный — в дежурке.

— Оба мертвы?

— Оба.

«Сейчас водитель нового грузовика заглянет в дежурку. А кто-нибудь из солдат откинет тент и найдёт тело своего.»…

Мне не нужно было ничего парням говорить, они и сами всё поняли. Сидоров, увидев мой кивок, тут же ринулся к бумагам, которые я не сжёг. За полминуты, не больше, сунул в вещмешок серую папку с чёрной полосой и журнал Шварца. Он торопился, и по его лицу было видно — понимал, что сейчас будет.

На адреналине, казалось, был не только я, но и Миша с Геной. Тарасов ухмылялся и сжимал кулаки. А вот с немцами было сложнее.

Шварц сидел в кресле, привязанный за руки к подлокотникам, и смотрел на меня с открытой ненавистью. Я только что похерил всю его работу! И сделал это очень… сильно. Он пытался распрямиться, потянуть плечи, но шторный шнур держал крепко. Шварц следил за руками Сидорова, и глаза его бегали от папки к журналу. Он запоминал, что уносят. Я видел это по тому, как дёргался его взгляд… но неужели он думал, что останется в живых? Неужели думал, что ему это как-то поможет?

Хотя… в живых… да, пожалуй, его следовало оставить.

— Миш, — я кивнул на дверь. — Ты когда поднимался, что было внизу?

— Да ничего особенного. Проверяющего в кузове оставил, дежурного — в дежурке. Остальные пока ничего не поняли, но кабинеты я не проверял, когда к вам поднимался…

— Как думаешь, откуда подмога?

— Да откуда мне знать…

— А проверяющего в кузове хоть прикрыл?

— Кровищи много, — буркнул Рот, но тут же закрыл свой хавальник после взгляда Тарасова.

Со двора донёсся окрик. Потом второй — резче и громче. Кто-то из прибывших уже подошёл к нашему «Опелю».

Миша резко рванул из кабинета.

Зачем? Ну… было понятно, зачем… я не стал его останавливать, понимал, что сейчас он будет выигрывать нам время. Через минуту стоящий у окна Краузе доложил:

— Люди из грузовика у вашего «Опеля». Один поднял тент…

Со двора донёсся новый крик. Двое солдат бросились к бронемашине, стоявшей под каштаном. Хлопнули люки, двигатель кашлянул и взревел.

— Броневик заводят, — сказал Краузе, не оборачиваясь. — Разворачивают башню.

В ту же секунду послышался выстрел. Я подбежал к окну, выглянул и чуть-чуть… охренел. Бронемашина, ещё недавно мёртвая, уже ожила. Башня медленно ползла, ствол поднимался, и дуло смотрело прямо на окна второго этажа. Чуть ниже, у капота броневика, лежал часовой. Тарасов достал его первым выстрелом, когда тот потянулся к карабину.

— Нужно уходить, — сказал я. — Но… не так, как Миша.

Краузе кивнул мне, мол, пойдём покажу. Я оставил Гену с пленниками и вскоре увидел в соседнем помещении балконную дверь. Она вела на узкий балкон, опоясывавший второй этаж со стороны двора. Перила были чугунные, кованые, ещё довоенные. Так что держались крепко. С балкона спускалась деревянная лестница в узкий проход между комендатурой и соседним зданием… которое, кажется, было бывшим жилым домом.

— Там — южные дворы, — сказал Краузе. — Если пройти проходом до конца, выйдешь к булочной.

— Откуда знаешь?

— Я три месяца сдавал доклады в этом здании, — он поморщился, переступив на раненую ногу. — Каждое утро.

Мы вернулись в кабинет Шварца. Сидоров срезал шторный шнур, которым его руки были притянуты к подлокотникам, и стянул запястья за спиной. Потом перехватил щиколотки верёвкой. Я заткнул Шварцу рот полосой ткани и завязал её на затылке.

Роту развязали: с перебитой кистью и связанными запястьями он на внешней лестнице не удержался бы. Левая рука, перебинтованная, осталась на перевязи.

Когда закончили, Шварц сидел на полу и смотрел на меня снизу вверх. Глаза его были спокойны.

Этот ублюдок явно уже просчитал несколько вариантов и выбрал тот, который его устраивал. Это мне не нравилось. Связанный враг с таким лицом — это бомба с часовым механизмом… знал он что-то, сука такая…

— Стас, — Сидоров тронул меня за локоть. — Тарасов чё там вообще делает?

Через секунду послышались две короткие очереди. Потом третья — длиннее, с оттяжкой. И кто именно стрелял — неизвестно.

— Даёт нам время, — ответил я, выглядывая в окно. — Палит по колесу и смотровой щели.

— Зачем по щели-то? — удивился Сидоров.

«Боже, что за глупые вопросы?»

— Обзор глушит. Всё, погнали! Нехрен здесь больше стоять!

Мы вывели Шварца на балкон. Впереди шёл Краузе. За ним Сидоров, с вещмешком на плече, вёл связанного Келлера. Рот шёл следом, всё время у меня на виду, ну а Шварца я тащил за воротник — шёл он плохо, ноги были связаны в щиколотках, и каждый шаг превращался в короткий прыжок. Снизу, из двора, башня броневика дёрнулась, и я заорал что есть мочи:

— Тарасов! Не высовывайся! Мы с южной стороны!

Он не ответил, но очередь изменила ритм — короче, точнее. Я успел заметить, как пули высекли искры из смотровой щели броневика. Водитель внутри дёрнул машину назад, левое переднее колесо просело. И это было хорошо! Теперь броневик точно не уедет… а если и поедет, то будет медленно ползти!

Увидев, что броневику вообще не до нас, я первым спустился по деревянной лестнице, после чего Сидоров стал опускать Шварца следом на верёвке, пропущенной под мышками. Связанные ноги соскальзывали со ступеней, и на каждой остановке он хватал ртом воздух. Краузе спустился следом, держась обеими руками за перила и бережно ставя раненую ногу. За ним — Келлер и Рот. Сидоров сошёл последним.

Внизу, в проходе между зданиями, нас уже ждал Тарасов. Он стоял у угла, прижавшись спиной к стене. Видимо, спустился той же задней лестницей, которой Рот провёл его наверх. МП-40 — в руках, стволом к двору. Лицо было в пороховой гари, поту и пыли.

— Уходим, — бросил он. — Броневик цел, но колесо я спустил. Они сейчас развернут башню к проходу, и тогда…

Присев, я перерезал путы на щиколотках Шварца, оставив на нём верёвку, пропущенную под мышками.

Я посмотрел вдоль прохода: нас ждал узкий коридор, метра два в ширину, между глухой стеной комендатуры и тыльной стороной жилого дома. В конце была калитка, потом двор, ну а там… город. Город, в котором каждая улица простреливалась, каждый перекрёсток перекрыт патрулём, и где-то за углом могла стоять ещё одна бронемашина, о которой нам не было ничего известно.

— Ген, — я повернулся к нему. — Передай Келлера и Рота Тарасову. Я забираю Краузе и Шварца.

Сидоров кивнул, подтолкнул Келлера к Тарасову. Радист споткнулся и упал на колени. Тарасов поднял его за шиворот, как котёнка, и поставил на ноги. Келлер был со связанными за спиной руками, так что шёл тяжко, сгорбившись и втянув голову в плечи. Но хотя бы не сопротивлялся и не пытался бежать. Из всех наших пленных он выглядел самым жалким — мокрый от пота, бледный, с дрожащим подбородком. Но он знал позывные, устройство сети и порядок проверки приказов. Бросать такой источник я не собирался.

— Тарасов, — я посмотрел капитану в глаза. — Ведёшь Келлера и Рота. Сидоров идёт с тобой, несёт вещмешок с папкой и журналом. Рот покажет южные дворы — он их знает.

— А ты? — Тарасов прищурился.

— Я беру Краузе и Шварца. Создам ложный след.

— Куда?

— В сторону Тельмана.

— К твоему старому дому?

— Не к дому. До первых дворов, потом срежу к нижним огородам. Пройдём по грязи, одну калитку оставлю открытой. Пусть погоня решит, что я потащил пленных туда. Вы с Ротом идёте к южной окраине. Встретимся у нижних огородов. Если не встретимся через десять минут — каждый уходит сам.

Тарасов посмотрел на Краузе, который коротко кивнул и увёл взгляд в сторону.

— Стас, — Тарасов понизил голос. — Ты реально хочешь пойти один с двумя пленными?

— Шварц связан. Краузе безоружен, ранен и нужен мне, чтобы не влезть в новый пост. Тебе нужны Рот, Келлер и Гена с документами. Иначе одна из групп останется без проводника. Разойдёмся всего на десять минут.

Тарасов задержал на мне взгляд, потом кивнул. Не согласился — принял.

— Рот, — я повернулся к нему. — Ты эту местность знаешь, веди людей по южным дворам. Понял? В обход своим, если знаешь примерные точки их дислокации.

Рот стоял, привалившись к стене. Руки у него были свободны. Левая рука, перебинтованная, висела на перевязи. Он посмотрел на меня, потом на Сидорова, потом на Тарасова.

— Двор булочной, — сказал он наконец. — Через проход между оградами. Я ходил там, когда проверял патрули.

— Веди. Тарасов — за ним и следит за обоими. Сидоров — замыкает с вещмешком и держит Келлера под руку, чтобы тот не тормозил.

Рот оттолкнулся от стены и пошёл.

Потом я повернулся к Краузе и Шварцу.

— Идём. Другой дорогой.

С улицы, куда мы вышли через калитку, стрельба у комендатуры звучала глуше. Немцы стреляли наугад, не получая ответного огня. Но я знал: через пять минут, может, через десять, двор комендатуры заполнят люди, когда они поймут, что противника там уже нет. И они пойдут по нашему следу.

Первые два двора я прошёл так, чтобы этот след нашли: вывел пленных на раскисшую землю, оставил одну калитку распахнутой и повернул в сторону Тельмана. У третьего сарая срезал вправо, на сухую межу к нижним огородам.

Я вёл немцев цепочкой: впереди шёл Краузе, за ним — Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал, держась за заборы. Шинель его промокла, повязка на голени набухла. Он не жаловался, только шипел сквозь зубы, когда неловко ставил ногу.

Шварц молчал: полоска ткани, затянутая у него между зубами, превращала каждый звук в сдавленный стон.

Мы шли дворами, которые я помнил и по своей прошлой жизни, и по памяти Станислава Ковальчика. Дальше вело уже его тело: в нужных местах я сворачивал раньше, чем успевал подумать.

Я провёл пленников мимо задней стены булочной, затем через калитку и мимо кирпичной печи, от которой тянуло хлебным духом и золой. Потом мы прошли сарай с просевшей крышей и дверью на одной петле. За ним был проход между огородами, шириной в полшага и заросший крапивой по пояс. Краузе продирался сквозь неё, ругаясь сквозь зубы, а Шварц, связанный, просто не мог идти, и я чуть ли не нёс его, как носильщик носит мешок, за ворот, согнувшись и держа на весу.

У колодца мы остановились. Я посадил Шварца у сруба, а Краузе на перевёрнутое ведро. Сам встал за угол сарая, чтобы видеть оба конца двора.

Отсюда, из глубины двора, улица не просматривалась, но слышна была отлично. Первым делом я услышал шаги. Их было много, и они были тяжёлые… потом послышались короткие немецкие команды…

«Сука… патруль? Уже?»

Но они шли, а не бежали, что давало нам время на манёвр…

Краузе повернул голову на звук.

— Усиленный взвод, — прошептал он. — Резервная группа. Они размещаются рядом с комендатурой…

— Сколько там людей?

— Двадцать… наверное, а может, и больше!

— Значит, не патруль?

В моём последнем вопросе теплилась надежда: вдруг они вышли не за нами, а идут туда, где была стрельба? По шагам направление не понять.

— Не патруль. Но они идут сюда, к южным дворам. Они знают, что вы ушли через проход.

Твою же мать…

Я выглянул. Между заборами, в просвете, видел край дороги. По ней, гуськом, шли каски. Много. Краузе был прав — не патруль, а подразделение. Комендант поднял резерв, и резерв шёл по нашим следам.

А Рот вёл Тарасова, Сидорова и Келлера где-то в этих же дворах, может, в трёхстах шагах отсюда, может, ближе. Если резерв и группа Тарасова пересекутся — стрельба начнётся во дворе, среди домов, среди людей, и тогда…

Из-за угла дома вышла женщина. Она несла ведро и направлялась к колодцу за водой. За её подолом, держась за юбку, шагал мальчишка лет пяти. Следом — девочка поменьше, с куклой из тряпок.

И тут она увидела нас. Сначала меня, в немецком кителе. Потом — Краузе, в офицерской шинели. Потом — Шварца, связанного, у колодца.

— Божечки… — прохрипела она и выронила ведро. — Божечки, спаси…

Я сделал шаг в её сторону, но она тут же отшатнулась, прижала детей к юбке. Мальчишка поднял голову и смотрел на меня снизу вверх.

— Тихо, — сказал я по-русски. — Не немцы. Детей в дом и закройтесь. По улице идут солдаты!

Женщина смотрела на китель, на погоны, на повязку, потом на лицо. И…

Она всё прекрасно поняла!

— Не выходите, пока не стихнет, — сказал я. — Здесь сейчас будет солдат двадцать, не меньше! Не дай бог вы им попадётесь!

Она быстро подобрала ведро, схватила мальчишку за руку, рыкнула на девочку и повела к дому. Калитка за ними закрылась, и я услышал, как лязгнул засов.

