Бабуля у меня, конечно, космос, но всему есть пределы. Поэтому сижу, жду назначенного времени в холле юридической конторы: на другом конце города, никаких переписок и цифровых следов, и не дай бог, кто-то меня здесь узнает, проблем не оберёшься.

За большим витринным окном поливает дождь, на парковке нахохлились, как два ярких павлина, две красные тачки: мой здоровенный монстр и что-то мелкое и юркое, с модной китайской фарой, которую я называю «монобровь». Смешная машинка. Дамская. Рядом с моим очень гармонично смотрится, просто слон и моська. Даже не бесит.

Жду. Зря рано приехал. Поторопился успеть до работы, чтобы не спалиться. С вопросом «как обойти бабулино завещание?» нельзя соваться к юристам, которые проработали двадцать лет на эту самую бабулю. И не то чтобы я хочу как-то нарушать её волю, но условия они выставила абсолютно невменяемые, а не выполню — уйдет наш семейный бизнес в загребущие лапки Димасика, и за год, не больше, этот умник пустит по ветру все, что выжило в дефолт 98го, кризис 2008го и пересилило ковидные локдауны. А консервный заводик локального бренда — это тебе не нефтянка и фарма, на внутренних ресурсах долго не протянет. Запасы прочности не бесконечны.

В кресле напротив — женщина, вся такая в дорогом «оверсайзе». Белые туфли, тонкие щиколотки, голубой костюм с огромным безразмерным пиджаком, из-под которого ничего интересного не видно. Так и залипаю на эти щиколотки, крупные ладони с аккуратным беленьким маникюром, шею с тонкой цепочкой, ушко…

— Да, Славик, — вздыхает женщина в трубку. Рука взлетает к лицу, сжимает переносицу. Кем бы ни был этот Славик, утомил он девушку хуже налоговой инспекции. — Ты мне звонишь что-то новое сказать? Нет, уже было. Расчетливая, злая, никогда не любила. Помню. Детей тебе рожала из чистого расчета, чтобы было на кого недвижимость переписать.

Не ноет, не агрессирует, холодно язвит. Люблю такое.

— Ну почему же «никому»? — продолжает щелкать по славиковым яичкам, — себе нужна. Детям нужна. Сорок кошек? Ну если вдруг полюблю кошек, обязательно заведу. Пока что у меня из животных в анамнезе только домашний ленивец. Обыкновенный.

Неприлично так долго пялиться, перевожу взгляд в телефон, делаю вид, что листаю новости.

— Что тебе делать? Работать, Славик, ра-бо-тать. Я же работала, чтобы мы эту квартиру смогли купить. Вот и ты поработай. Потому что в нашей ситуации, напоминаю, это ты остаёшься дяденькой в самом расцвете сил, на хорошей машине и живущий с пожилой мамой в элитной «сталинке» в центре города. А я — вышедшая в тираж сорока-плюс-летняя разведенка с двумя прицепами, мне теперь только в сторону кладбища разворачиваться и к земле привыкать. Так что будь добр, ручки фу от нашей с детьми двушки на окраине, хорошо? У меня, может, в жизни, последний шанс.

Сложно не подслушать, когда такие страсти. Эх, Славик, Славик… по контексту понятно, что развода ты боишься, а женщину такую — яркую, острую — удержать понятия не имеешь, как. Тут лаской надо, а не «кому ты такая умная нужна». Найдутся любители, уж поверь. Трахаться с применением мозга гораздо интереснее.

Перевожу взгляд в окно и офигеваю, едва успев нырнуть за разлапистый цветок папоротника: прямо рядом с моей машиной и «моськой» паркуется белый внедорожник с блатными номерами.

Димасик собственной персоной. Да не один, а со своей гадюкой. Выскакивают, раскрывая зонты, смотрят на мою тачку и шарят глазами по окнам.

Кабзда. Спалился, как лошара. Сейчас они зайдут, найдут меня за чертовым цветочным горшком и через десять минут язвительной демонстрации превосходства сольют бабушке мое местонахождение. А старушка мгновенно сложит два и два.

Прятаться некуда. Пиздец.

В два шага подлетаю к дамочке в голубом, отвожу от её уха руку с телефоном, орущим что-то про меркантильность и «всегда такая была», смотрю в глаза.

— Вопрос жизни и смерти. Подыграй, — и, не дождавшись ответа, целую.

А у нас тут главный герой нарисовался.

Встречайте нашего красавчика! Михаил Соколовский, 47 лет. Большой директор и солидный дядя, помешанный на контроле кислотности помидорок, санпинах и модернизации конвейера. Кто-то зовёт его "Сеньор Помидор" (в основном, те, кого он на глобус натягивает во время совещаний), а друзья — "Миша Консерва", потому что нет на свете большего консерватора, осторожного и вдумчивого персонажа. Но стоило ему увидеть нашу героиню, как, конечно, всю осторожность как ветром сдуло...

Ой-ёй.

Вот это да. Вот это я понимаю, нежданчик.

Что он там сказал, «подыграй»? А «подыграй» в данном конкретном случае, это зарядить нахалу по лицу, отлететь на другой конец холла с воплями, как нормальная баба, или… вот прям так подыграть? Ладно, пусть сам доцеловывает и дальше, а я пока, так и быть, соображу, какая у меня тут партия, инженю или гранд-кокет.

Сколько вот я так не целовалась? С кайфом, нежно, настойчиво, чтобы аж коленки размякшие захотелось сжать покрепче? Пять лет? Десять? Не помню. Последние годы для Славика прелюдия выражалась во фразе: «Как насчёт чих-пых?».

Так, Море, возьми себя в руки. Тебя целует в самые гланды шикарный, насколько ты успела срисовать, мужик, от него классно пахнет, а ты вспоминаешь всякую грусть-печаль про бывшего. Ты вообще понимаешь, что ты на каблуках, а у тебя сейчас голова вверх задрана? Сколько в нём? Метр девяносто? Тебя такое вообще никогда не целовало, напоминаю. Получи, блин, удовольствие.

Сколько уже прошло? Минуты две? Там кто-то подходит, шумит.

— Кхе-кхм, — раздается совсем близко.

Мой герой-любовник, никуда не торопясь, ленивенько так, с кайфом завершает поцелуй нежным бесшумным чмоком в нижнюю губу (ааа, обожаю!) и мы слегка зависаем нос к носу, глаза в глаза. Моргаю утвердительно. Я в деле, чувак. Что от меня требуется? Улыбается. Красивый.

Кто у нас там кашлял так настойчиво?

Рядом с нами стоит холёная, дорогая парочка. Не одинаковая, а такая… нарочито гармоничная, как будто мадам себе мужика под цвет сумочки выбирала, дополнительным аксессуаром. Оба сверлят наши с незнакомцем нежности мерзенькими ледяными глазёнками.

— Ну на-адо же, — тянет блондиночка. — А мы и не знали, что Михаил с кем-то встречается. Думали, так и проживет всю жизнь… небогатым холостяком.

— Не удивительно, — хриплю я. — Мы пока и не афишируем, я до сих пор официально не разведена. Пытаемся сделать вид, что я приличная женщина.

Михаил, значит. Окей. Медведь этот прижимает меня покрепче к своему боку и ржёт одними глазами. Похоже, «подыгрывальщик» во мне с задачей справляется.

— Родная, — ах точно, он же тоже не знает, как меня зовут. Но это вот «родная» — это очень, очень хорошо. Никакой пошлости типа «зайка-киска-рыбка-дорогуша». Плюс балл тебе, Мишаня. — Разреши представить тебе членов моего семейства. Это мой двоюродный брат Дмитрий. Это — его жена, Ольга. Я тебе о них рассказывал.

— Очень приятно, Мария, — представляюсь я. Глазоньки у обоих продолжают царапать нас, срисовывая каждый жест, выискивая подвох. Под этими взглядами льну к Мише так, как будто и правда, «родная». Да черта лысого вы меня спалите, я вам и не такое шоу закатить могу! Со мной потом расплатятся, я уверена. Сторгуемся на купонах на крышесносные поцелуи. В чем-то ведь Славик прав, больше мне в жизни может телесных радостей уже и не перепасть. Надо ловить, пока дают.

Блин! Слава, гад, прочь из моей головы! Вот же ж нервы накрутил с утра, засранец.

— Так что же вы, Мария, получается, замуж за Михаила не собираетесь?

— Мы завоевание этой крепости отложили до решения суда о разводе, Ольчик. Не дави на человека. Ей замужем не очень понравилось, но это только пока, — Миша целует меня в макушку, и я едва ли не мурлыкаю. Ещё плюс балл за понимание, что никаких больше «взамужей» мне не уперлось. Я у себя одна. — Какими судьбами здесь?

— А мы машину твою увидели под окнами юридической конторы, и сразу подумали, что ты решил по вопросу наследства подсуетиться…

— А я тем временем просто пришел свою женщину поддержать и увезти завтракать, — припечатывает он.

— А вы уже здесь закончили? Тогда, может, вместе позавтракаем? Познакомимся поближе? — ох, ну и взгляд у этой змеюки белобрысой, ужас. Нет уж, дорогуша, никаких тебе «познакомиться». Мучайся неизвестностью.

— Простите, но нет, не сегодня, — поворачиваюсь к своему «благоверному», — Дорогой мой человечище. Я, конечно, все понимаю. Но в прошлый раз это было «по работе». Потом — «ну это же твои дети». А сегодня — родственники? Ну нет. Хватит. Ты обещал, что сегодня только ты, я, вкусное мясо и шоколадный фондан. Без посторонних.

Миша целует мое запястье, шепчет:

— Как скажешь, родная. Ребята, извините, в другой раз. У нас уже которая встреча подряд обламывается, не порядок.

— Тогда, Мария, ждём вас в субботу на юбилее бабушки, — и по сияющему, как начищенный пятак, фейсу кузена становится понятно, что никакое подыгрывание не спасло и вляпались мы по самые уши. Нас уделали, это стопудово. Но как — я не понимаю. Need more data, как говорит мой айтишнутый сын.

— Всенепременно буду, — держать удар я ещё не разучилась! Выкуси! — Спасибо за понимание. Мы пойдем, пожалуй.

На улице дождь. Миша снимает и раскрывает над моей головой свой пиджак. Прячась под ним, смотримся, и правда, как влюбленные подростки.

— Они точно вышли за нами? — шепчет. — Если там сейчас вызовут меня, и они услышат мою фамилию, весь спектакль насмарку.

— Вышли, боковым зрением вижу. Идут к тачке. Ты же мне расскажешь, во что я вляпалась?

— Мхм. Нужны пара часов и какая-нибудь подходящая едальня. Чтобы «ты, я, вкусное мясо и шоколадный фондан», а еще укромный угол без посторонних глаз. Спорить готов, будет ещё минимум один раунд колхозной слежки от Олечки.

— В укромном углу эта «колхозная слежка» нас подслушает в два счёта. Есть идея получше. Готов к большой игре, парниша? — запрокидываю голову, напрашиваясь на новый поцелуй, потому что белый внедорожник пока не рассосался с паркинга. Наблюдают, к бабке не ходи, и я точно этим воспользуюсь. И мой идеальный партнёр, не оглядываясь и не тушуясь, считывает все мои сигналы. Божжжже, вот это чувство локтя и понимание на глубинном уровне — это круче танцев. Круче жестких переговоров, которые мы периодически разыгрываем пополам с моим с шефом. Пожалуй, круче всякого секса.

Кайфую, записывая на подкорку, какое же это офигительное чувство — удачная парная импровизация. Хочется обниматься и праздновать, но сначала, пожалуй, объяснения.

Встречайте Море

Вот она: наша (в глубине души совершенно не трусливая авантюристка) Мария Степановна, для своих "Море", 42 годика. Может ласково обнять волнами, может оторвать голову штормом: все зависит от вашего поведения. В анамнезе муж-козлище, двое детей-подростков, кредиты-ипотеки и слишком много здравого смысла, с которым пора уже попрощаться и броситься в пучину приключений!!!

Буквально через дорогу — какая-то хипстерская кофейня с качелями вместо диванов. Неудобно катастрофически, но эффектно. Мария уверенно тащит меня в угловую, обозреваемую со всех сторон витрину, из которой нас будет видно не только всему заведению, но и двум окрестным улицам. Как на ладони.

Властно усаживает меня качаться на плетеный диванчик. Сама, сбросив эти свои беленькие туфельки, вольготно закидывает ножки на подлокотник, а голову устраивает у меня на коленях. Ну милота невозможная. Пожалуй, в этих странных отношениях за мной закрепится роль каблука.

— Отсюда нам видно всё кафе, то есть незаметно к нам никто не подойдет. А через витрину пусть наблюдают, зато не смогут подслушать. Главное — улыбаться и миловаться для красивой картинки. Даже прикольно будет посчитать, сколько раз они прокатятся мимо.

— Один есть, — отмечаю проехавший мимо белый крузак. Надо же как удачно, что моя внезапная вторая половина сразу улеглась в провокационную позу. Как будто всю жизнь готовилась к роли.

Мы заказываем кофе, непроизносимые зумерские сочетания говядины с юдзу и вишней, и да, шоколадный фондан на десерт моей новой даме сердца.

— Итак. Мария. Пока я еще ничего не объяснил, сразу скажи мне, как можно звать тебя ласково, потому что привыкать надо с порога. Маня? Машуля? Маруся?

— Друзья зовут «Море».

— Красиво, но я не какие-то там друзья. Я твой будущий муж!

— Да ну не пори чушь-то. Отыграть семейный ужин, как я поняла, с бабулей познакомиться — это я запросто. Сто лет так не развлекалась. Могу даже и не раз, если будет очень нужно. Но замуж это как-то ту мач, не находишь?

— А нет у тебя, Манюнь, выбора к сожалению. Но можем поторговаться по цене, ты мне уже сейчас так прикрыла тылы, что я совершенно не настроен жадничать. Всё к твоим прекрасным ногам, родная! — и быстро, пока не пришла в себя и не возмутилась, сую ей в рот кусочек карпаччо и чмокаю. За окном снова мелькает машина Димасика. — О-па, уже два. С витриной этой ты гениально придумала.

— Я, лапуль, вообще гениальная. И, до кучи, непродающаяся. А то, что ты там из трубки от моего бывшего мужа слышал — это так, вопли уязвленной гордости.

— Фу, «лапуль» мне не нравится. Пробуй ещё.

— Это тебе ответочка за «Манюню».

— Понял, не дурак, Машечка.

— Теплее, но всё еще фу, кыся, — сует мне в рот хлебную палочку. Со стороны — ну чисто голубки.

— А почему «Море»?

— Если сейчас же не начнёшь четко и по делу рассказывать про свою проблему, узнаешь, что бывает, когда «Море волнуется раз…»…

— Окей. Тогда правила. Все что сказано за этим столом, остаётся за этим столом. Чем бы дело ни кончилось, никому ни слова. Подписку о неразглашении я с тебя сейчас взять не могу, остаётся либо слепо надеяться на твою порядочность, либо мы вместе принимаем решение о системе сдержек и противовесов. И тогда ты мне должна рассказать, как на духу, какие-нибудь свои грязные секретики.

— Какие могут быть у скучной порядочной женщины за сорок грязные секретики, Миш?

— Мммм, вот так отлично. Скажи еще раз?

— Миша! Михаил. Миха, Михей, Михась… — и ржёт, зараза.

— Остановимся на первых двух, Морюшко. Твоим голосом звучит так, что у меня даже, извини, немножко эрекция.

— «Немножко эрекция» — вот как я буду отвечать, если меня попросят рассказать о своей жизни в двух словах.

— До «множко» мы тоже можем дойти, если будет такое желание.

— Ты давай кончай юморить уже. К делу. Во что я вляпалась, Мишаня?

— У меня… у нас, вернее, есть семейный бизнес, которому я отдал больше двадцати лет жизни. Тридцать процентов — мои. Тридцать отписаны Димочке, чья машина как раз показалась из-за угла, так что ешь, родная, креветочку и целуй своего мужчину.

Ух, какая послушная. Прихватывает случайно губами мои пальцы, которыми я ей эту креветку подсовываю, и у меня в штанах уже вообще не «немножко». Целует. Я облизываю пальцы. Машина кузена в третий раз проезжает мимо окон кафе. Видимо, мои заклятые родственники всё не могут поверить своим бесстыжим глазам.

— Итак, это была третья ходка. Как думаешь, долго они так ещё прокатаются?

— Ты продолжай, не отвлекайся. У кого-то ещё в собственности сталось сорок процентов твоей компании.

— А сорок оставила за собой матриарх семейства, бесконечно умная женщина, основательница этого самого бизнеса и, по совместительству, главная заноза в моей заднице, моя дражайшая бабуля. И этой самой бабуле осталось жить буквально пару месяцев, все онкологически плохо, мучительно и безнадёжно, сидим на паллиативе.

— Сочувствую. Другой родни нет? Только вы втроем?

— Именно так. Наши родители — мои и Димасика — в девяносто пятом году сгорели вместе с дачей, на которой отдыхали. Мне пятнадцать, ему — тринадцать. Так что бабушке пришлось воспитывать двух дурогонов и как-то их обеспечивать, а пенсии тогда платили как-то не очень, если помнишь. Вот, крутилась. И нас подняла, и завод построила.

— Крутая бабуленция!

— А то ж! Не забудь эту фразу, когда я тебе расскажу, из-за чего весь сыр-бор.

— Я вся — внимание, ешь давай— и сует мне в рот ответную креветочку. Уруру, моя прелесть. Ловлю пальчики эти с белыми ноготками, целую.

— Если бабушка оставит вопрос завещания без внимания — у нас с Димасиком, как у двух равноправных наследников, будут равные доли. А взгляд на управление у нас ну очень несочетаемый. Я весь про качество, топчик поставщиков, классические рецептуры, он — имидж-реклама-удешевление-производства.

— Производство чего?

— А тебе зачем? Уже планируешь, как будешь отжимать свою долю, как хату у Славика?

— Так ты ж вроде замуж зовёшь? Предлагаешь брать кота в мешке?

— Так ты согласна?

— Ещё нет. Хотя знаешь… не будем рассусоливать, пойдем в лоб. Дай паспорт, пожалуйста.

И вот здесь бы мне напрячься, конечно, все-таки знаком с ней каких-то сорок минут, но рука почему-то сама тянется к внутреннему карману и предъявляет дамочке документ в раскрытом виде. А если она — мент? А то, что я собираюсь предложить, оно вот вообще ни фига не законно!

Обидно, сил нет. Такой роскошный экземпляр. Такой профиль, стать, рост. Но, видимо, выше метра восьмидесяти от бренной земли кровь качать человеческому сердцу тяжеловато, и мозгам на такой высоте питания и кислорода не хватает.

Непонятно только, на что он меня развести пытался? На перепихон в туалете кафешки? Но ради сомнительного траха устраивать цирк с белым крузаком как-то странно. Есть и подешевле способы снять телочку. И телочку, кстати, помоложе.

И паспорт этот, который он так легко мне дал сфотографировать. Совсем дурак? Или просто не попадался ещё ментам в лапы?

— Морько. Я не читаю мысли. Что не так? — а сам пытается спрятать от посторонних глаз оттопыренные штаны. Ну, хоть до уровня пряжки ремня тут с кровообращением все нормально.

— Что, хочешь на разумной бабе схему обкатать, чтобы остальным врать правдоподобно?

— Мне пооправдываться сейчас за то, не знаю что? Или все-таки объяснишь?

— Мишенька. Нет в российском законодательстве понятия «любимая женщина». В нём вообще почти нет морально-этических аспектов. В других странах, в других системах права можно при разводе, например, доказать, что мужик ходил налево, и отсудить у него, аморального типа, все под чистую. У нас мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Даже если бы твоя бабушка перечитала бульварных романчиков и прониклась идеей воздействовать на твоё холостяцкое величество через наследство, то при составлении завещания ей любой нотариус чётко обрисовал бы незаконность мероприятия. Она имеет право только решить, кому она передает имущество, а не лезть в личную жизнь взрослых внуков. Иначе завещание автоматически будет признано ничтожным. И для того, чтобы это понять, консультация юриста не нужна. Беглый гуглинг. Какие вот я должна сейчас о тебе выводы сделать, а?

— Ты просила покороче, поэтому я пропустил несколько важных деталей, доказывающих, что я не долдон. А ну-ка иди доедай свой фондан, родная, слушай и не торопись.

Аррр. Господи, ну вот дай мне разумный ответ, почему я на это ведусь и возвращаюсь на плетёные качели в угловой витрине? Ну очевидное же разводилово. Любая нормальная встала бы и ушла, чтобы голову не забивать глупостью, уши — лапшой, а рабочий график — часовыми заседаниями в кафешках с непроизносимым меню.

Но нет, где нормальность и где я, Машка-Море-Дури, та самая, которая двадцать лет терпела, как её, в общем-то, нормальный муж превращался в расхлябанную нюню, и ни разу не шарахнула кулаком по столу, пока не припекло до развода?

— Ну давай. Я слушаю. Пять минут. И эклер.

— «Жениться на любимой женщине» — это, разумеется, не строка из завещания. Это бабушкина задачка со звёздочкой для внуков. Димасик с Олей — кто угодно, но не любящая пара, скорее просто «одна сатана». А я никогда не был женат, не задумывался и не планировал.

— Сразу бракованный уродился?

— Типа того. Неуживчивый очень. Работаю круглосуточно, пищевое производство выходных не знает. Никогда не представлял, что приползу домой из офиса — а там кто-то. И с этим кем-то надо будет общаться. Хвалить, что кто-то приготовил и старался. С меня даже охотницы за богатыми мужьями после пары разиков слетают, как листики на ветру, вот настолько я невнимателен к женщинам.

— А дети? Никогда не хотел?

— Сын есть, взрослый. Ничего серьезного с его матерью у нас не было, разошлись друзьями, воспитывали помаленьку. Лет десять назад они уехали в Италию к какому-то охомутанному ей миллионеру. Созваниваемся раз в квартал. Все счастливы.

— Кроме бабушки?

— В точку. Кроме бабушки. Так вот, старушка собралась помирать и оформила закрытое завещание. Это такой конверт, содержимое которого нотариус не знает, только заверяет подлинность. Нам всем мадам Соколовская объявила условия про любимую женщину. Как на самом деле — можно только догадываться, но поверь мне, более разумной, хитрой, целеустремлённой и предприимчивой старухи земля не видела. Она точно что-то придумала, как провернуть эту схему. Как вариант, может завещать все доверенному лицу, а уже его, без гарантий и под честное слово обязать переписать долю на внука, степень женатости и любомости которого устроит душеприказчика. У бабули есть достойные, кристально честные люди, которым можно доверить такое. Второй вариант: она просто запугивает и проверяет, кто из нас бросится исполнять указание и продаст душу ради бизнеса. Лично у меня никакого желания жениться не было, я готовился оспаривать и сегодня утром рассчитывал выбрать юриста, который мне в этом поможет.

— И чего тогда целоваться полез? Не устоял перед «красой неземной»? — язвлю.

— Ты красивая, Маш. Но на самом деле я просто увидел Димку и среагировал в моменте. Бабушке точно не полезно знать, что я иду против её воли. Мне будет тяжело, конечно, все оставшиеся её месяцы изображать из себя не такого бирюка, как я есть на самом деле, но я её действительно люблю и уважаю. Она подняла, обеспечила и выучила двух отбитых подростков с дворовым воспитанием в стиле 90-хх. И как бы наша с Димасиком сиротская судьба сложилась без неё, я даже не сомневаюсь: плохо сложилась бы. Поэтому тут уже вопрос заботы о ней, чтобы не только паллиативная медицина её поддерживала, но и какие-то хорошие эмоции. Хочет увидеть меня любимым и любящим, чтобы успокоиться — я сделаю. А бизнес… буду решать по мере поступления. Пока что никто, кроме бабули, не знает, что там на самом деле в конверте с завещанием. И гадать бесполезно: старая перечница хитра, как дьяволица.

— Это… трогательно. Ну а я-то тебе зачем?

— Ну, я могу, конечно, сейчас разлиться соловьем о том, что искал тебя всю жизнь, но ты сама понимаешь, что в холле не было никого, кроме нас, и я не сильно мучился с выбором. Но то, как ты идеально вжилась и отыграла свою роль при моих родственничках, убедило меня в том, что с тобой можно отлично сработаться, и у этой сумасшедшей идеи есть вполне реальный шанс. Вопрос, что ты за это попросишь, потому что любая услуга должна быть оплачена. Со средствами у меня все ок, тебе понравится.

Ой, ну напугали Море пловцами, а! Я уже рассчитывала на скабрезное «Миша трахарь-террорист», но и тут скукота. Саня, как айтишник, может два и два не сложить, а мне, человеку закупающему кетчуп «от Бабы Лены» фурами, все понятно без слов и… даже скучно. «Миша консерва». «Миха кетчуп». «Миха томат очень вам рад». «Михаил Сергеич плесень» (это, видимо, что-то из области санпинов и лабораторий). «Михаил анализ кислотности» (точно помидорок, а не то, что наверняка Санечка подумал). «Миша овощ». «Сеньор-помидор». «Мишаня внук Леночки».

— Миш, а у тебя вообще-вообще женщины нет?

— Эмм… Только ты, родная, — ржёт. — Ты у меня единственная. Правильно ответил?

— Да не, я не об этом. Ты чист аки агнец, нет даже обиженных дам, записавших тебя в телефон как «Миша на один разок». Сорок семь лет — не конец половой жизни у мальчиков, да и ты, извини уж, внешне вполне себе вариантик. Или ты всем деньги предлагаешь, не только потенциальным фиктивным женам?

— Ах вот ты о чём. Ну, я просто не таскаю никого домой. Быстро снял, молча сбежал утром, оставил вежливый необременительный подарочек, а вот телефон — не оставил. Некогда мне на секс-переписки отвлекаться.

— Вся жизнь — случайные связи? И ни одна профессиональная содержанка не охомутала?

— Ну как-то так вышло. Наверное, если бы схема перестала работать, её пришлось бы менять. Но пока удается поддерживать тушку в рабочем, здоровом и относительно привлекательном состоянии, проблем нет.

— То есть вот это вот всё, — обвожу ноготочком все эти бицепсы-трицепсы-брутальный подбородок, — обвес для съёма телочек?

— Давай так: я не осуждаю твой эпичный брак со Славиком, а ты — мои одноразовые связи. Давай лучше о деле.

Обидненько, конечно. Вообще-то я двадцать лет была честной безгрешной образцовой женой (насколько это было вообще реально в моём рабочем графике). И предметом осуждения в этой картинке может быть разве что личность самого Славика.

— Не получится у нас ничего с тобой, Миша. Никакого «дела». Схожу на твой семейный сейшн, сыграю эпичный скандал, порадую бабулю свежей сплетней — и адью. Разные мы.

— Эт-то что еще за динамо, Море? А ну-ка съешь эклер и выкладывай, что ещё ты там успела себе накрутить. Потому что как по мне, так ты — идеальная фиктивная жена. Нормальный возраст, не соплячка, шикарные мозги, понимание жизни, никаких иллюзий, ухоженный внешний вид, чувство юмора и острая необходимость отвадить Славика как можно быстрее. Как по мне — супер-комбо. Выходи за меня. Сразу, как разведешься.

— Сразу не выйдет. В процессе развода я очень, очень давно. Решение суда не раньше, чем через пару недель, но скорее всего, больше. После него можно подать заявление в ЗАГС не раньше, чем через месяц. Стандартный срок ожидания росписи — еще месяц, и всё это — если повезет. Ну, можем липовую справку о беременности достать, чуть-чуть ускорим.

— Я же говорю, ты — женщина с шикарными мозгами. Нормальный срок, лишь бы у бабули сил хватило. Может, как раз для неё будет мотивация подольше пожить и гульнуть на моей свадьбе.

— А жить нам вместе, хочешь сказать, не обязательно? Да твои Димасики с Олечками уже за одно утро меня с лупой рассмотрели. Думаешь, они не нагрянут к тебе домой, просканировать квартиру на предмет женских баночек-скляночек?

— Приедут, обязательно. И ЛенПална, бабуля, свет очень моих, наверняка найдет способ явиться с инспекцией. Придется мне заткнуться и потерпеть твои баночки на своей территории, а тебе — проявить гуманизм к моему интерьеру, весь, на который ты способна. Но в твоей мудрости и находчивости я не сомневаюсь.

— У меня дети, Миш. Дети. Им пятнадцать и семнадцать. Они не живут отдельно от родителей. Славику я их точно не отдам. Допустим, мы найдем способ нормально им всё объяснить, и они включатся в игру, но они точно не проявят ту мою «мудрость», на которую ты рассчитываешь.

— Они разбрасывают игрушки?

Фейспалм.

— Мда, Соколовский, с сыном ты явно общался мало. Игрушки у нас закончились лет десять назад. Хотя нет, они закончились только у детей и начались у Славика, поэтому да, я сейчас выселяю из дома коллекцию фигурок Бравл Старс.

Опять ржёт.

— Ты ж моя хорошая, через что тебе пришлось пройти, пока ты не встретила такого прекрасного меня!

— И не говори! Но это закалило меня в боях, поэтому сейчас я спокойна к десяткам кружек на всех поверхностях, пятнам лака на столешнице, запахам канифоли и паяльника, не застеленным кроватям…

— Кошмар, Морько. Нам будет очень тяжело. Они хотя бы надрессированы доносить носки и трусы до корзины с грязным бельём?

— Да, с этим они справились. Но так и не научились не жрать всё, что не прибито.

— Ооо, растущие организмы. Плавали, знаем, прокормим. Надеюсь, они любят томатную пасту?!

Теперь уже я покатываюсь.

— То есть ты прям готов к нашествию детей Моря в твой дом?

— Мы ещё обсудим сроки и детали мероприятия, но думаю, если они будут бить земные поклоны и величать меня Повелителем Морей, то договоримся. Это всего несколько месяцев. И почти все время я буду на работе. И если совсем достанете — я молча свалю в гостиницу. И вообще, я делаю это ради бабули. И немного ради сохранности бизнеса. Приятный бонус: твой Славик не найдёт тебя и не будет доставать. И я заплачу тебе хороших денег. Например, ты продашь свою отжатую двушку на окраине, купишь большую квартиру в хорошем районе — или, три маленьких, потому что дети скоро захотят жить отдельно. Короче, не обижу.

— Ты вот так готов довериться незнакомой теткё, Миш? Ты больной? Мы даже брачный контракт подписать не сможем, потому что палево!

