Гребешки из нерешительности

Субботний вечер в Москве пах деньгами и чужим успехом. Катя сидела за столиком ресторана «Гуакамоле для души» — места настолько модного, что меню там читали не глазами, а сканировали взглядом на предмет наличия глютена и скрытой депрессии.

Катя была успешным креативщиком в одном из рекламных агентств. Настолько успешной, что могла продать снег эскимосам, если бы KPI требовал роста продаж зимней резины. Она знала сто синонимов к слову «премиальный», умела собирать презентации быстрее, чем курьеры везут роллы, и ее нервная система обычно напоминала титановую пластину. Но сегодня эта пластина вибрировала.

Напротив сидел Стас. Стас был идеальным биороботом класса «Мужчина мечты». Кубики пресса угадывались даже под рубашкой (прям в облипочку, чтобы блеснуть бицепсами перед простыми смертными), улыбка сияла отбеленными винирами, а взгляд транслировал спокойствие горного ручья. Стас работал фитнес-тренером и искренне считал, что углеводы после шести вечера можно сжечь одним лишь усилием воли.

Они заказали два безглютеновых салата и бутылку вина, названия которого Катя не запомнила, потому что мысленно уже примеряла фамилию будущего мужа. Лебедева… Красиво. Стильно. С намёком на лёгкий шик.

— За нас, — сказал Стас, поднимая бокал. Его голос звучал так уверенно, будто он сейчас принимал оплату картой через терминал.

«За кольцо!» — мысленно закончила тост Катя.

Она посмотрела на его правую руку. Пальцы лежали на скатерти расслабленно. Слишком расслабленно. Где тремор? Где предательский румянец? Почему он спокоен, когда внутри нее симфонический оркестр паники играет туш?

Стас начал рассказывать про своего нового клиента — владельца стартапа по производству протеиновых носков. Он говорил о гликогене и мышечном отказе. Катя кивала, глядя сквозь него.

В голове крутился вчерашний диалог:

«Мы идем в «Гуакамоле», — написал Стас.

«О-о-о, это же то место, где бронируют за месяц!» — ответила Катя, добавив три восклицательных знака и один смайлик-сердечко.

«Я договорился через одного барбершопера», — скромно ответил Стас.

Договорился через барбершопера! Это ли не прелюдия к предложению руки и сердца? Аренда этого стола стоит как половина месячной платы за ипотеку где-нибудь в Котельниках. Никто не тратит такие деньги просто чтобы посмотреть, как твой белок распадается на аминокислоты.

Официант принес горячее. Катя ковыряла вилкой гребешки. Гребешки были мертвы, свободны от глютена и совершенно равнодушны к судьбе Кати. Ей стало невыносимо душно. Корсет платья (купленного специально для сегодняшнего вечера) сдавливал диафрагму.

— Я на секунду, — выдавила она улыбку, которая больше напоминала оскал капибары перед хищником. — В дамскую комнату.

Колл-центр спасения невест

Туалет в «Гуакамоле для души» выглядел как будуар Марии-Антуанетты, если бы та увлекалась минимализмом и ароматическими свечами с запахом денег. Катя заперлась в самой дальней кабинке, села на крышку унитаза, не снимая чехла с цепочкой, и дрожащими руками набрала номер Леры.

— Алло, — раздался сонный голос подруги. — Если ты звонишь спросить, класть ли тебе кинзу в поке, я тебя заблокирую. У меня похмелье.

— Лера, я в сортире элитного общепита. На мне платье цвета «экстаз трепетной лани». У меня пульс двести! Он сейчас сделает мне предложение.

— Кто? Стас? Кабанчик твой? Наконец-то! Ты хоть проверила, кабинки чистые? Не вставай коленями на пол, там микробы престижа живут!

— Лера, он какой-то подозрительно спокойный! — зашептала Катя в динамик. — Ни мандража, ни влажных ладоней. Он ест свои водоросли так, словно мы просто вышли пожрать шаурму где-нибудь на фудкорте! Может, он купил кольцо, но решил подарить его не мне? Ой, а если эта блонда-администраторша, у которой жопа как два шара для боулинга?

— Так, отставить истерику. Дыши в унисон со сливным бачком. Инструкция: выходишь, улыбаешься, ешь десерт. Если достает коробочку — падаешь в обморок красиво. Если нет — говоришь, что у тебя приступ гастрита от отсутствия трансжиров и просишь счет. Потом рыдаешь у меня на кухне. Классика!

— А если он спросит, почему я сбежала в туалет на двадцать минут? Я тут уже третий раз мою руки, кожа похожа на переваренные сосиски!

— Скажи, что у тебя медитативная диарея от переизбытка чувств. Мужики такое уважают, звучит биологически весомо.

Катя нажала отбой. Двадцать минут. Прошло ровно двадцать минут с момента ухода. Стас наверняка думает, что она пошла торговать почкой, чтобы оплатить этот ужин… Нужно возвращаться.

Она вышла из кабинки, столкнувшись в зеркале с собственным отражением: глаза шизофренической лани, губы цвета свеклы, прическа «взрыв на макаронной фабрике».

— Соберись, Соломатина, — прошипела она себе. — Ты продавала концепцию майонеза «Нехудейка» людям с высшим образованием. Справишься с одним тренером.

Протеиновая бомба замедленного действия

Катя выплыла из туалета, пытаясь изобразить походку женщины, которая только что постигла дзен, а не яндексила (именно так и никак иначе) симптомы инфаркта.

Стас сидел на том же месте. Перед ним стояла пустая тарелка, а сам он что-то шарил рукой в кармане брюк.

Сердце Кати совершило мертвую петлю. Есть! Система сработала! Сейчас все подписчики ее запрещённограмма увидят идеальный ракурс кольца на фоне панорамных окон Москва-Сити.

Она сделала еще шаг. И замерла.

Стас вытащил из кармана, то чего Катя так и не увидела и передал это подошедшей официантке.

Та в свою очередь поставила на стол маленькую пластиковую баночку. Внутри переливалась густая белая масса.

— Ваш казеиновый коктейль долгого высвобождения, Станислав, — промурлыкала девушка. — Как вы любите, на воде двойной очистки, тридцать грамм белка, ноль эмоций. Приятного анаболизма.

Стас благодарно кивнул, взял баночку, открутил крышку и залпом выпил содержимое прямо из горла. По его подбородку стекла одна идеальная капля молочной сыворотки.

Затем он посмотрел на Катю. Его лицо вдруг изменилось. Исчезла маска Будды. Появилось легкое недоумение, граничащее с тревогой.

— Котик, — осторожно начал он. — Ты чего такая красная? Тебе плохо? Давление? Ты ела сегодня сложные углеводы? Без них кортизол скачет, я тебе говорил!

Он встал, обошел стол и положил свою огромную теплую ладонь ей на лоб. Для Кати, чья температура тела сейчас достигала температуры плавления асфальта, его рука показалась ледяной.

— Ты вся горишь, — серьезно констатировал Стас. — И дышишь, как после спринтерского забега. Переутомилась на работе?

Катя смотрела на него сверху вниз (он стоял слишком близко). На его прекрасной ключице красовалась татуировка: «No pain, no gain» (что-то вроде: без труда не вытащишь и рыбку из пруда)

И тут ее накрыло. Вся титановая броня успешного креативщика рухнула.

Из глаз брызнули слезы. Громкие, некрасивые, сопливые слезы человека, который только что осознал, что ради порции гидролизата мужчина готов открыть коробку, но исключительно ту, которую принесли на подносе.

— Катюш, ну ты чего ревешь? — испугался Стас. Люди за соседними столиками начали поворачиваться. — Тише, котенок. Хочешь, я попрошу завернуть нам эти гребешки с собой? Дома поедим. Включим сериал…

Катя закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

— Стас! — прорыдала она между всхлипами. — Скажи мне правду! Только честно! Ты любишь творог?!

Стас растерянно моргнул.

— Ну… зерненый, пять процентов. С ложечкой сметаны. Отличные медленные угли перед сном. Успокаивают ЦНС.

Этого было достаточно. Ноги подкосились. Катя картинно начала оседать на дорогое покрытие пола. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание милосердно отключилось — это официантка в полном недоумении, в руках поднос с чем-то хреновым, как и жизнь самой Кати. Кажется, завтра агентство потеряет креативщика. Зато фитнес-индустрия, возможно, обретет новую икону стиля, умеющую падать в обморок синхронно с подачей десерта…

Нашатырь и разбитые иллюзии

Запах дорогого ресторана смешался с резкой химической вонью нашатыря. Катя дернулась, как от удара током, и открыла глаза. Над ней нависало три лица: бледное Стаса, невозмутимое официантки и встревоженное Леры.

Лера стояла прямо в проходе между столиками, игнорируя взгляды метрдотеля. На ней были леопардовые легинсы, кроссовки со стразами и куртка, залитая сверху чем-то подозрительно похожим на соус терияки.

— Очнулась! — выдохнула Лера. — Я гнала по Садовому, нарушая все мыслимые законы аэродинамики! Думала, твой кабанчик тебя отравил устрицами! А он просто не отдал кольцо…

— Не ори, у меня череп из хрусталя, — прохрипела Катя, пытаясь сесть. Голова действительно раскалывалась. — Как ты здесь оказалась? Ты же должна была сидеть дома с похмельем.

— Твой «котик» позвонил мне сразу же после обморока. Сказал дословно: «Лера, привет. У Кати гипогликемия или паническая атака на фоне отсутствия сложных углеводов. Забери ее, а то я расплачусь». Представляешь? Он даже мой номер помнит!

Катя перевела взгляд на Стаса. Тот выглядел так, словно пытался решить сложнейшее дифференциальное уравнение, но забыл таблицу умножения.

— Котенок, — осторожно начал он, протягивая ей стакан воды. Пальцы его слегка подрагивали.

Наконец-то! Хоть какая-то нормальная человеческая реакция.

— Мой нутрициолог сказал, это нервное истощение. Тебе нужно больше спать и перестать смотреть эти свои турецкие сериалы. Вот, держи.

Он полез за чем-то в карман брюк. Катя зажмурилась. «Господи, пусть это будет шоколадка! Или хотя бы чек за этот ужин, который я повешу на стену как памятник своей глупости!» — мысленно взмолилась она.

Стас вытащил прямоугольный предмет.

Это был не бархат. Это был плотный картон корпоративного серого цвета. Визитка их генерального.

— Я тут подумал, раз ты так реагируешь… — пробормотал Стас. — Мой клуб расширяется. Мы открываем новый филиал. Нам нужен человек для ведения соцсетей. Таргет, рилсы, вся эта ваша магия. Зарплата серая, но зато безлимитный доступ к сауне и скидка тридцать процентов на миофасциальный релиз. Возьмешь?

Катя села. Вода в стакане пошла рябью. Она посмотрела на свои недоеденные гребешки, на банку казеинового коктейля и на визитку фитнес-клуба «Атлеториум». Потом на жениха, который только что сделал ей предложение работы с серой зарплатой вместо предложения руки и сердца.

Внутри нее что-то щелкнуло. Паника испарилась, оставив после себя звенящую пустоту, а затем — ледяную, кристаллизованную ярость креативщика, чей бюджет порезали ради закупки скрепок.

Она медленно взяла визитку двумя пальцами, посмотрела на нее долгим взглядом, размахнулась и одним движением запулила ее прямо в аквариум с живой морской водой, стоявший посреди зала. Карточка плавно опустилась на дно, рядом с задумчивым крабом.

— Станислав, — голос Кати прозвучал пугающе ровно, как диктор программы «Время». — Давай проясним одну вещь. Когда мужчина приглашает женщину в ресторан, где порция микрозелени стоит как почка, то она ожидает увидеть бриллиант. Ну или хотя бы муассанит! В крайнем случае — щенка корги! Но никак не флаер на скидку массажа простаты твоей левой ягодицы!

За соседними столиками перестали жевать. Краб отполз в дальний угол аквариума.

— Но я же… — Стас растерянно посмотрел на свою руку, потом на аквариум. — Кольцо было в другом кармане! Внутреннем! Слева! Я просто перепутал карманы, потому что официант принес протеин, и я отвлекся на инсулиновый отклик!

Анатомия падения

Стас побагровел. Он суетливо зашарил в левом кармане. И достал… Он достал не черную бархатную коробочку. Ту самую. Идеальную.

И руки у него не тряслись. Пальцы лишь сжимали какое-то сюрреалистическое огромное кольцо с камнем на столько чистым и большим, что сквозь него можно было рассмотреть экзистенциальный ужас на лице Леры.

— Катерина Соломатина, — внезапно произнес Стас неожиданно твердым голосом, видимо, включив режим «Капитан команды на взвешивании». — Ты выйдешь за меня замуж? Только ответь быстрее, у меня гликоген падает, мне через час надо куриную грудку съесть!

Наступила тишина. Та самая театральная пауза, которую Катя столько раз прописывала в сценариях для роликов про майонез.

Весь ресторан смотрел на них. Официанты замерли с подносами. Метрдотель перестал дышать. Даже дым над сухим льдом, кажется, завис в воздухе.

Катя смотрела на кольцо. Потом на идеально выбритое, мокрое от пота лицо Стаса. Потом снова на кольцо. Оно сияло. Но сияло так фальшиво, так нелепо...

И именно поэтому она поняла, что не может сказать «да».

Камень-стекляшка, Стас, его кубики пресса и его мания считать калории в поцелуях... Возможно, он и любил её. Но не как женщину, а как проект. Проект «Идеальная жена», с помощью которого он бы перешёл на новый уровень прокачки жизни.

— Нет, — тихо сказала Катя.

Где-то в углу упала и разбилась тарелка. Казалось, даже тот самый краб вылез из аквариума и направился к выходу.

— Что? — моргнул Стас. Кажется, процессор в его голове словил критическую ошибку.

— Я сказала нет, Стас, — громче повторила Катя. Она поднялась на ноги. — Спасибо за ужин. И отдельное спасибо за карьерные перспективы в сфере фитнеса. Это очень щедро. Лер, мы уходим.

Она развернулась и пошла к выходу. Каблуки цокали по мраморному полу похоронным маршем, который посвящался их отношениям.

— Катя! Погоди! — закричал Стас. — Подожди! Дай мне объяснить! Может, тебе не нравится огранка? Мы можем завтра поехать поменять! У меня друг в ломбарде…

Катя остановилась в дверях, обернулась и улыбнулась ему той самой профессиональной улыбкой, которой обычно презентует провальные концепции клиентам-идиотам.

— Дело не в огранке, милый. Дело в том, что когда ты делал мне предложение, ты думал о своем ужине. А я хочу, чтобы мужчина в этот момент думал только обо мне. Ну, или хотя бы о том, что после такого стресса человеку нужны углеводы. Сложные. Например, тирамису.

Она вышла на улицу. Летняя Москва встретила ее прохладой и шумом. Следом выскочила Лера.

— Давай сюда ключи от машины, гонщица леопардовая! — бросила Катя, доставая телефон. — Едем ко мне. Мне срочно нужно съесть ведро мороженого и придумать слоган для новой кампании средства от геморроя. Чувствую, сегодня мое вдохновение достигло дна.

Они дошли до конца переулка, когда Катин реалми издал звук входящего сообщения. СМС от Стаса.

«Котенок, ок. Я понял. Без обид. Завези завтра утром мои беговые кроссовки в зал. Положи рядом с моим ящичком. И счет за «Гуакамоле» пополам, хорошо?»

Катя остановилась. Посмотрела на экран. И начала смеяться. Громко, заливисто, запрокинув голову к фонарям. Так смеются люди, которые только что чудесным образом избежали брака с человеком, который пытался давить ей жирок на ляжках до синевы.

— Вычеркиваем! — сказала она Лере, вытирая выступившие от смеха слезы. — Вычеркиваем тренера! Запускаем тендер на нового мужа!

Мамба, тестостерон и тик-так

Прошло ровно сорок восемь часов с момента побега из «Гуакамоле для души». За это время Катя сделала три вещи: съела два килограмма фисташкового пломбира, удалила Стаса из всех соцсетей (включая подписку на его канал про правильную технику румынской тяги) и скачала приложение для знакомств.

Не от тоски. От дедлайна.

Ей было тридцать четыре года, ее кожа светилась благодаря сыворотке с двадцатичетырехкаратным золотом, а карьера летела в стратосферу. Но гинеколог Елена Павловна — женщина с лицом следователя по особо важным делам и руками кузнеца — на последнем приеме посмотрела на нее поверх очков и сказала:

— Екатерина, овариальный резерв не резиновый. Если вы хотите успеть хотя бы на выпускной собственного ребенка, вам нужно перестать тратить яйцеклетки на панические атаки. Мужика в дом. Срочно. Желательно, пока фолликулы не вышли на забастовку.

Поэтому сейчас Катя сидела в баре «Винишко Трава» на Патриарших прудах. Место выбрала Лера.

— Там атмосфера уязвимости и крафтового пива, — авторитетно заявила подруга, поправляя леопардовые легинсы. — Мужики там думают, что все девушки вокруг — богемные художницы с тонкой душевной организацией, готовые отдаться за порцию хумуса. Иди. Твоя задача сегодня — не найти любовь всей жизни, а просто проверить, помнишь ли ты, как выглядят обычные мужики, а не гликогеновая бомба замедленного действия.

Катя нервно крутила в пальцах бокал совиньона. На экране телефона висело уведомление: «новое сообщение: Арсений».

Арсений. В профиле значилось: «IT-архитектор. Строю будущее». Фотографии были безупречно стерильными: Арсений на фоне сервера, Арсений пьет смузи через трубочку, Арсений задумчиво смотрит вдаль, стоя на краю обрыва (явно снято где-то в районе Алтуфьево). Ни одной фотографии торса. Никаких упоминаний БЖУ, гликемического индекса или креатинфосфата. Это обнадеживало.

Через полчаса дверь бара скрипнула. Вошел сутулый парень среднего роста в очках с толстой черной оправой. Он выглядел так, словно только что вышел из серверной, забыв снять антистатический браслет. Одет он был в толстовку размера примерно XL, которое явно скрывало под собой не кубики пресса, а уютный слой зимнего жирка.

«Слава богу», — с облегчением подумала Катя.

— Катя? — спросил он чуть писклявым голосом, щурясь в полумрак. — Я Арсений. Извини, я немножко опоздал, у нас деплоймент горел. Пришлось вручную откатывать базу данных.

— Здравствуйте, база данных, — кивнула Катя. — Садитесь. Деплоймент сильно пострадал?

— Жить будет, но индекс упал, — вздохнул Арсений, тяжело плюхаясь на диванчик напротив. — Кстати, классно выглядишь. В живую даже лучше.

Катя моргнула. Она незаметно ущипнула себя под столом. Не сон, вроде нормальный.

— Это фильтры московской экологии, — ответила она. — Что пить будешь?

— Мне двойной эспрессо, пожалуйста. Без сахара. Сахар убивает нейронные связи. Хотя… ладно, давай винишка плесни. Красного. Сухого. Оно полезно для сосудов, если верить британским ученым, которые наверняка тоже сидят на Ред Булле.