С одной стороны, я спас её от гнева солдат, а вот с другой… не дай бог будет допрос… и она скажет, что слышала русскую речь человека, который был в немецком кителе. А также расскажет про связанного у колодца… скажет, что нас было трое и куда мы пошли.

Чёрт…

Я обернулся к Шварцу. Тот смотрел на закрывшуюся калитку и, кажется, тоже всё понял.

— Встал, сука, — я рванул его за ворот. — Пошли, тварь!

Мы двинулись дальше, через огород, мимо грядок с капустой, мимо пристройки, где пахло куриным помётом и сырыми дровами. Я вёл их знакомым ходом, через дворы, сараи, межи.

Перед спуском к нижним огородам, где проход между грядками сужался до тропы, я остановился. Шаги на улице стали громче: резерв выходил на параллельную улицу. Если пойти прямо, мы окажемся у него за спиной. Стрелять нельзя: первый же выстрел запер бы нас между резервом и комендатурой.

Можно было свернуть к южной окраине и вообще с ними не встретиться, но мы потеряли бы пять минут.

И тут я услышал немецкие слова. Тихие… быстрые, и… сука, с тем самым гортанным выговором, который я уже слышал и в лесу, и по линии, и в коридоре комендатуры.

Я посмотрел на Шварца и даже не сразу допёр, что он пытается что-то сказать сквозь кляп — не себе, а мне. Он хотел, чтобы я услышал.

Я наклонился к нему и стянул кляп на шею.

— Что?

Он повторил. Я разобрал два слова: «Südhöfe». Южные дворы. И ещё — «teilen». Разделить.

— Чего?

— Мы сейчас выйдем на наших! Рот проведёт твоих людей сюда же… понимаешь?

— И?

— Рот не знает, что дальше по дороге — три заставы. Они новые… так что сейчас мы встретимся.

— И? — повторил я.

— Что и? — он начал злиться. — Надо опять разделиться, понимаешь? И не уводить преследователей, а просто спрятаться двумя разными группами!

Я выпрямился и посмотрел на него. Он смотрел в ответ… и тут меня что-то колотнуло:

«А ведь ты неспроста хочешь разделения…»

Он явно понимал, точнее, знал, что сейчас мы опять встретимся с «моими», и хотел, чтобы этого не произошло. Почему? Он боялся Рота? Или Тарасова? Или была какая-то другая причина, которую я не мог понять?

И тем не менее разделяться было паршивым решением…

— Что ты задумал?

— Твой боец тебя не слушает, — спокойно произнёс Шварц. — Рот хитрее тебя, и он заведёт тебя в ловушку, где тебя наконец поймают.

— Ты можешь говорить всё что угодно, лишь бы остаться в живых.

— Я-то останусь, — улыбнулся Шварц. — Но мне без разницы — в роли охотника или дичи. А герр Рот — именно охотник. Он уже сделал всё, чтобы ты доверял ему. Он уже знает, куда тебя завести и как…

«Что за…»

И тут из-за угла сарая, откуда вёл проход к южным дворам, вышел Рот. Я вздрогнул. Он появился бесшумно, как тень, и встал передо мной. За ним — Тарасов, ведущий Келлера, и Сидоров с вещмешком.

— Тарасов, — я не стал удивляться. — Как вышли?

— Рот вывел, — Тарасов кивнул на немца. — Через двор булочной. Обогнал вас другой стороной. Там дальше была застава… так что… прости, встретились раньше, чем нужно.

— Резерв видели?

— Да! Они идут по параллельной улице… минут пять — и будут здесь.

— Рот, — я повернулся к нему. — Как нам выйти? Ты знаешь?

— Он знает, — кивнул Рот на Шварца. — Он слышал, куда мы пойдём. Он знал, что по дороге будут новые заставы… так что…

— Руку? — тут же оживился Тарасов. — Или ухо отрезать⁈

Тарасов стоял, глядя то на меня, то на свой нож. Ещё, кажется, он смотрел на ухо… и как-то странно ухмылялся, словно услышал то, что так давно хотел услышать. А вот Рот смотрел на нож и кое-что явно понимал: он уже всех достал своими «причудами». Больше никто с ним не собирался играть в «дружбу народов».

— Убери нож, — сказал я.

— Чего⁈

— Убери, Миша!

Он не стал со мной спорить, но всем своим видом показывал — ему очень не понравилось моё решение. Когда нож ушёл за пояс, Тарасов отступил на шаг и отвернул голову.

— Шварц только что пытался нас рассорить, — я заговорил на русском и повернулся к Роту. — Что ты мне на это скажешь?

Рот ответил не сразу. Он перевёл взгляд со Шварца на меня, затем обернулся на Тарасова и ответил на русском, видимо, чтобы Шварц ничего не понял. Ну и… мне было плевать.

— Он сказал тебе, что я заведу тебя в ловушку?

— Он сказал, что ты хитрее меня и знаешь, куда меня завести.

Рот чуть шевельнул левым плечом — тем, на котором висела перебинтованная рука.

— Шварц умеет одно: находить чужой страх и давить на него. Сейчас боится он — и хочет, чтобы боялся ты. Твои люди прошли через двор булочной и вышли к южным дворам. Заставы на дороге новые. Я о них знал. Поэтому повёл другой стороной.

— Почему не сказал заранее?

— Потому что ты не спрашивал. Ты сказал: «Веди». Я вёл.

Я посмотрел на Шварца. Лицо у него было усталое… он слушал нас и, хоть не понимал ни слова, догадывался: его последняя попытка хоть как-то выйти из воды сухим — провалилась. У него не получилось рассорить меня и Рота.

Хотел ли он, чтобы я просто убил его? Не знаю…

— Ладно, — я повернулся ко всем. — Разберёмся позже. Сейчас у нас другая проблема: резерв. И если он застанет нас… всё, что мы сделали — полетит к чёртовой матери. Так что — сваливаем.

— Куда? — спросил Тарасов.

— Ко двору, который я знаю. Тут близко — два поворота и проход между огородами. Я там вырос. Каждый закоулок помню.

Тарасов посмотрел на меня так, будто я сказал нечто странное. Может, оно и было странно — командир партизанской группы, который тащит четырёх пленных через дворы родного города, в котором его ищет весь гарнизон. Но мне было плевать на то, как это выглядело со стороны. Мне нужно было укрытие, и я знал, где его искать.

— Погоди, — я остановился, прежде чем мы двинулись. — Шварц, — я повернулся к нему. — Ты говорил про новые заставы. Откуда ты про них знаешь?

Шварц смотрел на меня исподлобья. Но, сволочь такая, он не сразу решился ответить. Глянул в сторону Рота, а тот, в свою очередь, не сводил взгляда с Тарасова. Миша как будто бы понял, что его «основная цель» не должна слышать вопроса и ответа раньше времени.

— Утренние распоряжения, — прохрипел он. — Фогт подписал приказ о расстановке трёх новых застав. Я читал его утром, до вашего прихода. Южная — у булочной, западная — у монастырского двора, третья — на перекрёстке Замковой и Бригидской.

— Рот, — я отошёл от Шварца и кивнул Тарасову. — Заставы… где ты их видел?

— Один пост — своими глазами, — Рот ответил без паузы. — У булочной, когда мы шли через двор, я видел часового у стены и ещё трёх солдат на мешках.

— Где пришлось повернуть?

— Там же у булочной и повернули… прямо дороги не было, так что мы свернули вправо, в проход между оградами.

Я посмотрел на обоих. Шварц ссылался на бумаги — это можно было проверить, но не сейчас. Рот ссылался на то, что видел сам. Их ответы совпадали только в одном: обычный южный выход закрыт. Всё остальное — рассуждения Шварца о предательстве Рота — оставалось попыткой рассорить конвой. Мне сейчас было достаточно того, что дорога, по которой мы шли, действительно перекрыта. Проверять остальные заставы ногами у нас не было ни времени, ни людей.

— Сидоров, — я обернулся. — Что с улицей?

Гена выглянул за угол и тут же убрался обратно.

— Головной солдат резервной группы, — сказал он шёпотом. — Сворачивает с улицы к колодцу. Один.

— Далеко?

— Шагов тридцать…

— Уходим. Сейчас.

Я снова затолкал Шварцу тряпку в рот и затянул узел на затылке.

Я двинулся первым. За мной шёл Краузе, следом — Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. И… верёвку держал я сам. Этого перца нельзя было потерять… не то чтобы я не верил своим, но вот внутренне… именно мне хотелось вести этого урода. Следом шёл Тарасов, который вёл Келлера. Сидоров замыкал с вещмешком. Рот шёл между мной и Тарасовым — без верёвки, но в пределах досягаемости. У него всё же был небольшой процент доверия… пока что.

Мы двинулись проходом между двумя глухими заборами. Самым забавным было то, что моё тело, точнее, память тела, реально знало этот проход: между забором из шлакоблока и стеной старой конюшни, по тропе, заросшей подорожником. Каждую яму, каждый скос доски, каждый камень… тело помнило! Поэтому я тупо шёл и не думал, куда. Всё было машинально!

На одной из «остановок», где нам пришлось пропускать двух солдат мимо нас, я сделал ещё кое-что. Подвязал ноги Шварца на щиколотках, ровно так, чтобы он мог шагать. Конец верёвки я оставил у себя.

— Миша, Келлера не упускай. Дёрнется — скрутишь, но не убивать, ясно?

Тот лишь молча кивнул. И тут за спиной хлопнула калитка того двора, где я говорил с женщиной у колодца. Мы замедлились, но не услышали, что там было. А я отчётливо понимал, что она явно разговаривала с солдатами. Так что мы ускорились, дабы нам не начали палить в спины.

Следующий поворот вывел нас в узкий проход между двумя каменными заборами. Память вновь услужливо подкинула мне воспоминание: Стас лазил через этот проход поздно вечером, когда мать запирала дверь и не хотела пускать. Он перелезал через забор, спускался по водосточной трубе и попадал на кухню через заднюю дверь.

Мы прошли гуськом и вышли к дому…

К моему дому — дому Станислава Ковальчика…

И, казалось бы, всё, есть место для укрытия, но тут судьба кое-что подкинула. Дверь оказалась заперта изнутри. Я толкнул её плечом, и она не поддалась. В щель было видно, что кто-то заложил с внутренней стороны доску…

— Что такое? — поинтересовался Сидоров.

— Внутри кто-то есть, — прошептал я в ответ.

— Немцы?

Я повернулся, посмотрел в его лицо. Вопрос был не таким уж глупым: внутри мог сидеть немецкий постоялец или кто-то из патруля. По одной доске на двери ничего не поймёшь.

Понимая, что нет времени на объяснения, я трижды постучал в дверь. Коротко, но громко. Нам никто не ответил, но я услышал шорох: кто-то подошёл к двери и встал за ней. Шёл — на цыпочках.

Я постучал ещё раз и, наконец, послышалось.

— Кто там? — голос был тихим и принадлежал женщине, и он был… со знакомым польским акцентом.

— Откройте, — сказал я. Потом, подумав, добавил: — Пожалуйста.

— Я уже всё отдала, — голос стал погроме. — Вчера всё отдала! Молю вас, отстаньте! Уходите!

Она приняла нас за немцев или за полицаев. Я был в немецком кителе, за мной — люди в немецкой форме. Она не видела моего лица и не собиралась открывать.

— Марта, — я назвал имя, которое всплыло из памяти Ковальчика не сразу, а как в башке что-то щёлкнуло, уж больно знакомый был голос. — Марта, это Стас. Стас Ковальчик! Открой, пожалуйста, дверь в мой дом!

Ответ послышался не сразу… я уж было подумал, что память меня «подколола» и выдала просто что-то знакомое. Но через пару секунд после этой мысли послышался скрежет. Доску явно отодвигали. Затем дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щели появилось лицо. Это была женщина лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы, убранные под платок, серые глаза, усталое, осунувшееся лицо. Она смотрела на меня и пыталась узнать.

— Стас? — переспросила она.

— Я, — кивнул я. — Впусти, побыстрее!

Она открыла дверь шире, и я шагнул через порог. Первым делом я увидел кухню. Она была почти такой, какой Ковальчик помнил: печь, стол, лавка, шкаф с посудой. Только занавески — другие. И на столе было то, от чего у меня… волосы дыбом встали. Там лежали серые немецкие мундиры, разложенные в ряд, с отпоротыми подкладками. Рядом лежали нитки, иголки, катушки, ножницы. И… огромная швейная машинка. Марта увидела немцев за моей спиной и отшатнулась. Она схватила доску и попыталась снова заложить дверь.

— Стас, нет! — она замотала головой. — Ты… с кем ты?

— Эти уроды со мной, пленные… не надо бояться!

— Пленные? — она перевела взгляд с Краузе на Шварца, с Шварца на Рота, с Рота на Келлера. Я понимал, что она чувствовала: вчера у неё были немцы, которые забирали, и сегодня — немцы, которые пришли снова.

— Марта, — я взял её за плечо. — Пожалуйста, услышь меня. Это я, Стас. Я не обманываю!

Она смотрела на меня и прищурилась. Тут не нужно было быть провидцем, чтобы понять: того меня, которого она знала, уже нет. Ибо тело прошло через многое.

— Боже, — она выпустила доску. — Стас… какой ты…

— Потом, — я мягко отодвинул её от двери. — Потом поговорим. Впусти нас!

Марта отступила. Я махнул рукой и ввёл Шварца. Следом Тарасов провёл Келлера. За ним — Сидоров с Краузе. Рот вошёл сам, молча, и стал у стены.

