Саша

— Кто вообще в здравом уме любит этот хоккей? — ворчу, забрасывая чехол с теннисной ракеткой на заднее сидение и выбираясь из автомобиля.

— Да все эти хоккеисты — это ведь ходячий секс. Ты видела их фигуры? А как они разминаются на раскатке? Тащи скорее сюда свой зад, Золотая…

_______________________________________________

Да-да… Это она про меня.

Все люди как люди, а ваша Саша — Золотая!

Не самая плохая фамилия, учитывая, что я могла быть Могилой по отцу. В нашей семье до сих пор ходит шутка, что родители планировали надо мной поиздеваться.

Саша Золотая-Могила…

Или Могила-Золотая…

Как вам?

_________________________________________

Хлопнув дверцей, наклоняюсь к боковому зеркалу и обильно смазываю губы моим любимым бальзамом с ароматом манго.

— Ты где? — интересуется голос Владки в наушниках.

— К сожалению, рядом…

— Тащи сюда свой кругленький зад. Я примерзла к асфальту…

— И зачем я сюда приехала? — задаю риторический вопрос и забрасываю ярко-желтый тюбик с бальзамом в сумку.

— Господи, ну почему ты такая скучная?

_______________________________________________

Я не скучная.

Я — дисциплинированная.

___________________________________________

— Может быть, ты все-таки одна сходи… — резко останавливаюсь и проглатываю язык.

Прямо на меня со стороны Ледовой арены наступает мой опекун — Загорский Борис Сергеевич.

— Что там? — Владка лезет с расспросами.

Я изучаю высокую мужскую фигуру в сером классическом пальто и продолжаю стоять, как вкопанная.

— Саша, — он говорит резко, грубовато.

Это необычно.

— Здравствуйте.

— Ты как здесь? — осматривает мой белоснежный короткий пуховик и джинсы. — Тебе так не холодно?

— Я здесь с подружкой. Она болеет за «Родину», меня вот позвала, — тараторю. — И нет. Мне не холодно… Я ведь на машине.

— Да, — Борис Сергеевич смотрит на парковку и кивает, когда замечает мою Жучку.

_______________________________________________

Вообще, это японский мини-кроссовер с кучей функций и красивого шоколадного цвета, но я ласково зову его Жучкой и исправно кормлю самым вкусным бензином.

_________________________________________

— Надо было новую машину тебе взять. Перед людьми неудобно.

— Да зачем? Мы ведь это много раз обсуждали. Я в первый же день закоцала диски поребриком на выезде из дома, во второй — машину увезли на автоэвакуаторе, потому что я перепутала знаки дорожного движения и припарковалась там, где нельзя.

Борис Сергеевич, кажется, становится таким, как обычно. Добрым и понимающим.

— Со всем бывает, Александра. Подучишься немного, машину поменяем.

— Ну уж нет. Разве друзей меняют?

— Молодая ты ещё… В жизни все бывает. — смотрит как-то задумчиво.

— В общем, не надо ничего…

— Хорошо. Ну беги давай… на игру. А потом жду тебя дома. Разговор есть.

— Какой?

— Приедешь — узнаешь. — Он обгоняет меня, оборачивается и качает головой. — И носи, пожалуйста, шубу, которую мы купили. В ней тебе будет теплее.

— Ой, точно. Завтра… Обязательно…

Я тороплюсь к входу и быстро отыскиваю там Владку. С многочисленной толпой мы проходим через досмотр и попадаем на трибуны.

— Вау! Смотри. Это Загорский. Тайга! Ярик!

— Тише ты, болезная! — шикаю на нее и ищу глазами тринадцатый номер.

Ярослав оборачивается на крик, но выражения его лица я не вижу. Воображение дорисовывает, что оно, скорее всего, отсутствующее.

Как обычно, когда младший Загорский смотрит на меня.

Клянусь, брейк-данс интересует пенсионеров больше, чем моя скромная персона — сына опекуна.

— Привет, девчонки! — звучит над нами знакомый голос.

— Ратмир? — я перевожу удивленный взгляд на подругу. — Ты специально, да?

___

Владка хмыкает и тут же отворачивается:

— Я здесь ни при чем.

— Подвинься, — старшекурсник спортфака, давно проявляющий ко мне интерес, садится рядом.

Сагеев тоже хоккеист. Правда, в «Родине» случился какой-то конфликт, и Ратмир теперь тренируется и играет в соседней области.

Матч начинается, и я искренне стараюсь не искать взглядом Тайгу, хоть и понимаю, что это по-детски.

_______________________________________________

Избегание чувств, даже не совсем приятных — это очень несерьёзно, Александра!

_________________________________________

И вообще, я не должна чувствовать себя виноватой за то, что Борис Сергеевич от открытого сердца однажды решил мне помочь и забрал под свою опеку от родных.

Отношения Ярослава с отцом — их личное дело.

— «Спартак» их раскатает, — говорит Ратмир и откидывается на спинку сидения.

Его колено задевает мое.

Я старательно отодвигаюсь.

— Ты не можешь знать этого наверняка… — зачем-то возражаю.

— Вот увидишь…

Не вовлекаться в то, что происходит на льду невозможно. Парни так быстро катаются, что дух захватывает. Первый период действительно заканчивается победой москвичей. Второй — остается за ничьей, а в начале третьего ведущий, как и до этого, объявляет танцевальную паузу.

Это очень весело!

Операторы снимают на камеру танцующих болельщиков на трибунах, а режиссер все это транслирует на большом кубе, закрепленном наверху.

Я тоже смотрю и особо улыбаюсь пляшущему ребёнку, как вдруг замечаю там… себя!

Владка хихикает:

— Саша! Это ты…

— Я вижу… — облизываю пересохшие губы, нервно приглаживаю светлые, волнистые волосы и замечаю на экране, что в руках Ратмира теперь объемный букет в нежных оттенках.

Повернувшись, смотрю на него изумленно.

Это… мне?

— Александра! — Сагеев широко улыбается, наблюдает за моей реакцией и… опускается на одно колено.

Господи, мне хотелось бы исчезнуть…

Интерес болельщиков к хоккею резко падает. Если бывший капитан «Родины» хотел устроить шоу — у него точно получилось.

— Саша… Ты мне очень нравишься. Да… черт возьми, я в тебя влюблен, — обезоруживающе признается.

— Да-а-а-а! — ревет толпа.

— Влюблен? В меня? — я изумленно спрашиваю и посматриваю на лед.

Период ещё продолжается, но тринадцатый номер на скамейке запасных.

— Как будто я сказал что-то страшное, — Ратмир меня отвлекает, смеётся. — В общем, я давно понял, что ты не такая, как все. Я очень хочу… с тобой встречаться. Пожалуйста, дай мне шанс…

— Дай парню шанс! — кричат сверху.

— Ну!

— Не мучай Сагеева! — слышится со всех сторон.

— Х-хорошо, — выдавливаю я из себя. — Я… согласна.

_______________________________________________

Вру, естественно.

У меня в этом семестре три самых серьёзных экзамена и практика.

Возможно, молодые люди будут интересовать меня где-то на курсе четвертом, там есть сессия с двумя зачетами.

Но это не точно…

_________________________________________

Забрав цветы, собираюсь занять свое место, но теперь болельщики кричат: «Целуй».

И Владка — предательница — тоже!

— Саш…. — Сагеев приближается ко мне.

— Прости, я так не могу, — говорю Ратмиру прямо, с трудом удерживая цветы.

Что за Средневековье? Почему я должна потакать толпе?

— Конечно. Я и не рассчитывал, — он смеётся и улыбается оператору, показывая большим пальцем «класс». — Она сказала «да»!

Как только лишнее внимание трибун спадает, Владка снова с нами.

Склонившись, шепчет:

— Полинка сейчас написала: «Тайга на лед не в настроении вышел», но я смотрю, что первые два периода он ещё более или менее держался. Сейчас только как с катушек съехал.

— На мой взгляд, это его повседневное состояние, — я тихо замечаю и кончиками пальцев беспокою крупные бутоны чайного цвета.

Розы мне не нравятся…

_______________________________

Есть вообще определенная сложность, чтобы тебе понравилось то, чего ты никогда не держала в руках или не пробовала.

Просто, чтобы вы знали: ещё мне не нравится декоративная косметика, любая брендовая одежда, готовить шпаргалки, ходить на пересдачи, топиока и… поцелуи.

Кстати, исключение из правил: топиоку я все-таки попробовала.

Это такие разноцветные крахмальные шарики, от которых все пищат, только я не знаю, что в них классного?

_______________________________

На льду завязывается целая драка.

Ярослав так впечатал защитника москвичей в борт, что один из спартаковцев решил заступиться за своего.

Мужчины скинули краги и каски, и наносят друг другу удары.

Один за другим.

Заканчивается все тем, что Тайга остается без футболки, в одном защитном нагруднике, после чего толпа девчонок с фан-зоны начинает неистово визжать. — Начался цирк с конями. — усмехается Рат. — Пойду пока выйду. Хорошо?

— Хорошо. — я, конечно, сразу киваю.

Никогда и ни с кем не встречалась… и не знаю, может это принято так? В туалет отпрашиваться? Знала ведь, что эти отношения — полная ерунда.

Губы снова сохнут. Есть у меня особенность, когда я нервничаю — кусаюсь.

Отыскав тюбик в сумке, наношу бальзам и убираю поближе, в карман куртки. Кто знает этот хоккей? Может быть, ещё пригодится…

— Мы победили! — кричит Владка.

Такая довольная, будто ей автомат по маркетингу влепили.

Ратмир возвращается и продолжает смотреть на меня так, будто за эти два часа что-то кардинально поменялось.

— Пойдем?

— Да… — забрасываю сумку на плечо, мягко прижимаю к себе букет.

— Золотая, — прилетает мне в спину, как только я собираюсь на выход.

Я медленно оборачиваюсь и смотрю на лед.

К бортику вихрем или взрывной волной приносит Тайгу.

_______________________________

Он знает мою фамилию?

Откуда?

______________________________

— Подойди, пожалуйста...

Ярослав снова без этих ужасных огромных перчаток и без каски. Темные, густые волосы зачесаны назад, а кажущееся квадратным лицо не выдает ни капли ценной информации, кроме той, что левый глаз хорошенько подбит.

Боже…

С драчунами я ещё никогда не общалась.

— Пойдем, Саша, — тянет за руку Ратмир, толпа тоже подгоняет.

— Подожди, — я мягко вырываюсь

______________

Нельзя просто уйти, Александра!

Мало тебе было проблем.

Дерзай.

______________

конце концов, мы ведь не чужие.

Вдруг Ярославу понадобилась моя помощь? Борис Сергеевич так добр ко мне. Где бы я сейчас была, если бы не он?

Живу в огромном двухэтажном доме, где еду готовит повар, а уборку делают горничные. Учусь в одном из лучших экономических вузов.

У меня даже машина теперь есть… Знал бы Котик — обзавидовался.

Я посматриваю на белоснежный лед, на который уже вышли жены и маленькие детки игроков, и осторожно спускаюсь.

Один лестничный пролет, второй, третий.

Останавливаюсь у борта.

— Привет, — говорю почти официальным тоном.

Уже привыкла к тому, что Ярослав мне на это не отвечает, но сегодня ему отбили голову, поэтому Загорский смотрит куда-то за меня, а затем гипнотизирует мое лицо.

— Привет! — звучит лениво-грубовато.

— Эмм…

— Что?

— Просто удивляюсь, что у тебя оказывается есть голос, — без улыбки объясняю.

— Есть немного…

— Выменял его на глаз?

— А… да, — он медленно трет нижнее веко костяшками пальцев и… резко наклоняется.

— Что ты…

Сердце уходит в пятки, потому что в следующий момент я взлетаю к нему на плечо.

— Пойдем-ка полетаем…

— Немедленно меня поставь.

Мир кружится перед глазами. Реклама на льду, чьи-то ноги, задница Тайги. Анатомически, кстати, в моем понимании правильная.

Когда оказываюсь на ногах, то уже злая.

— Только попробуй, — грозно предупреждаю я, упираясь ладонями в мощные плечи.

Душа до сих пор трепещет.

— Как скажешь...

Горячие губы касаются моего рта, а наглый язык Загорского забивает третью шайбу в ворота за сегодня.

Кстати, из моего обычно острого язычка вратарь такой себе. «Заходите, располагайтесь, первым будете», он конечно не говорит, но быстро становится податливым и мягким.

Слишком мягким.

Это длится долго.

Очень долго…

Как перемена между парами макроэкономики.

Свет на арене будто бы отключили, а в мои уши вставили наушники с шумоподавлением, которые враз спадают и я слышу крики вокруг… Детей, игроков «Родины», радующихся победе…

Пытаюсь отдышаться и сделать хоть какое-то разгневанное лицо, параллельно анализируя произошедшее.

Моя исследовательская натура трепещет.

Я…

Да что это за бред вообще?

Целоваться рот в рот…

Мне… да-да-да… мне противно.

____________________

Только вот, что именно противно, я сообразить не успеваю.

Все в целом как-то…

Слюни эти, дыхание грубое, кожа жесткая, царапающаяся.

Кстати, я не думала, что у хоккеистов даже мышцы вокруг губ целуются так, будто их с весами в зале подкачивают и на беговой дорожке разминают.

____________________

— Мммм… манго… — Загорский смотрит на меня сверху и улыбается…

Ого.

Разговаривает, улыбается.

Может, он вообще — человек, а не дремучая Тайга?

— Хочу ещё… — хватает меня за плечи.

Я вырываюсь.

— Ни в чем себе не отказывай, — сую ему в ладонь ярко-желтый тюбик из кармана и… с позором убегаю со льда.

Большого труда мне стоит откачать Владку от восторга и как-то оправдаться перед Ратмиром. Но раздражает другое: с какой стати я вообще должна перед ним оправдываться? Я ведь не собираюсь ни с кем встречаться. Вернее, не собиралась.

Парни в ближайшие годы мне совсем не нужны.

______________________________

Уж простите за такую пропаганду.

Я давно так решила.

____________-

Вернувшись домой, оставляю Жучку под охрану автомобильной сигнализации и направляюсь в свою комнату. Там кормлю рыбок, скидываю куртку, теплый джемпер и джинсы, потом долго стою перед зеркалом в трусах и коротком топе.

Губы страшно горят.

Сердце всё ещё колотится, как на коллоквиуме.

Я кладу ладонь на узкую талию и очерчиваю указательным пальцем крохотный пупок. Затем медленно веду ниже, к ажурной резинке трусов.

Это обычные белые хлопковые слипы, но с принтом… из книжек.

_____________________

Да-да. Не нужно перечитывать ещё раз, чтобы удостовериться.

У меня есть трусы с книжками.

Владка в шутку подарила целый набор на первое сентября.

Не знаю уж, где она их отрыла (ссылку точно не ждите), но мне зашло.

Тем более узкое, неудобное белье я не люблю.

Будь оно хоть трижды соблазнительное.

_____________________

Снова разглядев явный природный диссонанс в виде чуть более округлой попы, чем того требуют стандарты красоты, даже не расстраиваюсь. Лет в пятнадцать пробовала худеть, переживала. Потом отпустило. Тем более что это особенность такая. Диетами она не лечится.

Забыв об идиотском поступке Ярослава, надеваю ярко-желтую футболку и джинсовый комбинезон с широкими штанинами.

Долго ищу резинку для волос. На заставленной учебниками полочке над кроватью, на самой кровати и даже под ней. Нахожу конспекты по социологии, которые потеряла с утра. Потом оставляю затею что-то найти, закрепляю пушистые волосы на затылке простым карандашом и спускаюсь к ужину.

— Добрый вечер! — здороваюсь с горничной и Борисом Сергеевичем.

Он приветливо мне улыбается и кивает на стул рядом с собой.

— Садись, Александра. Надо кое-что тебе сказать… Сейчас счет оплачу и пообщаемся. Пока поужинай.

Его большой палец скользит по экрану мобильного телефона.

— Спасибо. — тоже доброжелательно на него смотрю.

Родом я из прекрасного маленького городка Солнечногорска.

С трех лет, после трагедии, случившейся с моими родителями, жила с дядей и тетей. Они ветеринары. Любимые светлые люди большой души и профессионалы. Когда мне исполнилось четырнадцать, дядя серьёзно заболел, остался обездвижен, а тетя пыталась вытянуть нас всех при абсолютном неумении вести бизнес. Маленькую ветеринарную клинику.

О том, чтобы дать мне высшее образование речи даже не стояло.

А потом появился мой спаситель — Борис Сергеевич. У него только-только, после продолжительной болезни скончалась любимая супруга. Она тоже была родом из нашего «солнечного» городка.

Говорят, мы с Юлией Вадимовной очень похожи. Именно поэтому Загорский меня и заметил, а уже потом тетя рассказала ему о моих успехах в учебе и спорте. Попросила как-то поспособствовать. Помочь чем сможет.

Конечно, ее ожидания он превзошел. И мои тоже.

— Александра. Мне надо будет уехать.

— В командировку? — спрашиваю и отпиваю сок.

— Да. Но на этот раз длиться она будет чуть дольше. Я покупаю месторождение в Средней Азии.

— А где именно? — становится интересно.

— Таджикистан, — отвечает, но не очень охотно.

Я киваю и отвожу глаза.

— Золото или серебро? — вспоминаю из уроков школьной географии.

— Первое, — он одобрительно улыбается. — Но с документами на собственность пока проблематично. Нужно обращаться в Министерство финансов, подавать официальное прошение, это займет много времени и сил. Выезжать с территории страны будет нежелательно…

— Привет, семья! — снова слышу грубоватый, сильный голос и… каменею.

— Явился… — взгляд Бориса Сергеевича становится цепким и злым.

Тайга падает на стул напротив, хватает со стола графин с соком и жадно пьет.

Я изумленно наблюдаю, как ходит кадык на мощной шее и провожаю глазами одинокую каплю, стекающую по подбородку. Она превращается в уродливую кляксу на белой футболке, поверх которой надет черный пиджак.

Волосы у Загорского-младшего в беспорядке. Глаз подбит.

— Фух… Не манго, конечно. Но тоже ничего, — вытирает губы тыльной стороной ладони и смотрит на меня через стол.

__________________________

Да что с ним, черт побери, происходит!

И почему именно сегодня?

__________________________

Я выпрямляю спину и пытаюсь запихнуть в себя остатки ужина.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Борис Сергеевич, недовольно посматривая на сына.

— Это мой дом.

— Обычно именно я тебе об этом напоминаю.

— Так возрадуйся. Сын исцелился.

— Хорошо бы! Как вы сыграли, Ярослав?

— Нормально…

— Саша. — окликает Борис Сергеевич. — Тебе как игра? Ты в первый раз была на хоккее?

— Да, — отвечаю глухо.

— Да. Как тебе…. вообще? Саша… — Ярослав раздражает ухмылкой и тем, как он произносит мое имя.

Будто оно бархатное…

— Нормально, — сдавленно отвечаю.

— Нормально? Я чуть легкие на льду не выплюнул. Чуть не сдох…

— Ах, вот это что было? — поднимаю на него глаза. — А я думала…

Замираю и смотрю, как он одним пальцем вскрывает ярко-желтый тюбик. Как бы между прочим смазывает моим бальзамом свои растрескавшиеся губы.

— Что ты думала? — переспрашивает Ярослав, но я уже резко поднимаюсь с места.

Так, что стул валится на пол и на помощь приходит горничная.

— Извините, — обращаюсь исключительно к хозяину дома и возвращаю лямку от комбинезона на плечо. — Я неважно себя чувствую, и мне нужно готовиться к семинару по делопроизводству. Можно, я пойду?

— Конечно, Саша. — Борис Сергеевич быстро посматривает на часы и недовольно — на своего сына. — Побольше отдыхай.

— Спасибо… — поскорее сбегаю.

По лестнице несусь, как сумасшедшая.

Только в комнате стараюсь как следует отдышаться и подозрительно пялюсь на комод. Очень странно. Когда я уходила на ужин, верхний ящик был наглухо закрыт. Отодрав себя от двери, медленно-медленно заглядываю внутрь.

Глаза режет от яркого цвета.

Передо мной около сотни ярко-желтых тюбиков с бальзамом для губ. Точь-в-точь таких, как я отдала Ярославу на льду.

И свежее манго в количестве пяти штук…

— Блин… — злюсь страшно. — За что мне это?

Тайга здесь был.

В моей комнате.

Без разрешения.

Совсем один.

И рылся в моем комоде…

А может быть где-то ещё?

— Блин… — повторяюсь тихо.

Какой же он… м-м-м… мангонутый?

— Тайга спер все твои трусы? — Владка орет на весь холл первого этажа.

Студенты пялятся на нас с интересом. Кто-то посмеивается. Я смотрю на эту ненормальную испепеляюще-строгим взглядом и прохожу мимо.

Догоняет.

Расшаркивается в извинениях.

— Ладно. Не злись, Санечка! — она подхватывает меня под руку и намеренно замедляет шаг. — Они… они хоть чистые были?

— Ты дура? Скажи мне?

— Может, он извращенец…

Владка хихикает.

______________________

Как дура, простите…

А Ярослав точно извращенец. Мне ведь даже с утра в универ пойти не в чем было. Хорошо, что на сушилку в ванной мозга этого драчуна не хватило.

_________

Я останавливаюсь у лестницы, возле зеркала.

Осматриваю свои светлые ботинки на грубой подошве, голубые, облегающие джинсы и мой любимый белый удлиненный свитер из тонкой пряжи, поверх которого болтается изящная сверкающая цепочка с кулончиком.

Волосы я прибрать не успела, поэтому они торчат в разные стороны как упругие антенки.

Губы блестят от бальзама с ароматом клубники, отрытого в косметичке в качестве протеста.

— Постой, это те что… с книжками? — Владка продолжает допытываться.

— Да. И эти тоже… — ловлю второй рукой лямку от рюкзака. — Кстати, где ты их купила? Хочу снова заказать… Удобные очень и ткань к телу приятная. Гони ссылку…

______________________

Вы же тоже этого ждали?

Сознавайтесь?

_________

Вместо того, чтобы, как обычно, пообещать отправить все явки-пароли в Макс, Дорофеева как-то странно ведет плечами, нервно улыбается и тут же меняет тему разговора:

— Пошли скорее, Санечка, макроэкономика начинается.

Ты посмотри. Порядочная какая.

Обычно, после звонка, в аудиторию не затащишь, а сейчас прямо Эльвира Набиуллина в укороченном лонгсливе. На макроэкономику опаздывает.

— Стоять. — дергаю за руку и шиплю. — Где ты купила эти чертовы трусы?

Осматриваю симпатичное, кругловатое лицо и иссиня-черные волосы, собранные в хвост.

Мимо нас проходят наши второкурсники: кто-то здоровается, кто-то просто кивает. Есть и молчуны, которые обычно даже не повернутся, но сегодня с интересом на меня пялятся.

Уверена, все уже в курсе, что я целовалась с Тайгой и как это было.

Загорский, кстати, тоже учится здесь же. На последнем курсе. Правда, у него свободное посещение в связи с достижениями в большом спорте.

— Что-то ты темнишь! — я прищуриваюсь.

Владка грустнеет враз.

Делает неуверенный шаг назад.

— Блин. Прости…

— Ты меня пугаешь? — припираю ее к стене. — Где ты их купила?

— В секонде… — она с ужасом шепчет и тут же округляет глаза. — Но они были новые. Клянусь. Ты не думай… Это зарубежные поставки. Там ведь бирка была… и упаковка, — испуганно тараторит.

— В секонде? Но что ты там делала?

Влада опускает глаза.

Дома у нее я не была. Только она у меня гостила. Вернее, у Бориса Сергеевича.

Про себя же подруга рассказывала, что живет в одной из красных многоэтажек в центре, которые достроили в прошлом году. Квартиры там стоят баснословных денег, поэтому секонд хенд здесь никак не вяжется.

— Я-я-я-я… — откашливается. — В общем, я там себе вещи покупаю…

— Ты? — недоумеваю. — В секонде?

Влада — главная модница на курсе. Одевается как картиночка. Уроки брать можно.

— Да… И, кстати, давно хотела сказать. Живу я правда в центре, но за теми красными домами, в гетто. Это… в общем, вот…

— Я поняла где. Там пятиэтаэжки… — припоминаю.

— Ну… договаривай давай, — она смотрит на меня зло. — Обшарпанные, вонючие и без лифта. Трущобы, на которые страшно взглянуть.

— Заметь, это не я сказала, а ты! — твердо говорю и отступаю.

Не по себе становится. Мы больше года дружим, а я оказывается о Владе Дорофеевой ничего толком и не знаю. Одно вранье.

— Ты теперь со мной дружить перестанешь? — она всхлипывает жалобно.

— С чего ты это взяла?

— Ну ты ведь такая классная, Саш. Живешь в большом, красивом доме. Машина у тебя дорогая. Одеваешься… — осматривает мою фигуру. — …неброско, но вещи фирменные. Это ведь сразу видно.

______________________

Точно дура…

Дура-дурочка моя невозможная.

_________

Я вздыхаю и, сбросив рюкзак на пол, крепко-крепко ее обнимаю. Влада дрожит, как осиновый лист на ветру. Успокаиваю тем, что ласково сжимаю плечи, смотрю в темные глаза и спокойно говорю:

— Ты бы знала, как выглядит наш дом в Солнечногорске!

Делюсь с ней даже не по секрету. Хочет — пусть рассказывает кому угодно. Я своего прошлого не стесняюсь. И будущего тоже, потому что после университета вернусь в свой родной город и буду, используя все полученные знания, развивать ветеринарную клинику вместе с тетей.

— Значит, ничего не поменяется?

— Нет, конечно, — говорю устало и снова становлюсь строгой, потому что вранье не люблю: — Только больше не обманывай меня никогда. Жить в трущобах — это ещё полбеды. Главное, чтобы в душе их не было. Пойдем скорее на пару… Макроэкономика ведь.

— Ой, да ну подумаешь опоздаем….

Так-то лучше.

Узнаю свою Владку!

— Саш, садись со мной! — зовет к себе Милана Леонидова — наша главная звезда и сплетница.

— Прости, я лучше как обычно, — выдвигаю стул из-под первой парты.

Владка смотрит недовольно, ревнует.

— Не обращай внимания, — шепчу ей, пока Константин Афанасьевич, доцент кафедры экономики, раскрывает свой портфель и достает оттуда папку с записями для лекции. — Это она из-за вчерашнего. Скоро про это забудут, и все будет как раньше.

— Поцелуй с Тайгой? Вряд ли об этом быстро забудут.

— Вот увидишь…

— Саша, у тебя какие-то вопросы, касающиеся теории экономического роста? — обращается ко мне преподаватель со все серьёзностью.

— Нет. Простите, пожалуйста, — затихаю.

Многозначительно округляю глаза и шикаю на Владку. Такого рода замечания я получаю крайне редко. Очень неприятно, тем более учитывая, что я рассчитываю к концу этому году получить единственную квоту на бесплатное обучение.

Вуз у нас коммерческий. Я планировала поступать в государственный, но Борис Сергеевич настоял, заверив меня, что сумма обучения для него незначительная. В нашем университете — сильный преподавательский состав, половину из которого он знает.

Пришлось, конечно, посомневаться, но потом мне рассказали, что начиная со второго курса самому сильному студенту или студентке обещают перевод на бюджет.

Что это, если не вызов?

Я раскладываю на парте фломастеры-выделители и цветные ручки, которыми привыкла записывать заголовки, и включаюсь в работу, с искренним интересом слушая все, что говорит Константин Афанасьевич.

Экран телефона, лежащего прямо передо мной на случай, если темп лекции будет таким, что невозможно будет конспектировать и придется включить диктофон, загорается. Я скучающе сдвигаю заставку и… хмурюсь.

«Привет, Саш. Это Ратмир. Поужинаем сегодня?»

Черт.

«Привет. У меня сегодня теннис. Прости»

«Завтра?» — телефон вибрирует.

Константин Афанасьевич хмурится.

«Завтра тоже теннис и факультатив».

«Жаль…»

«А мне-то как…»

______________________

Честно — ни капельки.

Просто неудобно об этом написать. Я привыкла обходить острые углы.

_________

— Согласно классической теории, рост экономики обусловлен увеличением факторов производства — рабочей силы и капитала. Например, если в стране увеличивается количество рабочих, это может привести к росту производства товаров и услуг.… - замолкает преподаватель и недовольно поглядывает на мой вибрирующий мобильный.

Я незаметно смахиваю заставку и, увидев фотографию пропавших трусов в мужской руке, срочно затемняю экран.

Он… совсем да?

Когда Константин Афанасьевич отвлекается на интерактивную доску, ещё раз смотрю на снимок и изучаю отсутствующую аватарку Загорского. В том, что это он, почему-то даже не сомневаюсь.

«Спасибо за доказательство твоей вины» — пишу ответ.

«Я со вчерашнего дня в сексуальном страхе от этой красоты».

«Дарю. Наслаждайся…»

«Уже не хило кайфанул».

— Дурак… — шепчу и закусываю нижнюю губу.

Не записываю лекцию и даже не включила диктофон.

Когда такое было?

______________________

Общаться с сыном опекуна, наглым Загорским о веселеньком принте на моих трусах…

Что может быть хуже?

Только если бы я обсуждала это с Константином Афанасьевичем!

_________

«Ладно, не злись, Учебник. За ужином кое-что обсудим»

«За каким ещё ужином?»

«А… Забыл… Пока отца не будет, я здесь поживу»

Фыркаю и пыхчу под нос.

Мне теперь постоянно это терпеть? Круглосуточно?

— Золотая! — оказываюсь вновь замеченной. — Давай-ка ты выйдешь… и там пообщаешься.

— Я прошу прощения… — отодвигаю телефон на край парты. — Этого больше не повторится.

— Выйди, Саша!

Владка смотрит на меня сочувствующе, а я, чувствуя за спиной смешки и шепотки, собираю вещи.

— Простите, — говорю чуть ли не плача.

— Всего доброго, Саша. Подумайте над своим поведением и приходите на следующую лекцию с конспектом этой.

— До свидания…

«Так что… Не задерживайся там» — прилетает уже в коридоре от Тайги.

«Как скажешь…» — отвечаю, чувствуя внутри закипающую злость. «Может, тебе ещё что-нибудь приготовить?»

«Ну ты точно Золотая! Дай-ка подумать…»

«Ни в чем себе не отказывай…»

«Если только… кремовый пирог»

«Может быть, ещё что-то? Ты говори… не стесняйся»

«Хочу видеть тебя в трусах с книжками»

«Погоди.…»

«Что ты делаешь?»

«Гуглю признаки реактивной шизофренической реакции. Ты пока скорую вызывай…»

«Ты лучше загугли, что такой «кремовый пирог» — пишет Тайга, сдабривая сообщение смайлами и молниеносно покидает чат.

Красный перец, пироженка и огонь?

Что бы это могло значить?

Дрожащими пальцами набираю в поисковике запрос и добавляю пометку «восемнадцать плюс». Это сто процентов что-нибудь сексуально-озабоченное. Такое же, как, видимо, и сам Ярослав Загорский. Лучше бы он и дальше меня не замечал.

Прочитав все по выпавшим ссылкам и даже — о святые небеса — увидев фотографию, пытаюсь побороть задержку дыхания от нарастающего в груди жгучего стыда.

Щеки щиплет, будто от огня, а рюкзак спадает с руки на пол.

— Дурак и не лечится… — шепчу я, поднимаю вещи и направляюсь в сторону гардероба.

Досадное ощущение позора оттого, что меня выставили с пары, раздражает.

Я привыкла, чтобы все было хорошо. Нормальная картина мира — это когда я получаю пятерки и зачеты автоматами, а преподаватели говорят обо мне исключительно хорошо.

Константин Афанасьевич наверняка расскажет на кафедре о случившемся. Это значит мне нужно быть внимательнее и сконцентрироваться исключительно на учебе.

_________

Только экономика.

Только финансы.

Никакого хоккея.

_________

— Золотая! — встречает меня Степан Говоров, председатель Студсовета. — Тебя Жозефина просила зайти.

— Меня? — пугаюсь.

Заместитель декана по учебной работе Жозефина Павловна редко кого-то вызывает. Студенты именуют ее кабинет эшафотом, поэтому все мои переживания по поводу пары экономической теории тут же улетучиваются и заменяются новыми.

Что могло случиться?

Обнимая лямки рюкзака на плечах, по переходу направляюсь в сторону деканата, который располагается в главном корпусе.

— Можно? — стучусь робко.

— А… Золотая… Заходи-заходи…

Я делаю шаг, прикрываю дверь и разбрасываю короткие взгляды по кабинету. Стопка чьих-то курсовых, журналы успеваемости, фиалки в горшках на окне, в углу — красные туфли на платформе.

— Садись! — строго говорит Жозефина. Ей около пятидесяти пяти, но за счет стройной фигуры и маленького роста выглядит она гораздо моложе.

Я беспомощно опускаюсь на стул и кладу дрожащие руки на колени.

Страшно до ужаса. Давно такого не чувствовала. А что, если меня отчислят? О том, что Константин Афанасьевич просто физически бы не успел пожаловаться на мое поведение, даже не думаю. Логика покинула чат.

— Ну? Рассказывай? И давно это у тебя? — сдвигает очки на нос завуч.

— Ч-что?

Она придвигается со строгим выражением лица, смотрит мне в глаза и почти шепотом спрашивает:

— Роман с Ярославом Загорским…

У меня внутри что-то обрывается, нервы, хоть и щедро сдобрены магнием, который я усердно пью на ночь ради хорошей учебы, рвутся, и я издаю что-то вроде возмущенного крика:

— С к-кем?

— С Тайгой. Самым симпатичным нападающим «Родины». Видела вас вчера после игры…

Я тоже совершаю наглость и придвигаюсь.

Улавливая легкий аромат мускуса и ванили от ее сладкого парфюма, зачем-то снижаю голос до шепота:

— Вы.… вы что ходите на хоккей?

— Я его просто обожаю… — красными губами произносит она.

Делает это так тихо, будто у стен есть уши, и с таким восхищенным восторгом и трепетом, что мне становится дурно.

_________

Куда мир катится?

И Жозефина туда же?

Да что они нашли в этом хоккее и в этом… Ярославе Загорском?

Он же хам, драчун и явный сексуальный фетишист!

_________

— Пожалуйста, договорись, чтобы он расписался на моей футболке, — достает откуда-то из-под стола пакет. — Для Жозефины от Тайги! — показывает в воздухе.

— Но почему вы сами не можете? Он ведь здесь часто бывает…

— И показать студентам, что ничто человеческое мне не чуждо? Да и ведь это как у Карла Маркса автограф на «Капитале» попросить поставить. Страшно… А вы с ним так близко общаетесь!

Я закатываю глаза, но не разубеждаю. Уж лучше так, чем дать понять, что я целуюсь с каждым первым встречным — поперечным.

— А как вы считаете, много ли Жозефин есть в нашем городе? — вместо этого интересуюсь.

— Ах да… Может… Жози? — смотрит на меня умоляюще.

Я жестковато мотаю головой.

— Тогда «для сладкой Зефирки»… — она хлопает в ладоши, а я мысленно бью себя по лбу.

_________

Мир сошел с ума.

И имя этой эпидемии — кремовый пирог!

Фу ты блин… Тайга, конечно!

_________

Я тоже болею, потому что в довесок к вылетевшей из расписания паре, решаю не ходить на тренировку по теннису. Жизнь больше не кажется такой размеренной, какой она была до вчерашнего дня. Есть ощущение, что на спорт сил точно не осталось.

Приехав домой, обессиленно падаю на кровать и решаю, что переживу этот день без ужина. Тем более завтра семинар и надо подготовить доклад.

С Борисом Сергеевичем мы попрощались утром. Он улетел первым рейсом. Сначала в Москву, оттуда в Азию. Я как натура беспокоящаяся, позвонила ему по пути домой. Перелеты прошли отлично. Все хорошо.

Я принимаю душ.

Нахожу хлопковую пижаму с веселыми бананами, состоящую из шорт и майки, вставляю в уши желтую гарнитуру и, закрепив волосы на макушке простым карандашом, открываю учебник.

Не знаю, сколько я так занимаюсь, но когда достаю наушник, по спине пробегает странный, будоражащий холодок.

Обернувшись, замечаю на кровати Загорского. Он по пояс раздет.

Вскакиваю со стула и прижимаюсь к столу бедрами.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю строго.

— Ты не пришла на ужин, — говорит он обвиняюще и лениво рассматривает меня с ног до головы.

_________

Я не хочу его разглядывать.

Не хочу…

Не хо-чу.

_________

— Послушай, мне это все не нравится… — воинственно сжимаю кулаки. — Ты надо мной специально издеваешься.

— Что именно тебе не нравится, Бананчик? — Ярослав вкрадчиво интересуется.

Я, будто бы защищаясь, складываю руки на груди. У него даже глаза наглые. Может и через одежду смотреть умеют?

— Понимаю, что я тебе несимпатична. Возможно, это из-за того, что я напоминаю тебе маму… Но это не повод…

— Что ты сказала? — мое тело обдает ледяным холодом.

— Что это не повод.…

— До этого? — гремит.

— А… что я напоминаю твою маму. Все говорят, что я на нее похожа.

Ярослав резко поднимается с моей кровати, и я зависаю на выпуклых грудных мышцах и плоском животе, будто с картинки из рекламы какого-нибудь фитнес-центра. Спортивные штаны низко посажены на бедрах.

— Пиздят.

— Что?

— Ты на нее вообще не похожа, — говорит он грубовато.

— Почему тогда…

— Чтобы через пять минут была в столовой. — направляется к двери. — Есть разговор.

— Что ты сделала? — спрашивает Владка шепотом и закатывает глаза, будто молясь всем богам.

— Я уже все тебе рассказала, — поправляю жесткий воротничок своей белой рубашки и касаюсь гладкого кулона.

— Просто хочу понять уровень твоего безумства, Золотая. Тайга пришел в твою комнату… голым…

— Обнаженным по пояс, — уточняю для статистически правильных данных.

Дорофеева хватает мою руку, смачно сглатывает слюну и продолжает:

— Он позвал тебя на ужин, а ты закрылась в комнате на ключ, врубила в наушниках «Пошлую Молли» и до поздней ночи готовилась к семинару?

— Ровно так все и было.

— Так. Встань-ка, Сашенька! — тянет за локоть.

Я, конечно, фыркаю, но поднимаюсь и одергиваю короткую черную юбку. На семинарах я предпочитаю молодежно-деловой стиль. Из первого сегодня бледно-желтые капроновые колготки, а из второго — белый верх, черный низ.

Классические ботинки на низком ходу все это дело уравновешивают.

— Левой рукой дотронься до носа, а правой — до левого уха, — командует Владка — недоврач-недоэкономист. — Теперь резко хлопай в ладоши и меняй руки…

Я, как послушная с самого детства девочка, по инерции выполняю команду, но, вздрогнув от своего же хлопка, резко опускаю руки.

— Так… А зачем это?

— Хочу проверить связь левого и правого полушария. Что-то мне подсказывает, там образовалась пропасть…

— Сама ты пропасть, — я падаю на стул и улыбаюсь Анне Сергеевне. — И хватит болтать. Не хватало, чтобы меня ещё с этой пары выгнали. — открываю свой готовенький доклад, распечатанный на десяти листах а-четыре и упакованный в папку-скоросшиватель.

_________

Цвет папки сами отгадаете?

Конечно!

Желтая.

_________

— Ладно-ладно! А на игру-то сегодня идем?

— На какую ещё игру?

— На хоккей.

— Ни за что, — мотаю головой и смотрю на доску.

Если вчера я была явно не в учебном ресурсе, то сегодня пребываю в ударе и с пары выхожу со стопроцентным зачетом автоматом. Устало принимаю поздравления однокурсников и отправляюсь в библиотеку.

Ничего так не радует, как жизнь по плану.

В первом семестре мне осталось получить два зачета и сдать три экзамена. Примерно столько же во втором. Никаких инородных мыслей о чем-то потустороннем. И тогда я могу порадовать Бориса Сергеевича переводом на бюджет.

Конечно, он обязательно скажет: «Саша, зачем ты напрягалась? Я не бедствую и не принуждаю тебя надрываться. Учеба должна быть в радость», но я буду полностью удовлетворена. Останется ещё два года, после которых меня ждет Солнечногорск и наша клиника «Дружок».

_________

Кстати, а ни у кого не возникло вопроса, почему я пошла на экономический, а не поступила на «ветеринарное дело», чтобы более предметно помогать тете?

К сожалению, у меня есть противопоказание.

И нет, я не боюсь крови.

Просто слишком впечатлительная и не могу видеть, как другому больно. Даже если это собака или хомяк-джунгарик. Я сразу расстраиваюсь и плачу.

Поэтому в нашем тандеме с тетей буду отвечать за финансы и маркетинг.

Мы так решили.

_________

Все столы в читальном зале оказываются заняты, поэтому под свою личную ответственность (а я в универе человек уважаемый) выпрашиваю у библиотекарши два учебника по все той же «Экономической теории» и нахожу свободную аудиторию.

На два часа полностью погружаюсь в текст, предвосхищая, как удивится Константин Афанасьевич.

Не сразу замечаю, что за мной наблюдают.

— Вот ты где? — Ярослав, привалившись спиной к двери, складывает руки на груди.

Я быстро осматриваю черные джинсы и черную водолазку, облегающую широкие плечи, и… отворачиваюсь.

Вообще, он меня вчера обидел своей грубостью.

Да, я понимаю, что о маме ему вспоминать больно и тяжело, но при чем здесь я?

— Але, Золотая! А ты на мою игру не идешь?

— Не планировала, — напряженно отвечаю, упрямо глядя в учебник.

— Так запланируй. Чтоб была. И без опозданий. На раскатке проверю…

Тайга, по всей видимости, не привык, чтобы ему отказывали. С такой внешностью это вполне объяснимо, вот только я ценю в мужчинах далеко не красоту и внушительный рост, а ум, целомудрие и надежность.

Повернувшись, зло усмехаюсь. Пусть своим фанаткам приказывает.

— Может, мне ещё кричать твое имя с трибун?

— С трибун не надо. Найдем место поинтереснее…

— Под окнами психдиспансера? — смотрю на него снисходительно.

— В моей постели, например.

— Дурак! — мои щеки вспыхивают, а тело потрясывает от стыда.

Опустив глаза, смотрю на разъезжающиеся строчки из букв, но потом вспоминаю об одной «Сладкой Зефирке», которая как соловей лета ждет на своей футболке от Тайги привета.

— Во сколько там начало? — скучающе интересуюсь и закрываю тетрадь.

— В семь, — отвечает Ярослав, усмехаясь, когда я выхожу из-за парты, и он видит мои колготки.

— А напомни… до скольки?

— В лучшем случае до девяти, Бананчик…

— Я уйду после первого тайма…

— Периода.…

— Чего?

— В хоккее — периоды, Саша. Ратмир тебе не рассказывал?

— А… да нет… Мы… это не обсуждали.

— Я не такой демократичный. Тебе придется выучить все термины и расстаться с Сагеевым.

— Знаешь что? — я закидываю рюкзак на плечо, поправляю юбку и направляюсь к нему.

Прижимаю учебники к груди.

— Что, Саша? — Тайга пристально на меня смотрит.

Получается сверху вниз, потому что я на две головы его ниже.

_________

Я не кнопка.

Это он слишком высокий.

Как фонарный столб!

_________

— Ты можешь левой рукой дотронуться до носа, а правой — до левого уха? — останавливаюсь рядом с ним. — Потом резко хлопнуть в ладоши и поменять местами руки?

— Это ещё зачем?

— Хочу проверить связь левого и правого полушария… Что-то мне подсказывает…

— У меня есть способ получше, — говорит он.

Правой рукой и правда обнимает ухо. Только мое. А левой легко подхватывает за талию.

И целует.

Этот гад снова меня целует…

Ярослав

— Яр. Есть разговор. Ты не передумал? — тихо интересуется Дава, затягивая шнурки на коньках.

Застегнув нагрудник, разминаю шею и смотрю прямо перед собой.

С позавчерашнего вечера в груди медленно тлеют угли, на которых хочется поджарить всех подряд. Этому уроду Сагееву я явно не уступлю.

— Тайга! Ну?

— Я похож на человека, который каждые два часа меняет свои решения? — холодно спрашиваю.

Кавказ осматривает меня с ног до головы, стискивает челюсти и, отворачивается.

— Ты похож на конченого мудака, Загорский!

— Лучшего комплимента я сегодня уже не услышу! — философски отбиваю и затягиваю хоккейные шорты на бедрах.

— Миха бы тебе то же самое сказал. — подтверждает Алтай.

— Миха на реабилитации, а от тебя вообще не ожидал, — ворчу недовольно. — Ты с кем только не встречался…

— Женщины — это моя миссия. Ты всегда был другим, брат.

— В смысле? — улавливаю тупой, гадкий подтекст. — Да пошел ты!

_________

Вне игры поясню за эти прозвища, которые могут показаться вам долбанутыми, как и все мы.

С лет… кажется, с пяти… главное место в моей жизни занимает хоккей. Я реально не вспомню ни одного лица из одноклассников или учителей, ни тем более имени девчонки, с которой распечатал функцию французских поцелуев, а вот первый тренер и первая забитая шайба — это навсегда. Это в сердце.

Тренер у нас, кстати, опытный. Тот, кто понимает, что помимо техники в игре главное — команда. Звено. Дружеское плечо.

На одном из мероприятий он спросил: в каком месте нашей необъятной России мы бы хотели побывать. Я назвал тайгу, потому что моя мама родом из небольшого сибирского городка.

Мой лучший друг Миха Авдеев — холодную Арктику.