Биологические часики против облачных технологий

Они проговорили полтора часа. Оказалось, что строить архитектуру будущего невероятно увлекательно, особенно когда архитектор краснеет каждый раз, когда случайно касается твоей руки, передавая меню. Никакого мачизма. Никакого снисходительного «котенок, тебе надо больше спать». Арсений смотрел на Катю снизу вверх (буквально, потому что сидел слишком глубоко), ловил каждое слово и искренне смеялся над ее шутками про тендеры.

Впервые за долгое время Кате не хотелось сбежать в туалет, чтобы позвонить Лере. Ей хотелось заказать еще одну бутылку вина и слушать про облака, куда люди теперь прячут свои фотографии вместо семейных альбомов.

Когда официант принес счет, Арсений потянулся за кожаным картхолдером. Его рука слегка дрожала.

— Давай я заплачу, — предложила Катя. — Ты же меня спас от депрессии после фитнес-гуру. Это меньшее, что я могу сделать. Тем более, моя карта кэшбечит рестораны.

— Нет-нет! — Арсений аж привстал. — Я пригласил, я плачу. Кодекс самурая-айтишника. Плюс, мне пришла зарплата за прошлый спринт. Знаешь, сколько получает человек, который один знает, почему падает CRM-система крупного банка?

Он бросил на стол черную карту. Металл блеснул в тусклом свете ламп. Катя прищурилась.

На карте была вытиснена маленькая корона.

Это была платиновая карта лимитированной серии. Та самая, которую выдают людям, чей ежемесячный оборот сопоставим с бюджетом небольшого рекламного агенства.

Мозг Кати мгновенно переключился из режима «уютная симпатия» в режим «жесткий аудит».

— Круто, — протянула она, глядя на карту. — Значит, архитектура будущего оплачивается лучше, чем продажа баннера шестьсот на девяносто в шапке сайта?

— Ну, официально я работаю старшим разработчиком в одном государственном цифровом гиганте, — замялся Арсений, пряча карту. — А архитектура будущего — это скорее хобби. Для души. Чтобы мозг не закисал на Java.

— Государственный гигант, — медленно повторила Катя. — Типа тех самых ребят, которые делают портал, где можно заплатить налоги и умереть?

— Тех самых, — кивнул он и неловко улыбнулся. Зубы у него были неровные, но очень обаятельные. — Только тс-с. Коммерческая тайна. У меня NDA толщиной с роман Толстого.

Катя смотрела на этого сутулого гения, на его дешевое, но чистое худи, на очки, которые стоили дороже, чем вся одежда вместе взятая, и на эту платиновую карту.

И тут внутри нее снова щелкнуло. Но на этот раз звук напоминал не лопнувшую струну, а взводимый курок.

Стас хотел продать ей абонемент в качалку. Этот парень прятал миллионы в кармане растянутой толстовки. При этом биологические часики Кати продолжали свой неумолимый ход прямо во время десерта. Часы тикали громко, отсчитывая секунды до закрытия очередного инвестиционного раунда под названием «Репродукция».

Она вспомнила слова гинеколога Елены Павловны. Вспомнила то убогое кольцо. Посмотрела на узкие плечи Арсения, скрытые мягкой тканью. Плечи человека, который носит тяжести поболее штанги — ответственность за государственные базы данных.

— Арсений, — начала Катя, подавшись вперед и понижая голос до грудного, доверительного тембра. Включая ту самую частоту, которая заставляла директоров корпораций подписывать контракты на миллионы. — Скажи честно. Как быстро твой код компилируется, если девушка просит о долгосрочном партнерстве?

Арсений поперхнулся вином.

— В смысле? — прохрипел он, заливаясь краской.

— В прямом. Мои фоликулы входят в фазу лютеиновой недостаточности. Мой дизайнерский организм требует апдейта в виде потомства. Ты строишь будущее архитектуры, а мне нужно построить счастливую семью в пределах Третьего транспортного кольца. Твои мощности позволяют обрабатывать такие запросы в режиме реального времени? Или нужна перезагрузка системы?

За соседним столиком интеллигентная пара поперхнулась сыром. Арсений снял очки и начал судорожно протирать их салфеткой. Его пальцы тряслись уже не слегка, а полноценной дрожью Паркинсона.

— Ты делаешь мне предложение? — прошептал он, одев очки обратно на нос. Глаза за толстыми линзами стали огромными, как блюдца. — На первом свидании? Даже без A/B тестирования гипотезы?

— Тестирование мы провели, — отрезала Катя. — Первая гипотеза «Фитнес-тренер» провалилась по метрикам эмпатии. Вторая гипотеза «Интеллигентный айтишник» показала отличный отклик интерфейса. Арсений, кончай бекендить. Выходи в прод. Пойдем ко мне? Я покажу тебе свою библиотеку книг по маркетингу. Обещаю, никакого протеина. Только сложные углеводы в виде пастилы.

Арсений молчал секунд десять. Катя видела, как в его голове бешено вращаются вентиляторы охлаждения процессора. Он переводил взгляд с декольте Кати на ее губы, потом на дверь туалета (проверяя, нет ли там запасного выхода).

Наконец он выдохнул:

— Хорошо. Но у меня два условия. Первое: утром ты готовишь яичницу. Второе: если мой сервак упадет, пока я буду у тебя, мне придется уйти посреди ночи. SLA (соглашение об уровне обслуживания) никто не отменял.

— По рукам, — кивнула Катя, поднимаясь и небрежно бросая на стол купюру за вино. — Платинку оставь себе. Купишь нам на сдачу сервер для детской. Пошли, будущий отец моих детей. Время — деньги, а мои яйцеклетки вообще котируются на бирже золота.

Она взяла его за руку. Рука была теплой, чуть влажной и абсолютно настоящей. Никакого запаха спортзала. Только легкий аромат пластика и чего-то удивительно похожего на надежду.

Интерфейс «Кожа к коже»

— Проходи, — Катя вытащила ключи из двери.

Она не стала включать верхний свет. Только подсветку по периметру потолка и торшер в углу, заливающий комнату теплым мёдом.

Арсений остановился в центре коридора и принялся осматриваться. Жилье в доме у Коломенской набережной — это вам не шутки. Чем Катя, разумеется, безмерно гордилась. Особенно, когда выстрадала ипотеку и смогла дышать московскими выхлопами более свободно.

— У тебя красиво, — выдохнул он.

— Красота подстраивается под нагрузку, — усмехнулась она, закрывая дверь. Замок щелкнул с пугающей финальностью. — Располагайся. И раздевайся.

Катя действовала быстро. В ее работе долгие прелюдии убивали конверсию. Она подошла вплотную, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Губы у него были мягкими, неуверенными и чуть дрожали.

Она начала стягивать с него худи. Под ним оказалась самая обычная белая футболка из масс-маркета. Никакого рельефа. Просто мягкий мужской живот и грудь, покрытая редким, но абсолютно нормальным волосяным покровом. Никаких кубиков. Никакой обезжиренности.

«Идеально», — подумала Катя, чувствуя, как внутри разливается давно забытое тепло. Ей надоело заниматься любовью со статуей Давида, которая каждые сорок секунд спрашивает, можно ли ему съесть банан для закрытия углеводного окна.

Они упали на кровать. Очки Арсения куда-то улетели (позже выяснилось, что под подушки). Катя провела рукой по его спине, ощущая лопатки. Настоящие, человеческие лопатки, которые сутулились перед монитором, а не высеченные из камня крылья античного героя.

— Кать… — прошептал он ей куда-то в шею. — Я должен признаться. Мой опыт взаимодействия с живыми женщинами в горизонтальном положении составляет примерно ноль целых пять десятых. Остальной трафик шел через монитор. Если я сделаю что-то не так...

— Молчи, — приказала она, начиная расстегивать ремень на его джинсах. — И доверься своему бэкенду.

Код ошибки 404: Чувства не найдены

Все произошло стремительно. Когда они наконец оказались максимально близко друг к другу, Катя закрыла глаза, готовясь принять долгожданный апдейт своей личной жизни.

И вот тут случилосьоно.

Сначала мозг зафиксировал тактильное несоответствие. Там, где должна была чувствоваться приятная тяжесть и уверенная наполненность, было… пусто. Словно она пыталась обнять призрака или опереться на плотный ком горячего воздуха.

Катя открыла глаза.

В комнате горел теплый свет. На ней лежал задыхающийся, красный, вспотевший IT-гений тридцати с лишним лет. Он тяжело дышал ей в ключицу, вцепившись пальцами в дорогое льняное постельное белье так, будто боялся провалиться сквозь матрас в квартиру соседей снизу.

Но ниже пояса происходило нечто странное. Нечто, нарушающее все законы физики и анатомии.

Катя попыталась понять свои ощущения. Вернее, их отсутствие. Между ними зияла абсолютная сенсорная депривация. Пустота. Звукоизолированная комната ожидания в аэропорту Шереметьево.

— Так, стоп, — сказала Катя вслух. Голос прозвучал хрипло и неуместно громко.

Арсений вздрогнул и приподнял голову. По его виску стекала капля пота.

— Что? Тебе неудобно? Извини, я могу перелечь на другую сторону, у меня сколиоз немного смещает центр тяжести…

— Арсений, — перебила она, стараясь сохранять тон вежливой техподдержки. — Мы же перешли в продакшн. Где продукт?

Он моргнул. Затем посмотрел вниз. Потом снова на нее. Лицо его, уже начавшее приобретать цвет спелой свеклы, медленно начало бледнеть, становясь цвета офисного потолка.

— Ты про… архитектуру? — пискнул он.

— Я про физический интерфейс! — рявкнула Катя, теряя терпение. Она села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Осмотрела поле битвы.

На простынях ничего не было. То есть, мужчина там присутствовал полностью, включая носки (он забыл их снять), но критически важная деталь конструкции словно прошла фазу дематериализации.

— Ой, — тихо сказал Арсений и попытался отстраниться, чтобы спрятаться под одеялом, но запутался ногой в одеяле. — Кажется… кажется, у меня случился Stack Overflow. Это всё стресс. Лимбическая система перекрыла приток крови к периферийным устройствам.

— Какой еще стек?! — взвилась Катя. — Какое переполнение?! Арсений, посмотри на меня! Именно меня каждый бабский журнал выставляет в своих публикациях как «дурную модель для подражания»! Я пережила предложение работы с серой зарплатой вместо предложения руки, я чуть не захлебнулась слезами в аквариуме, мои биологические часики тикают так громко, что соседи вызывают полицию! Мне нужен результат транзакции! Здесь и сейчас!

— Я знаю! — почти плача, выкрикнул он. — Я очень стараюсь! Но мой процессор перегревается! Одно дело писать алгоритмы для распознавания лиц в системе городского видеонаблюдения, и совсем другое — когда это самое лицо смотрит на тебя и ждет...ждёт... У меня паническая атака ядра!

Катя упала обратно на подушку и уставилась в окно. По ту сторону стекла мерцали огни города. Где-то там, в одной из таких же коробок, наверняка жил какой-нибудь пузатый, лысый, прокуренный владелец шаурмичной. И у него гарантированно всё работало бы как часы, потому что он не знает слов «деплоймент» и «переполнение стека».

Она повернула голову. Арсений сидел на краю кровати, сгорбившись, и пытался дышать в бумажный пакет, который непонятно откуда достал из кармана брошенных на пол брюк. Пакет громко хрустел.

— Не смей падать в обморок, — мертвым голосом произнесла Катя. — Иначе мне придется делать тебе искусственное дыхание рот в рот.

— Я не падаю, — прохрипел он из пакета. — Я пытаюсь снизить уровень кортизола дыханием по квадрату. Один-четыре-два. Вдох… Вы-ы-ыдох…

Катя молча встала. Накинула на голое тело шелковый халат ручной работы. Прошлепала на кухню. Достала из холодильника бутылку воды. Руки не дрожали. Внутри было холодно и совершенно пусто. Даже тикание часов прекратилось. Кажется, батарейка окончательно села.

Она вернулась в спальню. Арсений уже вылез из пакета, но продолжал сидеть, обхватив колени руками. Бледный, жалкий, трогательный в своем крахе.

— Выпей, — она протянула ему воду.

— Спасибо, — он взял бутылку трясущимися руками. Зубы стучали о пластик. — Прости. Я прочитаю документацию. Я обновлю драйверы. Завтра… завтра точно заработает. Мои мощности позволяют поддерживать высокую нагрузку долго, просто сегодня первый релиз сорвался…

Катя посмотрела на этого взрослого мальчика, который извинялся за то, что его организм отказался работать под давлением обстоятельств. Вспомнила Стаса с его банками протеина и идеальным прессом, который думал только о своих мышцах. Вспомнила платиновую карту на столе бара...

— Знаешь, в чем твоя проблема, Арсений? — мягко спросила она, присаживаясь рядом и поглаживая его по спутанным волосам.

— В неоптимизированном запросе к базе данных гипоталамуса? — с надеждой спросил он.

— Нет. Ты слишком честный. И слишком умный. А природа любит дураков. Тех, кто сначала делает, а потом рефлексирует.

Она вздохнула, легонько чмокнула его в макушку и встала.

— Собирай свои пиксели. Вызову тебе такси. Эконом. Чтобы твой бюджет не пострадал.

— Но время… твои часики… — промямлил он, натягивая худи прямо на помятую футболку.

— Мои часики подождут парня, у которого сервер не падает от поцелуя, — отрезала Катя. — Или хотя бы того, кто умеет пользоваться инкогнито-режимом не только в браузере.

Когда за Арсением закрылась дверь квартиры, Катя заперла замок, допила остатки вина, стоявшего в холодильнике прямо из горла и впервые за вечер улыбнулась с облегчением.

Это было фиаско. Абсолютное, оглушительное сексуальное поражение государственного масштаба.

Но зато теперь она знала точно: лучше спать одной, чем объяснять айтишнику устройство презерватива, пока у него перегрелся видеочип от вида обнаженной женской груди.

Синий чулок и синий «Негрони»

Дверь за Арсением закрылась, отсекая запах мятной жвачки и мужского провала. В квартире снова воцарилась идеальная тишина дорогого интерьера. Катя просидела на полу своей кухни минут десять, пока не допила остатки вина. Взгляд её устремился на пустую бутылку из под воды, из которой пил человек со Stack Overflow'ом.

Телефон завибрировал на столешнице. Входящий от Леры.

«Ну че? Архитектор построил тебе шалаш или обосрался на фундаменте?»

Катя смотрела на экран. Пальцы сами набрали ответ: «У нас архитектурный коллапс. Система не выдержала бета-тестирования».

Отправив сообщение, она сползла по глянцевому фасаду кухни прямо на ледяной керамогранит. Обняла колени руками и зарыдала. Тихо, безысходно, как плачут только очень сильные люди, когда их никто не видит. Это были слезы не по мягкотелому айтишнику. Это была истерика многолетних провалов. От интрижки с парнем в гараже его отца до токсичных отношений, где тебя оценивают по проценту жира в организме. Теперь ещё и этот жалкий пшик с человеком, который боится собственной физиологии. Биологические часики тикали уже не просто громко — они били в набат, как пожарная тревога в торговом центре.

Звонок в дверь раздался через тридцать минут. Катя даже не стала смотреть в глазок. У нее была только одна подруга, способная приехать посреди ночи.

Лера ввалилась в квартиру, распространяя вокруг себя густой аромат палёного «Диора» и свободы. В одной руке она держала бумажный пакет из «Вкус Вилла», доверху набитый алкоголем, в другой — огромный шуршащий сверток из крафтовой бумаги.

— Я принесла тяжелую артиллерию, — объявила она, ногой захлопывая дверь. — И шаурму. Говяжью. С двойным чесночным соусом. Если ты сейчас начнешь мне рассказывать про глютен, я вылью этот джин тебе на голову.

— Он… он сломался, — прохрипела Катя. — Лер, я сейчас лежала на полу в кухне и думала… ну почему потенциальный отец моих детей словил паническую атаку от вида моих сосков…

— Прекрасное начало вечера, — фыркнула Лера, деловито разуваясь. Она прошла на кухню, игнорируя трагизм момента, и начала выставлять бутылки на стол. Джин, вермут, какой-то странный ликер ядовито-синего цвета. — Так, отставить сопли. Пол холодный, простудишь репродуктивные органы. А ну марш переодеваться во что-то более подходящее, я сейчас принесу тазик для оливок.

Разбор полетов под градусом

Через полчаса они сидели друг напротив друга в креслах-грушах на балконе. Лера курила, выпуская облака пара, а Катя методично уничтожала огромную говяжью шаурму, роняя капли чесночного соуса прямо на шелк халата, который решила так и не снимать. Но под него одела майку и джинсы, чтобы не простудиться. Мало ли… Вдруг ей и правда ничего не светит кроме репродуктивной клиники…

— Знаешь, что самое ужасное? — спросила Катя с набитым ртом. — Мне его стало жалко. Он сидел там такой маленький, бледненький, дышал в пакетик… Как хомячок после удара током. Я вызвала ему такси эконом, Лер! Я пожалела мужика, у которого не встал!

— Ты совершила преступление против женской природы, — серьезно кивнула Лера, стряхивая пепел в железный подсвечник (другой пепельницы в доме Кати отродясь не водилось). — Вызывать такси мужчине — это дно. Но забудь о нем. Этот кадр безнадежен. Ему нужна женщина-опен-спейс. Чтобы много воздуха, минимум тактильности и возможность уйти в асинхронный режим. Тебе нужен хищник. Брутальный кусок мяса. Человек, который ест углеводы ночью и гордится этим.

— Где я тебе его возьму? — простонала Катя, выпивая из бокала какую-то бурду, которая намешала Лерка. — Все нормальные мужчины либо женаты, либо сидят, либо качаются. Стас меня чуть в стену спортзала не закатал своим эго, этот программный код вообще… Мои яйцеклетки скоро начнут подавать сигналы SOS азбукой Морзе!

Лера прищурилась. В глазах подруги загорелся тот самый опасный блеск, который обычно предшествовал увольнению половины офиса или случайному замужеству на басисте рок-группы.

— Уныние — это контрпродуктивно, — заявила Лера. — Твоя проблема в том, что ты выбираешь мужчин головой. Вот смотри: Стас — это был расчет KPI. Арсений — это инвестиции в IT-сектор. Ты ходишь на свидания как на собеседование. Хватит искать партнера для слияния активов. Нужно просто снять стресс.

— Предлагаешь вибратор купить? А на остатки роскоши сделать себе ЭКО?

— Я предлагаю нажраться, — отрезала Лера. — Но не так, чтобы плакать под Анну Асти, а так, чтобы завтра утром проснуться с осознанием, что жизнь продолжается, а твоя матка еще способна удивлять. И у меня есть беспроигрышный план.

Лера потянулась к своей сумке, которая лежала на полу балкона. Она зашуршала в ней с таким видом, будто доставала Святой Грааль.