Краузе не смог пройти, швейная машинка стояла на проходе… она была тяжёлая, чугунная, на массивном основании, и Краузе с его раненой ногой просто не мог перешагнуть.

— Марта, — я повернулся к ней. — Машинку нужно отодвинуть. Поможешь?

Она посмотрела на меня так, будто я попросил её поджечь дом. Машинка была её жизнью — работой, едой, способом выжить.

— Стас, это… я не могу. Я…

— Да боже, просто передвинуть, я ж не забираю её!

Я подхватил тяжёлое основание обеими руками и потянул вбок. Марта схватила машинку с другой стороны, и мы отодвинули её к стене. После чего проход освободился.

Я успел только отпустить основание, как кашель согнул меня пополам. На рукаве осталась розоватая полоса. Я вытер рот, выпрямился и махнул Сидорову.

Сидоров провёл Краузе, усадил его на лавку. Тот вытянул ногу и откинулся к стене, закрыл глаза. Шварца усадили в углу. Тарасов проверил верёвки, затянул кляп плотнее и сел рядом. Келлера опустили рядом с Краузе. Рот остался у двери.

Разговаривать приходилось вполголоса. За окном, на улице, двигались солдаты, мы слышали шаги, обрывки команд, лязг карабинов. Головной дозор резервной группы шёл по нашей улице.

Марта стояла у печи и смотрела на нас.

— Марта, — я старался говорить ровно, выдирая из памяти обрывки воспоминаний бывшего владельца тела. — Ты живёшь с отцом, верно?

— С отцом, — она кивнула. — Юзеф. Он в подполе. Прячется, когда по улице идут солдаты.

— Сколько вы тут?

— С самого начала… почти… ты же видел наш дом?

Я задумался и вспомнил: да, в первый день войны, когда я возвращался за дедушкой и сестрой, их дом был… в печальном состоянии. Его тупо разбомбили.

— В общем… мы недолго блуждали… твой дом пустовал… мы видели, как ты ушёл… поэтому перенесли машинку и поселились. Ждали, когда ты вернёшься.

— Я вернулся.

— Вижу, — она обвела взглядом кухню, немцев, меня. — Только не таким я тебя представляла.

— Каким?

— Без немцев, — она сказала это просто и жёстко.

Я не стал спорить. Она имела право на каждое слово. Я был хозяином этого дома, который ушёл и не вернулся вовремя, и она жила в его стенах, чинила чужие мундиры, кормила отца и ждала. Хозяин пришёл и привёл четырёх немцев.

— Они уйдут, — сказал я. — Все уйдут. Но мне нужно немного времени.

— Сколько?

— Полчаса. Может, меньше.

Она посмотрела на мундиры на столе, на нитки, на машинку у стены. Потом — на дверь, за которой ходили солдаты.

— Если они найдут тут пленного офицера, — она кивнула на Шварца, — оправдываться будет некому. Ни тебе, ни мне.

— Понимаю.

— Тогда пусть твои вооружённые уходят через заднюю сторону. Через сад. Там калитка, выходит в переулок. Если патруль найдёт их здесь — нам конец.

— Согласен, — я кивнул. — Уходим через сад. Но сначала — вода и место, где можно перевязать Краузе. Тарасов, проверь задний выход.

Тарасов встал, бросил взгляд на Шварца — проверил кляп, узлы — и вышел через дверь в сени. Я слышал его шаги: сначала по доскам, потом по земле.

Вернулся он через минуту.

— Калитка открывается. За ней переулок, пока пусто.

Я оставил его в кухне с Ротом, Шварцем и Келлером, а Сидоров помог Краузе перебраться в горницу и усадил у стены.

Марта налила воду в жестяную кружку и поставила на стол.

— Пей, — сказала она. — Ты выглядишь хуже, чем твой пленник.

Горница была маленькая, с одним окном, заколоченным досками снаружи. Ковальчик помнил: отец забил его после того, как в окно бросили камень. С тех пор в горнице всегда стоял полумрак.

Сидоров разложил на полу то, что вынес из комендатуры. Он делал это молча, аккуратно, лист за листом. Я сел рядом и начал разбирать.

Среди того, что мы забрали, была масса всего интересного, но я… зациклился только на одном документе: на журнале Шварца, в который он вписывал данные по квадратам, постам и патрулям.

Я раскрыл журнал. У Шварца был очень аккуратный почерк, так что с моими познаниями письменного немецкого проблем не было. Не было этих тупых букв, которые написаны были через жопу, и хрен бы…

— Так, приведи Келлера, — велел я Сидорову после пяти минут изучения.

Вскоре радист опустился на пол, привалившись к стене, и смотрел на журнал молча.

— Келлер, — я перешёл на немецкий. — Сегодняшняя суточная таблица где?

— Осталась в аппаратной, — ответил он без запинки. — Вы бросили её в огонь вместе с шифровальными блокнотами.

— А завтрашняя?

— В железном ящике.

— Который я сжёг.

— Да, — он опустил взгляд.

— Значит, от имени Шварца мы больше ничего не передадим?

— Из этого поста — нет. Без таблицы и контрольных листов И-3 не примет передачу.

Я закрыл журнал. Приказ выполнен — отмена подтверждена, авианалёт отменён. Журнал Шварца содержал данные по всем постам, маршрутам и системе связи. Это был чертёж вражеской машины, и каждый лист в нём стоил дорого.

— Сложи обратно, — я протянул журнал Сидорову. — Всё — в мешок.

Гена собрал бумаги, затянул горловину и сел, привалившись к стене.

Тарасов ввёл в горницу Шварца и Рота. Шварца посадил в углу, Рота оставил у двери, а сам встал так, чтобы видеть обоих.

В дверном проёме появилась Марта. Она принесла отцовскую рубаху — старую, выстиранную, из грубого полотна, и чистую полосу ткани. Протянула мне.

— Вот. Рубаха отца, и это… на ногу.

Краузе, сидевший на полу, поднял голову. Он посмотрел на Марту и заговорил по-немецки, тихо, с тем почтением, которое у немцев появляется, когда они обращаются к женщине:

— Спасибо вам. Вы очень добры.

Марта посмотрела на него. Потом — на его повязку, на его лицо. И ответила по-немецки. Чисто, почти без акцента — только отдельные твёрдые согласные выдавали польское происхождение:

— Пожалуйста. И перестаньте пачкать пол кровью, я устала его намывать.

Краузе опешил, потом его губы едва заметно дрогнули, и он отвёл взгляд. Учитель истории из Франкфурта улыбнулся, потому что польская портниха, чинящая немецкие мундиры в чужом доме, сделала ему замечание на его родном языке.

Шварц, сидевший в углу, попробовал обратиться к ней как старший — глухо, сквозь кляп, но с той интонацией, к которой он привык в комендатуре. Марта не дослушала. Она забрала чашку, которую собиралась поставить возле него, и отдала Келлеру. Шварц замолчал.

Вот тут я кое-что увидел и понял. На столе стояла недоеденная холодная картошка, три штуки, в жестяной миске, с потемневшими краями. У окна стоял узел, уже явно собранный, перевязанный верёвкой, готовый к дороге.

— Ты собиралась уходить? — спросил я.

— Собиралась… только не думала, что придётся уходить сегодня.

— Куда?

— К сестре, в деревню.

— А почему сегодня?

— А ты сам как думаешь? — она прищурилась. — Пришёл ты, с пленными… как ты думаешь, когда патруль начнёт прочесывать дома?

Чёрт, вот тут я, конечно, не подумал… но…

— Как вы собирались уйти? — я кивнул на машинку. — Ты же явно её не бросишь?

Ответом был короткий кивок, после которого наступила тишина. Она не торопилась с ответом, поглядывая на моих пленников. Так что… ответ я услышал чуть позже, она шептала мне на ухо:

— Антон Рымша обещал нас вывести…

— Это кто?

— Колесник с улицы Бригидской. Он возит отремонтированные подводы на южную окраину. У него там мастерская… он обещал взять нас с отцом и машинку при ближайшем выезде. Но… придётся обратиться к нему сегодня.

— Рымша далеко?

— Через два огорода, — она говорила с удивлением, словно я должен был это знать. — Стас… из окна же видно…

«Чёрт… не хватало ещё, чтобы она засомневалась во мне… хотя, можно сослаться на контузию, если начнёт спрашивать».

— А ему можно доверять?

Она посмотрела на меня тем взглядом, который бывает у людей, переживших оккупацию.

— Стас, что с тобой? Твой дед же…

— Контузия, — тут же сообщил я. — У меня в башке — просто мясо, не иначе… в памяти… одна стрельба, да убийства врага… прости, я правда мало что помню, а если и помню, то кусками.

Через пять минут разговоров о жизни она отвела меня обратно на кухню и показала, где работает тот самый Антон. Из окна, выходившего в сад, действительно была видна мастерская, которая представляла собой приземистый сарай с двускатной крышей, отделённый от нас двумя огородами.

— Пусть твои люди уведут их отсюда, — она кивнула на пленных. — Стас… поехали с нами? Зачем тебе всё это? Люди… стрельба… пленные… Я знаю место, где нас примут и где мы будем в безопасности.

Я стоял у кухонного окна и смотрел на тот самый сарай с двускатной крышей, где ворота были распахнуты настежь. Да не просто так…

«Твою же ж…»

К этим воротам шли немецкие солдаты. Их было трое, ефрейтор, как я успел определить, шёл впереди, двое за ним, с карабинами на плечах. Шли не торопясь, по-хозяйски, как ходят люди, которые знают, что здесь им никто не посмеет перечить. Ефрейтор указал на ворота мастерской, что-то бросил через плечо, и один из солдат отделился, встал у забора, повернувшись лицом к улице. Второй остался у ворот.

— Марта, — я обернулся. — Солдаты идут к Рымше.

Она выронила полотенце, которым вытирала руки. И по одному выражению её лица было видно: в голове у неё промелькнуло лишь одно…

Всё, конец… никто никуда не поедет…

— Стас… — прошептала она и бросилась к окну, оттолкнув меня плечом.

Я не сопротивлялся. Она смотрела в то же окно, и пальцы её вцепились в подоконник.

— Нет, — она произнесла это ещё тише. — Нет, нет, нет… он же обещал. Нам нужно сегодня… а если…

«Хм, либо это просто проверка, либо он что-то обещал. А может, что-то натворил. Смысл паниковать?»

— Марта, выдохни и послушай меня, — я положил руку ей на плечо. — Сколько ему нужно, чтобы закончить подводы?

— Не знаю! Он сказал — к обеду будут готовы! Три подводы, одна со сломанной осью… и мы завтра… или послезавтра…

Она начала паниковать. Заикаться… трястись… Понимая, что сейчас она могла сделать какую-либо дурость, я развернул её к себе и посмотрел прямо в глаза:

— Я уверен, они пришли за подводами, а не за ним. Он полезный человек, как и ты… понимаешь?

Она начала поскуливать.

— Пожалуйста. Просто успокойся!

— Ты не знаешь, — она аж зарычала. — Ты не знаешь, что они делают, когда им нужно что-то срочное… ты не знаешь, ты не видел!

«Как это не видел? Всё я прекрасно видел…»

— Марта! — мне пришлось её встряхнуть. — Я знаю, что они делают. Я знаю лучше, чем ты думаешь! Но если мы сейчас выскочим туда всем скопом — мы погубим и Рымшу, и себя, и твоего отца. Понимаешь? Просто — успокойся, я сейчас что-нибудь придумаю.

Тарасов стоял в дверном проёме, и по его лицу я видел: он считает ситуацию отстойной. И он был прав. У нас было четверо пленных, двое из которых связаны, один из которых — Шварц, которого ищет весь гарнизон. Соваться таким составом на разведку — это означало подписать себе смертный приговор.

Так теперь ещё солдаты у мастерской колесника, который — единственный человек, способный вывезти Марту с отцом и швейной машиной. А может, и нас тоже… и Мишу не волновала судьба Марты и её отца, я был уверен.

— Огромный риск, — коротко резюмировал Тарасов. — Делать нам там нечего.

— Если что-то случится с Рымшей, — ответил я, не оборачиваясь, — Марта с отцом никуда не уедут. Ни сегодня, ни завтра. Ни вообще. А ещё есть шанс, что он сможет вывести нас всех, понимаешь?

Марта посмотрела на меня. Я видел, как она решала: верить или нет. Потом отвернулась к окну.

— Я должна хотя бы посмотреть.

— Нет, — сказал я. — Ты останешься здесь, со своим отцом, а мы сходим.

— Мы? — Тарасов приподнял голос.

— Все мы!

— И пленные тоже?

Я обернулся, посмотрел на сжатые кулаки Миши и понял: если я сейчас ничего не предприму, у нас будет масса проблем. Поэтому сделал пару шагов в его сторону, оттолкнул его к стене и прошипел на ухо:

— А ты что, не понимаешь ничего? Если мы оставим их здесь, с Мартой, кто-то из этих ублюдков — прирежет её. Понимаешь?

— Мы можем…

— Нет, мы не можем, — перебил я его. — Ладно, если они сами ничего не предпримут, а если, пока нас не будет, сюда нагрянет патруль? Который и так в любое время может прийти. Они её повесят нахер!