Дава — родину отца — горный Кавказ.

А наш вратарь — необъятный Алтай.

Как-то это к нам навсегда привязалось…

Тайга, Арктика, Кавказ и Алтай…

Такие разные, но всегда в одной команде.

_________

— Погнали уже! — зовет Дава.

— Догоню!

Оставив на сидении телефон с включенной камерой так, чтобы в обзор попадала бережно замотанная хоккейной лентой клюшка, хватаю краги и иду на раскатку.

Лед встречает холодом в лицо и знакомым хрустом под лезвиями. Кинув взгляд на трибуны, делаю первые круги, чувствуя, как коньки врезаются в лед.

Поворачиваюсь, резко торможу, снег летит веером из-под ног.

Так-с…

Сектор A, B, C, D.

Везде пусто.

Ни копны светлых, кудрявых волос. Ни скромных желтых колготок. Ни заумного, редко улыбающегося лица.

К слову, клоуна Сагеева тоже нет.

Клацнув зубами, ухожу на следующий круг раскатки с целью разбудить мышцы, выровнять дыхание и освободить голову, забитую с позавчерашнего дня совсем не хоккеем, а… Деревяшкой.

Прозвал я Золотую так давно. Потому как сразу понял, что пустая она. Симпатичная, но пустая. Кроме учебы и выгоды — ничего не интересует.

— Куда разогнался, зеленый? — мимо пролетает и разворачивается Сергей Афанасьев — самый опытный игрок команды. Ему тридцать восемь и у него за плечами победа на олимпиаде, три чемпионата мира и работа в НХЛ.

Я приветственно выставляю руку. Отбиваю.

— Сергей Валентинович, привет, — снова окидываю взглядом трибуны и подлетаю к борту, чтобы загасить злость холодной водой из бутылки.

Нет здесь Деревяшки.

Хрен забила.

Ни поцелуи на нее мои не действуют, ни угрозы, ни давление.

Даже обидно, блядь.

Продолжаю раскатку, настраиваясь на игру. Хоть и не сложную ввиду слабого соперника, но как говорит наш Болотов, неважных игр не бывает.

Слежу за тем, как скользит конек в повороте, как работает спина, ноги. Пара ускорений по прямой и в голенях тлеет легкий огонь. Пара разворотов на полной скорости и сбивается дыхание. Значит, организм включился. Затем с помощью растяжки убираю зажатости в теле.

В раздевалку все уходят вразнобой.

Я намеренно задерживаюсь до последнего. Кружу по нашей половине льда уже бесцельно, ещё раз окидываю взглядом каждый сектор и, яростно сплюнув, иду по коридорам со снятой оранжевой каской.

В раздевалке шумно.

— Пиздец! — смотрю на телефон, валяющийся на коврике.

Слышатся легкие, ебанутые смешки.

Лента на клюшке, как и перед каждой игрой в последние два месяца оказывается изрезанной.

— Вот суки, — усмехаюсь и принимаюсь скорее исправлять.

— Давай-давай, Ярослав. — по-доброму ржет Афанасьев.

— Узнаю, кто шуткует — все здесь охренеете.

— Сам не охреней, зеленый, — слышится сзади.

Это взрослые мужики во мне так характер вырабатывают и послушание после пары эпизодов на льду в начале сезона. Не понравилась наглость и отсутствие командности.

_________

На самом деле по секрету: когда пришел во взрослый состав, было не совсем комфортно.

Михе ещё в сентябре сделали операцию на коленном суставе, да и скоро у них с Анькой родится сын. Он спокойно чилит на реабилитации.

Даву и Алтая ещё не подтянули из молодежки.

Оказаться одному в чужой команде, которая при этом вроде как своя (тоже ведь «Родина»), было странно, поэтому я и старался играть на льду в одного.

_________

— Выходим, — командует второй тренер.

Я ускоряюсь, но все равно выбегаю из раздевалки последним.

— Станислав Николаевич, добрый, — говорю, заправляя под нательное белье цепочку с кулоном, который по традиции поцеловал.

— А.… Загорский… ты у нас вроде самый молодой, а на игру выходишь последним, как охреневший от славы легионер.

— Прошу прощения, — стискиваю зубы.

Вот найду шутника — пиздец ему.

Стоя на синей линии во время гимна, смотрю вперед. По ощущениям — нет на арене Золотой. Я бы точно почувствовал.

Первая смена. Прыгаю через борт и сразу в игру. Лед уже не холодный, он живой. Принимаю решения за долю секунды, как и в жизни давно привык делать сам: отдать, бросить, вести шайбу до ворот.

Соперник врезается.

Лед.

Отталкиваюсь от него.

Подъем.

Морщусь.

Боль есть, но она где-то далеко, под адреналином и… другой болью, которая никак не проходит несколько лет.

Игра выходит — бред сивой кобылы. Будь соперник поактивнее, раскатал бы нас, как снегоуборочная машина. Разбор полетов остается до завтра. Переодевшись, прощаюсь со всеми и иду к тачке.

На гостевой парковке даже намека нет на коричневого Жука.

Зато у крыльца Ледовой арены вижу знакомую девчонку. Резко жму на тормоз и возвращаюсь задним ходом.

— Привет, — говорю, осматривая круглолицую брюнетку через приоткрытое окно.

— Привет, — отвечает с опаской.

Глаза по пять рублей.

Честно говоря, я рассчитывал, что у ее Золотой подружки будут такие же, а от поцелуя она будет готова прислуживать мне до конца жизни. Ошибся.

— Тебя как зовут?

— Влада.

— Ярослав.

— Я знаю, — шепчет она с восторгом, и я хладнокровно улыбаюсь.

План вырисовывается сам собой.

Единственное, что я понял о своей Деревяшке: Саша любит побеждать.

Побеждать во всем. Так же, как и я.

— Прокатимся, Влада? — тянусь через сидение, чтобы открыть перед ней дверь.

— Со мной? Я не против, — с радостью отвечает она и прыгает на подножку моего «Танка».

— Вау! Я здесь ещё не была, — Влада осматривает просторное помещение в мраморно-золотом стиле новомодного ресторана и прижимает к себе кожаную сумку, по форме напоминающую круассан.

Забрасываю руки в задние карманы джинсов и кивком указываю ей дорогу в центр зала. Галантный, как черт.

— Конечно, не была. Он только на прошлой неделе открылся.

— Да нет. Не поэтому, — она скромно отпускает смешок и ещё раз озирается, будто ей неуютно.

— А почему?

— Здесь ведь чашка кофе стоит дороже, чем моя тушь для ресниц и помада вместе взятые.

Я мысленно закатываю глаза и молю Бога о пощаде.

Серьёзно, лучше уж три «сухих» тренировки подряд, чем вот это все. Терпеть не могу болтать с девицами. Темы на уровне помад и колготок мне претят. Подружка Золотой, видимо, как и она сама, ничего особенного из себя не представляет.

— Красиво здесь. У них какая-то спортивная концепция? — пялится на скульптуру, размещённую на гипсовой подставке.

— Это «Дискобол». Муляж.

— Чего?

— Греческая статуя. Скульптор Мирон из Елефлер? — щелкаю пальцами перед лицом, поражаясь глупости. — Ю ноу андестенд?

— Не-а, — Влада мотает головой и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как на кумира. Может, у нее поэтому из башки все вылетело?

Лады. Я же не ловец мозгов. Мне похуй.

— У тебя… у вас… — исправляюсь согласно своей задаче и откидываюсь на спинку удобного кресла, чувствуя в мышцах усталость после игры. — Вообще, как… есть какие-то интересы?

— Конечно. Хоккей… Я просто обожаю, как ты играешь… А это правда, что тебя звали в НХЛ, а ты отказался?

— Правда, — морщусь.

— Ты остался из-за «Родины»?

— Ага. Из-за нее родимой…

_________

Это официальная версия.

Мама была плохая. Уехать и оставить ее я не мог, хотя она умоляла, чтобы я это сделал. Не хотела, чтобы я видел… то, что в итоге видел.

Но я ни о чем не жалею.

У меня все впереди.

Только закончу здесь все дела… И сразу уеду, если позовут.

Должны позвать… Я стараюсь.

_________

— Ты заказывай что хочешь? — хмуро киваю на меню.

— Я буду милкшейк «Орео-карамель», — бойко говорит официантке Влада. — А ты что будешь?

— Ничего.

— Хм… Ясно. — она подозрительно на меня смотрит.

Приходится заказать стейк с картофелем, слушать пустую болтовню, а потом, когда блюда приносят, давиться.

— А подружка твоя хоккей, стало быть, не любит? — снова забрасываю удочку.

— Саша? — она простодушно смеётся. — Вообще нет. Хотя… у нее же сейчас парень хоккеист. Втянется.

Я ожесточенно режу мясо, представляя рожу Сагеева и, проткнув ее вилкой, безразлично жую.

— Всегда были интересны люди, которые не любят хоккей…

— Да у Сани много дел и без хоккея, — продолжать выдавать информацию Влада и тянет в себя коктейль.

— И какие же?

_________

Кроме поклонения Богу Желтого, черт ее дери.

_________

— Она ведь теннисом занимается. Можно сказать уже профессионально. Тренер ее хвалит очень. И потом все ее время занимает учеба.

— Да ладно?

— Да. У Саши есть мечта — перейти на бюджет.

— А так можно?

— Конечно. Ты просто редко в университете появляешься. Каждый год выделяют место, на которое переводят лучшего студента. Все думали у Саши в прошлом году получится, но не вышло. Она в этом надеется. Пишет разные научные статьи, участвует везде, где можно…

— Похвально.

Надоело тратить бабки моего отца, значит?

— Она животных любит, добрая очень. У ее тети, в Солнечногорске что-то вроде ветклиники. Саша вообще хорошая. Особенная, — вдруг дуется на меня. — Ты ее не обижай…

— Я? — с ангельским видом переспрашиваю и двигаю тарелку.

— Ты ведь ее поцеловал на прошлой игре. Все видели.

— Ааааа… Что-то припоминаю. Так случайно вышло. Обознался… — улыбаюсь и оставляю на столе оранжевую купюру.

— Обознался? — Влада округляет глаза.

— Ага. Допила? — теряю к ней всякий интерес.

— Допила. — разочарованно вздыхает.

Подъехав к дому, с должным удовлетворением разглядываю «Жука». Ключ от него на тумбочке при входе, поэтому приходится сделать над собой усилие и не заснуть раньше времени.

А потом съездить в ещё одно место…

Забросив мятный «Ментос» в рот, смотрю на парадный вход и отвожу взгляд ровно в тот момент, когда из дома выходит девчонка в желтом пальто.

Краем глаза замечаю, что она на меня не смотрит.

Садится в машину и пытается ее завести.

Раз, другой, что-то не получается.

Как же так?

Выйдя из «Жука», смотрит на него растерянно, а я изучаю смотрящие в разные стороны волосы. Надо же быть такой кудрявой? Прямо как мама… Черт.

Прикусив язык, скучающе бряцаю по рулю пальцами, пока не слышу стук в окно, за которым следует поворот головы и мое противозачаточное ебало, что боятся даже стокилограммовые мужики в коньках.

Деревяшка же смелая. Жестом требует опустить стекло.

— Слушаю. — поправляю солнцезащитные очки.

— У меня машина… не заводится.

— Спасибо, что сообщила, а теперь отойди. Я в универ опаздываю.

— Я, вообще-то, тоже, — она нервничает так, что на бархатных щечках проступает розовый румянец, а светло-серые раскосые глаза ещё больше блестят. — Может, вместе поедем?

— Это ты так просишь, чтобы я тебя подкинул? — усмехаюсь.

— Хорошо. — сжимает зубы и аккуратно облизывает губы. Видимо, для смелости. — Ярослав, не будешь ли ты так любезен…

— Садись, — тянусь к ручке на двери.

— Спасибо.

Продолжаю за ней наблюдать, ощущая легкий привкус манго и клубники одновременно.

Саша опускает свою пятую точку на сидение и тянется за ремнем безопасности, а когда щелкает им, застывает на месте в полуобороте.

— Это кто? — меняется в лице и оборачивается.

— Щенки, — говорю я безразлично и выезжаю из двора, закрывая металлические ворота с помощью пульта.

— Но откуда они здесь?

— Нашел.

— Нашел? — смотрит на меня недоверчиво.

_________

Как на Герасима, блядь.

_________

Хорошенько искусав губы, набирается смелости и спрашивает:

— Их три. Какие миленькие….

Тянется к ним, задевая мое плечо.

— Прости. Что ты будешь с ними делать? — спрашивает, добродушно разглядывая мое лицо.

Я тоже разглядываю. Волосы ее эти непослушные, подбородок острый, тонкую шею, на которой висит золотая цепочка.

— Пристрою, если получится.

Деревяшка смешно взвизгивает и смеётся.

Видимо оттого, что щенки лижут ее пальцы.

— А если не получится пристроить? Оставишь себе?

— Нет, — отвечаю жестко и добавляю скорость. — Просто… усыплю.

Саша

Усыпит?

Я смотрю на этого… ненормального и чувствую, как внутри меня поднимается огромная волна, которая вот-вот смоет все живое. Волна злобы к нему.

_________

Вообще, я редко злюсь.

Только когда что-то не получается в процессе учебы или на тренировке.

На близких и друзей — не злюсь никогда.

Но Ярослав — он ведь как взбесившийся теннисный мяч. Абсолютно неконтролируемый, огненный смерч, который несется тебе в голову и сбивает с ног.

_________

— Что значит ты их «усыпишь»? — с ужасом переспрашиваю, успокаивающе поглаживая шерстку одного из щенят.

Улыбка спадает с моего лица.

Загорский бросает на меня короткий, жесткий взгляд и, опустив голову набок, снова смотрит на дорогу.

В машине неожиданно становится холодно. Меня знобит. Довольно странно, что температура воздуха меняется от настроения присутствующего. У меня такое впервые.

— То и значит. Не собираюсь я с ними долго возиться, у меня тренировки и подготовка к матчам. Да и зачем им мучиться? Они бы все равно сдохли там, где я их нашел.

— Это очень жестоко, Ярослав!

— Это взрослая жизнь, Александра.

— Ужасная жизнь.

— Ты привыкнешь.

Его высокие скулы сегодня выглядят будто бы отчетливее. Наверное, всему виной воротник черной водолазки из тонкой шерсти и грубоватый стиль кожаной косухи, которые подчеркивают черты лица Загорского, делая его ещё жестче.

Чтобы не сильно увлекаться опасной мужской красотой, забираю коробку к себе на колени и разглядываю классных пушистиков.

— Самое удивительное — они все разные, — с легкой, задумчивой улыбкой говорю.

— Что здесь удивительного? — Яр хмурится и останавливается на перекрестке.

— Пока не знаю…

И дело не в расцветках, а в породах. Они такие разные. Может быть, конечно, их выбросила нерадивая заводчица, как брак с пометов. Вот этот — серенький, лопоухий, кажется с неправильным прикусом. Странная нижняя челюсть.

Светленький странно сонливый.

А у рыжего нестандартная пятнистая окраска для лабрадора. Те, кто покупает собаку, как трофей или дань постоянно меняющейся моде, любят, чтобы все было идеально…

— Вот этот, пестрый — мне больше всех нравится. А тебе? — осторожно спрашиваю.

— Я их не разглядывал.

Вдруг меня осеняет.

А может быть, вообще, кто-то из этих песиков с проблемами в здоровье? Например, с пороком сердца? Или все они? И их поэтому выкинули?

Я вдруг четко представляю операционную в клинике и как какой-нибудь ветеринар, особо любящий деньги, усыпляет этих ничейных малышей. Они такие маленькие, такие доверчивые к этому миру, такие… трогательные.

Сама не замечаю, как по щекам начинают скатываться слёзы.

Картинка убийства ни в чем неповинных щенков разматывает меня до тихой, безголосой истерики.

_________

Я бы в жизни не дала повод Загорскому посмотреть на меня такую — заплаканную и беззащитную, но всему виной моя особенность: сострадание к чужой боли и отсутствие терпимости к несправедливости.

_________

Всхлипываю слишком громко.

— Ещё немного и поплывем… — сообщает гад тоном телевизионного диктора.

— Пожалуйста, не усыпляй их, — обращаюсь к нему и, вытянув ладонь, сжимаю твердый локоть. — Яр…

— Что? — убирает руку и поигрывает нижней челюстью, будто я крепко его раздражаю.

— Не надо их усыплять. Я тебя прошу.

— Мне они не нужны.

— Давай… я сама найду им дом.

— Вот ещё.

— Я справлюсь, правда. У моей тети ветеринарная клиника в Солнечногорске, и раньше я часто занималась пристроем бездомных животных. У меня есть опыт.

— Нет, Саша — как отрезает.

Ведет себя настолько отстраненно, что меня неожиданно это задевает.

За что он со мной так?

Потому что не пошла на хоккей?

Но я правда не могла, у меня у самой была тренировка. Уже весной состоится турнир среди девушек в рамках Универсиады. Я очень хочу: минимум — участвовать, максимум — победить. Это ведь тоже повлияет на решение Ученого совета по моему переводу на бюджет.

— Но… почему ты не хочешь, чтобы я занялась пристроем?

— Я тебе не доверяю.

— Ты…. что? — хмурюсь и снова страшно на него злюсь.

_________

Он мне не доверяет?

Мне?

Да более исполнительного человека в мире просто не существует.

_________

— Ты уже слышала, — отвечает Загорский и почесывает подбородок пальцами. — Не обижайся, но я не уверен, что ты найдешь для них достойных хозяев.

— То есть лучше умереть? — уточняю.

— Да, Саша. Иногда лучше сдохнуть, чем оказаться не в тех руках.

— Ну хочешь… мы можем вместе…

Он смотрит на меня с улыбкой. Да-да… жестких губ касается улыбка, и в салоне становится чуть теплее. Она, конечно, не широкая, но и не самодовольная. Скорее, удивленная.

— Что «мы вместе»?

— Найдем для них подходящих хозяев. Чтобы ты удостоверился, что я дееспособная, — не скрываю свой сарказм.

— И как мы это сделаем?

— Для начала нужно обследовать этих малышей. Проверить, нет ли у них пороков развития или иных особенностей. Для нового хозяина это может быть важно. Потом их надо покормить. Корм лучше купить специальный, в ветеринарной клинике. И устроить куда-нибудь на время, — с энтузиазмом берусь за дело.

— Хорошо. Давай попробуем, — деловым тоном говорит Загорский, а его глаза не отражают ни одной эмоции. Теперь в салоне поднимается ветер, который ударяет мне в лицо. — Я дождусь тебя после пар. У тебя сколько?

— Четыре, но после пар не получится. У меня тренировка.

— Ты ведь без машины. Я отвезу тебя на теннис, а потом поедем…

— Пусть будет так. — с неохотой соглашаюсь и, попрощавшись с каждым, убираю щенков назад.

— Отлично. Тогда я жду тебя в машине.

Мы останавливаемся перед входом в университет, и я поскорее выскальзываю на улицу. Ничего не понимая, смотрю вслед удаляющемуся в сторону стоянки джипа болотного цвета.

Ещё вчера, Ярослав целовал меня в аудитории, за что получил по лицу, а сегодня ведет себя так, будто это был не он. Я ждала чего угодно — шуточек, приставаний или подколов, но не того, что он будет мне не доверять.

— Пусть будет так, повелитель температуры! — шепчу я под нос и бегу в здание.

На пары. Учиться.

— Ты ещё здесь? — излишне равнодушно спрашиваю и забираюсь в машину.

— А ты не надеялась?

— От тебя можно ждать все, что угодно… — ворчу под нос.

Ярослав отвлекается от экрана телефона и препарирует мое лицо острым взглядом.

Нервно облизываю губы, ощущая во рту привычную липкость от бальзама, а в носу легкий аромат манго, и украдкой смотрю на развалившегося водительском кресле Тайгу. Его ноги широко расставлены, туловище чуть съехало на край сидения, а затылок упирается в подголовник.

Сердце непривычно сдавливается.

Не понимаю, что со мной происходит?

Я же не Владка, которая мне сегодня про Загорского все уши прожужжала.

Оказывается, он вчера обратил внимание и на нее тоже. На льду (слава богу) не целовал, но пригласил на свидание в новый модный ресторан, расспрашивал о личной жизни и с ней вел себя предельно вежливо.

Да уж…

Об учебе я от такой информации думать перестала.

_________

Пожалуй, отмечу этот день черным в календаре, ведь я не записала ни одной лекции.

Ни словечка.

Не понимаю, почему я чувствую эту жгучую обиду внутри?

Откуда она взялась?

_________

— Едем? — активно разминает мышцы шеи и потягивается.

Пугаюсь, когда теплые пальцы, коснувшись горящей щеки, зажимают кудрявую прядь и вытягивают ее, будто утюжком. Отвожу лицо.

Кудри отпружинивают в лицо.

— У тебя влажные волосы? И золотые…

— Я приняла душ после тренировки.

— Ну пиздец… А воспаление легких для тебя шутка какая-то? А? Учебник?

— Меня зовут Саша! — я злюсь и все же смотрю на него. С вызовом вместо обиды. И злостью. — Неужели это так трудно запомнить? Или тебе шайба в голову в детстве прилетела?

— Да какая разница?

_________

Я ведь уже говорила, что злость мне несвойственна?

Это все хоккеист виноват…

_________

Мужественные губы растягиваются в обворожительную улыбку.

— Бесить тебя мне нравится гораздо больше.

— Это я и так поняла, — оглядываюсь на щенков.

Они сладко спят в своей коробке.

Снова обращаю внимание на шумно дышащего Рыжика…

Ну до чего хорошенький? Бывает ведь такое чудо?

Есть вообще подозрение, что это не собака, а плюшевый медведь на неуклюжих лапах. Кстати, они такие большие, словно он одолжил их у собаки постарше.

Улыбнувшись, отворачиваюсь к своему окну.

По правде говоря, волосы надо было высушить феном, но что-то меня подгоняло. Какая-то невидимая энергия. Что-то свыше. Не знаю, как это объяснить. Но хуже, чем сегодня я себя никогда не чувствовала.

Мы приезжаем в ветеринарную клинику. Вернее, поликлинику. По-другому я назвать это трехэтажное здание с современным ремонтом не могу.

И да. Мы странно выглядим вместе. Яр выше меня раза в полтора и шире в два. По ощущениям — будто великан вышел прогулять свой завтрак перед трапезой.

— Предлагаю разделить расходы пополам. Так будет честно, — бросаю на Ярослава спокойный взгляд, пока он открывает нам с малышами многочисленные стеклянные двери.

— У тебя много денег? — почему-то на мое предложение злится и громко хлопает последней дверью.

Я пытаюсь разгадать эмоции Загорского, уловить какую-то взаимосвязь, но из-за обиды не получается. Что ему до моих финансов?

— Эй… Буйный… У меня есть пенсия, которую выплачивают как сироте. И я неплохо получаю, если побеждаю в соревнованиях… — отвечаю скромно.

— Хорош, Саш. — отвечает уже не так грубо и стягивает куртку. — Ты хоть представляешь, какие здесь цены?

Я ещё раз осматриваю светлый холл с мягкими диванами цвета моего пальто.

— Приемлемые? — задираю брови.

Скептический взгляд буровит мое лицо, уходит в сторону и возвращается ко мне уже задорный. Что-то в нашем разговоре Загорского веселит.

— Это тебе не Светлогорск, Саша.

— Солнечногорск, — сквозь зубы поправляю.

— Да какая разница?

Я ставлю коробку со щенками на стол и стягиваю пальто.

После долгого оформления договора на оказание услуг, который я из чисто профессионального интереса подробно читаю, нас провожают в кабинет, где уже дожидается врач.

Артем Николаевич — приятной наружности мужчина лет тридцати. И, судя по тому, как он тут же включается в наших малышей, очень любит свою работу.

Щенков взвешивают, измеряют и подробно описывают все особенности, постоянно задавая вопросы нам. Мы в пятый раз хором повторяем, что ничего о них не знаем и будем готовить для передачи в семьи.

После первичного осмотра врач вежливо предлагает оставить их до завтрашнего утра, чтобы взять все необходимые анализы и провести полное обследование. Правда, останавливает свое особое внимание на моем любимчике.

При холодном свете темно-карие глаза Рыжика кажутся слишком увлажненными, а их взгляд пустым.

— Не нравится мне, как ты дышишь, малыш, — говорит задумчиво врач и вставляет в уши оливы своего стетоскопа. — Шум есть.… Сделаем ЭХО-КГ… — делает запись для себя. — Там посмотрим…

Я тут же чувствую легкое беспокойство и испуганно смотрю на Загорского. Он, увидев мою реакцию, ровным голосом интересуется:

— Что это может означать?

— Возможно, это просто его такая особенность… — Артем Николаевич успокаивает как может. — В любом случае, подробнее будет известно завтра. Остальных тоже проверим.

На следующий день, когда мы с Ярославом приезжаем в клинику после пар, Артем Николаевич уже не так оптимистично настроен.

Его лицо выражает искреннее сожаление.

— Порок сердца? — переспрашиваю я, обессиленно опускаясь на стул.

— Врожденный порок.

Холодный, острый страх поднимается из живота и встает поперек горла. «Порок» звучит как конец. Неужели Рыжик умрет?

Вспоминаю, как он трудно и часто дышал в своей коробке. Мне ведь сразу это не понравилось. Ветеринаром я, может, и не стану, но многого наслушалась от тети.

— Но как такое может быть? — в голосе Загорского обеспокоенность, но он остается стоять с неизменным выражением лица.

— К сожалению, мои вчерашние опасения подтвердились. Сейчас малыш на капельнице, а вам предлагаю назначить прием у нашего кардиолога. Скорее всего, в ближайшие три месяца потребуется серьёзная операция. Мой коллега более конкретно расскажет о прогнозе, выживаемости и о том, что необходимо сделать.

— Выживаемости… — прикрываю рот ладонью и смотрю на Ярослава.

Он выглядит слегка растерянным и будто виноватым. Правда, это ощущение быстро сходит на нет. Увидев мою реакцию, он хмурится и стискивает челюсти так, что я слышу зубовный скрежет.

Артем Николаевич отдает мне лист назначений.

— Со своей стороны я все расписал. Назначил диуретик, чтобы снять нагрузку с сердца, и специальные витамины для поддержания сердечной мышцы.

— Спасибо… — говорю расстроенно.

— Уход должен быть постоянным. Щенку около трех месяцев, он будет играть и бегать, потому что не понимает, что смертельно болен. Ваша задача — не допускать изнурительных пробежек и следить за питанием. Спокойные прогулки, бессолевая диета и прием лекарств. Вот на чем стоит сосредоточиться.

— Я все сделаю, — отвечает Загорский и я чувствую болезненный укол в сердце.

Это его «Я» почему-то тоже звучит как порок.

Но что я сделала?

С каждым днем все больше не понимаю Ярослава. Вчера он молча меня отвез и пропал. В доме Бориса Сергеевича не ночевал, а так как с машиной я ничего не решила, пришлось добираться до университета на автобусе.

Ближе к окончанию лекций мне пришло сообщение: «Жду у входа».

— А остальные? Остальные щенки? — вспоминаю я, прежде чем уйти.

Стараюсь не показать свое расстройство.

— Абсолютно здоровы. Мы сделали дегельминтизацию, все анализы в норме. Прекрасные малыши.

— Спасибо, Артем Николаевич!

В регистратуре нас записывают к кардиологу на ближайшую свободную дату. Через три дня. Ярослав оплачивает весьма внушительный счет. От цифры мне немножко плохеет. Для моей пенсии это и правда многовато, поэтому в роли половинщицы больше не выступаю. Помалкиваю тихонечко.

А когда вижу Рыжика, не могу сдержать слез.

Он сразу же меня узнает, весело подрыгивает хвостиком. Делает это очень смешно — половиной туловища. И мокрым, холодным носом утыкается в ладонь.

Я позволяю влажному языку ее облизать и глажу бархатные, теплые уши.

— Ты мой хороший… Как ты себя чувствуешь? — склоняюсь и вдыхаю запах мягкой шерсти. — Выглядишь сегодня гораздо лучше.

— Это после капельницы, — говорит приятная девушка в темно-синем медицинском костюме. — Не забывайте про лекарства. Выздоравливай, чемпион.

— Положи его сюда, — Ярослав возвращается с красивой переноской оливкового цвета.

Такая же, как его машина, и чуть светлее, чем его холодные глаза.

— Хорошо, — говорю я, устраивая Рыжика поудобнее. — Он сегодня такой веселый. — грустно улыбаюсь.

Мы выходим из клиники.

Я застегиваю пуховик до подбородка и борюсь с ощущением, что я лишняя. Посматриваю, как Загорский быстрым шагом идет к припаркованному автомобилю. В одной его руке переноска, в другой коробка с двумя лающими сорванцами.

— Отвезу тебя домой, Саша! — говорит Ярослав, устраиваясь в водительском кресле.

Называет меня строго по имени и выглядит загруженным и слишком серьёзным.

Когда целовал меня на льду, воровал мои трусы и заставлял идти на свой матч в его глазах читались мальчишеский азарт и ирония, а сейчас — таинственный холод и взрослость.

— Хорошо, Ярослав. — говорю под стать: спокойно и вежливо. — Я тогда покормлю всех, а вечером, после того как отзанимаюсь, дам лекарства Рыжику.

— Кому? — отвлекается от дороги.

— Рыжику.

Отворачивается снова и сжимает руль.

— Щенков я заберу.

— Как так заберешь?

— Здоровых — раздам, этого… сам вылечу.

— А я? — дрожащим голосом спрашиваю.

— Что ты?

Отшатываюсь к окну и стискиваю зубы.

_________

Скрежетать ими так же, как и этот жестокосердный человек, я тоже неплохо умею.

Подумаешь наука.

_________

Меня снова взрывает от Загорского. Ведь он, как зажигалка, способен всего лишь несколькими словами осветить во мне что-то темное и страшное. То, что от всех остальных я прячу за приветливой улыбкой и привычной собранностью.

— Ну уж нет! — поворачиваюсь и смериваю взглядом невозмутимое лицо.

— Что «нет»? — он надменно поднимает брови.

— Теперь я тебе Рыжика не отдам. Ясно?

Пока он в своей голове смекает, что и как, продолжаю:

— Ты пару дней назад сказал, что мне не доверяешь. Так вот… я тебе тоже не доверяю, Загорский. Пообещаешь, что вылечишь, а сам выкинешь его на какой-нибудь помойке.

— Я? На помойке? — он прищуривается.

Злится.

— Ты!

Мы останавливаемся на светофоре, и мой локоть попадает в захват, а Ярослав теперь смотрит в мое лицо.

— Думаешь, что несешь?

— Я думаю.

— Видимо с переменным успехом.

— Рыжик поедет со мной! — заявляю строго.

— Блядь… — Тайга усмехается и бросает взгляд на лобовое стекло. — Хватит его так называть… Что за деревенская кличка?

— Как хочу, так и называю. Мы теперь оба за него ответственны. Ясно тебе? Поэтому не нужно обращаться со мной, как со своей прислугой. Захотел — позвал, захотел — на хрен послал, — пытаюсь забрать свой локоть.

— Ты что, Учебник.… Ты сквернословишь? — мрачно спрашивает.

— А такие как ты по-другому не понимают!

— Такие — это какие?

— Шайбонепробиваемые! — по слогам выдаю и слушаю его хохот.

Дурак.

Сзади сигналят, поэтому Яр меня отпускает. Машина трогается с места, но меняет маршрут. Мы зачем-то перестраиваемся на развилку, которая ведет в город, а не в коттеджный поселок.

Спустя полчаса моего воинственного молчания мы останавливаемся возле ворот того самого красного жилого комплекса, где по задумке Владки, она должна счастливо жить со своими богатенькими родителями.

— Куда мы приехали?

— Ко мне домой. Отец терпеть не может животных, чтоб ты знала. К нему в дом нельзя.

— Ясно, — замолкаю.

Никогда об этом не думала, но у Бориса Сергеевича и правда нет домашних питомцев. Может быть, у него аллергия?

— Хочешь ухаживать за щенком — я не против, Саша. Тем более я постоянно уезжаю из города на игры. Но придется навещать его здесь.

— Спасибо, барин. Наши деревенские руки не осквернят ваши городские покои…

Он снова смеётся.

_________

Дурак.

Я уже говорила?

_________

— Обиделась, что ли?

— Вот ещё, — на радостях выбираюсь из машины.

— Погоди, — одергивает Ярослав.

— Ну что ещё?

— Ты ведь знаешь, что у нас с отцом натянутые отношения?

— Как-то догадалась.

— Ничего и никогда не рассказывай отцу про меня, Саша. Ни про мою квартиру, ни про дела, ни про что другое. Лучше вообще не говори, что мы общаемся.

Черт. Черт. Черт.

Откуда столько самомнения?

— А ты думал, я, как твои фанатки, поставлю на аватарку нашу совместную фотографию? — раздраженно закатываю глаза.

Ярослав снова становится собой. Наглым хоккеистом и любимцем публики.

— А нет? — иронично играет широкими темными бровями и опускает взгляд на мои губы, которые я сжимаю.

— Нет, Загорский. — отвечаю равнодушно-серьёзно. — Заруби себе на носу: твоя персона меня совершенно не интересует!

— Быстрее рассказывай, Саня… — требует Владка, как только слышит звонок с пары.

Нависает надо мной с чупа-чупсом в зубах.

— Что рассказывать? — чопорно спрашиваю и собираю тетрадки.

— Что там у Тайги в квартире интересного? Как он вообще живет?

— Не буду я ничего рассказывать… — закидываю рюкзак на плечо и прощаюсь с преподавателем: — До свидания, Анна Степановна. Спасибо.

— До завтра, Саша. Ты сегодня умница! Самая настоящая трудяга!

_____________________

Да-да…

Все слышали?

Я — снова Александра Золотая.

Умница и трудяга.

Жизнь наконец-то вошла в правильную колею.

_________

Я все так же усердно учусь, после университета и тренировок спешу в квартиру к Загорскому, чтобы поухаживать за Рыжиком, а когда возвращаюсь домой успеваю позаниматься.

С Ярославом у нас чисто деловое общение. Он покупает для щенка все лекарства, специальный корм и необходимые средства для ухода, я же выступаю в роли сиделки. А ещё носилки, чесалки, мячекидалки и мусоропослеигрсобиралки.

Рыжик, несмотря на болезнь, растет веселым псом.

Очень смешным и невероятно теплым.

Он так же, как и его здоровые собратья, все время норовит побегать и повеселиться. Я усмиряю его нрав тем, что беру на руки и… приседаю.

Так, ему весело, но сердце напрягается не так сильно.

Может это и неправильно?

Да. Я все время сомневаюсь…

Каждый час…

Созваниваюсь с тетей, прошу дать совет, на десять раз все перепроверяю, чувствую себя тревожной мамочкой. Проживаю какую-то другую жизнь. Новую.

И Загорский… незримо всегда рядом.

Да, на самом деле, я заметила — Ярослав не такой, как все привыкли о нем думать.

Когда никто не видит, он чаще хмурится, молчит или уходит в себя. Будто что-то переживает и не хочет, чтобы кто-то его почувствовал. Между ним и окружающим миром выстроена высокая, прочная стена, преодолеть которую никто и не пытается.

Всем нравится веселый, нагловатый, успешный хоккеист Тайга.

А вглубь? В самые дебри? В топь?

Зачем?

Я тоже туда не лезу…

— Нет, ты мне все расскажешь, — и на улице Владка не унимается.

В день, когда у меня нет тренировок, я подбрасываю ее красных домов. Так получается быстрее и дешевле, чем на общественном транспорте.

— Блин. Ну что рассказывать? Квартира как квартира… Обычная…

— Это же Тайга. У него не может быть ничего «обычного».

— Ты его идеализируешь.

— Ничего я не идеализирую… Больно надо! — дуется и подозрительно на меня смотрит. — А может, вы вообще… встречаетесь?

— Что? — я усмехаюсь от абсурдности этой идеи.

— А хотя вряд ли, — ворчит, трудно вздыхая.

Это мне тоже не нравится.

Со мной нельзя встречаться?

— Это ещё почему «вряд ли»?

— Он ведь мне сказал: целовал тебя только потому, что «обознался»!

— Обознался?

— Сказал — «случайно вышло»!

Я проглатываю слова. Все, что у меня есть. Не хочу выдавать степень своей заинтересованности.

— Да ладно тебе, подруга. Это ведь Загорский. Себе на уме…

Возле ворот прощаемся до завтра.

Я заезжаю на территорию по любезно выписанному мне пропуску и паркуюсь. Отыскиваю косточку. Купила целый пакет в зоомагазине и таскаю Рыжику в день по одной, чтобы он не думал, что я жадина.

В чем-то Владка права.

Когда я впервые оказалась в логове Загорского, не поверила своим глазам. Вся отделка в двухуровневой квартире на двадцатом этаже выполнена из дерева. На полу гладкий паркет, на стенах модные панели в цвет отделки межкомнатных дверей.

Все здесь словно оттеняет расставленные в одной части гостиной абстрактные скульптуры на высоких подставках. В прошлом году я была на открытии выставки работ Юлии Загорской и, конечно, сразу узнала стиль этих линий и точность образов.

Вторая же часть — хоккейная.

Специальный настил на полу, металлические ворота и несколько клюшек.

На втором этаже располагается две спальни, но я редко там бываю.

— Привет, мой хороший! — Рыжик нападает на меня у порога.

Я веду его выгуливать. Ключи мне тоже выдали. Здесь не обознались.

Весь оставшийся день меня подгоняет злость. Она такой крепкой занозой проникает под кожу, что, когда Загорский приезжает с тренировки, терпеть уже нет сил.

Я заряжена на все сто.

Судя по напряженным плечам, он тоже.

— Привет! — как-то особенно хмуро здоровается, бросает быстрый взгляд на мой белый свитер с лимонами и отворачивается.

Скинув тяжелую сумку на пол, Ярослав снимает черный пуховик и шапку. Я против воли осматриваю спортивные брюки и облегающую футболку.

— Привет. — говорю равнодушно. — У тебя что-то случилось?

— У меня? — обернувшись, прищуривается.

— А… прости. Я забыла. Это же твое обычное выражение лица. — ухожу на кухню с деловым видом.

Зачем-то цепляю его первой. Хоть у нас и перемирие.

— Это что наезд? — Тайга дышит мне в затылок.

— Нет. Я наливаю чай. Могу сделать и тебе…

— Ну, сделай… — садится за барную стойку.

Мой яростный настрой сбивает Рыжик, который тут же начинает играться с кулиской, болтающейся на штанине Загорского.

— Эй, Ови… Ты хулиган! — он называет пса своим прозвищем, гладит шерстку и смеётся.

Да. Назвал в честь хоккейных достижений Александра Овечкина.

____________________

Умно и небанально.

Правда?

Главное, не так по-деревенски.

____________________

Выдыхаю.

И чего я завожусь? Какая разница, что он там сказал Владке?

— Ты с чем будешь? — спрашиваю, расставляя чашки.

— С лимонами, — многозначительно смотрит на мой свитер.

— Очень смешно…

Яр делает глоток горячего чая так, будто его пищевод выполнен из жаропрочных материалов, и делает второй заход:

— С пирогом.

— С пирогом? — я почему-то хрипну и оседаю на стул.

— Ага… С кремовым…

— Я…

Готова проваливаться от стыда. На мне даже лимоны краснеют. Клянусь. Вы когда-нибудь видели красные лимоны?

— Ты совсем да? — вскакиваю с места. — Пошляк.

— Это я-то пошляк? — Яр усмехается и встает. Открыв холодильник, достает упаковку. — Я, вообще-то, про это… Весь день мечтал дождаться, когда приду с тренировки. А ты о чем подумала? — зеленые глаза опасно темнеют.

— Ни о чем.

— Все-таки загуглила? — догадывается. — Какая ты извращенка, Учебник!

— Я… ты…. - вскакиваю с места. — Дурак! — гордо направляюсь в прихожую.

Спешно прощаюсь с Рыжим Ови, как я его теперь иногда называю и застегиваю зимние сапоги. Дышу шумно и возмущенно.

— Уже уходишь? — Загорский снова вырастает передо мной.

Только теперь без футболки.

Я хлопаю глазами и осматриваю мощные грудные мышцы, уходящие в твердый пресс и низко посаженные брюки.

— Я в душ, — сообщает мне.

— Что?

— Я в душ. Ты со мной?

— У тебя опять приступ? — злюсь. — Надо было тебя тоже проверить на все инфекции.

Он смеётся и, переступая через две лестничных ступени, уходит наверх.

— Закрой за собой дверь, Пирожок, — кричит оттуда.

Мы переглядываемся с Рыжиком.

— Это что сейчас было? Он меня так троллит? — интересуюсь у шерстяного рефери.

Щенок жалобно скулит.

Интересно….

Это нет или да?

— Ну уж нет, — резким движением расстегиваю молнию на одном сапоге, а затем и на другом.

Дождавшись звук льющейся воды, как воришка, мелкими шажками и перебежками поднимаюсь на второй этаж и втискиваюсь в приоткрытую дверь.

Осматриваю кровать, застеленную постельным бельем графитового цвета, огромное количество кубков и медалей на стене, фотографию мамы на тумбочке…

Чтобы не сбиваться, нахожу глазами гардероб. Распахиваю двери, ищу ящик с бельем и полностью его опустошаю.

Белые, черные, серые, синие боксеры. Все уношу с собой.

На обратном пути бегу. Почти падаю на лестнице, теряя украденное.

Собираю и выметаюсь из квартиры.

Сердце стучит как ненормальное, руки холодеют от ужаса, но внутри такой силы восторг, еле сдерживаюсь. Что я натворила? Зачем?

Вообще-то, он сам виноват.

Сколько можно меня троллить?

Голос Бориса Сергеевича звучит одновременно строго и обеспокоенно. На весь салон автомобиля.

— Александра, у тебя все в порядке?

— Да, — отвечаю почти беспечно. — Конечно, у меня все в порядке.

________________

Я еду домой.

На переднем пассажирском у меня с двадцаток мужских трусов.

У меня все в порядке.

________________

— В полном порядке. — для пущей уверенности добавляю и, как преступник, шмыгаю носом.

— Охрана передала, что ты поздно стала приезжать. Пропадаешь где-то.

— А… это… — руки сильнее сжимают руль. — Готовлю научную статью. Для журнала. Приходится задерживаться в библиотеке.

— А какая тема?

— Чего?

— Научной статьи, Саш?

— Ааааа… — беззвучно хнычу от собственного вранья и снова смотрю на трусы Загорского. — Перспективы развития легкой промышленности в современной экономике.

— Достойно, — хвалит Борис Сергеевич. — Как выйдет в печать — оставь мне экземпляр. Хочу почитать твою работу.

— Если выйдет, — скромничаю.

— Ну в этом я не сомневаюсь. Ты умница, Александра. Уж в ком в ком, а в тебе я уверен. Твой серьёзный подход к делу всегда меня восхищает.

— Спасибо, — чуть не плачу, а потом, отключив звонок, достаточно серьёзно собираю награбленное в пакет и прячу его за сидением.

Сплю сегодня крайне плохо. Ворочаюсь на постели из угла в угол.

Где-то посреди ночи снится Ярослав.

Он всё ещё в душе, и он… голый. Совсем.

Я прекрасно понимаю, что сплю, но вскакивать или даже переворачиваться на другой бок не спешу. Хочу хотя бы в параллельной реальности дать себе разрешение все разглядеть.

И разглядываю…

Вода слабыми потоками ниспадает на задранное к потолку мужественное лицо, капли отлетают от стальных плеч и разбиваются о горячий пар.

В каком-то исступленном забытье осматриваю объемные мышцы на спине, узкий желоб позвоночника и прикрываю глаза ладонями, а, затем разъединив пальцы, смотрю ниже…

На упругие ягодицы и покрытые короткими волосками мускулистые ноги.

Словно услышав мой внутренний позыв, Ярослав разворачивается.

Наши взгляды сталкиваются.

Мой — испуганный, сквозь пальцы. Его — ироничный и нагловатый, но за которым я снова вижу его сердце.

Все думают, оно у Тайги жестокое. Я знаю. И Борис Сергеевич так же считает. Он часто называет сына и неблагодарным, и неудачником, и психопатом.

Это все не так.

Общие хлопоты о щенке показали мне, насколько у Ярослава доброе, отзывчивое сердце. Насколько он…. теплый.

Но меня сейчас интересует другое.

Затаив дыхание от одновременного стыда, смешанного с каким-то вязким удовольствием, медленно опускаю взгляд, и… вздрагиваю от звука будильника.

— О нет, — похныкиваю, разлепляя глаза в этот мир.

Снова зажмуриваюсь, надеясь, что картинка воспроизведется, но нет…

Никакого члена.

Только чернота, утро нового дня и разочарование.

День в университете выдается таким же непростым.

Помимо важного семинара и парочки самых нудных на этом курсе лекций, я постоянно жду подвоха. Это как дергать тигра за усы или долго загорать без spf — знаешь, что все равно свое отхватишь.

Загорский мою выходку просто так не оставит, и я с боязливым предвкушением жду. На льду он тех, кто пытается с ним играть, в буквальном смысле добивает. А как поступит со мной? И зачем я все это начала?

После учебы еду на тренировку, где сегодня особенно рьяно бью ракеткой по мячу, таким образом оставляя напряжение на корте. Тренер не перестает хвалить, соперницы переговариваются, а я только успеваю вытирать пот со лба.

И — о чудо…

В квартиру Ярослава приезжаю спокойной как удав.

______________

Ну это же детская шутка — своровать друг у друга трусы.

Как в загородном лагере.

Не более того.