— Вариант номер один: мы заказываем эскортника. Настоящего альфа-самца. Молдаванина Данилу. Он стоит как крыло от самолета, но зато у него зад такой, что орехи колоть можно, и гарантия качества сто процентов. Никаких пакетов для дыхания.

— Лер, он будет смотреть на меня как на банкомат, — вздохнула Катя. — Мне не хочется платить за имитацию чувств, когда я даже за обычный секс готова душу продать.

— Тогда вариант номер два, — Лера извлекла из недр сумки небольшой бархатный мешочек темно-синего цвета. — Всё та же Мамба. Но с правильной стратегией. Мы забьем на биологические часики. Мы ищем не мужа. Мы ищем член на одну ночь. Идеальный, функциональный, молчаливый физический носитель Y-хромосомы. Нам нужен парень, чей мозг весит меньше, чем его бицепс, но не париться о сушке ради рельефа на пузе. Тот, кто думает не префронтальной корой, а поясничным отделом позвоночника.

— То есть гопник? — уточнила Катя, вытирая руки бумажной салфеткой.

— То есть честный потребитель, — поправила Лера. — Изменим твой профиль. Фотки берем те, где ты выглядишь доступной, но дорогой. Никакого креативщика. Пишешь в описании: «Устала от интровертов, хочу пиццу и жесткий секс, спрашивать про знак зодиака запрещено».

— Меня заблокируют за домогательства к мужчинам!

— Не заблокируют. Алгоритмы любят похоть. И вот тут, — Лера развязала шнурок на синем мешочке, — вступает в дело секретное оружие.

Она вытряхнула содержимое на столик. Это была толстая цепь. Массивная, тяжелая, явно мужская. Рядом упал кулон — крупный прямоугольник, тоже золотой, с какими-то мелкими гравировками.

— Что это? Наследство от бабушки-бандитки? — скривилась Катя.

— Это ключ к твоему счастью, — торжественно произнесла Лера. — Цепура моего бывшего. Помнишь Кирика? Тот самый промоутер, который однажды вынес плечом металлическую дверь в клубе «Газгольдер», потому что охранник косо посмотрел на его мартини.

— Смутно. Кажется, у него была татуировка штрих-кода на шее?

— Именно! Кирка давно сидит за мошенничество с криптовалютами где-то в Дубае, но оставил мне свои лучшие артефакты. Надеваешь эту цепь. Облачаешься в самую крошечную майку, которая у тебя есть. Ставишь в профиле фотку в три четверти, чтобы тень падала на лицо загадочно. И пишешь статус: «Девочка ищет проблемы».

Катя взяла цепь в руки. Золото было тяжелым, холодным и пахло чужой дерзостью. Оно совершенно не сочеталось с ее внутренним миром, наполненным презентациями в PowerPoint и страхом одиночества.

— Лер, я не смогу притвориться девочкой, ищущей проблемы. Я сама — сплошная проблема.

— А тебе не надо притворяться, — Лера плеснула джина в стаканы, долила синего ликера и протянула один Кате. — Тебе нужно просто перестать быть Катей-контрол-фрик. Выпей. Надень цепь. Открой приложение. И выбери самого тупого, самого симпатичного самца с фотографией в позе двойного бицепса спереди. Поверь моему опыту: парни, у которых в голове три правила жизни: секс, сон и жратва никогда не страдают эректильной дисфункцией.

Катя посмотрела на стакан. Потом на золотую цепь. Затем перевела взгляд на свой идеальный дизайнерский балкон, на свою карьеру, на свое стремительно уходящее время…

Она подняла стакан.

— За отсутствие драйверов, — мрачно сказала она.

— За чистый тестостерон! — кивнула Лера.

Они звякнули стеклом. Напиток оказался ядерно-химическим, сладким и невероятно крепким. Катя закашлялась, чувствуя, как алкоголь выжигает путь вниз по пищеводу, отключая префронтальную кору головного мозга. Ту самую, которая пять минут назад хотела замуж и детишек.

— Хорошо, — выдохнула она, вытирая выступившие слезы. — Давай своего бандитского бывшего. Будем собирать образ дешевой девчонки из Марьино. Только обещай мне одно.

— Чего? — Лера уже разблокировала телефон Кати, переходя на сайт знакомств.

— Если он окажется очередным дебилом, который мечтает о групповухе, я прыгну с этого балкона.

— Не прыгнешь, — уверенно ответила Лерка, вбивая в поле поиска параметры «от 25 лет, рост от 180, цель знакомства: Энергичные встречи». — Здесь всего четвертый этаж. Только ногу переломаешь.

Удушающий прием и чесночные гренки

Лерина цепура сидела на шее Кати как собака на поводке — тяжело, опасно и совершенно не в ее стиле. Майка была выбрана самая маленькая из тех, что не классифицировались законом как нижнее белье. Профиль в приложении теперь гласил: «Не спрашивай про мой знак зодиака. Я Телец, я тебя забодаю».

Мирослав (в профиле просто «Нагибатор») выглядел как античный бог, которого уронили в чан с бетоном, а потом вытащили за ноги. Широкие плечи, бритый затылок, взгляд исподлобья, способный останавливать поезда. В графе «о себе» значилось: «Боец в тяжёлом весе. Люблю мясо и тишину».

«Вот оно», — подумала Катя, когда он открыл ей дверь спорт-бара «Кровь и Поршни». Никакого запаха неудачника. Пахло тестостероном, кожей и дешевым дезодорантом.

— Ты че такая напряженная? — спросил Мирослав он вместо приветствия. Его голос был похож на работу перфоратора у соседей. — Расслабься. Хочешь покажу болевой на кисть прямо тут?

— Лучше давай выпьем, — пискнула Катя, садясь за липкий стол.

Она пыталась играть роль плохой девчонки. Закинула ногу на ногу так, что кожаная мини-юбка практически исчезла в складках тела. Заказала водку. Залпом выпила.

Мирослав смотрел на нее, не моргая.

— У тебя шея голая, — констатировал он. — Без защиты. Это ошибка новичка. Если бы мы были в партере, я бы сломал тебе кадык одним движением большого пальца.

— Очень романтично, — икнула Катя.

Офисная привычка вести small talk дала сбой; она не знала, как реагировать на угрозы перелома гортани во время прелюдии.

Разговор не клеился. Катя пыталась шутить про таргетированную рекламу, но глаза Мирослава стекленели на слове «таргет». Он рассказывал про то, как вчера откусил ухо спарринг-партнеру. Катя кивала, чувствуя, как золотая цепь Леры буквально душит ее, впиваясь в кожу. Она больше не хотела быть дерзкой. Она хотела домой, под одеяло, смотреть турецкие сериалы и плакать над тем, какая она несчастная.

Катастрофа случилась, когда принесли закуски. Гренки с чесноком.

Мирослав взял одну, засунул в рот целиком и начал жевать, глядя Кате прямо в глаза. Челюсти двигались с механической жестокостью дробилки для щебня. Капля чесночного масла стекла по его идеально выбритому подбородку.

И тут инстинкты креативщика взяли верх над инстинктами самки.

— У тебя… там… масло, — прошептала Катя, указывая на его лицо.

Мирослав замер. Жевать он перестал, но челюсть осталась зафиксированной в полуоткрытом положении. Взгляд стал тяжелым, как гиря.

— Что ты сказала? — медленно процедил он.

— Масло, — повторила Катя, уже понимая, что совершает фатальную ошибку. — На подбородке.

В воздухе запахло грозой. Вернее, запахом дешевого общепита и неотвратимого насилия.

— Ты сейчас сделала мне замечание, — прорычал Мирослав. — Перед пацанами. За столом. Сказала, что я грязный.

— Нет-нет! — залепетала Катя, оглядываясь по сторонам. С соседних столиков действительно начали посматривать. — Я эстетик! Мне нравится чистота!

Нагибатор медленно вытер подбородок тыльной стороной ладони. Затем посмотрел на салфетку. Затем снова на Катю.

— Знаешь, что делают с людьми, которые портят аппетит бойцу перед спаррингом? — спросил он, наклоняясь через стол. От него пахнуло такой волной чеснока, что у Кати слегка потемнело в глазах. — Их используют как боксерскую грушу. Бесплатно.

— Кажется, мне пора освежиться, — пробормотала Катя, вскакивая со стула. — В туалет. По-мужски. То есть быстро!

Она вылетела из бара, глотая ночной воздух. Цепь больно ударила по ключице. Из сумочки доносился звук пришедших сообщений от Леры: «Ну че? Уже едете к нему ломать кровать? Пришли фотку!»

Катя стерла сообщения. План провалился. Очередной мужчина оказался либо маньяком, либо ходячим инвазивным методом исследования ЖКТ. Слезы обиды подступили к горлу. Ей тридцать четыре года. Почему нормальные мужики перевелись? Где тот, кто просто принесет кофе в постель и не будет пытаться провести гильотину или считать калории в ее губной помаде?

Бар «Синий кит» и танцы на граблях

Через час Катя оказалась в небольшом подвальном баре недалеко от Китай-Города. Назывался он претенциозно — «Синий кит», хотя внутри просто воняло кислым пивом и отчаянием. Здесь не было панорамных окон и дизайнерских кресел. Только тусклая лампа над бильярдным столом и шансон из старых колонок.

Она села за стойку, заказала двойной виски и уставилась в стакан. Сегодня явно был день закрытия гештальтов путем самоуничтожения.

— Скучаешь, или спасаешься от бывшего мужа? — раздался рядом веселый, чуть хрипловатый голос.

Катя подняла глаза. Парень был одет в обычную черную футболку без надписей. Никаких кубиков пресса, никаких шейных захватов. Просто симпатичное, немного лукавое лицо, легкая небритость и улыбка человека, который только что удачно припарковался в центре Москвы. Он пододвинул ей миску с сухариками.

— Держи. Натрий восстанавливает баланс после слез. Судя по размазанной туши, ты рыдала минут сорок назад.

Катя машинально взяла сухарик. Соленый вкус ударил по рецепторам.

— Я не рыдала, — буркнула она. — Я совершала тактическое отступление от убийцы-цербера.

— А-а, — кивнул парень. — Узнаю типаж. Меня Павел зовут.

— Катя.

— Выпиваешь из-за своего киллера? Или из-за того, что жизнь — боль?

— Из-за отсутствия личной жизни в принципе, — призналась Катя и вдруг поняла, что впервые за вечер говорит нормально, не пытаясь казаться кем-то другим. Без цепи. Без стратегии. Просто пьяная женщина в майке, которая торчит из-под кожанки.

Павел усмехнулся.

— Не поверишь, но сюда меня занесло тоже по той же причине. А сейчас я понял, что даже как-то рад этому стечению обстоятельств. Может, попробуем выжить вместе? Потанцуем?

Он кивнул в сторону крошечного пятачка, где под песню Криса Ри «Дорога в ад» неуклюже топталась пара завсегдатаев. Место было ужасным. Музыка — хорошей и даже в тему. Павел улыбался так обезоруживающе, а ещё от него приятно пахло чем-то сладким.

— Почему бы и нет, — пожала плечами Катя.

Танцевали они плохо. Павел наступал ей на ноги, смеялся, кружил так, что дешевые люстры сливались в одно пятно. Он ничего не говорил о ее репродуктивных функциях. Не пытался продать ей абонемент. Не угрожал сломать палец. Он просто держал ее за талию, и это прикосновение было первым приятным ощущением за долгое время.

Они выпили еще. Потом еще. Павел рассказал какую-то смешную историю про своего кота, который научился открывать холодильник. Катя рассказала ему про Арсения и пакет для дыхания. Они хохотали так громко, что мужик у бильярда показал им большой палец.

Дальнейшее помнилось фрагментами, как битое стекло:

Павел ловит такси.

Он целует ее на прощание у подъезда — мягко, почти невесомо.

Она зачем-то приглашает его подняться («Только кофе пить! Я приличная девушка!»).

Он смеется и соглашается.

Ее ключ никак не попадает в замочную скважину.

Запах яичницы и экзистенциальный кризис

Пробуждение было похоже на попытку собрать пазл из колючей проволоки. Голова гудела, во рту обосновалась пустыня Сахара, а ребра ныли так, будто ночью она спала на системном блоке компьютера.

Катя открыла один глаз. Она лежала в своей кровати. В шелковом халате с пятном чесночного соуса. Это было странно. Последнее, что она помнила — как пыталась снять кожанку, запутавшись в рукавах, пока Денис стоял в дверях прихожей и смотрел на коллекцию её обуви, которая занимала особое место на полках.

Она посмотрела на часы. Полдень.

Самое страшное последствие случайных знакомств — утренний стыд. Сейчас он выйдет из кухни, увидит ее настоящую — опухшую, без макияжа, с вороньим гнездом на голове — и попросится домой. Или хуже: начнет читать лекцию о важности медитации.

Катя прислушалась. В квартире стояла непривычная тишина, которую нарушало лишь мерное гудение холодильника. И еще какой-то звук… Шипение. И тихий металлический стук.

Ее сердце пропустило удар.

На кухне.

Паника накрыла ледяной волной. Вчера она привела абсолютно незнакомого мужчину в дом. Да, он казался милым. Да, он вкусно пах. Но откуда она знает, что он не серийный убийца, который решил приготовить себе завтрак перед тем, как расчленить хозяйку квартиры? Стас бы оценил такую пунктуальность.

Собрав остатки храбрости, Катя встала. Босые ноги утопали в густом ворсе ковра. Она тихо, как ниндзя (очень похмельный и злой ниндзя), прокралась к кухонному проему.

Картина, открывшаяся ей, заставила протрезветь быстрее нашатыря.

За ее дорогой индукционной плитой, облаченный в одни только джинсы (сидевшие, надо признать, безупречно), стоял Павел. Спиной к ней. На немой вопрос вселенной отвечала широкая крепкая спина и какая-то странная татуировка вдоль позвоночника — видимо, наследство бурной юности.

Но самое главное — звуки.

Шипение исходило от сковороды. На ней скворчала глазунья из трех яиц. Желтки были целые, идеальные, окруженные хрустящим белым ободком. Рядом, в тостере, поднимались два куска зернового хлеба. Аромат свежего кофе — настоящего, сваренного в турке, а не из капсулы — щекотал ноздри. Павел методично резал помидор огромным шефским ножом. Движения были точными, уверенными и хищными.

Он готовил завтрак. Настоящий. Мясной, углеводный, жирный мужской завтрак.

Катя сглотнула. Во рту пересохло еще сильнее.

Значит… близости не было? Иначе зачем бы он встал в шесть утра, чтобы жарить ей яйца? Или он остался, они занялись сексом, она отключилась от усталости, а утром он решил загладить вину кулинарией?

Вариант с сексом нравился ей гораздо больше, но мозг подсказывал: если бы это произошло, она бы точно проснулась от фантомной боли в пояснице или нехватки кислорода. Похоже, они действительно просто допили бутылку джина и уснули. Как подростки в летнем лагере.

Нужно было обозначить свое присутствие. Стоять в испачканном халате в дверях и подглядывать за полуголым мужчиной на своей кухне — это уже тянуло на статью.

— Кхм, — кашлянула Катя. Звук получился сиплым, как у простуженного ежика.

Павел вздрогнул, едва не рассыпав соль. Он резко обернулся. В одной руке нож, в другой лопатка. Выглядел он как очень вкусный, очень опасный и очень растерянный разбойник.

— Доброе утро, — сказал он, и щеки его предательски порозовели. — Прости, я не нашел капсулы, поэтому твоя кофемашина стоит без дела.

Катя прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. Солнечный свет падал из окна прямо на его спину, очерчивая рельеф мышц.

— Ты умеешь готовить? — тупо спросила она. Это был первый вопрос, который пришел в голову, потому что фраза «Ты случайно не насиловал меня, пока я была в отключке?» звучала несколько преждевременно.

— Приходится, — пожал плечами Павел, возвращаясь к плите. Он ловко поддел лопаткой глазунью и шлепнул ее на тарелку. — Мама говорила, путь к сердцу девушки лежит через желудок. Правда, обычно я использую этот навык, чтобы затащить девушку в постель, а не выгнать из нее последствия алкоголя, но инструкции дали сбой. Твоя кровать слишком удобная, я просто прилег на пять минут и очнулся только под утро.

Он поставил тарелку на стол. Горячая яичница, свежий хлеб, масло, красная икра в маленькой вазочке (видимо, нашел в холодильнике) и дымящаяся чашка черного кофе.

— Ешь, — кивнул он. — А то твой желчный пузырь сейчас съест сам себя от токсинов. Я видел состояние твоего лица сегодня утром.

Катя подошла к столу. Ноги все еще подгибались. Она села на стул.

Итак, алгоритм действий: красивый, трезвый, умеет готовить, не требует денег за такси, принес еду в постель (ну, почти). При этом он сидит на расстоянии двух метров и вежливо ждет, пока она начнет трапезу, даже не пытаясь сократить дистанцию.

Это было подозрительно хорошо. Так хорошо, что походило на развод.

— Паш, — начала она, беря вилку. — Мы ведь… ничего не делали этой ночью? Ну, кроме того, что пытались убить мои нервные клетки «Воровайками»?

Он застыл с кофейником в руках. Медленно повернул голову. Его карие глаза смотрели на нее с искренним весельем.

— Катя, — проникновенно сказал он. — Если бы мы что-то делали, ты бы сейчас не задавала вопросов. Ты бы молча звонила, потому что я бы уговорил тебя выйти за меня замуж. Я уважаю чужой алкогольный ступор. Завтрак — это максимум романтики, на который ты подписалась.

Он отсалютовал ей чашкой и сделал глоток.

Катя опустила взгляд на тарелку. Идеальная глазунья. Красные шарики икры. Черный, как нефть, кофе.

Она подцепила вилкой кусок желтка вместе с хлебом. Отправила в рот.

Это была лучшая яичница в ее жизни. Теплая, сытная, настоящая. Совсем не похожая на безвкусный казеиновый порошок или резиновые гребешки.

Она ела, украдкой поглядывая на парня, который варил ей вторую турку кофе, насвистывая что-то приятное, и думала только об одном: кажется, ее биологические часики наконец-то нашли правильный часовой пояс.

Аномалия в матрице

Неделя прошла по графику, который Катя не прописывала ни в одном медиаплане.

Понедельник: Паша прислал фото своего кота. Кот был огромным, черным и звался Борисом Аркадьевичем. Он выглядел так, будто платит ипотеку за однушку вместо Пашки.

Вторник: «Доброе утро. Погода дрянь, но яичница удалась».

Среда: ссылка на статью про новый сорт кофе из Эфиопии. Без подписи. Просто факт.

Четверг: голосовое сообщение на две минуты о том, как он чинил смеситель у соседки-старушки. Голос у него при этом был заботливым, как у ведущего программы «Пока все дома».

Пятница: тишина.