— Стас, я…

— Молчи, — более грубо сказал я. — Я не верю ни одному из этих псов. Убил бы каждого, да каждый полезен по-своему. А теперь сам посуди: до мастерской всего два огорода. С этими четырьмя ублюдками мы дойдём до неё за пять минут и при этом не попадёмся на глаза. Есть пути обхода. И если всё хорошо, мы будем знать, сможем ли мы выйти с ними, — кивнул на Марту. — Или нет. Но оставлять их здесь — ни в коем случае!

Тарасов посмотрел на меня так, будто я предложил ему переодеться в балетную пачку и сплясать на комендатуре. Потом посмотрел на пленных — Шварца, связанного, с кляпом; Краузе, раненого, бледного; Рота, который стоял у стены и, кажется, снова считал что-то на пальцах здоровой руки; Келлера, который трясся.

— Четверо пленных, трое вооружённых, — загнул Тарасов. — Через два огорода, мимо немецкого патруля, в мастерскую, где уже стоит немецкий ефрейтор. Стас, ты серьёзно?

— Серьёзней некуда, Миша. Сидоров — на Рота. Тарасов — на Шварца. Краузе и Келлер идут сами. Связанные руки Келлера — под одеждой. Краузе хромает — это даже к лицу: раненый обер-лейтенант возвращается с инспекции. Марта, — я повернулся к ней, — мы идём к Рымше. Если вернёмся — уходим на подводах. Если нет…

— Я не буду ждать, — она сказала это ровно, без эмоций. — Я знаю, что делать, и я пойду с вами!

Юзеф, её отец, появился в дверном проёме горницы. Он был невысоким, сухим старичком, с длинной седой бородой и руками, которые привыкли держать стамеску и рубанок. Он молча посмотрел на меня, на пленных, на дочь. Потом кивнул — один раз, коротко — и вернулся в сени.

Марта подхватила уже собранный узел. Юзеф остался в доме — с машинкой. Если Рымша согласится, вернёмся за ним и машинкой через сад.

— Слушаем меня сюда, господа фрицы, — начал я на немецком, обращаясь к пленным. — Если хоть одна сука… попытается сбежать сейчас, когда мы пойдём, или позвать на помощь, все четверо слягут в яме. Я не стану даже церемониться. Один тявкнул — все трупы.

— Мы и так, — оживился Рот. — Почти трупы.

— Почти, — кивнул я. — Но у вас есть шанс выжить и вернуться в свои дома, — тут я врал.

В общем, меня вроде как все поняли. Через минуту мы вышли через сад. Я шёл первым, за мной Сидоров с Ротом, потом Тарасов, который вёл Шварца на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал следом, придерживая Келлера за локоть. Келлер не сопротивлялся, он давно перестал сопротивляться чему бы то ни было.

Между нашим забором и мастерской Рымши лежали два огорода. Заброшенные, заросшие лебедой по пояс. Я шёл первым, раздвигая стебли руками, и чувствовал, как колючие семена цепляются к немецкому кителю. За мной — вереница людей в чужой форме, с чужими документами, с чужими лицами. Тело помнило этот путь: Стас бегал тут мальчишкой, лазил через заборы, дрался с соседскими пацанами за яблоки. Теперь он вёл группу захвата через те же огороды, и единственное, что связывало то время с этим, — грязь на коленях.

У стены мастерской я остановил всех, разумеется, молча. Одним жестом — поднял кулак вверх, и все замерли.

— Тарасов, — я говорил шёпотом. — Шварца отведи к стене и опусти ему башку. Если эта тварь рванёт — нож по глотке. Только специально не режь, этот ублюдок нужен нам живым, пока что.

Миша кивнул, затем усадил Шварца у кирпичной кладки, спиной к забору, и схватил его за волосы, опуская башку вниз. Келлера посадили рядом. Краузе остался стоять, привалившись к стене: его раненая нога не позволяла сидеть на корточках.

— Сидоров, — я повернулся к ефрейтору. — Этот, — кивнул на Рота. — Твой. Дёрнется, убивай.

— Как всегда, — буркнул Гена.

Я кивнул Марте, и мы двинулись к задней двери мастерской. Дверь была деревянной, с петлями, покрытыми ржавчиной. Я толкнул её, невольно съежился от скрипа… и тут Марта проскочила вперёд, я даже матюгнуться не успел. Но и удерживать её я тоже не мог.

В мастерской пахло деревом, стружкой, дёгтем и конским потом. Пол был усыпан стружкой, опилками и обрезками железа. У дальней стены стояли три подводы: две — готовые, одна — с вывешенным передком и снятым передним колесом. Возле неё, на расстеленной мешковине, лежали колесо, шпонка, гайка и молоток. Под навесом за воротами переступали три лошади: две уже в упряжи, третья привязана к столбу.

Антон Рымша стоял посреди мастерской. Он был широкоплечим мужиком, одетым в кожаный фартук поверх засученной рубахи. Лицо у него было как у кузнеца — крупное, жёсткое, шея — как у быка, не иначе! И он…

Реально спорил с немецким ефрейтором, который стоял у ворот и тыкал пальцем в подводы.

— Drei Wagen! Jetzt! — ефрейтор повторял это уже, судя по всему, не в первый раз. — Jetzt, versteht ihr?

Рымша отвечал по-польски, медленно, с расстановкой, будто разговаривал с умственно отсталым ребёнком:

— Пане офицер, я не могу поставить колесо на сломанную ось. Её нужно сменить, потом посадить колесо, забить шпонку и затянуть гайку.

— …

— На это у меня уйдёт час, а может, и больше! — Он злился, очень сильно злился. — Если я сейчас поставлю колесо на эту ерунду, оно отвалится на первой версте, и ваша подвода перевернётся вместе с грузом! И тогда виноват буду я, пан офицер! А мне оно надо⁈

Ефрейтор побагровел. Он схватился за карабин и сделал шаг вперёд, но Рымша даже не отступил. Он наклонился, поднял с мешковины молоток и протянул его ефрейтору.

— Что, самый умный? Ну тогда попробуй сам, пан. Поставь его, а я на это посмотрю, и даже поддержу!

Ефрейтор посмотрел на молоток, на расколотый конец оси, на снятое колесо. Опустил руку с карабина. Он был солдат, а не колесник, и угрожать стволом сломанной оси было бессмысленно. Подвода не поедет от того, что ты в неё выстрелишь.

— Schnell, — бросил он и ткнул пальцем в своё запястье, где должны были быть часы. — Eine Stunde.

«Максимум час? Ну ладно…»

— Сделаю, что смогу, — ответил Рымша, и по его тону было ясно: сделает столько, сколько нужно, и ни минутой меньше.

Ефрейтор развернулся и вышел к воротам. Встал там, скрестив руки на груди, спиной к улице. Второй солдат остался рядом, а заднюю половину мастерской от них закрывали борта двух готовых подвод. Караулили.

Я выступил из тени за задней дверью. Рымша обернулся на скрип петли, и его рука скользнула к верстаку, где лежал тяжёлый молоток. Потом он увидел Марту.

— Марта? — он опустил руку. — Что ты тут… — и тут его взгляд скользнул по моему кителю, по знакам обер-ефрейтора, по повязке на руке. Молоток снова оказался в руке.

— Пан Рымша, — Марта говорила быстро, тихо, по-польски. — Это Стас. Стас Ковальчик. Он не немец. Он — наш.

Рымша смотрел на меня. Я видел, как он переводил взгляд с формы на лицо, с лица на форму. Потом — на заднюю дверь, в которую, один за другим, проскальзывали Сидоров с Ротом, Тарасов со Шварцем, Краузе, Келлер. Раненые, связанные, в чужой форме.

Рымша опустил молоток.

— Закрой проход, — сказал он Марте, кивнув на заднюю дверь. — Мешковина там, на гвозде.

Марта стащила с гвоздя тяжёлый кусок мешковины и набросила на проём двери. Рымша подошёл, поправил, прижал кирпичом снизу. Потом повернулся ко мне.

— Ковальчик, — он произнёс фамилию так, будто пробовал её на вкус. — Я знал твоего деда… где он?

— Далеко, вместе с внучкой, — сухо произнёс я.

— Это?

— Пленные.

— Только… четверо? А эти…

— Мои люди, — спокойно ответил я. — А четверо пленных пока живы только потому, что нужны.

Он внимательно посмотрел на немцев, потом сплюнул на землю:

— Убил бы… по башке молотом… — Затем посмотрел на меня. — Вы вооружены?

— Да.

— Раненые есть?

— Только среди немцев. Нам нужна помощь…

Я не договорил, ибо Рымша усмехнулся и начал вытирать руки о фартук. Делал это так долго… что я невольно задумался:

«Откажет?»

Потом посмотрел в сторону ворот, где стоял ефрейтор.

— Марту и Юзефа вывезу, — сказал он. — Это я обещал. Но прятать вооружённых и пленных… — он покачал головой. — Нет… ни за какие деньги, Стас. Даже из уважения к твоему старику.

— Хм.

— Что хмыкаешь? — нахмурился он. — Думаешь, я не хотел бы помочь? Хотел бы! Но у меня тут подводы для немецкой армии, у ворот стоят солдаты, а на улице — патруля просто хоть жопой жуй! Если он, — он кивнул туда, куда ушёл ефрейтор, — увидит лишних людей, мне конец! И вам тоже! Ты уже прости, но я жить хочу.

Я не стал спорить и не стал торговаться. Вместо этого задал вопрос:

— Сколько людей нужно, чтобы сдвинуть исправленные подводы? И какая из них должна уйти последней?

Рымша посмотрел на меня внимательнее. Он понял, что я не прошу укрытия — я предлагаю работу.

— Две подводы готовы. На каждую — по одному возчику. Третью… — он посмотрел на снятое колесо. — Третью доделать надо. Она уйдёт последней.

— Возчики есть?

— Были. Убежали, когда солдаты пришли. Остался я один.

— Значит, так. Ты, Сидоров и Тарасов — возчики, по одному на подводу. Я — сопровождающий обер-ефрейтор, везу отставших людей к месту сбора транспорта. Пленные — работники и больные. Краузе, Рота и Шварца спрячем под брезентом, Келлера посадим рядом с грузом в рабочей одежде.

Рымша вытер пот со лба фартуком и посмотрел на ефрейтора у ворот. Тот стоял спиной, смотрел на улицу.

— Он пересчитает каждого, — сказал Рымша. — Он уже потребовал три подводы и по возчику на каждую. Если увидит больше…

— Он увидит ровно столько, сколько нужно, чтобы подводы поехали. Но если он спросит, кто эти люди, — я кивнул на дверь, за которой сидели пленные, — ты скажешь: работники, которых ты нанял для погрузки. Больные — которых везёшь по распоряжению комендатуры. Я подтвержу.

— А если он не поверит?

— Тогда мы уйдём силой. Но я предпочёл бы обойтись без этого.

Рымша долго смотрел на меня. Потом — на Марту, которая убирала инструмент с верстака, рассовывая стамески и молотки по ящикам с той суетливой торопливостью, которая выдаёт страх. Потом — на заднюю дверь, за которой шевелились тени.

— Ты понимаешь, насколько это рискованно? Ты понимаешь, что твои пленные немцы могут подать сигнал?

— Умрут в ту же секунду, — спокойно ответил я. — Они пуганые, и с нами они уже многое прошли. Не думаю, что им безразлична целостность собственных шкур.

— Ладно… но… инструмент, — он показал на ящик у верстака. — Я забираю его с собой. Что смогу унести — унесу, остальное — бросим.

— Договорились.

Я повернулся к остальным.

— Сидоров, Тарасов — на ремонт последней подводы. Помогаете Рымше. Я — в форме, изображаю сопровождающего.

Сидоров кивнул и первым вышел к подводам. Он осмотрел переднюю ось последней телеги, присел, провёл пальцами по расколотому дереву. Потом посмотрел на Рымшу.

— Запасная ось есть?

Рымша, уже тащивший из угла длинный брус, остановился.

— Есть. Вон там, за дровами. Я собирался менять целиком.

— Меняем, — подтвердил Сидоров. — Я помогу.

Гена… в некотором роде, преобразился. Не сразу, конечно. Сначала он стоял и смотрел, как Рымша примеряет запасную ось к подводе, проверяет посадку, качает. Потом снял китель, остался в гимнастёрке и начал работать: подкатил колесо, поднёс домкрат и встал с другой стороны.

Сидоров работал молча и правильно. Рымша, заметив это, перестал проверять за ним и занялся креплением оси.

— Колесо, — он кивнул на снятое колесо, лежавшее на мешковине.

Сидоров подкатил его, развернул и посадил на ось. Рымша проверил посадку, ударил молотком по шпонке, провернул. Колесо встало ровно, без перекоса. Рымша одобрительно хмыкнул и затянул гайку.

— Слесарь? — спросил он Сидорова.

— Бывший механик, — ответил Гена.

— Хорошо. Мне одного не хватало.

Марта тем временем возилась у первой подводы. Она присела на корточки, и в руках у неё оказались ножницы, нитки и иголка — всё это она достала из узла, который принесла из дома. Рымша вытащил из-за дров поношенную рабочую одежду, и Марта быстро распорола несколько швов, прикидывая, что кому подойдёт.

— Марта, — я подошёл к ней. — Что с одеждой?

— На всех хватит, — ответила она, не поднимая головы. — Но кое-что придётся перешить.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. — Переодеваемся. Марта даст тебе куртку.

Марта достала из узла отцовскую куртку, с короткими рукавами. Тарасов посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на куртку.

— Нет, — сказал он.

— Миша…

— Я в этом не пойду. Рукава — по локоть! Я в нём как обезьяна.