— Ну а что ты мне сделаешь? Сломаешь посудомойку? Фигня. Ни мое наследство, ни твоя собственность под раздел имущества не попадёт. Детей общих нет. Осчастливим старушку, проводим в последний путь, я погорюю, ты поддержишь, очухаюсь — и мы с тобой снова в ЗАГС, за разводом. С погрешностью на реальные формулировки в закрытом конверте, разумеется. Ну огонь же.

Ну кто бы сомневался, что машинка-пигалица, припаркованная рядом с моим крокодилом, это тачка моей будущей жены? Идеальный вариант спутницы, я же чувствую, что идеальный. Хоть прям в церковь сходи, поставь благодарственную свечку. Интересно, у нас есть святой, поддерживающий мутные аферы?

— Серьезно, Господи, спасибо. Без тебя тут не обошлось, — вслух говорю я и выезжаю в сторону офиса. Там уже точно потеряли Сеньора Помидора. Да, так меня зовут и в офисе, и на заводе. Бабушка пошутила, когда я ещё пацаном зеленым ей помогал на рынке ящики с томатным соусом таскать и торговался с азербайджанцами про оптовую цену на овощи. Так и приклеилось. Уже давно не пятнадцать, а всё троллят.

Перед Машей я могу, конечно, долго хорохориться, что вся происходящая дичь организуется мной исключительно из любви к умирающей старушке, но риски для завода, связанные с возможным приходом к власти Димасика — это реальная болевая точка. Потому что его бизнес-фокус — эффективные продажи — это только половина дела.

Нет, Димка — персонаж полезный. Талантливый рекламщик, фактически сделавший нашу торговую марку и не мытьем, так катаньем протащивший её на плотное конкурентное поле. Локальному бренду, начавшемуся с бабушкиной кухни и точки на рынке, пусть и выросшему до приличного пищевого производства с востребованной продуктовой линейкой, не тягаться с зарубежными и даже федеральным и гигантами. Узнаваемость есть — уже победа. Но стать следующим дядюшкой Бенцем мне даже чудо не поможет.

Тем более, сегодня одно чудо уже случилось. Машенька. Морько.

Кстати о Машеньке. Чем она лучше и разумнее меня — так это тем, что обезопасилась, сразу пробила мою подноготную. Честно и в лоб. С одной стороны, получилась эдакая демонстрация силы, с другой — я теперь почему-то уверен, что она партнёр, а не серая лошадка со своими целями. Если бы задумала меня нахлобучить — пробила бы втихушку. Но мне все-таки придется побыть сталкером на минималках — хотя бы потому, что давать невестушке опцию одуматься и отказаться в мои планы не входит. Начинаем осаду.

— Анатолич, приветствую, — звоню начальнику ЧОПа, который охраняет мои объекты. Старый служака, конечно, не хакер какой, но знакомства имеет и болтать не будет, особенно с Димкой, не те у них отношения. — Дело есть, серьезное. Личное. Невесту мою сможешь пробить? Ну да, невесту. Да давненько уже. Долгая история… просто она разводится, имущество делит, не светились нигде. Угу. Но ты ж меня знаешь, я параноик со стажем. Прежде чем за кольцом поеду, хочу досье собрать. Девушка отличная, просто подстраховаться. Ну, вдруг я влюблённый идиот? Выручай, короче.

«Каналы» Анатолича напомнили о себе только к четырём часам дня. Смотрю на личное дело, вспоминаю, ради чего его запросил — хотел отправить Маше вдогонку букет, а рабочим адресом у неё самой не поинтересовался.

Блин. Вот поэтому я и не завожу отношений: ну просто органически не способен держать в своей голове и миллион рабочих задач, и женщину. Тут бы поесть не забывать, уже достижение.

Заказываю букет и эклеры, теперь уже на домашний адрес. Если Морюшко такая трудоголичка, как я думаю, то раньше восьми вечера она дома не появится. А еще там двое детей-троглодитов. Добавляю в заказ еще три порции пасты. С томатным соусом, разумеется, этот ресторан закупается у нас, можно доверять.

Вроде бы все. Букет — для видимости романтики, раз уж за нами наблюдают. Записку к нему — для мотивации. Эклеры, потому что Машка — сладкоежка. А горячее — потому что нет для истинного трудоголика партнёра ценнее, чем тот, который бросит в него едой, когда силы на исходе. Идеальный капкан.

Переписки в течение дня, конечно, не моя тема, но вечером надо будет как-то поднапрячься. И не забыть позвать её на свидание ко мне домой. Пусть осмотрит территорию своим женским взглядом и решит, как мы все разместимся и что понадобится для правдоподобия и успеха операции.

Ну, Морько, держись. Запомни, если я хочу с кем-то запартнёрится — от меня не убежишь.

На открытке в букете написано «Ничего не бойся, мы — лучшая команда». Пасту схомячили за пару минут. Вкусно.

Сижу, жую эклер, реву в три ручья.

Надо какое-то благодарственное сообщение написать, но у меня в голове только одно: впервые за последние пять лет мне подарили цветы. И это не поклонник, не любовник, а… партнёр. Вот теперь так будет всегда. Мне сорок два. Это, собственно, все. Дальше шансы на романтику в моей жизни стремятся нулю.

На работе мне и так периодически приносят благодарственные «веники». А вот как женщине… У Славы это было: «Ну тебе же самой не надо, твой встроенный калькулятор в голове считает, сколько они стоят в закупке и насколько я тебя сегодня оценил!». Да, сама виновата, я ему как-то выдала порцию негодования за чахлый букет из супермаркета. Не столько обиделся, конечно, сколько удачно воспользовался поводом пожизненно съехать с покупки цветов даже на обязательные дни рождения. С тех самых пор — только хризамтемки от коллег.

И теперь вот какие-то роскошные кактусы от Миши. Погуглила. «Королевская протея». Ну да, тоже не романтика никакая, игра на публику. Так, хватит, Море, не реви! Чем плохо? Никто не знает, что это ненастоящее внимание.

Соблазнять его, конечно, в моей ситуации смешно: во-первых, я уже и не помню, когда в последний раз флиртовала. Чувствую, если попытаюсь, выйдет что-то вроде поручика Ржевского: «А у меня дома барабан, пошли перепихнёмся». Ну или как Славка с его «чих-пых». Бюэ. Не хочу так. Пусть идёт как идёт. Подкатит — отказывать не буду. Когда я ещё такой экземпляр пощупаю на законных основаниях? Но сама первая не полезу. Я в конце концов, девочка. Просто подрощенная. С кольцами Венеры на шее.

А если пристанет, а я не готова? Надо бы обновить маникюр-педикюр-эпиляцию. А если наоборот, я готова, а он не пристанет?! Я же себя сожру потом за тупость, раскатанную губу и лишние надежды.

Ловлю себя на мысли, что хочется ему… нет, не «соответствать». А просто быть кайфовой для него. Чтобы кожа — гладкая, бархатная. Лобочек голенький. Запахи — манящие. Бельё — красивое.

А для Славика ты хотела быть кайфовой? Хотя бы много лет назад?

Нет, никогда, Машка. Ты сама в этом браке много недоделала. Не один только горе-муж во всём виноват.

Записываюсь в салон на полный комплекс услуг. Чего тянуть-то, прямо на завтрашний вечер. Переживут все, если я разочек уеду с работы в пять часов вечера, как нормальные «конторские». Сегодня утром ведь как-то дождались, никто не помер и туалетную бумагу вместо партии кисломолочки не заказал.

Так. Вдох-выдох, Море. Ты не несчастная одинокая принцесса. Да, Вселенная не отсыпала тебе великой романтической любви. Но она дала — вот прямо сегодня, не отходя от кабинета адвоката — лучшего игрока на этой шахматной доске. И он играет за тебя. Ты поможешь ему. Он — тебе. Ты обеспечишь детей лучше, чем планировала, потому что появится шанс купить им собственное жильё и не пахать на это до глубокой, немощной старости. Если отыграешь свою партию на пять с плюсом, у тебя появится шикарный друг, с которым можно будет общаться без купюр и неловкости ещё много лет — по крайней мере, до тех пор, пока его не окольцует какая-нибудь предприимчивая силиконовая охотница за миллионерами, не сильно трепетно относящаяся к редким знакам внимания.

А ещё, Маш, ты по-настоящему кайфанешь. Нет, не за счет гипотетических оргазмов. А за счёт вот этого удивительного чувства братского плеча, которое ты словила сегодня на крыльце юридической фирмы. Как будто вы перекидывали воланчик через сетку, но цель была — не загасить противника, а как сделать на двоих как можно больше ударов и растянуть цепочку до бесконечности. Чистый восторг.

Моё Моречко: «Спасибо за ужин. Соус «от Бабы Лены» семейство оценило».

Мой Консерватор: «На здоровье. Знал, что тебе были нужны макароны, которые готовила не ты».

Моё Моречко: «Ага. Если я соглашусь на брак, то у тебя будет жена, которой самой нужна жена».

Мой Консерватор: «Домработница у меня есть, с остальным — разберёмся. Целуй давай»

Моё Моречко: «У тебя под окном Димкина тачка? Тогда срочно целую».

Мой Консерватор: «Проверил. Горизонт чист. Давай завтра встретимся? У меня. Расскажем друг другу кучу баек, чтобы не облажаться на субботнем юбилее. Заеду часов в девять, раньше не получится. Норм?»

Моё Моречко: «Норм, раньше точно не успею. Вечером у меня наведение красоты».

Мой Консерватор: «Выходи за меня, идеальная женщина. Я настаиваю».

И так вот хочется написать «Я согласна», но что-то мешает. А что — не пойму. Даже вон детям могу сказать «мама выходит замуж» хоть сейчас. А ему — не могу. Опять почему-то плачу. Слёзы, а ну-ка, всосались обратно!

— Эй, морские жители! А ну-ка давайте на кухню, собираю семейный совет!

— Целуй давай, вдруг за мной хвост? — улыбаюсь, когда она садится в мою машину. Вместе с ней в салон втискивается облако шикарного легкого парфюма.

— Признайся, слежка тут ни при чём. Тебе нравится процесс.

— До чертиков. А тебе?

— И мне. Поэтому целуй.

Уделяю минутку совершенно, казалось бы, ненужным, но таким сладким нежностям с моим Моречком, вдыхаю запах.

— Морько, ты что, к свиданию готовилась? Ммм, класс. Мне приятно.

Краснеет. Улыбается.

— Надумала? Выйдешь за меня?

— Выйду, — выдыхает моя девочка, но так, как будто на плаху идет. — И детям вчера сказала. Ну, не про временный характер нашего брака, а то спалят ещё всю затею. А про то, что не дело это — пытаться проскользнуть в подъезд и квартиру мимо нетрезвого папеньки, и, возможно, нам стоит рассмотреть вариант переезда к одному хорошему человеку.

— Э-э, женщина! Что ещё за истории с нетрезвым Славиком? Почему не рассказала?

— Ждала момента, когда ты не сможешь отозвать предложение назад. Зачем я тебе со своими прицепами и пьяным сталкером-бывшим в придачу?!

— Помощь нужна? Охрана? Самому подъехать побеседовать?

— Да ну тебя! Детям просто неприятно шкериться от него, они взрослые уже и всё понимают. Но он им ничего не сделает. А потом, глядишь, мы переедем, он помыкается тут пару вечеров и прекратит.

— Понял. Не лезу. Но пообещай, что дашь мне знать сразу же, как почуешь недоброе. Никаких там «ты, наверное, занят», ладно? Эта история должна быть выгодна нам обоим, а ты пока делаешь для меня намного больше. Хочу равноценный бартер.

— И дать Славику по кумполу? — чертовка плотоядно лыбится, видя меня насквозь.

— И дать Славику по кумполу, — соглашаюсь. — Сто лет не бил морды. Вспомню дворовую юность.

Паркуюсь у своего дома. Маша смотрит вверх, на бесконечные стекла высотки. Сразу выдаю ей три комплекта ключей.

— Это тебе и детям. Открывай, хозяйка.

— Вот ты тролль! Там хозяйка — твоя домработница.

— Кстати о домработнице. Она — школьная подруга моей матери, ЛенПална её опекает. Так что все, что она увидит в квартире, сразу же станет достоянием общественности.

— Если ты намекаешь на то, что мы ближайшие несколько месяцев делим спальню, то это и так очевидно, хоть и неловко. Если родня будет наведываться — мои трусики и бусики должны быть разбросаны исключительно в положенном для счастливого брака месте.

— Море, ты гениальная. Я уже был готов бороться с твоей девичьей стыдливостью и доказывать, что не буду охотиться за тобой по гигантской кровати, и мы будем жить как братик с сестричкой. А ты сама все понимаешь и думаешь на три шага вперед.

— Тут, родной, всё упирается в вопросы твоего комфорта. Мы-то с детьми люди привычные к компании и в быту скромно себя вести умеем. Вещей перевезём необходимый минимум. А вот ты у нас воробей не стреляный, кроме как с бабушкой советской закалки и братом-акробатом, никогда не жил ни с женщиной, ни с подростками. Плюс, это твоя территория. Мы обсудили с ребятами, что отсвечивать сильно не будем, но тебе все равно придется… нелегко.

— Слушай, я отношусь к нашей афере, как к рабочему проекту, причём ограниченному во времени. Это сильно влияет и на ожидания и восприятие. Условия те же: что бы ни случилось, обсуждаем по-взрослому, словами через рот. Без додумываний и угадаек. И все у нас получится.

— Мне бы твой оптимизм, Миша…

Инструктирую Море, какие замки в каком порядке открывать.

— Добро пожаловать в твоё временное обиталище. Осмотрись пока, прикинь, кого куда будем расселять. Я на десять минут в душ и накрою ужин. Винишко будешь?

— Буду, — кивает моя красота, расстёгивая ремешки босоножек. Я на пару секунд невольно опять залипаю на щиколотках и, от греха подальше, ретируюсь с пакетами на кухню, пока снова не случилась «немножко эрекция».

Открываю бутылку вина, вручаю Маше бокал и смываюсь в ванную. Дергаю клавишу вправо-влево, бодря себя контрастным душем. Сегодня я Миша-овощ, понятно? Ну да, в моей берлоге внезапно оказалась привлекательная женщина, но у нас, вообще-то, план! Нам не до хулиганских присовываний!

Выхожу, завернувшись по привычке в полотенце. Нежнятина моя стоит на пороге кухни, такая светленькая и ладненькая на фоне темных стен и черного мрамора, смотрит на меня во все свои голубые глазюки. Ох, опять куда-то мысли не туда.

— Нравлюсь? — выпендриваюсь, поигрывая мускулами.

— Нравишься. Но при детях, пожалуйста, ходи дома в одежде. У меня дочь-тинейджер. Ты можешь сколько угодно думать, что ты для неё стар-суперстар, но не надо дразнить чужой пубертат и физиологию.

— Воу. Это ты меня сейчас похвалила или обидела?

— Подстраховалась, обозначив правила.

— Понял, не дурак.

Возвращаюсь уже в футболке и домашних мягких штанах, ставлю в голове галочку слегка скорректировать привычки. Море разбирает пакеты из ресторана, достаёт тарелки и приборы. Быстро сориентировалась, как дома. Мне нравится.

— Зачем тебе столько комнат? Ты же все время один.

— Да как-то случайно вышло, купил, что предложили. А предложили, видимо, из тех соображений, что я все-таки директор консервного заводика, а не офисный планктон. Хотел в одной из комнат сделать тренажёрку, потом понял, что нет смысла, все равно уже плачу за ту, что двумя этажами ниже, для жителей комплекса. Зато теперь у нас очень кстати есть две дополнительные безликие спальни.

— Еще сто очков тебе, Соколовский, за то, что дети мои хотя бы какое-то время поживут в отдельных комнатах. Всю жизнь об этом меня просят, а мне всё не по карману. Уже предчувствую истерику «прощание славянки», когда будем отсюда съезжать.

— Нашу комнату посмотрела? Что-то нужно туда докупить для твоего комфорта?

— Я не хочу тебя стеснять. Краситься я могу и в ванной. Просто художественно расставим везде всякие флакончики-кремики, чтобы было очевидно женское присутствие.

— Принято. Но если что-то понадобится — не терпи. Это же всё не на пару дней история. Что еще нам надо обсудить?

Заявляться в гости незадолго до полуночи — такой верх наглости, что мне даже любопытно, какой теперь предлог придумают дорогие родственники Соколовского.

Пока Михаил, матерясь сквозь зубы, идёт открывать дверь, я развожу на идеальной кухне романтический свинюшник. Как-то так получилось, что в процессе разговора мы оба, чистюли-ОКРщики, сразу убирали тарелки, салфетки и остатки еды в холодильник. Но вряд ли это характерное поведение людей на страстном свидании. Поэтому креветочки возвращаются на стол, в чистые бокалы наливаю по чуть-чуть вина… Снова зажигаю давно потушенные свечи. Ерошу волосы, кусаю губы. Вы не вовремя, ребятки, мы тут были очень, ну о-очень увлечены друг другом. В последний момент решаюсь на полный ахтунг — расстёгиваю лифчик, через рукава стягиваю лямки, и вынимаю его, не раздеваясь, из декольте. Каждая девочка так умеет, но каждый дяденька подумает, что я наспех натянула тонкий просвечивающийся джемпер, потому что тут было ой-ёй как жарко.

Белый бюстгальтер типа «незаметно» сияет на черном барном стуле. Ха. Декорации готовы.

Миша, пряча плотоядный оскал, заходит вслед за бесцеремонным Дмитрием. Я «скромничаю», одной рукой прикрываю просвечивающие сиськи, второй пытаюсь поправить свежерастрепанную прическу. Мой идеальный партнер с невозмутимостью кирпича подходит к стулу, и прячет бельё к себе в карман. Брат, разумеется, все видит, и, потупив взгляд, бормочет что-то про «не вовремя», «думал, ты, как всегда, один полуночничаешь» и «завтра поговорим».

Провожаем. Закрываем дверь.

Ржем. Миша заигрывает, отказывается возвращать трофейные кружавчики.

— Моречко, на какой фабрике тебя сделали, а? Где водятся такие же лихие штучки, как ты? Как ты за секунду соображаешь, от чего люди смутятся и отстанут, так, что им даже хамить не надо?

— А я не заводская. Штучное производство, ручная работа. А откуда навыки… У меня свекровь очень любила нос не в своё дело сунуть. И не нахамишь, маменька же. Вот и устраивала ей несколько лет разнообразные диверсии, чтобы отучить пастись в шкафах, документах, спальне… Веселее всего было с холодильником. После нескольких эпизодов «я забрала из морозилки фарш, ты же все равно не умеешь делать нормальные котлеты» и «я унесла сало, тебе нельзя такое жирное», она случайно приготовила «нормальные» котлетки из мужниного мотыля и пожарила картошечку на лекарственной мази с дегтем и перцем.

— Ух, какая ты опасная! Хорошо, что играешь на моей стороне! — Миша тянется за поцелуем, касается моей выпущенной на свободу груди. Меня прошибает током.

— Миш. Верни бюстгальтер, по-хорошему прошу. Мне хочется чем-то прикрыть «немножко эрекцию» моих сосков.

— Вот если бы ты этого не сказала, у нас, возможно и получилось бы съехать с острой темы. А теперь, хочешь-не хочешь, а придётся обсуждать перспективы возможного секса, — что я там говорила про «прошибает током»? Когда он вот так ведет носом от шеи за ушко, вот это — все двести двадцать!

— Черт. Я, грешным делом, надеялась, что ты совсем консерватор и к обсуждению этой стороны семейной жизни не готов.

— А что? — мурлыкает агент-провокатор. — Я привлекателен, ты — чертовски привлекательна, оба совершеннолетние, свободные от отношений (Славик уже не считается) и на полном серьёзе собираемся пожениться. Давай сюда свои возражения.

— Это обязательно? Мы сутки знакомы и на такие темы перешли.

— Морько. Во-первых, я видел твои соски. Во-вторых, я мальчик взрослый. И понимаю, что у не менее взрослых девочек после двадцати лет брака со всякими Славиками в голове появляется неприличное количество таракашек и заморочек на эту тему. И если бы была опция накосячить, сбежать от тебя утром, оставив на подушке миленький браслетик для твоей изумительной лодыжки, я бы ещё мог попробовать обойтись без сложных разговоров. Но в этот раз нельзя ни косячить, ни сбегать. И я планирую беречь твою нежную душу и принимать любые твои решения. Хотя, признаюсь, если мы объявим целибат, просто мне не будет.

Дышу. Между ног — кипяток. Пытаюсь проглотить дурацкий ком в горле, который не дает говорить.

— То есть просто пустить всё на самотёк и пусть оно само получится, как получится, мы не можем? Нам очень нужен план?

— Ты не похожа на человека, пренебрежительно относящегося к планированию.

— Секс по расписанию в моем возрасте — это издевательство, Миш.

— Ммм, не понял, поясни.

Наливаю себе остатки вина, выпиваю залпом. Господи, ну почему так сложно говорить, мне ж не шестнадцать, ей-богу.

— В сексе у меня есть аж несколько проблемных аспектов, — дыши, Море, дыши глубже. Это Миша. Он — партнёр. Он не осуждает. И если что-то кого-то из вас не устроит — идею половых отношений можно будет просто отменить. Ради договора. Давай, Море. Высказалась и забыла. Залпом, как водочку. — Во-первых, то, что для мужчины — чистая физиология, для женщины — близость. Я боюсь привязаться и потом, после развода, собирать себя по частям. Потому что мы уже решили, что все это — история временная. Я и так уже к тебе привязываюсь.

— Вряд ли мы успеем нагадить друг другу настолько, чтобы не остаться дружбанами, несмотря на «привилегии». И да, я тоже к тебе привязываюсь, Море. Сам не ожидал.

— Во-вторых, женское либидо после сорока — это перестройка сексуальности. С юной способности завестись с пол-оборота к взрослой женственности, про которую шутят «баба — ягодка опять». Это нестабильно, непредсказуемо, требует долгих прелюдий и может мгновенно схлынуть, как волна прибоя, от одного неосторожного слова. Я могу после фразы «давай займемся сексом сегодня вечером» весь день ходить возбуждённой, как кошка, а к вечеру напрочь переболеть и беситься от каждого прикосновения. И я сейчас именно на этом промежуточном «перестроечном» этапе. И я хрен знает, чего вообще хочу.

— Окей, ничего не планируем заранее. Понял.

— В-третьих, извини за каламбур, последний первый секс с новым партнером случился у меня двадцать два года назад, когда у меня было совершенно другое тело. Сейчас я — обычная женщина с растяжками, животиком, ушками на бедрах и — о ужас! — я родила двоих крупных детей. А вдруг я, как в анекдоте, туда «уууу! — а оттуда поезд»? Хватит ржать, блин! Это не про то, что я как-то прибедняюсь или навязываю тебе мнение о себе самой, речь только про мои страхи и то, что крутится в голове. Когда годами нацеливаешься на то, что проживешь жизнь и состаришься с одним человеком, вы просто как-то развиваетесь вместе, ищете способы сделать друг другу приятно и нескучно, подстраиваетесь, видите друг в друге красоту, даже если он храпит, а она — пускает слюнки на подушку. Но у меня не сложилось. У меня нет больше партнера, который прожил вместе со мной всё, что происходило с моим телом. И я очень боюсь и не знаю, как заново сделать эту «притирку». И да, звучит как психоэмоциональная каша. Но — как могу.

Утро встречаю с мутной головой — доставил свою красоту домой только к часу ночи, пока вернулся, лёг, переварил информацию, угомонил неизбежный после психо-эротических разговорчиков стояк — а вот уже и мой шестичасовой будильник.

В офис я обычно приезжаю первым. Это Димка у нас — личность творческая, может позволить себе работать с десяти утра, но мне, человеку, проданному с потрохами производству и логистике, приходится быть ранней пташкой.

Прогнать из головы Машкины сосочки под тонким свитером сложнее, чем самое лютое порно. Не помог ни душ, ни бассейн — одной работой и спасаюсь. Но, очевидно, что вчера переходить к «сладенькому» было совсем не время. Во-первых, договорились двигаться маленькими шагами. Во-вторых, почему-то было такое чувство, что вчера трахал бы не я, а меня. Причем в мозг.

Нет, я до сих пор уверен, что Море мне сам боженька послал: умная, заводная, понимает с полуслова, креативит безбашенно. Одна выходка с лифчиком-димкоотпугиваетелем чего стоит! Золото, а не женщина. Никого другого я бы на своей территории терпеть не согласился. При мысли, что через пару дней мы будем спать под одним одеялом, все мои внутренние альтер-эго, от Миши-зануды до Миши-казановы, довольно потирают ручки. Даже Миша-директор не морщится: уж кто-кто, а эта женщина от работы отвлекать не будет, и никаких тебе «за-ай, ну ты скоро?», гарантированно.

И только две ложки дегтя, вместе больше тянущие на полведра.

Димасик-подозревасик и Славочка-пиявочка. Нет, это не я сюсюкаюсь. Это Машка вчера выдала, и приклеилось.

Легко было бы признать и первого, и второго абсолютными злодеями и мочить из всех стволов до достижения абсолютного «долго и счастливо». Я с бизнесом, Маша с детьми — в покое и обеспеченном будущем. Но безупречные негодяи только в сказках бывают.

Димку можно понять. Он так же как и мы с ЛенПалной растил эту компанию, вкладывался душой, талантом, временем, мозгами. Завиральных идей, типа срочного выхода на IPO, за эти годы прозвучало немало, конечно. Мы с бабушкой их гасили в четыре руки, на пальцах расписывая плюсы и минусы. Где-то он нас слышал, где-то — не очень. Хотел ли он плохого для нашего дела? Нет. Скорее просто мечтал прыгнуть на другой уровень, хренача через две-три ступеньки и не жалея дыхания. Я осторожнее. Завод — моё детище. Пусть лучше он растет медленно, благоразумно и надёжно, чем сломает хребет, выполняя рискованные трюки в стиле моего брата.

А Славик… Пошуршали, конечно, по каналам Анатолича и этого персонажа. Серенький такой мужичонка. Из-за развода ещё и подбухивает. Вот уже тринадцать лет работает верстальщиком в издательстве. Тьфу, короче.

Казалось бы, живи и радуйся: соперник, в общем-то, и не соперник вовсе. Проигрывает по всем мужским фронтам. Не проблема ни напугать, ни откупиться, ни ушатать физически. Проблема — выселить его из Морюшкиной головы.

Почему-то ведь она за него вышла. Детей ему родила. При всех его пузиках, залысинках и отсутствии амбиций, прожила с ним двадцать лет. Любила. Заботилась. Отваживала его маму от семейного гнёздышка, не выходя на прямые конфликты. И я не могу прямо спросить, как так вышло. И не верю в версию «молодая была, глупая», которой обычно отмахиваются от таких вопросов. Мария — глупая? Да скорее уж я — пловец-синхронист.

До переезда — двое суток. Поработать сейчас, конечно, соблазнительно, но есть вероятность, что не все бастионы моего будущего фиктивного брака уже завоёваны. Снова забирать Машу к себе и приступать к оговоренным «маленьким сексуальным шажочкам» — соблазнительно, но не оригинально. Цветы тоже уже отправлял. Да и Маше надо время с детьми иногда проводить. Что там с ними делают, уроки проверяют? Как вклиниться в этот процесс, чтобы не быть слоном в посудной лавке?

Зря я, видимо, никогда не ухлёстывал за женщинами всерьёз. Окей, гугл всемогущий, дай мне хорошую идею, как ухаживать за женщиной!

Читаю пару статей из поиска и понимаю, что провалился по всем фронтам в первый же день знакомства. Мы с Морьком на пару собрали, нахер, все общепринятые «ред флаги». К поцелуям и тисканьям перешли, досье друг на друга заказали, секс обсудили и дома у меня побывали, бесстрашные. А ещё вывалили друг на друга кучу проблем и всласть почмырили беднягу Славика.

Всё через жопу, но с душой!

Ладно, на общепринятые подсказки не надеемся, прём напролом, сносим нахрен личные границы и креативим. А пока ныряю в работу.

Выныриваю… в восемь вечера. Что там было в статье? Нельзя навязчиво интересоваться, где объект ухаживания и с кем? Да и похер.

Мой Консерватор: «Маш, вы с детьми дома? Могу заехать? Как-то разумно, наверное, до переезда мосты навести, познакомиться».

Моё Моречко: «Можешь. Но я сегодня недружелюбное и штормовое».

Мой Консерватор: «Славик или работа?»

Моё Моречко: «Прозаичнее. Месячные».

Мой Консерватор: «Оу. Молодец, что сказала. Незнакомая мне сторона жизни».

Моё Моречко: «Поэтому и сказала. Тебе предстоит пережить с нами в этой фазе несколько раз, лучше сразу смотри и бойся».

Да ёлки! И снова: окей гугл, что делать с женщиной во время «этих дней»? Поиск послушно вываливает на меня миллион ненужной физиологии про функции эндометрия, лютеиновую фазу и ПМС. На третьей странице нахожу что-то про теплую грелку, правильное питание и «НЕ ШУТИТЕ НА ЭТУ ТЕМУ». Но у нас же все наоборот, да?

Скупаю половину кондитерской, букет кроваво-красных роз, морально подавляю фармацевта в аптеке. На команду «закинуть в огромный непрозрачный пакет всё, что приходит в голову при слове «менструация», он сначала смотрит с недоумением, потом все-таки решается увеличить вдвое свою дневную выручку и снабжает меня чем-то совсем женским в неприличных количествах. Пытается даже проинструктировать, чем поить и что куда прикладывать, но я отмахиваюсь. И да, прикольная резиновая грелка с надписью «Эй, пузо грей!» там тоже есть.

Через сорок минут звоню в дверь. Открывает Машкина уменьшенная копия, только тёмненькая.

На часах одиннадцать. В прихожей полумрак, горит только нижний свет на кухне и щель под закрытой дверью в детской. Странно называть «детской» комнату двух великовозрастных личностей, но я подумаю об этом потом. Стучу.

— Эй, банда. Не ложитесь ещё?

— Нет, — Ира снимает наушники. — Вы что-то хотели?

— Ты что-то про суп говорила. Можно?

— Да, конечно… — немного тушуясь, девочка обходит меня и исчезает на кухне. Игорь сидит спиной, тоже в «ушах». Подхожу, хлопаю слегка по плечу.

— Пойдём, чаю попьём?

— Ага. Мы, правда, пирожные уже захавали… эээ… съели. Но вам и маме оставили немного.

— Правильно, в большой семье клювом не щёлкают.