Катя сидела в своем офисе и смотрела в монитор невидящим взглядом. Ее аналитический ум сходил с ума. Паша прошел все фильтры идеального мужчины:

1. Не женат (проверено через все соцсети, возможных знакомых и отсутствие кольца).

2. Есть кот (значит, способен нести ответственность за живое существо весом более пяти килограмм).

3. Навещает родителей в Подмосковье (классика жанра, значит, не социопат).

4. Умеет готовить завтрак после бурной ночи без секса (уровень святости — ангел).

5. Не пристает.

Последнее сбивало систему сильнее всего. Прошла неделя. Они переписывались каждый день. Он знал, что она любит лавандовый раф (хотя сам пил только американо), знал, что у нее дедлайн по презентации для колбасы, и даже прислал ей стикер с енотом, когда узнал, что клиент завернул проект. Но за все это время он ни разу не спросил: «А какие у тебя планы на вечер?», «Может, повторим подвиг с танцами?» или классическое «Тебе никто не говорил, что твои глаза цвета…» (дальше обычно идет бред про океан или шторм).

Он просто был. В мессенджере. Теплый, ламповый, настоящий. И это пугало до дрожи в коленках. После Стаса, измерявшего ее талию, и Арсения, измерявшего свой пульс, полное отсутствие сексуального подтекста казалось либо гениальной разводкой, либо признаком того, что Паша тайно состоит в клубе анонимных асексуалов.

— Лера, я в беде, — произнесла Катя в трубку, запершись в офисном туалете. — Кажется, мне опять подкинули бракованного мужика.

Консилиум в леопардовом логове

Лера открыла. Выглядела она так, словно всю неделю вела войну с зеленым змием и проиграла всухую, но держалась молодцом. На ней был махровый халат, надетый поверх вчерашнего платья, а в руке дымился вейп.

— Заходи, пациентка, — прохрипела она. — Ну, выкладывай. Тот красавчик из бара оказался женщиной?

— Хуже, — Катя упала на диван, заваленный какими-то вещами и пакетиками от чипсов. — Он оказался святым.

И она вывалила на подругу весь этот абсурд: яичница, родители в деревне, кот-финансист и абсолютный ноль интимных поползновений.

— То есть... он тебе вообще ничего не делает? — уточнила Лера. — Даже за коленку не подержал вчера в киношке?

— Вообще! Мы вчера три часа обсуждали разницу между керамической туркой и медной. ТРИ ЧАСА, ЛЕР! Я была в его квартире. Я пила с ним алкоголь. Я просыпалась рядом с ним! Но между нами произошло меньше физического контакта, чем между мной и курьером Яндекс. Лавки!

Лера задумчиво затянулась. Пар окутал ее лицо, сделав похожей на злую фею из мультфильма.

— Так, отставить панику, — наконец сказала она. — Давай пройдемся по чек-листу ФСБ. Вариант первый: он гей. Но отпадает, раз навещает маму в деревне. Геи туда ездят только чтобы забрать наследство. Вариант второй: он импотент. Но ты же говорила, спина у него крепкая, и яйца он жарит уверенно. Рука не дрогнула.

— Рука хирурга! — простонала Катя. — Лер, может, у него какой-то религиозный пост? Или он принимает целибат?

— Какой целибат, Соломатина? Ты видела его тело? Там тестостерон можно ложками хлебать. Вариант третий, самый страшный...

Лера сделала драматическую паузу.

— Он маньяк, — выдохнула Катя. — Это заготовка. Он входит в доверие. Узнает график работы охраны моего ЖК. Потом оглушает меня подарочным набором специй и делает из моей кожи абажур.

— Для абажура ты слишком жирная, — буднично заметила Лера. — Шучу-шучу, расслабь булки. Нет, если бы он был маньяком, он бы уже пытался расчленить тебя этими разговорами про эспрессо. Маньяки нынче нетерпеливые.

Лера встала и начала ходить по комнате, размахивая руками.

— Смотри на ситуацию цинично. Как креативщик. Что мы имеем? Продукт: Мужчина, 30+. Характеристики: надежный, рукастый, готовит, не требует минета за просмотр кино. Рыночная стоимость такого экземпляра сейчас выше, чем биткоин. Вопрос: в чем подвох?

— Может, у него маленький? — выдвинула гипотезу Катя. — Микро-пенис. И он стесняется. Поэтому компенсирует это кулинарией и вежливостью.

— Глупости, — отрезала Лера. — Мужики с микро-пенисами самые агрессивные. Они лезут доказывать свою состоятельность в первую же секунду. Вспомни Арсения, у него там вообще кнопка самоуничтожения стояла, а он все равно полез. Нет, тут другое.

Она остановилась и ткнула пальцем в сторону Кати.

— Он тебя проверяет.

— Кто? Зачем?

— Он знает, кто ты. Он пробил тебя. Карьера, хорошая квартира, бабки. Ты для него — акула капитализма. Богатая сучка. Он боится, что если положит руку тебе на колено, ты посчитаешь это харассментом, вызовешь службу безопасности или решишь, что теперь он должен на тебе жениться, потому что купил тебе кофе. Он ведет себя как джентльмен девятнадцатого века, потому что испугался твоей энергетики.

Катя нахмурилась. Эта мысль больно кольнула самолюбие. Она привыкла, что мужики боятся ее статуса, но чтобы настолько?

— Бред, — неуверенно сказала она. — Я же напилась с ним в «Синем ките». Какая я акула? Я там сама чуть не утонула в луже дешевого пива.

— Именно! — воскликнула Лера. — Ты сняла корону. Ты рыдала ему в плечо. Ты показала уязвимость. И теперь он ходит вокруг да около, боясь спугнуть удачу. Он думает: «Вдруг она протрезвела и поняла, что бар «Синий кит» — это ниже ее достоинства?»

Повисла тишина. Было слышно, как сосед за стенкой роняет ложку о кафельный пол.

— И что делать? — спросила Катя. — Написать ему: «Паша, у тебя член стоит или мне вызывать такси?»

— Грубо, — поморщилась Лера. — Хотя эффективно. Но нет. Нам нужно спровоцировать хищника. Отключить режим «Джентльмена» и включить режим «Самца».

Лера подошла к шкафу и достала оттуда вешалку. На вешалке висело то самое красное платье, которое она одолжила подруге в тот злосчастный вечер со Стасом.

— Надевай, — приказала Лера.

— Зачем? Оно несчастливое. В нем я узнала, что мой парень предпочитает творог.

— Творог стоял колом, просто упал от страха, — напомнила Лера. — Дело не в платье, дело в декольте. Сегодня суббота. Родители подождут. Пиши своему кухонному философу.

Катя взяла телефон. Сердце забилось где-то в районе горла.

— Что писать-то?

— Пиши правду. Включай тяжелую артиллерию. Текст: «Паша. Мне скучно. Приезжай ко мне через час. Купи вина. Красного. И мяса. Много мяса. Разговоры о тарелочках отменяются».

Катя посмотрела на экран. Палец завис над буквами. Это было слишком прямо. Это противоречило всем правилам этикета, которые вбивали в нее с детства. Но потом она вспомнила идеальную глазунью, запах кофе и широкую спину, освещенную утренним солнцем. Ей надоели загадки. Если он откажется — значит, он действительно евнух или агент под прикрытием. Если согласится…

Она нажала «Отправить».

Сообщение улетело. Две зеленые галочки появились мгновенно. Значит, онлайн.

Прошло тридцать секунд. Минута. Три.

«Я буду через сорок минут. Где ближайший хороший мясной магазин?»

Катя перечитала ответ трижды. Ни одного лишнего слова. Никаких вопросов «Зачем?», «Что случилось?», «Ты пьяна?». Только логистика.

— Работает, — прошептала она, чувствуя, как по телу разливается предательский жар.

— Еще бы не работало, — ухмыльнулась Лера, доставая из сумки расческу. — Так, быстро в душ. Побрей ноги. И ради бога, выброси эти мысли про микрочлены. Судя по тому, как он управляется со сковородкой, отбивную он тебе сделает такую, что ты забудешь свое имя. Бегом. А я пока выгоню Анзора.

Стейк, который не смог

Павел приехал вовремя, как и обещал. Катя успела принять душ с использованием скраба стоимостью в половину его недельной зарплаты, высушить волосы так, чтобы они лежали «естественным» водопадом, и надеть то самое красное платье.

Платье сидело идеально. Вырез был рассчитан на то, чтобы мужчины забывали таблицу умножения. Когда раздался звонок в дверь, Катя сделала глубокий вдох, распылила за собой облачко парфюма «Black Opium» и открыла.

На пороге стоял Паша. В одной руке он держал бумажный пакет, источающий аромат свежего мяса, в другой — бутылку вина. Одет он был в те же джинсы, но футболку заменил на белую рубашку, которая выгодно оттеняла его плечи. Он выглядел как реклама доставки фермерских продуктов для очень голодных людей.

— Привет, — сказал он спокойно. Его взгляд скользнул по ее фигуре, задержавшись на декольте ровно полторы секунды — ровно столько времени требуется нормальному мужчине, чтобы передать данные об объекте в зрительный нерв. Затем он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты пахнешь как пожар в парфюмерном отделе ЦУМа. Что-то горит?

Катя опешила от такого комплимента, но взяла себя в руки.

— Заходи. Мясо неси на кухню. Я открою вино.

План был прост: накормить, напоить, а потом медленно оседлать его прямо на стуле. Она чувствовала себя пантерой, вышедшей на охоту за кроликом.

Они переместились на кухню. Паша деловито извлек из пакета два куска мраморной говядины толщиной с кирпич.

— Это рибай, — пояснил он, включая плиту. — Сухая выдержка. Если пережарим хотя бы на минуту, это будет гастрономическое преступление против человечности. Где у тебя розмарин?

Пока он священнодействовал над сковородой, Катя металась вокруг него, пытаясь создать атмосферу. Она включила «Энигму». Приглушила свет до интимного полумрака. Облокотилась о столешницу в позе, которую Лера называла «пьяная Одри Хепберн».

— Паш, — промурлыкала она, когда он переворачивал мясо шипящей лопаткой. — Тебе не кажется, что мы тратим слишком много слов на коров?

— У этой коровы отличная родословная, — серьезно ответил он, посыпая стейк крупной солью. — И я потратил на нее треть аванса, так что давай проявим уважение.

Катя зашла со спины. Положила руки ему на плечи. Под тонким хлопком рубашки перекатывались твердые мышцы. Она провела носом по его шее, вдыхая запах чистого тела.

— Может... выключим плиту? — прошептала она, слегка прикусывая мочку его уха.

Паша замер. Лопатка зависла над сковородой.

Прошла секунда. Две. Три.

Затем он мягко, но непреклонно снял ее руки со своих плеч, развернулся, взял полотенце и начал вытирать ладони.

— Кать, подожди, — сказал он тоном врача, сообщающего пациенту о неприятном диагнозе. — Мясо должно отдохнуть. Если мы сейчас разрежем его, весь сок вытечет на доску. Будет сухо. Как картон. Мы так старались...

— Да плевать на мясо! — взорвалась Катя. Ее терпение лопнуло, как старый воздушный шарик. Она схватила его за грудки. — Павел! Посмотри на меня!

Он поднял глаза. Лицо было абсолютно серьезным, сосредоточенным. Таким лицом люди обычно управляют самолетами или проводят операции на открытом сердце.

— Я смотрю, — кивнул он.

— На мне платье. Красное. Оно стоит дороже твоей почки. Я выдернула пушок над губой воском и не надела трусы. От меня пахнет сексом и деньгами. Я практически голая танцую перед тобой ламбаду! Почему ты стоишь с этим дурацким полотенцем?!

Паша вздохнул. Тяжело, как человек, которому нужно объяснить сложную математическую теорему ребенку.

— Потому что если я сейчас положу эту лопатку на место мокрой или грязной, Света меня убьет.

— КАКАЯ СВЕТА?! — взвилась Катя.

— Моя сестра, — невозмутимо пояснил он. — Она шеф-повар в Питере. Научила меня готовить. Сказала: «Паш, запомни, хорошую вырезку портят только две вещи: плохой нож и баба, которая лезет целоваться, пока сковорода горячая». Температура внутри стейка должна выровняться. Это физика. А физика важнее химии между нами. Извини.

Код ошибки: Гордость

Катя отшатнулась от него, как от прокаженного. Ей казалось, что реальность дала сбой. Матрица зависла. Мужчина отказывается от секса с ней ради, какого-то куска мяса.

Она вылетела из кухни, пронеслась через гостиную и упала на кровать в спальне, рыдая в шелковые подушки. Плечи тряслись. Это было невыносимо. Сначала фитнес-биоробот, теперь кулинарный девственник. Может, на ней венец безбрачия? Или кармический долг прошлой жизни, где она сожгла деревню вегетарианцев?

В дверях спальни появился Паша. Он все еще держал в руках кухонное полотенце.

— Эй, — тихо позвал он. — Ты чего ревешь? Я обидел твою подушку?

— Оставь меня в покое, маньяк-мясник! — прорычала Катя в текстиль. — Убирайся! Ешь свой картон сам!

— Во-первых, это рибай сухой выдержки, он стоит восемь тысяч рублей, я не могу его бросить, — рассудительно произнес он, присаживаясь на край кровати. — Во-вторых, я не маньяк. Я просто вежливый.

— Ты фригидный! — выкрикнула она, садясь и размазывая тушь по щекам. — Нормальные мужики, когда видят женщину в таком виде, теряют дар речи и способность к высшей нервной деятельности! Они хватают ее и волокут в пещеру! А ты... ты лекции мне читаешь про температуру прожарки!

Павел смотрел на нее долго. Очень долго. Его карие глаза потемнели. Он отложил полотенце на прикроватную тумбочку. Медленно протянул руку и заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Катю словно ударило током.

— Хорошо, — сказал он вдруг хрипло. Голос изменился. Исчезла педантичность и занудство повара. Остался только низкий мужской тембр. — Давай проверим твою теорию про пещеру.

Одним движением, пугающе быстрым для человека, который полчаса гладил кусок коровы, он сократил дистанцию. Его ладонь легла на ее затылок, пальцы жестко вплелись в волосы, фиксируя голову.

Поцелуй не был нежным. Он был жадным, требовательным, влажным и совершенно лишенным техники безопасности. Зубы клацнули. Катя вскрикнула скорее от шока, чем от боли, и вцепилась в его плечи, чтобы не упасть назад на подушки.

От него пахло раскаленным металлом, солью и мясом. Это было первобытно. Никакого казеина. Только чистый, неразбавленный мужчина.

Одной рукой он продолжал держать ее волосы, не давая отстраниться, вторая легла на ее колено и начала уверенно ползти вверх. Жар его ладони ощущался даже сквозь ткань. Он сминал дорогое платье так, будто это была дешевая салфетка в придорожном кафе.

Мозг Кати отключился. Включились инстинкты. Она выгнулась навстречу ему, отвечая на поцелуй с такой страстью, которой сама от себя не ожидала. Руки сами полезли под его рубашку, ощупывая горячую кожу.

В какой-то момент она поняла, что они уже лежат. Он нависает сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить ее своим весом. Рубашка куда-то исчезла. Платье задралось до талии.

И тут Паша резко прервал поцелуй. Отстранился. Сел посреди кровати. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание было рваным. Он смотрел на нее сверху вниз взглядом собственника. Но рук не убирал.

— Так, стоп, — выдохнул он, глядя ей прямо между глаз. — Подожди.

Катя смотрела на него затуманенным разумом. Воздух звенел от недосказанности и сексуального напряжения.

— Что опять? — простонала она. — Стейк остыл? Ангел-хранитель запретил?

— Нет, — он сглотнул кадыком. Видно было, каких усилий ему стоит сохранять этот тон. — Просто... нам надо поговорить. Перед тем как мы перейдем черту.

Катя села, прижимая к груди сползшую лямку платья.

— Господи, да что тебе еще нужно подписать?! Нотариальное согласие на проникновение?!

Павел провел рукой по лицу, собирая испарину. Он выглядел растерянным. Впервые за все время их знакомства этот гранитный колосс дал трещину.

— Понимаешь, — медленно начал он, избегая смотреть ей в глаза. — Обычно я так быстро не перехожу к горизонтальным переговорам. Мне важно, чтобы девушке было комфортно. Чтобы она доверяла мне. А я… я чувствую, что если мы сделаем это сейчас, после того как я не дожарил стейк…

Он замолчал. Потер шею.

— Короче. Я боюсь, что ты завтра утром посмотришь на меня и скажешь: «Кто этот потный гопник и почему он спит в моей постели?». Я не хочу быть просто случайным перепихоном после бутылки вина. Ты мне нравишься, Катя. Серьезно. И я не хочу испортить всё спешкой.

Повисла тишина, нарушаемая лишь гулом машин за окном.

Катя моргнула. Слезы высохли. Ярость сменилась абсолютным недоумением, которое постепенно перерастало в дикий, неудержимый смех. Она смеялась, запрокинув голову, обнажая белоснежные зубы, и никак не могла остановиться.

Паша смотрел на нее с испугом психотерапевта, чей пациент только что признался в любви к инопланетянам.

— Ты... отказываешь... МНЕ? — выдавила Катя сквозь приступы хохота. — После того как чуть не откусил мне язык? Ради сохранения... романтики?

— Ну... да, — неуверенно кивнул он. — Типа того. Это странно?

— Паш, — Катя наконец успокоилась, вытерла выступившие от смеха слезы и пересела ближе. Она взяла его огромную, шершавую от работы ладонь и приложила к своей щеке. — Запомни одну вещь. Я креативщик в рекламном агентстве. Я продаю людям идею счастья за бешеные деньги двадцать четыре на семь. Единственная причина, по которой я могу посмотреть на тебя завтра и сказать гадость — это если ты НЕ закончишь то, что начал. Понял? А теперь иди сюда и перестань имитировать целомудренную институтку. Мой дедлайн на сегодня — получить оргазм до полуночи.

Она притянула его голову к себе и снова впилась в его губы. На этот раз сопротивления не последовало. Кровать жалобно скрипнула под тяжестью двух тел, окончательно прощаясь со статусом мебели для одинокой женщины. Кажется, химия все-таки победила физику.

Эффект привыкания и кот Борис

Месяц спустя отношения Кати и Паши напоминали идеально настроенный немецкий автомобиль: надежно, комфортно, безопасно, но адреналина — ноль.

Страсть той ночи оказалась разовой акцией. И хоть Павел подходил под тот тип мужиков, о которых всегда читала Катя, внутри него продолжал сидеть эмоциональный инвалид. Да и в быту он был невыносимо… правильным.

Он выносил мусор до того, как ведро начинало пахнуть. Он складывал носки рулетиками. По воскресеньям они завтракали овсяной кашей (он варил ее на кокосовом молоке с семенами чиа), а потом шли выгуливать Бориса Аркадьевича на шлейке.