Марта, не прекращая шить, не поднимая глаз, протянула ему вторую вещь — платье, тоже из узла, тёмное, потёртое, с пуговицами до горла.

— Тогда платье, — сказала она. — Выбирай.

Тарасов уставился на платье, потом на куртку, потом снова на платье. Сидоров, который в этот момент держал гайку, пока Рымша затягивал болт, фыркнул. Гена отвернулся, но плечи его тряслись.

— Ты, блин, совсем… — начал Тарасов.

— Куртка или платье, — повторила Марта. — Третьего не дано.

Тарасов взял куртку. Влез в неё, с трудом продев руки в короткие рукава. Плечи натянули ткань, и куртка треснула по шву на спине. Тарасов выругался, но тихо. Автомат он завернул в брезент и положил на подводу, под край. Долго стоял и думал, а не зря ли?

Я видел его сомнения, поэтому подошёл и прошептал:

— Ты всегда сможешь его выхватить. Сейчас у нас есть шанс выйти отсюда без стрельбы. Понимаешь?

Он фыркнул, но кивнул.

Шварца и Келлера переодевали по одному: развязывали, стягивали форму, затем снова перехватывали руки спереди и прятали верёвку под рубахой.

Роту и Шварцу досталось кое-что получше: поношенные штаны, рубахи и жилеты. Келлер получил такую же рубаху и такие же штаны, но они были ему велики. Краузе не переодевался, пока что. Его офицерская шинель и форма ещё могли понадобиться для легенды. А вот я… остался в немецкой форме. Я пока что типа обер-ефрейтор, сопровождающий отставших.

— Сидоров, — я повернулся к Гене. — Свёрток с документами и оружием убери под брезент. И следи за ним! Понял? Если кто-нибудь полезет под брезент — кричишь мне. На русском, там уже… можно будет не скрываться.

— Понял…

За Юзефом и машинкой всё-таки вернулись. Когда подводы были готовы, Марта провела Сидорова и Тарасова обратно через два огорода. Юзеф успел снять саму машинку с чугунной станины: мужчины притащили основание, а он с Мартой — машинку и узлы. Рымша уложил всё на первую подводу, между ящиками, и накрыл мешковиной.

После этого я собрал всех. Посчитал, сколько нас в сумме, так, чтобы всё было наверняка… и по итогу, нас, точнее… «моих», было семь. Плюс Рымша, плюс Марта, плюс Юзеф. Итого: десять.

— Рымша, — я повернулся к колеснику. — У Шварца, Рота и Келлера запястья остаются стянутыми. Краузе идёт со свободными руками — ему ещё изображать офицера.

— А если увидят?

— Под одеждой не видно, но, если кто-то из вражеских патрулей рыпнется, мол, проверить и что-то ещё, мы будем стрелять. Это я тебе говорю, чтобы ты знал.

— Может, вы это как-то сами? — протянул было он, но тут увидел физиономию Тарасова. — Ладно… предупреждён — значит вооружён.

— Именно.

Рымша приоткрыл дверь, посмотрел на ефрейтора у ворот. Тот по-прежнему стоял спиной, скрестив руки.

— Мы разделимся, — неожиданно заявил он.

— Почему это?

— Инструмент, — он показал на ящик, уже собранный и перевязанный бечёвкой. — Его я забираю с собой. Ефрейтор потребовал, чтобы я ехал с подводами и остался при немецком транспорте. Я — мастер, мне велено сопровождать.

— И смысл разделяться?

— Да потому, — Рымша говорил тихо, почти шёпотом. — Что он пойдёт за мной! Вам будет проще от этого! Считайте, на старте на вас внимания не будет!

— Меня это не устраивает, — сухо парировал я. — Разделяться из-за одного немца — глупо и бессмысленно.

— Я не хочу участвовать, — только было начал он, как я его перебил.

— Рымша, посмотри на меня! Форму видишь? Я знаю немецкий на отличном уровне, поверь, я смогу этого ефрейтору пояснить, что не его дело соваться к нам!

Он ничего на это не ответил, видимо, понял, что спорить со мной не имело никакого смысла. Так что всё было готово к выходу.

Перед выходом я ещё раз распределил места. Рымша вёл первую подводу: там лежали его инструмент и разобранная машинка. Тарасова я снял с вожжей — оставлять трёх связанных пленных без вооружённого человека было нельзя. Вторую взялась вести Марта, с лошадьми она управляться умела; рядом посадила Юзефа. Последней правил Сидоров. Краузе садился с ним на облучок, а под брезентом оставались Шварц, Рот и Келлер. Тарасов сидел там же и следил за всеми троими. Я должен был идти рядом.

— И что мы делаем? — озадачился Рымша. — У меня путь согласован… вы… куда вас?

— Пока туда, куда едешь, — спокойно пояснил я.

— На склады?

— Да, но если по пути будет безлюдный поворот, сворачиваем, снимаем ефрейтора без свидетелей и всеми тремя подводами уходим на южную дорогу.

— А если не получится? Если безлюдного поворота не будет? Что тогда?

— Тогда не дёргаемся и идём до складов по легенде. Там будем искать другой выход. Сейчас наша цель — покинуть эту точку, и чем быстрее, тем лучше.

Ефрейтор у ворот обернулся на скрип колёса: Рымша выкатывал первую подводу из мастерской.

— Ну и! — ефрейтор топнул ногой. — Готово? Где остальные⁈

— Две готовы, — ответил Рымша по-немецки, с тем же тяжёлым, неспешным акцентом. — Третью загружаю. Пять минут.

— Быстрее! Подводы нужны для вывоза армейского имущества со складов на восточную дорогу! Вы — последний транспорт сегодня!

И ровно в этот момент я вышел к ефрейтору. Рядом со мной шлёпал, точнее, хромал Краузе. Когда нас увидел ефрейтор, он заметно охренел…

— Обер-ефрейтор, — ефрейтор посмотрел на мою форму, потом на Краузе. — Как вы тут…

— Зашли с той стороны, — я махнул за спину. — Я посмотрел мастерскую, вы куда-то выезжаете?

— В центр, на склады, — тут же пояснил тот. — Готовили подводы для нужд армии. А вы… кто это с вами?

— Обер-лейтенант Краузе, — ответил я. — Мы вернулись с инспекции южного сектора, он, — я покосился в сторону Краузе и одним своим взглядом дал ему понять — ляпнет лишнего? Умрёт. — У нас раненые и контуженные, я сопровождаю его и отставших людей к месту сбора транспорта.

— Сборы… ах, нам же по пути! — начал было ефрейтор, но тут же сощурился, словно пытался что-то понять в лице моего пленного.

Понимая, что сейчас может всё сорваться, я кивнул Краузе, и тот начал говорить. Он произнёс ровно те слова, которые мы отработали: инспекция, разрушенный пост, отставшие люди, место сбора.

Казалось бы, всё прошло как по маслу: ефрейтору понравилась наша история, вопросов толком он не задавал. Да к тому же у меня был путевой лист из комендатуры Шварца. Но когда начали вывозить остальные подводы и цеплять их к лошадям, ефрейтор нахмурился. Здесь были лишние люди. И дело было не в нас и моих людях.

— Это кто? — он ткнул пальцем в Марту и Юзефа, которые стояли у второй подводы.

Юзеф держал в руках свой инструмент: стамеску и маленький рубанок, завёрнутые в тряпку. Марта прижимала к груди узел с швейными принадлежностями.

— Возчики и работники, — ответил Рымша. — Мои.

— Слишком много, у нас тут свои, — он махнул рукой на меня. — Так что гражданские тут не нужны. Пускай остаются.

— Пан офицер, — Рымша прекратил запрягать лошадь и выпрямился. — Эти люди помогут… они…

«А что ты ему можешь сказать? Что они свои? Нет, он тебя нахер пошлёт… чёрт…»

Мне срочно надо было что-то предпринять. Я хотел вывести как Марту, так и её отца… и всё складывалось не так, как планировалось…

Ефрейтор тем временем смотрел на Рымшу с неприкрытой злобой. Для него гражданские были мусором, лишним грузом. Да и «он не такси», если у него вообще было понимание этого слова. В целом договора на лишних не было. А ещё его злило то, что Рымша повернулся к нему спиной и продолжил возиться с упряжью.

— Обер-ефрейтор, — он обратился ко мне как к старшему по званию. — Эти люди — с вами?

— Да, — ответил я. — Портниха и столяр. Их велено доставить на склады: её — к ремонту обмундирования, его — к починке ящиков и подвод. Инструмент при них. Обер-лейтенант доложит коменданту.

Ефрейтор посмотрел на узел Марты, на завёрнутые инструменты Юзефа, потом на Краузе. Легенда была простой и совпадала с тем, что он видел. Через полминуты он кивнул. А после сел на последнюю подводу — ту самую, где под брезентом лежал Шварц. Карабин положил на колени.

Вот этого я не планировал. Никаких лишних ушей и всего прочего…

Шварц лежал позади ефрейтора, накрытый плащом, со связанными руками, спрятанными под тканью. Тарасов сидел на ящиках между ними, и автомат его лежал под свёрнутым брезентом, в полушаге от руки. Рот и Келлер устроились по другую сторону, между тюками; стянутые запястья скрывали рубахи и мешковина.

Я накрыл свёрток с документами своей шинелью и повернулся к Тарасову.

— Подвинься к больным, — сказал я громко, по-немецки, чтобы ефрейтор слышал. — Им нужен воздух.

Тарасов не сразу, но понял. Затем, проследив за моим взглядом, осознал, как мы были близки к провалу. Он устроился так, чтобы загораживать Шварца от ефрейтора. Немецкий солдат сидел на том же тюке, с карабином на коленях, и смотрел на улицу. Он видел спину Тарасова и край брезента. Связанные руки Шварца, Рота и Келлера оставались невидимы.

Наконец подводы выехали из мастерской. Открыто, средь бела дня, с нежеланным провожатым на последней телеге.

Я шёл рядом с последней подводой, придерживая борт. Краузе сидел на облучке, свесив раненую ногу. Сидоров правил лошадью — неумело, но терпимо: на прямом участке хватало и этого. Марта правила второй подводой, рядом сидел Юзеф. Я видел, что она то и дело оглядывалась на ефрейтора, который ехал в нескольких шагах позади её отца и рядом со Шварцем.

Вскоре мы убедились в том, что улицы Гродно были ещё живы, а ещё… что здесь было очень много вражеских единиц…

Здесь было всё! Грузовики, подводы, солдаты. У одного перекрёстка стояла колонна пехоты — человек сорок, с ранцами и карабинами. Ждали команды. Офицер на коне рысил вдоль обочины, отдавая распоряжения. Никто не смотрел на три подводы с колесником и обер-ефрейтором.

Да и к тому же Рымша вёл колонну с каменным лицом, не оборачиваясь по сторонам, словно свыкся с мыслью оккупации. У карьера Рымша обернулся и посмотрел на меня, ожидая команды. По нашей договорённости, мы должны были свернуть, чтобы… уйти. Все вместе.

И когда я кивнул, он натянул поводья, и подводы свернули вправо, на просёлок, шедший вдоль старого торфяного карьера, заросшего ивой. Ефрейтор не сразу понял перемены, а когда осознал, поднял голову.

— Куда? — он схватился за карабин. — Это не восточная дорога!

— Объезд, — ответил Рымша, не оборачиваясь. — Большая дорога перегружена. Обер-ефрейтор велел направить на объезд. Через пять минут выйдем к складам. Поверьте, я знаю эту дорогу!

Ефрейтор посмотрел на меня, я тут же кивнул.

— Объезд, — подтвердил я. — Восточная дорога перегружена.

Он не поверил. Я видел это по его лицу: губы сжались, рука на карабине побелела. Тогда я достал маршрутный лист и развернул его так, чтобы он увидел заголовок комендатуры.

— Я отвечаю за доставку раненого офицера и сам выбираю безопасный маршрут. Вы отвечаете за подводы. Хотите оспорить — вернёмся в комендатуру вместе, и вы объясните, почему задержали обер-лейтенанта.

Я не повышал голоса. Просто держал бумагу перед ним и ждал.

Ефрейтор посмотрел на маршрутный лист, потом на Краузе и сел обратно. Карабин остался на коленях. Только вот мой план сразу затрещал по швам. И здесь были солдаты! И много! Так что…

«Б… что нам делать?»

Даже несмотря на то, что мы чуть сделали дугу, исполнить план было не суждено. Мы даже здесь были как на ладони перед немецкими солдатами. И от мыслей — убить ефрейтора и сбежать, пришлось отказаться.

В общем, через карьер мы вышли к городскому складу… двор склада был забит: ящики, повозки, два грузовика, мотоцикл. Солдаты таскали мешки, ссорились, перекрикивались. Над всем этим хозяйством возвышался человек, который, я сразу понял, был куда опаснее ефрейтора.

Он стоял у штабеля ящиков, опираясь на палку. Он был хромым, но крупным, с такими руками, которым впору было гнуть подковы. Он говорил так, что вокруг него всё двигалось: грузчики бежали, возчики торопились, снабженцы замолкали на полуслове.

— Быстрее! — он увидел наши подводы и ткнул палкой в их сторону. — Так? Три? Отлично! Сюда!

«Твою мать…»

Подводы въехали во двор. «Бык» обошёл их, постукивая палкой по колёсам, проверил оси, заглянул под кузова. Потом начал приказывать:

— Две вести к дальней двери, — он указал палкой на противоположный конец двора. — Последнюю… к навесу. Она целее, а там у нас медицинское имущество.