______________

— Привет, мой хорошенький, — шепчу, поглаживая Рыжего Ови и разуваясь. — Ты здесь один, да?

Оставляю пальто на вешалке, поправляю прямоугольный вырез желтенького в мелкий цветочек платья и озираюсь.

Кроссовки Ярослава, в которых он обычно ездит на тренировки, на месте. Ключи от «Танка» тоже, хоть и сам автомобиль во дворе не припаркован.

Остановившись посреди гостиной, осторожно зову:

— Яр… Ты здесь?

Ови подпрыгивает, обильно слюнявит мои черные капроновые колготки, а затем уносится наверх.

— Эй, Рыжик. Ты куда? Тебе нельзя так бегать… — спешу за ним.

Запыхавшись, останавливаюсь возле комнаты.

Черт.

Закусив нижнюю губу, толкаю дверь вглубь и делаю шаг в полутемное пространство. Вдоль позвоночника к шее проносится стая мурашек, которая замирает в затылке.

— Яр… — зову, разглядывая расправленную кровать. — Если ты здесь, скажи. Мне страшно.

Мелкий шажочек. Ещё один.

— А-а-а-а, — вздрагиваю от резкого движения за спиной и щенячьего визга.

Мурашки хаотично рассыпаются по комнате, как разноцветная мозаика, а мое тело оказывается мгновенно прижатым к матрасу.

— Привет, Учебник. Звала? — шепчет Загорский зловещим тоном заправского маньяка.

— До смерти меня напугал! — злюсь и бью этого придурка по плечам.

Ладони припечатываются к влажной коже. Видимо, он после душа. Это совершенно неожиданно напоминает о моих сонных ночных фантазиях.

— Замри.

Ярослав ещё больше напрягается и мне приходится потрудиться, чтобы вдохнуть. Хотя бы один раз вдохнуть. Очередная контратака с целью вырваться, заканчивается тем, что колено Загорского оказывается у меня между ног, а моя грудь практически вываливается наружу, но ему нет до этого дела.

— Ты спиздила мои трусы!

— А ты мои… Хоть представляешь, что значит для девушки остаться без белья?

— А ты? Представляешь, что значит заявиться в раздевалку к тридцати мужикам без трусов?

Я не сдерживаю улыбку.

— Слава богу, у меня оказалась парочка на сушилке… — тихо признаюсь.

— А я до сих пор без них… — хрипит Ярослав и его лицо медленно приближается к моему лицу.

Я прикрываю глаза, шумно дышу и… жду, когда его губы коснутся моих губ.

Секунда, две, три — ничего не происходит.

Распахиваю веки. Темно-зеленые глаза неотрывно смотрят на мою грудь.

______________

А я?

Ждала поцелуя?

Ждуля?

Серьёзно, блин?

Может ещё сексом с ним займешься? Прямо здесь.

______________

— Я все тебе верну… — тараторю и робко кладу ладони на горящие от ударов плечи.

— Да, ага.… - острый взгляд оставляет царапину у меня на щеке и одновременно смягчает все иронией. — Я у тебя их отыграю… Сам.

— Я не буду играть с тобой на трусы, Ярослав, — недовольно говорю, ставя пакет и чехол с ракеткой на диван.

Прикладываю ладони к ещё горящим щекам.

— Ага… Именно поэтому ты все это притащила из машины… — усмехается и со щелчком вскрывает Колу.

Рыжик тут же забирается на подлокотник и пытается запрыгнуть на меня.

Подхватив щенка на руки, прислоняюсь щекой к маленькой мордочке. Улыбаюсь. То ли оттого, что собачий нос холодный и влажный, то ли от эффектного зрелища, как Яр опустошает ноль-тридцать-три за один присест.

Как бы ни старалась, от вздрагивающего мощного кадыка взгляд отвести не могу.

Даже не пытаюсь.

— Пить будешь? — Яр сминает жестяную банку, точным броском отправляет ее в урну и вопросительно приподнимает левую бровь.

— Если можно… — слишком взволнованно отвечаю и деловито складываю руки на груди.

Футболку Загорский так и не надел.

________

Трусы, по всей видимости, тоже.

________

Стараюсь не пялиться на спортивные брюки, пояс которых находится так низко, что я могу изучить строение косых мышц, и думаю, что я здесь вообще делаю?

Правильнее бы было дать лекарства больному щенку и поскорее отправиться домой. В мир тетрадей и учебников по экономике, а не твердого пресса и аппетитных мускулов.

Ярослав легким движением выбирает для меня Фанту в баре и, пока я раздумываю, как он мог догадаться о моих предпочтениях, вскрывает банку.

— Пожалуйста… — протягивает мне.

— Спасибо, — говорю вежливо и, сделав пару шажков, обхватываю холодное дно дрожащими пальцами. Мелкими глотками пью обжигающий газами напиток. — Так ты вернешь мне то… что взял?

Вытянув руку, Ярослав демонстративно отворяет вторую дверку бара.

Увидев, что лежит в миске для фруктов, ахаю.

— Боже. Это же не гигиенично.

— Зато красиво. Мне нравится. Кстати, я оставил себе те, что с книжками. Не смогу с ними расстаться. Прости…

— Да ладно… — легко пожимаю плечами, вручаю ему пакет и сразу предупреждаю: — Я себе ничего из твоих не оставила.

— Это потому что желтых трусов у меня нет…

Я стискиваю зубы и зло смотрю на этого невозможного человека.

— Так что? Сыграем? — подхватывает мою ракетку и изображает бросок. — Я — клюшкой, ты — ракеткой. Бить будем по мячам. Чтоб честно.

Ярослав обворожительно улыбается, и я исключительно на голом инстинкте опускаю глаза.

________

Клянусь, судя по размерам, у него там ещё одна клюшка.

Встроенная.

________

Обернувшись, смотрю на полупрозрачную сетку, закрепленную в воротах. Вратарь на ней выглядит мощно, но я тут же догадываюсь о смысле данного приспособления. Во всех четырех углах и в центре расположены отверстия. По размеру — не больше пятнадцати сантиметров. Думаю, таким образом, игроки отрабатывают точность броска.

— И сколько будет попыток? — спрашиваю серьёзно, отбирая ракетку.

Азарт берет свое.

С меткостью у меня всегда было отлично, поэтому это дело чести: обыграть Загорского.

— У меня одна.

— А у меня?

— У тебя — две.

— Ну уж нет. — не соглашаюсь и оставляю Рыжика на диване. — Мы должны быть на равных.

— Да ты феминистка? — уныло спрашивает.

— Я спортсменка. Это нечестно. Или у нас будет по одной попытке. Или я не играю.

— Лады. А на что играем? На желание?

Ярик подтягивает клюшкой коробку с мячами, подтянув штанины, садится рядом и выбирает годные.

— Можно и на желание, — отвечаю тихо. — Только без какого-либо подтекста.

— Это ещё какого? — бросает на меня внимательный взгляд снизу вверх.

— Сам знаешь.

— Да откуда?

— Без пошлого подтекста… — вырывается из меня.

— Да не дождешься, — усмехается он, и, ловко поднявшись на ноги, поправляет пояс штанов, а я сглатываю слюну.

Первый бросок проходит просто замечательно.

Оба попадаем.

Второй — уже не так.

Я тороплюсь и промахиваюсь, а Яр забивает так, будто у него вместо глаз инфракрасная рулетка, выстраивающая траекторию.

— Черт… — злюсь на себя и примериваюсь к третьему углу.

Загорский смотрит на меня оценивающе.

— Почему… теннис? — спрашивает задумчиво.

— В смысле? — отвлекаюсь и сдуваю волосы с лица.

— Почему ты выбрала теннис?

Я легко отпускаю мяч.

Он тут же отпрыгивает от пола и снова оказывается у меня в руке.

Повторяю.

— Потому что мне нужно было выбрать спорт.

— Зачем, Саша?

— Нужно было…

________

Вообще, достижения в спорте — это ещё один пунктик деканата при переводе на бесплатное обучение.

________

— Ты могла выбрать что-то другое?

— У меня неплохой бросок, — бью по мячу ракеткой.

Попадаю.

Уровень адреналина холодит кровь. Даже в ушах шумит по игровому.

— Да! — радуюсь громко.

— Справедливо. Бросок отличный.

— И с координацией неплохо. Теннис мне нравится. Здесь есть место для того, чтобы и побегать, и поупражняться в меткости, и… проявить ум.

— Тебе важно все время быть умной. Да, Учебник? — Яр играется с мячом ребром клюшки.

Играючи забивает.

Только мышцы на руках завораживающе напрягаются.

— А ты почему выбрал хоккей? — спрашиваю с интересом.

— Не знаю… Наверное, мужиком себя почувствовал.

— Ты ведь с пяти лет занимаешься?

— Ну да. Пришел на первую тренировку. Там мне сразу же дали коньком по лицу. Кровищи было… весь лед залит, а я ни слезинки не проронил. Тренер сказал: «Настоящий мужик ваш пацан будет». Вот это ощущение… наверное, и держит. Когда чувствуешь себя… сильным. Самым сильным, — он хмурится и замолкает. Будто сказал лишнее. — У меня до сих пор на лице шрам есть… Хочешь, покажу? — поигрывает бровями и подзывает к себе.

— Никогда не замечала. — гордо отворачиваюсь.

Не обижается.

— Он небольшой и заметен только если хорошенько загореть. Кстати… — с интересом разглядывает мои попытки примериться к четвертому углу. — Я думал, все теннисистки кричат, когда бьют по мячу. Очень у вас это сексуально получается…

— На игре — да, кричим, — я смеюсь. — Сейчас так не получится…

Он хмыкает и вскрывает ещё одну банку с Колой.

— Ты уж поднапрягись, Золотая, с криками! — подносит ее к губам. — Я такую схему с этими соревнованиями замутил. Ждал….

— Боже. Какой ты… ужасный! — говорю, но почему-то не злюсь.

Встаю боком, разворачиваю корпус и отвожу ракетку назад. Платье непривычно обтягивает талию, становится короче, но в пылу азарта меня это мало беспокоит. Мяч подлетает, и я в нужный момент переношу вес тела на переднюю ногу. Бью точечно. С прицелом.

Сердце замирает, но снаряд попадает точно в угол. Ярослав бьет без изменений. Немного лениво и скучающе.

И пускай пятая цель остается за мной, одно очко я все-таки проиграла.

— Только не поддавайся! — прошу его, убирая ракетку.

— Ты плохо меня знаешь, — со всей дури бьет и… побеждает. — Я никогда не поддаюсь. Спасибо за игру! Желание за мной…

Пока ухаживаю за Рыжиком, боковым зрением замечаю, что Загорский рассматривает мои ноги, поэтому поправляю платье и наблюдаю, как красиво яркий дневной свет от панорамного окна ложится на бронзовую спину.

Удивительно, но все это время в гостиной, помимо тенниса и хоккея, ведется игра в пинг-понг. Взглядами.

Второе «удивительно» — в глубине души мне это нравится.

Очень нравится…

Тайга

Между убойной утренней тренировкой и вечерней игрой навещаю лучшего друга Авдеева.

Вот у кого ни жизнь, а сказка.

Разместив прооперированную ногу с пластырем под коленом на тумбе, Миха отчаянно мучает плойку (PlayStation от Sony — прим. авт.).

— Выпьешь или поешь чего-нибудь? — спрашивает, не отвлекаясь.

— Можно попить… — скидываю пиджак на диван.

— В холодильнике. И мне захвати.

Я усмехаюсь и иду к кухонному гарнитуру.

— А если бы я поесть захотел, ты бы мне сварганить предложил?

— Я женатый человек. — говорит он гордо. — У меня тут первое, второе и компот.

Квартира у Авдеевых напоминает мою, только дом находится не в центре, а на набережной. Тоже двухэтажная, с панорамными окнами и современным ремонтом.

— Держи, — открываю для него банку с Колой. — Сорян. Компот не нашел.

— Просто ты слеповат. — Миха пялится в экран.

— Сам ты Слеповат, а я Ярослав. — хватаю второй джойстик, разваливаюсь на другой половине длинного дивана и включаюсь в «бродилку».

Разобравшись со своим игровым персонажем, громко ржу.

— Ты мало в больничке полежал? — уныло интересуюсь и суюсь в операционную. Вернее, это делает за меня человечек в двухметровой плазме на стене.

— Это родильный дом. — ворчит Авдеев, нажимая на кнопки.

— Блядь… Ты такой забавный… — с улыбкой съезжаю ниже и расслабляюсь.

Мышцы после тренировки дают о себе знать легким потягиванием.

— Разбираюсь что тут к чему… Для практического опыта… Насмотренность развиваю.

— Так может ты ещё и родишь здесь?

— Может и рожу…

— Я могу подержать твою руку, пока ты будешь тужиться, — лыблюсь.

— Идиот, — Миха ржет.

— И перережу пуповину. Могу потом и в реальности подсобить.

— Я тебя на хрен задушу, — Авдеев злится. Ревнует.

— Если догонишь. — посматриваю на его колено.

Мой заход в отношения с Аней, в тот момент, когда он свалил за бугор и прекратил общение с друзьями, Арктика не оценил. Пришлось пару раз подраться и получить по носу. Хотя, в целом, эта ситуация показала, что вряд ли мы ещё когда-нибудь поругаемся. Ведь для него нет ничего более важного, чем жена. Все остальное — не так серьёзно.

— Че там с клубом, Яр? — Миша так молниеносно меняет тему, что я долго въезжаю, о чем он.

— Пока ничего, — отвечаю и скриплю зубами.

Реальное положение дел известно только мне, но иногда… вся хуйня просто не умещается в черепной коробке, поэтому я сгружаю ее лучшему другу. Да и вообще друзьям.

Потому что, когда мамы не стало, у меня осталась только лишь одна семья. Хоккейная.

Авдеев жмет кнопку на пульте, и экран гаснет.

— Ничего или ничего хорошего?

— Скорее второе. — пожимаю плечами. — Если бы не Болотов, меня бы давно убрали. Держусь только за счет него.

— На хрена ему это надо?

— Отцу? — морщусь и снова злюсь. — Не для того, чтобы я поиграл в НХЛ.

— Выглядит именно так.

— Он хочет, чтобы я свалил из города, потому что много знаю. Ни у кого нет столько информации на него, как у меня.

— Может, поделишься?

— Лучше живи спокойно, Мих! — смотрю в сторону прихожей.

Дверь открывается, и в квартиру заходит Аня.

Я осматриваю беременную фигуру в глухом черном комбинезоне: стройные длинные ноги, аккуратный животик, явно увеличившаяся грудь и симпатичное лицо в обрамлении светлых волос.

В одном Учебник точно права: стройные, невысокие, красивые блондинки — мой любимый типаж.

И мама была такой же…

По крайней мере, до болезни.

— О, у нас гости! Привет, Яр! — Анюта гостеприимно мне улыбается и направляется к мужу. Целует его в губы и смотрит на его колено так, будто больно ей. — Не беспокоит?

— Не-а. — Миха накрывает кругленький живот ладонью. Гладит. Я — смотрю на них как на инопланетян. — Что сказали? Как там наш маленький?

— Все у нас в норме. Врач меня похвалила. Сказала, что я выгляжу прекрасно.

— Я тебе это каждый день говорю. Ты не веришь… Загоняешься по поводу веса…

— Кстати, вес я прибавляю не слишком быстро. Это тоже врач сказала. И вообще… Со спины даже не видно, что я беременна.

Взмахнув волосами, Аня поворачивается и демонстрирует свое «со спины». Талия и правда пока на месте.

— Да? — она хочет подтверждения.

— Ага, — Миха тут же соглашается. — Ни за что бы не заметил…

— Яр? — мое мнение ей тоже надо позарез.

Локоть Авдеева больно заезжает в глаз.

Я смотрю на друга волком.

— Вообще не видно, — уверяю будущую мамочку, расчесывая больное место. — Увидел бы сзади, никогда бы не подумал, что ты в положении…

Полностью удовлетворившись ответами, Аня расцветает и странной походкой поднимается на второй этаж.

— Она ходит как пингвин, — наклоняюсь к другу. — Это ведь сразу заметно…

— Если хочешь жить — молчи, — Авдеев ворчит и снова дико ревнует: — И хватит пялиться на мою жену!

— Больно надо! Будто мне не на кого пялиться… — отвечаю мрачно и вспоминаю высокую грудь Саши во вчерашнем платье.

Ее тонкую талию, стройные ножки и сладкие, манговые губы.

Игра с «Шахтером» начинается довольно нервно. Может быть, виной тому положение команд в турнирной таблице, а может, то, что их капитан — никто иной, как Ратмир Сагеев.

Я чувствую себя в своей тарелке, и лед под коньками в такт поет. Все привычно: свисток, вбрасывание, гул трибун, который сливается в один сплошной шум.

Взяв упор на обе ноги, прищуриваюсь в глаза бывшему сокоманднику и забираю шайбу себе. На трибуны не смотрю специально. По крайней мере — пытаюсь. Хотя глаза сами скользят в ту сторону.

Снова и снова.

Клюшка зацепляется, в меня на полном ходу въезжает Сагеев. Мы сбиваем борт. Они оба твердые заразы.

— Хули ты встал, Загорский? — ревет Ратмир на адреналине.

— Да так, — нагловато усмехаюсь, поправляя шлем и поднимаю перчатку со льда. — Любуюсь.

— Чем, блядь?

— Сам посмотри. — загадочно киваю наверх.

Там…. Золотая.

Я знаю, где она сидит. Знал ещё до того, как вышел на лед.

Третий сектор, четвертый ряд, у прохода.

Запрокинув голову, мы оба пялимся на Сашу.

На Сашу в моей форме и в моем номере.

Ей все это трындец как идет.

И ее кудряшкам тоже.

— Ах ты урод! — Сагеев пытается заехать мне по морде, но, промахнувшись, снова отправляется прямиком в борт.

— Осторожнее надо быть… — улыбнувшись третьему сектору, уезжаю.

Все-таки, хорошо, что она, помимо того, что до хрена умная, ещё и азартный человек. И желание мое — выполнила.

Саша

Шайба у Тайги. Он отправляет ее девяносто девятому номеру. Кажется, это Кавказ, который ракетой врывается в зону противника и возвращает слаженный пас Тайге.

Я наконец-то останавливаю взгляд.

Высокий рост, широченные плечи, длинные, мускулистые ноги. Коньки словно их продолжение. Этот жестокий вид спорта на самом деле создан для Ярослава Загорского. Или он для него? Как ни крути, они спелись.

— Воу… — ревет толпа, когда Тайгу резким ударом сшибает защитник соперника.

У меня голова кружится.

Каменная стена, ещё вчера нависающая надо мной в кровати, как теннисный мячик врезается в борт. Наверное… это очень больно?

— Не тронь его, дурак! — стискиваю ладони в кулаки.

Впервые становится страшно…

Страшно за него.

Убьется ведь…

Сама не замечаю, как, вскакивая с места, прикладываю ладонь к губам и нервно сглатываю.

— Мммм… Давай!

Бросок.

И тринадцатый снова в деле. Опустив глаза, изучаю такой же номер у себя на груди. Надо же… я всегда считала его неудачным, а теперь мне нравится. Есть в этом какой-то вызов — быть тринадцатым. Странная провокация, в которой я зачем-то тоже участвую.

________

Кто-то выключил мне мозги, повесил табличку «на ремонте» и ушел до понедельника.

Я серьёзно.

________

— Ах… — вокруг все замирают.

Ш-ш-ш…

Тишина звенящая, торжественная.

Шайба влетает под перекладину так чисто, что трибуны взрываются. Счастье внутри меня тоже взрывается, как конфетти. Кто-то орет «Загорский», партнеры по команде налетают на него, хлопают по шлему и плечам, радуются.

Скользя мимо нашего сектора, Ярослав чуть приподнимает голову, и мы на долю секунды встречаемся взглядами.

Сквозь прозрачное стекло огромной ледовой арены.

Сквозь вибрацию от аплодисментов.

Сквозь холодный воздух.

Сквозь все.

Загорский усмехается, поднимает клюшку и, зажав перчатку подмышкой, прикладывает указательный палец к губам. Так, будто гол был только для меня, но эта информация строго между нами. Конфиденциальна.

За спиной Ярослава оказывается Ратмир.

Я вжимаю голову в плечи.

Мы так толком и не поговорили о его дурацком предложении встречаться, но все это время иногда созванивались по вечерам. У него была выездная серия, у меня — заботы об Ови и учеба.

Яр грубовато пихает локтем Сагеева.

Я резко отворачиваюсь от обоих.

Сердце колотится сильнее, чем после часовой тренировки.

Вот же влипла…

— Матч продолжается… Гол забил Ярослав Загорский.

Теперь мои глаза, как приклеенные, все время ждут особого внимания главной фигуры этого вечера.

Он… больной на всю голову. Играет виртуозно, обходит соперников, переговаривается с парнями. Когда отдыхается на скамейке, глаз не сводит со льда. По одному виду понятно — болеет за результат душой, и это так сокровенно. И так странно. Потому что в жизни он слишком безразличный ко всему. Может быть, все силы оставляет здесь? В игре?

Как только звучит финальный свисток, подрываюсь с места. Чувство самосохранения подсказывает, что надо бежать. По лестнице, а затем по коридору и переходу. Бежать, ведь я довольно быстро согласилась выполнить условия нашего спора, но таким образом ещё больше погрязла в этом вязком болоте под названием Тайга.

Наконец-то автомобиль плавно уносит меня в сторону дома.

Как только я оказываюсь внутри, тут же стягиваю через голову джерси и оставляю в прихожей. В комнате сразу же сажусь за стол. Заниматься, забить голову, вытравить из нее экономическими формулами все романтические мысли.

Спустя час моих искренних мучений по поиску концентрации и мотивации к обучению раздается телефонный звонок, от которого сердце взволнованно подпрыгивает.

— Ты где? — с хриплыми нотками в голосе спрашивает Ярослав.

— Д-дома, — отвечаю тихо.

— Я приеду.

— Хорошо…

Я не задаю никаких вопросов. Ни сейчас, ни когда он перезванивает, чтобы произнести всего два слова: «Выходи, Саша».

Отыскиваю в шкафу желтую шапку тонкой вязки, белый короткий пуховик и тяжелые ботинки. Проигнорировав сумку и телефон, выхожу из дома и забираюсь во внедорожник, который срывается с места, едва моя пятая точка касается кожаного сидения.

Я долго копошусь с ремнем безопасности и вспоминаю:

— Поздравляю с победой!

— Спасибо.

Закусив нижнюю губу, разглядываю снежинки на лобовом стекле.

Под ночь землю убаюкивает тихий снегопад. Хорошо, что без ветра. Достаточно того, что гуляет у меня внутри.

Яр опускает голову набок и управляет автомобилем абсолютно невозмутимо. Будто это все естественно. Он ведет машину, я — сижу тихонечко рядом, а за окном зимний город, освещаемыми желтыми, сутулыми фонарями.

Мы едем по главному проспекту Ленска и останавливаемся возле популярной у туристов пешеходной улочки. Здесь практически нет людей. Лишь моргают вывески заведений.

— Пойдем, — Яр глушит двигатель, вынимает ключи и застегивает черный пуховик.

— Пойдем…. - соглашаюсь.

________

Как заколдованная, ей-богу.

Надеюсь, он не попросит оформить на себя кредит?

В таком состоянии — соглашусь как нечего делать.

________

Загорский раздраженно хватает мою руку и тянет ее в сторону манящих вывесок. Тепло горячей ладони проникает сквозь кожу и несется по моим венам, заставляя молчать ещё активнее.

Вздрагиваю от звука наддверного колокольчика небольшой забегаловки. На стенах красуются изображения шаурмы, вдоль окна расположен длинный стол с высокими стульями, а из-за стойки приветливо здоровается седовласый мужчина преклонного возраста:

— Классная игра, чемпион.

— Спасибо, Эд.

— Тебе как обычно? — посматривает на меня с интересом.

— Как обычно. Только две.

— Две шаурмы всегда лучше, чем одна. — с одобрением хвалит продавец. — Устраивайтесь, молодежь. Сейчас все будет.

Я стягиваю шапку и кладу ее на стол, потому что больше некуда. Снова смотрю в окно, чувствуя, что взгляд Загорского при этом направлен точно на меня.

Во рту становится сухо, я горю изнутри.

Понимаю, что все это неспроста.

Всегда спокойно относилась к противоположному полу. В школе, в университете. Даже к отъявленным красавчикам. Сейчас же меня трясет до озноба. От каждого прикосновения, от взгляда, да просто от одного присутствия. Его присутствия.

Из-за этого вкус шаурмы я, конечно, не понимаю, а вот наблюдать, с каким сосредоточенным аппетитом ест такую же Загорский — одно удовольствие. И на удивление — зрелище эстетичное. Почти как хоккей.

Поджаренный лаваш вкусно хрустит. Широкие челюсти активно пережевывают горячую пищу, чтобы насытить пышущий силой организм.

Прикончив свою порцию, Ярослав вытирает губы салфеткой и смотрит в мою тарелку:

— Ты не любишь шаурму?

— Я… просто не голодна. Если хочешь, можешь взять мою.

— Уже наелся, — он выдыхает и как-то расслабляется.

Вдруг понимаю, что его раздражение, вполне возможно, могло быть связано с физическим голодом. Я после тренировок всегда хочу есть. Просто с ума схожу, пока еду до дома. У Бориса Сергеевича на кухне всем заправляет повар, а… чем питается Загорский?

Почему-то об этом никогда не думала…

Я натягиваю шапку и тепло прощаюсь с Эдом. Он приглашает заехать к нему ещё.

Когда мы выходим на улицу, снегопад усиливается. Это так сильно напоминает о детстве, что я останавливаюсь, запрокидываю голову к фонарю и ловлю губами снежинки.

— Что ты делаешь? — спрашивает Яр.

— Снежинки пробую. Как в детстве.

— В первый раз слышу.

— Да ладно? — я шокировано на него пялюсь. — А как же ловить на варежки самые крупные снежинки и разглядывать их неповторимые узоры, пока тебя везут на санках… Это ведь классика.

— У меня не было санок, — Загорский поднимает воротник повыше, бросает короткий взгляд на свой автомобиль и смотрит мне в глаза.

А я…. в шоке.

Не было санок?

А детство-то вообще было?

— Господи, как все печально, — закатываю глаза и хватаю его за рукава. — Хочешь, я научу тебя пробовать снежинки?

— Только если они не содержат мельдоний.

— Смотри… — задираю голову и выставляю аккуратный язычок. Скашиваю взгляд на Загорского и, наконец-то, пробую. — Для меня на вкус… похоже на родниковую воду. Теперь ты…

— Я не буду стоять, как болван с открытым ртом, Саша… — смотрит на меня с иронией.

— Да что здесь такого? Все так делают… — повторяю, стараясь поймать кончиком языком снежинку покрупнее.

— У меня есть идея получше…

Он обхватывает мои плечи и привлекает их к себе. Склонившись, соединяет наши губы и, улыбаясь сквозь поцелуй, облизывает язык.

— Мммм… — жадно забирает воздух носом и толкается глубже.

— Яр…

— Ш-ш-ш… Я пробую…

Мои ноги отрываются от земли. От соприкосновения тел будто током прошибает. Я сильнее вцепляюсь в крепкую шею, счастливо прикрываю глаза и наслаждаюсь своим первым поцелуем.

Первым поцелуем…

Потому что этот — по любви.

— Золотая! — окликает Константин Афанасьевич. — Ты вообще с нами?

Мои сладкие грезы рассыпаются как карточный домик.

Ещё и Владка больно пихает в бок.

— Да… — зло зыркнув на подругу, в агонии хватаю ручку и чувствую, как от страха в горле бьется сердце.

— Повтори мою последнюю фразу. — грозно обращается ко мне преподаватель.

По аудитории расползаются шепотки.

— Я отвлекалась, — хватаю пенал. — Вот… Карандаш подтачивала. Простите, пожалуйста. Последнее не записала…

— Тц-тц-тц-тц… — он качает головой. — Мы вас теряем, Александра! Как же мне не нравится, как вы себя ведете. С таким-то потенциалом…

— Да все в порядке, я перепишу лекцию и обязательно подготовлюсь к семинару. — больше даже себе обещаю. — Все будет хорошо!

Мое идеальное поведение вкупе со стремлением быть лучше во всем и перепрыгнуть всех в битве за бюджетное место обернулось против меня же.

— Уже и отвлечься нельзя. — ворчу, собирая принадлежности в рюкзак.

— Ты не заболела? — интересуется подруга.

— Я? — немало удивляюсь. — С чего вдруг?

— Ты странная стала. Будто беспокоит что-то…

— Говорю же, нормально все. — настаиваю.

После лекции зачем-то выбираю путь мимо деканата и попадаю прямо в руки к злющей Жозефине.

Я совсем про нее забыла… И про футболку, так и болтающуюся в моем рюкзаке в ожидании подписи Загорского — тоже.

— Сделала? — спрашивает она, прищуриваясь.

— Ещё нет, — неловко улыбаюсь.

— Ну я же просила…

— Я обязательно выполню вашу просьбу. — заверяю железно.

Она тут же смягчается.

— Может, все-таки «для Жозефины»? — заискивающе спрашивает.

Я смотрю на нее осуждающе.

— Поняла-поняла, — выставляет ладони и одну приободряюще сжимает в кулак. — Ну беги, Сашуля! Я в тебя верю!

Хоть кто-то.

От университета отъезжаю так быстро, что не успеваю попрощаться со всеми. Если честно, не хочется выслушивать бесконечный треп Владки. Единственный человек, с которым мне сейчас хочется искренне поговорить — моя тетя, но она находится далеко.

Припарковавшись возле дома Ярослава, достаю из бардачка купленную заранее косточку для Ови и достаю телефон. В моих контактах не так много имен. Все потому, что я… наверное, в общепризнанном значении скучная. Много учусь, занимаюсь спортом, иду к своим целям.

Сейчас в сравнении с сильными чувствами, которые я испытываю впервые, все это померкло. Враз. Будто искусственный свет выключили, а мою вселенную озарило солнце. Настоящее. Жаркое. С яркими лучами. От их жара моя кожа звенит.

Последние дни — клянусь — я не хожу. Я летаю. Ноги оторвались от земли ещё в тот вечер, когда после ужина шаурмой, Загорский повез меня обратно. И мы долго-долго целовались в его машине…

Это был лучший вечер, после которого он уехал на выезд в Москву, и я впервые следила за играми перед телевизором, трепетно и волнительно выискивая высокую фигуру с заветным номером «тринадцать» на спине.

Загорский он… в чем-то такой же. Я скрылась от людей за учебой и достижениями, он за напористостью и часто — лишней грубостью. Но со мной он не груб. Даже нежен…

В моих глазах Яр часто улыбается. И это выглядит бесконечно красиво.

В моих глазах.

Пальцы сами тянутся к контакту «Мамуля». Как-то так повелось. Своих тетю и дядю я называю мамулей и папулей. И это важно, будто имена эти — нарицательные. Потому что мама и папа у человека могут быть только одни. И я их всегда помню, но мамулю и папулю люблю больше жизни.

— Санюша! — мягко приветствует в трубку.

— Мамуля, привет! — я делаю голос веселым, а интонацию теплой. — Как у вас дела?

— Да все хорошо. Работаю потихоньку. Пациентов немного, но есть. Вот, на стационар взяла парочку.

— Собаки?

— Нет. Кошечки. А как твой Рыжик? Соблюдаешь все рекомендации?

— Ему гораздо лучше, одышка почти прошла. Скоро поедем на операцию. А… папуля как?

— Да что с ним будет? Лежит у своего телевизора целыми днями, на коляску-то сам сесть не может. Ждет меня с работы. Лекарства принимать отказывается.

— Все как обычно. Вредничает, значит, — грустно улыбаясь, вспоминая свой прекрасный Солнечногорск.

Город, где кошки выходят гулять из квартир, во дворах многоэтажных домов развешивают вкуснопахнущее порошком мокрое белье и хлопают пыльные коврики, а на улице ты каждую минуту останавливаешься, чтобы с кем-нибудь поздороваться.

— У тебя все хорошо? Учеба как? — она спрашивает.

Будто чувствует.

— С учебой все в порядке. Есть моменты… но я все исправлю.

— Я в тебе не сомневаюсь. Ты у нас умничка, Санечка. Вот вчера твою классную руководительницу встретила. Все за тебя рады…

— Спасибо, — я хмурюсь и выплескиваю свои эмоции: — Я влюбилась.

Мамуля замолкает. Кажется, немного шокирована.

— Влюбилась?

— Угу.

— Ну… это ведь прекрасно!

Я выдыхаю.

— Да… Прекрасно.

— И кто же этот молодой человек?

— Он.… Мы… учимся вместе. В университете.

Не знаю, что именно со мной происходит, но отчего-то вру. Будто влюбиться в сына Бориса Сергеевича — это стыдно и значит… подвести его? У них с Ярославом сложные отношения. Особенно пугает, что это взаимно.

Мне хочется примирить их, но как это сделать? Пока не решила.

— Первая любовь — это так прекрасно, моя милая!

— Спасибо. Я пока так не думаю, — смеюсь. — Меня немного штормит. Ещё неделю назад, я видела перед собой обычного человека. В чем-то он мне даже не нравился. А сейчас… сердце заходится от одной мысли о нем…

— Я помню эти чувства, — она смеётся. — Я так же влюбилась в Диму.

— Неужели папуля — твоя первая любовь? — немало удивляюсь.

Территория чувств никогда меня не интересовала и даже пугала. Я знаю, что они женаты кучу лет. С самой молодости. А вот подробностей никогда не слышала.

— Конечно, он первый. Во всем первый, Саша… — со смущением говорит.

— Я не знала, — сама прикладываю пальцы к горящей щеке.

— Даже не представляю как по-другому. И вот сейчас, когда Дима тяжело болеет, тоже не представляю. В горе и в радости. Всегда вместе, что бы ни случилось в нашей жизни. В этом и заключается любовь.

— Быть вместе?

— Вместе и до конца.

— А если бы папуля оказался плохим человеком? — я настораживаюсь.

— В плохого я бы не влюбилась, — смеётся мамуля. — И мы познакомились в ветеринарном училище, на практике. Я видела, какой Дима в работе. Плохой человек может тянуться к животному, а вот животное никогда не будет тянуться к плохому человеку. Вот так, Саша.

— Спасибо за поддержку! — я как-то внутренне успокаиваюсь.

— Береги себя, моя девочка. У меня прием начинается…

— Да, я перезвоню… — прощаюсь.

Смахиваю в сторону совершенно ненужное мне сообщение от Ратмира, и, вдохновленная важным разговором, захожу в продуктовый супермаркет на первом этаже. Складываю в корзину стейки индейки, свежие овощи и спагетти из твердых сортов пшеницы. Оказалось, что рацион хоккеиста не сильно отличается от рациона теннисистки.

Ови, как всегда, встречает слишком эмоционально. Прижав его к груди, успокаиваю и начинаю подготовку к приезду Тайги. Не спеша готовлю незамысловатый ужин. Не скажу, что я отличный повар — мамуля меня разбаловала — но пожарить стейки на гриле несложно.

Когда заканчиваю, очерчиваю взглядом гостиную, задерживаясь на скульптурах. Какие они монументальные и красивые.

А потом иду к «хоккейному» уголку и перебираю перемотанные лентой клюшки. Бью по воротам. Промахиваюсь, конечно, отчего смеюсь и тут же вспоминаю про Жозефину.

Когда переодеваюсь в футболку «Родины», слышу, как поворачивается ключ в замочной скважине.

— Привет, — останавливаюсь в дверном проходе, пытаясь успокоиться.

Ноги снова отрываются от земли, когда я вижу знакомый черный пуховик и взъерошенные зимним ветром темные волосы. На красивом лице нет ни одной эмоции, но это только до тех пор, пока Ярослав не замечает мой наряд.

— Привет, — он удовлетворенно улыбается и жестом зовет меня к себе.

Преодолев пару метров, бросаюсь к нему на шею. Сильные руки подхватывают меня под ягодицами так, что приходится обвить бедра ногами.

Ови, надрываясь, тоже пытается залезть на Загорского. Подпрыгивает и скулит.

Прислонившись к холодному лицу, веду кончиком носа по колючей щеке. Все рецепторы вдруг оживают, возрождая в моей памяти обрывки нашего последнего вечера. Как Яр пахнет и какие вкусные его поцелуи.

Правда, эти обрывки тут же собираются в новые.

Жадные губы накрывают мой приоткрытый рот, и становится по-настоящему жарко. Я растворяюсь в этом откровении, осторожно отвечаю и прижимаюсь ещё отчаяннее.

Неожиданно Яр отклоняется и подхватывает Ови.

— Чтоб заткнулся, — хмуро оправдывается.

— Конечно-конечно, — я смеюсь, устраиваю наконец-то затихнувшего щенка между нами.

Теперь стоим втроем.

Он долго изучает мое лицо.

— Скучала, Учебник? — хрипло спрашивает.

И это прозвище кажется мне теперь таким милым.

Только моим.

— Да. Я… тебя ждала.

— Я вижу, — он опускает взгляд на футболку и снова смотрит за меня. — Чем это у нас пахнет?

— У-ужином.

— Ужином? — кажется, озадаченным.

— Я приготовила… Подумала, что ты приедешь голодным.

— Ты подумала, что я голодный и приготовила мне ужин? — его широкие брови взмывают ввысь.

— Да.

— И ты меня ждала?

— Д-да. Очень…. - смотрю в темно-зеленые глаза и спрыгиваю на пол, забирая с собой Ови. — Мой руки, пожалуйста. Я пока накрою на стол, — воодушевленно командую и ухожу.

Порхаю по кухне с посудой и приборами и не сразу замечаю, что Загорский проигнорировал ванную комнату. Он снял пуховик и, привалившись к косяку плечом, задумчиво наблюдает за мной.

Я нервно поправляю волосы и улыбаюсь мысли в духе «какой же он красивый».

— Хочешь… стейк? — взволнованно показываю ему тарелку, как трофей.

— Хочу… чтобы ты стала моей женой.

— Стала твоей женой? — спрашиваю, громко опуская тарелку на стол и ртом забирая воздух в сжатые легкие.

— Да… Этого я и хочу.

Загорский отвечает ровно и уверенно.

Словно это правда единственное, что он хочет в этой жизни. Я облизываю пересохшие губы и осторожно интересуюсь:

— У тебя высокая температура?

— Выборочно. — отвечает, поморщивщись.

— Так бывает?

— В некоторых частях тела. Вернее — в одной.

— И в какой же? — мой пытливый ум накидывает кучу вариантов, пока я медленно рассматриваю черную водолазку, воротник которой облепляет сильную шею, и широкую грудь. Ниже смотреть боюсь.

— Скоро узнаешь, — Загорский обворожительно улыбается и хватает меня за руку.

Тащит в гостиную, пока я слабо сопротивляюсь.

________

Как вообще ему можно сопротивляться?

Он как вкусное пирожное в первый день диеты. Хрупкой безе, нежный сливочный крем, сочная ягодная прослойка… М-м-м…

________

— Яр… Стейк… — вдруг вспоминаю, глядя назад. Тарелка смотрится на столе одиноко. — Может, ты сначала поешь? Он же как резиновая подошва будет, когда остынет…

— Забей. — отвечает он легко и слишком пофигистично, для той, которая стояла у плиты. — Я не голодный, Сашка. Нас кормили в самолете, как на убой.

Чувствую легкое разочарование, но не хочу портить этот день. День, когда он вернулся с выезда со своим сумасшедшим предложением.

Жизнь с тетей и дядей научила меня тому, что мужчины многого из того, что делает женщина в быту, не ценят и воспринимают это как должное, даже если действительно ее любят. Они просто другие.

Я… привыкну.

Загорский падает на диван и устраивает меня сверху. Лицом к себе.

Ногами плотно обнимаю его мускулистые ноги, в точке соприкосновения наших бедер чувствую необычный прилив тепла, а дрожащие ладони опускаю на стальные плечи и как-то инстинктивно их сжимаю.

Смотрим друг на друга изучающе.

Пальцы Яра снова закручивают мои кудряшки у лица и вытягивают в линию.

________

Что-то с ним не так…

Каждый раз, когда я вижу Ярослава таким задумчивым, меня не покидает ощущение, что я даже на десять процентов не знаю, что творится в его черепной коробке.

Это пугает и привлекает одновременно. Один к одному.

________

— Зачем нам жениться? — тихо спрашиваю, поворачивая голову и ловя его руку щекой.

— А зачем люди женятся? — отвечает вопросом на вопрос и гладит ласково.

— Не знаю… — отвожу смущенный взгляд и смотрю на город, постепенно загорающийся вечерними огнями.

— Что бы было кому выносить мозг? — подсказывает с легкой ухмылкой.

— Тогда уж лучше и не начинать… — я дуюсь, поворачиваюсь к нему и легко отталкиваю. — Я не собираюсь выносить тебе мозг…

— Ты его уже выносишь, Учебник. Я поехал от тебя…

— Поехал?

— Поплыл….

— Куда поплыл? — не понимаю.

— Твою мать… В задницу. — он смеётся и качает головой. Затем становится серьёзным. В зеленых глазах гремучая смесь: нежность и жесткость. — Хочу тебя себе. Поняла? Чтобы раз и навсегда, ясно тебе? Чтобы без Сагеевых и прочих… Ты с ним спала?

— Ты совсем? — ахаю и зло отвечаю.

— Целовалась?

— Нет, но я согласилась с ним встречаться… — чопорно напоминаю, как бы между прочим.

— Это по хрен. Ты ведь девственница, Саша? — прищуривается.

— Да, — отвечаю я хрипло и чувствую, в какой именно части тела Загорского температура. Возможно, там даже зуд, потому что от твердого паха он передается и мне. Между ног творится что-то странное, одновременно приятное и не очень.

Завороженно рассматриваю будто высеченное из камня лицо.

Бесспорно, главная работа Юлии Загорской, помимо тех скульптур, что хранятся здесь и в любимой мной выставочной галерее, — ее невероятный сын. У него идеальные пропорции тела и лица. Особенно лица.

Широкий лоб, на который сейчас свисает взъерошенная челка и я, не отказывая себе в удовольствии, ее поправляю. Высокие скулы, о которые можно порезаться. Нос… вот здесь загвоздка. Он безнадежно сломан, поэтому при ближайшем рассмотрении дает асимметрию всем пропорциям, но это не вина создателей, а скорее самого Тайги и ни капли его не портит.

А ещё у него квадратный подбородок и оформленные кем-то особо талантливым пухлые губы, обрушивающиеся на меня с очередным поцелуем.

Сердце нещадно долбится о ребра, пока я растворяюсь, как желтая гуашь в банке с водой.

Одна мужская ладонь ласкает мои шейные позвонки, вторая спускается вдоль позвоночника и ныряет под футболку, повторяя путь наверх уже по моей коже.

Когда пальцы Яра касаются застежки лифа, я вздрагиваю. В голове собираются стаи из «нельзя» и «приличные девушки так себя не ведут», но я всячески гоню их.

Поцелуй Загорского… Это, пожалуй, лучшее, что со мной случалось за эту жизнь. Ни один автомат и ни одна пятерка после долгой ночи с лекциями и книгами с этим точно не сравнится.

Жесткие губы то и дело прихватывают мои. Сначала нижнюю, сжимая ее и добавляя в эту связку зубы. Затем верхнюю, делая языком полукруг. И обе… увлекая в сладкий водоворот и проникая в меня.

Наши языки жмутся друг к другу, как близнецы.

Ну почему он такой вкусный? И почему у меня от него напрочь улетает крыша? Почему?

Когда Яр, царапая кожу на спине, тянет мою футболку наверх, мозг неожиданно включает режим «Паника» и я отдаляюсь.

Мои запрокинутые назад руки, упрямо возвращают ткань на место.

— М-м-м-м… — Загорский роняет голову на спинку дивана и с силой зажмуривается. Затем прислоняет мое лицо к своему плечу и ласково гладит волосы. — Ну так что там с нашей свадьбой, малышка?

— Я… не знаю, — отвечаю обезоружено.

Приклеиваюсь к сильному телу, не желая ни о чем думать. Щеки страшно горят.

Я в шаге от того, чтобы согласиться, потому что осознание, что он проделывает все это с какой-то другой, больно ранит. И если Ярослав заявляет о своем желании забрать меня себе, то я мечтаю о том же.

Хочу, чтобы он был моим. Если это вообще возможно…

— Не знаю, как на это отреагирует твой отец… — высказываю мысль.

Грудь подо мной напрягается.

— По хуй как он отреагирует. Не думай об этом. Ты моя.

— Я так не могу. Он ведь многое для меня сделал.

— Я все ему верну. Каждый рубль. О свадьбе скажем, когда он вернется. К тому времени мы уже будем женаты, и ты переедешь ко мне. Отцу придется это принять.

— А мои?

— Кто?

— Мои в Солнечногорске. Им тоже придется это принять?

— Распишемся в Загсе и съездим к ним. Нет проблем. Или ты боишься, что я им не понравлюсь?

— Ты им понравишься… — вздыхаю счастливо и улыбаюсь. — Если, конечно, будешь хорошо себя вести…

— Да я буду паинькой, — хрипит мне на ухо и сжимает ягодицы.

— Это вряд ли… — отпускаю смешок.

________

Я серьёзно?

Уже обсуждаю идею нашего брака?

У меня ведь абсолютно другие планы на жизнь. Вернуться в Солнечногорск, чтобы помочь тете с ветеринарной клиникой.

Как все это вяжется с женой известного хоккеиста?

Пока не знаю.

________

— Ну так что скажешь? Кстати, откуда у тебя эта футболка? Это мерч прошлого сезона.