Катя смотрела на своего мужчину, который стоял посреди зеленого сквера в спортивных штанах и уговаривал огромного черного кота понюхать кустик сирени, и чувствовала странную пустоту. Где тот дикий зверь, который чуть не сорвал с нее платье месяц назад? Его заменил заботливый старший брат. Он присылал ей сообщения: «Накинь что-нибудь на плечи, ветер сильный» или «Купи себе витамины, я прочитал статью про авитаминоз креативщиков». Это было мило. Убийственно, сонно-уютно мило.

Развязка наступила за неделю до вылета в Челябинск.

— Я не могу поехать, — сказал Паша, почесывая Бориса Аркадьевича за ухом. Кот сидел у него на коленях и выглядел как египетский фараон на троне. — На кого я оставлю его? У него стресс из-за смены наполнителя, ветеринар сказал, что новые люди могут спровоцировать идиопатический цистит. Ты же понимаешь?

Катя стояла посреди гостиной. Она летела к родителям впервые за долгое время. Отец недавно перенес операцию, ей хотелось просто повидаться с ними. Всего пару дней.

— То есть твой кот важнее моего больного отца? — тихо спросила она.

— Не передергивай, — поморщился Паша. — Просто давай я куплю тебе билет, полетишь бизнес-классом. А я останусь тут, за всем присмотрю. Ну чего ты дуешься?

Но Катя уже «дулась». Внутри закипал тот самый корпоративный гнев, который обычно обрушивался на младших копирайтеров. Идеальный мужчина снова выбрал кого-то другого. Сначала мышцы, теперь мочевой пузырь кота.

— Знаешь что, Паш? — сладко улыбнулась она. — Оставайся со своим лотком. А я полечу в Челябинск. Кажется, нам обоим нужно немного проветриться друг от друга.

Кресло 14B и забытые обиды

Рейс Москва — Челябинск задержали на два часа. Когда Катя наконец рухнула в кресло эконом-класса у прохода, ее настроение можно было использовать вместо наждачной бумаги. Джинсы впивались в живот, волосы стояли дыбом, а желание убивать обострилось до предела.

Рядом, у окна, место занимал мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой черной футболке. От него немного попахивало потом, а не эфирным маслом «Сандал и успех».

Самолет начал выруливать на взлетную полосу, когда этот сосед решил встать.

— Командир говорит, мы взлетаем, садитесь! — рявкнула Катя, даже не поворачивая головы.

— Мне ремень безопасности застегнуть надо, красавица, — ответил голос. Низкий, насмешливый, с легкой хрипотцой.

Он сел обратно, защелкнул замок и повернулся к ней. Катя мельком взглянула на его лицо, чтобы смерить презрительным взглядом, да так и замерла с открытым ртом.

Мир сузился до размеров иллюминатора. Воздух стал густым и тяжелым, как кисель.

Это лицо. Эти скулы. Этот едва заметный кривоватый шрам над правой бровью. И глаза — наглые, серые, смеющиеся. Глаза человека, которому в пятнадцать лет можно было простить поджог школы.

— Семёнов? — пискнула Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Мужчина удивленно поднял брови.

— Ого! Сама Катюха-Катастрофа! Сколько лет, сколько зим! Со школы ведь не виделись!

У Кати пересохло во рту. Семён Семёнов! Тот самый Сеня — гроза района, обладатель первого кассетного плеера Walkman и разбитых костяшек пальцев. Мальчик, ради которого она в пятом классе украла у мамы французские духи, чтобы вылить их на себя перед дискотекой, и пахла потом как цветочный магазин, пострадавший от пожара.

— Ты... ты живой? — ляпнула она первое, что пришло в голову.

— Пока да, — усмехнулся он, протягивая руку. — Зови просто Сеня. Мы ж теперь одноклассники по жизни.

Его ладонь была сухой и горячей. Рукопожатие оказалось крепким, уверенным — совсем не похожим на деликатное пожатие Паши, которое всегда сопровождалось извиняющимся взглядом («Я стараюсь быть нежнее, чтобы не сломать твои изящные пальчики»).

Сеня откинулся на спинку кресла и пристально осмотрел Катю с ног до головы. Оценивающе, беззастенчиво, как осматривают подержанный, но дорогой автомобиль.

— Ну нихрена себе ты расцвела, малявка. Была такая серая мышка в очках, бегала за нами всё. А сейчас прям конфета. Кто спонсирует бренд?

— Мои мозги, Сеня, — огрызнулась Катя, пытаясь вернуть самообладание.

Сердце колотилось где-то в горле. Пахло от него одуряюще. Опасностью.

— Чем занимаешься? Все так же гоп-стопом промышляешь или поднялся до разбоя на большой дороге?

— Почти, — он широко зевнул, продемонстрировав отличные зубы. — Автосервис свой. Малярка-кузов. Специализируемся на премиальных утопленниках из Европы. Выправляем чужую жизнь, короче говоря. А ты все бумажки перекладываешь?

— Я руковожу отделом рекламного агентства, — холодно отрезала она.

— Да хоть галактикой, мне без разницы, — пожал плечами Сеня. — Главное, чтоб человек был хороший. Летишь предков проведывать?

— Да. А ты?

— На малую родину. Мать там, сестренка. Батя пять лет как спился окончательно, похоронили.

Сказано это было буднично, без пафоса и жалости к себе. Просто факт биографии. Катя почувствовала острый укол стыда за свою истерику из-за анализов кошачьей мочи.

— Слушай, — вдруг оживился Сеня, подаваясь вперед. Его колено случайно коснулось ее колена. Искра пробежала буквально физически. — Раз уж судьба нас свела в этой железной трубе после стольких лет... Помнишь девяносто девятый год? Линейка в спортзале. Ты еще тогда ногу подвернула, ревела белугой.

Катя кивнула. Ногу она подвернула, потому что бежала смотреть, как Сеня подтягивается на турнике двадцать раз подряд.

— А помнишь, кто тебя нес в медпункт? — хитро прищурился он.

— Ты нес, — прошептала Катя. — Но быстро бросил, потому что физрук заругался.

— Брехня. Я тебя донес. А потом, помнишь, осенью? В гараже. После уроков. Ты пришла пирогами яблочными угостить, пока я с тачкой возился, а ушла...

Он замолчал. Наклонился еще ближе. Расстояние между их лицами сократилось до десяти сантиметров. Его запах, этот первобытный запах мужика ударил в нос, выбивая остатки здравого смысла.

— Ушла женщиной, — закончил он шепотом прямо ей в губы.

Внутри Кати словно лопнула туго натянутая струна. Двухлетние отношения со Стасом, невнятная история с Арсением, идеальное сожительство с Пашей — всё это рассыпалось в прах перед одним запахом пыльного, маслянистого гаража и воспоминанием о боли, которая тогда казалась ей верхом взрослой страсти.

Она резко выдохнула. Тело отозвалось мгновенно, жаркой волной внизу живота.

Паша никогда не говорил настолько сексуально. Он говорил голосом человека, который «достиг точки максимальной релаксации фасций».

— Стюардессы пошли, напитки предлагают, — буркнул Сеня, отстраняясь — Будешь? А то бледная вся. Как привидение. Замерзла?

— Нет, — прохрипела Катя. — Вспотела.

Титановый панцирь успешного креативщика дал трещину. Прямо посередине салона Airbus A320, на высоте десяти тысяч метров, Катя Соломатина поняла страшную вещь: кажется, она только что совершила самую большую ошибку в своей жизни, пригласив правильного Пашу жить к себе. Потому что рядом сидел неправильный Сеня, и единственное, чего ей хотелось в эту секунду — чтобы самолет летел как можно дольше.

Челябинск, гравитация и голосовое от Леры

Аэропорт Баландино встретил Катю пронизывающим уральским ветром и запахом мокрого асфальта. Павел прислал сообщение: «Кот сдал анализы. Лейкоциты в норме. Скучаю. Одевайся теплее».

Катя посмотрела на экран, потом на визитку, которую сжимала в потной ладони. Черный картон, строгий шрифт: Семен Семенов. Автосервис «Жесть». Номер телефона внизу был написан от руки — размашисто, черным маркером.

Вызвав такси до родительской квартиры в ЧМЗ (Челябинский металлургический район), она закрылась в дамской комнате аэропорта и набрала Леру.

— Если ты звонишь сказать, что соскучилась, то сейчас не самый подходящий момент. В моей постели молдованин Данила и он орудует своим языком… — однако Лерка договорить не успела.

— Ты когда-нибудь прекратишь трахать всё, что движется?! — зашипела Катя в трубку, оглядываясь на дверь кабинки. — Лера, это конец света! Я уже в Челябе. В одном самолете со мной оказался Сенька!

— Какой еще Сенька? — удивилась Лера, а на заднем фоне послышался разочарованный вздох эскортника. — Тот самый гопник, который научил тебя целоваться так, что ты потом неделю ходила с опухшими губами и списывала всё на аллергию?

— Тот самый! — простонала Катя. — Лер, у него автосервис. Он пахнет бензином, опасностью и свободой. А Пашка пахнет лавандовым антисептиком для лап!

— Так, отставить панику, — голос Леры стал серьезным. — Дыши в пакет. Вспоминай Павлика. Как он варит тебе киноа. Как он гладит твои рубашки. Как он смотрит на тебя глазами спаниеля, когда просит надеть пояс верности... то есть термобелье.

— Он хороший, Лер. Слишком хороший. Мне с ним скучно до зубного скрежета! А Сеня посмотрел на меня так, будто хотел меня перегнуть через колено прямо в салоне самолёта. И знаешь, что самое страшное? Мне понравилась эта мысль…

— Это называется ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) после отношений с киборгом, — отрезала Лера. — Ты просто изголодалась по животному магнетизму. Поезжай к родителям, попей чай с мамиными пирожками, позвони своему идеальному мальчику-одуванчику, пусть он пришлет тебе дик-пик, и гормоны придут в норму. Не вздумай трогать этого автослесаря. У него наверняка гепатит и три бывших жены в Чертаново.

— У него визитка, — убитым голосом сообщила Катя.

— Сожги ее. Немедленно. И удали номер!

Но когда такси въехало во двор старой панельки, где прошло Катино детство, номер Сени были последним, о чем она думала. Она смотрела на обшарпанные качели, на выбитый асфальт и чувствовала, как московский лоск осыпается с нее шелухой.

Триумф идеальной семьи

Дверь открыла мама. Запахло жареной картошкой, кошками и валокордином.

— Катенька! Доченька! — запричитала мама, ощупывая дочь руками. — Похудела-то как! Бледная. Вас там в Москве совсем не кормят? Ой, а прическа какая странная… Асимметрия, да? Это болезнь такая новая?

Катя позволила себя раздеть, расцеловать и усадить за стол. Квартира казалась крошечной и душной после ее коридора с трёхметровыми потолками.

Вечером приехала Наташка — старшая сестра. Наташа была воплощением челябинско-материнского успеха: тридцать пять лет, двое детей (Сашенька и Машенька), муж Боря и ипотека, которая должна была закончиться аккурат к началу деменции.

Борис вошел следом, сияя улыбкой страхового агента. На нем был кашемировый джемпер (настоящий, бирка внутри царапала шею даже сквозь рубашку) и брюки, над которыми висело пузцо.

— Катерина! — провозгласил Боря, раскидывая руки для объятий. — Столичная штучка! Ну рассказывай, как там ваша Москва? Все бегаете? Мы вот тоже не сидим. Я тут Олегу Петровичу проект логистического центра показал, говорит, одобрят — переведут меня начальником отдела снабжения всей области. Представляешь?

Ужин превратился в выставку достижений народного хозяйства имени семьи Наташеньки:

Сашенька занял первое место по ментальной арифметике.

Машенька рисует лучше Левитана (рисунок прилагался — жутковатая ворона).

Борька купил участок под строительство дома («Ну, пока так, но коммуникации уже тянем.)

Натаха похудела на четыре килограмма благодаря диете Протасова.

Катя молча жевала домашнюю котлету. Рядом сидел отец, тихо постукивая ложкой по столу из-за тремора рук после операции. Мама подкладывала ему салат.

— А у тебя как, Кать? — наконец смилостивилась Наташа, намазывая масло на хлеб. — Работаешь все? Реклама эта ваша... небось, одни нервы. Мужика-то нашла нормального или всё перебираешь? Годы-то идут... Дети нужны, а то, кто ж помогать то будет в старости?

Борис благодушно хохотнул:

— Да ладно тебе, Нат. Найдет. Хотя, конечно, странно. Такая девка видная, квартира своя, а одна. Вот если бы ты к нам в отдел продаж пришла, мы б тебе такого жениха нашли — при должности, машина...

Это было последней каплей. Кот Борис Аркадьевич, анализ мочи, идеальный секс, закончившийся лекцией о необходимости пить два литра воды, и этот снисходительный тон Бориса, смотрящего на нее как на несмышленого ребенка без ипотеки.

Обидно стало до слез. Но плакать нельзя — макияж потечет, Наташа решит, что сестру бросил очередной альфонс.

Катя выпрямилась. Положила вилку. Посмотрела прямо в глаза зятю.

— Вообще-то, Борь, я не одна, — сладким голосом сказала она. — Просто мой мужчина — человек крайне занятой. У него серьезный бизнес. Настолько серьезный, что он отпустил меня одну только потому, что у нас форс-мажор на производстве. Но завтра он прилетает.

В кухне повисла тишина. Было слышно, как на сковороде шкворчит вторая порция котлет.

— Бизнес? — недоверчиво протянула Наташа. — Какой еще бизнес? Опять какой-нибудь аниматор из Мамбы?

— У него сеть кузовных цехов, — уверенно соврала Катя, мысленно прося прощения у вселенной. — Покраска премиальных автомобилей. Очень узкий сегмент. Знаешь ли, люди сейчас ценят индивидуальность, а не ваши ипотечные коробки.

Глаза Бориса загорелись профессиональным интересом.

— Кузовщина? Рентабельность низкая сейчас. Китайцы давят. Краска дорогая.

— У него свои каналы поставок, — продолжала импровизировать Катя, вспоминая разговоры Сени про налоги. — И очень специфические связи в Европе. Он вообще редко куда выбирается. Интроверт. Весь в железках. Но семья для него — святое. Сказал, бросит всё, возьмет частный борт.

Наташка поджала губы. Ее план морально уничтожить младшую сестру трещал по швам.

— Что ж, посмотрим на твоего... жестянщика, — процедила она. — Надеюсь, хоть манерам обучен. А то знаем мы этих бизнесменов из гаражей.

Как только Наташа вышла покурить на балкон, Катя дрожащими руками схватила телефон. Набрала визитку.

Сеня ответил после первого гудка.

— Катюха? Уже скучаешь? Хочешь, я подъеду к подъезду и бибикну? Соседи вспомнят молодость.

— Сеня, — прошипела Катя, закрывая микрофон рукой. — Выручай. Ты должен стать моим парнем. Завтра в час дня. У моих родителей. Придумай себе легенду владельца заводов-газет-пароходов. Иначе меня сожрут заживо вместе с тапочками.

На том конце провода повисло молчание. Затем раздался низкий, вибрирующий смех.

— Ого. Значит, одуванчик не справился с давлением родственников? — весело спросил Сеня. — Понял задачу. Буду. Форма одежды парадная? Кожанку надевать или костюм спортивный выгладить?

— Сеня, ради бога, хотя бы джинсы без дырок и футболку без надписей про анархию! — взмолилась Катя. — Скажи им, что ты красишь Майбахи. Или что у тебя завод по переплавке золотых слитков!

— Заметано, — хмыкнул он. — Адрес помню. Приготовь мне банку маминых огурцов. За вредность производства.

Катя убрала телефон. Сердце колотилось где-то в ушах. Она только что вызвала огонь на себя. Но глядя на самодовольное лицо Бориса, который снова начал рассказывать жене о преимуществах вклада в «Сбере», она почувствовала злорадное удовлетворение.

Война официально объявлена. Пусть теперь попробуют посмотреть на нее сверху вниз, когда рядом будет стоять гора мышц, пахнущая гаражом и первобытной угрозой.

Вторжение альфа-самца

Ровно в 13:00 во дворе раздался звук, который невозможно спутать ни с чем другим — басовитый рык V8, снятый с прямотока.

Борис, только что вещавший о маржинальности вложений в палладий, замолк на полуслове и подошел к окну.

Наташка презрительно фыркнула:

— Катя, я думала, твой жестянщик хотя бы арендует приличную машину для знакомства с тещей.

Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот звук. Это был старый, но идеально отреставрированный Chevrolet Impala цвета антрацит — машина Сени с десятого класса, которую он собрал буквально из пепла.

Дверь хлопнула так, что дрогнули стекла в серванте. Спустя десять секунд (ровно столько понадобилось маме, чтобы трижды спросить: «Кто там?» и дважды посмотреть в глазок) замок щелкнул.

На пороге возник Сеня.

Он снял солнцезащитные очки (дорогие, зеркальные), сунул их за ворот черной футболки и улыбнулся. Улыбка была ленивой, наглой и обнажала чуть неровный передний зуб — след от драки в девятом классе, когда они бились с пацанами из другого района. Эта щербинка сводила Катю с ума еще тогда, а сейчас заставила колени предательски ослабнуть.

От него пахло дорогой кожей, табаком и тем самым бензином. Никаких парфюмов. Никакого идеального трикотажа.

— Здрасьте, — сказал он густым басом, обводя взглядом кухню. Его глаза остановились на Боре. Оценили кашемировый свитер. Оценили самодовольную ухмылку. — Семен. Жених.

Борис протянул руку, ожидая вялого рукопожатия офисного планктона.

Сеня шагнул вперед. Его ладонь полностью накрыла кисть Борьки. Пальцы сжались. Боря попытался ответить на хватку, но его ухоженные пальцы оказались зажаты, как в слесарных тисках. На лбу зятя выступила испарина.

— Хорошая у вас тут локация, — продолжил Сеня, даже не пытаясь отпустить побледневшего Борю. — Старая застройка. Металл здесь толстый, перекрытия железобетонные. Не то что нынешние картонные человейники. Надежно. Я Катьке сразу сказал: копишь деньги — бери панельку под реновацию, потом обменяем на три студии детям. Инвестиция.

Он наконец разжал хватку. Боря судорожно втянул воздух и спрятал покрасневшую руку за спину.

— Очень... приятно, — прохрипел он. — Бизнес... процветает?

— Кузовной цех расширяем, — кивнул Сеня, проходя к столу на кухне. Он проигнорировал предложенный мамой стул, вместо этого небрежно прислонился плечом к холодильнику. Со стороны казалось, что огромный кусок скалы просто прислонился отдохнуть.

— Берем тачки после тотал-лосса из Европы. Восстанавливаем геометрию рамы до микрона. Работа тонкая, нервная. Руки вон все в ожогах от аргона.

Он продемонстрировал свои ладони. Они действительно были покрыты сеткой мелких шрамов, мозолями и въевшейся грязью, которую не брало никакое мыло. Для Бориса эти руки выглядели как орудие пролетариата. Для Кати — как самая сексуальная вещь, которую она видела в жизни.