Он начал распределять возчиков: одного — туда, второго — сюда, третьего — на разгрузку. Рымшу с первой подводой он хотел забрать на дальнюю погрузку, вторую отправить следом, а последнюю с пассажирами оставить у навеса.

Я подошёл к «своим», помог Краузе спуститься с облучка, тот охнул, когда раненая нога коснулась земли. Я показал фельдфебелю повязку.

— Это обер-лейтенант Краузе, — сказал я. — Он тяжело ранен и ему нужна эта подвода, чтобы везти его дальше.

— Фельдфебель Курт Вельтер, — представился он. — Вы?

— Обер-ефрейтор Эрих Бауэр, — ответил я именем из солдатской книжки, под которую был одет. — Сопровождающий.

Вельтер посмотрел на Краузе, на повязку, на меня. Он был человеком практичным и понимал: больной офицер с сопровождающим — это повод не трогать подводу. Он кивнул.

— Ладно, подумаем, как сделать, но… сейчас всё равно разгрузите всё, что на ней лежит. Личное имущество — в сторону. Подвода нужна под медицинский груз. На нём мы вас и провезём.

Вот этого я не хотел. Под брезентом лежали автомат Тарасова, кители со споротыми знаками, а в перевязанном свёртке — журнал Шварца и серый скоросшиватель с чёрной полосой, ради которого мы рисковали всем.

— Адольф, — я повернулся к Сидорову. — Разгружай аккуратно.

Сказать, что тот охренел, значит не сказать ничего. И, понимая, что если я заговорю на русском, нам просто снесут крышу, я… сделал три быстрых шага в его сторону и заорал что-то по типу: «ты глухой⁈ Тебе что было велено?»

После чего на русском, тихо, добавил:

— Разгружай телегу медленно и аккуратно, я подумаю, как выкрутиться…

Курт Вельтер улыбался, глядя на это представление, и, когда я вернулся, спросил:

— Глухой?

— Контуженный и глупый, — недовольно процедил я.

Сидоров начал снимать узлы с подводы: всякие ящики, мешки, свёртки… и всё это ложилось на землю у стены навеса. Вельтер стоял рядом и наблюдал, а я видел, что он «оценивал»: что можно было реквизировать, что отправить на дальнюю погрузку, что попросту бросить.

А вот когда Сидоров снял верхний брезент, под которым лежали тюки, завёрнутые в мешковину… кое-что произошло. На одном из них, том самом свёртке с документами, развязалась бечёвка, когда Сидоров поставил его на землю. Верхний слой мешковины откинулся, и из-под него показался край серого картонного скоросшивателя с чёрной полосой.

Вельтер увидел его. Я видел, как его взгляд зацепился за полосу.

Шварц, который лежал под плащом на подводе, приподнялся. Я заметил его силуэт, но Вельтер этого ещё не видел.

«Сука, убью!»

Одного моего взгляда хватило, чтобы Тарасов, сидевший рядом с пленными, сильно ткнул Шварца сапогом под плащ. Тот тут же «слёг».

А вот когда я понял, что ещё чуть-чуть — и начнётся жопа, в случившееся включилась Марта:

— Бумаги! — она бросилась к свёртку и заслонила его собой. — Осторожно с бумагами обер-лейтенанта! Не бросайте их в грязь!

Она кричала по-немецки. Вельтер посмотрел на неё, на свёрток, на край скоросшивателя, торчавший из-под мешковины.

— Немедленно открыть, — приказал он, указывая на свёрток.

Сидоров понял, что от него требуют, вопросительно уставился на меня, и я едва заметно качнул головой: не открывать. Но Вельтер был нетерпелив, опустил руку и посмотрел на меня:

— Что это такое? Почему твой солдат стоит⁈

Я стоял в полутора шагах от него. Пистолет был под кителем, за ремнём. Между нами — Сидоров, Марта, свёрток на земле. Тарасов — на подводе, рядом с пленными, в двух шагах от карабина ефрейтора. Краузе — у облучка, бледный, сросшийся с ним, как с единственной точкой опоры. Рот и Келлер — между тюков, со связанными руками, и по лицу Рота я видел: он тоже всё понял.

Ефрейтор, который ехал с нами от мастерской, поднялся с подводы и встал за спиной Вельтера. Карабин он держал в руках, но стволом вниз.

А Вельтер всё ждал.

Двор склада продолжал жить своей жизнью. Грузчики таскали ящики, солдаты ругались, где-то стучал молоток. Никто не смотрел в нашу сторону. Но если Вельтер откроет скоросшиватель и увидит карты с квадратами болот, маршруты патрулей, позывные — всё это закончится здесь, во дворе, за тридцать секунд.

Я сделал шаг вперёд. Пальцы правой руки легли на рукоять вальтера. Левая — вытянулась, раскрытой ладонью, в сторону Вельтера.

— Герр фельдфебель, — я заговорил с той интонацией, которую вырабатывали у людей, привыкших отдавать приказы. — Это — личные бумаги обер-лейтенанта Краузе. Рапорты, журналы инспекции. Они опечатаны. Комендант ожидает их лично.

Вельтер не отвёл взгляда от скоросшивателя. Палка в его левой руке чуть повернулась.

— Личные бумаги не возят на подводах колесника, — сказал он. — Личные бумаги возят в планшетке.

Я ждал. Он тоже ждал.

Сидоров стоял у свёртка, на корточках, и его руки лежали на мешковине — не на скоросшивателе, а рядом. Гена смотрел в землю. Я видел, как побелели его пальцы на мешковине.

Марта не двигалась. Она стояла между Вельтером и свёртком, прижимая руки к животу, и молчала. Она сделала всё, что могла: закричала, заслонила, отвлекла. Дальше… дело было за мной. Но вот… что я мог сделать⁈

Если бы я убил его прямо сейчас, нам всем был бы конец! Не только мне, как стрелявшему, но и Гене, и Марте… и остальным…

Вельтер сделал шаг к свёртку, наклонился, протянул руку к краю скоросшивателя.

И в этот момент Краузе, который всё это время молчал, стоя у облучка, заговорил. Он… сука, заговорил! И говорил он такой раздражённой интонацией, что даже я поверил! Но…

«Чёрт, после этого его даже убить жалко!»

— Немедленно прекратить!

Вельтер выпрямился, повернулся к Краузе, посмотрел на его офицерские погоны, на повязку, на лицо человека, который привык к тому, что его слушаются.

— Обер-лейтенант?

— Ты не слышал? — Краузе сделал шаг вперёд. — Это мои бумаги! И они опечатаны! Ты, — он заметно озлобился. — Будешь нести ответственность за вскрытие опечатанного рапорта? Да как ты смеешь⁈

Вельтер посмотрел на скоросшиватель, потом на Краузе, потом на ефрейтора, который стоял за его спиной. Ефрейтор не вмешивался: офицер есть офицер, и обер-лейтенант выше фельдфебеля, даже хромого и с палкой.

— Прошу прощения, обер-лейтенант, — Вельтер отвернулся. — Бумаги оставить на подводе. Снять только наружные тюки. Раненых и личное имущество обер-лейтенанта не трогать. Медицинские ящики уложить у бортов и сверху. При выезде всё заберёте.

Он постучал палкой по колесу и захромал к следующей подводе.

Я не двинулся с места. Стоял и смотрел, как он уходит. Потом опустил руку… понял, что пальцы свело, я с трудом разжал их и повернулся к Сидорову.

— Свёрток — обратно, — одними губами. — Под брезент. Быстро.

Гена поднял мешковину, обернул ею скоросшиватель, затянул бечёвку и положил свёрток на дно подводы, под ящики. Сверху набросил брезент.

Шварц лежал под плащом. Я подошёл к нему и прошипел, но так, чтобы он услышал:

— Ещё одна попытка вырваться, одна попытка сделать лишнее движение — я тебе твои яйца в глотку засуну. Ты меня понял, Шварц? — я говорил на немецком, затем перешёл на шёпот. — Миша, он слышал меня?

— Слышал.

Рот, сидевший между тюков, чуть повернул голову, заметно улыбнулся мне, но промолчал.

— Тебя это тоже касается, Рот. Чем больше ты молчишь, тем дольше живёшь. Но, — я кивнул. — Молодец, что держался. Я учту это.

А затем пришло осознание… что я стоял посреди двора склада, окружённого ящиками, грузовиками, солдатами, и…

Мне повезло. А ещё я понимал, что каждый раз находился вот на такой грани! Каждый раз на мне чужая форма, каждый раз я говорю на чужом языке… и единственное, что отделяет жизнь от смерти, — это один человек, который в нужную секунду сказал нужную вещь нужным голосом.

Краузе сказал. Он помог…

Я посмотрел на него. Он стоял у облучка, бледный, с каплями пота на висках. Раненая нога подогнулась, и он опирался на Сидорова всем весом.

— Спасибо, — сказал я по-немецки, тихо.

Он не ответил. Только отвёл взгляд.

А ещё… в данный момент я стоял в «компании» врага, посреди этого двора, в чужом кителе, с чужим именем, и думал: дальше. А что мне делать дальше⁈

Я долго думал, что и как нам провернуть, чтобы выйти отсюда живыми, но идей… было чертовски мало. А ещё моим пленным нужна была помощь. Рот несколько раз ловил мой взгляд из-под брезента и показывал перебинтованную руку, мол, да, мы с вами, но нас надо было перебинтовать и обработать.

Так что следующие пять минут я высматривал санитара или медика. Поэтому мне пришлось оставить своих буквально на минуту, чтобы опросить местных и сообщить им, что нам нужна помощь.

В какой-то момент со стороны навеса появился санитар. Он нёс на плече брезентовую сумку с красным крестом, а в руке у него была жестяная коробка с перевязочным материалом. Я стоял у борта последней подводы и делал вид, что поправляю упряжь. На самом деле я смотрел, куда санитар свернёт.

И он свернул к нам.

— Кто тут ранен? — спросил он.

После этого бросил сумку на край подводы и расстегнул коробку. Бинты, марля, ампулы — всё это мелькнуло передо мной, и я машинально запомнил содержимое: три стерильных пакета, склянка с йодом, резиновый жгут.

— Обер-лейтенант Краузе, — ответил я и указал кивком на немецкого офицера, который сидел у облучка, вытянув перевязанную ногу. — У него осколочное ранение голени. И ещё один… с рукой.

Санитар первым делом подошёл и присел перед Краузе, посмотрел на него с хмурым выражением лица и задрал штанину. Тот зашипел, конечно, но не стал кричать или верещать. А вот я увидел, что под повязкой что-то набухло… к тому же она прилипла к коже. Так что, когда санитар потянул за край — Краузе дёрнулся и схватился за борт от боли.

— Тихо, тихо, — санитар говорил спокойно. — Так… ничего критичного! Рана чистая, но края ровные… Это точно осколок, а не пуля?

— Точно. Прошёл по касательной, — сухо ответил я.

— Ну, тогда, осколков я не вижу, могу лишь поменять повязку. Заживёт… заживёт, в общем.

Он перерезал старый бинт, промыл рану, наложил тампон и забинтовал заново. Краузе молчал, глядя на меня, и по его лицу было видно — ему больно. Очень больно.

Потом санитар выпрямился и посмотрел на подводу. Тент был откинут, и под ним виднелись фигуры: Шварц, лежащий под плащом, Рот — привалившись к борту, Келлер — скорчившийся между тюками. Санитар постоял, подумал и спросил у меня:

— Это тот самый с рукой? — он указал на Рота.

— Да, — ответил я. — Она у него перебита.

«Мной.»

— Так, ну, давайте глянем.

Я наклонился к Роту, будто хотел помочь ему выпрямиться, и под брезентом развязал стянутые запястья. Тарасов придвинулся ближе.

Рот, скривившись, протянул левую руку. Повязка, которую ему наложила Даша, всё ещё держалась, но запястье распухло так… что пальцы уже были похожи на сосиски. Санитар повертел руку, пощёлкал по фалангам. Рот побледнел, но молчал.

— Перелом, — задумчиво сказал санитар. — И воспаление уже начинается. Если не прочистить и не дать сульфаниламид — загноится, а там и до ампутации недалеко. Здесь я с ней ничего не сделаю. Вы… почему вообще везёте такого? Ему бы в лазарет!

— У меня приказ отвезти его в комендатуру, — ответил я ровным голосом. — Там разберутся.

— Разберутся они, — санитар сплюнул. — Там разберутся так, что он по дороге окочурится. Этого куда?

— Тоже в комендатуру. Радист. Контужен.

Пока санитар отвернулся, Тарасов завёл здоровую руку Рота за спину и незаметно привязал кисть к ремню под рубахой.

Санитар посмотрел на Келлера. Тот сидел, сжавшись между тюками, и мелко трясся. Глаза были мокрые, губы белые. Санитар наклонился ближе, тронул его за подбородок. Келлер отшатнулся, как от удара.

— Э, нет, — санитар повернулся ко мне. — Этот не контуженый. Этот в истерике. Его надо отдельно посадить, не на этих тюках. Тут и так духотища.

Он ткнул пальцем в сторону навеса, где на расстеленных плащ-палатках лежали другие раненые — двое солдат с перевязанными руками, пожилой обозник с забинтованной головой.

— Вон туда, — сказал санитар. — Обоих. Раненого офицера и этого. Отдельно от тюков, чтобы я мог подойти.

Я посмотрел на Вельтера. Тот стоял у штабеля ящиков, разговаривая с возчиком первой подводы. Потом обернулся, кивнул санитару:

— Давай, как он говорит. Раненых — под навес.