Садимся с трёх сторон стола на яркой кухне. Передо мной — красивая циновка под прибор, ложка, тарелка дымящегося супчика, корзинка с хлебом. Накрыто уютно, Ира, и правда, воспитана помощницей и домашней девочкой. Игорь — тощий, широкоплечий и небритый. Волосы на подбородке только начинают расти, жидкие и еще не мужские, но уже неприятные окружающим. Про бритву сыну должен отец объяснять (Славик, ну и сука ты, все-таки), а не я. Да и достаточно на сегодня уже вопросов гигиены. Так что промолчу пока.

— Мама устала, заснула опять. Мы же с вами взрослые люди, сможем без её участия познакомиться и обсудить переезд?

— Ну… Я Ира. Этот обалдуй — мой брат Игорь.

— Чего я-то сразу? Чё начинаешь все время?

— Ну, ты же не представил. По правилам этикета, ты старший мужчина в доме, должен был представить сестру, потом обозначиться сам. Не сделал этого, вот и результат, — оказывается, заканчивать препирательства детей — это как тормозить начальников смежных отделов, когда они выясняют, кто облажался. Опыт есть.

— Оу. Сразу с воспитательных мер, да?

— С разъяснительных. Мама же вам сказала, что вы в субботу перебираетесь ко мне?

— Да, — мрачнеет девочка. — Спасибо вам. Я не знаю, что у вас там с мамой, она раньше про вас не рассказывала. Мы думали, родители разводятся потому что папа… ну… не важно. А она сказала, что вы у неё есть, и вы… о ней заботитесь. Вот, как сегодня. И мы можем пока у вас пожить, чтобы отец не…

— Он только под домом вас ловит? В квартиру не пытается пройти?

— Не пройдёт, — жёстко говорит Игорёк. — Ключи я у него отобрал, сказал, если ещё раз увижу пьяным рядом с мамой и Ирой, не посмотрю, что отец. Но у меня сейчас подготовка к ЕГЭ, я учусь по дурацкому расписанию, и они чаще без меня домой возвращаются. Так что спасибо за приглашение, мы, правда, очень ценим.

Мда. Со Славиком всё хуже, чем я думал.

— У школы не караулит?

— Мы от школы с девочками вместе идём, всё нормально будет, — говорит Ира. Краснеет. Господи, какой же треш даже со стороны смотреть, когда дочери стыдно за отца.

— Он просто нетрезвый или делает что-то? Кричит? Прикасается?

— Да…

— Что — «да»? Конкретнее.

Переглядываются.

— Дядь Миш… Мы можем это не обсуждать? Он папа наш, понимаете? А мы вас впервые видим. Мама сказала, что вам можно доверять, но я как-то… ну… короче, он не плохой человек. И я его люблю. Мы полностью на маминой стороне, оба. Я понимаю: у него нервы, развод, всё такое. Но он такое кричал… В общем, нам действительно какое-то время лучше всем подальше держаться.

— Хорошо. Не лезу. Сигнализация есть в квартире?

— Нет.

— Завтра кто первый домой придёт и во сколько?

— Я весь день дома, — говорит Игорь. — У меня подготовка к экзамену.

— Оставь мне свой номер телефона. Утром, часов в девять, спишемся. Пришлю сюда людей, которые поставят охранку. Когда вы съедете, тут не должно случиться никаких неожиданностей.

— Хорошо. Мама в курсе?

— Я сам ей скажу. Дальше. Вы обдумали, что возьмёте с собой ко мне? Рассчитываем пока на этот сезон. Нужно понять, какая машина нужна.

— Коробки я завтра забираю, их мама заказала. Из вещей — одежда, мелочи всякие. Учебники. Обувь. Мамины вещи. Два наших стационарных компа, мы без них никак. У мамы ноут небольшой, в сумку влезает. Цветы в горшках, их здесь не оставить. Поливать некому. Это не очень много, но всё точно в мамину букашку не влезет.

— Ничего, влезет в «крокодила». Грузовая не нужна. Я могу и сейчас что-то забрать, машина внизу, багажник пуст.

— Люсю заберите. Мы с ней замучаемся в субботу.

— Люсю? Мама вроде говорила, что кошек не любит?

Хихикают.

— Люся — не кошка. Люся у вас за спиной.

Оборачиваюсь. Ну, в принципе, понятно, почему «Люся». В углу стоит нехилая такая пальма в красных бусах и солнечных очках.

— Очень приятно познакомиться, Людмила, — подыгрываю. Да тут вся семья с ебанцой, какая прелесть. Не только Моречко. — Вы не возражаете, если я вас сегодня украду?

Дети улыбаются.

— Ещё пассажиры? Кактус Геннадий? Драцена Фиалковна Зеленюк?

— Не, у нас только Люся — член семьи. Её мама со школы из финиковой косточки выращивала. Остальные безымянные.

— Понял, — доедаю последнюю ложку супа, очень стараюсь быть вежливым и не просить добавки. Да и час поздний. Но ей-богу, съел бы ещё вместе с тарелкой! — Очень вкусно, Ириш, спасибо большое. Это ты так обалденно готовишь или мама?

— Это мама. Я тоже немного умею, но не так вкусно пока.

— Готовит мама лучше всех, — говорит Игорь. — Просто редко успевает. Что-то простое — макароны, омлет, полуфабрикаты всякие — мы сами уже. Ну и по дому тоже. Пылесос, посуда. Мы постараемся вас не стеснять и… ну, в общем… помогать как-то.

— Все в мать, молодцы, хвалю, — говорю я. — Домработницу мою зовут Марина Анатольевна. Думаю, она справится, но учитывая, что обычно она ухаживает за одним мной, а теперь придётся за всеми нами, помогать ей не возбраняется. Тётка она классная, добродушная, уже составляет вам меню на субботу с фирменными пирожками и бульончиками. Познакомитесь.

— Ого. У вас домработница? — подкалывает старшенький. — А садовник и водитель как же? И три хорошенькие горничные для услады глаз?

Да-да, это она. ЛЮСЬКА.

Здесь её отчетно сфоткали сразу после переезда к Мише на кухню: мол, цела, жива, и даже очочки не потеряла. Ну скажите, прекрасна? Полноценный член семьи. Выращена Моречком из финиковой косточки, от маленького росточка до вот этой вот неподъемной бандуры. Лет около тридцати. И ка клюбая мудрая взрослая женщина знает цену себе, как собеседнице. Молчать умеет на всех языках мира. В зависимости от ситуации, либо тихо понимающе слушает, либо обиженно не отвечает, либо — если совсем берега кто-то попутал — смотрит с таким немым укором, что хочется сразу же взяться за ум. Выгула не требует, полив редкий. Идеальный домашний питомец.

Утром проверяю телефон. От Миши ночью пришло сообщение: «Твоя Люська у меня в заложниках. Не волнуйся, ехала, как королева, на переднем пассажирском, пристёгнутая. У нас корректировка планов. Набери, как проснёшься, я у телефона с семи утра».

То есть, перезвоню ему через пятнадцать минут.

Интересно, что могло пойти не так за ночь. Надеюсь, детишки ничего не отщебучили.

Обвожу комнату глазами и натыкаюсь на пакет с огромным запасом прокладок и тампонов. Начинаю похрюкивать от смеха: да уж, к вопросу создания семьи мужик подошёл ответственно. И чего я вчера ревела? Гормоны, не иначе. Сегодня хочется только просмеяться хорошенько. И спринцовку дурацкую выбросить. А грелку — обязательно взять с собой на новое наше место жительства. Буду заботиться о себе, как завещал товарищ Соколовский.

Варю себе кофе. Специально встаю раньше всех, чтобы не стоять в очереди в ванную и встречать утро в тишине. Пью, смотрю вдаль на порозовевшие на рассвете высотки. Уже почти лето.

Скоро последний звонок, потом ОГЭ и ЕГЭ. Жесть, конечно, мало моим гаврикам стресса с экзаменами, так ещё и развод, и переезд. А Игорю ещё и поступать. Полный ахтунг. Мы еще в начале года договорились, что на запугивания школы не поведёмся. Пусть просто нормально учатся и спокойно сдают, не пытаясь получить сто баллов, волшебного единорога и царство в придачу. Наша цель — получить аттестаты и не заработать нервный тик.

Семь. Пора.

Набираю своего Консерватора.

— Доброе утро, родная, — слышу из трубки. — Как самочувствие?

— Совладала со слезами, вызванными твоей офигенностью. Доброе.

— Как раз хотел тебе сказать пару вещей, которые могут заставить тебя взять свои слова про мою офигенность обратно. Я тут облажался пару раз.

— Та-ак… Слушаю.

— Во-первых, я, возможно, вчера слегка перегнул с разговором с твоими детьми. На отца я их старался сильно бочку не катить, но пришлось порасспрашивать их про его появления в нетрезвом виде. В свою защиту скажу, что это было необходимо.

— Блин. Фигово. Но Миш, они большие уже. Поверь, с той стороны — бывшего мужа и его маменьки — в мою сторону никто так не миндальничает. Поливают всеми словами. Поэтому не вини себя, это не ты, а вся ситуация говно. Мы хотя бы пытаемся.

— Мне нравится, как ты говоришь «мы», женщина.

Краснею.

— И дети у тебя — классные ребята.

— Спасибо. Но ты не отвлекай моё внимание, ты сказал, «во-первых». Что ещё?

— Сегодня Игорян не учится, поэтому через пару часов приедут из охранного агентства и установят у тебя в квартире сигнализацию. Так ты не будешь дергаться, что Славик тут что-нибудь накуролесит без тебя.

— Ого. Отличная идея, спасибо. Сколько это стоит?

— Море!

— Что?

— Я учусь жить в семье? Учусь. А ты учись принимать ухаживания, хорошо? Считай, что так я распускаю свой красивый павлиний хвост и сексуально трясу им перед тобой. Поняла?

— Это ты меня сейчас так ненавязчиво курицей назвал?

— Курицей?!

— Ну, знаешь, самки павлина — они такие серенькие и невзрачные квочки…

— Не согласен, они красотки. У них изящная шейка и корона на голове. Просто им нет необходимости таскать на жопе дополнительный обвес для привлечения внимания.

— Ладно, принимается. Как там Люська?

— Благополучно доставлена. Поселил её на кухне, решил, что привычный вид на холодильник должен слегка скрасить ей тяготы переезда.

— Эй! Она думала, ей тоже полагается отдельная комната!

— Нет, в этой комнате будет жить главный нежданчик всей нашей непростой ситуации.

— Дима бросает свою мегеру и переезжает к нам для круглосуточного наблюдения?

— Ещё веселее. Я напрочь забыл о том, что ЛенПална накануне своего последнего юбилея вызвонила из солнечного Неаполя пред свои очи внучка — моего сына. И он прилетает сегодня.

— Едрить-колотить…

— Согласен с предыдущим оратором. Но уже не откатишь. Это на неделю всего. И он хороший парень, так что, как говорится, «ни сы».

— Может, отложим переезд? Зачем травмировать ещё и твоего ребенка? Мы прекрасно поживём пока у себя. Вы и так почти не видитесь, и тут он приедет, а у тебя — сюрприз! — типа новая семья нарисовалась.

— Море, ему восемнадцать почти. И, хоть у нас с его матерью и не сложилось, но мне очень повезло: женщина она супер-адекватная и здравомыслящая. Мы ему с пелёнок честно всё объясняли, без соплей. Он всегда рос, зная, что у его родителей жизнь отдельная друг от друга. Как-то же он принял отчима ради счастья мамы, верно? Почему бы и за отца не порадоваться?

— Рискуем, Миш.

— Зато потренируемся изображать страстно влюблённую пару двадцать четыре на семь.

— Блин, мы варимся в этом пару дней, а уже вляпались, кажется, по самые помидоры.

— Не волнуйся, я лучший в городе специалист по варке томатов и превращению их в гастрономический мультиоргазм.

— Обожаю твои сексуальные каламбуры, Миша-консерва.

— Я не виноват, что непрерывно думаю о твоих сосках.

Господи, аааа! Как он это делает? Я была уверена, что сойду с ума от стыда при одной мысли, что мне предстоит когда-то в будущем показать свою неидеальную голую тушку постороннему мужику. А что сейчас? Он упомянул соски, и вот я вся уже такая смелая, что на полном серьёзе готова отправлять ему нюдсы!

— Не то, чтобы мне не нравилось молчать и слушать твоё дыхание, — доносится из трубки, — но всё-таки поинтересуюсь, о чём ты там так задумалась.

— О фотографиях эротического содержания, — зачем-то честно признаюсь я. Ну да. Всё как договаривались. В лоб и по-взрослому.

— Оу. Я за. Давай.

— Немножко эрекция?

— Множко. В общем, Моречко. Минут через двадцать я стартую в офис, вечером объясняюсь с сыном, так что скорее всего, до завтрашнего утра не увидимся. Собирайте вещи и ждите нас у себя. Не вздумай сама таскать коробки!

— Да не так уж и тяжело там всё…

— Женщина!!!

— Поняла, поняла. Ты — сильный, я — красивая.

Чтобы вы тоже не осуждали Машу.

Вы просто посмотрите, что ей прислал этот змей-искуситель, и не осуждайте. Такому в ответ грех и не прислать какое-нибудь домашнее ню.

Если весь этот замес кому-то срочно не рассказать, меня разорвёт на сотню маленьких орущих Машек. На всём белом свете есть только два человека, которым я могу доверить историю о том, как я стала участницей аферы, обладательницей домашней охранной системы, гинекологической спринцовки и фоток торса сексапильного мужика.

В свою защиту могу сказать только то, что эти две клюшки будут всё отрицать хоть под присягой, хоть на исповеди, хоть под пытками. Мои бандитки. Наташка и Катарина.

Три бутылки шампанского, коробки, сумки и чемоданы. Мы сидим в моей спальне, сортируя лифчики по принципу «показать\ни за что не показывать Сеньору Помидору». Дети за стенкой сматывают провода и оборачивают пупыркой мониторы своих драгоценных компов.

— Можете себе представить, через двадцать лет Морские внуки спросят у бабки совета, что подарить девушке, а она такая: «ну не знаю, внучок, лично я однажды фиктивно вышла замуж после того, как мне подарили менструальную капу!», — я бы сказала, что они ржут, как гиены, но не уверена, что гиены так же хрюкают в процессе.

— Наташа, блин, тише, я тебя умоляю! Можно чуть меньше опошлять? У меня проблемы, вообще-то. Прошла пара дней всего, а я так утонула в этой каше, что с трудом вспоминаю, как вообще решилась на всю катавасию!

— Из-за интересного приключения, бабок, которые потенциально разрулят твои жилищные проблемы и перспективы недолгой, но яркой половой жизни, — загибает пальцы Катюха.

— Ах да, точно. Моё либидо внезапно проснулось с девизом «Живи быстро, умри молодым».

— Меня беспокоит завтрашний вечер, — рассуждает Наташка, прикладывая ко мне по очереди моё единственное вечернее платье и вызывающий алый костюм, который я когда-то купила, но так и не придумала, куда выгулять. — Вот это подойдёт, примеряй.

— А меня беспокоит неправдоподобная история о существовании роскошного богатого холостого самца без серьёзных отношений в анамнезе, — задумчиво говорит Катя. — Сами посудите. У него вроде как нет времени на отношения. Поэтому вместо того, чтобы ради экономии этого самого времени, завести себе профессиональную «степфордскую» жену, которая согласится на эти условия, или чистоплотную содержанку с эксклюзивными услугами, которую можно просто ставить перед фактом «вечером приеду», он утверждает, что каждый раз, когда ему, уставшему и замотанному, нужно потрахаться, он едет, допустим, в ночной клуб (и это в сорок семь-то лет, когда нормальному человеку тишины вечером хочется больше, чем пощупать что-нибудь силиконовое!) — там мацает понравившуюся дивчину пониже спины и увозит в нумера?! Ну бред. Я скорее поверю в сорокалетнего девственника.

— Сорокалетние девственники существуют, просто они плохо выглядят, неприятно пахнут и ведут себя как задроты. Но я согласна, это очень подозрительно. Он социопат?

— Скорее мощный эмпат.

— Болеет? Импотент?

— Здоров.

— У него микропенис?

— Там такой бугор под брюками, девки-и-и…

— Я конечно, попрошу со своей стороны Вселенную, чтобы выяснилось, что просто он всю свою жизнь ждал нашу Машку, но бритва Оккама учит нас другому.

— Если за спиной стук копыт, скорее всего там лошадь, а не зебра. Если история звучит нереалистично, кто-то тебе врёт, Маш.

— Ну, допустим, врёт. Или умалчивает какой-нибудь глубоко личный травмирующий опыт. Но какое, по большому счёту, мне дело до его детских травм, если у нас временный контракт, нам приятно проводить вместе время, плюс он, совершенно не будучи должным решать мои проблемы, с энтузиазмом это делает? Он же не только какие-то шаблонные цветочки мне заказывает, но и грелку привёз! Грелку, бабоньки!!! Ну повешает он мне на уши немного лапши, чтобы не рассказывать стыдную историю, как однажды проснулся утром с женщиной, а она без макияжа — ну чисто кикимора, и с тех пор у него панические атаки, тревожность и патологическая непереносимость накладных ресниц!

— А и правда. Ну соврёт немножечко, не страшно. Нам, вроде, детей с ним не крестить, да? Зато Машенция, может, вон послушает ещё про «изумительные лодыжки», и поверит наконец-то, что мужики бывают не только «славики».

— Так выпьем же за это!

— И за оргазмы!

— Аминь!

Так, за болтовнёй, хохотом, сортировкой вещей и бесконечными «Тссс! Дети услышат!» проходит мой последний вечер в своей квартире. Если всё закончится хорошо, вернусь я сюда свободной женщиной (дважды свободной, если считать настоящий развод со Славиком и фиктивный — с Мишей) и, сидя на этой кухне, буду собирать себя заново, по капельке, по камешку.

А когда соберу, начнётся совсем другая жизнь.

— Эй, наследник! — зову с порога. — Ты дома?

Лёшка, ещё более загорелый и вытянувшийся, чем я его помню, выходит из комнаты.

— Привет, пап, — обнимаемся. Не виделись почти год. — Докладываю: долетел нормально, идиотский костюм в клеточку куплен и отглажен, я сыт, а Маргарита Анатольевна из лучших побуждений «подготовила» меня к тому, что у тебя новая семья.

— А в качестве извинений за безобразное нарушение субординации эта чудесная женщина пожрать мне, случайно, не оставила?

— На столе.

— Отлично. Тогда корми родителя и рассказывай, как твоя нежная дитячья психика справилась с новостями.

— А мне уже можно материться в твоём присутствии, или подождём до совершеннолетия?

— Смотря какой мат мы ждём: агрессивный или восторженный.

— Экспрессивный. Я пытаюсь придумать приличное выражение для моего глубочайшего когнитивного диссонанса, и ничего цензурного в голову не приходит.

— Рад, что ты не только не забыл русский, но и строишь предложения длиннее трёх слов. Чур, теперь ты будешь представлять интеллигентную часть нашей семьи, а я наконец-то вернусь в привычное амплуа гопника.

— Как хорошо, что ты не любишь меня воспитывать, я просто отдыхаю душой. По пиву? Мне нужно чем-то запить свой стресс от новостей.

— О, нам уже можно вместе квасить?

— Мы в России, здесь разве не все пьют водку с младенчества? — хм, неужели он до сих пор ловит в свой адрес эти шпильки от отчима и его родни? Надо будет поспрашивать.

— Ты спутал с Италией, где детское питание разводят молодым пино гриджио, — парирую я.

— Предпочитаю кьянти и чью-нибудь печень, — скалится сын.

Черный юмор и пикировка с покер-фейсами — наш странный язык отцовско-сыновьей любви. Леха устаёт от итальянских страстей, жестикуляции и драмы в каждом предложении, поэтому, когда прилетает ко мне, мимикрирует под эмоциональный кирпич и отдыхает, чувствуя себя русским.

— Завтра утром поедешь со мной за новыми родственниками или будешь отсыпаться?

— Я надеялся, что Анатольевна меня разводит, но вижу, что всё серьезно. Ты снимаешь венец безбрачия? Официально? Мама будет в шоке. Антонио закатит ей такую пирушку на радостях, что Италия рискует сменить рельеф. Наконец-то можно не ревновать жену к человеку, который выше его на полторы головы и — о ужас! — не козлище, на фоне которого легко быть мужем мечты.

— Капец, он до сих пор?!

— Ага. Горячий итальянский парень, блин, не верит, что можно добровольно отказаться от его прекрасной Виттории. Любит, ревнует, на руках носит… Как будто боится, что чуть-чуть градус снизит, и мама сбежит обратно, спрячется в уральских горах и разобьет его большое трепетное сердце.

— Ты там нормально вообще, в этой атмосфере тотальной драмы?

— Сначала свою драму покажи, потом критикуй.

— Мария тебе понравится. Дети её тоже нормальные ребята. Когда все в адеквате — ужиться не сложно. Справишься.

— Пап.

— Ммм?

— Я знаю про завещание. Можешь со мной не претворяться, я понимаю мотивы. Просто хотел тебе сказать, что я не такой прям мажорный отпрыск, каким меня все считают. Если делаешь это для себя — ок. Для меня — не надо.

— Марина Анатольевна, значит, перешла все берега и премию в этом месяце не получит.

— Нет, этой сакральной тайной со мной уже дядька поделился. Осторожно так, знаешь. Из контекста неловкого разговора стало понятно, что он прощупывал твои шансы снова сойтись с мамой, как с единственной женщиной, умудрившейся от тебя родить. А когда наша славная Мариночка Толиковна рассказала, что завтра у нас не только юбилей пра-, но и глобальные перемены в доме, я сложил два и два. Не переживай, я помогу в любом случае. Просто хочу удостовериться в том, что твои мотивы — не моё обеспеченное будущее, а собственный выбор.

— За поддержку — спасибо. Твоё финансовое благосостояние тоже в безопасности в любом случае: и я, и мама, и даже её Антон всегда подстрахуют, если у тебя внезапно куда-то денутся твои собственные мозги.

— Я это знаю и благодарен. Так чем же я могу помочь тебе, дорогой родитель?

— Завтра поможешь потаскать коробки?

— В нашем городе закончились грузчики?

— Ну вот, а говоришь, «не такой уж и мажор»! Сына, я тут нагуглил, что есть вещи, которые мужчина должен иногда делать сам. Перевозка нескольких чемоданов, физически — это разминка, а морально — сто баллов в пользу версии «папа женится по большой любви». За ничего не значащими женщинами отправляют персонал, с любимыми — нянькаются сами. Поэтому я вчера мужественно таскал на руках гигантскую Люсю.

— Хм, я думал её зовут Мария. И «гигантской» её не зови. Я поузнаю, как ласково зовут крупных женщин, но точно не так. Антонио попрошу подсказать, макаронники — мастера красочных эпитетов.

Угораю, понимая, как дезориентировал пацана. Демонстрирую Люсю. Уверяю, что моя избранница не сломает мне хребет при желании потаскать её на ручках.

— И не болтай, пожалуйста, про завещание при Машиных детях? Чем меньше людей знает, тем лучше. У них и так непростой период. Они думают, что мы с их мамой встречаемся и я предложил пожить здесь, чтобы они меньше видели скандала вокруг родительского развода. А потом у нас типа «лихо всё закрутится». А потом — быстро и благополучно закончится.

Никогда бы не подумал, какое удовольствие — пить пиво и разговаривать без обиняков с собственным взрослым сыном. Но всё-таки хорошо, что он у меня один: если бы я шёл по жизни чуть более расслаблено, сейчас обо всем догадалась бы и полезла помогать целая армия умников.

А ведь эти разговоры могли быть каждый вечер. А ещё с ним можно плавать наперегонки. И в дело семейное его потихоньку вводить. Про девочек ведь он, наверное, у Антона спрашивает? Лучше так, да. Я фиговый советчик в плане личной жизни. Слишком особенный, блин. Пусть у сына всё будет, как у людей.

— Па, ты, если что — спрашивай, не стесняйся. Не гугли, если что-то не знаешь. Антонио обожает давать мне дельные советы, я ляпну ему, что влюбился, и он нам сдаст все свои фирменные фишечки.

Из Мишиной машины выскакивает красивый молодой юноша. Наверное, сын. Породу видно за версту. Уже не щенок, но ещё и не такой матёрый волчара. Будет интересно пообщаться с уменьшенной копией Консерватора. Лишь бы он только не решил, что мы с детьми как-то претендуем на его место под солнцем.

— Дети! За нами приехали, готовность — три минуты! — кричу я, домывая кофейные чашки.

Мальчики — оба Соколовских и Игорёк — выносят коробки, сумки и ящики с цветочными горшками к подъезду. Мы с Иришкой руководим погрузкой, как тетрисом. Мимо чешет баб Лида, соседка с первого этажа.

— Машенька, а вы что же, переезжаете?

— Эммм… Нет, Лидия Петровна, на дачу просто. Рассаду вывозим. Вот, друзья помогают, у них машина большая, — придумываю я на ходу, чтобы дворовые сплетницы не доложили Славику, что нас с вещами вывез посторонний мужик.

— Так это же алоэ! — всплескивает руками глазастая бабулька.

— Да это я в интернете увидела. Сейчас самый писк моды — кактусы в теплице выращивать, у них от этого лекарственные свойства повышаются. Хочу попробовать. А зимой обратно в горшок и на подоконник, — импровизирую я.

— Ой, понапридумывают! А у меня помидорная рассада вымахала в этом году — не знаю, куда пристроить. Может, заберёшь немного? Я думала, как всегда, не взойдёт половина, а она ка-ак попёрла!

— Давайте-давайте, Мария Степановна у нас страсть как любит чужие помидоры, — мешает мне отказаться «добрый» Лёша. И улыбается так обворожительно, бесёнок, что старушка аж от счастья плывёт и пулей несётся в подъезд, организовывать усыновление дачных излишков.

— Будь у меня на самом деле огород, Лёша, я бы сейчас решила, что ты туда охрененный булыжник швырнул, — говорю я.

— Не парьтесь, Мария, это у меня просто по жизни кислотность повышенная. Наши помидоры в вашем распоряжении. Эй, Злюка, придержи-ка, per favore, дверку! — просит Иришку.

— Это чего это я Злюка?!

— «Ira» в переводе с итальянского — «гнев», кошечка, — мурлычет молодой нахал.

Кошмар, этот… помидорин сын… флиртует с моей дочерью!

— Держи, — Иришка протягивает ему кончик одной из своих кос.

— Держу. Зачем?

— Решила, что тебе лучше сразу подергать меня за косички, чтобы у тебя потом ничего не зудело. Говорят, если маленьким мальчикам не разрешать что-то теребонькать, они потом успокоиться не могут.

— Счёт один-один, ничья, брейк, отпрыски, — вмешивается Миша и шепчет мне: — Лично я в команде Злюки… Она дочь своей матери, все-таки. У неё больше шансов.

— Всё, мам, — из подъезда показывается Игорёк с последними пакетами. — Воду перекрыл, окна проверил, сигналку активировал. Можем ехать.

Рассаживаемся по машинам. Дочь со мной, сын с Михаилом — в «крокодила». Лёша, рассыпаясь в непереводимых итальянских комплиментах, забирает у баб Лиды два ящика рассады и устраивается между ними на заднем сидении моей машины. И тут же легонько дергает Ирку за косичку.

— Никогда не отказываюсь от соблазнительных предложений от красивых девушек, — подмигивает он.

— Легче, Лёша. Я про выращивание томатов знаю только то, что их пасынкуют, — говорю я, завожу машину и выезжаю со двора в сторону нашего нового обиталища. — Это значит — отщипывают у них лишние запчасти, «пасынки».

— Мария, из всех садово-огородных дел вам лучше всего удаётся пикирование, — лыбится.

— Друзья зовут меня Море, — вручаю я ему своё доверие.

— Будем друзьями, Море, — принимает он. Ирка закатывает глаза.

Марина Анатольевна, женщина гренадёрской комплекции, встречает нас у подъезда и сразу же бросается обниматься. Лёша галантно представляет её «домомучительницей», за что получает по плечу кокетливой дамской сумочкой размером с небольшой чемодан для ручной клади. Сразу видно, что они тоже своего рода семья, в которую нам предстоит вписаться.

— Стол накрыт, плюшки горячие, садитесь перекусить, — неожиданно тоненьким сопрано щебечет дама. — Я начну с разбора ваших вещей, Машенька, и приведу в порядок платье для праздника. А одежду детишек мы успеем разобрать чуть позже, когда вы отправитесь поздравлять нашу Еленочку Павловну. Миша, я бы рекомендовала позвонить Алёне, которая делала проект вашей квартиры, чтобы она подобрала варианты туалетных столиков. Девочкам необходимо место, где наводить красоту и чистить пёрышки!

— Спасибо за рекомендацию, позвоню чуть позже. Время пока неприличное для субботних звонков, — Миша вытаскивает с заднего сиденья моей машины рассаду. — Наследник! Что с этим делать теперь?

— Ну как — что, papá? Выращивать, конечно! Хочу прохавать семейный бизнес с самого низа. Поливать, черенковать, заставлять их слушать Вивальди… Не только ты умеешь узнавать из гугла очевидные вещи! Теперь это мои балконные питомцы, я разберусь!

— Ты же свалишь через неделю обратно в Неаполь, а нам что делать с твоей оранжереей?

— Злюка, ты же ответственная девочка? Присмотришь за моими, пока я сдам экзамены и вернусь?

— Алёшенька, ты серьезно? Поживешь лето с папой? — всплескивает руками домработница. — Леночке Павловне-то какая радость, мальчик мой!

Ирка кривится от новости, Миша офигевает. Марина повизгивает от восторга, Игорь индифферентен, как, впрочем, и рассада. Я, кажется, сейчас сойду с ума от гомона, суеты и меняющихся вводных.

— Постой-ка, — шепчет мне Миша, притягивая к себе за край футболки, пока все скрываются в подъезде. — Мне срочно нужен допинг нежности и прививка покоя.

О да, мне тоже. Дайте две.

Целуемся у подъезда, как подростки. Видимо, слишком долго.

— О-о-о господи, а можно не при нас? — чмырят нас настоящие подростки (которые мои), выглянувшие за следующей порцией сумок.

— Ох, да что такого-то? Любовь у старшего поколения, тоже мне, нашли проблему! Я своих вообще как-то на рояле полураздетыми застал, и ничего, все живы, — ржёт Лёха, и, напевая рассаде что-то из, кажется, «Кармен», снова уводит всех внутрь дома.