— Точно! — вскакиваю я, чтобы найти свой рюкзак.

Под внимательным взглядом отыскиваю то, что нужно, и снова устраиваюсь на Загорском, игнорируя упирающийся мне между ног бугор.

Откидываю волосы за плечи и вручаю маркер.

— Распишись мне здесь…

Он смотрит на меня так, будто ему очень забавно.

— С чего это вдруг? Я вне игр автографы не раздаю.

— Ты только что предложил мне стать твоей женой, — ворчу я недовольно.

— А ты ещё не ответила…

— «Для сладкой Зефирки от Тайги» — выпаливаю стыдливо.

— Чего? — он ржет.

— Пиши… — настаиваю, выпячивая грудь.

Яр крепко меня обнимает и прижимается к ней лбом.

— Ты не ответила, — удерживая мою спину двумя руками, ртом сминает нежное полушарие.

Я вскрикиваю от неожиданности и резкого прилива возбуждения. Оказывается, мои соски очень чувствительные.

— Станешь моей женой? — рычит Яр, переходя ко второй груди.

— Я… не знаю, — выгибаюсь.

— Давай же. Как там говорят, проживем эту жизнь… и в горе и в радости. Все мое: эта квартира, машина, гонорары и все такое — твое, а твое — мое… А?

— У меня ничего нет, — я шумно дышу и чувствую себя в этот момент безгранично счастливой.

Мыслей — ноль.

________

….

________

— Соглашайся, Саня? — Яр понимает на меня невозмутимое лицо и давит тяжелым взглядом. — Я не подведу.

— Хорошо, — мой голос слишком дрожит.

— Ну наконец-то! — он удовлетворенно целует меня в щеку, вскрывает маркер ртом и быстро выводит на футболке одну лишь фразу.

«Моей жене Александре Золотой».

В аудитории совсем немного людей. Основная масса студентов сбежала сразу после звонка, а я усиленно доделываю работу, чтобы сдать преподавателю за грядущие пару пропусков.

Сосредоточившись на тексте, работаю розовым выделителем.

— До сих пор не верю! Жена! — вскрикивает Владка и испуганно прикрывает рот. — Прости.

Я веду плечом и осматриваю оставшихся.

— Все равно все узнают, — равнодушно отвечаю и поправляю джемпер со спущенным плечом.

— Жена Тайги. Александра Загорская… — с благоговейным трепетом произносит подруга.

— Золотая… — говорю тихо.

— Ты что отказалась менять фамилию?

— Я… да, — сбивчиво отвечаю и смотрю на нее. — Мы подумали, что нужно будет менять документы… и с этим будут проблемы в университете. Возникнет путаница… В общем, это ведь неважно? — улыбаюсь.

________

По правде сказать, я была бы не против стать Загорской, но Ярослав этого и не предлагал.

Просто мой муж… он… не считает это важным.

И я думаю… мм… так же?!

________

— Расскажи мне все! — требует подруга, когда моя тетрадь оказывается на преподавательском столе, а я закидываю рюкзак на плечо и иду на выход.

В обход.

Чтобы не попасться в руки Жозефине.

— Да нечего рассказывать, Влада. Мы все быстро решили… — я счастливо улыбаюсь и посматриваю на безымянный палец правой руки. — Позавчера вечером Яр сделал мне предложение, мы тут же поехали и выбрали кольцо…

— Дорогое, наверное?

— Очень, — округляю глаза и прячу руку за спину. — Носить боюсь… Если честно…

— Это же Загорский. Ещё купит! Так что было дальше?

— Вчера перед игрой мы приехали в Загс.

— В Ленинский? Он ведь самый крутой!

— Нет. Тот, что в Западном районе… Там удалось быстрее всего договориться.

— У вас была красивая церемония?

— Не было ничего. — я мотаю головой. — Мы просто подписали документы и получили на руки свидетельство о браке. Яр забрал его себе на правах мужа.

— Я и говорю! Офигеть. Загорский — муж, Золотая — жена. А дальше? — у гардероба Владка припирает меня к стене. — Что было дальше?

— Игра же… Пропускать Яр не может. Мы поехали в Ледовый, где я впервые сидела в ложе, а не на трибуне. Интересный опыт…

Она странно хмурится.

— И вас никто не поздравлял? Из команды… Или болельщики на трибунах?

— Нет. А зачем?

— Ну ты странная, Сашка. Ты каждый год, что ли, замуж собралась выходить? Это же такое событие. Почти как уши прокалывать… Вы… кстати, прокололи? — прищуривается и пританцовывает.

— Кого? — округляю глаза.

— Ну не уши, конечно.

— А что?

— Секс, говорю, был?

— Ой. Отстань! — я хватаю свой черный короткий пуховик и поскорее отхожу к толпе, которая защитит меня от таких бестактных вопросов.

________

Что они вообще за люди?

Один в лоб спрашивает ни девственница ли я?

Вторая: был ли у меня секс с мужем?

Я не такая прогрессивная.

________

Перед тем как выйти на улицу, делаю то, что велит мне сердце — в тамбуре набираю Борису Сергеевичу. Длинные гудки длятся недолго.

— Здравствуйте, — виновато здороваюсь, когда слышу характерный щелчок.

— Сашенька! — голос опекуна уставший и тихий. — Привет.

— С вами все в порядке? — настораживаюсь.

— Со мной все отлично. Я отдыхаю, Саша! Ты вообще это представляешь?

— Не очень, — я звонко смеюсь и снова задеваю взглядом обручальное кольцо из белого золота с внушительным желтым бриллиантом в центре.

Носить его — странно.

— У вас там нет работы?

— Да пока не особо. Из страны мне выезжать нельзя, бумаги на месторождение всё ещё в Министерстве, там какие-то загвоздки, но мои люди работают. Занимаю себя как могу, а как только получу разрешение на собственность, первым же рейсом вылетаю домой. У тебя как?

— Все хорошо. Я… учусь, тренируюсь и… учусь… — сложно вздыхаю.

— В общем, все в обычном режиме?

— Ну да.

— Ты умница, Саш. — он тепло смеётся. — Как вернусь, мы с тобой куда-нибудь отдохнуть слетаем. На Мальдивы, например…

— На Мальдивы? — пугаюсь.

— Ну да. Не хочешь?

— Я… не знаю, — сдавленно отвечаю.

Его забота и искреннее участие делают свое дело, и я снова чувствую неуверенность. Зачем я вообще согласилась его обманывать? Надо было сделать все по-человечески. Дождаться Бориса Сергеевича, помирить их с Ярославом и только потом выходить замуж.

Все у тебя, Сашка, ни как у людей!

— Как там этот… в университете появляется? — спрашивает он зло.

— Вы про Ярослава?

— Про него самого.

— Да… Видела его недавно… Я пойду, — говорю сбивчиво. — Хотела вам сказать, что решила съездить в Солнечногорск на несколько дней. Своих навестить. Скучаю.

— Конечно, съезди, Саша. Могу попросить водителя. Он тебя отвезет.

— Да я на поезде. Так быстрее.

— Ну, смотри. Будь осторожнее.

Нацепив шапку, выбегаю из университета и замечаю рядом с крыльцом темно-зеленый «Танк». Махнув идущей к остановке Владке, лечу к нему.

— Привет. — вместе со снежным вихрем залетаю в машину и… тянусь за поцелуем.

Вчера перед тем, как уехать домой, я тоже впервые проявляла инициативу сама, но списала это на усталость после тяжелой игры.

Сегодня же Загорской выглядит бодрым. На нем спортивные штаны и толстовка без капюшона. Волосы немного влажные. То ли от снега, то ли после душа.

Все же проехавшись губами по гладковыбритой щеке, смущаюсь.

— Едем? — спрашиваю, стягивая шапку и взбивая кудри.

— Едем, — отвечает Яр, не глядя на меня и тут же стартуя с места.

Я оборачиваюсь, улыбаюсь при виде спящего на подушке Ови.

Хорошо получилось. За одним Мамуля лично его посмотрит.

До самого выезда из города оба молчим.

Я посматриваю на мужские руки, обнимающие руль. Еле сдерживаюсь, чтобы не задать вопрос, где же его обручальное кольцо и почему Яр его не надел, но не успеваю, так как мы заезжаем на автозаправку.

— Взять тебе кофе, Саша? — спрашивает он, забирая телефон из бардачка.

— Да. Если можно…

Я провожаю высокую фигуру до двери павильона, а потом вдруг вспоминаю, что на этой автозаправке продают вкусное какао.

Выскочив из автомобиля, несусь за мужем, как бы это странно ни звучало.

Замечаю его у кассы и подбегаю сзади.

— Яр! — Хватаю за руку, которую он резко, даже с силой, выдергивает.

— Тебе чего? — спрашивает слишком грубо, для человека, за которого я вчера вышла замуж в Западном загсе.

— Я…. - не выдерживаю.

Слёзы слишком близко.

От обиды и непонимания, что вдруг с ним произошло.

— Мне? Ничего. — выплевываю ему в лицо и, накинув капюшон, несусь по снегу обратно в машину.

Только теперь уже на заднее сидение. К Ови.

Опустив телефон, исподлобья наблюдаю, как Загорский возвращается.

Шаг широкий, плечи расправлены, в руке — мой стаканчик с кофе.

_________

Эх…

Вкусный, наверное…

_________

Улавливаю легкое недоумение на лице. Затем Яр озирается, будто допускает мысль, что я могла сбежать, и посматривает на заднее сидение.

— Дошло, значит… — язвительно шепчу.

Обида быстро проходит все стадии: от жгучего чувства несправедливости до реального осмысления произошедшего.

— Саш…

— Не хочу… — отворачиваюсь, когда он открывает мою дверь, и поглаживаю щенка. Это занятие — как лучший антистресс. Шерсть у Ови блестящая, мягкая. Он ластится к моей ладони. Жалобно скулит.

В какой-то момент кажется, что Загорский сейчас сорвется. Так же, как возле кассы. Энергетика, идущая от него, слишком густая и отрицательная.

— Сам пей свой кофе. Вместе с успокоительным. — ворчу, прикрывая глаза. — Рыжик! — едва сдерживаю смех, потому что кое-кто усердно вылизывает мое лицо влажным языком.

Присутствие этого малыша смягчает обстановку. Тем более это ощущается, когда он тянется за лаской к наблюдающему за нами психопату, за которого я имела неосторожность выйти замуж вчера.

________

Где были твои мозги, Александра?

Люди в ресторане блюда на ужин дольше выбирают, чем ты — мужа.

________

Я снова злюсь и пока Ярослав склоняется до подстаканника, обдавая меня ароматами своего парфюма и кофе, стараюсь не дышать.

Теперь уже свободная рука Загорского как ни в чем не бывало задевает мою грудь и опускается на взъерошенную холку Ови, радостно виляющего хвостиком. Сжимает ее. Затем длинные пальцы почесывают собачью шею спереди.

Я демонстративно прислоняюсь к спинке сидения, чтобы сократить вероятность прикосновений до нуля. А то чувствую себя кем-то вроде той же собаки, что тянется за одобрением хозяина.

— Саш… — Яр игнорирует высказанное мной право на независимость и, трудно вздохнув, опять волнует мое сердечко.

Приближается и упирается лбом в мою щеку. Дышит в шею.

— Сашка… — ещё раз зовет примирительно. — Прости, если я тебя обидел.

Забираю воздух в легкие через рот и по слогам выдыхаю:

— Если?

— Прости, что обидел! — он быстро исправляется и отклоняется. Изучает мое каменное лицо. — Сильно на меня разозлилась?

Я хладнокровно жму на боковую кнопку и демонстрирую экран своего мобильного.

Яр поворачивается, теперь задевая мой подбородок виском.

— О как! — усмехается, рассматривая заставку из «Госуслуг». Белый свет озаряет его мужественные черты лица. — Значит, чуть не развелась со мной…

— Почему чуть? — гордо интересуюсь, вскидывая голову.

— Потому что здесь нет интернета, — он снова кивает на мой экран.

Там, в правом верхнем углу предательски мигает крестик.

Черт.

— Надо будет и разведусь! — говорю слишком независимо.

Слишком независимо для зависимой. Зависимой от него. От его глаз, губ и рук.

— Такая ты значит, Золотая… — Загорский резко обхватывает мое лицо. — Чуть что — сразу развод?

— А ты Загорский? Чуть что — сразу орать на меня… — всхлипываю от вновь накатывающей в носу обиды.

— Я же извинился. — с укором произносит.

— Угу.

— И ты извинись.

— За что? — задыхаюсь от возмущения.

— За то, что подумала про развод, — рассудительно настаивает, но не давит. — Мы же взрослые люди, о проблемах надо говорить, а не замалчивать их, Учебник.

— Извини… — бурчу, облизывая губы.

Это не флирт, но воспринимается Ярославом, как он самый.

Темно-зеленые глаза опускаются, пристально следят за кончиком языка, а уверенные пальцы принимаются приглаживать разметавшиеся от ветра волосы.

В какой-то момент мой муж шумно сглатывает и качает головой.

— Пойдем со мной, Саша… — Загорский открывает пошире дверь, аккуратно тянет меня за локоть и пересаживает вперед, бережно страхуя мою голову. Затем вручает мой остывший кофе.

Ови жалобно вздыхает сзади.

Я все так же хмуро смотрю, как Яр огибает капот автомобиля и оказывается рядом.

Нам первый скандал, кажется, позади? Мамуля всегда говорит, что семейная жизнь — это сунуть два пальца в розетку и надеяться, что тебя не ударит током.

________

Так.

Ладно.

О проблемах надо говорить…

________

— Это тебе, — вытягивает из внутреннего кармана «Эм Энд Эмс».

Естественно, желтый.

— Спасибо, — забираю и вскрываю пакет.

Заправка быстро остается позади и конфликт тоже. В конце концов, я же давно знала, что у него с нервами беда?

Боже. Я вышла замуж за человека, который украл все мои трусы!

— Где твое кольцо? — спрашиваю, закидывая «орешек» в рот.

Ярослав смотрит на меня, на пачку в моей ладони и мы оба пялимся на его правую руку, обнимающую руль.

— С этим пока сложно, Саш… Если кольцо заметит кто-то из команды — устроит кипиш с поздравлениями.

— Это плохо?

Он задумчиво потирает щеку.

— Нет, если бы речь шла не об отце…

— Блин… — я с облегчением выдыхаю. Мы ведь договорились, что расскажем Борису Сергеевичу здесь, в Ленске. — Об этом я не подумала. Я тоже тогда сниму…

— Ты носи. Ничего такого не будет. — останавливает и коротко на меня смотрит. — Эй, делись давай…. - смеётся.

Я вынимаю из пачки орех и подношу к его губам. Кончики пальцев сначала обдает горячее дыхание, а затем их задевают зубы.

— Ещё? — спрашиваю завороженно.

— Чуть позже. — Яр вздыхает и задумчиво смотрит на дорогу, а я решаю использовать его хорошее настроение, чтобы расспросить. — Ты был когда-нибудь в Солнечногорске?

— Ни разу.

— Я слышала, что твоя мама родилась у нас…

— Это правда. — отвечает неохотно.

— И тебе никогда не было интересно там побывать?

— Саш… — он смотрит на меня снисходительно. Как на дурочку, но очень милую. — Последние лет… — задумывается. — … так пятнадцать… Я двадцать четыре на семь на льду… С тобой-то с трудом вырвался. Болотов…

— Поняла-поняла. Не продолжай… — я тут же перехватываю инициативу и скармливаю ему ещё один орешек, отчего Ови грустно подвывает. — Я все тебе покажу! Не беспокойся!

Тайга

— Знаешь, почему Солнечногорск так называется, Яр? — спрашивает, когда мы проезжаем городскую стелу. — Блин… Уже стемнело…

Очень искренне расстраивается.

Видимо, оттого, что не успела исполнить свое обещание.

— Да уж. Обзорную экскурсию придется отложить на завтра… — говорю, посматривая то на пустынную улицу, то на Сашу.

Малочисленные яркие огни приветливо моргают. В их свете тонкие черты ее лица видятся фарфоровыми, а кудри нереальными.

— Так что там с названием? — она хитро опускает голову набок и мажет губы манговым блеском.

— Не знаю. Но могу догадаться, если буду следовать логике… — отворачиваюсь и устало бьюсь затылком о подголовник. — Солнце и горы?

— Не совсем… Здесь не бывает плохой погоды.

— Как? Вообще? — смотрю на нее.

Губы теперь будто пухлее становятся.

Сияют, заразы.

— Почти не бывает… Представляешь, дожди все время обходят нас стороной. Есть даже городская легенда на этот счет… — замолкает театрально.

— Я должен попросить тебя ее рассказать? — догадываюсь.

— Только если тебе интересно, Загорский! — опять дуется.

Жену включила.

— Мне, конечно, интересно…

Усмехаюсь и медленно выдыхаю под ее болтовню, чувствуя, как мышцы в теле расслабляются. От пробежек по утрам я здесь не откажусь, но почти четыре дня не выйду на лед. Этот отдых был мне необходим, хорошо, что Болотов понял. Правда, для этого пришлось светануть кольцом.

Вот он охренел…

Да я и сам охреневаю, что творю.

— Наш Солнечногорск со всех сторон сжимают горы. Раньше они были высокими, темными и очень опасными. Даже самые опытные торговые купцы боялись идти через них в дальние города. Вообще, эти места хранят в своей земле много пропавших без вести. Не боишься? — прищуривается и улыбается.

— У меня через пять дней игра. Живой или мертвый — я на ней буду.

Пытаюсь сконцентрироваться на дороге и навигаторе. До дома, где живут Сашкины родственники, два перекрестка.

— Ну почему ты такой серьёзный? Я же шучу! Слушай дальше… Как-то горы окружили и солнце тоже, но погасить излучаемый им свет не смогли, как ни старались — слишком высоко. Зато теплые, солнечные лучи дотянулись до горных склонов и сделали их… светлее. Снег на вершинах растаял, в засохшем русле образовалась река, климат изменился. Теперь люди не проезжали мимо, а организовали ярмарку прямо здесь. Так основали Солнечногорск. Город, в котором даже самые неприступные, каменные глыбы становятся добрее и мягче.

— Отличная сказка для малышей! — усмехаюсь и, повернув во двор, осматриваюсь.

Несколько одноэтажных гаражей с красными распашными воротами, старые деревянные постройки, унылая детская площадка и… чистое белье, застывшее на веревках.

— Я правильно заехал?

— Да… — Саша затихает и мучит двумя пальцами свое обручальное кольцо.

— Что это с тобой? Замолчала вдруг…

Саша тянется ко мне и… я тянусь к ней. Подлецом быть больше не получается. Так зыркнула на меня… там на заправке, что действительно чем-то напомнила маму. Обижал я ее нечасто — любил сильно и люблю до сих пор, а если и был виноват, — мама всегда так смотрела.

Без злости и укора, но будто ей очень-очень больно. До слез.

Обнимаю тонкие плечи и прижимаю их к себе. Есть у меня любимое хобби: выпрямлять ее волосы. Своего рода антистресс. Тем и занимаюсь. Захватив упругую прядь на затылке, зажимаю ее между пальцев и вытягиваю.

— Хотела у тебя попросить… — шепчет Сашка.

— Развод? — скашиваю недобрый взгляд на ее лицо.

— Нет… — надувает губы. — По поводу того, что мы сделали.

— А что мы сделали? — непонимающе играю бровями.

— Вообще-то, поженились…

— И?

— Давай, хотя бы сегодня не будем говорить про это… — все-таки снимает кольцо, кладет его на ладонь и зажимает пальцами. — Хочу, чтобы вы сначала познакомились… Тетю зовут Дарья Алексеевна. А дядю — Иван Сергеевич. Только… он на коляске после болезни. Не удивляйся, но и помощи не предлагай. Он не любит.

— Боишься, что я им не понравлюсь? — сдавливаю руку с кольцом.

Саша смущается.

— Ой, ты просто их не знаешь. Они добрые очень и никогда не покажут, что что-то не так… Такие люди! Ни то, что в городе…

— Ну, пойдем.… - вздыхаю и… целую ее волосы.

Как-то само по себе получается.

В нос проникает нежный смешанный аромат шампуня и духов.

От Сашки никогда не пахнет вульгарно или приторно, как мне обычно заходит. В любые формы отношений я не лезу намеренно, а для секса есть несколько беспроигрышных вариантов, и все они как-то постарше будут.

Дружной компанией мы заходим в подъезд, где Саша смешно ведет носом и довольно шепчет:

— Чувствуешь?

— Что?

— Суп грибной. Мой любимый. Мамуля приготовила… — скачет вверх по лестнице.

Я прижимаю к себе пса и медленно поднимаюсь за ней.

Саша останавливается у обычной, ничем не примечательной двери и толкает ее внутрь. Щурюсь от яркого света после тусклой лампочки в коридоре. Тянет меня за куртку и весело, словно вообще забывая о моем присутствии, кричит:

— Мамуля! Папуля! Я дома.

— Санечка! — доносится из гостиной женский, тихий голос. — Папа уже спит. Не дождался вас… Болеет на погоду сегодня.

В дверном проеме возникает стройная, невысокая брюнетка в темном платье. Возраст сказать затрудняюсь. С этим проблемы. Но лицо Сашиной тети удивительно чистое и совсем без морщин.

— Добрый вечер, Дарья Алексеевна. — Вдруг думаю о том, какой же я осел: приперся на знакомство без цветов. — Ярослав. А это… Ови.

— Ты, значит, наш больной? — она с интересом поглядывает то на меня, то на пса и прижимает Сашу к себе, обхватив ладонью ее голову.

— Я здоровый, — решаю разрядить обстановку. — И справка есть…

— Ой… — она вдруг смущается. — Я имела в виду… его. — кивает на Рыжего и забирает его себе.

— Он понял, — ворчит Сашка. — Ярик шутит, мамуля.

Чувствую себя немного скованно, когда мне выдают домашние тапки на два размера меньше и отводят вымыть с дороги руки в крошечную ванную комнату, где очень уютно и чисто, несмотря на несвежий ремонт.

Выхожу и склоняю голову, чтобы зайти в кухню.

— Ярослав, вы будете ужинать первым или вторым?

— Извините. Я неголодный. — сажусь за стол, закатываю рукава толстовки и пялюсь на хмурую Сашку.

Она уже успела переодеться в очередную пижаму, состоящую из футболки и шортов. На этот раз с подсолнухами.

Какая она двинутая на своем желтом! Это жесть!

— Как? Совсем не будете ужинать? — хозяйка ставит тарелку с дымящимся грибным супом перед дочерью. — А я котлет наготовила. Может, хотя бы чуть-чуть? На пробу?

— Не стоит… Спасибо вам. — очень вежливо ей улыбаюсь. Чтобы хоть как-то смягчить.

— Может, будете чай?

— Обожаю чай. — киваю ей и смотрю, как Сашка уплетает свой поздний ужин за обе щеки.

Дарья Алексеевна и правда оказывается мягким, деликатным человеком. С дороги ни о чем не расспрашивает. Приготовив мой чай, садится напротив, подпирает подбородок рукой и слушает болтовню Золотой, которая не умолкает ни на секунду.

Ови трется рядом.

Ждет свой ужин.

Спустя полчаса нас отправляют в комнату Саши, где для меня приготовлена лежанка на полу с подушкой и одеялом, а для нее — уже расправлен целый диван.

— Надо было сказать, что мы поженились? — ворчу, стягивая толстовку вместе с футболкой. — Не пришлось бы спать на полу…

— Не кричи так… — она заплетает косичку, глядя в зеркало, и оборачивается. Раскраснелась вся после ужина.

Бросив взгляд на мою грудь, как всегда, смущается страшно и кусает губы.

Только девственниц мне ещё не хватало…

Я заваливаюсь на матрас, проверяю в ногах сопящего Ови и закидываю руки за голову. С любопытством разглядываю стройные ножки и красивую линию ягодиц. Страсть, как интересно, в каких они трусах сегодня, потому что я знаю все. Трусы с книгами — надо же такое придумать!

— Спокойной ночи… муж! — Сашина голова опускается на подушку.

Я вытягиваю руку, чтобы погладить ее по щеке.

— Спокойной ночи… жена.

Свет, попадающий в комнату из коридора, вскоре гаснет, и я долго в полутьме рассматриваю обстановку Сашкиными глазами, представляя, каким она была ребёнком. Уже сейчас можно с точностью сказать, что мое мнение о ней было поверхностным и ошибочным.

Во всяком случае за то время, пока я ее знаю, никакой алчности в этой девчонке не заметил. То, с каким рвением она ухаживает за Ови, как отстаивает свои интересы, как серьёзно относится к учебе.

Хорошая она…. Эта Сашка Золотая.

Слишком хорошая для Загорской…

А я гандон. Только вот не конченный, чтобы ее испортить…

Перевернувшись набок, пытаюсь заснуть, но все безрезультатно. В животе урчит, желудок скручивает. Приходится тяжело вздохнуть. Раз, второй и третий, после которого Саша приподнимается с подушки и рявкает:

— Загорский!

— Чего тебе?

— Ты что… принципиально не ешь домашнюю еду?

— Просто спи, Саш… Окей?

— Просто спать, пока ты умираешь от голода! — она ворчит и отворачивается к стене.

Закинув руки за голову, смотрю в потолок и с шумом выдыхаю. Живот в прямом смысле прилипает к позвоночнику. Я вспоминаю своего друга Эда и его знаменитую шаурму в центре Ленска.

Сочную, с идеальном прожаренным мясом и вкуснейшим соусом.

По потолку бегут неясные тени.

Я снова размышляю, как здесь оказался? Почему-то не подумал о бытовых моментах. Слишком долго живу по принципу «главное — победить, неважно каким образом, а там дальше разгребу».

Победил же: заветный штамп красуется в моем паспорте.

Теперь вот — разгребаю.

Чтобы не думать о еде, пялюсь на то, как Саша отклянчила свою задницу. Она у нее аккуратная очень, мягкая… сочная… В голове снова всплывает шаурма Эда. Да твою же мать!

Итак, ягодицы Саши Золотой.

Все чинно и благородно — прикрыты одеялом, но не до конца. Я вижу полоску кожи под шортами и часть узкой поясницы.

Желудок снова напоминает о себе.

— Загорский! — Саша резко поворачивается.

Сбиваю одеяло в районе паха.

Приехали.

Теперь ещё и стоит.

— Чего? — спрашиваю сиплым голосом.

— Как мне спать, если у тебя в животе атомная война?

— Обычно спи. Нормально со мной все.

— Поверить не могу, что ты такой сложный… — она снова злится, и это пиздец как мило. Будто Белоснежку всерьёз заебали гномы, и она устраивает им головомойку. — И как я раньше не догадалась?

— Вообще странно. Ты же такая умная… — провоцирую.

Как в игре. Хоккей проник глубоко под кожу, ведь хороший игрок помимо высокого уровня мастерства равно хороший провокатор. Честно или нет, но надо уметь лишить соперника равновесия, залезть к нему под кожу, чтобы вывести из себя и заставить совершить тактическую ошибку.

Команда такого по-настоящему ценит.

Соперники, а особенно их фанаты, терпеть не могут.

Сашка шумно дышит, но не обижается.

Свешивается с дивана и осматривает мою физиономию и плечи. В полутьме кажется курносой, но это не так. У нее симпатичные черты лица, а волосы вообще вне всякой конкуренции. Я таких не видел.

Самое удивительное, что она не стремится кому-то понравиться.

— Яр?

— М?

— Хочешь, я подогрею тебе котлеты? — снова идет в наступление. — Они вкусные, куриные. Мамуля ещё кабачок добавляет. Для сочности…

Ну и заноза.

Когда же ты заснешь?

— Хочу, чтобы ты спала… — монотонно повторяю.

— Я не могу уснуть, пока ты страдаешь. Как твоя жена, я обязана что-то сделать…

— Как моя жена сделай что-нибудь вот с этим… — отбрасываю одеяло и демонстрирую нехилый стояк в трусах.

Эта провокация работает на сто из десяти. Она теряет дар речи, а ее глаза округляются за секунду.

— Какой ты балбес, Загорский! — она сбивчиво выпаливает и отворачивается, закутавшись наглухо в одеяло.

Ещё минут десять лыблюсь в потолок.

А потом вырубаюсь вслед за ней…

Сколько себя помню, мое утро неизменно начинается с легкой получасовой пробежки. Дисциплина возникает с определенных правил, нарушать которые можно только, если тебе оторвало ноги.

Сегодня ноги на месте, поэтому я поднимаюсь с нашей с Ови лежанки и пытаюсь осознать, как там позвоночник.

В трусы не высыпался. И на этом спасибо.

С интересом поглядывая на мирно сопящую Сашу, впрыгиваю в спортивное трико и натягиваю олимпийку. Пока, стоя на одной ноге, надеваю носок, Ови с остервенением пытается сожрать второй.

— Я бы взял тебя с собой, дружище. — Шепчу, поглаживая рыжую шерсть. — Только вот бегать по морозу тебе нельзя… Кони двинешь…

Двое черных глаз пялятся на меня с неприкрытым обожанием.

— Хотя…. - посматриваю на свой рюкзак и освобождаю его. — Погнали… — приглашаю болезного внутрь.

Идея дурацкая, но из квартиры выхожу не один.

Пока Ови делает свои грязные дела в чистый солнечногорский сугроб, я меняю ботинки на кроссовки в тачке, фиксирую рюкзак со щенком спереди и выбегаю на безлюдный тротуар.

Ноги быстро разогреваются, адаптируются к ритму, получается набрать хорошую скорость.

И пусть воздух с утра в меру морозный, проклятый ветер раздает щедрые пощечины. Его порывы особенно усиливаются на набережной, к которой выходит улица Саши.

Запомнив дорогу, делаю небольшой круг и на обратном пути замечаю горящую вывеску с неоновым круассаном и стаканчиком кофе.

Колокольчик звенит над дверью. Внутри довольно современно, правда, людей с утра немного. Официантка приветливо улыбается из-за барной стойки. Возле окна завтракает блондинка с повязкой на голове. Возможно, тоже после пробежки. На этом все.

Ставлю рюкзак с Ови на пол, покупаю что-то вроде бутербродов с листом зеленого салата, ростбифом и сыром, и жадно ем, щедро заливая горячим кофе. Закинув в рот последний кусок, замечаю, что пес умудрился растолкать замки и высунул свой любопытный нос.

— Эй… Ты там освоился?

— Что вы сказали? — блондинка вынимает наушник и обращается ко мне.

— Я не тебе.

— Ой, у тебя там собака? — тоже переходит на "ты".

— Собака, — отвечаю не очень дружелюбно.

Быть мрачным — отличный способ сделать так, чтобы с тобой не стремились познакомиться и пообщаться.

— А можно погладить? — девчонка вскакивает с места и направляется ко мне. — Не кусается?

— Проверь. — устало вытягиваю ноги.

По привычке даю мужскую оценку: невысокого роста, стройная, грудь — тройка или двойка к ней стремящаяся. Одета в светлые легинсы и такую же кофту, поверх которой жилетка. Кроссовки беговые. Значит, не ошибся.

Вытянув руку с идеальным темно-коричневым маникюром, блондинка гладит собачий нос и наблюдает, как я заливаю в себя остатки кофе.

— Раньше тебя здесь не видела…

— Вероятно, раньше меня здесь не было. — ставлю пустой стакан на стол и забираю рюкзак с пола.

Улыбнувшись, качает головой и поправляет повязку.

- Меня зовут Эсми. Вообще-то, Эсмеральда.… - замолкает, будто ждет, что я представлюсь.

— Класс. — хвалю, фиксируя рюкзак на груди.

— Вообще, в Солнечногорске мало кто бегает по утрам зимой. Может, завтра составишь мне компанию?

— Это вряд ли, Эсми.

— Почему вряд ли? — она искренне удивляется.

Будто хотела меня осчастливить, а я, идиот, бегу от своего счастья.

— Дай подумаю… Твоя девушка будет против?

— Нет у меня девушки, — точным броском выкидываю пластиковую посуду в урну и иду на выход. — Только жена…

В квартире Золотых пахнет самым настоящим домом. Сразу всем. Немного стиральным порошком от белья, развешанного на сушилке в углу, немного горячим завтраком и чем-то особенным. Своим, потому что каждый дом пахнет по-особенному. В детстве любил это подмечать, сейчас — кажется, забыл.

Жизнь идет своим чередом. Вернее, в какой-то момент жизнь остановилась. Раньше была… да… Детство, быть может, и никак у всех, но вполне обычное. Сейчас вспоминаю с ностальгией. Все эти утренние тренировки, турниры, бесконечная еда в раздевалках. Мама… счастливая и здоровая.

Потом все изменилось. Остановилось.

— Ух ты!

Золотая встречает, как и полагается самой настоящей жене — с тяжелой сковородкой в руке. Я быстро осматриваю подсолнухи и босые напедикюренные пальчики, поджатые от холода сопровождающего меня с улицы.

— Тапки надень, — выпускаю Ови из рюкзака.

Он тут же бежит греть Сашкины ноги. Подкаблучник.

— Ты где был? — она воинственно спрашивает.

— Бить будешь? — стягиваю кроссовки и с опаской посматриваю на сковороду.

— Ты совсем? Я ведь думала… ты уехал… — шепчет Саша так ошарашенно, что мое отличное настроение после пробежки и вкусного завтрака машет рукой и идет на хрен.

_________

Кто-нибудь мне объяснит? Почему с ней я постоянно чувствую себя полным мудаком, хотя с другими я веду себя как ещё больший мудак, но это меня вообще ни капли не заботит?

Как это работает?

Что за самобичевание?

_________

— Куда бы я уехал, Учебник? — стягиваю влажную от пота олимпийку через голову и забрасываю ее в рюкзак. Потом что-нибудь придумаю. — Ты мне ещё город не показала. Сама ведь вчера обещала. Забыла?

— Покажу, — обессиленно опускает руки.

— А машину во дворе я тебе на память оставил?

— Ой… я вообще не подумала ее посмотреть…

Успеваю подхватить сковороду, чтоб она не треснулась о ламинат, затягиваю Сашку в комнату и обнимаю за плечи.

— Эй… Ты чего?

Она горячо дышит в центр груди и обвивает руками мой торс. К сердцу прижимается. Сцепляет пальцы на пояснице.

— Ну ты чего? Расклеилась?

— Я испугалась, — тихо-тихо говорит и поднимает на меня перепуганное лицо. — Подумала, что я сейчас буду своим говорить… — смотрит на закрытую дверь. Дарья Алексеевна и Иван Сергеевич, наверное, ещё спят. Меня всего час не было. — И как я потом своим ходом в город возвращаться буду?

— Сдурела? Каким ещё «своим ходом»? — недовольно качаю головой и прищуриваюсь. — Вот что с тобой делать?

— Я не знаю…. - она улыбается.

Открыто и естественно.

— А кто знает?

— Видимо… не ты один сложный, Загорский! — говорит явно в укор.

— Справедливо, Учебник. Виноват. — Я вздыхаю, кладу ее голову к себе на плечо и думаю, как помочь с этими тараканами.

Человек не может все время жить в напряжении. Не должен бояться. Мама ведь от этого заболела. А Сашка получается в напряге и все из-за меня.

А я?

Все это замутил из-за мамы…

Этот замкнутый круг пиздец как действует мне на нервы.

— Ты что-нибудь про слово пацана слышала? — спрашиваю, поглаживая узкие плечи.

— Мне этот фильм совсем не нравится. — Она смешно морщится.

Ещё бы. Учебник ведь. Для нее сюжет жестковат.

— Фильм кринжовый, согласен, но я про другое. Есть слово пацана, а есть слово хоккеиста. Оно ещё в сто раз надежнее. Поняла?

— Я про такое даже не слышала.

— Даю слово хоккеиста, что не собираюсь внезапно уезжать, подставлять тебя, менять свои решения или намеренно обижать. Уяснила?

— Уяснила, — она с облегчением вздыхает и тянется ко мне, привставая на носочки.

Я, как намагниченный, опускаю лицо и бережно ее целую. В уголок губ, держа язык за зубами. Затем в лоб, как достопочтенный восьмидесятилетний падре перед молитвой. Падре-извращенец, потому что стояк в штанах что надо. Стояк имени Святой Инквизиции.

От Сашки пахнет зубной пастой и немного сливочным маслом. Ее лицо чистое от любой косметики, губы натуральные, розовые, кожа сияет.

Я осматриваю комнату, чтобы отвлечься. Диван уже заправлен. Лежанка моя собрана к окну.

— Ты что? Завтракал? — Саша вдруг смущается, словно осознавая, что мы стоим в обнимку полураздетые.

— Да, пробежался с утра и зашел в кафе.

— Ясно. Все пока спят. Может быть, мы пока к родителям моим съездим?

— К родителям?

— Ну да… на кладбище. Ты сможешь? — отчего-то пугается.

— Да без проблем. Надо — давай съездим.

Обрадовавшись, что знакомство с главой семейства откладывается, принимаю душ. Саша кормит Ови и соображает маломальский завтрак для своих.

Собираемся и выезжаем.

Я даю несколько кругов по центру. Часть улиц и площадей — уже посмотрел во время пробежки, но послушать интереснее. Солнечногорск мне нравится. Хоть город и небольшой, но с историей.

Городское кладбище располагается в северной части. Сначала мы находим родителей Саши, потом она расстраивается, что какой-то урод свалил в оградку гору снега, а я вспоминаю, что у меня в «Танке» есть лопата. Ездили с командой на базу. Там не проехать, не пройти. Пришлось закинуть в багажник на всякий случай.

Следующий час проходит бодро.

Я откидываю большую снежную кучу, а Саша мерзнет у березы в своей легкой короткой дубленке и желтой шапке, от которой слепит глаза.

— Иди в машину, — в сотый раз говорю и восстанавливаю дыхание.

— Я лучше с тобой постою.

— Вредная какая. — усмехаюсь, снимаю мокрые перчатки и опускаюсь на лавку, которую только что откопал. — Иди, посидим, вредина! — зову к себе.

Смотрю, как она подходит и собирается сесть рядом, но в последний момент тяну к себе на колени. Заморозит ещё что не надо. Потом перед ее теткой оправдывайся.

— Спасибо, — она смущенно опускает глаза и смотрит на высокие гранитные памятники.

— Помнишь их? — спрашиваю.

Немного взволнованно.

— Маму… немного. А папу совсем не помню. Мне ведь три года было. Тетя все время говорила, что это хорошо… Вроде как, если я не помню, значит, мне не больно. Но это ведь не так?

— Отчасти, думаю, так. Просто… — прочищаю горло. — Когда в осознанном возрасте… В общем, это хуже.

— Может, и хуже… — говорит Саша, а сама отрицательно качает головой. — Я маму целиком вспомнить не могу. — становится задумчивой. — Только отдельно помню ее руки… ласковые… — улыбается. — Ее волосы… и духи французские «Диадема». Я и аромат с легкостью сейчас бы узнала — нежный, цветочный, и коробку розовую, но таких уже нигде не продают. Ещё помню, как мама меня Сашкой называла. На этом все, представляешь?

— У мамы любимые духи тоже французские… — зачем-то брякаю.

_________

Блядь. Что я несу? Осталось нюни распустить.

_________

— А какие? — Саша с серьёзным видом спрашивает.

Отвожу взгляд в сторону и пожимаю плечами.

— «Шанель». Девятнадцатые…

— Надо будет их послушать.

— Послушай.… - поднимаюсь вместе с ней и, обхватив за бедра, ставлю на снег. Перед тем как надеть перчатки, поправляю желтую шапку. — Давай уже поскорее закончим…

В молчаливом присутствии моих родителей случается магия.

Мы будто ближе становимся.

Он никогда и ни с кем не говорит о маме, а со мной неожиданно поделился любимым парфюмом Юлии Вадимовны — чем-то сокровенным и особенным для нее. Это ведь что-то значит?

Я правда ему небезразлична.

Мысли скачут. От хороших к плохим и обратно.

_________________________________________

— Ну конечно ты ему небезразлична, что за неуверенность? Он ведь сделал тебе предложение.

— Ага…. Предложение. Какая же ты глупенькая? А где цветы, где было кольцо, когда он делал тебе предложение?

— Бред какой-то… К чему все эти условности?

— Да Сагеев звал тебя встречаться с большим рвением… Он хотя бы сделал это при многотысячной арене. И цветы там были!

— Сгинь! Яр тоже купил цветы… Сегодня!

— Он купил их твоей тете за знакомство, а тебе какие-то желтые пионы на сдачу!

— Это что же за сдача такая? По стоимости пионов? — добрые мысли возмущаются.

— Будь с ним осторожна, Александра. Он богатый, хитрый жук Мажоришка, который мог бы встречаться с любой девчонкой…

— Сгинь! Мой муж — Ярослав Загорский — очень сложный и загадочный человек, который по какой-то причине выбрал меня. Да, у него есть друзья: тот же Авдеев с женой. Последняя не очень-то мне и нравится. У него есть команда…

— Он тебя предаст. Ты будешь страдать…

— …Но я… теперь будто бы ближе. Ближе всех, но все равно далеко.

____________-

Сообщение от Влады: «В смысле вы ещё не спали? Ты сейчас шутишь, Саш?»

Закусив нижнюю губу, трудно вздыхаю.

Сложно таким делиться, но я запуталась. Мне нужен «звонок другу». А кроме Владки спросить и не у кого. Не Борису Сергеевичу ведь по такому поводу звонить?

«Здравствуйте, Борис Сергеевич! Мы с вашим сыном поженились, но он отказывается сделать меня женщиной. Не подскажете, где надо нажать, чтобы он исправился?»

Смешно…

Пялюсь в экран телефона.

«Да, у нас пока ничего не было…» — с досадой печатаю.

«Ты что, Золотая? Как главный кубок Лиги? Не даешься Загорскому?»

«Если бы…»

«Только не говори, что у него маленький член… Я буду разочарована…»

«У него не маленький член…». Вспоминаю вчерашнюю ночь, когда Яр скинул с себя одеяло, чтобы меня смутить, и страшно злюсь. «Разочаруешься? Что за бурная реакция на член моего мужа?»

«Да я за тебя переживаю. Маленький член только в одном случае хорошо. Если это клитор…» — жонглирует ржущими смайлами.

Закатываю глаза.

«Погоди»…

Я отворяю дверь ванной комнаты и, прижав к груди телефон, прислушиваюсь к тихому разговору, доносящемуся из кухни. На фоне него уютно гудит кипящий чайник и работает бойлер.

— Шах… и мат, — воодушевленно говорит Папуля. — Расставляй, Ярослав! Мои — белые.

— Да отпустишь ты человека спать или нет? — ворчит на него Мамуля.

— Я просто не в форме… — воодушевленно оправдывается Яр. — И спать ещё не хочу, не беспокойтесь. Надо отыграться…

Проигрывать он не любит, чего уж там.

Я мечтательно улыбаюсь, вспоминая невероятную теплую атмосферу за сегодняшним ужином и то, как Папуле понравился Ярослав. До последнего боялась — он узнает, но нет. Хоккей никогда его не интересовал, и сына Бориса Сергеевича они с Мамулей не знают.

На вопрос «Чем занимаешься?» Загорский не стал врать и прямо признался, что он студент и спортсмен. Учится в одном университете со мной, старшекурсник. Они немного пообщались про игру, а потом окончательно свернули тему.

Я, признаюсь, бесконечно смущалась и краснела, а Яр поддерживал. До души компании ему далеко, но подвижки есть.

Я ведь только сегодня до конца осознала, почему образ Тайги не привлекал меня до этой зимы. Он… слишком мрачный. От таких обычно держишься подальше и я держалась. Хотя интерес был.

— Е2-Е4 — комментирует Папуля. — С5? Сицилианская защита, значит?

— Я в этом так не разбираюсь… — усмехается Яр. — Знал бы, что вы профессионал, играть бы не сунулся.

— Да я ещё в школе занимался, потом и не вспоминал. Сейчас вот видишь… инвалид. Жизнь поменялась за пару месяцев, обездвижила.

— А врачи что говорят?

— А что они скажут? Все нервы… Паралич… Дорога от мозга к конечностям нарушена. Ничего не поделаешь.

— Случаи бывают разные. У моего лучшего друга заболело колено. Все предрекали конец спортивной карьеры, а один врач решился сделать операцию. Сейчас он восстанавливается, но уже ясно, что все будет хорошо.

— Бывает, наверное, чего уж. Давай оставим эту тему, тем более, что вот тебе шах… и мат!

— Как вы это делаете? — с искренним удивлением возмущается Яр и я закрываю дверь поплотнее, чтобы задвинуть щеколду.

Последнее, что слышу — командный голос Мамули:

— Давайте ложиться спать.

Опускаюсь на край ванны.

«Так что там?» — пишу Владке.

«Ты ему говорила, что девственница?» — тут же отвечает она.

«Да…»

Боже.

И правда?

Зачем я призналась?

«Не надо было… Мужчины такое не любят, Сашка».

«А я откуда знала? На них ведь не написано!»

«Теперь знаешь. Тебе надо его расшевелить, показать ему, что ты не боишься»

«Но как это сделать?»

«Надо, чтобы он посмотрел на тебя под другим углом… И в идеале — приревновал! Это же природа… Самка достается другому самцу. Р-р-р… Это точно его заденет»

«Ну… с первым проблем не будет, — смотрю в зеркало и совершаю пару оборотов.

Неужели я и правда решусь на такое?

«А вот второе…»

«Придумай что-нибудь! Я в тебя верю! Все, я спать! Жду отчет завтра!»

«Пока… И спасибо, Влада».

Я долго смотрю на горящий экран.

Внутренности плавятся от нешуточного азарта и нарастающего предвкушения. Я никогда ещё не планировала сделать что-то настолько же дерзкое, но сейчас решаюсь… и печатаю ещё одно сообщение.