Вот этого меня в корне не устраивало! Из-за этого «приказа» я терял контроль… над Краузе и Келлером, что я не мог себе просто позволить. Но и спорить в данный момент я не мог…

И если в Краузе я ещё мог быть как-то уверен, что он не попытается…

Да кого я обманываю? Если они сейчас поймут, что да как — нам крышка.

«Твою мать…»

Санитар с помощью Сидорова снял Краузе с подводы и усадил на плащ-палатку под навесом. Краузе лёг, закрыл глаза. Рядом с ним пристроили Келлера, который тут же свернулся клубком и уткнулся лицом в колени.

И тут ожил Шварц. Он всё прекрасно слышал и понимал… знал, что у него есть шанс выбраться отсюда, и он не стал упускать его.

Он лежал под плащом и до этого момента не подавал признаков жизни. Но когда санитар проходил мимо, Шварц вдруг зашевелился. Плащ сбился, и я увидел его правую руку… он подтягивал её к телу, втягивал живот, и пальцы его уже нащупали край борта.

«Когда этот ублюдок успел вытянуть кисть из петли? Миша, бл… — у меня просто не было времени, чтобы хоть как-то отреагировать. — Убью эту немецкую сволочь!»

И всё же я рванулся к подводе. Но быстрее меня оказался Келлер. Радист, который всю дорогу трясся и молчал, вдруг поднялся с плащ-палатки и шагнул к подводе. Он встал между санитаром и Шварцем и заговорил:

— Воды, — сказал он. — Дайте воды.

Санитар обернулся. Келлер мельком глянул на меня, а затем прижал спрятанные под рубахой руки к животу, и лицо у него было такое жалобное… что и… словами было не описать.

«Что происходит? — я искренне не понимал позицию Краузе и Келлера. — Почему вы мне помогаете? Что такого сделал вам Шварц, что вы встали на сторону врага?»

И я реально не знал ответа! Я для них — враг номер один, и, не помогая мне, они толком ничего такого не сделали бы, за что их можно было бы пристрелить. Но что один, что второй — просто спасали меня. Почему⁈ С… ка… почему⁈

Санитар снял с пояса фляжку и сам поднёс её к губам Келлера. Тот пил долго, мелкими глотками, и санитар уже забыл про подводу. Он переключился на радиста, тронул его за плечо, заговорил — что-то про давление, про пульс, про то, что надо дышать ровно.

Я оказался в шаге от борта. Рука Шварца исчезла под плащом, а сам он вдруг дёрнулся и замер. Тарасов всё-таки успел: прижал его освобождённую кисть коленом и теперь держал, не выдавая происходящего ни движением, ни взглядом.

Через пару секунд Келлер вновь отвлёк санитара. Случайно или намеренно… я уже боялся гадать. Но результат был такой, какой был нужен: санитар ушёл с Келлером обратно под навес, а Шварц остался лежать.

Я сделал ещё один шаг и поправил на нём плащ.

— Кисть из петли вытащил, — одними губами произнёс Тарасов.

Я нырнул рукой под плащ, перехватил запястья Шварца и затянул верёвку заново — выше костяшек, чтобы второй раз он уже не вывернулся.

— Ещё раз, — прошептал я по-немецки, наклоняясь так, чтобы только он слышал. — Ещё раз, мразь ты фашистская, попробуешь рыпнуться — я тебе эту руку сломаю. Так что думай, сволочь, прежде чем дёргаться.

Шварц не ответил.

Вельтер в это время отошёл к конторе. Я видел его через двор: он стоял у двери, приложил трубку к уху, говорил. Короткие фразы, перемежаемые паузами. Он с кем-то советовался. И я готов был биться об заклад, что разговор шёл про нас. Про последнюю подводу. Про обер-лейтенанта, который приехал с инспекции разрушенного поста и везёт опечатанные бумаги.

Рядом с подводой остался ефрейтор — тот самый, который ехал с нами от мастерской. Он стоял у заднего колеса, скрестив руки на груди, и смотрел на двор с тем ленивым вниманием, какое бывает у солдат, которым поручили неинтересное дело. Карабин висел на плече, стволом вниз. И казалось, всё пока мирно, любо, нормально, но вот… было у меня ощущение — с Вельтером у нас будут проблемы.

Я ведь понимал ещё одну важную вещь — моя история легко проверяется. Если этот хромоногий урод позвонит в комендатуру — а комендатура, между прочим, после нашего визита была поднята на уши… если он не дозвонится и найдёт ещё кого-то, с кем можно было бы обсудить нас, ему бы сказали, что обер-лейтенант Краузе числится в наряде, но Шварц не вышел на связь, а седьмой пост уничтожен и связь с ним утеряна. И тогда Вельтер начнёт задавать вопросы.

Я посмотрел на часы, там было без четверти десять. До полудня… чуть больше двух часов. И отсюда до смолокурни — четыре версты по сухой гриве, если идти напрямую. Но напрямую не выйдешь: двор склада охранялся, на дороге стояли патрули, а у нас — подвода с четырьмя пленными и оружием под брезентом.

И, наконец, я принял решение. Нужно уходить под общий шумок, нехрен больше стоять… да и выбора у нас не было.

Я подошёл к Рымше, который стоял у первой подводы и заговорил быстро, но тихо, чтобы ефрейтор не слышал ни слова:

— Пан Рымша. Как тут устроен выезд?

Он посмотрел на меня, потом на двор, потом на дальние ворота — массивные, двустворчатые, с поперечной балкой.

— Просто, — ответил он. — Нагруженную подводу ведут через весовую будку, — он кивнул на приземистое строение с жестяной крышей, стоявшее посреди двора. — Там взвешивают, записывают вес и ставят печать в дорожный лист. Потом — к дальним воротам. Часовой сверяет печать, и подвода выезжает на просёлок.

— А без весовой?

— Без неё нельзя! И без печати часовой не откроет ворота.

— А весовщик? Он… очень внимательный? Поймёт, если что-то не совсем так?

Рымша усмехнулся.

— Маловероятно, он явно устал. Очередь тут… с рассвета, да и, — он прищурился. — Я ведь тоже хочу выйти сухим… видел, что он три подводы пропустил без полного досмотра.

«Так… значит, ему нет дела до денег… он просто запарился и хочет поскорее отсюда выйти… это нам на руку… определённо на руку!»

— Тогда выезжаем прямо сейчас, — сказал я. — Пока враг занят своими делами. Тюки на месте, подвода загружена, немцев щас закину обратно.

Рымша посмотрел на ефрейтора у колеса, на Вельтера у конторы, на ворота.

— А этот? — он кивнул на ефрейтора.

— Я с ним сам поговорю, не переживай. Главное, не дрейфь.

Рымша помедлил с ответом, но всё же вскоре кивнул и полез на козлы первой подводы. Через минуту Сидоров вернул на последнюю подводу Краузе и Келлера. Краузе сел у борта, вытянув раненую ногу, а Келлер забился между тюками перед Тарасовым.

— Давай! — прохрипел Рымша и щёлкнул вожжами.

Лошадь тут же двинулась, подвода заскрипела и колёса провернулись по утоптанной земле двора. Я схватился за борт последней подводы и пошёл рядом. Сидоров сидел на облучке, правил лошадью. Марта, услышав скрип колёс, повернулась со второй подводы. Юзеф сидел рядом с ней, прижимая к груди завёрнутый в тряпку инструмент.

Ефрейтор дёрнулся, но Рымша уже вывел первую подводу на дорожку к весовой будке. Грузчики, тащившие мимо ящики, расступились. Кто-то крикнул: «Эй, осторожно!» — и Рымша крикнул в ответ что-то про тупых солдат, которые стоят на дороге. Ефрейтор побежал за подводой, но путь ему преградил возчик с тачкой, выехавший из-за штабеля. Он остановился, выругался, обошёл тачку и оказался позади нашей подводы. Между ним и его пассажирами — борт, тюки и я.

Я шагнул ему навстречу, будто собираясь помочь.

— Так, — заговорил я по-немецки, — подводу ведём на весовую. Можете помочь провести её дальше после взвешивания?

Ефрейтор остановился. Он смотрел на меня, и я видел, как он раздумывал: то ли идти за подводой, то ли вернуться к Вельтеру. Вельтер был на телефоне и не давал сигнала. Ефрейтор махнул рукой:

— Ладно. Веди.

Я повернулся к Сидорову и кивнул, указывая на Рымшу, мол, иди за ним, тот и сам всё понял. Гена щёлкнул вожжами, лошадь шагнула, и последняя подвода двинулась следом.

«Молю тебя, о боже… пускай всё получится! Пускай нас пропустят!»

И пока всё было относительно спокойно. У весовой будки Рымша остановил первую подводу и позвал весовщика. Весовщиком был пожилой немец в очках, который почти сразу же вышел на порог, посмотрел на подводу, на Рымшу, на тюки.

— Что везёшь? — спросил он уставшим голосом.

— Медицинское имущество, — ответил Рымша. — Бинты, одеяла, бельё… перевозим на восточную заставу.

— Мне всё равно, куда вы везёте, — устало ответил немец. — Так, давай, взвесим.

Рымша провёл подводу на платформу. Весы скрипнули, стрелка качнулась. Весовщик записал цифру в дорожный лист, поставил печать и, протянув его Рымше, махнул рукой:

— Всё, готово… можешь ехать к воротам. Следующий!

Следом Марта подвела к платформе вторую подводу. Весовщик даже не посмотрел на неё, только махнул рукой, крикнув что-то про «тот же груз». Грузчики, тащившие мимо ящики, подтвердили: да, медицинское, с навеса. Весовщик кивнул и поставил печать в её дорожный лист, не глядя.

Последней на платформу въехала наша подвода. Весовщик снова записал вес и шлёпнул печать в дорожный лист, не заглядывая под брезент.

Рымша уже направил первую подводу к дальним воротам, но проезд ему преградил возчик соседней телеги. Он стоял у весовой с рассвета, и его подвода, гружённая мешками с мукой, перекрывала дорогу к воротам.

— Сначала меня! — он вытянул руку, указывая на свою телегу. — Я тут с рассвета стою! Должен был быть первым!

Рымша не уступил. Он сидел на козлах, выпрямившись, и говорил громко, на смеси польского и немецкого, так, чтобы слышал весь двор:

— У меня приказ! Медицинский груз! Ваша мука подождёт!

— Мне плевать на ваш приказ! — возчик шагнул к подводе Рымши. — Я тут с четырёх утра! У меня лошадь стояла, у меня мешки мокнут!

— Отойди от подводы! — Рымша поднял вожжи.

— Не отойду! Сначала меня взвесьте, потом езжайте!

И это было нам не на руку… какого чёрта, боже⁈

Спор разрастался. Грузчики остановились, смотрели. Кто-то засмеялся. Весовщик высунулся из будки и крикнул, чтобы прекращали шум. Возчик схватил за узду лошадь Рымши и не отпускал.

Я действовал быстро. Подошёл к возчику сзади, тронул за плечо и заговорил по-немецки — ровно, с той интонацией, к какой привыкли немецкие унтеры:

— Отпусти лошадь, немедленно.

Возчик обернулся, увидел форму, увидел моё недовольное лицо и понял: ещё одно слово — и его накажут. Кто он такой, чтобы спорить со мной? Правда, хоть он и отошёл, но его телега всё ещё стояла поперёк прохода. Я обошёл её, взялся за оглобли и потянул. Телега была тяжёлая… так что без Сидорова я бы не справился. Но он, видя, что я делаю, тут же кинулся помогать мне. Вместе мы развернули передок и освободили проезд.

И в эти секунды, пока все смотрели на возчика и на разворот телеги, я переложил оружейный свёрток. Он лежал у левого борта, под шинелью. Я подвинул его вправо — ближе к Тарасову, чтобы капитан мог дотянуться до него одним движением.

Тарасов увидел, как свёрток лёг рядом с его ногой. Он не шевельнулся, только чуть раздвинул колени, пропуская его под брезент. Я встретился с ним взглядом. Капитан кивнул — едва заметно, одним подбородком. Всё. Он готов.

Рымша вывел первую подводу к воротам. Марта — вторую. Я шёл рядом с третьей, держась за борт. До ворот оставалось двадцать шагов.

Пятнадцать.

Десять…

И тут из конторы выбежал Вельтер. Он бежал, прихрамывая, а за ним — ефрейтор, тот самый, что ехал с нами от мастерской:

— Остановите последнюю подводу! — кричал Вельтер. — Задержать! Приказ комендатуры!

Я даже не обернулся… считал, точнее, прикидывал варианты того, что сейчас будет… и всё же, я крикнул:

— Рымша! Езжай!

Только вот… Рымша ничего не мог сделать. Он сидел на козлах, держал вожжи в руках и смотрел на часового у ворот. Тот не стал разбираться, какую именно подводу приказано задержать, и поднял руку, останавливая первую.

— Командир, — Рымша обернулся. — Часовой.

Ефрейтор тем временем уже бежал к нашей подводе, расталкивая грузчиков. Вельтер хромал следом, кричал что-то про Краузе, про то, что офицера нужно вернуть.

Я шагнул навстречу ефрейтору. Он уже тянул руку к борту, к Краузе…

— Обер-лейтенант! — ефрейтор начал действовать. — Нам велено…

В тот же миг включился Миша. Он не ждал моей команды, он видел из-под брезента, что ефрейтор уже стоит на подножке, и борт подводы — единственное, что их разделяло. Тарасов ударил его сапогом в грудь, не сильно, конечно, но достаточно, чтобы ефрейтор потерял равновесие и полетел с подножки назад. Он упал на спину, карабин звякнул о землю.