Смеюсь Мише в шею.

Увидев Моречко в темно-бирюзовом кружевном платье с эмм… глубоководным вырезом на спине, роняю челюсть.

— Мария, вы обворожительны, — галантно целует ей руку мой отпрыск. — Пап, цветы я заказал, и надо по дороге заскочить забрать подарок.

— Блин! Я даже не подумала о подарке! — теряется Море. — Неудобно-то как…

— От тебя требуешься только ты, родная, — не могу удержаться, целую в плечо.

— Снимите комнату! — вопят морские дети. Мой ржёт, он привычный. Хотя после истории про рояль даже мне немного неловко за Антона с Викой.

— Разберите вещи сами, — командует Маша, целуя своих на прощание. — Марину Анатольевну эксплуатировать запрещаю. Мы будем не поздно.

— У нас всё под контролем, мам. Порази там всех, поняла? Пусть старушка будет в полном восторге! И пусть она окажется клёвой, а не как папина мама.

— Ой, не парься. ЛенПална — огонь старуха, — успокаивает всех Лёха. — Я бы дорого отдал, чтобы у отчима была такая вместо Лукреции с её «Витто-ория! Твои канноли больше похожи на русские берёзовые поленья!».

Видел я эту Лукрецию разок, брр. Но сына вроде не тиранит, только немного портит кровушку его матери.

Садимся в такси, заезжаем за цветами, потом — в ювелирный. Оставляю их в машине, сам забираю заранее заказанную коробочку с браслетом (бабушка будет ворчать, что не утащит с собой в гроб драгоценности, но все знают, что её любовь к цацкам бесконечна).

— Девушка, а проверьте, пожалуйста, какой это размер? — вытянуть Машино колечко из шкатулки я уговорил, разумеется, Марину Анатольевну. Надеюсь, она не ошиблась и не подсунула мне какое-нибудь украшение для пальца ноги.

— Восемнадцатый, — замеряет консультант. — Сейчас я посмотрю, что есть в наличии. А пальцы длинные? Если у девушки крупные ладони, нужно что-то особенное. Чтобы и изящно, и не терялось на фоне маникюра.

— Придётся мне вам довериться. Сам никогда не выбирал.

— Блондинка, брюнетка, рыжая? Какой цвет предпочитает в одежде? В новой коллекции очень красивая огранка у цитринов, рассматриваете полудрагоценные, или только бриллиант?

— Блондинка. Голубой. Не знаю. У меня буквально пара минут, показывайте всё.

— Вот. Голубой сапфир, без термической обработки, ашер, два с половиной карата, белое золото, восемнадцатый размер, — и показывает мне безупречное кольцо за баснословные деньги.

— То, что надо, — улыбаюсь я.

«Сначала мне покажи, потом покупай. А то выберешь фигню старперскую. Никаких «груш», понял?», — приходит сообщение от сына. У меня, блин, что, на лице все написано?! Фотографирую. Получаю одобрение. Расплачиваюсь и выхожу.

— Ты так долго, — хнычет Маша. — Опоздаем же!

— Не успели упаковать заранее. Пришлось подождать несколько минут. Прекрати нервничать, а?

— Море волнуется ра-аз, — угрожающе смотрит на меня она.

— Ладно, нервничай. Размазать твою помаду я ещё успею.

Перемигиваемся с Лёхой, как сообщники. Коробочка прожигает мой карман и ждёт не дождётся подходящего момента.

Парковка перед загородным рестораном — битком. Поздравить матер фамилиас пищевого производства съехался буквально весь цвет города. Здесь очень много нужных людей, поэтому мы сегодня, можно сказать, работаем. Пока пробираемся к имениннице, знакомлю Море с Артуром Айдаровичем, адвокатом, протащившим нашу семью через три бабушкиных развода. Да, дед умер рано, а влюбчивость у нас, видимо, семейная.

— Артур Айдарович, нам с Марией необходима ваша консультация, чтобы как можно быстрее и удачнее завершить её бракоразводный процесс. Ещё не совсем бывший муж ведёт себя не очень по-мужски, — доверительно шепчу я.

— Торопишься, мой мальчик? — с подозрением смотрит на меня старый хрен. Видимо, о пункте про «любимую женщину» он в курсе. Это плохо. Очень плохо. ЛенПална могла выбрать душеприказчиком именно его, заранее предугадав мои ходы с фиктивным браком.

— Конечно, — улыбаюсь я в тридцать два зуба. — Она должна быть моя и только моя!

— Хорошо, назначим встречу на этой неделе. Вашим брачным контрактом тоже могу заняться сразу же.

— Я пока не тороплюсь снова замуж, Артур Айдарович, — скромно улыбается Море, как и договорились. Пока что строим из себя невинных овечек. — И Михаил никогда не стремился к браку. Мы просто хотим быть вместе, а с чужим штампом в паспорте это как-то некомфортно.

— Хм, понял. Мой секретарь позвонит Михаилу. Приятного вечера.

Виновница торжества, в серебристом тюрбане, прикрывающем облысевшую от химиотерапии голову, сидит в кресле-каталке. Даже без бровей и ресниц бабушка — королева. Рядом с «троном» дежурит упакованный в костюм и галстук медработник.

— Бабуля, позволь представить тебе мою Машу.

— Вот как? Наконец-то. Думала, не доживу, — вот же ж актрисуля, делает вид, как будто не она это всё спровоцировала. Теперь проверять будет. — Детка, присядь рядом со мной, сейчас поздороваюсь со всеми стервятниками и напишу тебе рецепт Мишенькиного любимого гуляша. А то помру, и некому будет внука порадовать.

Ну, Море, не подведи!

— Мхм… Елена Павловна, вы, видимо, хотели сказать «борща»? Миша гуляш терпеть не может. Ну, во всяком случае, мой… Возможно, мне как раз нужен ваш фирменный рецепт?

Умница!

— Ну да, борща, конечно! А я что сказала? Гуляш? Это всё химия, детка, прости. После последнего курса никак не могу восстановиться, голова совершенно не функционирует, — бабуля прячет под веками хитрющие искры. Первая проверка пройдена.

— Дамы, я вас оставлю. Пообщаюсь кое-с-кем и найду Алексея, куда-то его уже увели, не дав поздороваться с юбиляршей.

— Алёша прилетел? — ещё вчера, и ты об этом прекрасно знаешь, хитрюга.

— Да, примчался по твоему зову. Больше того, он вернётся после экзаменов и проведёт с нами лето.

— Чудесно! Ладно, беги, забодай там всех этих лизоблюдов. Мы с Марией и Ольгой скучать не планируем, — коварно улыбается ба.

Минут десять хожу по залу, нервно поглядывая поверх бокала на увлечённо чирикающих дам. Моречко — само обаяние, смешит старушку, корчит свои фирменные рожицы, как делает всегда, когда подшучивает. Невестка сидит по другую руку от бабушки с самым что ни на есть стервозным видом.

— Вы так чудесно смотритесь вместе, я рад за вас, но завидую, — отвлекает нас всё-таки появившийся Дима. Без галстука. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, волосы торчком. Как будто, немного пьян и очень искренен.

— Спасибо, Дим. Что это у тебя на воротнике? Помада?

— Что? Да блять…

— Так, тихо. У меня салфетки есть на такой случай. Пойдём к свету.

Оттираю с его рубашки компромат, даже не думаю осуждать. Мне за полчаса с его женой захотелось сбежать к китайской границе, а он с ней, страшно подумать, десять лет! Миша поглядывает в коридор, чтобы нас не увидели. А Дима ловит мою руку, замечая кольцо.

— Красивое. Голубой сапфир?

Пожимаю плечами. Наверное. Я не очень разбираюсь.

— Поздравляю, братишка, — обнимает он Мишу. — Будьте счастливы, пожалуйста.

И, поправив пятернёй волосы, заходит в зал и пробирается к семейному столику. Через несколько секунд, когда мы с Мишей подходим к ним со спины, я слышу: «Я же сказала тебе, что буду в молочном! Неужели так сложно было надеть костюм тёплого оттенка? — Оля, он серый. Просто серый. — У него синюшный подтон!».

Ну, хотя бы следы помады на его рубашке она не заметила, и на том спасибо.

Нас все поздравляют, рассматривают кольцо. Теперь я точно знаю, что сапфир, почему-то «негретый» (интересно, хорошо это или плохо), органка — ашер. Каратность — неприличная для драгоценного камня, но «для жены человека твоего статуса, Миша, нужно было, конечно, бриллиант». Оля такая Оля.

Мы не можем отлипнуть друг от друга даже за столом. На грани приличий: рука на плече. Подать бокал, потрогав пальцы. Стулья ближе друг к другу, чем изначально расставлены. Касаемся глазами, дыханием, даже голосами, когда шутим. Воздух такой густой, что хочется уплотниться самим, сжав изо всех сил руки друг друга, и смочь уже, наконец, дышать.

Елена Павловна устаёт принимать поздравления и отправляется пить лекарства и спать. Гости потихоньку разъезжаются. Мы, как семья, провожаем всех, и идём к своему водителю.

— Миш, а как вы смотрите на то, чтобы продолжить вечер? Время детское! — подлетает к нам Дима. Один.

— Куда мегеру дел? — спрашиваю я.

— Отправил домой, отговорился работой. Она злится за цвет костюма, так что я всё равно сегодня дома персона нон грата.

— У нас дома ты всегда — персона грата, — не знаю почему, но сегодня я не ощущаю его врагом. Ну, или я сейчас чувствую себя такой могучей, что мне ничего не страшно. — Поехали к нам, познакомлю с детьми.

— Больше племянников — богу племянников! — Димасик хлопает Лёху по спине, и мы забираемся в вызванный Мишиным секретарём лимузин, прихватив с собой шампанское и тарелку канапе.

По дороге звоню своим клюшкам: я выхожу замуж, блин! Димку, я может, и не боюсь, но, чтобы сказать об этом детям, мне нужна вся моральная поддержка мира.

— Море, сучка крашеная, ты бы хоть предупредила, что у вас вечерний дресс-код! Я вылетела к тебе навстречу, в чем была! В спортивках! — ворчит Наташа, оказываясь на коленях у моего будущего родственника. Знакомы? Ну ладно, не важно. Эта себя в обиду не даст.

— Не переживай, сейчас доедем до места назначения, и все остальные будут в спортивках, — успокаивает её Катя, подозрительно позвякивая сумкой. А эта — не даст никому протрезветь. Мы идеальная банда, да.

В квартиру вваливаемся уже не чопорными взрослыми со светского раута, а пьяненьким и хихикающим хулиганьем.

— Дети! У нас звездец! — громко кричит Ната. — Давайте праздновать!

— Злюка! Наши родители женятся! Смотри! — пасынок хватает меня за руку, демонстрируя кольцо. — Мой батя правда женится, прикинь?!

— Ох. Ре. Неть, — это Ира.

— Не рановато так сразу? — это Игорь.

— Да какая, в жопу, разница, рановато-не рановато?! — скидывает Лёша опостылевший пиджак и срывает галстук. — Пап, ты счастлив?

— Очень, — хрипит Миша мне в макушку.

— Море, ты счастлива?

Киваю, пытаясь снова не разреветься.

— Ну вот и всё! Основной вопрос решён! Остальное — технические детали! — шкет подпрыгивает, делает сальто в воздухе и приземляется на диван. — Злюка, вытаскивай всё из холодильника. Переодеваемся в домашнее и празднуем, поняли?

Вот ведь командир какой, а!

Не успеваю войти в нашу комнату, как меня сносит ураганом Миши. Секунда — и я уже распластана по стене, без платья и шпилек в волосах, а он стоит передо мной на коленях и жадно целует в живот.

— Миш-ша… Там гости… и дети… и мне ещё нельзя… и я плохо пахну…

— Ты пахнешь, как рай, — мычит он мне под рёбра, тяжело дыша. Стоим так целую минуту, приходя в себя. Одеваем друг друга в футболки и мягкие штаны, и в этом даже больше секса, чем если бы, наоборот, раздевали.

Стук в дверь.

— Эй, голубки! — кричит братец. — Швырните и в меня, пожалуйста, какой-нибудь одёжкой, я тоже хочу уюта! Потом потискаетесь!

Вот так, да. Именно так я хотела всю жизнь. Дети, шумно рубящиеся в приставку, зная, что на них никто не заорёт. Подруги, громящие кухню, мечущие на стол закуски. Магнитное поле вокруг Наты и Димы, которые смотрят друг на друга с опаской и не смеют прикасаться, и… я потом выясню, как так вышло, но я, кажется знаю, помаду чьего любимого цвета я оттирала с его воротника.

И Консерваторские крепкие руки на моей талии.

И никакого крика. И подколки, даже абсолютно троллячьи — без злобы. И шампанское рекой, без всякого «а вам не многовато? я не буду потом твоих пьяных шалав по домам развозить».

Славик, прочь из моей головы! У нас праздник! Без тебя!

Никогда, никогда больше ты не будешь высасывать из моей жизни радость, как гребаный дементор.

— Ну что, дорогие! Предлагаю выпить за семью! — громко говорит Дима.

— Подожди, не все в сборе! — спрыгивает с дивана Лёшка. И кому-то звонит. — Чао мамма, зови скорее своего дорогого супруга, у нас тут новости… Видео включи!

— Ох, к такому меня точно жизнь не готовила…

— Окстись, Море, твоя жизнь тебя размазывала так, что ты готова даже к апокалипсису, не то, что к знакомству с матерью пасынка, — шипит Катя.

Вечер теплый и приятный, действительно семейный.

Дима вызывается провожать девчонок, дети расходятся по комнатам.

— Шумите на здоровье, мы все будем спать в наушниках, — издевается Лёха.

Мы с Моречком убираемся на кухне, потому что оба терпеть не можем бардак. Тщательно и мучительно долго перекладываем остатки еды, запускаем посудомойку, вытираем столешницы. Никак не можем решиться впервые идти вдвоём в нашу спальню.

— Давай, ты первая в душ? — шепчу ей в висок. Хочется отнести её туда на руках, и вообще не отлипать, трогать её непрерывно, но не буду. Мы успеем. У меня очень, очень много времени впереди, чтобы сделать с ней всё, о чём я фантазирую. Намного больше дней и ночей, чем бывает обычно.

Заканчиваю уборку один, захожу в спальню. Слышу звуки воды из своей — нашей! — ванной, и от одного этого член встаёт колом.

Моя женщина. То, что уже любимая, привычно, а вот в моей спальне — впервые. Я чертов девственник сейчас. Так хочется съесть её прямо здесь, сегодня, присвоить, вмять в себя целиком, но нельзя. Ну то есть можно, конечно, тоже мне проблема, немного крови. Но не в первый раз же. Море буде теряться и зажиматься. А я хочу, чтобы ей башню нахрен сорвало, не хуже, чем мне.

Включаю мягкий нижний свет. Слышу за спиной шуршание открывающейся двери и легкие шаги по паркету.

— Ванная свободна, — шепчет моя любовь, целуя в плечо. Пахнет одуряюще, еле на ногах стою.

Холодный душ. Горячий. Снова ледяной. Не помогает.

Кое-как вытираюсь, натягиваю трусы на окаменевший стояк. В голове — ни усталости, ни алкоголя. Всё звенит. Дрожа от холодной воды и перевозбуждения, залезаю к ней под одеяло. Сгребаю в охапку.

— Просто спим, да? — упираюсь членом в её мягкое бедро в плюшевой пижаме. — Иди ко мне…

— И как с тобой спать-то вообще? — улыбается Море.

— Уютненько, — мурчу ей в шею. — Думаешь, не заснём? Что ты там говорила про то, как отбить тебе желание? Давай разговаривать несексуальные разговоры. По-взрослому.

— С тобой всё сексуально, Соколовский, — мычит Маша, ведя языком по моему подбородку. Я сейчас взорвусь, блядь.

— Мхм… Так. Сейчас. Поехали. Я знаю самую асексуальную тему, от которой у тебя точно всё упадёт. Как мы будем предохраняться?

— У меня спираль.

— А, нет, беру свои слова обратно, не упадёт. При мысли, что можно будет почувствовать тебя без резинки, я могу проткнуть матрас, — яростно тру лицо. Что делать-то, блин?!

— Ммм… А ты давно анализы сдавал?

— В день, когда мы познакомились. Всё чисто.

— Что?! Миша!

— Ну а что — «Миша»? Я очень предусмотрительный, да.

— Наверное, мне тоже надо сходить. Я полгода назад делала небольшую операцию, всё было хорошо. Но у меня с тех пор никого не было, так что…

— Полгода — никого? А как же Славик?

— Славик для меня закончился два года назад, если тебе так интересно. Просто развестись не можем никак.

— Два года! С ума сойти! Блин, у меня в постели практически девственница. Обещаю, больно не будет.

— Ха-ха, как смешно.

— Я буду нежным-нежным. Буду целовать тебя в ямочки на пояснице, на которые я сегодня залипал весь вечер. Не вздумай никуда ходить в этом платье без меня, поняла? Даже с охраной запрещаю, они тоже мужики.

— Как у тебя это получается? Ты даже ревнуешь приятно… Как будто чешешь моё самолюбие за ушком. Я и не знала, что так бывает. Обычно это мерзко.

— Мерзко, что твоему мужчине не пофиг?

— Ну, обычно это… обвиняюще. Подозрительно. Грязно.

— Маш. В глаза мне посмотри. Нет в тебе ничего грязного, поняла? Ничего пошлого. Ничего, что не было бы мне симпатично. Ты мне родная, понимаешь? Невеста. Официально.

— Ну вот зачем ты так, а? Мы женимся временно, фиктивно. А слова такие… как будто навсегда.

— Да, временно и фиктивно. И я не могу тебе обещать совместную старость, я не тот человек. Но правда в том, что я влюбился в тебя, сидя в адвокатской конторе под горшком с папоротником, слушая, как ты гондошишь по телефону бывшего мужа. И если бы не ситуация — не осмелился бы даже подойти. И ничего этого бы не было: ни твоих классных детей в моём доме, ни твоих баночек в ванной, ни твоих сосков, которые теперь выжжены у меня на сетчатке — не развидеть! — а бедная Люська белого света не увидела бы!

Смеётся.

— Давай, пожалуйста, быть в моменте, хорошо? Будем счастливыми, сколько получится, и посмотрим, что из этого выйдет, да?

— Миш.

— Ммм?

— Хочу тебя. Сейчас.

— Тебе нельзя ещё.

— А тебе — можно.

Оххх… Её ладошка залезает под резинку боксеров, проскальзывает вниз по стволу, ласково обнимает мошонку пальцами. Легонько, но у меня перед глазами красные искры. Не могу. Срываю с неё верх пижамы, впиваюсь губами в розовые ареолы, сведя их вместе. Маша тихо стонет, выгибаясь навстречу. Пока я не могу оторваться от её груди, обнимает меня бёдрами. Чувствую гладкую ступню у себя на пояснице, маленькие пальчики ног, подцепившие резинку, сталкивающие мои трусы вниз по ногам, гладя, лаская. Её руки на моей спине, её губы на моём животе, черрррт…. Когда она облизывает головку, мне нужно всё моё самообладание, чтобы не взорваться прямо сейчас ей в лицо. Это так сладко, так страстно, так, как должно быть вообще всегда!

Лежу голый, распластанный по кровати, хрипло и тяжело дышу. Маша — внизу, в своих пушистых секси-штанишках, топлес, касается своей роскошной грудью моих бедер. Губы вытворяют все, что мои тоже хотели бы с ней вытворять, пальчики гладят всё, до чего могут дотянуться. Никогда не думал, что когда женщина держит тебя за яйца, это так охрененно!

Несколько минут — и я взорван, убит, размазан. Море с кайфом слизывает с члена остатки моей спермы, все до капельки, и ооо, как же это горячо. Хочу её губы сейчас, чувствовать наш с ней общий вкус. Тяну на себя. Целую до звёзд в глазах. Она трётся лобком об моё колено. Надавливаю. Да, вот так, моя девочка. Кончай тоже. Кончай со мной.

Что у нас там сегодня? Воскресенье? Значит, закинуть стирку, отправить Игоря за продуктами, сварить суп и что-нибудь на ужин, полить цветы, пропылесосить… Маникюр не надо, недавно делала. Данные счётчиков за воду не забыть отправить ещё, да.

Как-то странно через веки светит солнце. Не сбоку, а из-за головы. И очень жарко. Хотя сверху я голая.

Стоп. Я — голая?

Открываю глаза. Вспоминаю, где я нахожусь. Понимаю, что составленный спросонья план не актуален — я не у себя дома, тут другие правила. Интересно, куда у Соколовского уходят все выходные, если у него заведомо решены все бытовые вопросы? Куда люди вообще девают столько свободного времени?

Миша обнимает меня во сне, так крепко, что не выбраться. Хочется кофе. Хочется приготовить ему завтрак и накормить. Хочется прижаться к нему голой, мокрой, возбуждённой кошкой, ещё ближе, чем вчера, когда я кончала, просто упираясь в его коленку. Хочется снова попробовать его член на вкус. И чувствовать его пальцы — везде.

С ним хочется вообще всего. Вгрызаться в его плечи. Слизывать его пот. Вдыхать запах у него подмышкой. Перебирать короткие волосы на затылке, тереться грудью о колючую щетину на подбородке. Лежать комочком, положив щеку на его горячую голую ягодицу, и любоваться мышцами спины.

— Проснулась? — шепчет он, не открывая глаза. — Я боюсь шевелиться, чтобы тебя не разбудить, но у тебя дыхание изменилось.

— Доброе утро, — шепчу я в ответ.

— Самое-самое доброе…

Немного ленивых утренних ласк и мы, не разрывая поцелуя, идём вместе в ванную. В зеркале — кто-то очень красивый. Это — Миша. А это — я? Вот эта секс-бомба — я?!

Он ловит мой взгляд. Встаёт у меня за спиной, держит одной рукой грудь, второй гладит живот.

— Какая же ты красивая, Маш. До сумасшествия.

— Это ты красивый. А я такой могу быть только рядом с тобой, — шепчу я.

— Я — оправа. Ты — бриллиант. Вместе — искусство.

С сожалением отрывается от моей шеи.

— Ладно. Оставлю тебя. Используй тут по назначению все свои баночки, не буду тебя смущать. Или пойдёшь со мной плавать?

Да, точно. Миша до сих пор плавает по утрам, хоть и ушёл много лет назад из серьёзного спорта. Этот дом он выбрал из-за большого бассейна в цокольном этаже.

— Не сегодня. Вернёшься через час, да?

— Угу. Подумай пока, чем займёмся, я разгрузил весь день на семейные дела.

Привожу себя в порядок. Расстилаю коврик на полу, делаю пару асан, зарядку и растяжку. Сегодня всё по-другому: я лучше гнусь, мышцы мягкие, пластичные, тянусь кошечкой.

Вот это я отсосала по-быстренькому, конечно! Как будто всю ночь трахалась во всех позах.

Варю кофе к Мишиному возвращению. Под наш тихий бубнёж на кухне, не смотря на рань, из комнат начинают по одному вылезать дети.

— Есть не хотим? — спрашиваю я на всякий случай.

— Фу, не… Капучино — и отстаньте, — зевает Иришка. — Мы как вообще выходные-то теперь будем проводить? Обычно у нас суббота на откисание и валяние, а в воскресенье хозяйственные дела. Но таких дел тут тупо нет. Всё убрано, разложено, постирано. Можем, разве что, обед и ужин изобразить, вчера все запасы подъели.

— Что хотим на обед?

— Борщ! — четыре голоса хором. Ну, с моими понятно. Миша тоже сразу сказал, что обожает, ещё когда мы готовились к допросу от бабушки. Но наш рагаццо итальяно? Внезапно.

— Окей. А планы?

— Вот, посмотри. Алёна-дизайнер прислала картинки столиков для вас с Ирой. Вот эти под заказ, придут через месяц, думаю, не наш случай. А за этим и этим можно крутануться сейчас в один хитрый секретный шоу-рум на окраине. А цветочные горшки велено покупать изумрудные, белые и серебристые. Вот адрес садового центра, где они есть. Всё по пути.

— Мне тоже нужен садовый центр! — вопит Лёха, обнимая пальму. — Я ночью посоветовался с Люсиндой, она сказала, что растения лучше развиваются, когда с ними налажено общение. У неё есть имя, поэтому она единственная так вымахала. Так что мне нужно шестнадцать домиков для помидорок, земля, удобрения, садовые таблички и словарь помидорных имён.

— Ой, приду-урок, — стонет Ира. — Леечку не забудь. Оранжевую. Оранжевый — цвет сумасшествия.

— Я тоже тебя уже люблю, Злючечка, — лыбится наш итальяшка.

— Тогда одевайтесь и по коням. А я подежурю по кухне.

Провожаю всех. Без всяких доставок иду в ближайший мажорный супермаркет за продуктами. Священнодействую. Тесто на пампушки. Идеальные мозговые косточки — на тёмный, наваристый бульон. Говяжью мякоть — аккуратными полосками. Овощи — шинковать, ни в коем случае не тереть на тёрке. Фермерская сметана. Ароматная зелень. Тонкой, до прозрачности, стружкой нарезанное ледяное сало. Свежий чёрный хлеб.

Только успеваю вытереть со стола и накрыть чистым полотенцем благоухающие чесноком булочки, раздаётся домофонная трель. Мои мужчины, груженые, как мулы, коробками с мебелью, мешками с землёй, десятками кашпо, инструментами и рулонами черной плёнки и Ирочка с ярко-оранжевой лейкой во главе процессии.

— Боже, какой запах! Я умер и попал в рай?

Уже второй день подряд залипаю на них и думаю, что вот оно. Вот так выглядит счастье. Не букеты, конфеты и сапфирище на моём пальце. Не помощница по хозяйству и огромная хата в элитном жилом комплексе. А когда моя семья за столом, жмурясь от удовольствия, наворачивает мою еду, а потом сын и будущий муж, по-доброму перебрёхивась, собирают хитровыделанную дизайнерскую мебель, а дочь и …второй сын, вывозившись в земле по самые уши, пересаживают пальму Люську в гигантскую зелёную кадку.

А мне купили красивые садовые перчатки, чтобы я не портила маникюр. Заботушки. И я тоже переселяю свои плющи и кактусы в новые домики.

И я снова пытаюсь не реветь. Потому что за весь день никто не сказал мне ни одного грубого слова. Потому что Миша, каждый раз проходя мимо, не может не прикоснуться — чмокает в висок, гладит по руке, нюхает шею. За окнами солнце, скоро лето. Я счастлива, как никогда. И это прекрасно, но так не было раньше и не будет потом. И это разрывает сердце.

— Ну, как тебе семейная жизнь? — спрашивает Моречко, обнимая меня со спины, когда мы остаёмся вдвоём в спальне.

— Офигительно. Обычно я в воскресенье или работаю, чем дико раздражаю персонал, либо смотрю кровавенькие сериальчики и рублюсь в приставку. И к вечеру чувствую себя разбитым, недоумевая, почему люди в массе своей так стремятся уйти на выходные. А сегодня, вроде бы, весь день был занят, что-то таскал, что-то крутил, разнимал перепалки детей — и мне просто зашибись. Хочется горы свернуть.

— Я думала, будет по-другому. Что мы будем тихо сидеть по комнатам: книжки, компы, наушники. Лишь бы не отсвечивать и не мешать тебе на твоей территории. А в итоге у нас вышла и дружеская туса, и семейная трудотерапия. Так хочется сейчас, пока будни не начались, сделать для тебя что-то, кроме еды, ты не представляешь. Но все твои рубашки уже поглажены специально обученной женщиной.

— У меня есть пара идей, чем нам заняться. Ты как?

— Уже можно, да.

Второго приглашения я ждать не собираюсь. Подхватываю её, и держа одной рукой под мягкую попку, второй срываю с неё футболку и несу в душ. Раздеваю, покрывая поцелуями плечи, колени, ладони. Дурею. Торопливо раздеваюсь сам, хочу как можно быстрее целиком прижаться кожа к коже. Включаю над нами воду — кажется, что сейчас она зашипит, испаряясь с моей разгорячённой спины.

Опускаюсь к Машиному животу, прижимаюсь к нему лицом. Наконец-то вижу её полностью обнажённой. Хочется любоваться, обводить пальцем все её умопомрачительные изгибы, но оторвать губы от её шелкового пупка почти физически больно. Осторожно трогаю лобок. Вода течет по её животу и бедрам, льется мне на голову, остужая, но в ушах всё равно шумит. Поднимаю её ножку, завожу себе на плечо, раскрывая. С ума можно сойти, какая она красивая везде. Трогаю пальцами влажное, скользкое, сокровенное. Целую. Ммм, вкусная. Маша стонет, держась двумя руками за холодную плитку.

Нет, наш первый раз не будет второпях, стоя в душе.

Моем друг друга, намыливая, возбуждая, разогревая. Вытираю каждый сантиметр её кожи мягким полотенцем. Дрожу от напряжения и кайфа, пока она вытирает меня. Целуя, несу её, обнажённую, в кровать.

Свет выключен — ужас, как жалко, но я успею ещё насмотреться. Сейчас — время осязания. Развожу её ножки широко-широко. Ох, какая растяжка. И вся — моя. Ласкаю пальцами сладенькие гладкие губки, ловлю тихий стон, когда трогаю её внутри. Шёлковая, податливая плоть манит, зовёт вглубь — невозможно сдерживаться. Целую эту красоту глубоко, жарко, поигрывая пальцами внутри, чувствуя, как собирается влага.

— Ми-иша-а..., — шипит моя девочка. — Сейчас. Не могу больше…

Прижимаюсь головкой к горячей коже. Где-то пролетает мысль, что я, можно сказать, впервые буду сейчас брать свою женщину без всяких преград и резинок, и прошибает током. Даже Лёха у меня появился, так сказать, в аварийной ситуации, я никогда не питал иллюзий о своих одноразовых связях и не рисковал. Не облажаться бы с непривычки.

Медленно, без рывков, вхожу. Маша подаётся навстречу.

— Шшш… Не шевелись. Полежи вот так секундочку, — шепчу ей.

Впитываю ощущения всем телом. Капец, так ведь можно и с ума сойти, пожалуй. Или умереть — вот так, на женщине. Позорно, но совершенно, абсолютно, безупречно счастливым.

Пережив первую волну восторга, начинаю двигаться. Медленно, но Машенька уже не может терпеть, извивается подо мной, просит ещё. Подстраиваюсь под её ритм. Улетаем.