На этот раз Ратмиру.

Накинув обычный, хлопковый халат, выхожу из ванной с телефоном и прислушиваюсь к тишине. Дверь в спальню родителей плотно прикрыта.

— Я думал, ты уже не вернешься! — ворчит Загорский с пола, потирая свое бронзовое плечо и забрасывая обе руки за голову.

— А я вернулась, — скромно отвечаю.

Ови приветливо машет хвостиком.

Уловив в темно-зеленых глазах Ярослава искреннее желание поспать, страшно злюсь. Откормила его на свою голову. Вчера он был голодным, поэтому долго не мог уснуть.

Сегодня мне пришлось пойти на хитрость.

Помимо цветочного магазина мы заехали в пиццерию и взяли пиццу на ужин. И пускай Мамуля долго ругала нас за лишние траты — я была спокойна — никто не обвинил Ярослава в том, что он брезгует едой за столом.

— Давай спать! — Загорский сонно говорит, а я все-таки решаюсь.

— Конечно. Спать!

Скинув халат, отправляю его на крючок, и дефилирую до расправленного дивана в любимых «книжных» трусах Тайги и белой маечке на узких бретелях.

Атмосфера в комнате сменяется. Становится более тягучей. Будто плавится. Телефон в кармане вовремя дзынькает, и мне приходится вернуться к двери.

— Прости. — оборачиваюсь к Яру с легкой улыбкой. — Спокойной ночи.

Мрачный взгляд прицельно следит за моим лицом. Грудная клетка мерно, медленно-медленно вздымается.

— С собой заберу, — бормочу и устраиваюсь на диване.

Ратмир практически сразу ещё раз отвечает.

Пишет что-то невпопад. Задает вопросы, говорит о себе. Я легко отвечаю и намеренно очень миленько улыбаюсь в экран. До заболевших щек. Иногда замираю, чтобы послушать спит ли Загорский, но в такие моменты больше ощущаю свое сбивчивое дыхание.

Телефон ещё раз вибрирует.

Только собираюсь ответить, как Тайга не выдерживает:

— Ты с кем?

— А что? — перевожу на него ангельский взгляд. — Мешаю тебе?

— Не мешаешь, — сгибает одну ногу в колене и поправляет одеяло.

— Спим! — убираю телефон под подушку и снова достаю в течение минуты.

— Да твою мать. Кому ты там улыбаешься, я спрашиваю? — он ещё раз ворчит в тишине, а я морщусь.

Как грубо, Ярослав Загорский!

— Скажи мне…

— Это.… Ратмир. — говорю, не переставая печатать.

— Блядь… Сагеев? Пошли его на три веселых! — тут же указывает мне, что делать и накрывает рукой пах поверх одеяла.

Его тело, как и мое, бьет мелкая дрожь.

Что это как не магия? Я не знаю…

— Послать его? И зачем мне это делать? — искренне недоумеваю и смотрю вниз.

На него.

— Потому что я твой муж!

— Муж? — я скромно улыбаюсь и, утопая в плотной ауре опасности, скидываю с себя одеяло. Горячую после ванны кожу окутывает холод и стягивает от напряжения. — А если ты муж, может сделаешь что-нибудь с этим?

Я… впервые чувствую, как воздух в помещении меняется. И это вовсе не потому, что в какой-то момент организм со всей силы подает сигналы «sos». Дышать нечем, клиника — но не поэтому. Воздух становится похожим на мед. Такой же тягучий, липкий и противный. А я ненавижу мед.

Но мне очень нравится Яр.

— Хочешь, чтобы я сделал с этим что-то сейчас?

— Ты слышал… — отвожу взгляд, боясь смотреть на него.

— Хочешь вот так? Здесь? Сейчас.

— А ты всегда с первого раза не понимаешь?

— Пиздец тебе…

Он резко поднимается и с мрачной решимостью идет к двери. Я пытаюсь раздышаться, глядя на то, как в неясном свете переливаются тугие мышцы на спине, и не верю в собственную глупость. Зачем я это сделала?

Руки трясутся.

Поняв, что дверь не закрывается, Загорский смотрит на полку с моими вещами, хватает старую ракетку и фиксирует ей дверную ручку так, что с обратной стороны дверь не откроешь. Пластик хлипкий — при резком толчке надолго его не хватит, но это своего рода выстрел в воздух, чтобы встрепенуться.

— Иди сюда… — наступает.

— Прямо сейчас? — возвращаю ему колко.

_________

Господи, что я творю?

_________

Я дрожу все телом, но подтягиваюсь и упираюсь коленями в диван. Попадаю в контратаку, о которой в Лиге ходят легенды. Контратаку под названием «Ярослав Загорский».

И это похоже на вихрь.

Его руки крепко сжимают мою талию и припечатывают к твердому прессу. Я слишком напугана и смущена, чтобы смотреть ниже пояса, но не почувствовать то, насколько Яр возбужден, невозможно. Надо быть полной идиоткой.

Прислушиваюсь к себе…

Я тоже его хочу? Да?

Эта удушающая волна в груди и то, как схватывает дыхание? Как часто бьется сердце?

Как мир кружится перед глазами, а мне хочется тереться обо все его выступы и пораниться об острый, как лезвие, взгляд?

Это все оно?

Или… что-то большее?

— Ммм… Яр… — реагирую на мощный захват ягодиц мужскими ладонями и подаюсь к нему.

Обнимаю широкий затылок, ласково разминая шею.

Загорский действует грубовато и топорно. По-мужски. Без ласки и сантиментов. Одновременно сжимает и гладит меня всю. Каждый миллиметр, каждый штрих, все детали.

Оставляет горячие поцелуи ожогами на моей коже, будто пьет с нее и не может напиться, а потом прижимается губами к моим раскрытым губам и увлекает нас обоих долгим, пьянящим поцелуем. Пытаюсь не потеряться в сплетении наших языков и в том, как сильная ладонь сдвигает резинку трусов и гладит мои ягодицы уже под ними.

Вернее, сначала это только ягодицы, но наглые пальцы уверенно захватывают кожу все ниже, оттягивают ее и играются. Будто бы случайно касаются чувствительной развилки, а потом проваливаются в меня и уже не скрываясь ласкают между ног.

Я доверчиво целую мужественные губы и запрокидываю голову к потолку от смеси удовольствия и стыда, концентрация которых растет каждую секунду.

Он такой теплый.

Мой муж.

Твердый.

Красивый просто невероятно…

Я в раздрае. Вот что мне с ним делать? С его тяжелым характером и тайнами?

С тем, как он на меня действует? Как я просто физически не могу снова зайти за ту черту, где мы всего лишь знакомые?

Практически не двигаюсь, а Яр делает со мной все, что хочет. Впрочем, он всегда так делает. Это один из его жизненных принципов.

Поцелуи со рваным дыханием.

Поцелуи с тихими стонами.

Влажные от слюны и такие сумасшедшие.

— А ты, оказывается, горячая, Учебник… — хрипит Яр на ухо.

— Вся в тебя…

— И мокрая. Пиздец какая мокрая… — пальцы предательски скользят.

Мозг пропускает электрический ток. Это и приятно, и отрезвляет.

— Плохая девочка… — Яр хрипит, зацеловывая шею.

Мои щеки заливаются румянцем.

Глаза распахиваются.

Плохая? Это потому, что сама себя предложила?

Черт.

Стыд взрывной волной проникает под кожу. Паника нарастает с тем, как касания становятся откровеннее, а Яр — одержимым. Сексом, похотью, мной. Всем вместе.

Толчок.

Он роняет меня на диван и опускается сверху, усиливая внутреннюю истерику до предела и не замечая этого. Разводит мои ноги, смотрит. Только потом склоняется, спускает лямки топа и поочередно ласкает груди, сжимает их, снова заставляя меня смущаться.

Одновременно с этим второй рукой освобождает член.

Я чувствую его упругость на внутренней стороне бедра, ощущаю размер, бархатистость и мои розовые очки разбиваются. Мир, который только что кружился, рушится с тревогой.

Рушится.

_________

Зачем я все это начала?

Зачем разбудила этого зверя?

_________

— Боже… нет… Яр… Нет… — шепчу и пытаюсь вырваться, но он не слышит.

Слишком поглощен тем, что целует мою грудь и живот. Его бедра толкаются в меня. Даже через белье я все ощущаю. И ещё сильнее понимаю, что поторопилась.

Мне нужно больше вовлеченности. Прелюдий.

Я так не могу.

Так по-животному… Мерзко…

_________

Я не хочу… не так…

_________

— Яр… — я выкрикиваю и пытаюсь отстраниться.

_________

Родители за стенкой…

Какой стыд.

_________

— Яр…. - шепчу тихо, чувствуя его руку у себя между ног. В трусах. — Пожалуйста, Яр…

_________

Пожалуйста.

Я не так все представляла.

В моих мечтах все было милым и романтичным, а сейчас все по-другому.

Горячий, пугающий размером член, мои выделения, не похожий ни на что спертый запах, который раньше я не встречала.

Запах секса.

А я не плохая девчонка, вовсе не плохая…

_________

— Ярик, прости, пожалуйста, — хватаю его за предплечья и рву кожу ногтями. — Пожалуйста…

— Что? — он оживает.

Поднимает голову и смотрит.

Взгляд с поволокой.

Губы красные и влажные.

Щетина, делающая его старше…

Боже…

— Я не хочу… — качаю головой. — Я… прости меня.

— Не хочешь? — его глаза опасно сверкают, а челюсти сжимаются. — Ты издеваешься?

Я всё ещё напугана, потому что в этих глазах нет ни грамма адекватности. Состояние аффекта, в котором люди совершают гораздо более худшие вещи, чем трахнуть предложившую себя девчонку. Тем более жену. Я сама дала ему все карты в руки.

Сама.

А теперь… перед выигрышем… дав почувствовать сладкий вкус победы… забираю.

— Пожалуйста… — прошу ещё раз, сглатывая ком. Кусаю губы. — Я не хочу… Давай потом… Не здесь…

— Блядь… — он злится и грубовато хватает меня за подбородок. — Ты больная, скажи мне?

— Пожалуйста… — повторяю.

_________

Пожалуйста…

Не дай мне в тебе разочароваться.

_________

— Ненормальная, — зло поправляет трусы, насколько это возможно. Его эрекцию трудно сдержать куском ткани. — Не хочешь, значит?

Но ответить больше не дает.

Яр закрывает мой рот ладонью, прижимается и… возобновляет движения бедрами. Вбивается в меня с чертовым мракобесием в болотных глазах, выколачивая из меня всякий стыд и возвращая головокружение.

Спустя несколько минут я готова. Рассыпаюсь и разлагаюсь под ним. Теряю какое-либо желание сопротивляться и вновь обхватываю стальные бицепсы.

Кожу печет.

Мою и его.

Внизу живота плотная, огненная масса.

Ноги сами собой раскрываются, тело становится податливым. Чувствительным. Похожим на глину.

— Так ты хотела? — цедит Загорский на ухо, не сбиваясь с ритма. — Так?

— Яр.… - судорожно прикрываю глаза и вздрагиваю от накатывающего удовольствия. — Боже…

Меня ведет. Это непроизвольно.

Приятно очень.

Даже словами не объяснить как. Это надо почувствовать и прожить. Всего на пару секунд кажется, что душа отлетает.

Я ловлю губами воздух и не сразу понимаю, почему становится холодно. Соединяю колени, сажусь и подтягиваю их к груди, пока Загорский отжимается от пола на кулаках.

Завороженно слежу за тем, как напрягаются вены на шее и на руках. Сбиваюсь со счета на тридцати трех… Не в состоянии думать. А он все продолжает. Раз за разом опускает корпус к полу.

— Яр, пожалуйста, перестань… — шепотом прошу.

С его лица стекает пот, кожа покраснела, мышцы задеревенели.

Наконец, Загорский поднимается, отворачивается и молча идет к своему рюкзаку. Прежде чем лечь спать, без всяких стеснений меняет боксеры на чистые.

В комнате становится темно и тихо. Только Ови посапывает во сне.

Я опускаю голову на подушку и с ужасом гоняю мысли о том, что будет утром…

Спустя неделю

— Потребительная стоимость — это свойство товара удовлетворять ту или иную потребность человека. — отвечаю с листа.

Я готовилась к зачету три дня. Пока все идет хорошо.

— Потребительные стоимости образуют вещественное содержание богатства общества. Следует различать категории «потребительная стоимость» и «полезность»…

Константин Афанасьевич смотрит слишком одобрительно и, махнув мне рукой, тянется к зачетке.

Охх… Кажется, все прекрасно!

— Выправилась к окончанию семестра, Золотая. Вошла в колею. Молодец. Зачет. В следующем семестре будь собраннее. Не забывай — у нас экзамен. Слышал, ты мечтаешь о переводе на бюджет?

— Да. — я трясу головой.

— Сложно будет, но у тебя все шансы, девочка.

— Спасибо, Константин Афанасьевич! — я расцветаю и забираю зачетку.

Подхватив рюкзак с парты, подмигиваю Владке и выбегаю из аудитории. Открываю, смотрю на «зачтено», выведенное корявым почерком и задираю подбородок к потолку.

Впервые за неделю улыбаюсь.

Вот оно — счастье!

Как же хорошо, что я приняла решение больше не думать о Ярославе и заперла все воспоминания о той ночи под амбарный звонок.

Тем же утром, после случившегося, а вернее… не случившегося, мы приняли совместное решение уехать из Солнечногорска. Видит Бог — я очень хотела, чтобы мой город как-то смягчил Загорского. Сделал его человечнее.

Я… хотела отдать этому придурку свою нежность.

Свою… любовь.

Я… больше ни капельки этого не хочу. Правда устала.

Чтобы не терять время, готовлюсь к завтрашнему семинару, сидя на подоконнике. Спустя час Владка выбегает из аудитории и бросается ко мне.

— Сдала? — прячу учебник в рюкзак и закрываю его на замок.

— Сдала! Сдала! Не все так гладко, как у тебя, конечно! Но сдала же…

— Конечно. Ты молодец. — спрыгиваю на пол и поправляю серую юбку. На зачет у нас принято одеваться строго.

Мы спускаемся на первый этаж и идем в столовую, где делимся впечатлениями. Пока я помешиваю чай, Владка снова принимается за старое.

— Так и не расскажешь мне? — обиженно спрашивает. — Что там у вас вышло с Загорским? По фанке передали…

— По чему?

— «По фанке» — это чатик такой, для болельщиков. В общем, он переехал на базу и с ночи до утра тренируется перед матчем с москвичами.

— Молодец.

— А на матч-то пойдешь? Там весь город будет…

— Нет. — отпиваю чай.

— Ого. Видимо, что-то серьёзное произошло.… - Владка смотрит на меня выжидающе. — А то бы рассказала. Может быть, я бы посоветовала чего…

— Не надо, — опускаю столовский стакан на стол так громко, что очередь у прилавка оборачивается. — Пожалуйста, я теперь сама, Влада. Да и некогда мне. У меня… — смотрю на часы. — Репетиция.

— А я и забыла, что ты у нас теперь не только теннистка, но и черлидерша.

Это правда.

Чтобы занять себя до предела и не думать о плохом, я приняла предложение Миланы Леонидовой и вошла в состав группы поддержки университетской мужской сборной по баскетболу. Девчонки мне понравились, дружные, веселые, классно двигаются. Мне так точно не помешает, да и тренер по теннису давно советует развивать пластичность с помощью танцев.

— Золотая! — слышу голос Жозефины, от которого содрогаются стены.

Замираю, как вкопанная посреди коридора.

— Что ты бегаешь от меня?

Разворачиваюсь и откашливаюсь.

— Я не бегаю, — тянусь к рюкзаку. — Вот ваша футболка! — достаю купленную на «Авито» реплику. — Только автограф я пока не поставила.

— Не поставила? — злится и втаптывает каблуки в каменный пол.

— У Тайги… м-м-м… заболевание.

— Заболевание? — смотрит поверх очков.

— Инфекционное. Чешется…

— Хм… Чешется? Он ведь ходит в университет.

— Большие деньги творят чудеса, — развожу руки в стороны и пугающе над ней нависаю. — Очень заразное… Если вы не боитесь — можете, конечно, сами его попросить, но советую вооружиться… хотя бы маской.

— Ладно, — забирает футболку, а я с легкой душой спешу в здание спорткомплекса.

Танцы мне нравятся.

Эту энергию важно прочувствовать, отдаться ей полностью и прожить. И почему я раньше ими не занималась?

Надо признаться, та ночь с Яром пробудила во мне что-то женское. Какую-то часть, что крепко спала. Я стала ощущать свою привлекательность. Свою силу. Замечать, как смотрят на меня однокурсники и даже… старшекурсники.

Не скажу, что мне это нравится, но и понять, как могла этого всего не видеть и скрываться за учебниками — не могу.

Единственное, что меня смущает, как будущую черлидершу — костюмы. Вот, к примеру, сегодня. Низ — черный купальник. Ноги и пятая точка в нем почти полностью открыты. Верх — короткая толстовка с кричащими, яркими надписями.

На всех девчонках одинаковые высокие белые носки и модные кроссовки.

— Ты быстро влилась! — хвалит Милана в конце тренировки. — Можно брать тебя на выступления.

— Так быстро? — я переживательно кусаю губы.

Леонидова машет баскетболистам, которые начинают тренировку сразу после нас, и успокаивает меня:

— Не беспокойся. Матчей до Нового года не будет. Будем выступать на новогоднем празднике для спортсменов университета. Я скину тебе дату и время, и тренировки теперь лучше не пропускать.

— Я и не собиралась. Спасибо! — благодарю ее.

Дальше несусь на теннис.

Жизнь — очень интересная штука. Если много грустить, кажется, что останавливается. Но как только делаешь над собой усилие и выходишь на улицу, замечаешь минимум сто причин улыбаться и двигаться дальше.

На университетской стоянке обнаруживаю поджидающего у моего автомобиля Сагеева. Сначала замедляю шаг, а потом восстанавливаю скорость. Чувствую внутреннюю уверенность, от которой под подошвой лакированных ботинок трескается снег.

— Привет, Саш… Не могу до тебя дозвониться. — Ратмир смотрит на меня с интересом и тянется, чтобы поцеловать, но я делаю шаг назад.

- Я тебя заблокировала. — отвечаю со спокойствием удава, прохожу мимо и забрасываю сумку на сидение.

— И почему же я впал в немилость?

Мимо нас проносится автомобиль. Мне не надо смотреть на того, кто за рулем, чтобы узнать в этом человеке собственного мужа. Правда, Сагеев об этом статусе не знает. Провожает зеленый «Танк» глазами, пока Загорский паркует его на другой стороне — прямо напротив моего «Жука».

— Так в чем я провинился?

— Послушай, Ратмир… — открываю дверь и держусь за нее, чтобы ощущать опору. — Я не знаю, какие у вас счеты с Загорским, но меня впутывать не надо. Решайте между собой.

— При чем тут Загорский?

Я пожимаю плечами.

— Предложить тебе встречаться — полностью моя инициатива, и она никак не связана с Загорским.

— Значит, мне показалось. В любом случае я хочу, чтобы все от меня отстали.

— Саш… — зовет, но я не слушаю.

Сажусь в машину и захлопываю дверь.

Пока прогрева двигатель, набираюсь смелости и с вызовом смотрю в лобовое стекло автомобиля напротив. Загорский выходить не торопится. Откинувшись на спинку кресла, внимательно смотрит на меня.

Тело ломит от боли и одновременной злости на него.

Хорошо, что нас больше ничего не держит…

Ови остался в Солнечногорске. Было принято решение, что операцию ему сделают в нашей клинике. Расставаться было сложно…. Я намертво прикипела и к собаке, и к ее жестокосердечному хозяину.

И сейчас я сильно скучаю, но вывернуть душу и показать себя слабой не имею права. Поэтому, потеряв всякий интерес к машине напротив, поправляю прическу.

Выжимаю газ и выворачиваю руль.

А спустя сто метров останавливаюсь и падаю на него со слезами…

С каждым днем мне становится легче, тем более мы с Яром больше не видимся. Даже так, как на парковке — урывками — не получается. Он, по слухам из фанки усиленно готовится к играм, доводя себя до изнеможения на льду.

Я закрываю сессию на отлично, репетирую и тренируюсь.

От такой активной жизни за две недели с талии и бедер слетают почти два килограмма, и я обновляю гардероб, на этот раз отдавая предпочтение мини-юбкам и легкомысленным коротким кофточкам.

— Правильно, Сашка! — бодро поддерживает Владка. — Хватит скрывать потрясную фигуру за джинсами и свитерками. Вообще, я тут подумала: у тебя ведь сейчас прайм-эра.

— Это что ещё такое? — спрашиваю, расплачиваясь на кассе.

— А это слово такое новомодное. Им сейчас все блогеры пользуются. Типа расцвет красоты и максимальная реализация твоего потенциала. — красиво описывает.

— Ну хорошо. Пусть будет прайм-эра. Мне нравится.

И я начинаю подготовку к Новому году.

Покупаю всем небольшие подарочки со смыслом и договариваюсь, что сам праздник приеду отмечать к Владке. Она, кажется, успокаивается и больше не стесняется познакомить меня с родителями и пригласить домой.

Борис Сергеевич задерживается в Таджикистане до выдачи документов. Выезд исключен, но его помощники обещают, что в январе все наконец-то решится.

Он звонит мне исправно. Через день. Уточняет как я себя чувствую, чем занимаюсь, спрашивает про учебу. Про Мальдивы больше не заикается — вот это вообще прекрасно, а не то я могу умереть от неловкости.

Ови чувствует себя отлично. Операцию сделают сразу после Нового года. Могли бы и до, но в ветклинике катастрофически не хватает рук. Несколько докторов ушли к нашим прямым конкурентам. Там, по их словам, зарплата интереснее и условия лучше — все это за счет того, что цены на услуги в два раза выше, а Мамуля категорически против удорожания.

В этом моменте я снова чувствую укол совести.

Как я могла так легко изменить направление своей жизни? Загорский только пальчиком поманил — я про все забыла.

Ещё и сама себя предложила… Стыдно-то как.

Когда думаю об этом или вспоминаю ту ночь, каждый раз полностью сгораю. До горстки пепла. Вся. Клянусь.

Музыку в зале ещё не включили, но пол уже дрожит от долгого ожидания. Сжимаю ярко-розовые помпоны в руках и ловлю свое отражение в одном из зеркал. Помимо того, что на мне тот самый костюм — с черным слитным купальником и короткой толстовкой, ноги и ягодицы пришлось намазать специальной блестящей пудрой, чтобы быть как все.

В спортивном комплексе, кажется, собрался весь университет. В первую очередь, спортсмены: хоккеисты, пловцы, баскетболисты, легкоатлеты, тренеры. Ещё куча зевак и конечно же деканат. Все шумят, смеются, снимают смешные рилсы, кто-то пьет сок из пластикового стаканчика и болтает с соседом.

А я ищу только одного. Это неистребимо.

Загорского нахожу почти сразу.

Он сидит в пятом ряду, по центру, в черном свитере и джинсах. С руками, сцепленными перед собой. Мужественное лицо кажется спокойным и уверенным. Взгляд не блуждает по залу, не цепляется за праздничные огни или знакомых, не задерживается на сцене.

Хотя… в какой-то момент Яр неожиданно смотрит прямо на меня. Будто чувствует, потому что знать наверняка он не может.

Сердце делает кувырок, и я резко отворачиваюсь.

— Саша, ты чего побледнела? — шепчет Милана, наша капитан. — Не вздумай падать до поддержки. Только по моей команде.

— Все нормально, Мил.

— Точно? — она заботливо поправляет прядь у моего виска.

Стоило огромного труда затолкать упрямые кудряшки под специальную сетку.

— Да точно.

— А где у нас Ларионова? — капитанша отвлекается на других. Кто-то невнятно отвечает. — Что значит опаздывает? Это несерьёзно! Мы не можем так рисковать. Саш?

— Да.

— Ты после Ларионовой у нас самая легонькая. На заключительную поддержку заходишь последней. Будешь звездочкой на елке.

— Я? — вот теперь начинаю волноваться.

Это слишком ответственно и… слишком высоко.

— У тебя все получится, — Мила смеётся и сжимает мои плечи. — Смотри на меня. Сейчас ты лицо нашей команды и Университета. Помни, как мы учили: всегда улыбаешься, держишь плечи прямыми, а спину ровной. Ты справишься.

Я киваю уже увереннее.

— Девочки, готовность! — командует ведущий.

Я сжимаю помпоны.

— А сейчас наш праздничный вечер продолжает группа поддержки университета!

Зал взрывается аплодисментами, но наша композиция начинается обрывая их. Звонкая, заводная, с трелью колокольчиков поверх тяжелого баса.

Свет бьет мне в лицо так сильно, что на секунду слепну.

Потом делаю первые шаги. Улыбаюсь. Мы выстраиваемся в линию, синхронно поднимаем руки, помпоны радуют зрителей неоном. Мое тело вспоминает движения раньше головы. Когда нужно сделать шаг назад, а когда толкнуть бедро в сторону — я все помню.

Зал перекрикивает музыку.

— Давай!

— Красавицы!

— Универ, вперед!

Поверх этого шума и музыки, кажется, слышу собственное сердце. Сейчас оно бьется не в груди, а в горле. Вот-вот выпрыгнет и разобьется у всех на глазах.

Я точно знаю, что Загорский смотрит и он меня узнал.

Не вижу его сейчас — софиты слишком яркие. Зал превратился в темное море лиц, но взгляд темно-зеленых глаз чувствую так же отчетливо, как если бы у меня между лопаток лежала ладонь Ярослава.

Он всегда смотрит на меня так… основательно.

Я взлетаю в первом прыжке, приземляюсь мягко, почти без звука. Улыбка приклеена на лице, хотя внутренности дрожат.

Все идет своим чередом. Как и договаривались захожу на заключительную поддержку последней. Две девчонки подхватывают меня под бедра, я отталкиваюсь и оказываюсь наверху.

На секунду зал раскрывается передо мной целиком.

И я вижу его…

Ярослав сидит все там же, не двигаясь. Остальные вокруг улыбаются, обмениваются впечатлениями, кто-то снимает нас на камеру телефона, а Загорский смотрит только на меня.

Безотрывно и внимательно. А ещё как-то агрессивно. Это чувствуется в том, как сжаты его челюсти и блестят глаза.

От этого почти сбиваюсь.

— Саша, блин! — тихо шипит Милана снизу.

Ловлю ритм и успеваю закончить движение вовремя, а с последним аккордом бросаю помпоны в воздух. Зал взрывается аплодисментами, а я внутри рассыпаюсь…

Девочки сияют, на лице Миланы нарисована крайняя степень облегчения. Ведущий благодарит, подбирая красивые эпитеты про энергию и красоту, а потом продолжает праздник списком побед уходящего года.

Я кланяюсь вместе со всеми и снова ищу Ярослава в зале.

Место оказывается пустым. И у меня внутри — становится пусто.

Я остаюсь на сцене под светом прожекторов, среди аплодисментов, с приклеенной улыбкой на лице, и мне кажется, что никто и никогда не был таким одиноким, как я в эту минуту.

— Саша, ты была огонь! Ты видела, как зал смотрел? — поддерживает Милана в гримерной, где царит радостный хаос.

Я киваю, хотя видела только одного зрителя.

И он ушел….

— Спасибо.

Девочки обнимаются, смеются, обсуждают выступление. Кто-то забыл движения во втором блоке, переживает, но обвиняющих нет.

Я отворачиваюсь к зеркалу и делаю вид, что поправляю волосы. В отражении вижу себя. Блестящую, нарядную, как никогда красивую девчонку с яркой помадой и глазами, в которых стоят слёзы.

Мне ведь всего девятнадцать. И я как бы замужем. Правда, в нашем браке с Загорским правила не знаю только я.

— Александра? — раздается мужской голос за спиной.

Я оборачиваюсь.

В дверях стоит высокий парень в темно-зеленой университетской толстовке. Широкие плечи, светлые волосы, улыбка уверенная, но, в отличие от некоторых, совсем не наглая.

Я видела его раньше. В коридорах главного корпуса.

Сложно не заметить парня с таким ростом.

— Я? — удивлюсь.

— Меня зовут Артем. Из баскетбольной команды.

— Я помню, — очень вежливо вру.

Он улыбается шире.

— Ты классно выступила. Особенно момент с поддержкой. Выше кольца взлетела… Я занервничал.

— Было немного страшно. — признаюсь.

— Ты хорошо держалась.

— Спасибо…

Я замолкаю, не понимая, о чем нам вообще общаться, но Артем быстро снимает с повестки и этот вопрос:

— У нас после официальной части вечеринка в малом зале. Собираются все команды, музыка, банкет, все как положено.

— Я не знала.

— Составишь мне компанию?

Тайга

Выхватив куртку из рук гардеробщицы, несусь к двери, словно за мной гонятся тысяча чертей. Не меньше. Пульс шарашит по вискам, а кровь вскипает в венах, образовывая шипящую пену.

Ебал я эти качели, Спорткомплекс, университет и город.

Как и Новый год — в целом.

Теперь до выхода «Родины» в плей-офф с базы вообще ни ногой.

На хрен.

Преодолевая сугробы из выпавшего за вечер снега, решаю забить на шапку и оставляю ее в кармане. Так голова яснее будет. Ясная голова — уже победа.

— Загорский! — слышу глухой вскрик.

Оборачиваюсь и чертыхаюсь про себя.

Жозефина.

Тебе то что?

Молча наблюдаю, как она гребет по снегу ко мне. В платке и длинной шубе.

— Ярослав, добрый вечер! — улыбается и светится, будто новогодняя гирлянда.

При этом останавливается в трех метрах.

Маленькая как собачонка. И пялится на меня всегда так же. Заискивающе.

Смешная.

— Добрый.… - киваю, забрасывая руки в карманы.

— А ты как здесь, Ярослав? — подозрительно спрашивает.

С какой-то жалостью.

— Я? Здесь учусь. — киваю в сторону универа.

Она вообще в курсе?

— Это я знаю… — смущается и запинается. — А сегодня зачем?

— Сказали — всем быть на празднике для спортсменов, я приехал. В обязаловку же.

Смотрит на меня подозрительно.

Будто я ей денег должен, но этому даже рада.

— А ты разве уже выздоровел?

— Выздоровел? — хмуро спрашиваю.

Пьяная она, что ли?

— Мне Золотая все рассказала…

— Золотая? — прищуриваюсь.

Сердце пропускает удар.

Пожаловалась на меня, значит?

Я этого ждал — врать не буду. Каждый день ждал, что позвонит разгневанный отец или Иван Сергеевич выступит в защиту дочери. Это было бы логично.

— Рассказала, что ты… заразный, — договаривает почти шепотом.

— Я? — не сдерживаю улыбку. — Я заразный?

— Ты давай лечись, Ярослав! — дает напутствие Жозефина и делает шаг назад. — А сессию мы тебе потом закроем.

— Лады! — махнув рукой, иду к машине.

Подфартило. Ну спасибо, Учебник!

Наша база встречает меня холодным светом уличных фонарей и полутемными, стеклянными дверями. На парковке почти пусто — все разъехались по домам после вечерней тренировки. Как нормальные люди разъехались.

Я глушу двигатель, но ещё пару секунд не двигаюсь с места, разгоняя мысли по углам.

На входе в раздевалку встречаю Серегу Афанасьева. Он выглядит хорошенько размятым и заряженным. На его лице снисходительная улыбка, как и положено старшаку.

— Ты как здесь? — крепко жмет руку.

— Так же, как и ты. На тренировку. — Скидываю рюкзак на скамью.

— Тренировки на сегодня закончены, Загорский.

— Только не для меня.

Афанасьев качает головой и молча наблюдает, как я избавляюсь от куртки и кофты.

— Давай завязывай с этим, Ярослав. Ноги потом ни за какие деньги не купишь, да и сердце не железное. Ты Витьку Лактионова помнишь?

— Лично знаком не был. — ослабляю ремень и снимаю кроссовки.

— А я был. Ты ведь видел — мгновенная смерть на льду в двадцать три.

— Повезло парню. Хоть не мучался.

Не оценив юмор, Сергей продолжает:

— Поэтому зря себя загоняешь. Это молодость все и дурость. Потом, конечно, пройдет. Если доживешь… А тебя, слышал, усиленно в НХЛ сватают. Ты у нас девица на выданье. Береги себя…

— Не возьмут. Я заразный. Но спасибо за беспокойство, — ворчу сквозь зубы и иду в сушилку, а когда возвращаюсь в раздевалке никого.

Переодевшись, ступаю на лед и мир сразу становится проще.

Уже на третьем круге не слышу ничего, кроме собственного дыхания и скрипа лезвий.

Отпускает.

Хоккей успокаивает и принимает меня любым, поэтому долгое время остается самым любимым, что есть на этом свете. Здесь не надо заслуживать чью-то любовь или казаться лучше, чем ты есть. Хоккей честный. Много работаешь, вкладываешься в свое тело — получаешь результат.

Я разгоняюсь, затем бросаю шайбы по пустым воротам. Одну за одной.

Плечо начинает ныть, лодыжки горят, дыхание тяжелеет. Пот стекает по вискам, а под защитой становится жарко. Добиваю себя до изнеможения, устроив легкую пробежку в зале.

По дороге в корпус хочется свернуть в сторону столовой, но в моменте усталость накатывает сильнее, чем голод. Тем более что на столе меня дожидается поднос с остывшим ужином.

Желудок предательски скручивает.

Валя постаралась… Валентина Петровна, если быть вежливым, но так ее не зовет никто, кроме руководства клуба. Невысокая, круглолицая, крупная. С золотыми руками, грубыми выражениями и таким взглядом, от которого мы, борзые малолетние пацаны, всегда становились приличными пай-мальчиками.

Ужинаю в полной тишине, а потом принимаю душ и, скинув покрывало на пол, валюсь на кровать.

Глаза привыкают к темноте. Сон долго не идет, хотя эти две недели я отрубался моментально, едва коснувшись головой подушки. Отчасти это связано с тем, что сердце привыкает к нагрузкам. Даже к таким адовым.

С силой зажмуриваюсь и медленно дышу.

Тело от запредельных нагрузок дрожит, мышцы, как гири тяжелые, деревенеют, а мозг все равно крутит одни и те же картинки. Калейдоскопом.

Раз — Саша сияет в свете арены.

Два — Саша улыбается.

Три — Саша ищет глазами.… меня.

Не знаю как — но я сразу все почувствовал.

Эта женская особенность — искать в толпе и тянуться к тому, кто тебя обидел — снова страшно злит и раздражает, потому что слишком знакома мне с детства.

Мама тоже тянулась к отцу, чтобы он не творил.

Так нельзя.

Тем более, в момент близости инстинкты у Саши работают что надо — и она меня отталкивает. Как спортсмен, могу сказать: только тело — не врет, а вот чувствующее сердце — бывает.

Сон приходит рваный и неглубокий. Во всяком случае вибрация от телефона прорывается в сознание тревогой. Я тянусь к тумбочке, нащупываю телефон и прищуриваюсь, когда экран бьет в глаза.

Сообщение от Саши.

С вложением. Просматриваю сперва его.

Она стоит в ярком свете, наверное, уже после выступления, потому что макияж тот же. Немного агрессивный, обычно она так не выглядит. Мелкие кудряшки распущены по плечам, из одежды на Саше предельно короткая юбка и что-то обтягивающее сверху.

Но мое внимание привлекает не то, насколько она похудела… И даже не то, какой уверенной в себе она выглядит.

Рядом с Золотой — Сафонов.

Кажется, его зовут Артем, и он из баскетбольной сборной универа. Высокий, лицо ничем не изуродовано, уверенный в себе. Из тех, кто не мнется рядом с красивыми девушками. Он стоит к Саше чуть ближе, чем мне нравится, а часть ее волос лежит на его груди.

На их лицах легкие улыбки. Может быть, даже… интерес? На его харе — так точно.

Возвращаюсь в сообщение.

«Тут интересуются — свободна ли я? Поможешь ответить?»

Я скидываю ноги на пол и сажусь, своим весом заставляя казенную кровать противно скрипеть.

Телефон вибрирует в руке, но на этот раз сообщений нет.

Это я вибрирую…

Смотрю на Артема. На его ровную улыбку, на открытую позу, на то, как органично он смотрится рядом с ней. Без синяков под глазами, без непоняток, без внутренней грязи.

Кстати, отец Сафонова — известный в городе тренер по баскетболу. Мать — работает в детской библиотеке. Уважаемая семья по праву, а не из-за денег, замалчиваний и купленной репутации.

Я открываю клавиатуру и… Пальцы зависают.

Не знаю, чего Саша ждет, хотя вру, конечно.

Все я знаю.

Ждет, что напишу: «Ты замужем», а может быть, даже схвачу ключи, вернусь в спорткомплекс и вырву ее из лап Сафонова лично.

Я пишу медленно, будто режу без анестезии. По живому. Или то живое, что эта девочка во мне пробудила. Своей добротой, да и чистотой тоже.

«Ты очень красивая, Учебник»

«Спасибо» — отвечает она так быстро, что это отрезвляет.

Будто снова ищет меня взглядом…

Несмотря на все. Даже заразного.

«Так что мне сказать, Яр?»

Что сказать?

Печатаю одеревенелыми пальцами.

«Вы хорошо смотритесь, Саша… Он хотя бы тебе подходит…»

Перечитываю по кругу раз двадцать. Хаотично цепляясь за отговорки снести все к херам.

Многоточия выглядят слишком обнадеживающе.

Их я убираю, прежде чем нажать на кнопку «отправить».

Следующее утро начинается с двухчасовой тренировки.

— Тайга, хорош! — бьет по голове перчаткой Дава.

Тайга…

Удивительно, как мы срослись с этим вроде бы детским приколом.

Когда-то он казался мне смешным. Сейчас — до хрена точным и определяющим.

В тайге можно заблудиться и утонуть, можно замерзнуть зимой или сгореть заживо во время лесного пожара, можно кричать, и никто не услышит. И я других не слышу. Как-то так.

После того как все смываются, накатываю ещё десять кругов. Пока дыхалка позволяет и перед глазами не возникает белых пятен. Подобрав шайбу, бросаю ее в ведро у борта и выхожу со льда.

Колени, суки, ноют. Правое — особенно.

Я же делаю покер фейс, будто не замечаю.

У меня это хорошо получается. Даже лучше, чем хоккей. Не замечать боли, усталость, жену, у которой до хрена вопросов. Или их уже не осталось?

В раздевалке пахнет с потом, сыростью и «Колой». Мужики оживленные, по-хорошему злые. Вечером у нас игра, а это значит даже воздух в здании сегодня другой. Наэлектризованный, густой. Будто перед грозой.

В общем балагане не участвую. Падаю на свое место, снимаю через голову защиту и стираю пот со лба.

Втыкаю две минуты, скидываю остатки одежды в кучу и иду в душ.

Горячие капли бьют по плечам, спине и ногам, но не расслабляют ни на секунду. Настраиваю воду, чтоб была попрохладнее. Мышцы сводит судорогой. Они дрожат и зудят, словно шуганные. Это от нечеловеческой физической нагрузки.

Яйца тоже зудят. Надо бы их тоже нагрузить, но честно — так по хую. На секс, на девок, что пасутся возле арены день и ночь, на стояк.

Первоначальный план изменился, и мир сузился до одной-единственной точки — теперь моей главной цели: стать самым результативным игроком регулярного сезона лиги.

Дело в том, что со стартом плей-офф трансферное окно закроется.

Условно, начиная с лета и до января, клубы могут спокойно обмениваться игроками. С февраля — баста карапузики. Даже отец со своими связями и баснословными деньгами ничего мне не сделает.

А может, уже и в январе — вряд ли. Кто откажется от лучшего игрока регулярки в угоду бабкам?

Бабки есть у всех. Кубок — у лучших.

Вытянув ладонь, упираюсь в кафель и вытираю глаза от воды.

Удивительно, как отец, сам того не ведая, год от года заставляет меня становиться лучше.

Лет с семи он периодически выгонял меня из дома, но Болотов с мамой придумали вариант с проживанием на базе и с тех пор я прибавлял в игре быстрее, чем мои сверстники. Отец придумал этот вариант с НХЛ, чтобы выдворить из города, лишил меня самого важного, но я снова наебал систему.

Вернее, почти получилось.

На каждое его действие я нахожу противодействие.

На любой яд — противоядие.

На атаку стабильно отвечаю контратакой.

Саша — просто исключение из правил. Подножка. Контратака, которой не суждено сбыться. Я на время сложил оружие, но обязательно найду другой способ противостоять Борису Сергеевичу.

Пойду дальше. Как всегда, шел. Своей дорогой, не сбиваясь с пути.

Болотов ловит возле душевой. Окидывает подозрительным взглядом и рявкает.

— Загорский!

Я останавливаюсь и заматываю полотенце на бедрах.

— Я за него.

— Плотный завтрак. Потом отдых. До игры никаких дополнительных залов, льда, беговых дорожек, бега на улице, прогулок по парку, которые ты «так любишь», и прочего героизма.

— Ладушки. — прохожу мимо.

— Это что за ответ тренеру, твою мать? — краснеет. — Ты головой ударился?

— Так точно, Борис Сергеевич. Никакого бега, залов, льда. Усек.

— Вот так-то лучше. Тебе нужен сон, Ярослав. Еда с витаминами. Восстановление. А не попытка кому-то что-то доказать.

— Никому я ничего не доказываю.

Переодевшись в спортивное трико и футболку без рукавов, проверяю входящие сообщения и направляюсь в столовую на завтрак. Искренне радуюсь, что делаю это последним. Во всяком случае, помещение почти пустое.

Я беру поднос. Ставлю на него овсянку, яйца, брикет творога и чай.

Валя из-за раздачи смотрит на меня с ироничным прищуром.

— Чтобы кашу до конца съел. Приду — проверю.

— Ага…. Доброе утро, Валентина Заботовна.

— Доброе утро, Ярославушка.

Громко ржу, понимая, что кроме нее меня так никто и никогда больше не назовет. Мама — могла бы, но ее больше нет. Кто-то другой просто не осмелится.

Мое веселье быстро сходит на нет, потому что в столовую заходит Авдеев.

Он замечает меня сразу и приветственно поднимает руку. Я киваю и побыстрее закидываю в себя овсянку.

— Выглядишь — пиздец, — говорит он, опускаясь на стул.

Одну ногу медленно вытягивает на выдохе и убирает трость в сторону.

— И тебе привет, дружище! — отвечаю.

— Нет, серьёзно. Ты как будто всю ночь вагоны разгружал. Валя-Валентина — зовет оборачиваясь.

— Чего тебе, Мишутка?

— А Загорский вообще ещё жив? Как считаешь?

— Пациент скорее мертв, — отвечают из-за раздачи.

Следом идет хохот кухонных работников, от которого у меня сводит нижнюю челюсть.

Смотрю на Авдея неприязненно.

Все же хорошо было. На хрена он приперся?

— Болотов попросил тебя поговорить со мной, и ты решил начать с таких бездарных комплиментов? — отодвигаю пустую тарелку.

— Как ты догадался?

— А то я его не знаю…

— Почему ты не сказал, что женился, Яр? — нависает над столом с явной претензией. — Я думал, друзьям о таком сообщают в первую очередь.

— Смотря каким друзьям…

— Сука, — он усмехается и откидывается на спинку стула.

Я ем творог, почти не чувствуя кисловатого молочного вкуса, и решаю, что правда надо бы поспать перед вечерней игрой.

Ночью заснуть было трындец как сложно. Первые час-два ворочался. Честно — ждал сообщение от Саши. Совершенно не представлял, какого именно ответа от нее ожидал, но в груди предательски свербело.

Потом — напала бессонница, показавшаяся бесконечностью.

— Мы вчера Сашу твою с Сафоновым на заправке встретили. Сафонов, который баскетболист.

— Так и знал, что хоккей ей никогда не нравился. — пожимаю плечами, но Миха держит серьёзный настрой.

— Не знаешь, что они там делали?

— Вероятно, заправлялись?

— Неправильный ответ. Они там беседовали в уголочке с кофе. Очень мило…

— Пока ничего противозаконного не вижу. — Опускаю взгляд на ладонь, сжимающую ложку до побелевших костяшек.

— Да, правда… я в этих бабских штуках ничего не понимаю, а вот Анюта разглядела, что жена твоя… Пиздец.

— Что? — спрашиваю чуть громче.

— Меня до сих выносит с того, что ты не сказал нам…

— Дыши ровнее. — приступаю к чистке вареного яйца.

— Короче, Аня сказала, что Саша выглядит измученной и несчастной. Очень из-за этого расстроилась.

— У твоей жены с беременностью дар ясновидения открылся? Не знал, что твой член такой чудодейственный.

— Перестань вести себя, как идиот!

— А ты перестань указывать, как мне себя вести. — бросаю яйцо на тарелку. Пожрал, твою мать. — Ты ни хрена не знаешь.

— Может, я чего-то и не знаю, но то, как ты себя ведешь сейчас, закрывшись здесь ото всех и убивая связки, наводит лишь на одну мысль — ты прячешься оттого, что сам натворил.

— Не смеши, — хватаю чай и обжигаю горло.

— Прячешься, Яр. Мы тебя таким никогда не видели. Но самое в этом интересное, что девчонка и правда в тебя влюбилась. Ты поступил с ней мерзко. Водил ее за нос…

— Не неси бред. Она быстро найдет утешение. Вот уже и Сафонов включился. Пусть его любит… Я ей не подхожу.