Я шагнул к нему. Он лежал на утоптанной земле, смотрел на меня снизу вверх, и в его лице было изумление. Он не понимал, что происходит, но видел пистолет, который я навёл на него.

— Тихо, — сказал я по-немецки. — Лежи, сука, и не двигайся.

На немца было жалко смотреть. Он пялился на меня в ответ и искренне не понимал, что происходило.

— Рымша! — я повернулся к колеснику. — Немедленно выезжай!

Рымша натянул вожжи. Но лошадь не двинулась. Она стояла, переступая копытами, и тому была причина: часовой, который стоял на пути, но ещё не видел, что происходило возле меня. Сам часовой был совсем молодой, он не прицеливался в нас, не обращал внимания на суету вокруг, он лишь видел меня с вытянутой рукой, бледного Рымшу и…

— Стас, он не отходит! — заявил Рымша. — Стас, там…

— Русская свинья… — прохрипел лежавший у моих ног ефрейтор, не сводя с меня глаз. — Ты понимаешь, где ты находишься?

Я сделал шаг в его сторону и со всей дури ударил сапогом в лицо. А затем добавил ещё, чтобы он замолк. В целом, получилось с первого раза.

Вот только он видел наши лица. Слышал, как Рымшу назвали по имени. Знал, откуда мы выехали и куда свернули после карьера. Правильно было наклониться и закончить, но на правильное нужны были секунды, которых у меня не было. Я запомнил это как долг. Их у меня в этом городе накопилось уже прилично.

Пистолет я убирать не стал и шагнул к воротам. Часовой, видя в моих руках оружие, поднял карабин.

— Стоять! — крикнул он. — Стой!

Я шёл к нему. Прямо, не сворачивая, держа руки на виду. Он видел мою форму, мои знаки различия, но также видел в моих руках пистолет, отчего ему явно было не по себе. И… он ведь просто не понимал и не знал, что делать. Он был один, слишком молодой, без офицера, который сказал бы ему, что делать…

— Отойди от ворот, — сказал я по-немецки. — Приказ обер-лейтенанта.

Он не отошёл. По его лицу было понятно: он думал, что и как делать. Только вот следующий шаг, который он предпринял, стал последним. Часовой вскинул карабин к плечу:

— Ещё один шаг…

Я выстрелил одновременно с ним. Причём моя пуля тут же нашла его лбешник, а он промахнулся. Пуля из карабина ударила в створку ворот рядом с моим локтем. Щепа брызнула в лицо, задела щёку, но ничего критичного не было. Через секунду, не больше, послышались новые выстрелы.

Когда я обернулся, то увидел, что Тарасов скинул с себя брезент и сделал три выстрела в сторону патрульных, которые стояли буквально в пятнадцати метрах от нас. Один из солдат качнулся и схватился за плечо, второй упал замертво, а что было с третьим, увы, я даже не видел.

— Чё стоим⁈ Езжай! — закричал я уже на русском. Схватил повод и потянул лошадь к воротам.

Рымша наконец тронулся. Он просто прошёл по телу часового, и через мгновение первая подвода миновала ворота. Марта — за ней, хлеща лошадь вожжами и оборачиваясь в страхе. Я вывел последнюю подводу, когда началась суета. Благо у меня был Тарасов, которому говорить ничего не нужно было. После своей стрельбы он спрыгнул с подводы и просматривал двор, дабы нам в спину никто не вышел раньше времени. Он выстрелил ещё дважды, и это тоже дало нам время.

Когда последняя подвода прошла через ворота, я приказал:

— Сидоров! Закрывай!

Сидоров навалился на створку. Петли заскрипели, но поддались. Он ударил плечом ещё раз, свёл створки, однако засов попросту заедал. Тогда Гена нашёл валявшуюся у стены вагу — железный брус, которым подпирали телеги при разгрузке, — и заложил её между воротинами. После чего бросился догонять нас.

И тут до меня донёсся крик Вельтера:

— За навес! Обойти! Обойти навес!

Я понимал, в какую сторону двинутся солдаты, а может, и кто-то другой. И прекрасно знал: если они попытаются обойти навес, чтобы выйти к нам, то просто потратят кучу времени. Ибо это «место» было в углу двора, и чтобы обойти его, нужно было пробежать вдоль всего склада. Это давало нам минуты три. Может, четыре.

Я бежал за подводой. Марту впереди уже не было видно — она гнала лошадь по просёлочной дороге, Юзеф держался за борт. Рымша свернул в сторону — он знал эти места, знал, куда вести. Я видел, как его подвода скрылась за поворотом.

— Стас! — Тарасов догнал меня. — Солдаты! У дальнего угла!

Я обернулся. У дальнего угла склада мелькнули каски — две, потом три. Солдаты бежали вдоль стены, пытаясь обойти двор и выйти нам в тыл. Ещё минута — и они бы вышли на дорогу.

— Быстрее! — я схватил Тарасова за локоть. — В подводу!

Тарасов запрыгнул на ходу. Подвода качнулась, Тарасов перекатился через борт и лёг на ящики, тяжело дыша. И тут Шварц дёрнулся.

Он лежал под плащом и, пока все смотрели на ворота, подтягивал колени, разворачиваясь к краю. Развязываться ему было не нужно. Ему нужно было вывалиться на дорогу, под ноги тем, кто бежал от склада, и заорать. Одного крика хватило бы с головой.

Я успел поймать его за ворот, когда плечо уже перевесило через борт. Шварц рванулся. Он был сильный, жилистый, и страх придал ему сил, так что я едва не полетел следом.

— Миша!

Тарасов подоспел через секунду. Навалился на Шварца сверху, вдавил его в дно подводы и перехватил запястья кожаным ремнём для груза — туго, в три слоя. Потом содрал с него тряпку, которой тот был подпоясан, скрутил её жгутом и заново затянул пленному рот, узлом на затылке.

— Вот так и поедешь, — процедил Миша.

— Проверь руки, — сказал я. — Всем!

Тарасов проверил. Здоровая рука Рота оставалась привязанной к ремню под рубахой; он и не пытался вырваться, лишь с какой-то грустью на лице смотрел на меня. Келлер покорно выставил вперёд связанные запястья. Краузе мы не трогали.

— Что с Краузе? — послышался голос Миши. — Стас?

А я его уже не слушал: стоял на дороге и смотрел назад. От ворот склада бежали солдаты — трое, может, четверо. Они кричали, размахивали карабинами.

— Рымша! — я повернулся к колеснику. — Надо сворачивать!

Рымша кивнул. Он уже правил в сторону старой песчаной выработки, заросшей ивой, с рыхлым дном, по которому подводы не пройдут далеко. Я не спрашивал, куда он едет. Он знал эти места лучше меня.

Карьер открылся за поворотом дороги — глубокая выемка в песчаном холме, с насыпями по бокам, поросшими сорной травой. Рымша свернул первым, следом пошли Марта и Сидоров. Колёса всех трёх подвод буксовали в рыхлом песке, лошади упирались, фыркали. Дно карьера было сухое, но рыхлое — песок проваливался под копытами, и подводы кренились то влево, то вправо.

— Дальше нельзя, — Рымша остановил лошадь. — Осядем. Песок тут рыхлый, подводы перевернутся.

Я посмотрел на насыпи. Сверху карьер был виден с дороги — но снизу, из глубины, насыпи закрывали обзор. Мы были в яме, невидимой с проезда.

— Разгружаемся, — приказал я. — Подводы оставляем под откосом. Одну лошадь забираем, двух пустим по дороге в разные стороны. Пусть погоня сперва разбирается со следами.

Сидоров и Тарасов начали снимать тюки с последней подводы. Первым делом Гена вытащил из-под ящиков оружейный свёрток, распустил бечёвку и раздал то, что мы вынесли из комендатуры: себе — трофейный автомат, мне — запасные магазины к «Вальтеру».

Марта подошла, осмотрела медицинские тюки — те самые, что нам уложили по бортам на складе, — затем развязала один, заглянула внутрь.

— Перевязочный материал, — сказала она. — Тут… бинты, вата, тампоны. Даже одеяла есть! Это можно использовать.

И она была права… мы, сами о том не думая, прихватили с собой кое-что нужное для моих людей. После короткого разговора с Мартой она принялась сшивать тюки так, чтобы их можно было нести на себе.

Разобранная машинка лежала на первой подводе рядом с чугунной станиной. Забрать такую тяжесть в лес мы не могли. Марта долго смотрела на неё, потом забрала только узел с ножницами, иглами и нитками и отвернулась. Ничего не сказала. Да и что тут было говорить?

Рымша тем временем выпряг всех трёх лошадей. Делал он это молча, без лишней суеты: ослаблял подпруги, снимал хомуты, выводил животных из оглобель. Двух он отвёл обратно к развилке и пустил по разным дорогам, а третью, самую спокойную, оставил нам. Когда закончил, застыл, поглядывая то на меня, то на пленных немцев. Понимая, что он хочет поговорить, я подошёл к нему:

— Что случилось?

— Стас, — начал он. — Ты же понимаешь, что всё? Мне нельзя назад!

— Понимаю, — коротко ответил я. Но он явно ожидал от меня чего-то большего. Моя пауза ему не понравилась.

— Видимо, не понимаешь, — он опустил взгляд. — Если я вернусь, они…

А вот это я понимал, прекрасно понимал.

— Оставайся с нами, — сказал я. — Ты знаешь тропы. Выведешь нас к смолокурне, там… мы найдём тебе и новый дом, и работу.

— Я знаю, где это и как туда дойти, — он кивнул.

И вот тут меня кольнуло. Своим людям я который день вдалбливал: местным — ни направления, ни названия. А сам за полминуты отдал чужому человеку и то, и другое. Оправдание было простое: без него мы отсюда не выйдем. Простые оправдания я не любил больше всего.

— Тут есть сухой проход. Вон там, за насыпью. Раньше я по нему ходил за песком — тележку возил. Выходит к лесу, за старой вырубкой.

Я повернулся к Тарасову:

— Миша, проверь Шварца. И ремень не снимай.

Тарасов подошёл к Шварцу. Тот сидел на песке, привалившись к борту брошенной подводы, и смотрел на нас исподлобья. Миша рывком поставил его на ноги, развернул спиной к себе и проверил ремень и верёвку.

— Держит, — доложил он.

— Веди.

Шварц всё равно считал людей, смотрел, что при нас есть, и явно прикидывал, куда мы пойдём. Надежды сбежать он не оставлял. Но теперь хотя бы не мог в третий раз проверить наши узлы на прочность.

Когда с Шварцем было покончено, Тарасов помог подняться Келлеру. Тот не сопротивлялся и с благодарностью принял помощь. Ему, как мне показалось, становилось хреновенько.

Вскоре я подобрал жердь, которую Рымша вытащил из подводы, и опёрся на неё. Мне тоже было тяжело… плюс ко всему, ноги гудели после бега… да и дышать было тяжеловато. Но…

Мы вышли! Я шёл, все шли…

Невольно я засмотрелся на Краузе, который шёл практически рядом и молча смотрел перед собой. Я, кажется, понял, почему он так безоговорочно помогал нам.

Он не думал о войне. Он думал о доме, о своей жене, о своей нормальной работе… и явно надеялся, что когда-нибудь сможет туда вернуться.

Было около половины одиннадцатого, когда мы остановились на краю карьера. Крюк через склад и выработку съел половину пути: до смолокурни оставалось версты три по лесу… и получалось, что мы сможем передохнуть часа через два. Точнее, не просто передохнуть, а прям выдохнуть.

Плюс ко всему нас ещё ждал Зыков. Мы успевали…

Я повернулся к Тарасову:

— Миша, когда дойдём до третьего поворота — там, где тропа разветвляется, — ищи наш дозор. Ты его сам там оставлял перед поездкой в город. Оттуда выйдем к смолокурне другим ходом, не таща за собой след от карьера.

Тарасов кивнул.

— А если Зыков не дождался?

— Дождался. Он обещал ждать до вечера.

— А если немцы выйдут по нашему следу раньше?

— Тогда мы встретим их на тропе между насыпями. Там они не смогут развернуться.

Тарасов помолчал, подумал, затем кивнул, закинул автомат за спину и пошёл вперёд, ведя Шварца на верёвке. Келлера он передал Сидорову, ефрейтор подхватил радиста под локоть и потащил следом. Краузе ждал меня, а Рот шёл сам, вслед за Сидоровым.

Рымша шёл позади всех и вёл лошадь под уздцы. Животное было нервное и пятилось от каждого шороха. Но Рымша держал крепко, говорил с ней и пытался успокоить. Лошадь фыркала, переступала, но шла.

В какой-то момент позади, на дороге, послышался звук мотора. Далёкий, глухой, приближающийся. Немцы подняли машину. Может, одну, может, две. Но я даже не обернулся.

Боялся поддаться соблазну, встретить немцев, перебить их и забрать ещё и машину. Так что я просто молча шёл… к своим. Дальше от дороги. Пока всё получалось, но эти два дня были слишком сумасшедшими, чтобы заранее считать себя спасённым…

— Стас, ты слышал? — донёсся до меня голос Миши. — Это…

— Чёрт, — протянул я. — Мотоцикл. И где-то за ним что-то потяжелее…

Следующий том читать ТУТ: https://author.today/reader/650650/6241857

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.