— Не торопись. У меня тут ещё девочки не целованы, — улыбаюсь я ей в губы и спускаюсь к груди. Мягкие, манящие, с розовенькими ареолами и небольшими аккуратными сосочками, так и просящимися в рот. Не отказываю ни себе, ни им в удовольствии, доводя Море практически до всхлипов. Не может больше, чувствую. Не буду.

Поворачиваю ей спиной к себе, обхватив рукой растерзанную, слишком чувствительную грудь, чтобы не тёрлась о простыни. Второй рукой помогаю ей самой ласкать себя, в такт моим движениям. В паху вот-вот взорвётся, но сначала — моя женщина.

Она выгибается, как будто стараясь срастись и с моими пальцами, и с членом, напрягается всем телом, и двигаясь все быстрее и быстрее, сжимается в судорогах оргазма. Это очень, очень красиво. В два движения догоняю её.

Лежим в обнимку.

— Миш. Мы в моменте, да?

— В самом охренительном моменте.

— И похер, что там дальше?

Аб-со-лют-но. Абсолютно похер.

— Я люблю тебя, Моречко, — сдаюсь я, выпуская своего демона наружу. Как будто ремень, стягивавший грудину долгие годы, вдруг лопнул, и я снова дышу.

— Я люблю тебя, Миша, — шепчет она, целуя моё запястье.

И мир вокруг взрывается сверхновой.

Хорошо, что вокруг темнота, потому что кажется, у меня текут слёзы.

Сколько мы спали? Пару часов? Не знаю. Но я такая живая, какой не была, кажется, никогда. Про нереалистичность, опасность и бредовость ситуации я подумаю потом. Сейчас, во время ленивого утреннего секса — супер-ленивого, потому что после ночного марафона мы боимся сделать друг другу больно в чувствительных местах — я живу в сбывшейся мечте. Я любима и люблю. Я заласкана, затрахана и окружена заботой. Я хочу дарить столько же, сколько получаю.

Ради чего мы вообще живём, если не ради этого?

Миша уходит плавать, я — на зарядку и в душ. Бужу детей. Из-за дороги в школу теперь им придётся вставать раньше, но это ненадолго, впереди каникулы. Лёшу пока не трогаем, его пары, с учетом разницы во времени, только через два с половиной часа, он подключится к ним удалённо.

Сборы немного сумбурные — мы впервые встречаем на одной территории утро буднего дня. Но два санузла решают: обходимся хотя бы без очереди в туалет, только на водопой к кофемашине.

Спускаемся на парковку.

— На сто восемьдесят градусов все, — командует Миша. Дети, закатив глаза, демонстративно отворачиваются.

Целуемся.

— До вечера, — шепчет он мне в губы.

Рассаживаемся по машинам. Крокодил — направо, мы — налево.

— Так, гаврики. Ира заканчивает в два, Игорь — в три. Я бы не хотела, чтобы ты ехала домой одна, хотя бы пусть подруги постоят с тобой на остановке.

— А, мам, насчёт этого. Мы решили, что эту неделю, пока Лёша здесь, он будет забирать меня из школы. У него как раз перерывы совпадают.

— В смысле — забирать? На автобусе, что ли? Ему ещё месяц до восемнадцати, прав нет.

— Сто двадцать четыре кубика разрешенного с шестнадцати лет мотоцикла стоят у этого мажора на подземной парковке уже два года, — цедит Игорь. — Везучий сукин сын. И да, я взял его на понт и проверил права, и российские, и итальянские. Второй шлем для Ирки есть. И шорты она под юбку надела, чтобы труселями не светить.

— Капец вы у меня самостоятельные, даже трусики прикрыть не забыли.

— Что ни сделаешь ради того, чтобы посмотреть, как её бесячие подружки уписаются от зависти, — ржёт сын.

— Да-а, у нас с тобой зачётные мальчики, мам! Грешно не хвастаться!

— Ты, малая, главное, никому не проговорись, что Лёха — брат, а то не тебя катать будет, а какую-нибудь постороннюю чикулю, — продолжает угорать Игорь. — Кстати, мам, мне бы тоже права мотоциклетные, я ж в автошколе занимался. Давай доки подадим? Лёха не против, чтобы я гонял на его драндулете, пока его нет.

— Обсудим вечером, ладно? Я думаю, мнение Михаила тоже учитывать надо, не только наследничка.

Прощаемся.

На часах — четыре дня. Сижу на совещании. Шеф мой — мужик правильный, но нервный и скорый на расправу — распекает всех начальников отделов подряд. Кажется, в этом месяце не накосячили только мой отдел закупок и безопасники во главе с Саней. Переглядываемся, но скучаем, слушая, как Иваныч имеет в хвост и гриву логистику, айтишников, отдел персонала и так далее в порядке очереди.

Мысли мои, конечно, не здесь. Понедельник и совещания взбодрили мне нервную систему, выдернув взрослую версию меня из моря розовых соплей.

Привет, я Машенька, мне сорок два годика, и я за неполную неделю успела связаться с незнакомым мужиком с подозрительным жизненным анамнезом, переехать к нему с детьми, принять кольцо, переспать и признаться ему в любви.

Я ненормальная.

Нет, не так. Я прям ебобо.

А всё это Синьор Помидор со своими поцелуями, от которых коленки плывут! Нахал! Воспользовался женской слабостью, блин.

Звонит телефон. Номер незнакомый. Сбрасываю. Кому надо — дозвонится позже.

Опять звонит. «МОЙ Консерватор». Раз. Второй. Блин блинский! Шеф нехорошо косится, сбрасываю. Договаривались же, что не лезем друг другу на работу! Ну что за телячьи нежности опять?!

Снова звонит. Злюсь. Извинившись, выхожу из переговорки.

— Миш, вот сейчас совсем не вовремя, у нас ежемесячный опиздюлятор в самом разгаре. Надеюсь, это что-то срочное, а не вопрос «что на ужин».

— За кого ты меня принимаешь, женщина? Так, ладно, не пыли. И пообещай мне, пожалуйста, что сейчас не будешь садиться за руль, а возьмёшь такси, ладно? Тебе не могут дозвониться из полиции. Твою квартиру вскрыли, а наши дети — в отделе. Адрес сейчас пришлю. Встречаемся там. Постарайся не психовать.

Постарайся не психовать?! А не охренел ли ты, Соколовский?!

Ни жива, ни мертва возвращаюсь к шефу.

— Сергей Иванович, простите, — шепчу на ухо. — Мне из полиции позвонили, кто-то вломился в квартиру, что-то с детьми. Мне нужно уехать…

— Саня! — ревёт шеф. — Отвези Марию Степановну, куда скажет, и помоги!

Вылетаем на парковку, прыгаем в Сашкину тачку. С юзом стартуем.

— Повезло, что в мой отдел бывший попали, — говорит он. В органах он работал долго, но много мотался по горячим точкам, поэтому рано вышел на пенсию и подался в бизнес, где его быстро продвинули за счет светлой головы, боевых навыков и компьютерной грамотности. Человек-оркестр, цены ему нет. — Ни ссы, мать, у меня там остались ещё знакомые. Вытащим твоих деток!

Как доехали — не помню. Только шум в ушах. Показываю паспорт, пропускают. В коридоре уже маячит Соколовский, но мне даже не хочется броситься на шею. Я не в ужасе, я в ярости.

— Где дети?! — взвизгиваю я.

— Ира — там дальше, в кабинете. С ней скорая и психолог. Парни — в обезьяннике, похоже кто-то из них напал на твоего Славика. Этот придурок — бухой в нулину, весь в крови, в соседней камере. Я вызвал Артура Айдаровича, попросил взять с собой кого-то, кто у него по уголовке и административке.

— Уголовке?!

— Да. Пока непонятно, какие побои и кто кому.

— Мальчики целы? Почему с Ирой скорая?

— Освидетельствуют. Меня не пустили. Беги туда, мы тут пока попробуем понять, что к чему. Михаил, — протягивает руку Саше.

— Александр, — представляется тот.

— А, тот самый, который «дорогой»?

— А лжесвидетельство — это какая статья? — шипит Море этому своему «дорогому» Александру.

— А пусть сначала докажут, — кроет тот, затягиваясь сигаретой.

— Да легко! Школа камерами утыкана, как жопка ёжика — иголками! И мой сын там весь день по коридорам ходил!

— Ну, к инциденту снаружи происходящее внутри прямого отношения не имеет. Значит, эту запись Круглову пока не выдали, ждут запрос. Это он на понт нас всех берёт. Но пока он это делает, я ненадолго отлучусь. Поищу, знаете ли, свидетелей погрома в Машиной квартире. А там, глядишь, и авария какая на серверах приключится, всякое бывает…

Моречко шумно выдыхает. Больше всего мне нравится, что она не истерит бестолково, а злится, краснеет, соображает со скоростью пулемёта. Вот вроде бы вокруг пиздец, а я залипаю на свою женщину.

— Баб Лиду найди. Сорок первая квартира, первый этаж. Она вместо телека весь день развлекается тем, что в окно смотрит. А если вдруг сама не видела — опросит тебе всех подъездных сплетниц.

— Понял. Поеду я. Без юристов только никакие объяснительные пишите, лады? Вернусь через пару часов.

Обнимаю окаменевшую Машу.

— Ну что, Соколовский. Завтра отпразднуем неделю нашего знакомства. Как тебе теперь моя кандидатура на роль идеальной жены миллионера? Не жалеешь, что связался? — горько говорит она.

— Ни секунды, родная, — целую в макушку. — Даже не сомневайся. Маш, ты… Ты больше не одна с этим всем, поняла?

Вместе с юристами снова поднимаемся в кабинет майора. Сообщаем, что Сидоров поехал к дому Цепиных, и обещал привезти свидетелей погрома. Предоставляем записи с домашних камер. Демонстрируем, как задорно Славик умеет гадить на матрас.

— Мда, интересный у вас супруг, Мария Степановна, — качает головой Круглов.

— Слава богу, больше не супруг, — говорит Море. — Только суд это никак не признаёт.

— И как же это вас так угораздило? — вот вроде доверительно спрашивает, а мне втащить хочется за то, что в ране моей женщины своими ручищами ментовскими бесцеремонными ковыряется.

— Да молодая была, — цедит Маша то, что обычно все хотят услышать. — Глупая. Поверила.

Майор задумчиво кивает. Почему все всегда верят в эту версию? Потому что думают, что человека, из которого через много лет вырастет образцовый мудак, видно на подступах? Да ни хера не видно. Иначе бы преступников еще на школьной скамье ловили, а таких, как Славик, не допускали бы до ЗАГСа по причине семейной профнепригодности.

Приводят пацанов и этого утырка. Настраивают камеры для фиксации показаний.

Круглов допрашивает. Парни жестко стоят на своём: Игорь еще утром сбежал с уроков через окно первого этажа в кабинете химии, чтобы вернуться домой и потусоваться с Лёшей. О том, что тот пошёл к школе встречать Ирину — не знал, дома не застал. Сработала сигнализация по месту прописки. Просмотрел камеры с телефона. На нервах, не думая о последствиях, просто стремясь успеть, схватил ключи от мотоцикла. В автошколе учился, ПДД знает. Не переживал за безопасность вождения, знал, что справится, рулить обучен. Ехал в сторону дома мимо школы. Увидел отца и падающую Иру. Спрыгнул с байка. Как сальто получилось — сам не понял, наверное, на адреналине и остаточной скорости торможения. Ударил четыре раза, в голову, в лицо. Три раза правой рукой, один — левой. К сестре сразу не пошёл, потому что к той уже подбежали её подруги, а он этих психичек на дух не выносит. Увидел Лёху за углом школы, куда все курить бегают — ну да, нет там камер, что ж все, идиоты, под наблюдением вейпить? Подошёл извиниться, что взял байк без спроса. Вместе вернулись обратно. Всёк бате ещё раз, потому что он опять что-то в адрес Ирки орал. Один раз. Правой. Приехала полиция. Конец истории.

— Они переодевались! Одеждой менялись, я всё видел! — лыбится Славик. — Я свидетель! Свидетель обвинения! Игорь у нас мальчик-цветочек, он так бить не умеет! Только за компами своими сидит! Я что, по-вашему, сына в шлеме не узнаю?!

— Проспись, Слава, — шипит Маша, но Артур Айдарович её осекает.

Майор не сдаётся.

— Какой у тебя размер обуви, сынок? — спрашивает Лёшу.

— Сорок третий, — врёт. Сорок третий у Игоря.

— А у тебя?

— Сорок первый, — так же мрачно и безапелляционно врёт второй. Молодцы. Маркировку обуви менты не запарятся проверить, но ступню измерять — очень вряд ли. Боюсь даже представить, как ему сейчас больно ходить в тяжелых ботинках на два размера меньше. Мне однажды в армии пришлось. Незабываемый опыт, блядь.

— Костяшки покажите, — просит майор.

Все трое выставляют руки. У Славика после погрома кулаки стерты в мясо. У Игоря сбита правая — догадался ударить голой рукой. Видимо, специально, чтобы отвести подозрение от моего сына. Лёша чист, этот мотоперчаток с защитой не снимал.

У этого история простая — проснулся, поучился, приехал общественным транспортом встретить Иришку, потому что при наличии такого папаши отпускать её совсем одну стрёмно, а Игорь должен был учиться до трёх. Подошел к школе с торца. Увидел замес. Потом свой байк. Прифигел, но Игорь извинился, претензий нет. Ирочку заметил только после, когда на школьную площадку вышли вдвоём: место, где она упала, не видно из-за угла. Если бы видел — точно так же бы налетел на Цепина, нельзя девочек обижать. Но, сорян, не получилось погеройствовать, все лавры Игорьку. Вот кто молодчага, сестру не дал в обиду.

Дальше очередь Славика. Он утверждает, что приехал к дому, встретил соседку. Та сказала, что семья уехала на дачу в субботу утром, а значит, Маша не следит за их образованием и допускает прогулы. Поднялся в квартиру. Дверь открыл запасным ключом, который взял у своей матери, потому что ключи от собственной квартиры сын-негодяй отобрал на прошлой неделе. Дома никого не застал. Пошёл к школе, встретил дочь. Та его обложила всякими неуважительными словами. Не сдержался, ударил в сердцах, по-отечески. Дальше — на него налетает якобы Алексей.

— Значит, в квартиру зашли и сразу вышли?

Наши бандиты.

Вот они, любители покатушек и переодеваний, морские и помидорные дети. Где кто, я думаю, все поняли, да? Ну красаучеги же!

— Машенька, я свяжусь с вами в ближайшие дни. Учитывая факт нападения на несовершеннолетнюю, суд должен рассмотреть всё в ускоренном порядке. Что касается имущества, будем торговаться. Посмотрим, на что согласится. Наш приоритет — отсутствие состава преступления у Игоря и сохранение за вами жилплощади. Возможно, придётся пожертвовать машиной, она тоже куплена в браке. Но это крайний случай. В общем, доверьтесь нам. Всё оформим как можно быстрее, безопаснее и выгоднее.

— Спасибо, Артур Айдарович. Не знаю, что бы делала без вас. Два года добивалась, не добилась. И вдруг вы, как волшебник в голубом вертолёте, — обнимаю его.

— Ну-ну, деточка. Мне очень жаль, что с вами это случилось. Но вы сильная. И дети у вас правильные. И Миша в обиду не даст больше никому. Не переживайте.

Провожаем адвокатов. Саня увозит баб Лиду. Стоим впятером у ворот отдела, не понимаем, то ли смеяться, то ли плакать, то ли поубивать друг друга на нервной почве.

— У меня теперь подписка о невыезде, пока все бумажки не оформят, — говорит Лёха. — А билеты на послезавтра. Внимание, вопрос: кто рискнёт сообщить это моей матушке?

— Сообщим, — говорю. — Я позвоню, поблагодарю за воспитание сына.

— Обнимемся что ли, семейство? — он, как всегда самый жизнерадостный. Мы с Мишей пыльным мешком прибитые, У Ирки отходняки после истерики и успокоительных. Игорю тупо больно. А этому акробату — хоть бы хны.

Обнимаемся «капусткой», зажав дочь где-то в серединке. Опять всё нормально, опять обо мне заботятся, опять хочется плакать от счастья, и от того, что я больше не одна.

— Стейки на ужин? И острую сальсу, чтобы аж полыхало?

— Да-а! И срочно переобуться. Я боюсь, я даже до лавочки не дойду. Может, машину поближе подогнать можно?

— Фу, вонючка, не вздумай разуваться в машине!

— Ой, Злюка, могла бы и оценить наш братский подвиг в твою честь. Игорян прав, переобуться надо не смотря на всё возможное амбре, а то даже мне некомфортно. Только не под окнами отдела, пожалуйста, я не хочу обратно за решётку. Там — Славик!

Да уж, находиться в одном помещении с моим бывшим мужем, в нынешнем его состоянии, не захочет никто. И я сейчас болтаюсь где-то в шаге от того, чтобы не начать снова переваривать и обмусоливать всю свою жизнь: как я в это вляпалась, виновата ли в том, что он так изменился, несу ли ответственность за травмы детей, да и жива ли я вообще, или во мне уже всё выжжено… Но Лёша, наш золотой светлый рыцарь Лёша, снова берёт управление на себя.

— Так, инвалид! За прикрытие моей неразумной тушки перед лицом закона, даю тебе право доехать у меня на закорках во-он до той детской площадки! — Игорь взгромождается верхом, и эти два обалдуя, крича «и-го-го», несутся к лавочке.

— Я тоже хочу! — пищит Ирка. «Коняшка» разворачивается к нам, и гомерически смешно изображая дурацкий аллюр, снова позволяет себя оседлать.

— Ну-ка, запрыгивай и ты, — Мишка поворачивается ко мне спиной. — Только не начинай вот это про взрослых, ответственных людей, которые как дети малые. Позволь себе подурачиться.

— Да кто тут вообще взрослый? Все взрослые и серьёзные уже по кабинетам сидят, оформляют наши бумажки. А с меня на сегодня хватит! — запрыгиваю на его широкую спину и всласть катаюсь вокруг песочницы.

Пахнет сиренью.

И переключиться бы мне, да не получается. Но с Мишей легко играется в счастье, это мы уже выяснили.

Ночь. Спальня.

— Как ты? — спрашивает, обнимая. — Только давай без детского садика. Как договорились. По-взрослому.

— Погано. Детьми горжусь, хоть и прибить хочется. Сама — изорвана в лоскуточки и… Как тот матрас, короче.

— Аналогично.

— Синхронизация… Ну, допустим, со мной понятно. Сколько сантехником ни работай, а нырять в дерьмо каждый раз, как в первый. Стыдно до кровавых зайчиков. И как разгрести всё это, чёрт знает.

— Почему стыдно? Ситуация, конечно, швах, но все воины света целы и невредимы, зубастые адвокаты взяли след, а сама ты сейчас лежишь тут в этой своей желтой пижаме — ходячий генератор милоты. Тепло, хорошо, мухи не кусают, кошмар закончился, прямо с утра начинаем путь в светлое будущее. Забыла, плюнула, растёрла, села на меня верхом — и поехали.

— Забыла-плюнула? Миш, у меня ипотека и двое детей. Боженька мне тебя послал, поэтому хотя бы не надо прямо сейчас думать о крыше над головой. Но в остальном я сейчас скатилась вниз по лестнице благосостояния лет так-эдак на пятнадцать назад. Окей, летние вещи и компы уцелели. Но Славка уничтожил одной только зимней одежды, которая должна была служить ещё не один сезон, на несколько сотен тысяч. Про мебель, технику и ремонт я вообще молчу. Все мои, ещё вчера нарисованные в голове планы о результатах нашей с тобой грандиозной аферы — в трубу. Дай бог в ноль выйти.

— Стоп. Не пыли. Всё сделаем. Дай мне хоть чем-то тебе помочь, а? Сегодня в полиции, пока все были такие деловые и эффективные, я (на секундочку, директор предприятия, для меня решать — как дышать!) несколько часов тупо болтался там, как бесполезный придаток. Очень хреновое чувство, я тебе скажу, когда от тебя сейчас ни-че-го не зависит. Всё катится куда-то по кочкам, все пользу приносят, а ты сам — балласт. Дай хоть немного себя почувствовать при деле, пожалуйста.

— Ну началось! А как, по-твоему, я себя чувствую, когда ты включаешь режим «люблю, куплю, полетим», Миш? Я-то не принцесса! Я знаю реальную цену деньгам. Вот ты сейчас все бытовые проблемы решишь, а я буду, по классике, босая у печки в бигудях? Нет, я не спорю, я эти дни, проведённые у плиты, прям кайфанула. Сто лет так не отдыхала и не получала такой эмоциональной отдачи от собственного борща. Но это не вся я, понимаешь? У меня было две, а теперь, как будто, целых три личности. Одна, буквально неделю назад родившаяся, — домашняя отлюбленная во всех позах Машенька с пампушками и колечком на пальце. Ей капец как нравится быть красивой и жить у тебя за пазухой.

— Обожаю её, кстати!

Две недели, как я вошел в роль семьянина. Полёт нормальный. Выводы.

Первое: жениться надо было раньше. Потому что если в двадцать пять-тридцать ты ещё пока можешь позволить себе быть недисциплинированным говном, и тебя никто за это не осудит, то к сорока семи это уже катастрофически не солидно.

А между тем, от разрыва между «надо» и «хочу» меня рвёт на такие же плюшевые тряпочки, как те, что остались от Машкиной пижамы. Ну да, уничтожил в «порыве страсти». В рамках, так сказать, терапии. Хорош прикрываться каждую ночь этой бронёй, со мной пусть голая спит. Согрею. Отлипать спросонья от умотных морских сладко-солёных сисечек и заставлять себя нырять в холодный хлорированный бассейн — это ежеутреннее испытание силы воли, уровень — запредельный.

Повадился пропускать тренировки, опаздывать на работу и сбегать посреди дня на разруливание очередной ремонтной фигни. Не то чтобы кто-то смел что-то сказать против, но посматривают с подозрением. И скоро разбалуются. У секретаря моего даже выходные стали появляться. Так, глядишь, и человеком в глазах коллектива буду выглядеть, а не самодурским Синьором Помидором.

Второе: теперь ясно-понятно, почему мужики моего возраста все как один — пузаны. Несмотря на то, что в доме обитают три пубертатных троглодита, еда в доме не переводится. Марина Анатольевна изо всех своих могучих домомучительских сил пытается порадовать тех, кто ценит её усилия, потому что для её амбиций всегда было недостаточно обслуживать меня одного. Только и вздыхала, выбрасывая очередной свой шедевр, который мне частенько было сложно среди ночи разогреть. Теперь про протеин вместо ужина мне остаётся только вспоминать с содроганием: в доме обитают восемь дополнительных рук, способных не только сунуть контейнер в микроволновку, но и накрыть на стол и заботливыми подзатыльниками заставить друг друга нормально питаться.

Третье: иметь полноценного «второго пилота» по жизни — это отдельный кайф. Домработница может закинуть стирку и пропылесосить, но не будет принимать решений. А жена — а я Море только так и называю, хотя до свадьбы ещё черт-те сколько — и почаёвничать от моего имени с бабушкой, когда мне некогда, и безапелляционно загнать меня наконец-то к стоматологу (сама заметила, как морщусь, сама записала, и сама же, буквально за ухо, туда сопроводила, иначе бы я так и терпел до «когда-нибудь потом»), и даже сделать так, чтобы мать моего сына не пропустила никого из нас через паста-машинку, когда узнала, что её сладкий бамбино застрял в российских реалиях, да ещё и с участием полиции.

Я отплачиваю тем же: в Машиной квартире уже во всю шуруют мой проверенный дизайнер Алёнушка и бригада миньонов с перфораторами и плиткорезами, и голова у моего солнышка не болит ни.о. чём. Вот он, оказывается, какой ты, настоящий мужской кайф. А ещё я вместо неё вместе с юристами съездил на единственную вынужденную встречу со Славиком. Постоял там для угрожающего вида, так сказать.

Развели их, в итоге, в ускоренном порядке: пять дней на перекладывание бумажек — и Моречко стала свободной женщиной с решением суда на руках. Цена вопроса — к сожалению, пострадавшая нервная система дочери, до сих пор рыдающей по ночам. Море буквально ест себя поедом из-за этого. А мы с мальчишками стараемся обеих залюбить, как можем.

Раздел имущества и претензии бэушного муженька к нашим детям тоже потихоньку разруливаются, команда Артура Айдаровича с упорством боевых бульдожек рвёт негодяя на части. Приятно.

На одном из балконов, в разноцветных кашпо из-под Машиных комнатных цветов, под непрерывные арии из Пуччини и Верди, колосится невероятно ухоженная помидорная рассада. Из-за подписки о невыезде Лёха пока с нами, учёба — удалённо. Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорится. Я, конечно, до их с Викой отъезда участие в его жизни принимал, но сто лет уже не проводил столько времени с сыном. А он у меня нормальный парень вообще-то уродился, хотя и не без бесячего неаполитанского вайба, конечно.

Желания сбежать от шума и всех этих людей в отдельную нору, которую я себе, естественно, заранее организовал, пока не обнаружено, но я уже разок не выдержал и утащил туда жёнушку, чтобы можно было всласть постонать без подростков за стеной. А то закурят ещё, как те анекдотические соседи, после нашего с женой слишком горячего секса.

Маша горяча. Самому не верится, что я такой лотерейный билет мог вытянуть, просто схватив и поцеловав единственную женщину в том холле. Умная, красивая, готовит умопомрачительные супы, всегда есть о чём поговорить и помолчать, да ещё и любовницей оказалась страстной и умелой. Всё, о чём мы переживали в самом начале — что-то она там говорила про растяжки, стеснение, гормоны и прочее — лопнуло, как мыльный пузырь, с первым же прикосновением друг к другу. При мысли, что двадцать лет всё это счастье доставалось Славику, корёжит.

Дневники я тоже все на другую квартиру перевёз. И в тетрадку я Море все ещё не записываю. Противно. Иллюзий относительно своей покорёженной психики не питаю, знаю, что ещё пара месяцев — и меня отпустит. По закону подлости, как раз к свадьбе. Но… будем держаться себя в руках и оставаться друзьями ради общей цели. А пока — кайфуем. И выжидаем.

Что выкинет наша дорогая бабушка в отношении наследства, всё ещё непонятно. Единственное, на что я от всей души надеюсь, на самом деле, — что её воли к жизни хватит на то, чтобы дожить два месяца до нашей свадьбы, а там уже пусть всё идёт как идёт. Наша внезапная «команда мечты» предусмотрела, кажется, все возможные варианты, включая тот, где бизнесом будут рулить Оля и Дима, а я не смогу остановить все их рискованные амбициозные шаги и года через три с заводом придётся попрощаться.

Поживём — увидим.

Задумчиво веду машину на очередной семейный сейшн: сегодня суббота, и это утро Её Величество Елена свет Павловна потребовала всех нас пред свои очи: хочет познакомиться с детьми Моря.

Вокруг бабушкиного особняка какая-то непривычная суета, разгружаются грузовые машины и микроавтобусы, но мало ли. Может быть, она решила снова полностью переоформить сад? Бывало…

Ох ты ж коварная ты змеюка, Оленька! Не знаю, принадлежит ли идея внезапной свадьбы самой бабе Лене, и Димкина жёнушка просто удачно воспользовалась моментом, или, может, она сама надоумила старушку, но факт остаётся фактом: сегодня нас всех ждёт знатная нервотрёпка. Эта звезда решила разможжить всех зайцев одним выстрелом.

Мои родители не в курсе, что развод уже состоялся. Они не поддержали меня с самого начала, объявив, что женщина в браке должна быть мудрее и терпеливее. Что я должна думать не о том, как избавиться от Славика, а о том, как сохранить семейный очаг. Только вот инструкцию, как это сделать, разумеется, не выдали.

И уж тем более они не знают о существовании в нашей жизни Соколовских.

Но что ещё хуже, так это то, что под «лучшим организатором свадеб в городе» она может иметь в виду только одного человека. Того, у кого просто нет равных и конкурентов.

Нату.

Мою Нату. Или, возможно, уже Димкину.

Переглядываемся с Мишей.

— Как это предусмотрительно с твоей стороны, Оля! — говорит мой будущий муж, но по микроскопическим ядовитым ноткам в голосе, которые я уже научилась определять, я понимаю, что мысли у нас снова сходятся. — Тогда, бабуль, ты пока знакомься поближе с нашими детьми, а я украду своё Моречко на два слова.

— Хочешь удостовериться, что она не передумает? — всё тем же коварным мурчанием язвит невестка.

— Не передумаю, — улыбаюсь я. — Просто хочется пережить этот неожиданный момент наедине. Всё-таки мы думали, что у нас есть время на подготовку и совместные свадебные хлопоты. А теперь многое решится без нас.

Сбегаем в ближайшую дверь — кажется, это кабинет Елены Павловны.

— Паникуешь? — спрашивает Миша, сгребая меня в объятия.

— Не знаю, — честно признаюсь, как всегда. — Димка здесь? Я ничего не спрашивала у Наты про их отношения. И есть ли между ними что-то, кроме помады на воротнике? Не удивлюсь, если он вообще не сказал ей о своём семейном положении. Она никогда не связалась бы с женатым, понимаешь? А на нашей свадьбе, при бабушке и гостях, он обязан быть с женой! Не хочу, чтобы эта змея разбила сердце моей подруги, заставила её нервничать или прилюдно облажаться с работой. Деловую репутацию Наташа себе тоже не один год зарабатывала.

— А с родителями что будем делать? Ты, помнится, вообще не хотела им сообщать о нашей свадьбе. Подозреваю, не просто так?

— Ну, тут скандал, по десятибалльной шкале, будет где-то на восьмёрочку.

— Я с тобой, — говорит Миша.

— А я — с тобой, — целую. — В крайнем случае, сразу после росписи сбежим в твою берлогу, напьёмся и будем утешать друг друга всю ночь.

— Черт, уже жду, когда всё это закончится…

— Набери-ка брата, пусть хотя бы один человек будет предупреждён о том, что его мегера откопала топор войны против всех, — цежу сквозь зубы. — Может, устроить диверсию и запереть её где-нибудь? Здесь есть подвал? Не знаю, как всё успеть, честно…

— Есть винный погреб, но учитывая торжество, туда, скорее всего, сегодня будут часто заходить и быстро освободят пленницу. Что-нибудь придумаем. Да и мы с тобой не одни. Как думаешь, на чьей стороне будут наши дети, если рассказать им про дядюшкин адюльтер?