Битва за статус

Обед превратился в пытку. Наташка перешла в наступление. Она решила использовать тяжелую артиллерию — гастрономический снобизм.

— А вы, Семен, где предпочитаете отдыхать? — спросила она, изящно промокнув губы льняной салфеткой. — Мы вот с Борей считаем, что Сочи нынче испортился. Только Мальдивы, только полный детокс. Правда, Борь?

— Истину глаголешь, дорогая, — важно кивнул муж, цепляя на вилку кусочек котлеты. — В прошлом году на Бали энергетика чище была.

Сеня медленно повернул голову. Взгляд его стал тяжелым, как свинцовая труба.

— Отдыхать? — переспросил он. — Последний раз отдыхал в две тысячи четырнадцатом. Неделю. Когда гараж сгорел. Лежал на диване, смотрел в потолок. Тоже своего рода ретрит. А так… зачем отдыхать? Мне железо нравится. Оно честное. Если шов кривой — оно трещит. Не то что люди.

Наташа поняла, что удар прошел мимо. Она сменила тактику, решив ударить по самому больному — по происхождению Кати.

— Знаете, Семен, мы очень переживали за Катюшу, — начала она медовым голосом. — После того расставания со своим фитнес-блогером… Мы думали, она совсем в монастырь уйдет. Всё-таки возраст критический. Овариальный резерв истощается с каждым днем. Хорошо, что хоть вы нашлись. Как говорится, с лица воду не пить, главное, чтоб человек был надежный. Работящий.

Упоминание Стаса резануло по ушам. Сеня прищурился. Он перевел взгляд на Катю. Та сидела красная, готовая провалиться сквозь землю вместе с линолеумом.

— Генетика, говоришь? — медленно произнес Сеня, глядя прямо на Наташку. — Ну да, пресс кубиками — это красиво. Особенно когда мужик часами стоит перед зеркалом и считает ворсинки на полотенце.

Он оттолкнулся от спинки стула и наклонился ближе к столу. Наташа инстинктивно вжалась в спинку стула.

— Я, конечно, университетов не кончал, — Сеня оперся кулаками о стол, нависая над скатертью. Голос стал ниже, заполняя собой всё пространство маленькой кухни. — И книжки ваши умные не читал. Но металл чувствую спинным мозгом. И баб тоже.

Он посмотрел на Катю. В этом взгляде было столько неприкрытого, животного обожания, что у нее перехватило дыхание.

— Такую женщину на фито-няшку променял. Потому что мудак. А я своих не бросаю.

Сеня выпрямился, достал из заднего кармана джинсов бумажник — потертый, кожаный, видавший виды. Раскрыл его и выложил на стол связку ключей. Огромных, увесистых, с автомобильными брелками Audi, BMW и Porsche.

— У меня бокс шестьсот квадратов в Купчино. Подъемники итальянские. Живу в доме за городом, участок гектар, сосны. Баня своя. И мне похеру, сколько лейкоцитов у кота в моче, я своего вообще за лапы взял и об косяк, когда ссать начал мне на подушку, — он усмехнулся, явно наслаждаясь вытянувшимся лицом Бориса. — Я знаю, что моя женщина меня на какого-то хлыща никогда не променяет. За это замуж берут.

В кухне упала абсолютная тишина. Было слышно только, как жужжит старая советская лампа под потолком и как тихо охнула мама, схватившись за сердце.

— Что... что ты сказал? — пискнула Наташа.

Сеня спокойно взял ключи обратно, убрал в карман. Посмотрел на ошарашенного Борьку, затем на бледную Натаху.

— Я говорю, заявление мы подали неделю назад. Расписывают быстро, если есть связи в администрации района. Свадьба осенью. Платье уже шьют. Белое. Без страз.

Он бесцеремонно закинул руку на спинку стула Кати, фактически отрезая её от остального стола. Достал сигарету, постучал фильтром по столу.

— Вы извините, я выйду, покурю на лестнице. Нервы. Сами понимаете, подготовка к свадьбе — дело такое. Много гемора с поставщиками краски.

Он встал, подмигнул Кате и вышел из кухни, оставив дверь приоткрытой.

Снаружи послышался чиркаш зажигалки Zippo.

Наташка сидела с открытым ртом. Кашемировый свитер Борьки вдруг показался жалким. Котлетки стыли на тарелках. Идеальный мир ипотечной стабильности рухнул под напором шести сотен квадратных метров кузовного цеха.

Мама смотрела вслед Сене, потом перевела взгляд на Катю. Глаза её блестели.

— Хороший парень, — прошептала она. — Хозяйственный. И смотрит на тебя, доченька, прям как отец в молодости на меня. Сразу видно — любит. Пойду валидолу выпью, радость-то какая...

Катя сидела неподвижно. По руке, лежащей на столе, которой она случайно коснулась бедра Сени под столом, медленно расползалось тепло. Кажется, хорошо, что Паша не полетел с ней…

Романтика по-Челябински

Когда за Сеней закрылась входная дверь, Наташка первой пришла в себя.

— Это какой-то розыгрыш! — взвизгнула она. — Ключи от «Порше» у автослесаря? Катя, ты что, привела нам рэкетира? Боря, сделай что-нибудь!

Борис сидел бледный. Его мир, где статус измерялся индексом кредитного рейтинга, дал трещину размером с Марианскую впадину. Шестьсот квадратных метров цеха звучали куда весомее его будущего кабинета начальника отдела снабжения.

— Мам, всё хорошо, — тихо сказала Катя, не поворачиваясь. Она чувствовала спиной тяжелый взгляд Сени сквозь стену. — Он действительно владеет бизнесом. Просто... он настоящий.

— Настоящий гопник! — фыркнула сестра, но уже без прежнего огонька. Запах пороха и гаража, принесенный Сеней, казалось, въелся в обои, вытесняя аромат маминых котлет.

Катя выскользнула из-за стола. На улице смеркалось. Челябинск дышал последними летними деньками, дождём и дымом заводских труб.

Сеня ждал её у подъезда, прислонившись к капоту своей Impala. Он слегка утеплился: вместо футболки — плотный свитшот. Видно, что дорогой. Выглядел он как иллюстрация из каталога «Как разбогатеть и остаться бандитом».

— Чё поедем? Покатаемся? — спросил он, кивнув на машину. — Как в старые добрые?

— Уж не знаю хорошая ли это идея, — призналась Катя.

Он лишь усмехнулся, открывая переднюю пассажирскую дверь.

— Садись, Катюня. Прокачу по местам боевой славы.

Они колесили по вечернему городу. Сеня вез её не в дорогие рестораны, которые знала Катя, а в старую часть города. Остановились возле ДК Металлургов.

— Помнишь дискотеки? — Сеня заглушил мотор, но музыку (какой-то старый рок) оставил играть тихо. — Мы тогда еще мелкота были. Ты стояла у стенки в своих очках-велоцирапторах, смотрела, как мы пиво за углом пьем.

— Я читала Набокова, — буркнула Катя, хотя прекрасно помнила то чувство абсолютного одиночества и жгучего желания быть замеченной именно им.

— Ага. Набоков потом пригодился, когда я тебе записку писал: «Катька, выходи после физики за школу». У меня почерк был как кардиограмма умирающего, пришлось соседке-отличнице диктовать.

Катя рассмеялась. Впервые за долгое время ей не нужно было держать спину прямо и фильтровать базар. Рядом с этим человеком, можно было снова стать той девчонкой, которая верила, что любовь важнее ипотеки.

— Знаешь, почему я тогда тебя выбрал? — вдруг серьезно спросил он, повернувшись к ней. В полумраке салона его глаза казались совсем черными. — Потому что ты единственная не визжала, когда я притащил в класс живого ужа. И потому что у тебя коленки всегда были в зеленке. Ты была настоящая. Не фарфоровая кукла.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Кожа Кати вспыхнула. От его пальцев исходило тепло плавильной печи.

— Сейчас ты стала совсем иной, — прошептал он. — Дорогой, блестящей... Но внутри там всё та же пацанка с ободранной коленкой. Я вижу.

Его губы накрыли её рот. Этот поцелуй не имел ничего общего с инцидентом в самолете или вежливыми ласками Паши. Это был захват. Глубокий и требовательный. Он целовал её так, словно хотел выпить до дна, забрать себе всю эту московскую усталость, все невыплаканные слезы и страх перед биологическими часиками.

Катя ответила с такой голодной страстью, что испугалась саму себя. Её руки вцепились в его волосы на затылке, прижимая ближе, позволяя почувствовать, как бьется его сердце — ровно и мощно, как двигатель V8 на холостых оборотах.

— Поехали ко мне, — выдохнул он ей в шею, прихватывая кожу зубами. — Покажу тебе свою берлогу.

Наследство

Гараж находился в старом кооперативе на окраине. Место выглядело мрачно даже днем, а сейчас, освещаемое лишь одиноким желтым фонарем, напоминало декорации к триллеру.

Но когда Сеня открыл тяжелые железные ворота, Катя ахнула.

Это был не гараж. Это был храм. Храм Механики.

Высокие потолки, кирпичные стены, испещренные надписями краской разных годов. Посередине стоял огромный американский седан семидесятых годов — Cadillac Eldorado, наполовину разобранный. Под ним лежала старая газета «Правда» за 1984 год.

В углу — советский токарный станок. На стенах — полки с инструментами, разложенными с фанатичной любовью. Каждый ключ висел строго по размеру.

— Ну вот, — сказал Сеня глухо. Голос дрогнул. — Помнишь же местечко. Я здесь вырос. Первые джинсы Lee отсюда вынес, барыгам толкнул, чтобы батю от кодировки оплатить. Всё своими руками.

Воздух здесь пропах машинным маслом, озоном от сварки и старым деревом верстака. Это был запах мужчины. Настоящего, который может построить дом голыми руками.

— Зачем ты привез меня сюда? — спросила Катя осипшим голосом. Ей стало стыдно за свою стерильную квартиру, где единственным инструментом был штопор для вина.

— Хочу, чтобы ты знала, кто будет чинить твою машину, если этот твой хмырь забудет залить омывайку, — хмыкнул он, но улыбка вышла кривой. — А если серьезно… Здесь никто не услышит, если мы будем кричать.

Он шагнул к ней одним движением. Пространства между ними больше не существовало. Его ладони легли на её бедра, сжали их с грубой силой, раздвигая ноги.

— Скажи мне «нет», Кать, — прорычал он прямо в губы. — Скажи сейчас, пока я еще могу остановиться. Потому что дальше я тебя просто возьму. Прямо на этом верстаке, среди дедовых инструментов. И тебе это понравится.

Разум кричал об опасности. О том, что дома ждет идеальный Павел. О том, что завтра лететь обратно. О том, что этот мужчина — полная противоположность её выстроенному миру.

Но тело предало её первым. Колени подогнулись сами собой. Она вцепилась в ворот его свитшота, притягивая к себе.

— Возьми, — шепнула она.

Семёну не нужно было повторять дважды.

Следующие несколько минут превратились в первобытный хаос. Звук рвущейся ткани (прощай блузка). Звонкий удар ее туфель о бетонный пол. Скрежет металла, когда Сеня спиной задел крыло старого Кадиллака.

Он прижал её к холодному верстаку. Одной рукой задрал юбку практически до талии, другой расстегнул собственные джинсы. Никакой прелюдии, никакой ванили. Только животная потребность обладать друг другом здесь и сейчас.

— Ноги закинь мне на талию, — приказал он.

Она послушалась. Холод верстака обжигал лопатки через тонкую ткань, контрастируя с раскаленным телом Сени. Он вошел в неё резко, одним толчком, выбивая воздух из легких.

Это было больно. Это было правильно.

Каждый толчок сопровождался лязгом гаечного ключа, случайно задетого локтем, и тяжелым дыханием двух людей, которые слишком долго играли в цивилизованных взрослых. Катя царапала его плечи, сквозь плотную ткань, выгибалась дугой, встречая каждое движение бедрами.

Мир сузился только до этого гаража. Никаких мыслей о свадьбе, детях или очередном кредите. Только пульсирующий ритм поршней огромного двигателя жизни, который наконец-то завелся.

Когда волна накрыла её с головой, заставив закричать в голос, Сеня поймал её крик своим ртом, заглушая стоны глубоким поцелуем. Он последовал за ней секундой позже, тяжело навалившись сверху, уткнувшись лицом в изгиб её шеи.

Тишина вернулась только спустя вечность. Было слышно, как где-то капает вода из прохудившейся трубы и как громко тикают настенные часы с нарисованной волчьей мордой.

Сеня медленно опустил её на ноги. Поправил её задранную юбку, стараясь прикрыть обнаженное тело, хотя сам стоял с полуспущенными штанами.

— Прости, — хрипло сказал он, глядя на разорванную блузку. — Рубашку твою я испортил. Завтра куплю новую. Да хоть десять. Каких скажешь.

Катя посмотрела на него. Растрепанного, вспотевшего, счастливого. И поняла одну страшную вещь: возвращаться в Москву завтра утром ей совершенно не хочется.

Синдром отложенного оргазма

Москва встретила Катю привычным гулом, выхлопными газами и бесконечным потоком писем в корпоративной почте. Две недели пролетели как в тумане. Родители звонили чуть ли не каждые два часа, Наташка прислала фотку очередного свадебного платья и Катя поняла: назад дороги нет. Сеня стал официальной легендой челябинской семьи Соломатиных.

Но в Москве легенда рассыпалась в пыль.

Жизнь с Пашей вернулась в свое русло. Ровное, гладкое, как поверхность офисного стола. Утром — овсянка на кокосовом молоке. Днем — рабочие созвоны. Вечером — совместный просмотр документалок BBC про природу. Паша был идеальным партнером. Он помнил, что Катя любит, когда ей массируют шею, и всегда приносил ей тапочки, когда она приходила с улицы.

Но Катя чувствовала себя героиней фильма ужасов, где монстр прячется под кроватью. И этим монстром была скука.

Однажды ночью, лежа в постели, Паша вдруг отстранился. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Свеча на тумбочке отбрасывала тени на его идеальное, выбритое лицо.

— Кать, — сказал он тихо. — Ты опять была... ну... не здесь.

Она замерла. Сердце пропустило удар.

— О чем ты?

— Во время близости, — Паша сел, обернув простыней бедра. Выражение лица у него было обиженное, как у ребенка, у которого отобрали конфету. — Ты просто лежала. Как статуя. Я понимаю, у тебя стресс из-за родителей, но...

Катя закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же всплыла картина: холодный верстак, запах бензина, грубые мужские ладони на ее бедрах, лязг гаечных ключей и ощущение полной, абсолютной жизни, бьющей через край.

А потом она вспомнила, как лежала здесь, в этой самой кровати, и считала трещинки на потолке, пока Паша нежно целовал ее ключицу. Безопасно. Аккуратно. Скучно.

— Я устала, — соврала она, натягивая одеяло повыше. — Много работы.

— Я же вижу, — вздохнул Паша. — Ты смотришь сквозь меня. Словно я — это просто приложение к твоей квартире. Удобное, предсказуемое приложение.

Он встал и пошел на кухню. Через минуту оттуда донесся шум кофемашины. Звук был механическим, стерильным. Катя уткнулась лицом в подушку, чтобы не разреветься. Она чувствовала себя чудовищем. Паша был лучшим мужчиной, какого только можно представить. А она мечтала о том, чтобы вернуться в тот самый чертов гараж.

Леопард снова в деле

Через два дня Катя договорилась встретиться с Лерой в их любимом баре на Чистых прудах. Ей нужно было выговориться. Нужен был свидетель катастрофы.

Лера появилась с опозданием в двадцать минут. Вместо привычного леопардового комбинезона на ней был деловой костюм, а под мышкой она держала ноутбук.

— У меня форс-мажор, — заявила она, бухая сумку на стул. — Клиент из Самары требует правки в макете в полночь. Так что у нас есть ровно сорок минут и один коктейль. Говори быстро, Соломатина. Кто жертва?

Катя заказала тоник и глубоко вздохнула.

— Пашка.

— Что он натворил? Опять варил брокколи на пару?

— Хуже, — Катя сделала глоток. — Он заметил, что я ничего не чувствую. Во время секса. Представляешь? Он обиделся!

— Боже, — Лера закатила глаза. — Он что, включает таймер? «Так, Катя, сейчас будет оргазм, приготовься, считаю до трех...»?

— Лер, прекрати, — Катя закусила губу. — Дело не в нем. Дело во мне. Я думаю о другом.

— О ком? О Сеньке что ли?! — Лера хитро прищурилась. — О том самом, который трахает женщин на верстаках, а потом дарит им новую рубашку?

— Да! — выпалила Катя и тут же испугалась собственной откровенности. — То есть нет! То есть... Лер, я не знаю. Когда я с ним, я чувствую себя живой. Настоящей. А Паша... он как робот. Он идеальный. Слишком идеальный. Он даже носки сворачивает в рулетики!

Лера откинулась на спинку дивана и расхохоталась. Смех был громким, заразительным, привлекая внимание окружающих.

— Ха! Вот оно что! Тебе не хватает экстрима! Ты, девочка из стеклянного аквариума, влюбилась в автомеханика!

— Он владелец автосервиса, — машинально поправила Катя.

— Один черт! Ты хочешь, чтобы тебя имели не в миссионерской позе, а на капоте Ford Mustang! — Лера подалась вперед, понижая голос. — Ты страдаешь от синдрома «золотой клетки». Тебе тесно в твоем мире успешных менеджеров и безглютеновых кексов. Ты хочешь обратно в гараж, а не ромашковый чай перед сном.

— Меня задолбал этот чай! — возмутилась Катя. — Я хочу... страсти! Огня! Чтобы меня хотели так, что крышу сносит! Чтобы не спрашивали разрешения, а брали нахрапом!

— Понятно, — кивнула Лера, делая глоток вина. — У тебя кризис. Ты сравниваешь своего домашнего пуделя с диким волком. Конечно, пудель удобнее. Он не кусается, не пахнет псиной и не гадит на ковер. Но он никогда не загонит тебе зайца. А ты, судя по всему, соскучилась по свежему мяску.

Она внимательно посмотрела на подругу.

— И что ты планируешь делать? Возвращаться в Челябинск? Выходить замуж за Сеню?

— Я не знаю! — Катя схватилась за голову. — Я запуталась! С одной стороны, Паша — это стабильность, безопасность, комфорт. С ним я знаю, что завтра будет завтрак и чистая рубашка. С ним я смогу родить детей и не волноваться, что муж не сможет поменять памперс. А с другой... я чувствую, что проживаю не свою жизнь. Я превращаюсь в свою мать! В Наташку! В Бориса! В женщину, для которой счастье — это ипотека и внук на руках!

Лера задумчиво вертела бокал в руках.

— Катя, послушай меня внимательно. Ты сейчас в точке выбора. Ты можешь выбрать безопасный путь. Будешь жить с Павликом, рожать детей, ходить на корпоративы и тихо ненавидеть понедельники. И будешь думать: «А что, если бы...» до самой старости. Или ты можешь попробовать рискнуть. Узнать, что там, за поворотом. Съездить к Сене. Провести с ним выходные. Понять, что это — страсть или просто красивая фантазия.