Может быть, даже… у них уже что-то было, и он ей зашел? Осознание этого со сменяющимися в голове жаркими картинками бьет по нервам сильнее, чем когда бы то ни было, но Авдеев говорит то, от чего тут же зудят кулаки.

— Ты становишься похожим на своего отца, Яр!

— Что?

— С чего ты вдруг решил, что можешь указывать девушке, кого ей любить и знаешь, кто ей подходит? Что за синдром Бога?

— Заебал… — поднимаюсь и задвигаю стул.

— Это подло! Валя, рассуди нас. — забивает на мой предостерегающий взгляд. — Нам как раз нужен взрослый человек.

— Вам не взрослый нужен, а ремень. Особенно ему. — смотрит волком из-за раздачи.

Получается, все слышала?

Слишком до хрена людей знают за меня многое. Я так не привык.

— Ай да идите вы! — махнув рукой, собираюсь уходить, но Авдеев останавливает. Перегораживает путь своей тростью.

— Ладно. Не вскипай. Где ты отмечаешь Новый год, Яр?

— Какой Новый год?

— Ясно. Останешься здесь. В общем, будет скучно — приходи к нам. — тянет руку.

— Спасибо.… - крепко ее жму.

Дружба — то немногое, что я себе позволяю. Потому что для меня это равносильно команде и хоккею. А значит жизни.

— Знай, что в этом мире есть люди, которые тебя любят, Загорский.

— Милый, прекрати. Я сейчас расплачусь. — ерничаю и хлопаю его по плечу.

Иду на выход, снова ощущая боль в коленях.

— Любят несмотря на то, какой ты говнюк!

В отблеске гирлянды выбираю платье и делаю это так тщательно, будто от него зависит не одна лишь ночь, а весь предстоящий год.

Мой выбор — темное, почти графитовое. Усыпанное мелкими, мерцающими блестками, с длинными рукавами и открытой спиной. Ультракороткое. Пока застегиваю молнию сбоку, ткань холодно скользит по животу.

Ежусь, будто от промозглого, колючего ветра.

Поворачиваюсь к зеркалу и любуюсь, как платье село по фигуре. Спина оголена, но совсем не вызывающе, а скорее распаляя интерес смотрящего. Блестки ловят мигающий свет, словно я обсыпана мелкими, впивающимися в меня осколками льда.

— Очень символично! — шепчу в отражение.

Улыбка выходит кривой.

— Ну что, Сашка…. - говорю я тихо-тихо, кладя ладони на тонкую талию. — С Новым годом! Пусть все плохое останется в старом. И все там останутся…

На электронных часах без пятнадцати десять. Владка уже ждет меня у себя, обзвонилась вся, а я… медлю. Жду чего-то, будто так непонятно, что это просто бесполезно и Загорский не приедет. Той легкости, с которой он отдал меня другому, можно позавидовать.

Да-да, я искренне завидую его равнодушию и пофигизму, потому что мне такой никогда не стать.

Я слишком эмпатичная и добрая. В этом моя беда.

Провожу ладонями по бедрам, поправляю подол и грустно вздыхаю.

Новогодний макияж получился отличным, а вот волосы сегодня не слушаются. Они упрямо ложатся мягкими волнами. Я в третий раз включаю утюжок. Жду, пока пластины нагреются, и начинаю вытягивать прядь за прядью.

Медленно и монотонно.

Без кудряшек я выгляжу взрослее, ухоженнее и… ещё более грустной. Горячий воздух делает мои волосы блестящими, а щеки пунцовыми от духоты.

Неожиданно телефон вибрирует на столе.

Я вздрагиваю, как дура. Обжигаю запястье и от резкой, пронизывающей руку боли скачу на одной ноге. Слёзы выкатываются из глаз по инерции и льются по щекам под редкие всхлипы, портя и макияж, и настроение куда-то ехать.

Девичье сердце такое доверчивое и наивное.

Умом я понимаю, что ничего не наладится и на экране телефона наверняка красуется другое имя.

— Да? — хрипло отвечаю, уже удостоверившись, что так и есть.

— Привет, — голос Артема теплый и улыбчивый. — Не отвлекаю?

— Нет. Я как раз собираюсь.

— К Владе?

— Угу. — с сожалением смотрю на покрасневшее запястье.

— Может, все-таки передумаешь и приедешь к нам? Здесь весело…

Я молчу.

В груди поднимается странное чувство усталости и безысходности. Артем добрый и понимающий. Простой, как и я. Если он зовет поужинать — это просто ужин. Два человека поели и разошлись. Если звонит узнать, как дела, то тоже без всякого умысла.

Он простой.

Но мне с недавних пор подавай сложности, вечные противоречия и невыносимый характер.

— Саш? — зовет Сафонов.

— Я здесь.

— После полуночи я могу съездить за тобой, чтобы твоя подруга не обиделась. Или ты можешь приехать ко мне. Просто... хочу тебя увидеть. — обезоруживающе правдиво признается.

— Я не знаю, Тем. Честно…

— Все. Не принимай решение сейчас. Созвонимся после боя курантов и порешаем.

— Так — отлично, — я тут же успокаиваюсь.

На меня не давят.

Не заставляют.

Не манипулируют с помощью поцелуев и рук.

Скукота, да?

Закатываю глаза от своих мыслей. Кажется, нормальные человеческие отношения теперь не для меня, потому что на душе абсолютный штиль.

— Ты, наверное, охренеть какая красивая сейчас!

Я опускаю глаза.

— Вроде обычная, — отвечаю, пожав плечами.

Сафонов ржет.

— Не скромничай, Саша. Уверен, ты точно красивая. Даже если в спортивных штанах, но в новогоднем платье, подозреваю, вообще улет.

Вдруг становится неловко.

Моей особенностью всегда было умение принимать человеческое тепло, чтобы пропустить его сквозь себя и согреть ближнего. Удивительно, но сейчас мне этого делать не хочется. Насмешка судьбы, не иначе. Я думала, что жестокое сердце от моей любви хоть немного оттает, я смогу… А оказалось, что сама насмерть замерзла в Тайге.

— С наступающим, Саш, — говорит Артем на прощание. — Буду ждать твоего звонка.

— Я обязательно позвоню. Или ты мне звони. В общем, как получится, Тем. Счастливого тебе Нового года!

Я быстро сбрасываю вызов и ещё несколько секунд держу телефон в руке. Затем заканчиваю с волосами, наношу блеск на губы и.… чуть темнее подвожу глаза. Для решительности.

Потом достаю из шкафа сапоги на тонких каблуках и шубу, которую так настойчиво заставлял меня носить Борис Сергеевич. Мы разговаривали с ним вечером, правда, я ничего не поняла. Было опять неловко, потому что, оказывается, он подготовил для меня подарок, но вручит его по приезде.

Предновогодний мороз кусает щеки. Снег лежит тонким слоем, фонари делают его золотым и волшебным. Я выезжаю с территории коттеджного поселка и направляюсь в город, который дышит праздником и пролетает за окнами своей мишурой. Все витрины украшены еловыми ветками и гирляндами, мимо проезжают новогодние троллейбусы, а кто-то уже запускает фейерверки во дворах.

Улыбаюсь до того, что скулы сводит.

Клянусь, сегодня я буду смеяться, пить шампанское и много танцевать. Может быть, позвоню Артему и действительно поеду к ним. Он отмечает со своей командой в загородном доме, который они арендовали ещё летом.

Я поеду к нему не назло, как мне хотелось сделать, получив последнее сообщение от Ярослава. Оказывается, Артем мне подходит.

Я поеду не из-за того, как мне до сих пор больно, а потому что я, черт возьми, живая.

Телефон снова вибрирует. На этот раз в сумке.

Остановившись возле дома Владки, тянусь, чтобы ответить.

— Мамуля! С наступающим! — веселым голосом поздравляю и улыбаюсь.

На другом конце слышится всхлип.

— Сашенька...

Я выпрямляюсь.

— Что случилось? Где папа?

Она плачет. Не громко, но так, что у меня леденеют пальцы.

— С папой все будет хорошо!

— Что значит будет? Что произошло?

— Ему будут делать операцию. Представляешь? — захлебывается эмоциями. — Сашенька, ему будут делать операцию! Уже после праздников, но все решено. Врач сегодня звонил из Москвы. Там был целый консилиум, потому что случай нашего папы уникальный, но, как оказалось, небезнадежный, как уверяли нас солнечногорские специалисты.

— Подожди. Как? Кто вам звонил?

Пугаюсь, потому что из каждого утюга все говорят про мошенников.

Вдруг родители уже заплатили или отправили свои деньги?

— Говорю же, врачи московские!

Мама плачет ещё сильнее.

— Спасибо тебе, доченька. И Ярославу передай наше спасибо.

— А при чем здесь Яр?

— Он все сделал. Связался с больницей, сам договорился. Ваня сначала не хотел, упрямился, ты же его знаешь?

— Знаю… — обескураженно киваю.

— Но я настояла, а Ярослав меня поддержал. Правда, тебя просил с этим не тревожить. Сказал, что ты своей сессией и спортом занята, а благодарности ему не надо. Просто решил помочь, потому что наш врач его знакомый.

— Ничего себе? И давно это было?

— Недели две назад. А потом мы ждали решение.

Мне хочется рассмеяться или закричать.

_________

Как он смеет входить в мою семью, просить всех молчать, а потом писать мне, что другой мужчина мне подходит?

Как он смеет быть таким?

Как?

_________

В этот момент я не думаю ни о папе, ни о том, что это действительно невероятно здорово — операция для него. Шанс встать с инвалидного кресла и обрести смысл жизни, который он давно потерял.

— Мам? — Мой голос выходит таким холодным и злым, что я сама пугаюсь.

— Да?

— Я пойду, ладно?

— Иди, моя хорошая. Спасибо тебе, Сашенька. И Ярославу спасибо передай. Я не знаю, как мы теперь с ним рассчитаемся....

— Я передам, — говорю резко и уже выезжаю из Владкиного двора.

_________

Уж я-то передам.

Так, что не унесет.

_________

— Береги его, Сашенька! Такой человек хороший!

— Пылинки сдувать с него буду. Святой водой окроплю. — ворчу сквозь зубы. — Вот увидишь, мам.

_________

Я его убью — клянусь.

Только найду.

_________

— С наступающим. Пока! — быстро прощаюсь.

Злая, как черт, быстро подъезжаю к дому Загорского, благо они с Владой почти соседи, и вычисляю окна, которые оказываются странно темными. Вдалбливая каблуки в снег, бегу до подъезда по опустевшему двору и набираю номер квартиры на домофоне.

Ветер забирается под шубу, но я не замечаю.

Длинные гудки только распаляют мою ярость.

Дома Загорского нет.

Он ещё и развлекается где-то, пока я страдаю?

Вернувшись в машину, хватаю телефон и звоню ему.

Все безрезультатно. Не берет.

«Ты где?» — печатаю с такой силой, что перед глазами мерцает.

Без приветствий и любого намека на вежливость.

В мессенджерах Загорского не было со вчерашнего дня, но мое сообщение он на удивление быстро читает. Правда тут же выходит из сети.

Ненормальный!

Вот что он за человек? Даже не прокричаться!

Экран телефона темнеет в руке.

— Да чтоб тебя! — шиплю я.

Все равно найду.

Мыслей в голове миллион, но самая стоящая — выйти на Авдееву. Ее муж вроде как близкий друг Яра.

Я открываю социальные сети одну за другой и наконец-то нахожу Аню. Никогда не думала, что мне придется писать ей первой.

«Аня, привет. Меня зовут Саша, мы виделись как-то на выставке Юлии Загорской, если помнишь».

«Привет, Саш. Конечно, я помню. С Новым годом тебя!»

Боже, какая я невоспитанная, когда злая!

«С Новым годом, Аня. Ты не знаешь, где сейчас Ярослав?»

Ответ приходит почти сразу.

«Он остался на базе».

Я хмурюсь.

«Почему? Я слышала, у «Родины» выходные…»

«Ты не знаешь? Ярослав травмировался на последней игре. Миша звал его к нам, но он, видимо, там в подавленных чувствах…»

Во мне снова поднимается какая-то черная ярость, в которой я захлебываюсь.

Он…. у меня подавится своими чувствами.

«До Нового года осталось полчаса…» — передают по радио с завораживающей мелодией и звоном колокольчиков.

Смотрю в зеркало.

Блеск на моих дрожащих губах мерцает, во взгляде крайнее сумасшествие, а зубы инстинктивно сжимаются. Я, вообще-то, собиралась встречать Новый год с Владой и ее родителями. Может быть, даже с Сафоновым, который мне подходит больше.

Уже и сама начинаю в это верить, но… осталось решить всего один вопрос.

Тянусь к бардачку и нахожу там обручальное кольцо.

Я просто все ему выскажу. И все верну…

Очень не люблю плейлисты в книгах, но не могу не заметить:

Mary Gu — Снег — шикарно здесь подходит:

Мне снился сон, и он был вещий

Превратились в песок все наши вещи

На палубе трещины, и корабль тонет

Не смей говорить со мной больше в таком тоне

Не смей говорить со мной

— А ты меня любишь? — Нет

— А ты со мной будешь? — Нет

Сорри, что не срослось

Твои стрелы прошли насквозь…

Каблуки стучат по ступеням так отчетливо, что каждый звук отдается в груди глухой болью. Первый пролет. Второй. Перила холодные под дрожащими пальцами.

На втором этаже негромко работает радио. Что-то легкое и новогоднее, сбивающее с мыслей.

Шуба распахивается, блестки на платье ловят свет потолочных ламп, и мне кажется, что посреди серых стен и спортивных плакатов я выгляжу совершенно неуместно.

Хорошо, что в здании пока не встретила ни души.

_________

Яр…

Почему ты здесь? Неужели на всем белом свете нет ни единого человека, с которым ты бы мог встретить этот праздник? Начало Нового года?

Почему, Яр?

_________

Остановившись возле двери, чувствую, как по голой спине тонкой змейкой проходится дрожь, а пальцы предательски немеют.

Где-то далеко стреляет петарда, и я вздрагиваю.

Не оттого, что испугалась резкого звука.

Нет.

От злости и одновременно пронизывающей сердце боли, что сейчас все будет закончено. Стискиваю зубы до противного скрипа и едва сдерживаю слёзы. Бог знает, столько шансов я давала Загорскому в своей душе. Бог все видел. Все мои страдания и все мои слёзы.

Я сжимаю телефон в ладони и стучу.

Перед тем как открыть, на секунду закрываю глаза.

Дыши, Саша.

Просто зайди и верни ему кольцо, забрав все обещания, что наивно дала в загсе. И постарайся не позволить жалости к себе победить злость. Иначе ты расплачешься до того, как вымолвишь хоть слово.

Толкаю дверь.

Комната небольшая и прямо скажу — для аскетов. Две унылые кровати, к каждой из которых приставлена по тумбочке, шкаф, стол, где стоит бутылка воды, пакет с мандаринами, еда в тарелке и разложены блистеры с таблетками.

Телевизор выключен.

В углу раскрыта спортивная сумка Загорского.

Сам он лежит на кровати, лицом к стене и со сложенными в замок руками. Бронзовая спина за счет сумасшедшего рельефа кажется отлитой из гипса статуей.

На Ярославе только спортивные черные боксеры. Правое колено перемотано эластичным бинтом. Волосы влажные, будто он недавно мылся. Об этом же говорит полотенце, сложенное на спинке кровати.

Услышав меня, он оборачивается, смотрит сверлящим взглядом, будто сонный, и не сразу узнает, а затем вновь отворачивается к стене.

Мое дыхание сбивается от несправедливости.

— Не слишком гостеприимно встречаешь, муж. — замечаю вслух, как бы между прочим, грациозно снимая шубу.

Обнаженную спину обдает холодом.

— Привет.

— Привет.

— Как ты тут оказалась?

— Сказала охраннику на въезде перед шлагбаумом, что я бывшая жена Ярослава Загорского и мне срочно увидеть его бесстыжее лицо.

— А он? — напрягается.

— Спросил почему мы развелись? Представляешь?

— И? Что ты ему ответила?

— Что ты псих. — торжественно объявляю и направляюсь к нему, стуча каблуками.

— Ну хоть не заразный, Саша. — говорит он с укором.

Я вспыхиваю, вспоминая, что ляпнула Жозефине на эмоциях.

Значит, уже знает?

— И как ты передал меня другому… словно я вещь, тоже сказала. — мой голос в этом моменте дрожит.

— Чушь собачья. Не было такого.

— Было. И перестань разговаривать со мной, глядя в стену. Прояви хоть каплю уважения! — шиплю и сбрасываю шубу на свободную кровать. — Я пришла к тебе за пятнадцать минут до Нового года не для того, чтобы пообщаться с твоей задницей.

Перевожу дух.

Не верится, что сказала такое вслух.

Загорский медленно разворачивается и, прищурившись, окидывает мои лицо, платье и ноги одним длинным взглядом. Челюсти опасно хрустят, желваки на выдающихся скулах сводит, но он совершенно неожиданно аккуратно скидывает ноги на пол, садится и, уперев локти в колени, смотрит исподлобья.

— Говори! — давит интонацией.

Я забираю воздух в легкие и расставляю руки на пояс. Чувствую себя фурией, которая вот-вот выгрызет елово-зеленые глаза и не подавится.

— Ты можешь думать все что угодно — обо мне, но мою семью не надо впутывать! Понял? — наступаю.

— А как я ее впутываю? — он запрокидывает голову, чтобы установить зрительный контакт.

— Ты звонил им! Наобещал какого-то врача, они поверили. Действительно, тебе поверили, что будет операция и все такое… Меня обманывай сколько угодно, их — не смей.

— Считаешь, что я их обманываю? — опасно цедит.

— Я сказала — не смей трогать мою семью. — делаю ещё один шаг на него.

— А ты не смей разговаривать со мной в таком тоне. — говорит он мрачно, продолжая буравить взглядом. — Все, что я пообещал — сделаю!

Я зло смеюсь ему в лицо.

— Точно, Загорский! Ты ещё про «слово хоккеиста» расскажи!

— А что с ним не так?

— Ой все…. С тобой бесполезно разговаривать! — я тянусь к безымянному пальцу и собираюсь снять кольцо. — Ты ненормальный. Не от мира сего…

— Где-то я уже слышал. — ворчит.

— Прав твой отец, что ты ненормальный! — говорю я, слишком поздно понимая, что не стоило.

Конечно же, делаю это на эмоциях, но вижу на лице Яра такой силы ненависть, что тут же отступаю. Шаг, второй, третий, но все это бесполезно, потому что мужская ладонь обхватывает мое запястье и резко дергает вперед.

— Отпусти! — взвизгиваю.

Я врезаюсь в широкие плечи и пытаюсь вырваться из захвата цепких рук. Царапаю все, до чего достаю и насколько есть сил, и глухо вскрикиваю, когда оказываюсь на кровати.

— Значит, отец прав, да? — прижимает меня к матрасу собой. — Что ещё вы с ним обо мне обсуждали?

— Отвали.

— Да с хуя ли?

— Ты держишь меня силой! Яр! — паника накатывает.

— Мне можно. Я ненормальный. — он больно фиксирует мое лицо рукой и впивается в губы наказанием в виде поцелуя. Сначала жестким и безжалостным, но с каждой секундой трансформирующимся во что-то личное и живое.

Горячий язык уверенно толкается все глубже и глубже. Я… отвечаю.

Это нонсенс. Совершенно неоправданно, но мне… так хочется ответить.

— Ненавижу тебя. — шепчу сквозь слёзы яростно и пытаюсь выбраться из-под каменного тела.

Его рот обжигает и клеймит.

Мои губы-предатели тянутся к этому жару, как к единственному источнику тепла на Земле, и сгорают до последнего атома. Каждая клеточка тела воспламеняется и тоже готова сгореть.

Я как мотылек лечу на свет и знаю, что он меня и погубит.

— Ненавижу тебя, Загорский. — всхлипываю со стоном.

— Ммм… — он обхватывает мой подбородок и смотрит на меня тяжелым взглядом.

— Ненавижу твой характер.

— Понял.

— Ненавижу твою тупую гордость.

— Окей.

— Ненавижу твои руки. — обнимаю.

— Переживу.

— Ненавижу твой… хоккей.

— Вот сейчас было жестко. — отшатывается как от пощечины. Зеленые глаза вспыхивают негодованием и злостью. — Слышал, ты теперь у нас по баскетболу?

— О, я а-абажаю баскетбол. — с восторгом выкрикиваю в потолок. — Больше, чем теннис!

— Так и знал, что ты та ещё сучка, Учебник! — хрипит Яр и набрасывается на мои губы с ещё большим отчаянием.

Будто своим признанием я его лично задела.

Закрыв глаза, обнимаю широкие плечи, привлекая их к себе.

Его горячее тело, тяжесть которого ощущается как что-то само собою разумеющееся… Как самое уютное и теплое одеяло.

Его трясущиеся руки, которыми он подцепляет мое платье и тянет его наверх.

Его нетерпение… Все это шокирует, и решение появляется мгновенно.

Я зря его оттолкнула в прошлый раз.

Это была ошибка, потому как вот это все… Бешеная химия между нами… уже то, что не возникает на ровном месте между людьми. К примеру, к прикосновениям Артема я отношусь настолько ровно, что даже страшно.

Страшно такого, как Яр, больше никогда не встретить и не испытать этого первобытного, всеобъемлющего чувства — искреннего желания обладать человеком. Мужчиной. Желать его и считать своим.

Да-да.

Чтобы был полностью моим. Со всеми своими мыслями, дурацким нравом и чертями в зеленых глазах.

Что если этого больше не случится?

Что… если он мой единственный, но у нас не получилось, потому что… он такой идиот?

Пока я думаю обо всем этом, Загорский времени не теряет. Избавляет меня от обуви и колготок, и, сверкнув искрами в глазах, снова целует. Губы, шею, ключицы, грудь. Обхватив идеальное полушарие, дразнит твердый сосок и опускается к животу.

— Яр, — пугаюсь, чувствуя, как он сдвигает белье. — Я не хочу так…

— А я хочу, — разводит мои ноги шире и касается языком сокровенной точки.

Меня сносит волной из удовольствия. Раз за разом, едва он делает это снова.

Я обхватываю темную голову руками и вздрагиваю всем телом. Пытаюсь сдерживать крики и стоны, рвущиеся наружу, но делаю это, мягко говоря, бездарно, потому что комната заполняется звуками моего наслаждения.

Теперь я не думаю о том, как его ненавижу. Просто не могу.

Для меня это больше, чем секс. Больше, чем все, что у меня в этой жизни есть.

Крепко зажав виски Загорского ногами, я вибрирую и выгибаюсь от салюта, происходящего внизу живота ровно в тот момент, когда из коридора доносятся куранты. Там за окном, тоже сразу же взрывают салюты, но наш мне определенно нравится больше.

Яр вытирает губы, безумно смотрит на меня, спускает стринги ниже и избавляется от боксеров. Я с каким-то странным, извращенным удовольствием рассматриваю его обнаженного.

Клянусь, если бы я послушала Бориса Сергеевича и пошла на курсы скульптурного мастерства, на которых он довольно долго настаивал, первое, что я бы сотворила — это изваяние собственного мужа. Почти бывшего.

— Яр, — снова принимаю вес его тела и обвиваю шею руками.

— Сегодня ты уверена? — он пытается отследить малейшие изменения на моем лице.

— Да! — я немного смущаюсь и прикрываю глаза в ожидании резкой боли.

Хочу, чтобы он стал моим первым. Пусть не единственным.

Хочу его запомнить. Вот таким.

Пахнущим мужским гелем для душа и какой-то мазью.

Навсегда хочу его запомнить.

С тем, как тяжелый, твердый ствол вторгается в тесное пространство, действительно приходит боль. Но не такая отчетливая, как я себе напридумывала. Сначала мне невероятно дискомфортно. Хочется скинуть Яра с себя и избавиться от распирающего ощущения.

Потом стальные мужские бедра плавно впечатываются в мои.

Ещё и ещё.

Снова и снова.

Раскачиваются.

Между нами становится влажно, кожа покрывается липкой испариной, а взгляды скрещиваются намертво и всецело. Я подаюсь к нему всем телом. Прилипаю. Яр соединяет наши лбы и шумно дышит, наращивая темп.

Потом целует.

Рвано, жадно, даже пьяно.

— Пиздец… — бесконечно чертыхается, когда резко выходит из меня.

Белые капли стреляют на мой подрагивающий плоский живот.

Я опираюсь на локти и с интересом замечаю, как выглядит истинное удовольствие Ярослава Загорского, которое он не может скрыть. Его мрачное лицо светлеет, вены на лбу напрягаются, а с губ срывается густой и продолжительный стон, сменяющийся одышкой.

— Сейчас. Я тебя замарал, прости. — говорит он, оборачиваясь и хватая полотенце.

Вытирает свои следы и с шумом опускается рядом.

Я… отворачиваюсь.

Потому что не знаю, как должна себя вести.

— У тебя кровь, но ее совсем немного. Я читал, что такое бывает в первый раз. — говорит Яр, прижимаясь всем телом.

Он читал, как лишить меня девственности?

— Как ты себя чувствуешь, Саша? Не сильно я? — будто бы беспокоится.

— Нормально… А как… твое колено? — смущаясь, тихо вспоминаю. — Травма серьёзная?

— Фигня. Я пока на обезболах. Сойдет.

Молчим.

— Это ничего не значит. — говорю я, пытаясь скинуть его руку.

— Для меня — значит. И что с твоими волосами, Учебник? — Яр расслабленно спрашивает и продолжает ласково поглаживать мою талию. — Забыла с утра сунуть пальцы в розетку?

— Дурак… — Я умиротворенно вздыхаю и прикрываю глаза.

Тело легкое, похожее на облачко. Ни ног, ни рук не чувствую. Одна сладкая вата. И в голове тоже.

Где-то там, за пределами пустой базы, люди вовсю празднуют Новый год, бесперебойно запускают громкие фейерверки, а наш салют уже отгремел, и на душе осталось странное, щемящее чувство неправильности произошедшего.

Тесно прижавшись сзади, Загорский ведет кончиком носа по моей шее.

— Мне…. нравятся твои кудряшки, — признается тихо.

Словно это тайна, которую не должна знать ни одна душа.

— Теперь придется их отрезать.

— И ты нравишься, Саша. Очень.

Я закусываю нижнюю губу, чтобы не пустить слезу, и вжимаюсь виском в теплую руку, заменяющую мне подушку.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я совершаю попытку встать. Может быть, час или больше? Яр глухо стонет, но, видимо, под действием обезболивающих не просыпается.

Переворачивается на живот.

Медленно встаю на холодный пол босыми ногами и привожу себя в порядок с помощью того же полотенца. Затем нахожу платье, колготки и белье. Блестки снова цепляют бледный свет. Шубу накидываю на плечи. Подхватываю сапоги.

Перед тем как уйти, оборачиваюсь и подхожу к Яру на цыпочках. Мое дыхание учащается, когда я снимаю кольцо и секунду держу его на раскрытой ладони.

Маленький теплый ободок с желтым камушком, который я так полюбила.

Символ брака, что так много для меня значил, но для Загорского не имел ровно никакого значения.

— Ты мне тоже понравился! — шепчу, рассматривая темный затылок и мерно поднимающиеся от вдохов и опускающиеся от выдохов плечи. — Сильно понравился.

Я кладу кольцо на тумбочку.

Почти беззвучно.

— С Новым годом, Тайга, — шепчу, вытирая набежавшие слёзы. — Будь счастлив в этом году. И вообще… всегда будь счастлив!

Ярослав

Первая реакция на сон — «охренеть, твою мать». Хочется все разглядывать, с непривычки вникать. Обычно я как-то без них, а может быть просто не запоминаю? Раньше думал, что особенный. Ну не снится ничего! Что сделать?

Потом невролог на спортивной комиссии разъяснила: сны снятся всем, но что-то там у меня в префронтальной коре происходит, и они навсегда остаются в подсознании. Да и жизнь слишком активная: ежедневные спортивные нагрузки и постоянная цель перед глазами не дают никакой надежды воображению.

Сны любят тех, кто занимается самоанализом. Меня — не любят. Разбираться не стал. В хоккей это играть никак не мешает, а все остальное мало меня интересовало.

Отсюда шок, который я испытываю, ещё не проснувшись. Тело ощущается как кусок ваты со слабыми руками и ногами. Мышцы словно атрофированы. Вокруг вода. Много синей воды

Мне снится, что я застрял в сетке, которой обычно оборудованы хоккейные ворота. Или она рыбацкая, потому что с другой стороны — буквально в метре — из сети пытается выбраться рыба. Да-да.

Самая настоящая живая рыба.

Маленькая, активная, напуганная пленом.

Ещё и золотая…

Я решаю во что бы то ни стало ее спасти, но оторванные нити цепляются за мои конечности и больно впиваются в шею. Дергаюсь, но только сильнее запутываюсь. Каждое движение словно делает хуже. До того, что уже и вдохнуть не получается.

Пальцы вязнут в узлах.

Перед глазами все размывается, проваливается, а потом я вижу… маму.

Мою маму. Живую и здоровую. Без синяков под глазами и без платка. Она сидит на берегу, в своем любимом рабочем фартуке и со свойственным ей вдохновением работает с будущей скульптурой.

Солнце светит так, что щурюсь. Может быть, это… слёзы?

Даже во сне понимаю, что об этом лучше не думать.

— Ярик, пришел? — спрашивает мама и широко улыбается. Своей улыбкой, которую я забыл. — Я беспокоилась, что не придешь. Папа погорячился, не держи на него зла.

— Мне на него все равно. Я к тебе пришел. — опускаюсь на газон и долго на нее смотрю, прекрасно осознавая, что все сон и от этого ещё сильнее боясь пошевелиться.

Правда, долго это не длится. Мама снова размывается, а на сердце приходит какая-то светлая грусть. Будто с ней там, на небе, все хорошо и ей у Бога вообще… лучше?

А мне лучше здесь.

На Земле.

В нос проникает яркий аромат манго, а в колене вспыхивает такая резкая боль, что я по-стариковски пизжу в тишину:

— Как же больно, блядь!

Прислушиваюсь, надеясь, что Золотая как-то отреагирует.

Потом сквозь неприятные ощущения (по хрен на колено, Авдеев вон вообще по реновации себе новое вставил) улыбаюсь, как дебил, и прижимаю к себе…. подушку.

— Че за херня? — щурюсь.

Дожили. С подушкой обнимаюсь. Хорошо хоть, трахаться с ней не начал.

Ныряю носом — все так.

Пахнет от нее.

Несколько секунд только дышу и оборачиваюсь.

На соседней кровати Саши нет. Ни шубы, ни платья, никакого напоминания. Я же не с дуба рухнул? Ночью у нас был секс. Я это отчетливо помню.

И колено травмированное снова надсадил, Болотов пиздеть будет.

Резко поднимаюсь и замечаю сложенное на кровати полотенце, испачканное кровью. Значит, была. И все было. Тогда почему ушла? Не понравилось? Так в первый раз по статистике никому не нравится. Я этот вопрос изучил. Это как уши прокалывать. Больно, но потом заживает и уже не больно. Это если в общих чертах. Кратенько и по существу.

Первым делом, забрасываю в рот обезбол и запиваю водой со стола, потом пыхчу и ищу телефон. Набираю Саше, но она не отвечает. Длинные гудки быстро начинают раздражать.

— Это че за прикол? — замечаю кольцо с желтым брюликом на тумбочке и, неудачно наступив на правую ногу, падаю на кровать.

Отбросив подушку, замечаю ещё кое-что. Тонкая цепочка с кулоном. Столько раз видел украшение на Золотой, но никогда не обращал внимания, что это маленькая рыбка.

Сердце пропускает удар за ударом, по мере того как разгорается костер из мыслей, а открывшееся сегодня ночью воображение подкидывает дровишки.

То, что Учебник — кремень и самая упертая в моей жизни девочка, я уже знаю.

Ни то, чтобы я со многими общался. По большей мере мне было по хуй. Отсюда выбор я тоже доверял ему.

С ней все по-другому. И это не значит, что внешне Саша мне не зашла. Дело вообще не в этом. Может быть, в отце? Или в том, что она не выглядит как та, с которой будет легко.

В любом случае мой Учебник все и всегда доводит до конца.

Даже с браком — она до последнего писала, звонила и стучалась в закрытые двери. Она не бросила меня, даже когда я ее оставил и скрылся здесь. Тоже от нее.

В связи с этим, то, что ее обручальное кольцо теперь у меня — это не случайность и вообще — ни хрена хорошего.

Вернуть его, как и ее — будет задачей не из легких, но отчего-то именно эта сложность как следует меня заряжает. Я чувствую в себе силу. Такую, что давно внутри не было.

Резко поднимаюсь, чертыхаюсь от слепой боли и фиксирую колено бинтом. Затем как могу быстро впрыгиваю в джинсы и натягиваю толстовку.

Хлопаю дверцей шкафа, чтобы снять с вешалки пуховик.

Попутно скидываю все свои шмотки в сумку в углу.

— Саша-растеряша…. - напоследок, ворча, зацепляю тонкое обручальное кольцо за изящную цепочку и застегиваю ее у себя на шее. Пусть пока тут повисит.

Закинув баул на плечо, покидаю базу.

Правда, сразу сталкиваюсь с ещё одним препятствием.

«Танк» за неделю хорошенько занесло. Радует одно — обезболивающее уже действует на мои нервные центры, и я в спокойном режиме почти час откапываю автомобиль от снега.

Физический труд снова делает из меня человека. Ещё более заряженного на результат.

Пока по пустому, ещё не отошедшему от Нового года городу еду к себе домой, снова набираю Саше. Пишу ей в мессенджер «привет», спрашиваю «как дела», но обратной связи не получаю.

Ладно.

Я тоже умею быть настырным.

Квартира встречает необычной пустотой и внушительным слоем пыли на мебели. Дел у меня невпроворот, поэтому просто вызываю клининговую службу и дую в душ, после которого чищу зубы, брею морду и закидываю в себя ещё одну таблетку.

Ближе к вечеру выхожу из дома, чувствуя себя другим человеком. В строгих брюках, в рубашке не совсем в размер — все-таки за последний месяц хорошенько раскачался, и в пальто.

Саша всё ещё не упрямится и не отвечает, поэтому использую план Б и звоню ее чокнутой подруге.

— Привет! — здороваюсь бодро.

— Привет.… - а она недружелюбно.

— Влада, кажется?

— Чего тебе, Загорский?

— Ты че такая злая? Дед Мороз не дал?

— Дурак! — выкрикивает и бросает трубку.

Я набираю снова и мысленно раздаю себе по щам.

Вот на хрена ты ей нагрубил, огузок?

Что за надобность?

— Будь добрее, блядь! — пробую лыбиться в зеркало заднего вида и голосом пастора из американской комедии снова здороваюсь с Владой. — Привет! Я неудачно пошутил… — замолкаю, чтобы выпнуть из себя: — Прости…

В ночниках давненько не был.

Может, конечно, я ни хрена в этой жизни не понимаю, но никакого смысла тусоваться по ночам не вижу.

Ночью мышцы спортсмена должны восстанавливаться.

Надо спать. Иначе хуево будет.

Примерно, как сейчас.

В шумном помещении гаражного типа тьма из людей. Часть из них прилично подбуханные, поэтому слишком веселые. Остальные — ведут себя более или менее сносно. Кто-то курит кальян, кто-то болтает в застекленных випках с шумоизоляцией, на танцполе тоже густо.

Я стряхиваю с пальто липкий снег и ковыляю хромоножкой до барной стойки, внимательно озираясь. Эффект от таблеток быстро заканчивается, потому что воспаление в мышечной ткани существенное.

Колено ноет и, судя по тому, как давит эластичный бинт, ногу не хило разбабахало.

В идеале — надо бы полежать, закинув ее к потолку.

Но, видимо, не сегодня…

— Привет! С Новым годом! — улыбается бармен, будто мы с ним сто лет знакомы. — Че налить?

— Привет. Фреш. Манговый… — замечаю в меню, лежащем перед глазами.

— Оригинально! — он ржет, а я снова пялюсь по сторонам в поисках моей малышки.

Подружка у Саши — огонь!

Мечта следователя, не иначе.

Чуть надавил на нее, подмазался, проходки в ложу пообещал, так она сразу все выдала. Правда с меня тоже взяла обещание, что распространяться об источнике информации не буду.

В общем, Золотая должна была отмечать Новый год у подружки. Девчонки долго готовились, продумывали меню, собирались обмениваться подарками и пить шампанское.

Влада ждала Сашу до последнего, но та не приехала. Причина — заболела. Наверное, я заразил? Я ведь заразный!

Сдавать жену не стал. Ровно в полночь, под бой курантов она лежала подо мной абсолютно здоровенькая и без одежды, а я полировал ее нежные губы.

Ну на хрен — снова злюсь на себя.

Обязательно надо было отрубиться, Загорский? Потерпеть не мог?

Дальше, по словам Владки — ещё интереснее.

После встречи Нового года у нее Саша обещала созвониться с Сафоновым. Они с баскетболистами арендовали какой-то домик в деревне. Артем настойчиво зазывал Золотую присоединиться к ним, но «из-за болезни» моя врунишка не поехала.

Только я выдохнул в процессе телефонного разговора, как Влада хорошенько огорошила: оказываются Саша и Артем встречаются сегодня.

Здесь.

Опустив глаза, нетерпеливо сжимаю ладонь, и мой взгляд отправляется гулять по клубу.

Пользуясь банальной логикой, ищу в стеклянных випках самых высоких гостей и отпиваю из стакана готовый фреш, разгоняя яркий манговый вкус во рту.

Нужный отсек находится довольно быстро. Как и кудрявая светлая головка, склонившаяся к телефону. Во что Саша одета не вижу, слишком высоко.

Вытягиваю из внутреннего кармана айфон и печатаю.

«Я у бара».

Кудри сразу же оживают, а в меня устремляется недовольный, даже грозный взгляд. Отсалютовав стаканом, ставлю его на стойку и разворачиваюсь вместе со стулом, чтобы Саше было удобнее меня проклинать.

«Что тебе надо, Загорский?» — пишет.

«Мириться пришел»

«Я с тобой не ссорилась»

«Вот и отлично! Значит, все в порядке. Иди уже ко мне» — печатаю и задираю голову.

Стискиваю зубы до противного скрежета и мелкой крошки, когда над Сашей склоняется Сафонов. Его ладонь ложится на спинку дивана сразу за ней.

«Я с тобой рассталась, Ярослав…»

Обернувшись, сжимаю стакан и вливаю в себя ещё немного манго.

Твою мать.

Сука. Сука. Сука!

Имелись, конечно, шансы, что кольцо на тумбочке она забыла случайно, но будем честны — они были небольшими. Вряд ли умница и отличница Золотая что-то забывает.

… Кроме кулона, который сейчас висит у меня на шее.

Точно.

Его-то я и фоткаю, и вместе со своей грустной физиономией побитого пса отправляю Саше.

Она тут же вскакивает с места и смотрит на меня через стекло, пораженно потирая шею спереди.

Я в ауте.

Платье у нее сегодня — пиздец. Блестящее, переливающегося зелено-синего цвета, как чешуя. Хуже вчерашнего. Вернее, намного его короче, поэтому и хуже. Дефилировала бы она только передо мной — оды бы пел.

А здесь на нее пялится Сафонов!

Нервно постукиваю пальцами по столу, наблюдаю, как Саша говорит что-то Артему и выходит из випки. Схватившись за перила, медленно спускается по лестнице в туфлях на высоких каблуках, а затем сквозь толпу пробирается ко мне.

Я, блин, глаз от нее не могу отвести. Трясет всего.

— Спасибо, что нашел его! — начинает с благодарности.

Пока все идет хорошо.

По крайней мере, она обращается с вежливой улыбкой.

— Не за что! — говорю, кивая, и подтягивая ее к себе.

Выдергивает руку.

Единственное, о чем сейчас мечтаю — скинуть пальто, набросить его на Сашины плечи, а затем утащить ее из этого гребаного клуба.

В свою комфортабельную берлогу утащить.

Подальше от Сафонова и от других, поглядывающих на нее с интересом.

Музыка долбит по ушам, но Сашины слова до меня, к сожалению, долетают.

— Пожалуйста, верни мне мой кулон. — она выглядит непреклонной и смотрит на меня внимательно.

Гладковыбритое лицо, рубашку, пальто — все замечает.

— Не-а, — мотаю головой и демонстрирую ей кольцо на цепочке. — Верну только с ним.

— Оставь его себе, — складывает руки под грудью.

Мой голос трясется так, будто я и правда никчемный огузок.

— Зачем оно мне? — хриплю беспокойно.

— Подаришь кому-нибудь.

— Кому?

— Новой жене…

Ее глаза сверкают в неоновом свете, как драгоценные камни.

— У меня старая ещё не старая, — отвечаю, спрыгивая со стула.

Морщусь от резкой боли в колене и иду в наступление. Устоять против энергии моего напора она не сможет. Никогда не могла.

— Сашка, — обнимаю крепче, сдавливая узкую поясницу. — Поехали домой.

— «У нас»… нет дома.

— Есть.

— Нет. И хватит ко мне прижиматься! — нервничает.

— Конечно, есть. Мой дом — твой дом. Можешь выкрасить стены в желтый. Да хоть потолки. Даже подъезд. Я тебе слова не скажу….

— Отпусти! — ее губы начинают дрожать, а глаза наливаются слезами.

Она колеблется, поэтому я должен ее дожать.

Сейчас.

Иначе — мне пиздец.

Если Саша останется здесь и с ним, я вскроюсь.

Сафонов уже поглядывает на нас сверху.

— Просто уедем, малышка! — тяну ее за локоть на выход. — Дома все обсудим.

— Яр, я никуда с тобой не поеду. — она сопротивляется.

И может, у меня бы получилось ее уговорить, но мимо проходит несколько девчонок, одна из которых кажется смутно мне знакомой. Высокая, стройная блондинка с красными губами.

— О, привет! — она здоровается и равнодушным взглядом посматривает на Сашу. — Я Эсми.

— Сочувствую. — отвечаю хмуро и продолжаю смотреть на жену.

— Мы с тобой в Солнечногорске познакомились. Помнишь? Ты ещё с собакой был?

Вот же пиявка.

— Не помню.

Лицо Золотой вытягивается от шока, а глаза теперь горят огнем.

— В Солнечногорске? — переспрашивает она у Эсми, просверливая на моем лице дыру.

— Ну да. — та, дура, отвечает. — Завтракали вместе.

— Даже не за одним столом, — я нахуя-то оправдываюсь, как дебил, но Сашу уже несет.

И вроде хорошо это. Значит, неравнодушна она и ей не все равно, но в моменте прямо хреново. Потому что никуда она со мной сейчас не уйдет. И слушать меня не станет. Обиделась ещё больше.

— Может, потанцуем? — блондинка продолжает капать нам на нервы.

— Я не танцую.

— Жалко. Ну тогда пока! — она вздыхает и уходит, а я ковыляю за Сашей к лестнице, на которой ее уже ждет Артем.

— Все в порядке? — спрашивает он, склоняясь и обнимая длинными пальцами хрупкие плечи.

— У нее — да. А у тебя? — Меня взрывает.

До потемневших пятен в глазах и полнейшей раскоординации. Даже колено больше не чувствую. Только слепую ярость.

Скинув пальто, я сдвигаю Золотую в сторону и замахиваюсь посильнее…

Видеть только лишь одним глазом, как Саша причитает, обрабатывая мою помятую харю — херня собачья.

Хочу видеть ее двумя.

Вполсилы не канает.

Всю ее и сразу.

Как она стоит между моих широко расставленных ног, как крепко удерживает мой подбородок своими дрожащими пальцами, как тихо и беспомощно всхлипывает, а ее кудряшки пружинят у лица.

— Сильно больно?

— Вообще, ни капли, — стискивая зубы, с пофигизмом вру.

Она закатывает глаза и хлопает меня по ноге. Прямо по больному колену.

— Блядь… — задерживаю дыхание от искр в глазах.

— Ой, прости. Я забыла.

Теперь поглаживает, отчего все мозги стекают в пах.

— Ничего страшного… — говорю и задерживаю дыхание.

Тут же свирепеет.

Видимо, вспоминает потасовку на лестнице. А может, то, как нас растащили и увели в подсобку, где мы с Сафоновым ещё долго ждали сотрудников полиции.

Те, кстати говоря, так и не приехали.

Пришлось нас отпустить восвояси.

Баскетболисты всей компанией быстро свалили, а мы зависли в холле перед выходом.

— Ты дурак, Загорский? Скажи мне.

— Если только немного. На пять — семь процентов, — хриплю так, чтобы не шевелить засохшими кровавыми губами и, продираясь сквозь складки норковой шубы, кладу ладони на стройные бедра.

Золотая от злости даже не замечает, потому двигаю ее к себе за попу и наконец-то одергиваю подол короткой юбки.

Когда она носила джинсы, было как-то спокойнее.

— У меня плохие новости, Яр. Ты дурак на сто пять — сто семь процентов. Зачем ты полез на Артема? — она плачет и кусает губы. — Он… больше двух метров в высоту.

— Да хоть в ширину. По хуй. — сжимаю ладони на мягких ягодицах. — Если бы не мое колено…

Колкие блестки на ткани впиваются в пальцы.

— Загорский, ты обнаглел? — Сашка бьет по моим рукам и делает шаг назад.

Заметила.

Я тянусь за ней, как смертельно больной за воздухом, и ещё раз обнимаю, прижимая к себе. Она брыкается, плачет, но потом затихает.

В моих руках затихает.

И это, блядь, лучшее, что было со мной в жизни. Вернее, это и кубок Харламова в прошлом сезоне.