— Мы — семья моральных уродов, Миш, — смеюсь. — Наша «идеальная жена миллионера» просто не знает с кем связалась, и насколько Наташка им дорога. Плевать, кто там кому изменил, они сначала всех порвут, а потом только обдумают этическую сторону вопроса.

— Это наше лучшее семейное качество, определённо, — улыбаясь, соглашается Миша.

А дальше начинается предсвадебный сюр.

— Мам, выдыхай, — говорит Ира. — про то, как всё быстро, рано, не проверено и «что люди скажут» тебе сейчас и без нас головомойку устроят. Там стилисты какие-то приехали с машиной одёжек, пойду выберу себе платьешко поубойнее, а потом найду Нателлу и буду оберегать её покой от этой грымзы. В крайнем случае, будь готова оправдываться за невоспитанную дочь-хамку. Сыновья-драчуны у тебя уже есть, так что переживёшь.

Уруру, моя девочка.

Ювелир привозит два стальных чемодана с кольцами. Выбираем простые обручи из белого золота, подходящие под мой помолвочный сапфирище. Вешалки со свадебными платьями. Вешалки с костюмами. Коробки обуви. Пакеты с бельём и чулками. Бигуди. Визажист. Срочный обзвон всех, кого нельзя не пригласить даже на скромную свадьбу в узком кругу. На кухне — крики и звон, в саду — установка шатров и мебели. У крыльца разгружают какую-то аппаратуру. Да, управлять таким многозадачным бардаком может только Наташка, я привыкла к чему-то более офисному. Увидеть её до сих пор не получается, но дочь иногда докладывает обстановку., поэтому я в курсе всех шпилек, которые успела метнуть в неё Олечка, которая изо всех сил корчит из себя хозяйку дома и даёт противоречивые указания персоналу. К счастью, мы и сами с усами, и пока что девчонки не позволили ей натворить ничего серьёзного с организацией. Парни, подобрав себе костюмы, куда-то пропали. Я, перемерив десяток платьев, выжата как лимон, а ведь мне, ещё предстоит разговор с родителями, само торжество, и, возможно, стать тем человеком, который разобьёт сердце собственной лучшей подруге. Полный улёт, ага.

Дима исчез с радаров — никто не может дозвониться. Катя будет здесь с минуты на минуту, и это отлично, потому что у неё-то наверняка припасена фляжка с чем-нибудь горячительно-успокоительным.

Мандраж.

Суета.

Неизвестность.

— Я выкроила нам полчасика на мини-девичник, кошечки, — в комнату, где меня пользуют стилисты и визажисты всех мастей, вбегают взмыленные подруги с кувшином, кажется, гламурного голливудского «беллини», и дочь с тарелкой кое-как накромсанных бутербродов.

— Теперь у тебя дочь-воровка, мам, — сообщает она. — Пришлось ползком пробираться на кухню и стащить хлеб и какую-то, если я правильно угадала, бастурму. По дороге оглушила одного из поваров, но он выживет.

— Спасительницы! А кто обороняет официантов от Ольги?

— Дочь, ты с ума сошла? — шипит мама, влетая в комнату.

— И тебе привет, мамуль, — приходится снова отпустить всех, кто тут колдует над платьем и моими волосами. — Рада, что вы всё-таки приехали.

— А что нам оставалось делать? Объявить этой олигархине, что мы не в курсе даже о том, что наша горе-дочка разрушила семью и лишила детей отца?

— На-ча-лось, — флегматично заявляет Ира, отхлебывая сок из чашки. — Спасибо, дорогие бабуля и дедуля, что так сильно любите нас. Пойду пап Мишу найду.

— Господи, какой позо-ор! — мама умеет так трагически шептать, что я даже сама начинаю немножко верить, что чем-то опозорила семью. — Мало того, что сама, как проститутка, при живом муже пошла по рукам, так ещё и детей заставляет постороннего дядьку «папой» называть. Что мы соседям скажем, Стёпа?

— А что ты им скажешь? Они и сами всё прекрасно скажут, за нас. Что дочь всю жизнь за большими деньгами гналась, в город уехала, родителей бросила. Пользовалась двадцать лет семьёй, которая её там приютила, а как появился на горизонте вариант побогаче — в его койку и перепрыгнула, — да, папа у меня тоже любитель подхватить эстафетную палочку по отчитыванию меня. Ну да ладно, всё это было ожидаемо. Нельзя выйти замуж, не светанув перед родственниками жениха своими «светлыми» отношениями с родителями, слишком много вызовет вопросов. А моя семья — она вот такая. Я привыкла.

Только вот сама я теперь немного не «такая». Одного дракона я уже победила. И — о чудо! — оказалось, что на моей стороне есть поддержка. Детей, друзей, Миши. И я, кажется, больше никому не хочу позволять себя кусать.

— Говорите, что хотите. Можете, например, добавить, что первого мужа я себе по Фрейду выбрала. А второго — уже для души, благосостояния и женского здоровья.

— Кошмар, ты при отце такие вещи говоришь! Мы тебя не так воспитывали!

— Мне сорок два года, мам. Всем уже как-то, знаешь ли, плевать на то, как вы меня воспитывали. Я с вами четверть века не живу. И помощи от вас какой-то не припомню. Ни когда я в общаге на первом курсе год прожила на картошке из пакетика, потому что на дневном отделении учась, даже на нормальную еду заработать не могла. Вы мне в воспитательных целях бойкот объявили, помнишь? Ни когда Иринка с травмой родилась, и я с ней по больничкам год моталась, а двухлетний Игорёк с соседкой оставался, потому что при полном наборе бабушек, ни у кого желания не было с ним посидеть. Ни когда муж начал себя вести, как сволочь. Никто из вас не приехал, не помог, не поддержал. Не дал совет, как через это всё пройти и семью сохранить. Не заступился. Мы с детьми одни были. Поэтому прости, мам, с воспитанием меня ты не туда сунулась. И, знаешь, кто ещё кого позорит. Ты сейчас в доме Елены Павловны, которая, не будучи в курсе, какая у меня «любящая» семья, из уважения позвала вас на радостное событие. У неё, знаешь ли, внук женится. На хорошей женщине. По искренней любви.

— Это где ты это тут увидела «хорошую женщину»-то, а? Как женится, не успела после Славки твоего постелька остыть, так и разведётся! Спустись с небес на землю! Живут только с порядочными, знаешь ли! — маменька вроде онемела, поэтому в дело вступил папа. Не даёт ему покоя моя порядочность.

Но про «быстро разведётся» это сейчас больно было, да. Потому что правда. Через несколько месяцев так и будет. Вот вы тогда порадуетесь, конечно, что были правы. Но мне не жалко. Радуйтесь на здоровье.

— Ишь какая! Мы её, значит, позорим, да? Богатенького женишка отхватила — и теперь c роднёй знаться не надо? Любовь у них! Да где вы видели её, такую любовь?!

— А ты знаешь, пап, ты прав. Такую любовь я до этого и не видела никогда. Как-то вот не довелось.

— Ты мне не хами давай! А дальше что, ты подумала? С этим разведёшься, следующего папку детям найдешь? Вот так мать! Вот так пример!

— Моречко, ты с кем уже там разводиться собралась, родная? — шагает в комнату Миша, и у меня аж колени от облегчения подкашиваются. Слава Богу. Теперь можно на ручки и слабенькой девочкой побыть. — Сначала давай всё-таки поженимся, да? Степан Максимович, Алла Александровна, рады вас видеть. Позвольте представиться, Михаил Соколовский, жених Марии. Это моя бабушка, Елена Павловна, и мой сын — Алексей. Будем рады, если вы присоединитесь к нашему празднику. Ну а если нет, водитель прямо сейчас готов доставить вас обратно домой.

— А ты что ж себе, сынок, порядочную-то не нашёл, чтобы жениться? Мы уж думали, может, кривой какой или косой, а ты же вроде нормальный. И зачем тебе эта старая, прости… господи, с двумя прицепами?

Мда. Спасибо, пап. Миша зеленеет.

— С какой интересной семьёй мы роднимся, надо же, — раздаётся со стороны двери. Конечно, разве мог мой позор обойтись без Олечки. — Мария, я теперь совершенно не удивлена невоспитанности вашей дочери. Генетика — такая штука, от неё не уйти…

— Оля, молчала бы, тебе ген змеи тоже от матери передался, не убежать, — тихо, но веско говорит Елена Павловна. — Ну что ж, сваты. Я на вас посмотрела. Любопытство удовлетворила. Даю три секунды на то, чтобы решить: остаётесь и ведёте себя прилично или покидаете мой дом. Я боюсь, это последний мой праздник в этой жизни, поэтому имею право на небольшое самодурство. Не хочу видеть здесь лишних людей.

— Вот правильно говорят, деньги людей портят! — восклицает мама. — Где это видано! Гонят! Не успели мы приехать! Со свадьбы собственной дочери!

А вот и классическая матушкина биполярочка. Последние лет двадцать пять она никак не может определиться, дочь я ей или не дочь.

Дышу. Молчу. Не плачу. Кручу в руке пушистую кисточку для пудры. Сейчас этот цирк закончится и нужно будет продолжать готовиться к свадьбе.

— Я так понимаю, с выбором вы определились. Всего вам доброго, извините, что побеспокоили вас, — кивает бабушка. — Дети, Миша. Проводите, пожалуйста, посетителей наружу. Машина ждёт.

Остаёмся вдвоём.

— Ты как? Живая? — спрашивает баб Лена.

— Пссс! Пссс!!! — слышу из-за спины. Поворачиваюсь. Сыновья, как двое из ларца, торчат взъерошенными головами из какой-то коморки под лестницей. Шмыгаю к ним.

— Значит так. Место пленения мегеры — теплица в восточной части двора. Очень жаль, конечно, что помидорки впитают много негативной энергии, но в остальном мы всё подготовили, — докладывает Лёха.

— Подготовили что?! — не понимаю.

— В углу поставили ведро. Такое, знаешь, со стульчаком. От пописов в кустики наша гламурная тётушка точно сразу кони двинет. Питьевая вода есть. Еда — там же растёт. Огурчики какие-то проклёвываются, горошек. Я проверил. Видимо, ранние сорта. Тепло — сохраняется. Мадам будет в полной безопасности, даже если её там не найдут до утра.

— В этот угол участка никто не сунется, всё свадебное действо будет отгорожено особняком. Садовник будет проверять теплицу завтра в шесть утра. Стекла прочные, пластиковые, но тяжёлые предметы, которыми можно попытаться их разбить, мы на всякий случай убрали. Ставни и двери управляются цифровым алгоритмом, который я взломал. Камер нет. Дело за малым, — добавляет Игорь к речи моего сына.

— Так-так-так, кажется, до меня начинает доходить. Вы что, решили О… — перехожу на грозный шепот. — Ольгу запереть в теплице?!

— Пап Миш, ну так надо. Она уже выпила всю кровь из Наты, мамы, Ирки и половины персонала. А Димыч вообще ушёл в астрал, боится сунуться сюда и попасть под раздачу. Мы всё предусмотрели. Ей ничего не угрожает. Ну, правда, будет в ярости немного, но любой змеюке полезно время от времени яд сдаивать. А у нас зато будет весёлая душевная свадьба без постных рож и шпилек в спину.

— Ага, и с чувством лёгкой эйфории от сделанной гадости, — мурлычет мой итальянский gattino.

Курил бы — сейчас бы точно был тот самый момент, когда нужно выйти на крылечко, и, задумчиво посмотрев вдаль, затянуться и решиться на сумасшествие.

Но я не курю.

— Что от меня требуется? — была не была, когда я ещё смогу такое отчебучить, кроме как в последний час холостой жизни?!

— Я же говорил тебе, фрателло, мой батя не упустит такой шанс! — лыбится отпрыск. — Клятву, синьор!

— Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость, — поднимаю руку и говорю первое, что пришло в голову, чтобы поддержать этот цирк, а самого уже аж распирает от хулиганского азарта.

— Ирка сейчас должна вывести из строя её телефон. Как отпишется, что всё готово, нужно заманить тётушку в теплицу, но так, чтобы она не поняла, что это подстава, а не случайность.

— Понял… Пишите, как наша девочка управится с телефоном.

Есть у меня пара мыслишек. Бегу искать свою золотую, бесценную секретаршу.

Всё просто. Секретарь подходит к нашему свадебному организатору, так, чтобы Олечка тёрлась где-то поблизости, в зоне слышимости. Громко говорит, что Дмитрий Алексеевич просит Наташу к телефону. А в трубке — я.

— Нат, это Михаил. Ничего не спрашивай, улыбнись, как будто очень влюблена в моего брата. Скажи: «Дим, мы же все обсудили…»

— «Дим, мы же всё обсудили».

— Умничка. Теперь говори: «Какая еще теплица в восточной части, Соколовский?!»

— «Какая еще теплица в восточной части, Соколовский?!»

— Отлично. Теперь сообщи своим подчинённым, что вернешь через полчаса, раздай задания и иди в сторону высоченного дуба справа от тебя. Я тебя тут жду. Делай одухотворённо-встревоженное лицо, сможешь?

— Смогу. Объяснишь при встрече, да?

— Именно. Давай, до встречи в кустиках, солнышко.

Вот говорят «скажи мне, кто твой друг и я скажу тебе, кто ты» — и правда ведь. Подруги Моречка такие же понятливые лапульки, как и она сама. Машка бы так же среагировала, не сомневаюсь.

Через пятнадцать минут слышу хруст гравия из-за живой изгороди, за которой прячусь. Наташа оглядывается по сторонам, ищет меня взглядом. Показываюсь ей из-под листвы, прикладываю палец к губам и резко дергаю за поворот.

— Тшшш, теперь ждём, — шепчу.

Через минуту видим, как по той же дорожке быстрым шагом в сторону теплицы семенит разъярённая Олечка.

Киваю Нате, в какую сторону отползать. Скрывшись в беседке чуть поодаль, ждём. Совсем скоро прибегает Ирина с чужим телефоном:

— Вот. Теперь, пап Миш, у вас теперь точно дочь-воровка. Две кражи за один день, мне кажется, меня уже никакие знакомства не отмажут! Прямо из сумочки пришлось вытягивать, чуть не спалилась! Заберите улики у меня, блин!

— Ты ж наш щипач, Злюка, — обнимаю, выключаю Ольгин телефон. Отнесу его потом куда-нибудь в дом. — Отлично сработала.

— Я тут долго ещё буду от любопытства умирать, Соколовские?

— Ты у нас, Наташ, была приманкой для одной очень кровожадной акулы, — объясняю я ей. — Мы просто посовещались с семьёй и решили, что хотим свадьбу без мегер, зубов и рептилий. Сейчас вот ждём только, чтобы парни не подвели.

«Ловушка активирована» — приходит от сына. — «Клиент внутри».

— Всё, девочки. Шалость удалась. Разбегаемся по местам. Скрестим пальцы, чтобы до утра никто не освободил пленницу.

В стотысячный раз за день звоню брату и каким-то чудом дозваниваюсь.

— Ну что, болезный! У нас тут свадьба через час. Ты где вообще шляешься?

— Извини, что не откликался. Тороплюсь, еду, буду вовремя. Просто снова получил головомойку на неправильный костюм и решил откопать томогавк войны за право носить одежду, которую не надо сочетать по цвету с чьими-то колготками.

— Мммм, пупсик… и что же, я стесняюсь спросить, на тебе надето?

— Я сохраню интригу. Если бабушка или Оля выпытают, что ты был оповещён заранее и не предотвратил, повесят тебя на соседнем суку со мной. Будем болтаться на ёлке, как новогодние Щелкунчики.

— Ну, воля твоя, но, если что, знай, что за твоё право на цвет штанов вступилась вся семья и Олечка обезврежена. Только не спрашивай о деталях.

— Ничего не понял, но еду, — отключается.

Что-то будет. Ну точно, что-то будет.

Одели, накрасили, причесали. На шею водрузили что-то бриллиантовое и бабушачье, но мне сорок два, мне уже можно носить неприлично большие брюлики.

Можно стоять у зеркала и думать «а я ещё ведь и ничего себе такая!». Но нет. С таким количеством слоёв косметики на лице любая будет «ничего». Какое-то пофигистичное настроение и полностью вымотанное состояние.

Ну замуж иду. Ну и что? Ну, практически за выигрышный лотерейный билет: один на миллион и сулит много денег. Ну и ладно.

Стыду, чуть не сожравшему меня после выступления родителей, я сказала «ша». У меня дети. У меня Миша. И даже баб Лена. На всех остальных — плевать с гигантской секвойи. Сейчас переживём представление, вернемся в свой уютный кокон бизнес-класса и снова хапнем простого человеческого счастья, которое я планирую культивировать, впитывать и не упускать всё отмеренное мне время в этом браке. А дальше — трава не расти.

Миша заходит ко мне в комнату. Господи, красивый какой. Дух захватывает. И на меня он смотрит так же: как будто у него этим моим платьем и фатой вышибли кислород из груди. Хочется подойти и встать в обнимку, но, боюсь, тогда у него на черном плече фрака (или это смокинг? Чем они вообще отличаются друг от друга?) останется отпечаток моего многослойно накрашенного лица.

— Хочу тебя обнять, но нельзя сминать такую красоту, Маш, следы оставлю, — у нас, как обычно, сходятся мысли.

Обнимаем глазами. Беремся за руки. Спускаемся во двор и под возгласы гостей и какую-то очень знакомую музыку — я уже ничего не соображаю и не могу угадывать мелодии со скольки-то нот! — идём между рядов стульев к арке, под которой нас ждёт регистратор.

У меня уже была вполне себе красивая, пусть и не такая пафосная, свадьба. Которая не для меня, а для приличий и родственников. Лимузин с куклой на капоте, фата, торт. Я хотела бы чего-то более душевного, идиотского, анти-взрослого. Нашего с Мишей. Хулиганского. Но это не важно. Эту я тоже отработаю.

Дальше ещё сумбурнее. Согласны ли вы… Прошу ответить… Да… Да… Улыбаюсь, стою ровно. Играю роль, не сводя глаз с мужа — теперь уже совсем настоящего мужа! — но всё это каким-то периферическим слоем, боковым зрением сознания. Целуемся под аплодисменты и улюлюканье. А я как будто где-то не здесь.

Зато здесь клоун.

Нет, правда. Сбоку от стульев аплодирующей родни, рядом с всё контролирующей Наташкой стоит клоун. Всамделешный. Огромные башмаки, высокие носки в полоску, широченные штаны и кафтан с помпончиками. Грим, парик, нос.

Чушь какая-то. Сознание моё не могло отъехать так, чтобы начинало глючить картинками кинговского Пеннивайза.

— Море, — шепчет Миша. — Ты здесь?

— Нет, — отвечаю. — Кажется у меня от переизбытка впечатлений галлюцинации начались. Ты его тоже видишь?

— Кого, Димона?

— Олега Попова, блин!

— Это Димасик, — смеётся мне в макушку Миша. — Оля с утра накрутила ему нервы про, цитирую, «участие в этой клоунаде» и он объявил акцию протеста. Смотри!

Клоун выбегает вперед, подпрыгивает, широко расставив ноги, и начинает что-то поздравительное верещать всем присутствующим. Официанты разносят по рядам корзинки с разноцветными клоунскими носами, которые с удовольствием надевают солидные, убелённые сединами, гости ЛенПалны. Артур Айдарович с семьёй. Шеф, нацепивший галстук-бабочку. Саня. Девчонки из моего отдела. Безупречно элегантная бабушка. И никто не фырчит про «детский сад», не морщится, все вдруг включаются в игру. Каскадом своих фирменных сальто к арке подлетает Лёха, хватает несколько носиков и с громкими «але-оп!» жонглирует ими. Миша выхватывает у него парочку пороллоновых шариков, и надевает на наши с ним носы.

Вокруг смех, шутки, вспышки фотоаппаратов. Гости кидают в нас и друг в друга мягкими цветными мячиками. Из кармана Димасика кто-то тянет гирлянду шёлковых платочков. В кого-то летит водяная струя из клоунской бутоньерки. Квартет мгновенно перестраивается и вместо Мендельсона с Шубертом нас всех накрывает цирковым маршем. Конфетти. Колпаки.

И у меня в голове щелчок. Они сделали это сами. Без меня. Для меня. Достали где-то за считанные часы несколько сотен этих цветных носов, колпаков и платочков. Ну действительно, только жирафов на ходулях не хватает.

Влетаю обратно в реальность — моя свадьба, моя! Настоящая! Не придуманная и ни на кого не ориентированная, а наша, смешная и дурацкая свадьба мечты! — одновременно с барабанной дробью и очередным «але-оп!», с которым Миша подхватывает мои семьдесят кило живого веса и сажает себе на плечо.

Визжу. Смеюсь. Под хлопки и улюлюканье муж несет меня мимо сбившихся рядов стульев в сторону шатра, где уже накрыты столы.

Оказавшись снова на твёрдой земле, бросаюсь в объятия своих клоунов — мужа, деверя, сыновей, Ирки, Наты с Катей — так и стоим, счастливой пищащей капустой.

— Да как вы это сделали вообще?! — растроганно плачу я.

— Быстро! Мы сделали это очень быстро и много импровизировали! — хохочут все. — Без репетиций. Блин, представляете, какие фотки будут! Огнище!

— Я их в портфолио включу, — тащится Наташка. — Кто еще сможет похвастаться, что на его мероприятии были замечены директора заводов и банков в цирковом антураже?

— Горжусь тобой, клюшка, — обнимаю её крепче. — Но за идею с «клоунадой», я так понимаю, надо невестку благодарить? Где она, кстати?

Никто ничего не отвечает, все просто сдерживают смех. Глаза хитрые-хитрые, невинные-невинные. Боже мой, надеюсь, её не заперли в погребе, в самом деле! Интуитивно понимаю, что лучше мне ничего не знать, но любопытство распирает.

Где-то минут пятнадцать. А потом тонет в гомоне шумного, дурацкого и абсолютно прекрасного праздника.

Лучшее, что могут сделать взрослые — это немного побыть детьми! Особенно, когда всё сразу наваливается и нужно вырваться из режима выживания. Вот так и сделали наши герои: показали всему окружающему пафосу клоунский... нос и хорошенечко зажгли!!!

Со свадьбы сбежали вдвоём. Обессиленные, валяемся друг напротив друга на диванах большого лимузина, везущего нас в сторону моей съемной квартиры. Хочется домой, в нашу спальню, но там, как всегда, слишком много детей для брачной ночи, которую хочется сделать не менее волшебной и разнузданной, чем весь сегодняшний день.

Держимся за руки через салон, переплетаемся. Кручу на безымянном пальце Моречка надетые по-голливудски два кольца: помолвочное и обручальное. Своего не чувствую: село, как прибитое, будто всегда там и было. Никогда не носил колец, думал, будет мешаться. Впрочем, до начала этой авантюры я много чего о браке думал, фантазировал и представлял себе в мрачных тонах. Оказалось — всё вообще не так. Всё не по правилам.

Море улыбается устало.

— Ольгу освободят?

— Угу. Часа через четыре. Но мы будем спать, и расплата за грехи ждёт нас чуть позже.

— Не хочу спрашивать, как вы это сделали.

— Так же, как и свадьбу: много импровизации, риска и плохо обдуманных последствий. Но кто знает, может быть, нам повезёт?

— Должно. У меня вообще с твоим появлением в моей жизни началась какая-то необыкновенная полоса везения. Необычное ощущение. Как будто всё больше и больше в долг беру откуда-то. Из банка счастья.

— Маш, ты меня прости конечно. Но, познакомившись с тем, что окружало тебя до нашего знакомства — Славик этот твой, сегодня родителей увидел — я больше склоняюсь к версии, что банк счастья — это ты. И из тебя бессовестные заёмщики десятки лет сосали по крупицам, а теперь возвращают с процентами. Пора бы уже, не находишь?

— Ммм, да вы, батенька, оказывается, не Консерватор, а Коллектор моего душевного спокойствия? Я продала тебе долги всех, кто меня чем-то когда-то обидел?

— Причём методы мои нестандартны и креативны. Иди ко мне, — стаскиваю Моречко с дивана напротив и укладываю на себя. Сопротивляется.

— Миш, я костюм тебе измажу этим фейстюном, дай хоть умыться.

— Неужели я не всю твою помаду съел сегодня?

— Нет, ещё пара килограмм различных консилеров всё ещё на лице. Проснёмся утром — испугаешься, с какой кикиморой ночь провёл, — хихикает. — Или тебе не в первой?

— О таком гусары молчат, жёнушка, — эээ нет, родная, не поведусь! — Что было в холостяцком прошлом, там и осталось. Сейчас я очень хочу остановить машину, выгнать водителя погулять и консумировать брак с самой удивительной женщиной в мире.

— Всё, запишу тебя в телефоне как «МОЙ Консуматор»!

— Если пустишь меня проверить, что у тебя сегодня под юбкой, можешь записывать как хочешь. Я до дома не доживу. Я старенький, у меня кровь сейчас вся скопилась в одном месте, — кладу её руку себе на ширинку, чтобы тоже осознала, через что мне приходилось проходить весь день, с момента, как увидел её в белом.

Даже в полумраке машины видно, как синие морские глаза темнеют. Перегородка между нами и водителем благоразумно поднята заранее. Можно и пошалить, да?

— Терпи, родной. Это не платье, а пояс верности: оно такое узкое и плотное, что только целиком снимать и потом нести меня в квартиру голой на глазах водителя и консьержа.

— Жестокая женщина! Ладно, тогда я требую трофей! — запускаю руку в разрез платья, пробираюсь между бёдер (ммм, чулочки! Кайф!), отодвигаю перешеек тонкого белья и ныряю двумя пальцами в уже влажную, трепетную грубину. Море ахает и закатывает глаза. Немного поиграв и раззадорив свою девочку, тяну резинку на себя, освобождая из-под юбки. Выбрасываю из нагрудного кармана слегка помятую бутоньерку и устраиваю там вместо платочка её кружевные трусики. — Ммм, как же классно ты краснеешь…

Целую глубоко, жадно. Пульс разгоняется так, что кажется, весь воздух в салоне машины вибрирует в ритме моего сердца.

Я женат.

Женат.

Эта женщина моя, перед Богом, законом и людьми. Вся моя. Телом и душой. А я — её. Рука, сердце, член и все остальные мои органы. И время, и банковский счёт, и дом мой теперь её. И это самое, наверное, безобразно счастливое чувство, которое я испытывал к женщине за всю свою жизнь.

Потому что со времён моего «недолёта» до Олимпийской сборной в махровом году, я не позволял себе ничего, что может быть хоть немного безумным. Держал всё в рамках и под контролем. Сжимал зубы, терпел, переключался, призывал весь свой здравый смысл на помощь. Писал чёртовы тетрадки. А сейчас — сорвался с цепи, плюнул и полетел без страховки. И как будто бы только сегодня всё обрело смысл: ради чего эта работа до кровавых мушек в глазах, достижения, тачки, недвижимость, если нет той, к чьим ногам можно всё это бросить, и лежать рядом сытым котом?

И это самое охренительное чувство, в которое я когда-либо нырял. Быть вместе с любимой. В горе и в радости. Её пузырьки и баночки в моей ванной. Её вещи в моем шкафу. Её запах на моей подушке. Её ладонь на моей груди. Её стоны ночью. Её трусики у меня в кармане. Маша. Маша. Моё Море.

Целую, выбираясь из машины. Целую, придавив к стене в холле. Целую в лифте. В прихожей.

Как только дверь за нами захлопывается, начинаем раздевать друг друга, срывая одежду. Пуговицы от рубашки и запонки летят в разные стороны и стучат по полу. «Пояс верности» — жёсткое от вышивки свадебное платье — падает к ногам. Звякает пряжка ремня. Разгорячённая, извивающаяся Маша обнимает меня ногами, скользя по стволу. Падаем на кровать. Хохочет, как девочка, и дует мне на макушку, которой я приложился об изголовье, гладит, зацеловывает.

— Не останавливайся, — хриплю.

И мы не останавливаемся. Да, хочется медлить и смаковать, но мы ещё успеем. Вся ночь впереди. Мы только начали.

— Маш.

— Ммм? — мычу лениво, растекаясь по кровати. В честь свадьбы Иваныч расщедрился на отгулы для меня, поэтому третий день мы с Мишей, законсервировавшись в его холостяцкой берлоге для побегов, предаёмся разврату. Кино, доставка еды, никакой женской одежды, кроме той, что была на мне при побеге со свадьбы: абсолютный медовый месяц, только очень короткий. Сюда уже выехала доставка трусов и джинсов для меня, но пока я нахально рассекаю по квартире с голой попой, торчащей из-под мужниной футболки.

— Нам нужно серьёзно поговорить. Ты достаточно добрая, счастливая и залюбленная для неприятных разговоров и проявления вселенской мудрости?

Выражение лица у Миши сейчас испуганно-обреченное. Он трёт то затылок, то заросшее щетиной лицо, и планирует признаться мне в каком-то косяке, это к бабке не ходи.

— Я ещё не готова дать тебе развод, Соколовский. Не натрахалась.

— Я очень надеюсь, что после того, что я тебе сейчас расскажу, ты своё мнение не поменяешь.

— Твою едрёна душу мать, Миша. Специально пугаешь?

— Наверное. Вот такой вот я тютя и старый романтик. Хочу выйти из этой квартиры в нашу счастливую семейную жизнь без секретов от жены. Решаюсь оголиться перед тобой не только телесно, но и душевно. Страшно — капец.

— Не живётся нам в кайф, да? — утыкаюсь лицом в подушку. — Будешь стёклами внутрь бить розовые очки, через которые я на тебя смотрю? Не можешь больше любоваться на мой беззаботный оскал?

— Море, твоя удивительная улыбка делает меня самым цельным человеком на свете. Но я не такой уж и слепой дундук, и я вижу твои «уходы в себя». И появляются они тогда, когда я ляпаю что-то про наше неизбежное расставание.

— А ты можешь просто не ляпать?

Молчит задумчиво. По глазам вижу, что ответ — «нет». Не может. Ну зачем, Мишенька, ну почему сейчас? Я тебе ещё даже не все возможности своей растяжки показала. Зря я, что ли, столько лет йогу практикую? Аррр. Ладно, Море. Собралась. Ты сильная женщина. Даже если сейчас тебе озвучат смертельный диагноз, из-за которого счастливое будущее за пазухой у Консерватора будет ярким, но недолгим, ты выдержишь. И что бы ни случилось, ты останешься ему другом. Потому что столько концентрированной заботы и нежности ты не получала в жизни ещё никогда. Совсем никогда. Будь благодарна. Верни с процентами. Вдох. Выхох. Села. Проявила запрошенную мужем мудрость.