Она накрыла руку Кати своей.

— Но учти. Волк может оказаться больным бешенством. А домашний пудель — единственным, кто останется рядом, когда у тебя выпадут волосы от химиотерапии. Выбор за тобой. Но решать нужно сейчас. Потому что Пашка не дурак. Он видит, что ты отдаляешься. И он уйдет. Такие, как он, уходят первыми. Тихо и без скандалов. Просто соберут свои идеальные носки-роллы и свалят к какой-нибудь бухгалтерше, которая будет смотреть ему в рот и восхищаться тем, как он варит гречку.

Катя посмотрела на свой полупустой бокал. В нём отражались огни бара. Москва жила своей жизнью. Люди смеялись, целовались, ругались. А она сидела тут, пойманная между безопасностью и страстью, между будущим, которое предсказуемо, и прошлым, которое манило её так сильно.

— Я позвоню ему, — прошептала она.

— Кому? — усмехнулась Лера. — Паше?

— Нет. Сене.

Вихрь эмоций под названием «Жесть»

На следующий день Катя сидела в офисе, глядя невидящим взглядом на макет рекламной кампании для нового жилого комплекса. В голове шумело, как в трансформаторной будке. Решение принято. Она позвонит Сене. Она поедет к нему. И будь что будет.

Она набрала его номер дрожащими пальцами. Гудок. Еще гудок.

— Алло, — раздался в трубке тот самый низкий голос, от которого у нее всегда подгибались колени.

— Семен? — выдохнула она, чувствуя, как краснеют уши.

— Катюха? — в его тоне прозвучала насмешка и что-то еще. Теплое. — Я уж думал, не позвонишь. Решила все-таки узнать, как там мой сервис поживает?

— Я... я в Москве, — выпалила Катя. — Могу подъехать. Если хочешь.

— Хочу, — без раздумий ответил он. — Адрес знаешь?

— Нет.

Он продиктовал адрес. Катя записала его на стикере, прилепленном к монитору. Сердце билось где-то в горле.

— Приезжай вечером. Я заканчиваю в восемь. Только... Кать?

— Да?

— Захвати чего-нибудь поесть. Я голодный как волк.

Она положила трубку, чувствуя, как по телу разливается жар предвкушения. Весь оставшийся рабочий день прошел как в тумане. Коллеги удивлялись, почему креативный руководитель Соломатина улыбается, глядя в монитор, и зачем она заказала доставку шашлыка в офис.

Вечером Катя стояла у входа в автосервис «Жесть». Место выглядело так, как она и представляла: огромный ангар из красного кирпича, ворота подняты, внутри горит яркий свет.

Сеня встретил ее у входа. Он был в рабочем комбинезоне, испачканном краской. Выражение лица было серьезным, почти каменным. Он не улыбался.

— Привет, — сказал он, принимая из ее рук пакеты с едой. — Спасибо.

Он достал из пластикового контейнера кусок мяса, откусил, глядя на нее сверху вниз. В его глазах плясали опасные искры.

— Я соскучился, Кать. Так соскучился, что еле дождался вечера.

Он поставил пакеты на ближайший ящик с инструментами и шагнул к ней. Одним движением он прижал ее спиной к холодному металлу какого-то огромного агрегата. Его руки легли на ее бедра, сильные, уверенные, собственнические.

— Я думал о тебе каждую ночь, — прошептал он ей на ухо, обжигая дыханием. — Думал, как ты лежишь в своей идеальной кроватке с этим своим хмырем. И знаешь, что я делал?

— Что? — выдохнула Катя, чувствуя, как слабеют ноги.

— Я представлял, этот момент. Чтобы ты кричала мое имя, а его забыла.

Он впился в ее губы властным поцелуем. Это был не поцелуй — это был захват территории. Катя застонала, вцепившись в его комбинезон. Мир сузился до размеров ангара. Были только запах бензина, вкус мяса на его губах и ощущение твердого тела, прижимающего ее к холодному металлу.

Сеня оторвался от ее рта, заглянул в глаза. В его взгляде читалось предупреждение.

— Уверена?

— Я… — из горла вырвался жалкий, похожий на мышиный писк звук.

Она не успела ответить. Он подхватил ее под бедра, заставив обвить ногами его талию, и понес в свой кабинет — небольшое помещение в глубине ангара, отгороженное стеклянной стеной.

Здесь царил хаос. На столе лежали чертежи, каталоги красок, пустые банки из-под энергетиков. Сеня усадил ее прямо на стол, смахнув все лишнее на пол одним широким движением руки.

— Ты сумасшедший, — прошептала Катя, глядя на него снизу вверх.

— Что есть то есть — ответил он, стаскивая с себя рабочую куртку. — Зато весь твой.

Это был снова вихрь эмоций. Безумный, дикий, необузданный секс, в котором не было места сомнениям и компромиссам. Семен брал ее жадно, глубоко, словно пытаясь заполнить собой каждую клеточку ее тела. Катя отвечала с такой же исступленной страстью, царапая его плечи сквозь тонкую ткань футболки, впиваясь ногтями в спину.

Здесь не было места для нежности Паши. Здесь была только первобытная, животная страсть. Семён шептал ей на ухо грязные, пошлые слова, от которых у Кати кружилась голова. Он называл ее своей, говорил, что никому не отдаст.

Они закончили почти одновременно, содрогаясь в объятиях друг друга. Катя лежала на столе, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует внутри нее его плоть. Семен уткнулся лицом в ее шею, вдыхая запах ее духов, перемешанный с запахом машинного масла.

— Теперь ты точно моя, — выдохнул он, поднимая голову. Его лицо было потным, волосы растрепались. Но он выглядел счастливым. Диким. Настоящим.

Катя смотрела на него, и впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему живой. Она попала в шторм, и этот шторм был именно тем, что ей было нужно.

Синдром раздвоения личности

Месяц спустя Катя Соломатина стала экспертом в экстремальном тайм-менеджменте. Она научилась переключать режимы быстрее, чем Паша менял фильтры для воды.

С понедельника по пятницу с девяти до шести она была «Катериной Валерьевной» — успешным креативным руководителем. Она носила строгие брючные костюмы, пила детокс-воду и обсуждала KPI на планерках. Вечером её ждал Павел. Он встречал её поцелуем в щеку, спрашивал про день и ставил на стол тарелку с идеально сбалансированным ужином (белок, клетчатка, сложные углеводы). Они смотрели сериалы и иногда ходили в театр. Это была жизнь из каталога IKEA: безопасная, красивая, абсолютно стерильная.

А потом наступали выходные. Или поздние вечера четверга.

Семён не признавал правил. Его сообщения приходили внезапно: «У меня прорвало трубу в боксе. Приезжай, будешь держать фонарик».

Или просто: «Скучаю. Жду через час у третьего кольца. Машина синяя».

Их близость перестала быть сексом. Это был акт агрессии против скуки. Сеня брал её везде: на капоте машины; в своем крошечном кабинете гаража, где пахло кожей и дешевым табаком; однажды они едва не попались охране бизнес-центра, когда он прижал её к стене пожарной лестницы между вторым и третьим этажом.

Это было больно, громко и невероятно сладко. С ним Катя теряла человеческий облик. Она кричала, царапалась, требовала еще. Сеня называл её «Начальницей» и смотрел так, словно она была королевой мира. Рядом с ним она чувствовала себя желанной женщиной, а не партнером по быту.

Иногда, лежа ночью рядом с Пашей и слушая его ровное дыхание, Катя закрывала глаза и вспоминала руки Семена. В такие моменты ей становилось страшно. Ей казалось, что она влюбляется. По-настоящему, глупо, как школьница. И это чувство разъедало её идеальную броню изнутри.

Разлом или очень большая трещина

Всё начало рушиться в обычный вторник.

Паша решил устроить романтический ужин. Не дома, нет — это было бы слишком предсказуемо. Он забронировал столик в панорамном ресторане «Гуакамоле для души», в том самом, куда водил ее Стас перед своим крахом.

— Я заказал твоего любимого лобстера, — сияя, сообщил Паша, помогая ей снять плащ. — И взял нам бутылку того самого вина, которое мы пили в нашу первую ночь. Помнишь?

Катя помнила. Тогда она думала, что он и есть тот самый идеальный мужчина её жизни. Сейчас она смотрела на него и видела красивую, дорогую обертку. Идеальная одежда, уложенные волосы, белоснежная улыбка. От него пахло успехом и элитным парфюмом. Но от него не пахло мужчиной. Уж точно не таким, каким хотела видеть рядом с собой Катя.

— Паш, я... — начала она, пытаясь поймать нужное настроение. Нужно сыграть радость. Улыбнуться. Быть благодарной.

— Что? — он нахмурился, заметив её отстраненный взгляд. — Опять работа? Кать, ты со мной уже месяц мысленно не присутствуешь. Ты сидишь за этим столом, но твои глаза смотрят куда-то сквозь меня. Что не так? Я что-то делаю не то?

— Нет, всё прекрасно, — выдавила она улыбку. — Просто устала.

В этот момент телефон в её сумочке завибрировал. Экран загорелся белым светом. Сообщение было от неизвестного номера, который она знала наизусть.

Фото.

Грязная ладонь Сени держит гаечный ключ размером с её предплечье. Подпись: «Жаль, что тебя нет рядом смазывать поршни. Очень жаль». И смайлик в виде огненного шара.

Кровь ударила Кате в голову. Лоб покрылся испариной. Пульс застучал в висках.

Она резко схватила салфетку и сделала вид, что вытирает губы.

— Мне нужно в дамскую комнату, — пробормотала она.

В туалете она заперлась в кабинке и перечитала сообщение снова и снова. Затем открыла их переписку. Там были десятки таких фото: голый торс, перемазанный мазутом; видео, где он заводит мотор Кадиллака, матерясь сквозь зубы; голосовые, где он рычит, что хочет содрать с неё платье зубами.

Она дышала часто и глубоко. Контраст бил по нервам.

Там, внизу, сидел идеальный мужчина, готовый положить мир к её ногам ради правильной прожарки стейка. А там, в телефоне, жил зверь, готовый сорвать с неё кожу.

Когда она вернулась, лицо Павла было каменным.

— Кто это написал? — спросил он тихо. Голос потерял свою бархатистость. Стал жестким, как сталь.

— Спам, — солгала Катя, садясь. Руки дрожали. — Реклама каких-то запчастей.

Павел долго смотрел на неё. Его вилка лежала на столе. Лобстер остывал.

— Катя, — сказал он наконец. — Я действительно хочу построить с тобой семью. Но я не идиот. Я вижу, как ты вздрагиваешь от телефона. Я чувствую запах чужого одеколона на твоей шее, когда ты возвращаешься поздно. И я точно знаю: та, чей взгляд на мужчину полон такой же нежности, как мой — на тебя, никогда не одарит другого тем выражением, которое сейчас в твоих глазах.

Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Ту самую, которую носил с собой последние три месяца.

Положил её на стол между ними.

— Давай уже определимся. Либо мы строим наш дом. Либо...

Он не закончил фразу. Ему и не нужно было. Коробочка лежала открытым черным провалом. Внутри сверкало кольцо. Большое, холодное и мертвое.

Сердце Кати пропустило удар. Это был ультиматум. Момент истины. Прямо сейчас, в этом пафосном ресторане, под звуки джазового квартета, решалось её будущее.

Она посмотрела на кольцо. Потом на Пашу. Красивого, преданного, несчастного Пашку.

Затем её рука сама потянулась к телефону. Палец завис над кнопкой разблокировки. Одно движение — и Сеня узнает, что она свободна сегодня вечером. Свободна навсегда.

Но вместо этого она медленно закрыла экран, положила руки на колени и подняла глаза.

— Паш, — сказала она, и голос её прозвучал удивительно ровно. — Нам нужно поговорить.

В ту же секунду телефон в её кармане издал громкий звук входящего сообщения. Звук, похожий на выстрел стартового пистолета.

Непоправимое

Павел замер. Его рука, державшая вилку, остановилась на полпути к тарелке. Джазовый музыкант на сцене фальшиво сыграл высокую ноту.

Катя медленно достала телефон. Экран горел ярко, освещая её бледное лицо. Сообщение от Сени мигало в верхней панели, словно сигнальная ракета.

«Жду тебя в 23:00. Не опаздывай. Буду любить тебя всю ночь».

Паша проследил за взглядом Кати. Затем посмотрел на её лицо. В его глазах мелькнуло всё: боль, обида, понимание и… решимость.

Он медленно отложил вилку. Положил салфетку на стол. Аккуратно, словно боясь расплескать чашу с ядом, он встал.

— Я понял, Катя, — его голос звучал глухо, словно издалека. — Я всё понял.

Он развернулся и пошел прочь из ресторана. Быстро, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом в зале, полном богатых людей и дорогих вещей.

Катя сидела неподвижно. Коробка с кольцом всё ещё лежала на белой скатерти, сверкая холодным светом. Звук его шагов стих за тяжелой дверью.

Она осталась одна. Лобстер остыл. Бокал вина был наполовину пуст. Телефон в руке вибрировал снова и снова — Сеня писал короткие сообщения одно за другим, словно пулемётная очередь.

«Почему молчишь? Ты где?»

«Кать, ответь!»

«Твою мать! Я же знаю, что ты там с ним!»

Катя смотрела на кольцо, которое должно было стать символом её будущего. Будущего, построенного на удобстве, безопасности и лжи самой себе.

Она нажала кнопку блокировки экрана. Экран погас. Вместе с ним погас свет в ресторане. Погасла надежда на спокойную жизнь.

Катя встала. Взяла сумочку. Сунула коробочку с кольцом внутрь сумки. Она знала, куда пойдет.

Всё тот же верстак

В 23:00 Катя стояла у ворот автосервиса. Ворота были открыты. Внутри горел яркий свет. Рев мотора разрывал ночную тишину.

Она вошла внутрь. Воздух был спертым.

Семен стоял у верстака. На нём были только рабочие штаны, низко сидевшие на бедрах. Торс блестел от пота. В руках он держал гаечный ключ, которым ритмично ударял по металлической пластине. Звук был глухим, ритмичным, похожим на удары сердца.

Он увидел её. Ударил ключом по пластине в последний раз и отбросил его в сторону.

— Явилась, — сказал он. Голос был низким, вибрирующим от возбуждения и злости. — Я думал, ты там с ним. Сидишь, пьёшь вино, а он рассказывает тебе, как правильно складывать носки.

Катя молчала. Она подошла к нему вплотную. Взяла его лицо в свои ладони. В его глазах отражался свет лампы — дикие, опасные огни.

— Я пришла, — прошептала она.

Он не ответил. Одним движением схватил её за талию, поднял и посадил на верстак. Холодный металл обжёг её через тонкую ткань платья. Семен развёл её ноги в стороны, вклиниваясь между ними. Его эрекция упиралась в её бедро сквозь грубую ткань рабочих штанов.

Он накрыл её рот своим поцелуем. Жёстким, болезненным поцелуем собственника. Катя ответила, раскрывая губы, впуская его язык, растворяясь в этом поцелуе.

Это был финал. Апофеоз их безумия. Сеня срывал с неё одежду, словно бумагу. Его руки были грубыми, пальцы оставляли синяки на её коже. Катя царапала его спину, кусала плечи, кричала в голос, не боясь, что её кто-то услышит.

Они лежали на верстаке, переплетённые, мокрые от пота. Катя смотрела в потолок ангара, на балки, покрытые слоем пыли. Она чувствовала себя опустошённой. И счастливой.

Семен приподнялся на локте, посмотрел на неё. В его глазах больше не было злости. Только усталость и… нежность?

— Ты останешься? — тихо спросил он.

Катя молчала. Она знала ответ. Знала, что сделала выбор. Но в этот момент дверь в ангар открылась.

На пороге стоял Паша.

Он был в том же идеально отглаженном костюме. Галстук сдвинут набок. Лицо бледное, как стена. Он смотрел на них. На Катю, лежащую голой на верстаке. На Семена, который даже не пытался прикрыться.

Наступила абсолютная тишина. Только гудела лампа под потолком.

Павел смотрел на Катю. В его глазах не было слёз. Только холодное, ледяное разочарование.

— Я так и знал, — сказал он тихо. Голос был ровным, без единой эмоции. — Я подозревал. Но не хотел верить.

Он перевел взгляд на Семена.

— Ты. Чинишь машины, а заодно трахаешь чужих женщин в этом вонючем гараже. Отличный сервис. Качественная работа.

Сеня медленно встал. Он не выглядел виноватым. Скорее, он выглядел готовым к драке.

— Она не твоя невеста, — глухо ответил он. — Уже нет.

Паша усмехнулся. Горько, криво.

— Невеста, не невеста… Да какая разница? Важно то, что Катя — лгунья. Женщина, которая врала мне в глаза всё это время. Женщина, которая играла моими чувствами. Женщина, которая предпочла ржавчину и грязь настоящей любви.

Он посмотрел на Катю в последний раз. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость.

— Прощай. Желаю удачи с твоим автосервисом. Надеюсь, он не развалится, как и твоя жизнь.

Павел развернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась с оглушительным звуком.

Семен стоял неподвижно. Он смотрел на закрытую дверь, потом на Катю. На её голое тело, покрытое синяками и следами его страсти.

— Ушёл, — сказал Семен. — Проблема решена.

Катя села на верстаке, закрыв лицо руками. Она плакала. И от горя, и от облегчения одновременно. От осознания того, что непоправимое уже произошло. Её старая жизнь умерла. А новая… новой у неё не было.

Упаковка идеала

Утро встретило Катю головной болью и запахом перегара, смешанного с машинным маслом. Она проснулась в огромной кровати Сениного лофта над гаражом. Сам хозяин «Жести» спал рядышком.

Катя встала, приняла душ и вызвала такси до дома. Ей нужно было разобраться со своей жизнью. Вернее, то, что осталось от неё.

Когда она открыла дверь, квартира встретила её звенящей тишиной. В гостиной царил идеальный порядок, который обычно поддерживала клининговая служба по четвергам. Но сейчас этот порядок был нарушен.

На диване лежали три пустые картонные коробки. Рядом стояла дорожная сумка Паши, наполовину собранная. Он методично складывал свои футболки: идеально ровные прямоугольники, один к одному. Ни одной лишней складки.

Павел стоял спиной к ней у открытого шкафа-купе. На нем были те самые джинсы, в которых он пришел на первое свидание, и простая черная футболка. Его плечи казались неестественно прямыми.

— Я взял только свое, — произнес он, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, почти механически. — Только беговые кроссовки оставил. Мне они не нравятся. И протеин тоже. Не хочу оставлять тебе повод вызывать меня обратно за забытыми вещами.

У Кати перехватило горло. Комок слез подступил к гортани, но она сглотнула его. Сейчас плакать нельзя. Если она заплачет, всё начнется сначала: объятия, извинения, секс из жалости.