Саша сдается и тихо льнет к моей груди, вытирая прозрачные слёзы о воротник испачканной рубашки, а я устало и медленно прикрываю глаз. Второй-то теперь и так на реставрации.

— Шибанутый! — шепчет.

— Как скажешь… — ладони смыкаются в замок на ее пояснице.

По хрену.

Просто хочу взять немного из этого момента, потому что уверен, как бы на нее ни давил и не брал силой, — эти объятия — единственное счастье, которое мне доступно этим вечером.

Вот так: в тамбуре ночного клуба, в верхней одежде, наскоро.

— Поехали домой, Саш! — все же закидываю удочку.

Она тут же толкается.

— Мне пора.

— Ты на машине?

— Меня забрал Артем… — свысока сообщает.

Сдерживаю хмурую улыбку, потому что как бы ни было — сегодня я отвоевал свое. Да, Саша не будет спать в моей кровати, но и Сафонову хуй что достанется.

— Артемка… — ворчу, поднимаясь с подоконника. — Я отвезу. Шубу застегни.

— Жене своей указывать будешь, Загорский.

Я смотрю на нее снисходительно.

— Настоящей жене, — гордо выправляет волосы и застегивает пуговицы.

— Если консумация нашего брака была для тебя недостаточной, обращайся. Оформлю дубль. — тяну ее за руку и хромаю на выход.

В машине дубак.

Первым делом врубаю подогрев передних сидений и рву со стоянки. Кататься по ночному городу с одним глазом-то ещё удовольствие, но это лучше, чем с двумя, зная, что твоя жена катается с кем-то другим.

Свой выбор я сделал. И дело вообще не в сексе, а в том, что он в принципе случился.

Секс — какое же тупое, одноклеточное слово к произошедшему этой ночью. Все равно, что сравнивать настольный хоккей с настоящим.

Я, блин, боялся до нее дотронуться, а когда наши тела соприкасались по нервам тут же било электричество, с треском разносящееся по венам. Оно и сейчас там. Во мне. Ни на минуту не прошло. Зудит и искрит.

В полном молчании подъезжаем к дому отца.

— Саш, — я поворачиваюсь к ней и пытаюсь выглядеть не дебилом с одним глазом и пересохшими черными губами.

— Яр… — она качает головой и вздыхает. — Давай не будем больше ничего выяснять. Я приняла решение, — опускает взгляд до цепочки на моей шее. — Менять его не собираюсь. Оно окончательное. Даже если мне очень захочется его изменить… делать этого не буду. — снова смотрит в глаза. — Просто отдай мне мою вещь. Пожалуйста.

Электричество выжигает вены изнутри с этими словами.

— А если я хочу, чтобы твое решение поменялось?

— Тогда тебе стоит понять, что не все твои «хочу» будут сбываться.

— Я если я хочу, чтобы все сбывались.

— Яр… — она морщится, словно от боли. — Я понимаю, что ты по жизни игрок и ценишь, условно говоря, только ту шайбу, которую надо отобрать, но быть заложницей твоего настроения не хочу. Мы уже это проходили… Давай начистоту.

— Давай… — придвигаюсь и вытягиваю светлую пружинку у строгого лица.

— Когда ты уговаривал меня выйти замуж, действовал также… Так смысл мне тебе верить?

— Тогда все было по-другому.

— Было также. Ты пер, как танк, а сразу после того, как мое кольцо оказалось на пальце, изменился. И тут же избавился от своего…

Я тянусь к бардачку, под этим предлогом задевая ее стройные коленки, и отыскиваю там золотой ободок.

Демонстрирую теперь свою руку.

— Вот. Смотри. Я тебе клянусь, что в следующий раз с меня его снимет патологоанатом.

— Господи, Загорский, сплюнь.

— Я серьёзно. Никогда не сниму.

— Да разве дело в этом, Яр? — Саша хмурится и загнанно смотрит на мою ладонь и на меня. — А ты не хочешь рассказать, зачем вообще нужен был брак?

— Потому что я в тебя втрескался. — упрямо твержу.

— Окей. Я пошла… — она дергает ручку.

В лицо тут же бьет холодный воздух.

Едва успеваю зацепить скользкий рукав.

— Стоп. Ладно… я расскажу. — ворчу, возвращая ее в тачку и потирая подбитый глаз. Больно, сука. — Хоть и не хотел, но придется. Только если ты пообещаешь, что не будешь психовать и показания не будут использованы против меня.

— Мы ведь не в суде.

— В общем, в тот день, когда ты пришла на игру, я случайно услышал разговор отца с Сагеевым. Это шоу с букетом и предложением встречаться было качественно срежиссировано.

— Постой… Твой отец? Борис Сергеевич?

— У меня один отец, малышка. Какой уж есть.

— Но зачем…

— Я не знаю «зачем», — растирая колено. — Просто услышал его планы и… не знаю, считай это моей чуйкой, понял, что ничего хорошего ждать не стоит.

— Или, как всегда, решил вставить ему палки в колеса. Я понравилась Ратмиру, он спросил совет у Бориса Сергеевича, а тот помог ему с предложением. Что здесь странного?

— Может быть, то, что мой отец не дает бесплатных советов? — я тоже завожусь. — Или то, что до этого он нанял Сагеева, чтобы тот любезно угостил меня в раздевалке водой с транквилизаторами. Даже не знаю! — резко отворачиваюсь.

— Боже… — Саша шепчет. — Я ведь не знала. Ратмир поэтому перешел в другую команду?

— Болотов такого не прощает. — цежу в окно. — Поведение отца мне не понравилось. Я решил вытянуть тебя на свою сторону, поближе, чтобы понаблюдать и сделать выводы, что делать дальше.

— Я поговорю с Борисом Сергеевичем, когда он вернется. В любом случае, уверена, что он не хотел ничего плохого. Такого хорошего человека я никогда не встречала. Понимаю, что у вас сложные, натянутые отношения…

— Ну хватит. Нет у нас никаких отношений. Он терпеть меня не может, и терпит только потому, что этого требует цивилизованное общество.

— Яр…

— Саша!

— Ты меня обманул. Никаких чувств ко мне у тебя не было!

— Твою мать. Со всеми женщинами так сложно или только моя такая? Не было, сейчас есть… Какая разница, Саш? — злюсь.

— Большая. Верни кулон! — она тянется к моей шее.

— А ты дай мне шанс! — обнимаю ее ладонь своей и крепко сжимаю. Широкое обручальное кольцо сверкает на безымянном пальце. — Всего один. Сказал же — все исправлю.

— Как ты мне надоел, Загорский! — Сашка вырывается, хватает сумку и выбегает из машины.

Провожаю ее до дверей тяжелым взглядом и, кивнув охране, выезжаю с территории.

Настроение — дерьмо, поэтому еду по накатанной туда, откуда точно не выгонят.

У Авдеевых тихо.

Анька с выпяченным животом открывает дверь и тихонько вскрикивает. Отходит.

— С Новым годом, Анют!

— С Новым годом, Загорский!

Я молча снимаю обувь и направляюсь в гостиную.

Здесь тихо и спокойно. Пахнет мандаринами и живой елкой.

Домом пахнет.

Впервые в жизни хочу также.

Авдеев смотрит телик полулежа.

— Привет! — здороваюсь с другом, опускаясь рядом.

— Привет. — он отвлекается от экрана и замирает. — Выглядишь так, будто тебя хорошенько выебала стая ос.

— Примерно так и было, — усмехаюсь, бесцеремонно забирая с его колена упаковку со льдом.

Вытянув ногу на пуф, остужаю колено.

— У меня к тебе вопрос. — прерываю молчание, когда Анька приносит нам Коку.

— Валяй.

— Хочу вернуть жену.

— Ого.

— Как там? Ну в смысле…. Что там… для этого обычно делают каблуки вроде тебя? — поворачиваюсь к нему и пытаюсь разомкнуть опухший глаз.

Миха не обижается.

Расслабленно потирает живот.

— Начни с цветов. Какие у нее любимые?

— А я хрен знает… — смотрю прямо перед собой.

— Ты че, брат? Ни разу не дарил ей цветы?

Отрицательно трясу башкой.

— Ну ты и черт, Загорский! — ржет Авдеев, а я откидываю голову на спинку дивана и пялюсь в потолок.

— Какие-нибудь красивые… и желтые.

Саша

Утро второго января начинается с дурного настроения.

Я впервые не знаю, чем себя занять, и не хочу никаких праздников. Факт — если бы сейчас нужно было собираться на пары и не было каникул, я бы меньше думала о Загорском.

Я бы вообще о нем не думала.

А сейчас вот переживай…

Что там с его ногой? Что с лицом?

И вообще… как он?

Завтракаю в доме в полном одиночестве и, расхвалив старания повара, покидаю помпезную столовую. Пытаюсь отвлечься за чтением легкого спортивного романа, отвечаю на внимательные сообщения Бориса Сергеевича, звоню мамуле, чтобы узнать, когда именно Ови назначили операцию на сердце, и долго, сглатывая слёзы, смотрю на него по видеосвязи.

Потом пытаюсь готовиться к последнему экзамену в сессии.

Ближе к полудню не выдерживаю, отыскиваю в гардеробе голубые джинсы и любимый свитер, чтобы поехать на тренировку. На теннисном корте удивительно тихо, потому что желающих заниматься в новогодние праздники попросту нет. Я могу только порадоваться за людей. Значит, у них все хорошо, и они заняты своими близкими.

Значит, у них есть близкие…

Отбивать мячи приходится с подачи робота-тренажера, но именно это помогает выместить скопившуюся за несколько дней злость и расслабиться. Мяч вылетает из робота с противным сухим щелчком, распространяющимся гулом до высоких потолков.

Я отбиваю с криком.

Ещё один щелчок — удар — крик.

Рука быстро начинает ныть, плечо тянет, а ладонь под ракеткой становится влажной, но я не останавливаюсь ни на секунду, потому что мне нравится теннис. Он здорово мне помогает сосредоточить мысли на чем-то другом, кроме Загорского с разбитым лицом и грустными глазами.

Быстрее бы он понял, что мое решение бесповоротное и менять я его не собираюсь, как и доверять. Когда Яру приспичило, он быстро нашел ко мне подход, а потом выкинул за ненадобностью.

Сейчас я снова понадобилась?

Иначе зачем ещё он объявился?

Мы ведь такие разные. Даже в мелочах. Как я только могла подумать, что мы сможем быть вместе?

Я не люблю тайн — Яр же так много держит в себе.

Я открытая. Он, как шлагбаум со сломанным механизмом, — наглухо закрыт. «Без проезда».

Я не выношу боль, даже чужую. Он — мужественно терпит свою и… делает больно.

Окончательно выбившись из сил, выключаю робот, бросаю ракетку на скамейку и падаю рядом. На корте пахнет резиной и пылью. Вскрыв пол-литровую бутылку, пью воду маленькими глотками и смотрю на телефон, который лежит рядом.

Уведомление с ником *Аня Авдеева* заставляет поперхнуться.

«Добрый день, Аня» — отвечаю на ее вежливое приветствие.

«Как у тебя дела?»

«Хорошо, спасибо».

Отвечаю и тут же спохватываюсь. Боже, до чего я невежливая.

«А у тебя как?»

«В целом, все отлично, если бы не холодильник…»

Я хмурюсь. О чем это она?

«А что с ним?»

«Он меня манит едой. Новый год же… Ты чего?»

«А… Точно, прости»

«Вот думаю съездить в ТЦ. Погулять. Не составишь компанию?»

«Можно…» — отвечаю, подумав.

Да, Авдеева мне не очень нравится, но, во-первых, эта нелюбовь продиктована тем, что когда-то она встречалась с Загорским, а во-вторых, такие девушки, как она — красивые, городские, из хорошей семьи — и не должны нравиться девчонкам с периферии. У нас, наверное, мало общего?

«Тогда в «Меге». Через час у входа»

«Хорошо, Аня. Я буду».

Поднимаюсь, собираю вещи и иду в раздевалку. Горячий душ смывает последние сомнения. В конце концов, ничего плохого в прогулке по торговому центру нет. Если не понравится, и Аня будет грузить меня темами про богатые курорты, спа и косметику, я просто найду причину и вежливо смоюсь.

Кое-как высушив пушистые волосы без специальных средств, нахожу в ящике джинсы и свитер. В зеркале вижу решительную девушку, и я ещё раз вглядываюсь в ее раскрасневшееся лицо, чтобы вспомнить как все поменялось за последние несколько дней.

Ведь я стала женщиной. Вернее, Яр ей меня сделал.

Изменения больше внутренние, но такие, что ощущаешь и внешне. Тело будто гибче становится, линии плавнее, движения бедер мягче. Очень интересно за всем этим наблюдать.

С парковки выезжаю уверенно и чуть резче, чем нужно. Город за окнами выглядит слегка помятым после праздника: у тротуаров большие сугробы, которые обходят редкие прохожие, гирлянды ещё мигают, но уже устало и натужно.

Возле торгового центра мало машин.

— Привет. — скромно здороваюсь, расстегивая белый пуховик и рассматривая элегантное кремовое пальто Авдеевой, плохо скрывающее явную беременность.

Аня тоже разглядывает меня.

— Привет. Какие у тебя волосы классные! — улыбается и протягивает мне новогодний картонный стаканчик. — Не знала, пьешь ли ты кофе, поэтому взяла для тебя какао…

— Какао? Для меня? — удивляюсь.

— Ага. Без сахара…. Вдруг ты на диете?

— Да нет. — делаю глоток. — Не на диете.

— А я думала, специально худеешь, — смеётся она, отпивая из своего стаканчика и посматривая на мою фигуру. — Может, сдадим верхнюю одежду в гардероб?

— Да, можно… И я не худела специально, просто так получилось…

Все время, пока мы стоим в очереди в гардероб и поднимаемся на эскалаторе до третьего этажа, украдкой наблюдаю за Аней.

Без шуток и сарказма — какая же она элегантная!

Светлое шелковое платье слишком свободное, но оно такой правильной длины, что не выглядит балахоном. На стройных ножках красуются высокие кожаные сапоги, а на плече модная сумочка в форме «багет». А все эти аксессуары: несколько изящных цепочек разной длины, массивные золотые браслеты и обручальное кольцо — очень ей идут.

Скромно придерживаю свой рюкзак и поглаживаю шею, вспоминая про кулон.

Аня озирается. Ее аккуратные брови хмурятся.

— Пойдем в детский отдел? — поправляет пепельные волосы, уложенные в высокую прическу.

— Пойдем.

— Магазины женской одежды меня в последнее время расстраивают. Неужели нельзя на беременных шить так, чтобы это было красиво. Чувствую себя носорожкой…. Хотя врач хвалит, что я совсем немного набрала. И мой Миша это подтверждает… — договаривает и смотрит на меня выжидающе.

— Ты отлично выглядишь, — я робко улыбаюсь. — На носорожку точно не похожа.

— Думаешь?

— Почти незаметно, что беременна. — яростно киваю.

— Ох, спасибо! — она будто бы успокаивается и смешной походкой шлепает к яркой вывеске.

Следующие полчаса мы проводим в детском царстве.

В какой-то момент у меня создается ощущение, что Аня скупает все, что видит: пеленки, постельное, крохотные носочки-пинетки и милые шапочки. Но меня это ни капли не напрягает.

Я даже помогаю. Придерживаю корзину и выбираю расцветки для будущего сына Авдеевых.

— Какой? — Аня демонстрирует вешалки с костюмчиками.

В ее правой руке — белый комплект, в левой — бледно-желтый, цвета сливочного масла.

— Этот.

________________

Ну вы поняли!

________________

— Окей, — она с улыбкой переводит взгляд на мой свитер и скидывает в корзину оба костюма. Вытирает пот со лба. — Я устала.

________________

Наконец-то!

________________

— Пойдем-ка все это оплатим и съедим чего-нибудь. — посматривает на выход. — Я проголодалась.

— Давай, я тебе помогу, — забираю корзину себе и перемещаю ее к кассам.

Активные констультанты бережно упаковывают наши покупки в фирменные пакеты, которые мы хватаем и находим кафе прямо посреди торговой галереи. Отстутствие горячих блюд Авдееву не смущает, она явно нацелилась на экспозицию с десертами.

Правда, сначала Аня отвлекается и останавливается возле ещё одной витрины.

На этот раз ее увлекает вечернее платье.

— Боже, как я такое люблю!

Я без всякого интереса рассматриваю скользкий шелк цвета шампанского, плотно облегающий формы манекена. Имитирующий корсет, жесткий лиф платья со встроенными чашечками и косточками выглядит смело, но излишняя агрессивность смягчает длинная прямая юбка, вполне скромная.

— Может, примеришь? — спрашиваю с легкой улыбкой.

— Куда? На палец? — она переводит негодущий взгляд на меня и дуется. — Оно мне дальше головы не залезет… Но оставить его для кого-то тоже не могу. Мы купим его тебе!

— Мне? — от удивления моргаю.

Зачем мне такое роскошество?

В университет так не пойдешь.

— Ну да. Тебе. Что ты удивляешься, Саш?

— Я такое и не носила никогда. Оно слишком… — скромно вздыхаю и нервничаю. — Изысканное для меня. Куда я буду его носить?

— Например.… в театр! — победно восклицает Авдеева.

— Я никогда не была в театре.

— Считай меня ведьмой, но я почему-то уверена, что совсем скоро ты там побываешь! — Аня хитро подмигивает и тащит меня в магазин.

На примерку.

Если и существуют в жизни тараны под видом хрупких, беременных блондинок — то это точно Аня Авдеева, потому что ее не смущает ровным счетом ничего. Ни мой прямой отказ примерить платье, ни нежелание его покупать даже по внушительной скидке, которую она сама же выбила из услужливых консультантов.

И, конечно, ничего удивительного, что из бутика мы выходим с покупкой.

— К этому платью ещё сумочка нужна…

— У меня есть! — задвигаю за спину свой объемный рюкзак.

— И какая у тебя? Хочу понять, подойдет ли она к платью… — доброжелательно спрашивает Аня.

Я закатываю глаза, чтобы подумать и выдать максимально правильный ответ, но он ее решительно не устраивает, поэтому мы выбираем сумку, по размеру больше напоминающую футляр для очков. Ещё и в стразах, на тонкой цепочке, удивительно женственную…

В общем, вещь ужасно непрактичная, но так мне нравится, что внутри я радуюсь как ребёнок.

Оплачиваю покупки своей картой.

Той, что выдал Борис Сергеевич — как-то стесняюсь. Это ведь не вещи первой необходимости.

— Вот теперь, когда такая красота не досталась другим модницам нашего города, можно это отметить! — Аня радостно направляется в кафе, где долго мучится с выбором пирожного. — А ты какое будешь?

— Я… вот это. Манго-маракуйя, — читаю с этикетки и прошу продавца за стойкой сделать себе чай. — А ты?

— Я буду кокосовое! — Аня решается. — И вот это… Хочу ягодки из него. И… — хитро посматривает на меня. — ещё вот… то, что на верхней полке. Там кусочек белого шоколада. Я его обожаю.

Три пирожных?

— А так можно было? — смеюсь.

Авдеева смотрит на меня с улыбкой.

— Можно все, что ты захочешь, Сашенька! Все запреты сидят в нашей голове. Кто сказал, что надо есть все пирожное целиком, если его можно надкусить? — она уводит меня к свободному столику.

— Мысль интересная! — я только плечами пожимаю и располагаюсь у окна.

_________

Беременной ведь никогда не была.

Может, там и правда всего этого в тройном размере хочется?

Бедный Анин холодильник…

_________

— Ты уже сдала сессию? — Аня выдает мне влажную салфетку, чтобы протереть руки, и светски улыбается.

— Почти. Остался один экзамен. А ты?

— В колледже? Конечно! Даже проект защитила… — разводит руки в стороны и демонстрирует свое платье. — Мой дизайн.

— Я сразу его заметила. Красивое очень.

— А ты на каком факультете учишься?

— На экономическом, — скромно отвечаю и вежливо благодарю официанта за чай и пирожное.

— На экономическом? — Авдеева воодушевленно переспрашивает и прищуривается. — Ты-то мне и нужна!

— Я?

— Ты!

— Зачем?

— Мне тебя просто бог послал! Ты в бизнес-планах разбираешься?

— Да не особо пока… Это на третьем курсе изучают, а я на втором.

— Блин. — она удрученно вздыхает, но сразу же веселеет и, махнув рукой, нападает на первое пирожное. — Ладно. Подождем до третьего курса. Я как раз пока рожу…

— Чего подождем? — аккуратно спрашиваю и отпиваю чай.

— Потом расскажу…

В кафе многолюдно, много детей, но мне удивительно комфортно. Желания сбежать нет, и Аня меня не утомляет. Она такая деятельная и активная. Хочется подольше побыть с ней в этом вихре и не думать о том, что бушует в мое сердце.

— А как тебе вообще ваш универ? Он же коммерческий?

— Да, но я надеюсь получить бесплатное место в следующем году.

— Ого. Умничка какая, — вцепляется в меня испытующим взглядом. — А Загорский ведь там же учится?

— Там же. — опускаю глаза в тарелку с пирожным и чувствую сопротивление, рвущееся изнутри. — Ты ведь меня из-за него сюда позвала?

Аня ни на секунду не меняется в лице.

— С чего ты так решила?

Я не знаю, что сказать.

— Извини, Ань, если я тебя обидела. Просто так вдруг подумала! — перекидываю волосы на другое плечо и пью свой чай.

— Подумала, что он меня попросил с тобой встретиться?

— А он просил?

— Нет. — качает головой. — Миша проболтался, что вы с Яром поженились, поэтому я решила познакомиться с тобой поближе. В надежде… что мы подружимся. — улыбается. — Жены хоккеистов должны держаться вместе.

— Я совсем не против с тобой подружиться. Ты очень интересная, Аня.

— Спасибо! Ты тоже!

— Хотя — скажу честно — сначала мне не понравилась.

— Бывает! — смеётся.

— Но… с Загорским я разведусь. Надеюсь, это не помешает нашей с тобой дружбе.

— Ого. — в ее сияющих глазах загорается искреннее любопытство. — Вы поженились… фиктивно? — негромко спрашивает. — Если хочешь, можешь не отвечать.

— Что значит «фиктивно»? — склоняюсь над столом и смотрю по сторонам.

— Ну, то есть у вас ничего не было? — почти шепчет.

— Было, — смущенно киваю.

— Интересно… — она отшатывается, проверяет свой чайник и наполняет чашку. — Какое блаженство! — отправляет ложку кокосового пирожного в рот и запивает чаем.

Я поедаю свое и впервые испытываю дикое желание с кем-то поделиться.

— Ярослав женился на мне, потому что хотел что-то там доказать отцу. — выпаливаю как бы между прочим. — Но меня об этом, конечно, не предупредил. Для меня все было по-настоящему. Забыл, наверное…

— Какой он придурок! — Аня ахает. — Дорогая, мне так жаль…

Ее ладонь касается моего предплечья.

— Мне уже нормально…

— Тогда вот и отлично, что Ярослав так страдает. Поделом ему.

— Страдает?

Анюта заговорщицки наклоняется.

— Пришел к нам вчера расстроенный и спал на диване в гостиной, потому что ему не хотелось ехать домой? Шушукались там с Мишей полвечера, все запасы Колы выдузили.

— Ааааа… Вот как?

— По-моему, Загорский искренне страдает. — задумчиво продолжает.

— Это вряд ли.

— Я его таким никогда не видела, а знаю его лет с пяти. Он всегда был задницей, если хочешь знать!

— Слышала, вы встречались?

— Ааааа… Да… — легко смеётся. — Это было, когда Авдеев уехал в НХЛ, а у Яра умерла мама… — она вздыхает. — Но ты не думай, там ничего серьёзного. Так… пара поцелуев.

Я хмурюсь.

— Давай сменим тему, — умоляюще прошу.

Она снова хихикает.

— Миша тоже совсем не любит об этом говорить. Мы можем сменить тему, но я хочу тебя попросить, Саша.

— О чем?

Ее лицо принимает обеспокоенное выражение, а голос дрожит:

— Наш Яр может казаться странным.

— Да уж…

— На это есть целый ряд причин, но… мы — его друзья — любим его вот таким. Очень тревожно наблюдать, как он теряет самое важное для молодого хоккеиста — свое здоровье. У Загорского сейчас серьёзные проблемы с коленом. И это посреди сезона. Его первого сезона в Лиге… Поверь мне, операции — крайне неприятная штука для восстановления.

— Я верю. — говорю подавленно.

— На самом деле, где-то за буреломами и скверным характером скрывается совсем не жестокое сердце Тайги, а очень даже доброе и честное. Поэтому, если ты и правда решила развестись — скажи ему об этом прямо. Пожалуйста, Саш.

— Уже сказала. Ты думаешь, он меня послушал?

— Это в их стиле, — Аня закатывает глаза. — Нападающие не знают, что такое «задний ход». Из всей четверки самый разумный — Кавказ. Давид защитник и умеет вовремя отступать. У Авдеева и Загорского эта функция в принципе отсутствует, но сейчас это даже на руку.

— Что именно?

— Значит, Ярик одержим идеей тебя вернуть? — она хитро спрашивает и что-то там думает в своей светлой голове.

— Вроде так. И я не знаю, что с этим делать, потому что свое решение не поменяю.

— Чем больше ты будешь сопротивляться, тем хуже. Поверь мне, Саша. Я этот характер отлично знаю.

— И что ты предлагаешь?

— Это… как с пирожными, — выковыривает малинку ложечкой и демонстрирует ее мне. — Необязательно съесть все. Принимай его ухаживания, отдыхай и расслабляйся. Со временем Ярослав остынет и все поймет, если ты, конечно, не передумаешь.

— Не передумаю. Думаешь, сработает? — хмурюсь.

— Это единственный вариант, чтобы он успокоился, вернулся в график и занялся своим здоровьем… Это твой или мой? — спохватывается от громкой мелодии.

— Мой, — ныряю в рюкзак, чтобы отыскать телефон. — Это как раз он. — ворчу, отвечая. — Да.

— Привет, Саш. — голос Яра звучит бодро и настойчиво, а я до сих пор не могу привыкнуть к мысли о том, что мы были близки.

Это очень странно — говорить с человеком, который знает тебя немного больше, чем все.

А ты знаешь его.

— Привет. Как твоя нога? — разговариваю чуть строго.

— Нога на месте. — отмахивается.

— Ясно.

— Поужинаем сегодня, Саш?

— Даже не знаю.… - растерянно смотрю на Аню.

Она словно прислушивается, но делает это крайне деликатно.

— Можно заказать что-нибудь…

— Если ты думаешь, что я приеду к тебе… — завожусь от одной мысли.

— Эй, я понял. Давай поужинаем где-нибудь. Я за тобой заеду…

В моей голове миллионы мыслей, которые схлопываются в секунду, когда тонкие пальцы Ани находят ещё одну ягодку.

Ведь необязательно есть все пирожное.

Достаточно, только надкусить его…

— Хорошо, Ярослав. — отвечаю строго. — Давай поужинаем сегодня…

Короткий черный топ с квадратным вырезом и длинными рукавами и голубые джинсы с высокой талией — мой выбор на этот вечер, чтобы Загорский не подумал ничего лишнего.

Да.

У меня нет цели ему понравиться.

Разговор с Аней многое мне дал. Хочу, чтобы у Яра было все хорошо, и он продолжил играть на высоких позициях, которых достиг благодаря своему труду. Я не собираюсь давать ему надежду или манипулировать короткими юбками. Не собираюсь завлекать собственного мужа, чтобы поощрить ухаживания или поиздеваться.

Отсюда — очередное решение выпрямить волосы, на которое он реагирует мрачным взглядом, когда встречает меня за воротами.

Пришлось сказать охране, что еду на такси к подружке. Конфликты между Яром и его отцом нам сейчас ни к чему. Как бы ни сложилось — я постараюсь их помирить, потому что считаю неправильным ругаться с самыми близкими. Они ведь родные люди. Нельзя.

— Привет! — открывает дверь и вытягивает ладонь.

— Добрый вечер, Ярослав. — здороваюсь.

Я игнорирую вежливый жест, забираюсь во внедорожник без какой-либо помощи и сразу ныряю в экран телефона, лишь изредка посматривая на мужественный профиль. Всё ещё подбитый, хотя сегодня лицо выглядит не так страшно, как вчера.

А вот одет Загорский почти так же — в строгие темно-синие брюки и черную рубашку, подчеркивающую каждый мускул на его груди. Деловой стиль безусловно ему идет. Даже очень. Жаль, что он предпочитает спортивный.

Глядя на сжатые пальцы, обнимающие руль, вспоминаю новогоднюю ночь. Как Яр обнимал мою талию, как его губы скользили по моей коже, как он шумно дышал, нависая надо мной.

Какой он твердый и горячий. Не задавит, так сгоришь.

Черт.

Заметив скошенный интересующийся взгляд, быстро опускаю глаза на погасший экран.

— Куда мы едем? — спрашиваю, чтобы отвлечь его от своего конфуза.

— В ресторан. — отвечает лениво.

— В какой?

— «Камчатка».

— Там же дорого.

Неприлично дорого.

Девчонки с курса рассказывали. Они там официантками подрабатывают. Это место позиционирует себя как модное место с морской кухней.

— Я немного подкопил. Не волнуйся, Саш. — Загорский усмехается и продолжает монотонно управлять автомобилем.

Пока едем по городу — оба молчим. И если тишину от себя я воспринимаю как должное, то бездействие Яра цепляет. А ещё добиваться хотел. Странный!

Правда, когда мы приезжаем в «Камчатку», тут же успеваем поругаться.

Подойдя к забронированному Ярославом заранее столику, теряю дар речи. На этот раз потому что на белой скатерти красуется корзина из Пинтереста. Крупные, тесно прижатые друг к другу розы выглядят неестественно прекрасными.

— Это… что? — откашливаюсь.

— Цветы.

— Кому?

— Вообще-то, тебе — хрипит Яр сзади и помогает избавиться от пуховика, а затем отдает его администратору вместе с пальто. — Я не знал, какие ты любишь…

— Яр… — смотрю на него умоляюще.

— Что?

— Красивые… и желтые. — касаюсь тугих бутонов кончиками пальцев.

— Ага… — Яр почти улыбается и, сдвинув высокий белый стул, ждет, пока я сяду.

И я сажусь. Только прежде сбрасываю наглые руки с талии.

— Желтые цветы как раз дарят к расставанию… — не могу не подковырнуть.

— В смысле? — устраивается напротив.

— Примета есть такая.

— Блядь! — лицо Загорского чернеет.

Он жестом подзывает официанта, хватает плетенную ручку со своей стороны и просит все это убрать.

— Только попробуй! — защищаю корзину, вцепившись в другой край ручки.

— Сейчас поменяют. — он настаивает.

— Нет, Яр.

— Они здесь стоять не будут. — скрипит зубами.

— Будут. — парирую уверенно.

Бедный официант словно за пинг-понгом наблюдает.

Ноздри Загорского раздуваются от злости.

— Я договорюсь. Принесут любые другие. Белые, красные, розовые, фиолетовые. Какие ты хочешь?

— Я хочу желтые.

— Тогда вернись ко мне… — он хрипло просит.

— Вот ещё.

— Саша!

— Но я могу тебя бросить. Ещё раз… Если ты так сильно веришь в приметы.

— Блядь.… - тут же отпускает ручку.

— Цветы чудесные! — я широко улыбаюсь официанту, которые смотрит на нас, как на парочку ненормальных. — Мы их с удовольствием заберем. А вот и меню! — с чувством удовлетворения принимаю белоснежную кожаную папку. — Спасибо. Я буду…

— Принесите девушке шампанского. — перебивает Загорский. — И морепродукты. Все, какие есть в списке.

— Я буду… гребешки. Не слушайте его. Он, когда голодный, всегда так шутит. — оправдываюсь.

— Такие мышцы надо кормить! — выглядывает из-за спины официанта, молоденькая администраторша. — Очень рады видеть вас у нас, Ярослав. Как ваше самочувствие после последней игры?

— Нормально, спасибо. — говорит он холодно, но вежливо.

А меня злость берет.

— И чем же мы будем кормить эти мышцы? — сердито осматриваю широкие плечи, скованные рубашкой.

— Принесите любое мясо с гарниром и лимонную воду. — вручает меню официанту.

Остаемся вдвоем.

Я негодующе отправляю выпрямленные волосы за спину и поглядываю на цветы. Загорский невозмутимо смотрит по сторонам, потирает подбородок, возвращает свои зеленые глаза мне и откидывается на спинку стула.

— Что? — спрашивает.

— Мы так и будем молчать?

— Это мое первое свидание. Прости, ещё не разобрался что и как. — обезоруживающе честно произносит и, взъерошив волосы, кладет ладонь на стол.

— Первое свидание? Ты издеваешься? — хмурюсь.

— Чистая правда.

______

И почему мне сразу хочется его обнять?

Кто-нибудь знает?

______

— Хорошо.

Вместо этого вытягиваю телефон из заднего кармана джинсов.

— «Алиса, о чем разговаривать на первом свидании?» — отправляю запрос. — Вот… Целый список вопросов для первого свидания, чтобы лучше узнать друг друга. Учись, Загорский. Кто твой самый близкий человек? — читаю первый попавшийся, чтобы он ответил.

— Моя жена — Александра Загорская.

— Я — Золотая. — Бросаю взгляд поверх телефона.

— Будешь Загорской. — без всякого намека на вопрос произносит.

Ультимативно, черт возьми!

— Ты не хотел.

— Я передумал.

— Теперь я не хочу.

— Быть Загорской? — горько усмехается. — Я тоже не хочу. Потом вместе поменяем. Какую хочешь фамилию?

— Меня моя полностью устраивает.

— Взял бы твою, да нескромно получится. Золотой — хоккеист. За парней обидно… Комплексовать начнут.

— Загорский… — ворчу. — Просто ответь кто твой самый близкий человек?

— Ты. — он, глядя в глаза, повторяет.

— Я серьёзно. — тоже не свожу с него взгляда.

— Я тоже.

— У нас первое свидание, Яр! — шиплю через стол. — Я не могу быть твоим близким человеком.

— Первое. — кивает.

— Первое. — киваю.

Он склоняется и смотрит на меня исподлобья. С зарождающейся улыбочкой, которую я так люблю.

— Первое свидание после первого секса. — тихо напоминает.

— При чем тут это? — я стыдливо озираюсь по сторонам и пытаюсь унять бьющееся через раз сердце. Официант щедро снабжает меня шампанским. — Ладно. Кто твой самый близкий человек, кроме меня?

— Авдеев. Раньше была мама.

— Хорошо, — мой голос предательски дрожит.

— Твое главное разочарование в жизни?

— Отец. — отвечает без раздумий и наливает воду в стакан.

Это невыносимо.

Он словно искусный музыкант находит внутри меня такие струны, что волнуют душу.

Искренне ее волнуют и так внезапно.

— О чем ты мечтал в детстве? — читаю следующий вопрос.

— О хоккее.

— Твое идеальное утро.

— На тренировке по хоккею…

— Как ты любишь проводить выходные?

— Смотреть хоккей в записи…

Рррр…

— Что может поднять тебе настроение? Ладно… не отвечай. — останавливаю и хмуро на него смотрю. — Вот ещё… Если бы тебе пришлось описать себя тремя словами, какими бы они были?

Яр шумно вздыхает и жадно пьет свою лимонную воду.

Ставит стакан на стол.

— Быстрый. Нападающий. Долбоеб. — снова смотрит на меня долгим взглядом, будто чего-то ждет.

— Господи, откуда такая самокритичность, Загорский? — я закатываю глаза, пью шампанское и чувствую, как внутри разливается уютное щемящее тепло.

— Господи, что за идиотские вопросы здесь остались? — бормочу, сканируя список, и ставлю бокал.

Загорский быстро управился с мясом на тарелке, я — с показавшимися мне резиновыми гребешками и шампанским.

Чувствую себя странно.

Будто мой острый, всегда собранный мозг поместили в мягкую куклу. Ноги и руки ватные. Кончиками дрожащих пальцев поправляю топ под грудью и приглаживаю прямые волосы. Страшно смущаюсь, когда замечаю, что Яр продолжает пялиться.

— Идиотские? Например? — он спрашивает чуть запоздало и потирает обручальное кольцо.

И правда ведь — не снимает. Как и обещал.

Вот что мне с ним делать?

— Забей, — убираю телефон на скатерть.

На лице Загорского озадаченность.

— Куда забить? — он разминает шею и смотрит по сторонам.

— Ой… я не в этом смысле.

Хоккеист, блин.

— Так что с оставшимися вопросами, Саша?

Обычные звуки моего имени, выдаваемые его тихим, низким голосом, превратились в бархатистые. По-новому звучат.

Я плыву.

— Они… д-дурацкие.

— Бывает.

— В смысле бывает? — злюсь и тут же беру себя в руки. — Я обычно задаю дурацкие вопросы?

— Не припомню такого.

— Это хорошо.

— Так значит… — прищуривается. — … моя очередь задавать?

— Задавай… — покорно соглашаюсь.

Вообще, можно было бы и не отвечать, но я за справедливость и равноправие во всем. В конце концов, надо же нам о чем-то говорить, пока он наконец-то поймет, что совершенно бесполезно меня добиваться.

— Твой любимый цвет… — Яр еле сдерживает смех, пока я бросаю в него скомканную салфетку. — Эй… Хотя бы почему желтый?

— А почему хоккей?

— Потому что.

Ответ исчерпывающий.

— Вот и я не знаю. — поглаживаю розы. — Просто нравится желтый. Даже в хмурый день создает солнечное настроение и придает оптимизма. Может быть, моим глазам нравится яркость… — замолкаю.

Все меняется в секунду. Будто подул мощный ветер, а небо затянули тучи и… теперь все серьёзно?

Яр задумчиво на меня смотрит, а улыбка давным-давно спала с его губ. Он потирает подбородок и, глянув в сторону, спрашивает:

— Я не сделал тебе больно?

Глотаю воздух и пытаюсь сдержать ударную волну, которая прорастает изнутри. Руки дрожат, приходится их спрятать. Он ведь о новогодней ночи? Об этом спрашивает?

Это какое-то издевательство спрашивать об этом вот так.

— Отвечай честно, Саша. — негромко требует. — Я же отвечал.

— Было… вполне терпимо.

— Насколько по стобалльной шкале?

— На…. шестьдесят?

— Блядь…

— Но недолго… Это быстро прошло.

Он кивает.

— Ты давно виделась с Сагеевым?

— В последний раз на хоккее.

— А с Сафоновым планируешь ещё встречаться?

— После того, что ты устроил в ночном клубе? Вряд ли он захочет иметь со мной дело. Постой… ты ведь не думаешь, что Артема… что его тоже Борис Сергеевич попросил.

Загорский отвечает не очень охотно.

— Я этого тоже не исключаю, Саша.

— То есть просто так я понравиться не могу? — стараюсь спрятать обиду за простыми словами.

— Конечно, можешь. Я про другое. Когда ты в последний раз общалась с моим отцом?

— Он поздравлял меня с Новым годом.

— И?

— Что «и»?

— О чём вы говорили?

— Яр, я понимаю, что ваши отношения переживают временные трудности, но я не думаю, что это будет красиво с моей стороны…

— Ладно, не говори.

— Спасибо.

— Так что там с Сафоновым? — зелень в его глазах сверкает.

— Загорский! — закатываю глаза. — Отвали!

Несмотря на все, ужин получается удивительно теплым, а ехать домой совершенно не хочется. Яр предлагает покататься по городу и я, сдерживая радость, соглашаюсь. Удивительно, но этим вечером я чувствую, насколько мы с ним похожи.

Люди могут быть совершенно разными по возрасту, полу и опыту. Любить теннис или хоккей. Быть открытыми, как я, или закрытыми и даже колючими, как Ярослав, но одиночество… Оно очень похожее. Чаще всего холодное и тоскливое.

В новогодние праздники город будто бы вымер. Мы кружим по освещенным центральным улицам, и только редкие встречные машины, в основном такси, попадаются на нашем пути.

— Мы можем поехать домой. Вместе. — снова предлагает.

— Не начинай, пожалуйста. Как твоя нога? — спрашиваю я, замечая, как Яр незаметно потирает колено.

Удобно развалившись в кресле, он расслабленно держит руль одной рукой и думает о чем-то своем.

— Нога? Нормально. — отмахивается, словно от несуществующей проблемы.

— Когда у вас первая игра?

— Через три дня.

— Три дня? — с ужасом переспрашиваю. — Да ладно? И как ты собираешься выйти на лед? Ты ведь хромаешь, когда ходишь!

Мужественные губы расплываются в ироничной ухмылке.

— На льду и в постели не надо ходить, малыш. В этих местах я ещё на что-то годен. — подмигивает.

— Очень умно, Ярослав! — строгим голосом произношу и отворачиваюсь.

— Эй, не обижайся! — сдавливает мой локоть. — На самом деле, катать намного легче, чем ходить. Тем более в игре. Адреналин — отличное обезболивающее средство, если ты не знала.

— Все равно. — убираю его руку. — Ты должен позаботиться о себе, иначе проблема станет ещё серьёзнее. Пообещай, что завтра же заедешь к вашему врачу.

— Только если ты поедешь со мной.

— Ну хорошо.

Хоть так.

Когда подъезжаем к воротам, я поворачиваюсь и в свете ярких уличных фонарей замечаю тонкую золотую цепочку под воротником рубашки, которая запуталась с более крупной цепью.

— Отдай мне кулон, Яр. — прошу ещё раз.

— А ты вернись ко мне…

— Пообещай, что, если не вернусь, ты отдашь…

Его лицо озаряет улыбка.

Совсем мальчишеская, такая редкая.

— Что? — хмурюсь.

— Ты сказала «если не вернусь», то есть шанс есть! — расценивает по-своему.

— Боже… Какой ты упертый, когда что-то вбил себе в голову. Скажи мне, все хоккеисты такие?

— Скорее всего. У нас всегда есть цель перед глазами, и мы не боимся неудач. Даже если потерпели поражение. — не отводя взгляда, он приближается ко мне, но я… инстинктивно отдаляюсь.

— Я пойду…. - шепотом произношу. — Поздно уже.

— А ещё на льду у нас с парнями есть свой фирменный знак.

— Фирменный знак? Какой?

— Знак взаимоуважения, Саша. — выставляет кулак. — Символ того, что можно положиться друг на друга. Всегда и при любых обстоятельствах.

Я завороженно сжимаю пальцы и соединяю их с распухшими после вчерашней драки костяшками.

— А ещё мы с парнями целуемся… Вот так… — тянется губами.

— Загорский! — я отчаянно хохочу и бью его по плечу, скрывая, что тоже очень бы хотела его поцеловать. Ведь это моего решения не меняет.

— Пиздец. Я так надеялся, что поверишь… — Горько вздыхает и улыбается.

Тоже как-то горько.

Мое следующее утро вновь начинается в кухне особняка Загорского.

— Дмитрий! — обращаюсь к начальнику охраны, с которым завтракаю. — Как… как у вас дела? — вежливо улыбаюсь.

— Все хорошо, Александра. — Он отвечает сухо и односложно.

Впрочем, как и всегда.

_________

В доме Бориса Сергеевича не принято разговаривать с персоналом.

С обслугой, как они сами же себя называют.

И нет.

Мне никто это не озвучивал и не предупреждал.

Сама поняла.

По тому, как все отворачиваются, едва выполнив свою работу. Словно боятся, что я заведу разговор первой.

_________

— А когда приедет Борис Сергеевич? Вы случайно не знаете? — монотонно помешиваю кашу.

— Не докладывают.

— Жаль… — вздыхаю манерно. — В смысле, очень жаль, что вы не в курсе.

— А вы разве не знаете? — осторожно интересуется наблюдающая за нами горничная.

Ее зовут Женя и она здесь самая «старенькая». Работала ещё при Юлии Вадимовне.

— Мне Борис Сергеевич тоже не докладывает, — я усмехаюсь.

— Да ладно?

— С чего это вдруг? — стою на своем.

Они переглядываются, а я снова испытываю странное чувство. Одновременно кислое и липкое. Ощущение, которое невозможно объяснить. В последнее время оно все ближе.

— А почему Ярослав Борисович совсем к нам не заезжает? — спрашиваю все тем же простодушным тоном. — Наверное, занят на своих тренировках.

— Так, ясно дело почему, лимит-то закончился.

— А что за лимит?

— Три раза в месяц.

— Три?

— Сыну можно заезжать на территорию не больше трех раз в месяц.

— Что за бред? — я усмехаюсь и хмурюсь.

По коже ползет холодная змейка из мурашек.

Вспоминаю, как Яр грозился здесь жить, пока Бориса Сергеевича не будет, но быстро устроил все так, что я начала ездить к нему, чтобы ухаживать за Ови. Как ещё до этого Тайга изредка бывал здесь на ужинах, но никогда, ни разу в действительности не прикасался к еде, и как вчера, встречая меня, остановился за воротами.

Боже….

— Как такое может быть? — шепчу.

— Женька! — рявкает Дмитрий и со скрипом отодвигает тарелку. — Иди лучше убираться. Хватит с хозяевами лясы точить.

— Я не хозяйка. — поправляю на автомате и благодарю повара за завтрак, так и не поев.

Пока собираюсь на Ледовую арену, снова и снова прокручиваю мысли.

Что может заставить родного отца ограничить въезд на территорию дома собственному сыну? Это даже вообразить нельзя. Ведь старший Загорский такой щедрый и хороший человек. Помимо помощи мне, он занимается благотворительностью, а в будущем многие предсказывают ему неплохую политическую карьеру.

Что же между отцом и сыном произошло?

Почему они так ненавидят друг друга?

Мне обязательно надо все выяснить и постараться их примирить. Только так я останусь спокойной. Даже когда мы разведемся…

На место приезжаю без опозданий.