— Мне надо выпить или насухую будешь признаваться?

— Пожалуй, да. Момент.

Он вскакивает, открывает ледяную, с вечера убранную в холодильник бутылку белого, приносит запотевший бокал. Садится напротив. Берет меня за правую руку, и начинает задумчиво играть с кольцами. Залпом выпиваю половину бокала, растягивая последние, возможно, секунды беззаботной жизни.

— Маш.

— Ммм?

— Я эмофилик.

— Из диагнозов на «Э» я знаю эпилепсию, эндометриоз, эрозию шейки матки и эректильную дисфункцию. А, еще эмфизема лёгких.

— Это не совсем диагноз.

— Тогда пояснительную бригаду, силь ву пле, — проглатываю остатки вина. — И, пожалуй, второй бокал.

— Я — сорокасемилетний полудурок, который влюбляется во всё, что движется.

— Опа. То есть мне надо просто двигаться поактивнее, и всё будет зашибись?

— Маш, вот ты сейчас вообще не облегчаешь мне задачу. Я вообще-то тут душу обнажаю.

— Да видела я твою душу, Консерва. Прям вот наизнанку видела. И сердце твоё огромное чувствую и знаю. Думаешь, я такая дурочка, не догадываюсь, что не бывает людей без прошлого? Ну была у тебя, допустим, пара сотен баб. Но ты ж на них даже не женился, даже на прекрасной Витто-о-ории, матери твоего обожаемого, на минуточку, сына. Понимаю, если бы не чертовское везение, и я бы с тобой до алтаря не дошла. Но так уж вышло. Я принимаю и не жалуюсь. Ты влюбился, я влюбилась. Такое вот приключение. Разорять я тебя не планирую, хоть все и считают меня меркантильной сукой. ЗППП тоже не подарю. Не переживай. Для тебя всё пройдёт без последствий.

— Как бы тебе объяснить масштабы побоища, Моречко… — растерянный такой, я прям не могу. Обнять бы его, мишку двухметрового, прижать к сисечке, утешить…

И параллельно с желанием затискать, я, кажется, ещё и злюсь. Реально, вместо нашего трёхдневного медового месяца нам очень надо обсудить его предыдущих баб?! Прям вот такая жизненная необходимость?! Серьезно?!

Тшшш, Море. Вселенская мудрость. Дышим. Пьём винишко.

— Ну как-как. Так же, как и всегда. По-взрослому и в лоб, родной.

Миша открывает шкаф, вытаскивает с верхней полки объемистую такую коробищу. В ней — то, что обычно называется «детские сокровища». Несколько кубков и медалей. Черный флакон духов «Сальвадор Дали» в форме носа и губ. Видела такие в детстве у директора моей школы. Абы кто в нашем захолустье себе позволить такие не мог.

— Мамины? — нюхаю крышечку. Запах тяжёлый, с пряностями, очень несовременный. Наверное, нет смысла представлять, какой характер был у владелицы: в то время харчами не перебирали, один факт наличия «французских духов» на полочке уже был сродни наличию шубы, жигулей и видеомагнитофона.

Кивает. Пробегает своим длинным пальцем по корешкам плотной стопки тетрадей.

— Вот первая. Вот последняя. Между ними — то, чего я очень стыжусь, Маш. Если хочешь, можешь прочесть хоть все. И сразу говорю, я не хочу, чтобы ты там появилась. Нужно было бы вписать, но с тобой я решил слететь с катушек. Ты для меня — осознанное решение шагнуть в грёбаную бездну. Сейчас — чувство полёта. Кайф, непередаваемый. Но это может закончиться чёрт-те чем. И мне очень страшно.

Открываю наугад тетрадь из серединки. Имена. Даты. Анкетные данные. Кое-где даже фотографии. Блондинки, брюнетки. Рыжие. Совсем девчонки. Взрослые женщины. Пышечки и те, про кого говорят «доска-два-соска». И… клятвы вечной любви, написанные беглым, уверенным почерком Соколовского.

Холодное вино немного глушит булькающую во мне ярость. Господи, я же реально ждала услышать что-то страшное, вроде неоперабельной аневризмы в голове. А тут, пардон, пиздострадания подростковые. Ей-богу, первые сорок лет жизни мальчика — самые трудные.

— Миш, честное слово, я уже отвлеклась от изучения твоих тайн и думала о нас. О самой пошлой версии нас, если честно, — и тут Море использует запрещённый Женевской конвенцией приём, отводя в сторону одно из своих роскошных круглых колен, и напоминает об отсутствии в этом доме женского белья. Во всяком случае, не порванного моими зубами.

Стою, держу в руках ведёрко с дынным мороженым и чувствую слабость в коленях серьёзное такое напряжение под ширинкой. Хочется по стене сползти. Но показать себя ещё большим размазнёй, чем я в дневниках, уже совсем нельзя. Мужик я, или где?

— По крайней мере, ты ещё здесь, и мне в голову не летит кубок за первое место на юношеских соревнованиях девяносто шестого года. Это хороший знак. Прочитала?

— Не всё, но достаточно. И у меня, конечно, есть к тебе пара вопросов.

Достаю ложки, сажусь на кровать, втиснув Моречко себе под бочок. Как-то так спокойнее. В том числе и в паху. Ну, давай свои вопросы, девочка.

— Первое. Все эти женщины… Хоть один раз твои чувства… были взаимными? Или ты самоустранялся до того, как у объекта воздыхания появлялась возможность узнать тебя поближе и влюбиться в ответ?

Офигеваю. Хочется честно ответить «нет», потому что это факт: ответных эмоций я не испытывал никогда. Но… давал ли я шанс? Во всех сопливых статьях, которые я прочитал, окучивая Машу, упоминалось, что время и довольно близкое знакомство — необходимый фактор для пресловутого «построения отношений». А я, зная свою манеру нырнуть в омут с головой, к этому этапу даже не переходил, понимая его очевидную опасность. Ухаживаний я себе не позволял со времён той самой ночёвки под окнами зимой, после которой загремел в больничку. Как-то вот так закрепилось.

— Наверное, нет. Относительно долгое время мы общались с Викой, но только потому, что она забеременела в нашу первую же ночь и, узнав об этом, нашла меня. Мы поговорили, поняли, что оба не против стать родителями, и раз уж так вышло, хотим попробовать. Обсудили условия. Но она сразу сказала, что хоть я и, цитирую, «генетически идеальный вариант», химии у неё ко мне не случилось. Так что ни за свадьбу, ни за совместную жизнь я бороться не стал. Только определились с опекой и содержанием. А потом и самого отпустило. Остальные… Да, я признаю. Идиотизм — среди типажа женщин на одну ночь ждать случайной взаимной любви буквально с первого взгляда. Но тогда почему-то так не казалось.

— Ты знаешь, я думаю, это нормально. Ты мерил людей по себе. Ты вообще осознаешь, какой ты уникальный, Миш?

— Уникальный долбо… ящер?

— Уникальный человек. Я не знаю никого, кто с первого взгляда видит в женщинах всё самое лучшее, что в них есть. Настолько, чтобы очароваться и втрескаться по уши. Муж Фриды Кало… как его… Диего Ривера, вот! — он был страшным бабником и изменял бедной Фридочке направо и налево. А, положа руку на сердце, страшненький он был, как моя жизнь до встречи с тобой. Пухлик такой одутловатый. Но бабы вокруг него укладывались в штабеля с воплями: «Ах Диего, я ваша навеки!», — именно потому, что каждая в его присутствии видела себя по-настоящему прекрасной. А женщине… нам очень важно отражаться в чьих-то глазах, понимаешь? И ты — именно тот, кто в первые же секунды знакомства не жмётся в углу, не проецирует на девушку всё своё недоверие к людям, не ищет недостатки, чтобы себя обезопасить — то есть, не проявляет типичного для всех людей поведения при знакомстве. Наоборот, у тебя фокус смещён на положительные качества. Это же… Это же вау!

Кажется, сейчас у меня начнётся гипервентиляция лёгких. Господи, спасибо тебе за эту женщину. Не испугалась. Не заревновала. Не сбежала. Приняла. И… кажется, сейчас делает так, чтобы я принял себя сам.

Обнимаю до хруста.

Ни слова из себя не могу выдавить.

— То есть, мы имеем абсолютно единственного в своём роде, неповторимого Мишу-Консерву, — продолжает Море откуда-то из моего бока, к которому я прижал её намертво, — который ни разу не встретил такую же уникальную девушку, способную влюбиться с первого взгляда. А теми, что были способны — я не исключаю, что при такой большой выборке и при твоих талантах в горизонтальной плоскости, уж нескольких-то ты покорил — ты сам же и разрывал связь, исчезая по утрам. Такой пердюмонокль, поверь, не каждое свежевлюблённое сердечко выдержит.

— Я понял, Маш, понял. Ограничив себя в вопросах долгого красивого ухаживания, я отнял у себя все опции получить взаимность.

— Предпочитаю думать, что судьба берегла тебя для меня, — хитро улыбается Моречко поверх ведёрка с мороженым. — Иначе как объяснить тот миллион совпадений, которые привели нас друг к другу, замедлили твой побег, ускорили моё грехопадение и тот факт, что мы три дня назад расписались?

— Это бесспорно. Меня беспокоит другое. Я себя знаю, Маш. Сейчас нам с тобой головокружительно хорошо. Но я за это своё большое влюблённое сердце не отвечаю, понимаешь? Через пару месяцев я точно так же, как и всегда, могу вляпаться в любую Свету, Люду, Елизавету Григорьевну из бухгалтерии.

— Не трожь Григорьевну, у неё внуки и радикулит! — лупит меня подушкой, вступаясь за честь воображаемой гранд-дамы. — Когда соберёшься, пожалуйста, променяй меня на что-то, что я смогу понять. На молодуху с ногами от ушей или там, талантливую поэтессу… Короче, будет как-то проще, если я смогу включить свой знаменитый прагматизм и объяснить себе наше расставание с логической точки зрения.

— Тебе больно будет, Машенька…

— Каждый справляется со своими болями сам. Вот если мы будем разводиться с воплями «ты меркантильная сука!» — вот тогда мне будет, конечно, невыносимо. Но я достаточно крепко тебя полюбила, чтобы принять твоих тараканов и желать тебе счастья. И остаться твоим другом.

Молчим. Я перевариваю сказанное, Машка — винишко и мороженое.

— Но у меня есть ещё вопрос. И он не такой приятный. Так что разу готовься зализывать грехи.

— Всегда готов!

Море берёт одну из тетрадок, довольно старую. Десятилетней давности или около того. Листает. Находит нужную ей запись. Тычет её мне в лицо.

Бабушка умерла через три недели, в беспокойном, но всё же сне. Где-то дней за десять до кончины ей перестали помогать обезболивающие, и видеть её такой было невыносимо.

Не успев вернуться в Неаполь, Лёха снова прилетел к нам, но в давящей обстановке похорон и прощания с величайшей женщиной, с которой кто-либо из нас когда-либо был знаком, обстановка дома всё равно сейчас далека от того булькающего веселья, которыми были наполнены наши дни с момента переезда.

Море взяла на себя все вопросы организации похорон. «Елена Павловна велела остаться за неё в должности старшей женщины в семье. Ни о чём не беспокойся, хорошо?» — сказала она, когда я ещё не переварил первый шок и не был способен, кажется, ни на что.

Мир не рухнул. Жизнь не остановилась ни для кого, кроме той, что воспитала нас с Димкой.

Казалось бы, она прожила достойную и насыщенную жизнь, болела много лет, и мы все понимали, к чему это приведёт. Чудо, что её железная воля и современная медицина удержали её с нами так долго. И теперь она не мучается от боли.

Но отпустить не получается.

На похоронах, помимо пришедших выразить своё уважение к усопшей партнеров и сотрудников, появились её ученики. Майор Круглов, тот самый, который занимался нашим делом с подменой мотоциклиста, связался с одноклассниками, информация расползлась сарафанным радио и на кладбище случилось целое столпотворение.

Могила утонула в белоснежных цветах. Бабушка никогда не любила традиционные совдеповские красные гвоздики и не терпела никакой пошлости, умудряясь вычистить её вокруг себя даже во времена торговли на рынке в середине девяностых. Её прилавок всегда был стерильно чист, фартук — отглажен, а этикетки на домашних закрутках, написанные от руки каллиграфическим почерком учительницы русского языка — просты и элегантны.

Всё в ней было элегантным.

Даже вложения денег. Я — Миша-Консерва — вкладывал доходы от завода в надежный инвест-пакет, золото и недвижимость. Стабильный, медленный, уверенный рост. Димка — человек-оркестр — пробовал себя, кажется, во всём. Десяток его самых разных бизнесов, успешных и не очень крипта, ценные бумаги высокого риска. Да, он выкупил свою долю завода позже, чем я но, думаю, он сейчас посостоятельнее меня.

А бабушка любила украшения. Она даже не увлекалась благотворительностью, как все дамы её возраста и положения: все дивиденды, немалую зарплату генерального директора (до того, как её сменил я) и все случайные доходы типа резкого скачка доллара в девяносто восьмом и 2010хх она тратила на побрякушки и редкие камушки.

Всё её имущество — доля в бизнесе, особняк в пригороде, пара машин и целый сейф кулонов, брошек и браслетиков.

Смешная. Язвительная. Болезненно худая, абсолютно седая ещё до химиотерапии, всегда с прямой спиной и увешанная своими любимцами, как новогодняя ёлка. Но никакой блеск золота и сияние бриллиантов не перебивали блеск её глаз.

Спи с миром, бабуля. Всё, что ты создала, я сохраню. Ты заменила мне родителей, дала образование, веру в свои силы и главные жизненные правила, которым должен был следовать мужчина в твоём представлении — и я очень старался стать таким. Ты не стеснялась в методах: когда я вылетел из серьёзного спорта, ты заставила меня таскать ящики с товаром. «Мужчина должен зарабатывать себе и своей семье на кусок хлеба, чего бы ему это не стоило. Нет стыдных работ. Заодно жиром не заплывёшь, троглодит!» — и да, я до сих пор не раздобрел, ба. И до сих пор не зазнался настолько, чтобы брезговать физическим трудом. «Мужчина должен вырастить сына, даже если его мать по каким-то причинам оказалась одноразовым вариантом!» — и вот, у меня лучший сын в мире, хотя с традиционной полной семьёй не срослось. «Мужчина должен хоть раз жениться на любимой женщине!» — и…

По сути, всё — благодаря ей.

Сидим на оглашении завещания. Я, Димка и Алексей — как возможные наследники. Море и Ольга — как супруги, закон это позволяет, мы — не возражаем. Артур Айдарович — видимо, как душеприказчик, который будет решать, кто из нас в итоге женился на достаточно любимой женщине. И два незаинтересованных свидетеля.

Нас предупредили, что это — не сцена из кино. Мы не можем давать комментарии, задавать вопросы или как-то ещё нарушать строгую процедуру оглашения. И что нотариус может ответить только на вопросы процессуального характера, а юридических консультаций не даёт. И у Артура их попросить, возможно, тоже не удастся — он может оказаться исполнителем бабушкиной воли, и будет совсем не на стороне наших мутных схем, если вдруг ЛенПална на прощание отмочила какой-то неожиданный номер. Но, в целом, мы просчитали варианты, и готовы, кажется, ко всему.

А ещё мне как-то уже слегка пофиг. И лень бороться за долю в бизнесе, по вопросам которого я теперь даже не смогу посоветоваться с человеком, который этот бизнес построил с нуля. Но Машка держит меня за руку и убеждает, что эта апатия — часть горевания, и она обязательно пройдёт.

Первый сюрприз случается, когда нотариус и свидетели проверяют целостность конверта и зачитывают дату удостоверения. Через два дня после нашей с Морем свадьбы. Значит, что-то там бабуля изменила, и, возможно не так уж зря мы ввязались в эту историю с браком, который изначально планировался, как фиктивный.

Второй сюрприз — дом. Особняк в колониальном стиле, сдержанный, взрослый и тяжеловесный в своей статике. Никогда он не был заставлен безделушками или захламлён чем-то бабушачьим. Весь такой в духе своей хозяйки… и моего сына, любителя Пуччини, Антониони и неаполитанского кофе. Собственно, именно ему этот дом и достаётся, а счёт, с которого он будет обеспечиваться, до Лёшкиного двадцатипятилетия будет контролировать команда Артура, чтобы дитятко не пустило всё по ветру раньше, чем повзрослеет по-настоящему. «Наполни эти стены жизнью, мой дорогой мальчик, и знай, что, когда захочется снега, у тебя всегда есть дом на Родине». Мудро, бабуль.

Сорокапроцентная доля бизнеса уходит… мне. Без условий, без передачи в доверительное управление и даже без сроков моего брака с Машей. «Ты всегда прислушивался к моим словам, не подвёл и в этот раз». Дыхание сбивается. Да, ба. Это вышло случайно, и я был близок к тому, чтобы тебя обмануть. Но судьба решила по-твоему, и это больше её заслуга, чем моя.

В банковской ячейке, говорите? Значит, после нашего разговора на свадьбе ЛенПална успела не только переписать завещание, но и перевезти всю свою пещеру Али Бабы из дома в банк. И это разумно, если бы она этого не сделала, ушлая Олечка уже летела бы в особняк, и, судя по истерике, с неё сталось бы пошерудить ручками в сейфе. Вытащить или подменить крошечный камушек — секундное дело. И уползти в закат со ста шестьюдесятью миллионами в кармане.

Сама бабуленция про гипертрофированную ценность не сказала мне ни слова, ни полслова. Мы разглядывали всё это накануне свадьбы, именно как красивую ювелирку. Мне, человеку не сведущему в роскошных цацках, было просто красиво, но не более того.

Но Димкина жена была не в том состоянии, чтобы врать. Возможно, немного ошибиться в цифрах. Как она сказала? Кашмирский сапфир?

Быстро гуглю с телефона, выходя на крыльцо.

Да, действительно, из-за редкости крупных чистых камней и истощения месторождений, цена на некоторые камни за последние десять-пятнадцать лет выросла на двести или триста процентов. В долларах. Учтем курс какого-нибудь 2010го и… Мадам шарила в «колбасных обрезках», покупала самые эффективные для роста цены круглые огранки, со строгой международной сертификацией и охотилась на аукционах за настоящими редкостями. Господи, старушка отдала мне под простое обещание освободить внука какое-то колоссальное состояние!!!

Ну, допустим, я ещё могу поверить, что я, не секущая в каратах и чистоте, вызвала у неё какое-то доверие. Не осознаю ценности, не сбегу с маленьким чемоданчиком за границу, не найду быстро серьезных криминальных и ювелирных контактов, чтобы подменить — и так далее. Это у Ольги глаз-неогранённый-алмаз, а я… Но почему нельзя было передать всё под управление того же Артура? Думала, старик не выдержит и согрешит? И за что, скажите мне, за какие такие заслуги всё это впоследствии должно достаться не внукам и правнуку, а невестке в обмен на развод?!

Если бы коллекция перешла к мужикам, под раздел она бы не попала, как и любое наследство или дар. Если только Оля с Димой действительно нажили в браке нефиговое состояние, сопоставимое со стоимостью бабулиного «хобби», и она та не хотела рисковать проектами младшего внука. Надо бы про это разузнать, удостовериться, что Оленька и сама не припрятала такие же инвестиционные «всего лишь украшения». И только после этого действовать, а не давать вслепую обещания осыпать мегеру незаслуженными бриллиантами.

Сквозь бульканье в голове слышу, как ко мне подходит Миша.

— Море, скажи мне, пожалуйста, только честно. Ты ведь не удивилась… Ты знала?

— Смотря о чём, родной. О том, что Елена Павловна планировала подарить мне красивых камешков — догадывалась. О том, сколько они реально стоят — не имела ни малейшего представления. Мне только предстоит разобраться, что попало в мои загребущие лапки.

— Да, это, похоже, знали только Ольга и, возможно, Айдарович. Я никогда не погружался в эту тему. Но раз уж так вышло, мы можем рассчитывать, что ты оставишь семейное достояние... в семье?

— Миша. Мне нужно это осознать, переварить и разобраться. Я пока не могу дать тебе таких обещаний, — ну конечно, не могу, моя-то задача как раз в том, чтобы оно ушло из семьи в ручки бывшей невестки, когда получится добиться развода для Димы!

— Я… не ожидал. Думал, мы обо всём договорились, и сумма твоего гонорара тебя устроила. Ты не планировала претендовать на то, что создала моя семья. А теперь отказываешься от своих слов.

— Скажи мне… А я всё-таки… не твоя семья, да?

Вот это сейчас ниже пояса было, муженёк. Глотаю воздух, жду, что ответит. Неужели всё вот так вот закончится?!

Миша морщится, напряжённо трет переносицу.

— Не придирайся к словам, Море. Я не это хотел сказать.

— Но сказал! Нет, я всё понимаю, любовь любовью, а брюлики — врозь. Это логично. Но могу я хотя бы подумать о перспективах, прежде чем принимать решение отказаться от того, что твоя бабушка доверила мне без каких-либо условий и ограничений? — в ярости размахиваю перед ним своей папкой с протоколом, где это написано русским по белому.

— Да я тебе и так расскажу о перспективах! Если верить словам Ольги, даже продав один-единственный камень ты обеспечишь безбедную жизнь себе и детям. Но у тебя их там… далеко не один. Ты просто не знаешь, что это такое — по-настоящему большие деньги, Маш. Знаешь, почему почти все люди, выигравшие джекпот в лотерею, разоряются в первые же годы, а всякие… ну, не будем говорить, «Рокфеллеры», есть кланы и попроще, которые умеют обращаться со средствами — только преумножают и богатеют? Потому что этому надо учиться. Ты великолепно распоряжаешься зарплатой начальника отдела закупок. Ты к ней привыкла. Поставь тебя сейчас генеральным директором с окладом в три раза больше, с работой-то ты справишься. А куда деть остаток средств — будешь голову ломать. Сначала в шкатулку сложишь. Потом, когда влезать перестанет — положишь в банк. Да, у тебя появятся брендовые шмотки, новая машина и квартира, но даже перед тем, как нанять впервые помощницу по хозяйству, люди преодолевают психологический барьер. Я уверен, ты ещё много месяцев не будешь подпускать никого к своему пылесосу, хотя у тебя есть прививка в виде моей Марины Анатольевны! Но всё это, всё что тебе в голову может прийти о хорошей жизни — это капля в… Море! — каламбурит спсиху. — А деньги не могут просто лежать, понимаешь? Они должны вращаться. Бабушка это знала, видимо, лучше нас всех, поэтому сделала самое выгодное вложение. Ты этого просто не умеешь и рискуешь просто пустить по ветру её усилия!

— Ого. Как эмоционально, Консерва. Ладно, к имиджу меркантильной суки, всю жизнь ищущей, где жопе теплее, я уже привыкла. Но тупая меркантильная сука, у которой не хватит мозгов придумать, куда направить бабло — это что-то новенькое. Пойду-ка переварю.

— Слушай, я понимаю, борщанул. Но ты же умная женщина, подумай сама. Я же не на пустом месте эти выводы делаю.

— Итак, что конкретно вы хотели бы обсудить, Мария Степановна? — как можно нейтральнее начинает диалог мой адвокат, и у меня появляется ощущение, что со смертью Елены Павловны в его отношении к семье Соколовских наступил какой-то перелом.

— Артур Айдарович, мы можем говорить на чистоту? Мне сложно сейчас собрать воедино все ниточки, и я, действительно, многого не знаю. Мне очень важно, чтобы вы были на моей стороне и поделились со мной информацией. Но я ни в коем случае не хочу, чтобы из-за меня вы попали в неловкое положение или наступали на горло своим профессиональным принципам. Если вам будет некомфортно, пожалуйста, предупредите об этом. Менять юриста в моей ситуации сейчас опасно. И, несмотря на размер наследства, раньше, чем через шесть месяцев у меня не появится сумма, достаточная для оплаты ваших услуг. Михаил ясно дал понять, что заинтересован в моём отказе от щедрых даров Елены Павловны, поэтому не сможет подстраховать меня финансово. Здесь я сама по себе.

— Это было ожидаемо, поэтому попавший под мой контроль счёт для содержания особняка по всем документам проходит как «для обеспечения исполнения завещания». Технически, безопасность вашего имущества тоже подходит под эту формулировку. В крайнем случае, сможем рассчитаться после того, как вы получите доступ к коллекции.

— Хорошо. Как она охраняется? Могу ли я увидеть документы, чтобы понять реальную стоимость наследства?

— Банковская ячейка, в которой хранится коллекция, находится под надёжной охраной и оплачена на пару лет вперёд. Мы можем попросить нотариуса и оценщика вскрыть её в вашем присутствии и убедиться в соответствии её содержимого и приложения к завещанию. Это будет разумно. Не думаю, что в случае с редкими самоцветами можно получить достаточно точную оценку на основании одного лишь перечня. Но после оценки ячейка останется опечатана до вступления вами в права наследования.

— Хорошо. Адвокатская тайна распространяется на всё, что я говорю сейчас, несмотря на то что я лично ещё не оплачивала ваши услуги?

— Мне нравится ваша осторожность, Мария. Давайте сделаем так. Даже если что-то из сказанного вами я технически смогу разгласить, обойдя адвокатскую этику, я просто не буду этого делать, потому что вы мне импонируете. Слова пусть не друга, но хотя бы доброго приятеля, вам будет достаточно?

— Очень страшно, если честно. Мы не так давно знакомы.

— Хорошо. Тогда я попробую вам помочь. Я работал на Елену Павловну очень много лет. Зная характер своей ныне покойной клиентки, смею предположить, что болезнь её романтическую натуру не сломила. Предыдущее её завещание возлагало на меня персональную ответственность за передачу её имущества на основании чувств и эмоций — то есть вещей, которые находятся далеко за пределами правового поля. Я, как человек порядочный, разумеется, в меру своих возможностей, выполнил бы её волю, но нет гарантий, что не допустил бы ошибок. Я ведь, знаете, действительно верю, что Михаил полюбил вас. Но при этом мы с вами сейчас обсуждаем, как избавить вас от морального давления с его стороны. На кону колоссальные деньги. Любовь ли это? Не знаю. Я просто тихо радуюсь, что меня сняли с этой миссии. Но исчезла ли сама идея? Вряд ли. Предполагаю, теперь она просто возложена на другого человека. На вас.

— Ваши предположения верны.

— Тогда рассказывайте, в чём наша задача, и будем придумывать самый быстрый и юридически безупречный путь её решения.

— Коллекция — это будущие отступные для Ольги, если она откажется разводиться с Дмитрием.

— А они разве разводятся?

— Для Елены Павловны было очевидно, что этот брак душит её внука. Она понимала, что без потерь ему из него не выйти. Оставила бы камни ему — и тогда его жена, как единственный среди нас человек с опытом и знаниями в области геммологии, могла бы как-то повлиять на её раздел. Не хочу подозревать её в криминале, но, например, заставить Дмитрия перевезти её в домашний сейф или подарить ей самый дорогой камень, просто как безделушку, ей вполне по силам. Вы же видели её реакцию. Она ждала, что доступ к ценностям у неё так или иначе будет, а единственный способ отрубить его полностью — передать всё мне в обход кровных родственников бабушки.

— Звучит логично. В целом, не вижу проблемы. Подписываем нотариальное обязательство передать ценности Ольге Викторовне при соблюдении определённых условий, например, отказ от причитающейся ей доли совместно нажитого имущества, в досудебном порядке. Как только кто-то из них решается подать на развод — здесь моё влияние, увы, бессильно — я предлагаю Дмитрию вести его процесс и беру на себя переговоры с его супругой. И дело в шляпе. Имущество Соколовского в безопасности, его бывшая жена — очень состоятельная женщина, и, в принципе, мы можем даже выставить сроки, как условия сделки. Чтобы сделать всё быстро.

— Только вот если Ольга права, и стоимость коллекции кратно превышает стоимость завода «от бабы Лены», то за что невестке такое богатство?

— Ну, допустим, тридцатипроцентная доля Дмитрия — это ещё не всё его имущество. Он — внук своей бабушки, талантливый бизнесмен и инвестор. Да, он прогорал десятки раз, но и выигрывал немало. По моим прикидкам, он гораздо состоятельнее Михаила. И все самые эффективные его проекты приходятся, что обидно, на последние десять лет, когда он уже набрался опыта и стал делать меньше ошибок. Ольга легко докажет в суде, что стартовым капиталом каждого его бизнеса, все его ценные бумаги, активы и пассивы были приобретены на семейные, нажитые в браке, средства.

— Если он такой буржуй, тогда почему он не выплатил все платежи по рассрочке за свои тридцать процентов завода давным-давно? Зачем бабушка простила его долг?

Артур улыбается.

— Именно потому, что он опытный, финансово грамотный бизнесмен. Вот вам упрощённый пример. Дайте угадаю: когда вы взяли свою ипотеку, вы, как умная женщина, посчитали, что с учетом роста цен на недвижимость, ваш кредит под девять процентов годовых будет выгодным, а не грабительским, только в том случае, если вы будете гасить его досрочно и уложитесь в десять лет, так?

Пока разбираюсь с последствиями аварии на конвейере, наступает глубокий вечер.

И кто бы знал, как я сегодня не хочу ехать домой! Времени обмозговать дурацкую ситуацию с наследством не было совершенно. Спасибо, бабуля, блин! Подкинула задачку. Ещё не хватало наговорить жене необдуманных вещей. Я уже попытался воззвать к её здравому смыслу там, на крыльце нотариальной конторы, но сделал только хуже. Она услышала только то, что привыкла слышать. Женщины!..

«Пап, ты скоро? У нас тут… Море волнуется… раз… два… три… Мы все уже замерли, но это не помогает», — пишет Лёха.

«Застрял на работе, не ждите», — пишу в ответ, вырубаю телефон и сворачиваю в сторону своей холостяцкой берлоги. Нет, в таком взвинченном и уставшем состоянии мы точно наворотим дел. Домой нельзя.

Всю ночь кручусь в кровати. Подушки пахнут Машей. В последний раз мы были здесь сразу после свадьбы, и ассоциации с этой квартирой у меня исключительно бесстыдные. Маша в душе. Маша на кухонном столе. Маша передо мной на коленях, ласкает меня губами, глядя в глаза.

Да что ж такое-то, а! К четырём утра я уже готов отдать все бриллианты мира за то, чтобы прижать Море к себе. Натягиваю несвежую рубашку и вчерашний костюм, якобы я только с работы, и еду к дому.