— Паш, — тихо позвала она. — Остановись на минуту.

Он замер, держа в руках вешалки с белыми рубашками. Медленно повернулся. Лицо его было серым от недосыпа, под глазами залегли тени. Но взгляд... взгляд стал другим. Из него исчезло обожание щенка-спаниеля. Теперь это был взгляд взрослого, очень уставшего человека.

— Зачем? — спросил он. — Чтобы ты снова сказала мне про аврал на работе, которым покрывала перепихон с этим гопником? Или чтобы мы выпили чаю и решили остаться друзьями?

— Нет, — Катя сделала шаг вперед. — Чтобы поговорить как цивилизованные люди. Мы же взрослые, Паш. Ты сам всегда говорил, что проблемы нужно проговаривать.

Павел горько усмехнулся и швырнул рубашки в коробку. Они упали бесформенной кучей, нарушив геометрию идеальной упаковки.

— Цивилизованно? Хорошо. Давай поговорим цивилизованно.

Правда-матка

Он подошел к столу на кухне, налил себе стакан воды. Выпил залпом. Повернулся к ней, опираясь бедром о столешницу.

— Знаешь, почему наш первый ужин, когда я готовил тебе стейк, был неудачным, Кать? — начал он спокойно. — Потому что ты была уже по горло сыта. А теперь ты и вовсе стоишь тут передо мной, смотришь в глаза, а сама только и думаешь, как этот сукин сын прижимает тебя голую в своём вонючем гараже. Я видел твои уведомления. Этот твой автослесарь пишет тебе сообщения уровня пубертатного подростка, а у тебя зрачки расширяются так, будто тебе показали чудо света. Ты им насквозь вся провоняла. От твоих вещей всегда несёт бензином через дорогущий парфюм. Думаешь, я слепой идиот? Ты искала во мне изъян. Ждала, когда я ошибусь. Когда мой пресс перестанет быть идеальным или когда я забуду имя своего кота. И когда я наконец-то сделал предложение — настоящее, серьёзное, с кольцом — ты сбежала. Прямо из ресторана. К нему.

Он поставил стакан так резко, что вода расплескалась на идеально чистую поверхность стойки.

— Моя правда такая, Катя. Ты самая эгоистичная сука, которую я встречал. Ты хотела иметь два продукта одновременно. Меня — как базу данных, где надежно хранятся твои деньги, статус и планы на старость. И его — как вибратор на максимальных оборотах для снятия стресса.

Катя почувствовала, как внутри поднимается волна холодной ярости. Вся эта боль, все эти месяцы двойной жизни вылились в глухое раздражение.

— База данных? — переспросила она тихо. — Серьезно? Ты говоришь обо мне как о CRM-системе?

— А как мне еще говорить?! — он впервые повысил голос. Звук ударил по ушам. — Ты превратила наши отношения в бизнес-план! «Так, сегодня вторник, значит, мы смотрим документалку. Четверг — миссионерская поза, потому что завтра совещание». Ты хоть раз сняла свою маску креативного директора, которая знает всё лучше всех?!

Ответный удар

Катя скрестила руки на груди. Рукав ее платья чуть сполз вниз, обнажая свежий засос на ключице, оставленный зубами Сени. Павел проследил его взглядом, и лицо дернулось, как от удара.

— Хочешь правду? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Её голос дрожал не от слез, а от гнева. — Хорошо. Вот моя правда, Паш. Ты не любил меня. Ты любил концепцию «Идеальная женщина». Ты собрал меня, как свой гребаный робот-пылесос! Стерильная, успешная, без вредных привычек, делает минет по расписанию и никогда не просит денег на новые туфли, потому что покупает их сама! Ты приходил домой и проверял, ровно ли стоят зубные щетки! Ты купил мне витамины для суставов, хотя мне тридцать четыре года! Ты смотрел на меня так, словно ждал, когда закончится гарантийный срок, чтобы можно было начать придираться к скрипу половиц!

Она подошла к нему вплотную. Теперь они дышали одним воздухом.

— Ты обиделся, что я была «безэмоциональна», да? А знаешь почему? Потому что невозможно испытывать оргазм с человеком, который думает о анализе мочи своего гребаного кота чаще, чем обо мне! Мы сексом то занимались так, словно ты сдавал норматив по ГТО! Аккуратненько, чистенько, чтобы не вспотеть и не испортить укладку!

Паша побледнел. Его идеальная челюсть напряглась.

— То есть поэтому ты легла под этого мудака? Надеялась найти там страсть? Да он просто воспользовался тем, что ты потерявшаяся овца! Как только ты притащишь ему проблему серьезнее сломанного ногтя, он выставит тебя за дверь!

— Пусть так! — крикнула Катя, чувствуя, что теряет контроль. Слезы всё-таки потекли — горячие, злые. — Пусть он выгонит меня! Зато пока он умеет смотреть на меня таким взглядом, которым ты никогда не смотрел! И он чтобы ты знал не отказался помочь мне притвориться моим женихом, чтобы я не упала в грязь лицом перед своей грымзой сестрой и её дотошным мужем! А ты в это время не знал какой наполнитель выбрать своему Борису Аркадьевичу! С ним я чувствую себя живой! С тобой — я мертвая!

В кухне повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно только тиканье часов на стене и тяжелое дыхание обоих.

Паша долго смотрел на неё. Затем медленно кивнул, принимая информацию. Не соглашаясь, просто фиксируя факт.

— Понятно, — сказал он хрипло. — Значит, диагноз поставлен. Отличный выбор, Катя.

Он развернулся, поднял с пола свою сумку. Закинул ремень на плечо. Подошел к коробкам, схватил одну (ту, где рубашки лежали комом).

— Ключи оставлю на тумбе, — бросил он через плечо. — Живи счастливо, Катерина Соломатина. Надеюсь, твой жестянщик научится хотя бы открывать перед тобой дверь.

Дверь квартиры закрылась. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд симфонии краха.

Катя осталась стоять посреди своей идеальной гостиной. Одна. Свободная. Полностью разбитая. Она посмотрела на экран телефона. Там светилось сообщение:

«Выходи. Я внизу. Мне набить ему морду?»

Но Катя ничего не ответила. И не вышла.

Терапия от Леры

Два дня квартира Кати напоминала склеп успешной женщины. Шторы были плотно задернуты, не пропуская ни единого луча солнца — главного врага похмельной сетчатки и разбитого сердца. Катя лежала на диване, укутавшись в плед с логотипом какого-то люксового отеля (подарок Пашки из поездки в Дубай), и смотрела в одну точку.

В голове крутился трек Асти: «Царицаааа... я царицааа...». Только сейчас она чувствовала себя не царицей, а использованным средством гигиены. Семена она так и не пустила на порог. Им нужно было остыть, а не упиваться бездумной страстью. Сенька, конечно, не понял такого подхода, разозлился и написал, что улетел в матери в Челябинск, есть борщ.

Семён улетел, Павел ушел. А идеальная картинка «Катя Соломатина» треснула по швам, обнажив под собой обычную, отчаянную бабу, которой просто хотелось, чтобы её хоть кто-нибудь обнял без условий.

На третий день телефон разрядился. Катя даже не пыталась его зарядить. Еду ей приносил курьер, которому она оставляла чаевые под ковриком — выходить и смотреть людям в глаза было выше её сил.

Около четырех часов дня замок щелкнул.

— Я дома, ё-маё! — раздался из прихожей бодрый голос Леры. Звук упавших пакетов и грохот каблуков разрезал гробовую тишину квартиры.

Катя натянула плед на голову. Она была похожа на труп, который пытается спрятаться от санитаров морга.

Лера вошла в гостиную как ураган Катрина. На ней был спортивный костюм цвета фуксии, леопардовые угги и огромные темные очки.

— Так, покойница выглядит неплохо, разложение еще не началось, — констатировала подруга, сбрасывая на пол гору разноцветных пакетов службы доставки. — Подъем, тушка. У нас сеанс экзорцизма.

— Лер, уйди, — глухо простонала Катя из-под пледа. — Я взяла отпуск за свой счет. До конца жизни.

— Хрен ты угадала, — Лера бесцеремонно сорвала плед с головы Кати. — Какой нахрен отпуск? У тебя заказы горят, клиент хочет новый лендинг для продажи элитных гробов, а ты тут плесенью покрываешься!

Она плюхнулась рядом, едва не подпрыгнув на пружинном блоке. Начала выгружать содержимое пакетов прямо на диван: роллы «Филадельфия» в количестве, способном накормить роту солдат; пять банок энергетиков ядовито-зеленого цвета; бутылка водки премиум-класса (купленная специально для дезинфекции душевных ран); огромный торт «Наполеон»; доширак со вкусом кимчи («Это для души», — пояснила Лера).

— Мы начинаем программу реабилитации «Стерва возвращается», — объявила Лера, открывая банку энергетика и протягивая её Кате. — Правило первое: никакого плача. Соль задерживает воду, появятся мешки под глазами, клиенты разбегутся.

— Паша сказал, что я овца и сука. Сеня вообще ничего не сказал. Сто пудов нашёл уже другую… — прошептала Катя, принимая банку. — Лер, я правда такая ужасная? Пустая? Эгоистичная?

— Ща наполнишься! — рявкнула Лера. — Нальем внутрь водки! Какая разница, что эти твои идиоты там квакнули? Сеня — это вообще отдельный вид паразита. Получил отказ и даже не рыпнулся взять крепость силой. Ты повелась на дешевый понт с цепурой. Поздравляю, урок усвоен?

Катя сделала глоток ледяного энергетика. Горло обожгло химическим холодом.

— Я любила его, Лер. Мне казалось, что без него я умру…

— Это не любовь, детка, — Лера открыла джин. — Это спазм матки на фоне гормонального взрыва. Тебе тридцать четыре, организм думает, что скоро климакс и пора хватать последнего самца с работающим инструментом. Вот он и выдал тебе дозу фенилэтиламина размером с Саяно-Шушенскую ГЭС. Очнись. Он улетел к матери жрать котлеты! А ты делала ему минет на капоте. Почувствуй разницу в уровне привязанности.

Гимн разбитых сердец

Лера мастерски смешала водку с энергетиками, добавила лайм и сунула стакан в руку Кате.

— За идиотов! — провозгласила она тост. — Чтобы им икалось каждый раз, когда они вспоминают, какую женщину профукали!

Они чокнулись. Стекло издало жалобный звон.

Первые два стакана прошли тяжело. Организм, истощенный слезами и адреналином, отказывался принимать алкоголь. Но на третьем стакане стены комнаты начали немного покачиваться, а боль в груди сменилась тяжелым, вязким равнодушием.

Лера включила колонку. Сначала играла какая-то модная электроника, но потом плейлист добрался до спасительного репертуара Анны Asti.

Из динамиков полилось надрывное: «Но ночью на кухне она снимет туфли».

— О, вот это по-нашему! — взвизгнула Лера. Она вскочила с дивана, опрокинув коробку с роллами. Рис и авокадо живописно размазались по шелковой обивке. — Давай, Катюха! Покажи класс! Где твоя корона?!

Катя сначала только притопывала ногой в такт. Но Лера схватила её за руки и буквально стащила с дивана.

— Танцуй, кому говорят! — орала подруга, размахивая руками. — Ты чья царица? Своя собственная или этого гаражного слесаря?!

Что-то щелкнуло. Она сбросила плед окончательно. Подошла к зеркалу. Растрепанные волосы, красные глаза, опухшее лицо. Выглядела она как смерть.

— Да пошли они все! — зло процедила Катя сквозь зубы.

Она схватила пульт от телевизора и выключила свет. Гостиная погрузилась в полумрак, освещаемый лишь экраном айфона, на котором Лера включала фонарик, имитируя дискотечный шар.

Под песню «По барам» Катя начала двигаться. Сначала неуклюже, просто переступая с ноги на ногу. Потом всё быстрее. Алкоголь ударил в кровь, вымывая остатки здравого смысла и скорби по мужикам.

Она танцевала так, как никогда не танцевала в московских клубах. Это был не грациозный танец. Это был ритуал изгнания демонов. Она прыгала на диване, рискуя сломать дизайнерскую мебель стоимостью в подержанный автомобиль. Волосы летали вокруг лица, халат распахивался.

Лера визжала, стоя на журнальном столике:

— Кто мы?! Брошенные бабы! Что мы делаем?! Жрем доширак и танцуем! Нам пофигу!

Катя засмеялась. Впервые за эти дни смех прозвучал искренне, громко и безумно. Она схватила кусок торта рукой и запихнула его себе в рот, пачкая нос кремом. Запустила вторым куском в Леру.

— ЦАРИЦА! — закричала она во весь голос, перекрывая музыку. — Я ЦАРИЦА!

Она упала обратно на диван, раскинув руки. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плясали пятна. Водка закончилась. Энергетики только остались.

Лера спрыгнула со столика, тяжело дыша. Пот струился по ее лицу, смывая макияж.

— Вот, — сказала она, плюхаясь рядом и доставая из кармана помятую сигарету. — Другое дело. А то сидела тут, нюнила. Жизнь кончена? Хрена с два она кончена! Она только начинается, Соломатина. И начнется она с того, что завтра ты пойдешь и сделаешь самую охрененную рекламную кампанию в своей карьере назло всем этим мудакам.

Катя повернула голову. Посмотрела на подругу. На разгромленную квартиру. На недоеденные роллы. На свое отражение в темном экране выключенного телевизора — дикое, пьяное, абсолютно свободное лицо.

Было больно. Было стыдно. Но впервые за долгое время она ничего не боялась.

— Завтра, — хрипло согласилась она, закрывая глаза. — Завтра я буду на вершине… А сегодня дай мне поспать прямо здесь. Кажется, меня вырвало в фикус.

Лера заботливо накинула на неё плед и погладила по голове.

— Спи, моя хорошая. Настоящие царицы всегда блюют в дорогие растения.

Мусорный вояж и божественное провидение

Утро встретило Катю не звоном будильника, а пульсирующей болью в висках и полным отсутствием воды в организме. Лера уехала еще на рассвете, оставив после себя разгром, достойный съемок клипа группы «Ленинград», и записку: «Царица спит. Не будить. Ключи под ковриком».

Катя выползла из-под пледа, который всё еще хранил запах водки и табака. На полу валялись пустые банки из-под энергетика, коробка от торта зияла пустой утробой, а фикус жалобно склонил листья, погребенный под остатками роллов.

Нужно было проветриться. И вынести этот чертов мусор, который она забыла выставить за дверь три дня назад.

Она натянула джинсы, футболку — чистую, выглаженную, пахнущую лавандовым кондиционером, что сейчас казалось личным оскорблением — и поплелась к лифту.

На улице царил мерзкий ноябрьский полумрак. Москва зевала выхлопными газами. Катя дошла до контейнера, размахнулась тяжелым пакетом...

И тут мир взорвался светом фар и оглушительным сигналом клаксона. Прямо перед ней задним ходом вылетел массивный черный внедорожник. Визг тормозов резанул по ушам больнее, чем похмелье.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мозга. Катя отпрыгнула назад, споткнулась о бордюр и рухнула прямо на пакет с мусором. С громким, влажным шлепком лопнули ручки.

Содержимое пакета — пустые банки, остатки роллов и торта, кожура от банана и недоеденная котлета — живописным веером разлетелось по идеально чистым темно-серым брюкам водителя, который только что выскочил из-за руля.

— Какого хрена?! — рявкнул мужской голос, перекрывая шум улицы.

Катя сидела на асфальте среди картофельных очистков и смотрела снизу вверх на свой личный апокалипсис. Мужчина был огромен. Широкие плечи едва помещались в проеме дорогой иномарки. Черная водолазка обтягивала рельефную грудь, а лицо... Лицо было красивым той самой опасной красотой, которая обычно заканчивается либо свадьбой, либо статьей в криминальной хронике. Темные волосы, легкая небритость и глаза цвета крепкого чая, которые сейчас метали молнии.

Он посмотрел на свои брюки. Кожура банана медленно соскользнула с колена на асфальт.

Затем он перевел взгляд на Катю.

— Ты бессмертная? — спросил он уже тише, но от этого тона хотелось закопаться под землю вместе с мусором. — Или просто очень тупая?

Катя сглотнула. В горле пересохло. Она посмотрела на свою руку, которой случайно схватилась за его штанину при падении, потом на банку, лежащую у его начищенного ботинка.

— Простите, — выдавила она. — Я... я просто выкидывала...

— Я видел, — перебил он. Он не кричал. Он смотрел на неё так, как смотрит хирург на сложный перелом. Изучающе, холодно, но без злобы. — Вы промахнулись мимо бака, попали мне на ноги, а теперь пытаетесь извиниться. Логика железная.

Вместо того чтобы устроить скандал или вызвать полицию, он вдруг наклонился. Катя инстинктивно зажмурилась, ожидая удара, но мужчина просто поднял банку из-под пива, осмотрел её и аккуратно положил обратно в порванный пакет.

— Вставайте, — приказал он. — Вы простудитесь. Ноябрь вообще-то.

Его рука оказалась неожиданно теплой. Он легко, словно куклу, поставил Катю на ноги.

Они стояли посреди тротуара в неловком молчании. Между ними лежал разорванный пакет с позорным содержимым её депресняка.

— Напротив есть отличная кофейня, — внезапно сказал незнакомец.

Он кивнул головой в сторону стеклянного здания через дорогу.

— Я предлагаю сделку. Вы мне кофе покупаете, а я забываю о том, что сейчас на меня был выкинут пакет с остатками прошлой вечеринки.

Щеки Кати вспыхнули огнем стыда, смешанного с адреналином. Это было нагло. Бесцеремонно. Абсолютно неправильно. Павел бы вызвал скорую и юриста. Сеня бы заржал и предложил выпить водки прямо из горла. Этот же вел себя как хозяин положения, которому скучно.

Но самое страшное — желудок Кати предательски заурчал. Она посмотрела на его испорченные брюки. На пятна от кетчупа и раздавленный банан. Потом заглянула в его наглые чайные глаза.

— А вы какой любите? — спросила она, поправляя растрепанные волосы.

Уголок его губ дернулся вверх. Впервые за всё время он улыбнулся — широко, искренне, обнажая чуть неровный клык.

— Латте, — сказал он, делая шаг ближе и вторгаясь в её личное пространство. — С ореховым сиропом. Меня Евгений зовут.

Он протянул ей руку. Чистую, сухую, уверенную руку человека, который привык брать то, что хочет.

Катя посмотрела на его ладонь, затем на урну, куда так и не долетел её мусор, и вложила свою руку в его.

— Катерина, — представилась она. — И да, это была не вечеринка. Скорее поминки по прошлой жизни. Хотите присоединиться?

Евгений рассмеялся.

— Похоже, поминки переходят в праздник, — ответил он, увлекая её через дорогу, прямо под зеленый свет пешеходного перехода, прочь от мусора, прошлого и здравого смысла.