Всё. Сейчас всё будет снова хорошо. Мы всё решим. Спокойно обсудим утром. Надо просто обняться покрепче и выспаться.

Открывая дверь и сдёргивая галстук, уже предчувствую, как сейчас заберусь под одеяло к своей теплой любимой жопке. Почти бегу. Тянусь руками.

… В кровати никого нет.

В панике включаю свет, даже не подумав, что Маша частенько засыпает с книжкой в кресле у окна. Сначала пугаюсь, что разбужу, потом понимаю, что и в кресле тоже пусто. На её новом столике с зеркалом ни одного флакончика. В нашей ванной — тоже. Распахиваю шкаф. Машина половина пуста.

Уже не пытаясь не шуметь, щелкаю всеми выключателями подряд. У Игоря пусто. У Ирины — тоже. Драгоценных компьютеров на столах нет. Несколько цветочных горшков всё ещё стоят нетронутыми. Видимо, не влезли.

На кухне — Люсинда. Ну, очевидно, эту дуру переселить не каждому под силу, да и в крошечную морскую машинку никак не впихнуть.

Всё, деревяшка. Финита ля комедия. Остались мы с тобой вдвоём в этой огромной пустой квартире. Осталось только сыну улететь.

Достаю коньяк. Усевшись на пол рядом с огромной пальмой в очках и бусах, веду с ней тихую, горькую беседу. Люсь, вот ты же тоже женщина. Неужели эти чёртовы побрякушки для вас действительно ценнее «большого-большого сердца Миши Соколовского»?!

В этой же позе меня, пьяного вдрызг, и находит Лёха через пару часов.

— Пап.

— Ммм?

— Ты чего тут?

— Пью.

— Это я вижу.

— Где Море и ребята?

— Уехали домой, когда ты написал, что остаёшься на работе. Она мгновенно выкупила твоё враньё, расплакалась и велела всем собираться. Я звонил предупредить, но ты был «вне зоны».

— Ну хоть Люську не увезли. Ты свалишь, будет у меня собутыльница.

— Она и собеседница прекрасная. И вообще у нашей мадам море талантов.

— Это у Моря море талантов…

— Не сомневаюсь. Я и предположить не мог, что она так психанёт. Были у нас за эти пару месяцев стрессы и посильнее, чем муж, решивший дома не ночевать. Это я ещё могу маменьку представить в таком раздрае, если Антон посмеет где-то ночь провести вне виллы. Хотя нет, она скорее громить антиквариат начнёт от ревности. Но Маша…

— А Маша у нас просто не ревнивая. И бережливая к вещам. Громить — не её тема. Она просто взяла и свалила в закат, чисто математически сосчитав, что никакой гонорар от меня про истечение нашего брака не перекроет стоимости бабушкиной шкатулки. Вот и вся любовь.

— Мой дорогой родитель. Ты, конечно, можешь считать меня сопляком, не сведущим в делах сердечных, но, продолжая давить на то, что ваш брак якобы фиктивный и уже достигший своей изначальной цели, просто не оставляешь мне другого варианта. Так что я всё же спрошу, хоть и рискую огрести по шее. Ты, как это по-русски… Белены объелся?! Море любит тебя без памяти. А ты — её! Какой, нафиг, развод и какой гонорар?! У тебя другого повода надраться не было? Ну так давай ещё разок помянем пра, я тебе даже компанию составлю. Но выдумывать то, чего нет, прекращай. Твоя жена — не охотница за чужим состоянием. Вообще не тот типаж.

— Лёх, вот не дави на больное. Тот типаж, этот… Баб у меня было, смею надеяться, побольше твоего. И поверь, даже самые нежные ангелочки рано или поздно показывали, что цена у них есть, просто у всех разная. Стоит даже порадоваться за Море, потому что у неё она оказалась самой баснословной!

— Во-первых, не называй Марию бабой, а не то я тебе сам всеку. Во-вторых, проспись. Ты с ней даже поговорить не попытался.

— Я? Я не попытался? Да не успели мы выйти из зала, она уже вызверилась, что, цитирую, «на благотворительность не настроена»!

— Не вырывай из контекста! Там в начале фразы было ещё некислое оскорбление от дорогой тётушки, обвинившей маму Машу во всём, что произошло с человечеством со времён Всемирного потопа! И старушку-то она облапошила, и вас с дядей уделала… Ты сам ей что сказал?

— Что она должна отказаться от наследства, чтобы камни остались в семье.

— А она, значит, не семья, да?

— Вот и она так сказала, — закрываю лицо ладонью. Стыдно.

— Ладно, дорогой отец. С тобой как-то, знаешь, некомфортно. В глазах Моречка ты, как и все, меркантильную соринку разглядел, а в своём гневном взоре — большое бриллиантовое бревно пропускаешь. Хотя о чём это я, оно ж прозрачное! Кто, блин, тут ещё меркантильный. Твоя бабушка завещала твоей же жене свои красивые браслетики. Ну капец трагедия.

— Да кто ж знал-то, что это не просто браслетики!

— ЛенПална! Вот кто знал! Ты что думаешь, бабуля перед смертью умом помутилась? Да чёрта с два! Если она так решила, значит, были причины! Всё. Прости. Не хочу с тобой ругаться, смысла нет. Ничем я не помогу, если ты всерьёз настроен упиваться той чушью, которую Маше годами её родители и Славик впаривают. Меркантильная. Ха! С маменькой моей ты давно не общался, забыл, видимо, как оно бывает.

Заснуть не получилось. Ну, хоть время с пользой провела, разобрала чемоданы. Лицо отекло от слёз и бессонницы, поэтому сижу с чашкой кофе, обклеив моську патчами всех мастей.

В новом интерьере непривычно, но всё же хорошо, что он случился. Ничто не напоминает ни о совместной жизни со Славиком, ни о Мише. Ну, разве что о том, что у меня теперь довольно сложное сведение дебета с кредитом. Пусть Соколовский и проявил щедрость, организовав ремонт, мебель и новую бытовую технику взамен раскуроченной, но придётся мне снова хорошенько поднапрячься и заработать.

Из-за двери слышно, как вяло перебрёхиваются дети, снова вынужденные делить жизненное пространство. Одна комната на двоих. И теперь уже, видимо, придётся отказаться от идеи купить жильё получше. Во-первых, нам уже некисло помогли с восстановлением утраченного. Во-вторых, после номера БабЛены с моим наследством, никакой гонорар за развод с Соколовским мне явно не полагается. Никому же не объяснить, что камни предназначены не для моей свободы, а для Димкиной. А благодарственный «средний камушек» будет только через полгода. И, кстати, вообще не факт, что я соберусь его продавать. Возможно, изучив вопрос, я смогу распорядиться им не как клуша из народа, а с умом. Вдруг ему выгоднее полежать в сейфе ещё лет десять?

Да и что греха таить, не обнаглею я так, чтобы просить у Миши обещанные деньги. Да, сейчас нужно решить вопросы с учёбой детей, осенним и зимним гардеробом, не пришедшей в голову дизайнеру утварью и прочим. Но я хотя бы не должна покупать новую стиральную машину взамен той, у которой Славик выломал дверцу.

Сбережений по итогам развода у меня минимум. Украшения — ничего серьёзного, я же не Олечка. Зарплата в этом месяце будет скромная, потому что я по семейным обстоятельствам выгребла все накопленные отгулы. Отпуск в этом году, ежу понятно, снова не состоится. Ещё зимой мы с детьми хотели сразу после экзаменов выбраться на юг. Шутили, что должно же хоть раз у нас состояться «Море у моря». Кто ж знал тогда, что единственным вариантом отдыха, который будет по карману матери-трудоголичке, снова окажется родительский дом в деревне. Там хотя бы речка есть… Но представив плохо скрытое удовлетворение от собственной правоты на лице у матери, вздрагиваю. Нет уж. Лучше найдём палатки и дикарями поживём где-нибудь в другом конце области.

Дети поймут. Они вообще у меня многое, даже слишком многое, понимают.

Ночью, когда собирались, не сказали мне ни единого слова поперёк. Хватало и того, как эффектно выступал Алексей: я, действительно, чуть не сломалась. Но если бы сломалась, почувствовала бы себя побитой собачонкой в ногах у Соколовского.

Не бросай меня. Не переставай верить мне, умоляю. Не заставляй меня стоять на перекрёстке между нашим недолгим счастьем, последней просьбой твоей бабушки, судьбой лучшей подруги и твоего брата и будущим моих детей. Я не могу разорваться. И, выбирая, я выберу прагматично: три долгие дороги разом, а не одна короткая и нужная только мне одной.

Ты будешь очень счастлив, родной мой. Теперь, когда ты спокоен за своё детище. Когда ты вспомнил о том, что тебя тоже можно любить в ответ. Ты снова втрескаешься, совершенно не фиктивно женишься и следующая твоя великая любовь не будет таким подранком, как я.

А я, как и всегда, склеюсь. Соберусь. Сцеплю зубы. Уйду в работу. Подниму детей. Счастливо доживу до климакса и может быть когда-нибудь перестану вспоминать наши горячие ночи и тёплые дни счастья в твоём доме.

Оживает телефон. Миша. Сердце начинает тарабанить, как бешеное.

Тшшш… успокойся, глупое. Всё уже решено. Он всё сказал. Не смотря ни на какие откровения, ты для него так и не стала семьёй. Просто одна из многих, которую он случайно отвёл под венец, и позволил себе не виртуально, а реально бросить к твоим ногам сокровища дракона. Он ведь действительно очень боялся всю жизнь именно этого: не пожалеть ничего, и ничего же и получить взамен. Так это и выглядит с его стороны. И оправдываться нет ни смысла, ни ресурса. Если рассказать ему правду о моих обещаниях Елена Павловне, он либо не позволит мне отдать Ольге яблоко раздора, либо просто не поверит. Ведь я — корыстная фиктивная жена из ниоткуда. И не семья. Он ясно дал это понять, хоть и старался повежливее. А потом не приехал ночевать, и я сразу поняла где он и чем занят. На съёмной квартире. Записывает меня в чёртову тетрадь.

Всё правильно. Нужно было убегать, пока не стало ещё больнее.

А он всё звонит и звонит.

— Алло, — не выдерживаю, беру трубку. Очень хочу услышать голос. Очень хочу надеяться на чудо. На то, что мы неправильно друг друга поняли. На то, что он доверяет мне чертовы бриллианты так же, как доверила старушка.

— Привет, Море, — говорит заплетающимся языком. Пьян в дым или пора вспоминать диагностику инсульта? — Ты у себя? Нам надо пог… поговорить.

— Может быть, сейчас не лучший момент?

— Лучшего, наверное, не будет, Маш, — доносится из трубки грустное.

Намёк понят. Ничего лучше у нас уже не будет.

Дыши, Маня.

Договариваемся встретиться у подъезда через десять минут. Ничего не могу с собой поделать: распускаю волосы, и, хоть и за окном уже жарковато, надеваю тот самый полупрозрачный свитер, на котором он залип в наш первый вечер у него дома, когда мне пришлось виртуозно снимать лифчик. Был соблазн нацепить голубой костюм, в котором он увидел меня впервые, но это было бы совсем уж нарочито.

Стоим друг напротив друга у детской площадки во дворе. Мишу слегка шатает. Всё-таки пьян.

— Это уже похоже на мою личную плохую традицию: ловить у подъезда пьяного мужа, чтобы он не попал в квартиру, — язвлю, не удержавшись. Защитная реакция, что поделать.

— Обидно… — сглатывает. — Принимается. Заслужил. Свински пьян.

— По какому поводу банкет?

— Похороны нашего брака, Маш. Если честно, надеялся, что и ты не трезва по той же причине, и мы хоть поплачем друг у друга на плече по старой памяти, и постараемся друг друга понять. Но ты как стекло и, кстати, прекрасно выглядишь. У тебя всё… хорошо.

Джингбеллзовская вакханалия, как обычно, вываленная на прилавки ещё в ноябре, к декабрю начала просто бесить. Еду мимо подсвеченных витрин, гирлянд и ёлок, и, за неимением возможности злиться на ситуацию, раздражаюсь на весь этот обвес.

Полгода прошли в каком-то мутном, вязком мареве. Мне скоро стукнет сорок три.

Как я жила всё это время? Ну… как-то.

Мы с детьми наплавались и обгорели на Азовском море, с тех пор я виртуозно ставлю палатку и смотреть не могу на растворимую лапшу и кофе «три в одном». Игорь поступил на программиста. Ирка пошла в десятый класс. Я, как обычно, впахиваю как бобик, только с учётом, что премии мне теперь, как жене миллионера, почти не перепадают. Обойдусь, муж прокормит. Другим нужнее.

Да, я всё ещё Соколовская. Миша никак не проявлялся, но никому об этом знать не нужно.

Путём долгих и очень хитрожопых манипуляций я спровоцировала развод Ольги и Димы, и, ей-Богу, мой собственный, с побоями и кое-чьими алкогольными приходами, показался мне менее грязным и пошлым. Хотя, может, просто моя память блокирует все самые плохие эпизоды, чтобы я не двинулась кукушечкой.

Но мы почти пришли к завершению: я выхожу из машины у банка, в котором хранятся теперь уже полностью мои (хоть и на час, не более) драгоценности.

Я уже была здесь, когда мы опечатывали ячейку. Небольшой контейнер с россыпью: все камни упакованы в отдельные бархатные мешочки, на каждом — бирка с номером международного сертификата. Папка с документами. И несколько многоуровневых прозрачных боксов с бархатными подложками, в которых плотно закреплены готовые ювелирные изделия.

За эти месяцы я прочитала столько материалов о характеристиках драгоценных камней и вся теперь такая прошаренная, аж не стыдно перед Олечкой и её снобизмом. Чистота, каратность, цвет, огранка, сертификация, месторождения… Самым забавным открытием было то, что самоцветы, которые я всегда считала чем-то «пожиже» бриллиантов — рубины, изумруды и всё такое из шапки Мономаха — гораздо более редки, нежели алмазы. Больше того, абсолютно ко всему сейчас умеют применять «спецэффекты». К примеру, сапфиры обрабатывают термически, чтобы сделать цвет глубже, а камень — чище. Гретые — ну, не то, чтобы совсем фигня, но всё-таки обычные. Негретые, как тот, что в моём помолвочном кольце — уже ценность. Мда, Миша на мне, конечно, не экономил. Когда узнала, стало как-то тёпленько на сердце. Небольшой такой поцелуй из прошлого.

А бриллианты вообще создают искусственно, любого размера — в основном, конечно, для промышленности. Квантовые компьютеры, фотоника, космос… Ну и для красивых побрякушек небольшой стоимости, конечно. Сама Елена Павловна такое не приобретала, потому что разбиралась, но многое получала в подарок на все праздники (а о её страсти к украшениям знали, кажется, все). Например, то колье, которое она одолжила мне в день свадьбы, шокировавшее меня габаритами и весом. Я тогда даже не рискнула ехать в нём домой! Да, оно довольно дорогое, но в основном за счёт дизайна, бренда и белого золота оправы. Да и кому какое дело, в тот день я выбрала его за красоту. Наверное, это символично: разница между ним и настоящей драгоценностью приблизительно такая же, как «я люблю тебя» и «я люблю тебя, но ненадолго».

К выбору «гонораров» за осуществлённую махинацию мы с Артуром Айдаровичем подошли, конечно, более ответственно. Он выбрал фантазийный жёлтый полукаратник, приблизительно совпадающий со стоимостью его услуг, но с хорошим инвестиционным потенциалом. Нам с детьми уйдет эталонно-бесцветный бриллиант круглой огранки весом в четыре карата. Стоит такая фитюлька что-то типа как двушка в нашем городе и каждый год дорожает процентов на пятнадцать. Так и не решила, продам я его или оставлю в банке, но мы с девочками сочли, что это нормальная компенсация за те обещания, которые не выполнил Михаил.

Ольга на условия согласилась и даже была удивлена, что мы не сражались за действительно, по её соображениям, ценные экземпляры, ограничившись рядовыми.

Подхожу к крыльцу банка. В фойе меня должны уже ждать, но войти туда как будто что-то не даёт. По плану, Ольга должна будет прямо там, в банковском хранилище, в присутствии нотариуса, юристов всех сторон и нас с Димой подписать документы на развод и отказ от всех имущественных претензий. Я там же подписываю акт дарения всего клондайка, за вычетом двух выбранных нами с Артуром камней. Дальнейшее меня уже никак не касается: все документальные вопросы завершат юристы.

Мне останется только мой существующий только на бумаге брак. С которым тоже нужно будет что-то решать, потому что Михаил молчит.

А я не хочу. Не могу. Проще замереть и ничего не делать, чем преодолевать эти последние две ступеньки.

Но выбора нет.

Сделав пару глубоких вдохов на морозе, вхожу в банк. Здороваюсь. Дожидаемся менеджера с ключами. Спускаемся в хранилище. Открываем. Проверяем целостность пломб. Оценщик Ольги начинает проверку сертификатов и камней. На стол выкладываются два наших «середнячка» — крошечный жёлтый квадратик — «ашер» — и мой кругляш побольше. Залипаю на блеск граней, пока их не убрали снова в мешочки.

Все чётко, регламентировано, холодно, долго. Как в операционной. Зуд ламп дневного света над головой начинает раздражать. Хочу уйти отсюда, еле-еле дожидаюсь, когда всё закончится. Дима стоит молча рядом, в таком же состоянии, как и я.

— Так, в этом контейнере всё более-менее ценное, тоже, пожалуйста, проверьте, — командует Ольга оценщику. — А здесь — мусор всякий. Почти бижутерия.

Небрежно отодвинув на край стола контейнер, она, кажется, хочет пренебречь проверкой всего малоценного. На самом верхнем ярусе, прямо под прозрачной пластиковой крышкой, виднеется моё свадебное украшение. То самое дизайнерское колье из дорогого золота и дешёвой «синтетики». Даже не среднее. Никакое.

— Стойте, — неожиданно для самой себя говорю я. — Артур Айдарович, Ольга, я передумала.

Все немного немеют, потому что мы готовили эту сделку полгода и от неё зависит сейчас хренова гора договорённостей и судеб.

— Всё, дорогой брат! Свидетельства о расторжении брака мне, конечно, в это время суток никто не даст, но с этой минуты можешь считать меня свободным человеком! Грехи отпущены, из рабства выкуплен! — вваливается в мою прихожую Димасик, размахивая безобразно пузатой бутылкой коньяка.

А я на эту дрянь смотреть не могу уже полгода. Как вспомню, как хлестал его литрами трое суток после ухода Моря (я теперь зову это «отлив»), аж зубы скрипят. Нет уж, своё распакую.

— Проходи.

— Ну слава Богу, не выгнал. Мне бы, конечно, устроить массовое попоище, но почему-то сейчас тишины хочется. Путь Дона Кихота только начат! — салютует вскрытым горлышком.

— Я думал, завершён…

— Не-а, — наливает себе в протянутый мной бокал. — Промежуточная реперная точка. Буду теперь сердце завоёвывать! Потому что прекрасной моей Дульсинее ещё только предстоит узнать, что я счастливый разведённый человек!

— Разведённый на бабки? — чокаюсь с его коньячным бокалом своим лёгким винишком.

— Типун тебе на язык. Ты вообще-то должен сейчас радоваться и поддерживать. Хотя… что с тебя взять, в прошлый раз, когда я к тебе вот так приехал в состоянии полнейшего катарсиса, за жилеткой и братским плечом, тут у тебя было романтическое свидание с Марией Степановной, — и он красноречиво обводит в воздухе внушительные контуры совсем не морских буферов. Но я понимаю, о чём он. Вечер нашей первой с Машей встречи на этой кухне. Он тогда явился какой-то прибитый и быстро ретировался. — Дай Боженька этой величайшей из женщин здоровья и долгих лет за все её благодеяния!

— Изверг. Хоть про грудь бы её не напоминал. И так крыша едет.

— Оййй… Ты всё так же? Монашество и аскеза?

— Секс с работой, — бурчу. — Ну не ловелас я, что поделать. Абы кого мне не надо. А с Морем у нас комплекс взаимных обид и непонимания. Она живёт себе свою лучшую жизнь. И мне велела. Кто ж виноват, что без неё эта лучшая жизнь мне не особо мила. Только я сам.

— Ну не знаю. Не была она сегодня в банке сильно похожа на счастливую. Таких дел чуть не наворотила, я уже и не знал, как останавливать. Хотел тебе звонить, а в хранилище со связью тухляк. Но вроде обошлось.

— Что, не успела в наследство вступить, уже ошиблась? А я предупреждал… Ну ладно, там такая сумма, на пять неплохих жизней хватит. Маша умная, научится ещё.

— Хохо, ну это как посмотреть. Оленька, например, считает, что твою жену в дурку пора сопровождать, потому что её решения по камушкам продиктованы чем угодно, но только не здравым смыслом!

— Слушай. Ну ладно наша домашняя гарпия, но ты-то как-нибудь удержись от критики, а? У самого мало ли провалов было? У человека впервые в жизни в руках такой капитал. Ещё наэкспериментируется.

— Ну, на последнем камушке сильно не поэкспериментируешь…

Закашливаюсь вином.

— В смысле: на последнем?! Их там десятки были! Ты же сказал, «все обошлось»?! Ты куда смотрел?!

— Э-э! Меня там особо никто и не спрашивал!

Подлетаю, хватаю этого засранца за полы пиджака.

— Ты. Позволил. Моей. Жене. Потерять. Бабушкино наследство?!!

— Охренел?!

А дальше — кровь в голову, и вот мы уже, как два подростка, месим друг друга на ковре у обеденного стола. Ярость зашкаливает.

Я, блин, все эти месяцы только и утешал себя тем, что Море справится. Приезжал ещё летом. Соседка тетя Лида, та самая, с рассадой, сказала, что в отпуск укатили. Сталкерил детские соцсети — у Иришки там фоточки с морскими закатами, круглые пляжные камушки, цветные зонтики. И все они втроём, счастливые такие. Думал, ну вот, хоть я так и не вывез их на полноценный отдых, но теперь хоть Маша выдохнула, что сможет позволить себе побережье и «ол инклюзив», который со Славиком в браке ей никак не светил. Узнал, что Игорь в универ поступил на блатной факультет. Словом, всё в порядке.

Пил. Выл. Но был уверен, что всё будет хорошо. Стоял под окнами пару раз, так и не решился подняться. Она сказала, приходить, когда соберусь подавать на развод.

А я не хочу. До сих пор не хочу. Хочу как раньше. Шум на кухне. Запах борща и чесночных булок. Марина Анатольевна отлично готовит, но всё равно, не то пальто. Хочу Машкины супы, хочу её кремики и тюбики в ванной. Хочу с ней на пару оттирать с этого самого стола следы от кружек. С Игорем орать под «Металлику» с балкона. Злюку за косички дёргать. И чтобы Лёха стремился сюда приезжать, а не появлялся для галочки, пытаясь побыстрее смыться в свой взрослый особняк. Рассаду идиотскую хочу с балкона перевозить в бабушкину теплицу, истеричек всяких там запирать. Импровизаций этих дурацких хочу, как на свадьбе с клоунадой.

Лупим друг друга: по спине, рёбрам, по всему корпусу, ногам, с детской привычкой не бить по лицу и открытым частям дела, чтобы не спалиться перед ЛенПалной, которая нам за такие номера устраивала адские педагогические выволочки.

Обессилев, скатываюсь с Димки на ковёр, тяжело дыша.

— Фу-ух, круто! — ржёт этот идиот. — Как в детстве! Вот чего мне не хватало! Братского мордобоя! Лучше всякой конины французской!

— Ты с темы-то не съезжай, гений грёбаный, — рычу, но тоже как-то устало.

— Ну, судя по реакции, ты вообще не в теме, да? Артурчик наш, тихушник, адвокатскую тайну блюсти будет до гробовой доски!

— Не томи, а то повторю!

— Да я сам не всё знаю. Ольга вгрызлась в мои проекты, как бульдожка, я даже ничего вывести толком не успел. Под ударом всё, включая завод: он же через куплю-продажу был оформлен. Все, что, как говорится, нажито непосильным трудом... Пока эта красавица ногти красила, на светские тусовки каталась и на Мальдивах загорала, я херачил, как папа Карло, света белого не видел. На бабушку фултайм, ещё четыре доли в хороших предприятиях, учился, инвестировать начал, недвижка, ценные бумаги, вот это вот всё... И вынь да положь ей на блюдечке! А у неё, ты сам знаешь, какой подход ко всему: выдоит и высушит, до копейки. Не договоришься с ней. Месяцами только и делали, что грызлись, юристов гоняли туда-сюда. Ну, Артур и говорит: есть мол, у меня ещё козырь в рукаве, я попробую договориться сам. И, не поверишь, договорился! С меня — только съездить сделку какую-то зафиксировать, документы подписать. Приезжаю сегодня, куда сказали — в банк на Центральной. А там, кто бы вы думали? Наша царица Морей. Отписала весь бабулин блескучий обвес, даже глазом не моргнула. Себе оставила только гонорар для старикана, от своей доли отказалась, уперлась рогом, мол, память дороже. И представляешь, готова была так и уйти с этими бусами из поделочных камней, что на свадьбе вашей носила. Мы уже и так, и эдак, Маша, не будь дурой, бери то, что денег стоит! А она — нет и всё. Даже Ольга психанула, впихнула ей и бриллиант, и этот ошейник тяжеленный, мол, иди отсюда, неразумное создание...

Два с половиной года спустя.

Сегодня у моего Консерватора юбилей. Пятьдесят лет. С самого утра стебу его немилосердно: мол, не спала я ещё никогда со стариканом, разменявшим шестой десяток. Он тоже не лыком шит: отвечает, что как всегда всё предусмотрел, и специально заранее женился на молодухе. И что готов стараться ещё сильнее, чтобы я продолжала быть его постельной грелкой.

Как мы живём? По-разному.

Миша сжёг свои тетрадки на следующий же день после того случая с потопом. Сказал, что воду и трубы наша семья прошла, надо закрепить огнём. Поехали за город и по листочку скормили чугунному мангалу в бабушкином саду все-все-все его предыдущие истории «вечной» любви. Много разговаривали. Я плакала. И очень боялась. Но, не смотря это, до сих пор не пожалела, что рискнула тогда снова поверить ему и вернуться.

Вместе ходим в бассейн по утрам. В смысле вообще все вместе. Так и живём впятером. Лёха, едва став совершеннолетним, помахал Италии ручкой и вернулся на Родину, заново поступив здесь в универ. Сказал матери и отчиму, что мы без него слишком дурные, надо приглядывать. Ему и Игорю уже за двадцать, Ирка тоже совсем взрослая, а птенчики все ещё в гнезде. Правда, периодически эти невинные заиньки уматывают в Лёшкин дом и устраивают там грандиозные молодёжные попойки. Нервничаю, конечно, мало ли что. Но зато, как говорится, «где лучшие тусовки? У нас в клубе». Даже как-то гордо.

Но в будни все в городе, в нашей квартире, и в семь утра, как стойкие оловянные солдатики, мы топаем плавать. Миша до сих пор, в свои пятьдесят, всех уделывает. Но и нас тренирует. В следующем месяце летим участвовать, как команда, в заплыве на открытой воде.

Мы оба всё такие же трудоголики. Днём так никогда и не созваниваемся, но завели семейную традицию присылать друг другу обеды или даже ужины, если кто-то задерживается. Вроде как, ешь сам — брось едой в другого.

Славик пошёл к «анонимным алкоголикам». Оказывается, у нас в городе они тоже есть. Несколько раз срывался. Но сейчас, вроде бы, держится. С сыном и дочерью видится по праздникам. На каком-то из шагов звонил извиняться, но никаких инсайтов и озарений ни у меня, ни у детей не случилось. Он так вымотал всех нас, что даже злости не осталось. Нечего прощать. Было и было.

Ольга вышла замуж за владельца ювелирной сети. Надеюсь, она счастлива. В конце концов, общие интересы — основа взаимопонимания.

Дима и Ната ждут ребёнка. Но нет, обещание бабушке я до сих пор не выполнила. Не женила. Видимо, в жизни нашей будущей мамочки было слишком много свадеб, чтобы хотеть ещё и свою. Словом, крепость держится. Но мы с Димасиком продолжаем осаду.

Мои родители немного остыли и поняли, как выгодно иметь состоятельного зятя. Оказывается, это только дочь, уехавшая в город за лучшей жизнью, это «стыдно перед соседями», а новый забор, ремонт крыши и газовый котёл — совершенно не стыдно. На большее пока не уламываются: всё-таки, они уже не молоды и слишком горды. Такие вот характеры.

Банкетный зал, гости. Танцуем с мужем медленный танец. Устала — от этого пафоса, гостей и партнёров — просто жуть. Надеюсь, что скоро можно будет свинтить с официальной части и перейти к нашей любимой «афтер-пати в трениках».

— Соколовская, прекращай меня дразнить, — стонет Миша мне в макушку. — Ещё немножко потрёшься — и я утащу тебя в подсобку оправдывать твоё звание молодой красивой жены для старикана.

— Ты не старый, ты — антикварный. С каждым годом всё дороже и дороже.

— Как бабушкин бриллиант?

— Не-е… Они только блестят. Ты — греешь.

— Ну во-от, к романтике перешли. А я-то надеялся на продолжение стёба про дедушек. Не терпится отомстить тебе, потому что через пару месяцев у нас будет «сорок пять — Море ягодка опять».

Хихикаем, прижимаясь друг к другу.

— У меня тоже есть подарок, — говорит Миша. — Как настоящий старпёр, я теперь обязан осыпать свою юную красавицу ими постоянно.

Он суёт руку во внутренний карман пиджака, и, как только уголок подарка показывается, моё сердце пропускает удар. Потому что это — небольшая тетрадка.

Сглатываю.

— Тшшш… читай, — шепчет Миша, не выпуская меня из объятий.

Дрожащими руками открываю первую страницу.

«Маша Соколовская. 42 года. Моя жена. Лучшая из женщин. Люблю её отсюда и до неба. А она — ушла».

Фотографии, признания, даты. С самого расставания и до сегодняшнего дня. Я. Тоже я. На каждой странице. Клятвы. Эпитеты. Сексуальные фантазии. Цитаты лириков. На одной из страниц, кажется, даже стихи.

Почти ничего не вижу от нахлынувших слёз.

— Тшшш…. — снова шепчет Миша. — Я просто хотел показать тебе, что всё так же влюбляюсь чуть ли не раз в неделю. Но теперь только в одну женщину. Свою.