Загорский ждет меня на полупустой, заснеженной парковке.

Нетерпеливо открывает дверь и, сверкнув обручальным кольцом, помогает выбраться из «Жука». От яркого зимнего солнца страшно слепит, но я все-все замечаю. Как потемнел фингал под его глазом, с которого спала краснота, а царапины на лице стали почти незаметными.

— Доброе утро, Ярослав! — здороваюсь первой, потому что от него не дождешься.

— Взяла? — он тоже осматривает меня с ног до головы и забирает спортивную сумку. — Термобелье. Я тебе писал утром. Видела?

— А… да. Только не понимаю зачем оно. Я не очень… люблю коньки.

— Я тоже. Терпеть их не могу, — на полном серьёзе говорит и, обхватив мою ладонь, тащит в Ледовый.

По дороге узнаю́: оказывается, у командного врача Ярослав уже был и даже получил допуск к тренировкам.

Я смотрю на это скептически.

Человек хромает, ходит кое-как.

Какие могут быть тренировки?

Но стоически молчу, потому что все равно слушать меня никто не будет. Загорский с таким энтузиазмом показывает мне бесчисленное количество одинаковых, серых дверей, что я даже завидую этой чертовой, старенькой арене.

Это же надо как он ее любит!

— А это раздевалка! Мужская… — подмигивает, запихивает меня внутрь и тут же добавляет. — Не кипишуй. Утренняя тренировка отменена, поэтому ты будешь переодеваться здесь же. Со мной…

— Так и знала, что ты хочешь затащить меня на лед. — озираюсь, чтобы все здесь рассмотреть.

— Вообще-то, я бы хотел затащить тебя в другое место… — обнимает сзади и утыкается в волосы.

Выпрямляться назло ему — слишком много чести. Так я подумала с утра и поспала лишних полчаса.

Я вздрагиваю, но, пересилив себя, выбираюсь из тесных объятий.

— Сашка, — нехотя отпускает.

— Подожди! — нахожу джерси с номером тринадцать.

Лавка Загорского, в отличие от всех остальных, выглядит убранной.

— Хорошо, если ты так хочешь. Я попробую.

— Слава богу!

— Хоть и не очень уверенно стою на коньках. Все равно это лучше, чем твой вчерашний морской ресторан. Администратор приревновала тебя и явно меня невзлюбила, поэтому вместо гребешков нарезала в мою тарелку подошву. Когда пойдешь с кем-нибудь на свидание в следующий раз, больше не расстраивай ее, пожалуйста. — чуть нервно шучу.

Скорее всего, не очень удачно, потому что Загорский сердится и ворчит, стягивая с себя куртку, а следом и футболку.

Я рассматриваю бронзовые плечи и широкую спину, к которой неожиданно хочется прижаться.

— Яр.… - вздыхаю, чувствуя себя виноватой…

— Много болтаешь, Александра. Одевайся!

— Господи, сколько же всего надо на себя напялить… — ворчу, вытягивая правую ногу.

— Ключевое слово — надо.

Темные ресницы Яра подрагивают, оттеняя грубоватые черты лица и раздувающиеся крылья носа. Скулы покраснели, плечи и грудные мышцы напряжены.

Ещё обижается на меня.

Я осматриваю высокую фигуру, ниже пояса, облаченную в хоккейные шорты, и фокусируюсь на своем кулоне.

Чисто теоретически можно сорвать его сейчас, всего лишь пожертвовать тонкой цепочкой, которая потом легко восстанавливается ювелиром.

И… все закончится.

Сейчас. Сегодня.

Хочу ли я этого?

Опускаю глаза, рассматривая сильные руки, колдующие надо мной.

— Так я буду уверен, что с тобой ничего не случится, — монотонно говорит Загорский.

Немного нудно…

Я улыбаюсь, потому что никогда не замечала, какой он зануда. Хотя это и неудивительно. У него ведь даже свиданий не было. Вся жизнь — хоккей. Тренировки, игры, сборы…

В этом здании он чувствует себя свободно. Это сразу видно. По тому, как свободно себя ведет и общается. Будто обычным человеком становится. Без трудного характера и тяжелого взгляда.

— Теперь вторую ногу, Саш. Давай.

Закатываю глаза, когда мужские пальцы обнимают лодыжку и гладят ее снизу вверх. Мне уже кажется: все это шоу с тренировкой он придумал, чтобы как следует полапать. Яр ставит мою ступню на свое колено и примеряет специальную защиту.

Кивнув сам себе, фиксирует ее с помощью липучек.

— Это гетры. — демонстрирует мне штаны и скашивает лицо, нюхая. — Даже чистые.

— Ну спасибо… — отвечаю со смешком.

— Все для тебя! — он хмурится и посматривает в свою огромную сумку, набитую экипировкой. — Ракушку не предлагаю… — усмехается и демонстрирует… эмм… пластмассовую штуку, по форме уж больно напоминающую… мужские трусы.

— Загорский… — чувствую, как щеки вспыхивают. — Хватит меня смущать!

— Даже не начинал. — снова превращается в буку и отворачивается.

Пока что-то старательно ищет, спрашиваю:

— Чья это форма?

— Эта? — задумчиво осматривает меня. — Моя. Ещё с молодежки…

— Что такое «молодежка»?

— Ты точно жена хоккеиста?

— Не начинай, Загорский!

— МХЛ — молодежная хоккейная лига. Состоит из тридцати четырех команд. Возраст игроков от семнадцати до двадцати лет включительно. Как детский сад для хоккеиста. Сечешь?

— Кажется…

— Поднимайся боец, — затягивает шнурки на моих коньках и страхует, поддерживая локоть. — Вот так…

— Из тридцати четырех команд побеждает одна?

— Да.

— И ты побеждал?

— Мы… побеждали. — разворачивает меня спиной к себе и, обвив талию, затягивает пояс хоккейных шортов. — Это командная игра… — хрипит на ухо.

Я делаю вид, что ничего не замечаю.

Ни его дыхания у моего виска, ни того, как он ведет продолжает удерживать и прижимает к себе.

— А сейчас ты где играешь? — спрашиваю, как ни в чем ни бывало поворачивая лицо к нему.

— Во взрослой лиге. — смотрит на меня с открытой улыбкой.

— Хочешь и здесь победить?

— Было бы неплохо… — подмигивает. — Так. Теперь нагрудник… Поторопимся, а то потом будет занятие в спортивной школе. Дети облепят, уже не покататься.

Я послушно поднимаю руки и жду, пока он закончит меня собирать.

Налокотники, защита шеи, футболка.

— А есть что-то после? — спрашиваю, наблюдая, как он застегивает свой потрепанный жизнью нагрудник и просовывает голову в ворот футболки. Такой же, что и на мне.

Разглаживаю номер тринадцать на груди.

— В смысле после?

— После этого? — осматриваю раздевалку и останавливаю взгляд на непонимающем лице.

— Типа… как есть ли жизнь после смерти?

— Нет, — улыбаюсь. — Я про лиги ваши… Что-то ещё есть? Круче… чем сейчас?

— А…. Есть. НХЛ. Национальная хоккейная лига. — Яр нацепляет кепку себе и отворачивает козырек назад.

— Это в Америке, да? Я от Бориса Сергеевича слышала…

— Теперь ты не начинай, — тащит меня на выход, придерживая огромный шлем. — Пора на лед.

Я кое-как двигаю ногами.

— Господи, какое все это тяжелое. — стону. — Чувствую себя деревом. Абсолютно неповоротливым…

— Ты же умная, Учебник. — поддразнивает Тайга, открывая передо мной двери. — Новые занятия развивают нейронные связи. У тебя все получится. Главное — слушайся меня. Ясно?

— Я постараюсь.

— Вот и умница! — склоняется, чтобы поцеловать, но я вовремя уворачиваюсь.

Перед тем как выйти на лед, он водружает на меня шлем, застегивает ремешок под подбородком и вручает перчатки.

— Ну как? — спрашивает, поворачивая к большому зеркалу на стене.

На меня смотрит смешная, почти потерявшаяся в экипировке девочка с большими глазами и высокий, симпатичный молодой человек. Мои кудри выбиваются из-под шлема, щеки стали совсем розовыми, губы приоткрыты. Яр же спокоен как никогда.

— Мы как будто из одной команды, — шепчу, рассматривая нас обоих.

— Мы и есть команда.

Эти слова попадают прямо в сердце. Будто стрела, которая хочет его проткнуть.

Выйдя на лед, я пытаюсь сделать шаг и едва не теряю равновесие. Передвигаться по резиновому покрытию было гораздо проще. Яр заботливо ловит меня за локоть и бережно довозит до бортика.

— Он такой скользкий. — нервничаю страшно.

— Лед? Да ладно… — Загорский смеётся и уезжает.

Раскатка. Кажется, это так у них называется.

Почти разминка.

Его огромные коньки режут поверхность тихим шорохом, а я не могу им не любоваться.

Потом Яр возвращается ко мне и, схватив за обе руки, придерживает.

— Смотри на меня. Не под ноги. На меня. — командует.

— А если я упаду? — волнуюсь страшно.

— Тогда я тебя подниму, и мы поедем дальше. Всего-то… Ты в защите. Ничего не случится.

Смотрю, как он просит — прямо на него. В зеленые глаза, в которых нет ни капли насмешки. Только терпение и уверенность, что у меня получится.

Мои коньки разъезжаются, колени предательски дрожат, руки сами вцепляются в Яра.

— Я не создана для этого. — почти падаю и приземляюсь в его руки. — И как вам все это нравится? Что здесь такого особенного? Не понимаю…

— Ты ещё даже не начала. — тут же командует: — Ноги чуть согни. Спину не зажимай. Вес вперед.

— Это не для меня…

Загорский понимающе улыбается.

— В любом случае я тебя не отпущу.

И я верю.

Сначала Яр катит меня вдоль бортика. Мы делаем полный круг, после которого я начинаю чувствовать опору под ногами.

— Не шагай. Представь, что при каждом движении, будто отталкиваешь лед в сторону.

Он медленно везет меня к центру площадки. Я ещё боюсь, но уже не так отчаянно вжимаюсь в широкие ладони.

— Молодец. Теперь сама.

— Нееет. Яр, пожалуйста. — с визгом умоляю.

— Не будь трусихой!

Я нервно улыбаюсь, и вдруг понимаю, что уже еду.

Сама!

Еду сама!

Пусть и медленно, потому что приходится напрягаться. Шаг за шагом привыкая к этому неустойчивому положению.

И вдруг во мне что-то раскрывается. Я скольжу, улыбаюсь и не могу остановиться.

— Яр! Смотри!

— Отпад! — подбадривает.

Я отталкиваюсь левой ногой и летаю. По-другому и назвать не могу. Преодолеваю один круг, затем второй, третий. В итоге набираю сумасшедшую для себя скорость, которую в итоге сама же не выдерживаю.

В какой-то момент тело теряет равновесие и… я со всей дури врезаюсь в борт.

Больно…

— Саша! — кричит Яр.

Он пытается затормозить передо мной, но торопится, цепляет лезвием лед и сам падает рядом.

— Ты как?

— Терпимо, — с трудом снимаю и отбрасываю шлем.

— Куда ты так понеслась, твою мать? — он ругается и склоняется надо мной, осматривая. — Ты ведь тормозить не умеешь!

— Будто ты умеешь?! — закатываю глаза и облизываю пересохшие губы.

Загорский нагло усмехается и ещё более нагло устраивается сверху. В зеленых глазах мелькает знакомый огонек, которым я любуюсь.

Вокруг нас пустые трибуны арены, над головами куча зажженных ламп, а под нами — холодный лед.

Внутри — восторг.

Или это только у меня?

— Я, кажется, все поняла, — доверчиво шепчу. — Почему ты никогда не говорил, что это так здорово?

— Лучше один раз это почувствовать.

— Это как летать, Ярик! — продолжаю восторгаться. Щеки болят от улыбки.

— Ярик? — удивленно поднимает брови, но я не слышу.

— Все равно, что летать. Мне так понравилось! Кажется, я даже полюблю твой хоккей… — не успеваю договорить.

— Моя ты Золотая. — Загорский наклоняется и нежно меня целует.

Горячими губами по холодному.

А у меня опять…

Сердце.… замирает.

И я действительно всей душой безусловно влюбляюсь в хоккей. В этот суровый, опасный вид спорта, которым так горит Загорский. Делаю это сама того не осознавая, потому что следующие дни провожу на ледовой арене.

Каждое утро приезжаю к Яру на тренировку, затем мы обедаем где-нибудь в городе — в ресторане или у Эда — и занимаемся моими задачами. К примеру, едем на корт или в библиотеку.

И нет. Чудо не случилось. Загорский не превратился в общительного, болтающего без умолку парня. Он все такой же. Молчаливый, с мрачными замечаниями или неожиданными пошлыми шуточками, немного странный, но всегда внимательный. Каждый раз я жду подвоха или грубости, вроде той, что произошла на заправке. В крайнем случае очередной хитрости, с целью затащить меня в свою квартиру.

Ничего из этого не случается. Вечером — снова лед. Тренировка или игра.

С интересом вникаю во все новое.

Как здесь все устроено и с каким уважением сотрудники и игроки относятся друг к другу. Как много людей задействованы, чтобы двадцать человек выходили на лед и радовали болельщиков победами.

И как важны эти победы тысячам людей, для которых это не просто бег с клюшками.

На играх я впервые вижу человеческие слёзы. Самые настоящие и живые. Обиды или радости. Горькие слёзы поражений или счастливые — побед.

Я вижу, насколько Яр включен в свою «Родину». Как искренне стремится стать первым и как обезоруживающе, натурально злится, когда не получается. Каким беспомощным кажется и насколько радостен момент триумфа.

Его личного триумфа от каждой забитой шайбы, которую он непременно празднует, взмахнув руками и взглянув на мою трибуну. Нескромно, но мне кажется он все их посвящает мне.

А я?

Каждую прожитую его минуту на льду не дышу. Замираю от страха за него и искренне ненавижу соперников, знающих болевые точки Ярика. Я чувствую физическую боль, когда вижу, как он падает на больное колено, и проклинаю всех и вся. Этот спорт, эту жестокость и его нескончаемую силу воли.

Это наваждение какое-то, но меня все больше затягивает в Тайгу.

В самую глубь.

В него.

И если я когда-то, быстро согласившись выйти замуж, влюбилась в красивую обертку, то теперь всей душой врастаю в то, что внутри. В его одержимость, безумие и в то, как Ярослав Загорский умеет любить…

И дружить, кстати тоже.

Вторую игру в Новом году посещают Авдеевы, и на трибунах я лично знакомлюсь с Мишей. Он оказывается симпатичным, высоким молодым человеком со светло-голубыми глазами и легкой ироничной улыбкой.

А ещё он мило относится к Ане, которая в розовом плюшевом платье выглядит очень хорошенькой, но, как всегда, сомневается не смотрится ли слишком большой.

Оба, в голос уверяем ее, что нет.

После выстраданной «Родиной» победы мы решаем поужинать все вместе, и этот вечер становится одним из лучших в моей жизни. Кавказ и Алтай тоже присоединяются, но без девушек.

Парни много рассказывают про хоккей и свое детство.

Все, кроме Загорского.

Он чаще всего отшучивается или дополняет, но выглядит вполне счастливым и очень привлекательным. В приглушенном свете ламп его грубоватые черты лица смягчаются, а обручальное кольцо неизменно сверкает.

После третьего десерта Анюта вспоминает про мое новое платье и, всячески его рекламируя, намекает на совместный с Загорским поход в театр. Конечно, Ярик идею подхватывает.

Он вообще удивительно внимателен.

Но только для тех, кого считает по-настоящему близким.

Таких, кстати, немного.

— Чувствую себя Золушкой… — шепчу, пока Загорский сдает наши вещи в гардероб, и попутно рассматриваю, как ровная ткань мужской сорочки обрисовывает каждую мышцу на спине.

Снова хочется прислониться к ней щекой, но я только сильнее зажимаю под рукой ту самую сумочку, похожую на кошелек, в которой даже телефон мой не поместился.

— Ты сегодня самая настоящая принцесса! — Яр прячет бирки в карман брюк и ещё раз пялится на сияющее платье.

— Золушка мне больше подходит… — подхватываю его под руку и вцепляюсь в локоть.

Поглядывает на меня, пока мы поднимаемся по лестнице и, остановившись возле входа в зал, ворчит:

— Аня, блин!

— Что? — пугаюсь.

— Если бы знал, что платье такое открытое — ни за что бы не согласился на театр.

— Хватит меня смущать. Я и так чувствую себя голой, — поглаживаю плечи.

Растерянно смотрю, как Яр снимает изящную цепочку с шеи и, спрятав в карман брюк мое обручальное кольцо, висевшее на ней в дополнение к маленькой рыбке, становится позади.

Горячим дыханием обжигает плечо.

Я помогаю.

Придерживаю волосы и чувствую горький вкус разочарования на языке, потому что он вернул мне все, что был должен вернуть.

В наших встречах больше нет необходимости.

Игра окончена.…

— Спасибо, — сдавленно благодарю и робко касаюсь пальцами металла, который ещё хранит тепло Загорского. — Рада, что ты образумился, Ярослав!

— Даже не надейся, Саша! — хрипит на ухо и тесно прижимается к моей спине, обвивая руками талию.

______

И почему я это позволяю?

Кто-нибудь скажет?

______

— Не надеяться? — обернувшись, вязну в болоте зеленых глаз.

— Просто не хочу на тебя давить и шантажировать.

— Это похвально. — облизываю пересохшие губы, но они тут же снова сохнут.

— Хочу, чтобы ты стала моей без условий.

— Стала твоей? — завороженно повторяю, наблюдая за его лицом.

— Сама этого захотела, Саша. Так же сильно, как хочу этого я.

Действует неожиданно, как шайбу своим признанием забивает.

Я… повержена.

Тело бьет мелкой дрожью, но нахожу в себе силы, подняв голову, продвигаться по красному ковровому покрытию до третьего ряда, и, устроившись в кресле, снова позволяю Загорскому все.

Все, что взбредет к нему в голову.

Его указательный палец ведет по моей щеке, губы легко касаются плеча, а моя ладонь тонет в сильной мужской ладони и ложится на твердую ногу, обтянутую тканью строгих черных брюк.

— Как-то с мужчинами здесь туго… — он оборачивается и хмурится.

Зал заполняется женскими голосами. В воздухе витают смешанные ароматы легких, цветочных и тяжелых, люксовых духов.

— Напомни, как называется постановка?

— Кажется, «Признание в любви».

Честно — в первый раз я даже не отобразила.

Настолько мне все равно, куда идти, если с ним.

Какая я глупая, если решила, что будет так просто от него отказаться.

Услышав название постановки, я лишь пожимаю плечами, а когда на сцену выходит с десяток полуобнаженных мужчин, которые начинают устраивать достаточно откровенные танцы под дождем, не могу сдержать смех.

Особенно когда вижу взбешенное лицо Загорского.

Господи.

Как же это.… смешно!

— Блядь… Чё за хрень? — Яр вне себя сжимает мою руку, смотрит по сторонам, а я не могу остановиться — начинаю хохотать.

Колючий ветер проникает под шубу, волнует кожу и хлестко ударяет по лицу, разбрасывая волосы по плечам. Я закусываю хорошенько зацелованные губы и послушно топаю на каблуках за Яром.

Загорский выглядит как заведенный танк. Двигается так же. Забывая о том, что мы из разных категорий пешеходов. За одним считаю сколько моих шагов в одном его шаге. Как попугаев в том удаве из мультика. Не тридцать восемь, конечно, но тоже не мало.

Парковка у театра полностью забита машинами, потому что до окончания довольно откровенного спектакля как минимум час.

Она бесконечная, эта парковка, а я витаю в облаках.

Мы ушли, не дожидаясь первого антракта. Вернее, Загорский меня увел. Просто встал посреди представления и, схватив меня за руку, пошел.

— Извините. Извините. Извините, пожалуйста… — твердила я, радостно переставляя ноги в узком платье и оборачиваясь.

Пришедшие посмотреть на полуголых мужчин дамы шикали и обмахивались купленными программками.

Кто-то высказывал недовольство.

— Подождать нельзя было? — заругалась на нас капельдинер.

— Этикет — не самая сильная его сторона. Простите, — прикладывала я сумочку к груди и взглядом указывала на Загорского.

— Театр — место, где надо уважать других.

— Это не театр, а черти что! — очень искренне возмущался Яр.

А дальше…

Он затащил меня в тихий закуток, оформленный очень по театральному: с шелковыми обоями, красной банкеткой, хрустальными светильниками и картинами в золотых рамах.

Затащил, чтобы припереть к стене и заставить прекратить смеяться.

С помощью поцелуя, конечно.

Как ещё он может закрыть мой рот?

Весь вид Ярослава Загорского — одно большое забавное возмущение, которое очень меня веселило, но, когда он опустился на банкетку и приземлил меня на здоровое колено, действительно, — стало не до смеха.

— Загорский, ты совсем обнаглел… — прошептала я завороженно и… обняла его шею руками, скрестив их за ней.

— Я полчаса смотрел на полуголых мужиков!

— Ты видишь их каждый день в раздевалке.

— Но они не танцуют и не обливаются водой…

— Ммм… Как скучно… — закатила я глаза.

— Ну держись, задница. — снова накинулся на меня.

Это было крышесносно.

Загорский настойчиво поглаживал мои бедра, вызывая в стиснутой корсетным лифом груди небывалый всплеск волнения, а я пристально разглядывала его лицо.

Каждый миллиметр.

Каждую еле заметную родинку.

Открыто и не стыдясь.

Я не знаю, откуда берется любовь, но это ведь удивительно, что в мире, где более восьми миллиардов людей, тебе вдруг становится нужен только… один.

И нравится только он.

Вот такой вот — со сломанным носом, острыми как бритва скулами и хищными зелеными глазами.

В нашей маленькой истории было много поцелуев, но эти — в театральной тишине — я запомню навсегда. Потому что из лживых и подчиняющих меня ему, как в тот первый раз на льду перед тысячами людей, они вдруг превратились в невероятно чувственные и головокружительные.

Неизвестно куда бы эти поцелуи нас завели, если бы не заглянула все та же женщина-капельдинер.

— «Черти что», значит? — сдвинув очки, проворчала.

— Блин! — кажется, покраснела не только я, но и Загорский.

Господи, он так мило смущается…

— Прекрасный театр! — сказал он напоследок, уходя.

Мы проследовали в гардероб, а затем уже одетые выскочили на улицу, как пробки от шампанского.

Сейчас сидим в машине и оба не торопимся уезжать.

Наверное, потому, что расставаться совсем не хочется.

Даже мне.

Четко решившей развестись…

— Какой идиот придумал показывать «это» в театре? — всё ещё ворчит Загорский, пока я смотрю на него… черт возьми, влюбленно.

— И правда. — опускаю солнцезащитный козырек и любуюсь своим отражением.

В глазах мерцают звезды, тушь немножко растеклась, губы предательски подрагивают.

Очень решительно ты настроена, Александра! С сарказмом рассуждаю про себя. Прямо впечатляет!

Яр не останавливается.

Ведет себя очень непривычно разговорчиво. Будто ненадолго забылся, и ему правда хочется что-то обсудить со мной.

— Или мужики — такой вымирающий вид, что на них, как в зоопарк поглядеть ходят?

— А что здесь зазорного?

— В смысле? — он поворачивается и смотрит на меня подозрительно.

— Мужчины же ходят в стриптиз. — отвечаю невозмутимо.

Вдруг ревную страшно. Не хотела бы я, чтобы наш спектакль оказался с женским составом.

Нечего ему там делать.

— Это другое! — злит меня ответом Загорский.

— Да ладно?

— Ещё скажи, что тебе понравилось… — подозрительно пялится.

— Ну… Как сказать… — отворачиваюсь, чтобы скрыть смешок.

— Пиздец тебе! — он ржет. Обхватив мою шею под волосами, притягивает к себе и разглядывает мою улыбку. — Понравилось тебе в театре, — выделяет. — Да?

Я дура.

Потому что складываю руки на широких плечах и облизываю пересохшие губы. Пересохшие — ведь он давно их не целовал. Целых десять минут.

— Понравилось? Ну? — бодается.

— Чего я там не видела?

— И чего?

— Ты — лучше. — скромно отвечаю.

— Сашка… — Яр резко вдыхает и снова меня целует, а я норовлю выпутаться из тесного захвата, потому что мой телефон сходит с ума в сумке на заднем сиденье. — Погоди… Яр…

Выныриваю из-под его руки и быстро отыскиваю мобильный.

— Да… — с шумом отвечаю.

— Саша! — обеспокоенно говорит мамуля. — Сашенька! Вы почему не берете? Мы звоним и тебе, и Ярику.

«Ярику»…

Загорский, услышав, морщится и отворачивается.

Но делает это с улыбкой. Довольной.

— Мы в театре были, мамуль. — тараторю, тоже улыбаясь в лобовое стекло. Мое отражение счастливое как никогда. — А телефон в машине. У меня такое платье красивое. — разглаживаю подол. — Я тебе фотографию отправлю.

— Ну молодцы… — она перебивает. Голос становится серьёзным. — У меня не очень хорошие новости, Сашенька…

Сердце ухает вниз.

— Что-то с папой?

— С папой все отлично. Он к операции готовится. А вот щенка вашего сегодня прооперировали и… в общем, все не очень хорошо, Саша. Боюсь, эту ночь не переживет.

— Как же так? — я закрываю рот ладонью и всхлипываю от ужаса.

— Будем надеяться на чудо.

— Я приеду завтра… — лихорадочно вспоминаю о своих планах.

— Мы приедем! — поправляет Загорский.

Я благодарно на него смотрю. У него тренировки. Дважды в день. А отпроситься у Болотова — настоящий подвиг.

— Ты звони, если что, мамуль.

— Обязательно позвоню!

После того как убираю телефон, оба молчим.

Весь смех и хорошее настроение сходят на нет.

— Я щенков этих как бракованных у заводчика взял, — говорит вдруг Яр и активно растирает лицо ладонями. — Хотел тебя разжалобить… Подруга твоя сказала, ты животных любишь.

— Владка? — шепчу.

— Угу.

— Вот коза.

— Нашел первый попавшийся номер в интернете. Купил. Там радовались, что всех троих забираю, но богом клялись, все здоровые. Думал, за породистыми щенками все гоняются. Быстро раздадим. Хорошее дело сделаю. Сделал… — выдыхает с присвистом. — Видимо, действительно, кроме хоккея я ни на что не гожусь…

Всё ещё думая об Ови, даже не понимаю смысла последних слов, а потом сглатываю слюну. Это же Борис Сергеевич так говорит. Его фраза.

Подавшись вперед, обнимаю пальцами жесткую щетину на любимом лице.

— Ты совсем да? — возмущенно и со слезами спрашиваю. — Совсем ничего не понимаешь?

— Что? — смотрит из-под опущенных ресниц.

— Ты же спас его! От верной смерти спас. Если бы Ови там остался, он бы уже давно был не жилец. Ты вспомни в каком состоянии, он был. Синюшный весь, задыхался. Ты вывалил кучу денег за обследование, потом покупал лекарства, ухаживал за ним. Я ведь все видела…

— Не я. Ты за ним ухаживала.

— И ты тоже. Почему ты не хочешь этого признать? Ови жив сейчас и борется за жизнь — только благодаря тебе! — коротко целую горячие губы и отстраняюсь. — Все только благодаря тебе! Потому что ты хороший человек!

— Это ты хороший человек, Саша…

Загорский трудно вздыхает.

Погладив меня по голове, целует в висок и смотрит на дорогу.

— Отвезу тебя домой… Завтра будем рано выезжать в Солнечногорск. Пристегнись.

Я отклоняюсь за ремнем безопасности и чувствую, как пульсирует кровь в висках.

Руки становятся влажными от волнения, а грудь стискивают одновременные сомнения и страхи.

— Не хочу домой.… - говорю я сдавленно и хрипло.

Но довольно четко, чтобы понять.

По лицу Загорского пробегает тень, но он ни на секунду не выдает своих эмоций.

А отвечает очень по-мужски.

Коротко, но емко.

— Понял.

Никогда так искренне не молилась, как той ночью, переживая за Ови.

«Боженька всемилостивый, помоги!» — просила, лежа в кровати Загорского и обнимая подушку, которая пахла его туалетной водой и гелем для душа.

Сам Яр, осторожно поцеловав меня перед сном, забрал комплект постельного белья и улегся внизу, в гостиной. Сначала я почувствовала легкое разочарование, потом — обиду, будто совсем ему не нужна, но быстро расставила все загулявшие мысли по местам.

Он ведь сказал: «Хочу, чтобы ты сама захотела стать моей».

Значит, просто не давит. Дал мне время.

Действует иначе.

Не так, как привык на льду — нахрапом.

Это дорогого стоит.

Ранним утром мы выезжаем в Солнечногорск и проводим там целых два дня, ухаживая за нашим Ови. Малыш совсем слабый, в каких-то трубках и ветеринарном воротнике, жалобно поскуливающий.

Эти дни до предела наполнены болью и страхом за маленькую душу, которую Бог зачем-то отправил нам двоим. Будто мы этого достойны — отвечать за кого-то, кроме себя.

Моя нервная система трещит по швам, но рядом Загорский, и он категорически не разрешает реветь. Говорит, что те, кто болеют — все-все-все чувствуют, а значит, предаваться унынию — это хоронить их раньше времени. В общем, ужасно эгоистично.

И я держусь. Не плачу.

А Яр подбадривает. В эти дни я впервые вижу в нем не известного хоккеиста Тайгу — наглого, бескомпромиссного и решительного. И не уже привычного мне Загорского — закрытого и хмурого. А партнера.

Самого настоящего партнера, на которого можно положиться.

А потом он рассказывает про маму…

Обрывками, фразами, иногда намеками. Даже паузами…

Делает это поздним вечером, когда мы засыпаем с приглушенным светом желтого ночника. В обнимку, лежа на моем диване.

И Ови тоже его слушает. Из специального бокса на полу.

— Это тоже она подарила? — аккуратно спрашиваю.

— Да. Она.

Положив голову на мускулистую грудь, тянусь к массивному кулону и посматриваю в сторону идеального пресса. На этот раз я не обрекла Загорского на голод и заказала пиццу заранее.

Касаюсь прямоугольного кулона, словно боюсь обжечься. Жду реакции. Мышцы под щекой напрягаются, бьющееся как метроном сердце, кажется, пропускает пару ударов.

— Можно мне посмотреть? — приподнимаюсь и, уткнувшись в твердое плечо подбородком, рассматриваю мужественные черты лица.

С губ Яра слетает:

— Смотри.

Отыскиваю телефон под подушкой, включаю фонарик и разглядываю поближе, проглатывая эмоции. Их так много, что вот-вот взорвусь. Сердце трепещет. Почему-то уверена, что кроме меня, Ярика, Юлии Загорской и ювелира, этот механизм никто не открывал.

От надписи, что хранится внутри, скулы сводит.

— «Освещаю твой путь. Мама». - проникновенно читаю. — Очень красиво, — выдыхаю и выдавливаю улыбку.

Направляю фонарик на себя и подцепляю свой кулон.

По размерам раз в пять меньше, чем его, но золотого цвета.

— А это мамина рыбка. Ее знак зодиака. — улыбаюсь, потому что Яр пытается втиснуть мои кудряшки за ухо. — У меня от нее больше ничего нет. Именно поэтому я так переживала, что ты можешь его потерять или забудешь где-нибудь. Например, в раздевалке…

— Дурочка, Учебник? — Загорский бережно прижимает мою голову к своей груди и выключает мой телефон. — Я бы не потерял. Доверяй мне уже…

— Кажется, доверяю… — обнимаю его и закрываю глаза, понимая, что за эти два дня мы стали ещё ближе.

А здоровье Ови, благодаря нашему уходу и любви, крепче!

Это чудо, но из Солнечногорска уезжаем втроем.

Втроем!

Втроем!

Правда, следующие несколько дней провожу в одиночестве.

Страшно к нему не привыкла.

У «Родины» серия важных выездных игр, а это значит, что днем я предоставлена сама себе, а вечером с волнением смотрю хоккейные матчи в его квартире. Каждый раз, как вижу на льду номер тринадцатый, испытываю странные, щемящие чувства.

Загорский играет блестяще. Раз за разом отправляет шайбы в ворота и работает на лютом азарте. Это сразу чувствуется. В том, как он улыбается сам себе и празднует голы с партнерами. Даже комментаторы замечают.

Я исправно посещаю пары, болтаю с Владкой и два раза встречаюсь с Аней Авдеевой в ее любимом кафе. Смотрю, как она уплетает миндальные круассаны.

Из негативного — особенно волнуюсь, когда звонит Борис Сергеевич.

Кажется, дело с регистрацией месторождений наконец-то сходит с мертвой точки и длительная командировка близится к концу. Загорский старший напоминает о своем возвращении, снова ставит меня в крайне неловкое положение разговорами о совместном отпуске на Мальдивах и слышать не хочет об отказе.

Это окончательно расстраивает.

Хорошо хоть время радует. Оно быстро пролетает.

Я обо всем забываю, искренне скучая по Ярику, а в день, когда он приезжает, устраиваю небольшой праздник.

В конце концов, должна же я как-то понять, что принимаю решение правильно.

Вернее, меняю первоначальное.

Яр заходит в квартиру и снимает куртку. Механически убирает ее на вешалку. Взволнованный, очень красивый и будто бы раздавшийся вширь за эти дни.

Плечи точно стали больше? Или, мне кажется?

У меня сбивается дыхание.

Боже.

Я смущаюсь.

Он улыбается.

Что надо сделать? Подойти и обнять?

Или это слишком навязчиво?

— Привет. А мы тебя ждали… — переминаюсь с ноги на ногу и подпираю косяк.

Ови с абсолютным равнодушием поднимает полусонную голову с подушки, сдавая меня с потрохами.

Потому что… я ждала Загорского явно сильнее.

— Ждали? Молодцы. — складывает руки на груди, прислоняется плечом к стене и осматривает мое лицо. — Что это у тебя на щеке, Саша?

— А…. это… — машинально стираю пятерней и безотрывно слежу за его реакцией. — Мука.

Ну же… давай.

— Мука? — переспрашивает, поглядывая в сторону кухни.

— Я решила сделать праздник. — не очень уверенно говорю. — В честь твоего приезда.

— И… судя по запаху заказала пиццу? — ведет носом.

— Не совсем, — аккуратно качаю головой. — Я сделала ее сама. Для тебя. Будешь?

— Буду, Сашка. Пиццу буду. — с легкой улыбкой говорит Загорский и потирает руки, словно от холода.

Эта его улыбочка сводит с ума, а все, что он говорит после — добивает меня до полусмерти и радостных конвульсий:

— И все, что ты приготовишь, буду.

Я выдыхаю с облегчением и чувствую приятное потягивание в сердце, но тут же хмурюсь.

Приобняв меня за плечи и поцеловав в лоб, Ярик направляется в ванную комнату, а я чувствую странное разочарование. Сглатываю его куда подальше, но оно упрямо возвращается и застревает комом в горле.

Он совсем не относится ко мне, как к девушке?

Да?

А вот это обидно…

Смотрю вслед высокой мужской фигуре и направляюсь за ней.

Завороженно слежу за тем, как Яр стягивает футболку и небрежно забрасывает ее в стиральную машину. Его кожа бронзовая, хочется дотронуться до нее, почувствовать теплоту кончиками пальцев.

Мой муж…

Муж мой…

МММ…

Мне нравится. Можно, я не буду разводиться?

Дальше Загорский врубает кран с водой, склоняется над раковиной, щедро смачивает лицо и разминает мышцы шеи.

Кстати, о мышцах…

Те рельефные, что на спине, заманчиво подрагивают.

Дразнятся.

— Как дела в универе? — засекает в зеркале мой гуляющий по его телу взгляд.

— Все нормально.

— А чего такая грустная?

— Я не грустная.

— Веселая?

— Загорский, блин…

Я вдруг совершаю то, о чем много раз мечтала.

Делаю несколько шагов и прислоняюсь щекой между лопаток. Попутно обвиваю стальной торс. Чувствую, как неистово бьется совершенно не жестокое сердце Тайги, а доброе. Невероятных размеров в своей отзывчивости.

— Ты чего? — Яр поднимает руку и поворачивается. — Обидел кто?

— Нет… — отпускаю смешок.

Мужские ладони невесомо ложатся на мою талию и поглаживают ее, а я зависаю в болотах зеленых глаз.

— Ты… ты меня совсем не хочешь? — спрашиваю дрожащим голосом.

Болота становятся непроходимыми.

— Пиздец. У тебя температура?

Загорский прищуривается и разглядывает мое лицо, отыскивая на нем диагноз. А этот мой диагноз — влюбленная дура. Я влюбилась в него и хочу всего. В том числе чтобы он хотел. До дрожи меня хотел и больше никого в этом мире.

Разве я много хочу?

Но он медлит, будто испытывает мое терпение.

— Ладно, забей, — собираюсь уйти, но Яр задерживает мою ладонь, и я падаю на твердую грудь.

— Дурочка.

— Сам такой.

— Если хочешь знать, я руки до локтей сдрочил. — ворчит, кивая на душевую кабину. Кажется, краснею. — Скоро клюшку держать нечем будет…

— Ничего страшного. Перейдешь в футбол, — задираю подбородок.

— Смеешься, значит, — подхватывает под ягодицы и, развернувшись, плюхает меня на столешницу.

Встает между моих широко разведенных ног.

— Хочешь расскажу свою самую пиздецовую фантазию на счет тебя? — говорит, стягивая с меня футболку и покрывая поцелуями мои плечи.

— Пи… цовую… Она хотя бы хорошая?

— Смешная.

Я не сопротивляюсь, хоть и пугаюсь этого слишком мужского и взрослого напора.

— Расскажи.

Яр обнимает мою голову, пропуская упругие кудри сквозь пальцы.

— По утрам я профессиональный хоккеист Лиги, а ночами… трахаю твои кудряшки, — заканчивает шепотом и… смущается.

— О, Боже. Ну ты и извращенец. — закатываю глаза и обнимаю узкие бедра ногами.

— Ещё какой!

Яр накидывается на мои губы, фиксируя лицо ладонями.

Горячий язык быстро встречается с моим языком, чтобы превратить этот поцелуй во что-то щемяще нежное и одновременно страстное.

Что-то, что на пике граничит с сумасшествием.

Я… никогда потом не вспомню эту нашу первую вспышку в ванной. Когда весь мой ничтожный опыт в сексе пополнился новыми ощущениями.

Мне просто хотелось как можно скорее заполучить его себе.

Присвоить Тайгу.

Чтобы взял меня, перестал осторожничать, открылся. Понял, что я в его команде. Даже с закрытыми глазами и почти без опыта.

Он мой главный опыт.

Другого я не хочу.

В том, как Яр крепко удерживая, входит в меня и плавно раскачивается, словно на волнах. Находит привычную опору. Смотрит прямо в глаза.

Как я обнимаю его двумя руками и жалею, что у меня нет третьей, потому что некоторые части его тела остались без внимания.

Во всем этом столько любви, что сердце заходится.

Я вздрагиваю всем телом, устремляюсь к нему навстречу, пересобираю себя от удовольствия и повисаю у него на шее.

Загорский шумно дышит и мажет губами по виску.

— В душ идем, моя девочка? — спрашивает, окончательно избавляясь от джинсов и трусов и освобождая меня от шорт.

Я киваю и послушно бреду за ним. Останавливаюсь рядом и жду, пока настроит температуру воды. Вздрагиваю от обжигающих капель и привстаю на носочки, когда Яр снова меня целует…

А я тянусь к нему, словно растение к лампе, обвиваю крепкую шею и чувствую себя самой счастливой.

Поцелуи такие горячие, жадные и очень многообещающе.

Спиной врезаюсь в прохладный кафель, по которому вместе с водой стекает мой мозг, пальчики на ногах от удовольствия поджимаются.

От счастья….

Чуть позже мы уже одетые, идем на кухню.

— Пеперони или курица-грибы? — спрашиваю про пиццу, доставая тарелки.

— Обе! — многообещающе отвечает Яр и садится за стол.

Откинувшись на стену, расслабленно наблюдает, пока я ухаживаю за ним.

Расставляю приборы, достаю салфетки и наливаю в стаканы сок.

Волнуюсь страшно.

— Вот. Моя фирменная, домашняя пицца.

— Спасибо, жена! — Загорский отвечает, зависает над тарелкой, а затем с аппетитом приступает к еде.

— Пожалуйста, муж! — я счастливо ему отвечаю.

— Значит, по ресторанам вы не ходите? — разочарованно выдает Владка, складывая в рюкзак письменные принадлежности с парты.

— Нет. По ресторанам нам нельзя. — снимаю заколку.

На парах я обычно убираю волосы, чтобы не мешались.

Мое обручальное кольцо сверкает на пальце вот уже как две недели.

Две недели, как я счастлива.

— Чего это нельзя по ресторанам?

— Питание спортсмена должно быть сбалансированным. Я специально встречалась с диетологом команды, она расписала целое меню. Я стараюсь его придерживаться.

Договариваю и улыбаюсь.

Вообще-то, Ярик постоянно это самое меню нарушает, потому что моя пицца и пирожные нравятся ему гораздо больше, чем макароны из цельнозерновой муки и куриная грудка. Как уж только я с ней не ухищряюсь… И в белом вине со специями вымачивала, и соусы разные пробовала. Ну не нравится ему.

Пусть будет наш маленький секрет.

Он столько тренируется, что заслужил что-нибудь вкусненькое.

Мы выходим из аудитории и продвигаемся по заполненному студентами коридору. Спускаемся на первый этаж.

Владка продолжает:

— Я подписана на одну жену хоккеиста. Ее муж тоже в Лиге играет. Они из Москвы, и девушка постоянно ходит по самым дорогим местам — рестораны, спа-центры, бутики, а одевается исключительно в ЦУМе. Так что пусть твой Загорский не прибедняется и водит тебя везде. Что вы постоянно дома сидите?

— Дурочка ты, Влада! — я недовольно качаю головой и выискиваю в толпе высокую фигуру. — Да это же в удовольствие, как ты не понимаешь. Готовить ему, встречать с тренировок или забирать с игры, проводить вечера только вдвоем… Никакие рестораны и рядом не стояли…

— Стояли, конечно. Просто ты такая… нетребовательная, Сашуля.

— Наш дом — наш маленький мир. Тебе не понять… Ладно, до завтра!

Подбежав к Ярику, останавливаюсь сзади, приподнимаюсь и закрываю ладонями его глаза.

— Привет!

— Привет, — ловит мои пальцы и поворачивается. Осматривает мои джинсы и футболку. — Как учеба?

— Отлично! — поправляю ворот его водолазки. — Я сдала историю автоматом на пять. Ещё немного и перевод на бюджет у меня в кармане.

Игнорирую сотню взглядов. Быть его — значит ловить их со всех сторон, совершенно этого не желая. Любопытные, иногда завистливые, не всегда добрые. Мне все равно.

— Может, ну эти старания? Я буду оплачивать твое обучение сам.

— И слышать не хочу! — закатываю глаза.

— Вредина… — он морщится и вздыхает, а затем его лицо становится как никогда серьёзным. — Миха звонил. Аня рожает… Поедем к ним, поддержим? Как думаешь?

— Конечно, поедем. — чувствую, как в душе зарождается волнение.

Чтобы добраться до клиники, с которой у Авдеевых заключен контракт, приходится проехать мимо выставки Юлии Загорской.

Я с интересом разглядываю обновленный вход с колоннами и выбеленный фасад. Осторожно спрашиваю:

— Не хочешь как-нибудь сходить сюда? В смысле, вместе.

— Меня все равно не пустят. — отвечает Яр, коротко посмотрев на меня.

— Что значит «не пустят»?

— То и значит. Я там был только один раз — на открытии, потому что были журналисты. Когда пришел в следующий — сказали, что я в черном списке.

— Уверена, это какое-то недоразумение, Яр. — пожимаю плечами. — Борис Сергеевич никогда бы так не поступил…

— Сашка! — он останавливает, а его глаза опасно сверкают. — Давай не будем ругаться…

— Хорошо, — я вздыхаю и тут же об этом забываю, потому что мы подъезжаем.

Авдеев встречает нас по звонку и проводит в комнату ожидания. Ужасно нервный и дерганный, одетый в специальный хирургический костюм. Какой-то торжественный.

Я озираюсь по сторонам и прислушиваюсь к звукам. Никогда не была так близко к теме рождения детей. Все интересно и страшно одновременно.

— Только что выгнали, — жалуется. — Мы с самого утра в родах. Видимо, вот сейчас все случится, поэтому выставили меня за дверь.

— И правильно сделали, — отвечает Загорский, подбаривая друга. Подтягивает меня к себе и обнимает, будто неосознанно. — А не то малой увидит, какой у него психопат отец и развернется на полпути.

— Да пошел ты. — усмехается Миша и смотрит на дверь. — Спасибо, что приехали. Я что-то сам не свой… — растирает лицо.

— Все будет хорошо. — поддерживаю его, хотя сама волнуюсь не меньше.

Событие очень волнительное. Никогда ничего подобного не испытывала.

Проходит каких-то десять минут, и Авдеева вызывают по громкой связи в родовую, а ещё через час мы через стекло лицезреем счастливую семью. Анечка такая измученная, но очень красивая. Миша радостный, а на его руке лежит совсем крошечный малыш, посасывающий пальчик.

Невероятно…

Оглушенные таким важным и радостным событием, взявшись за руки, выходим из клиники. Молча садимся в машину и по вечерним, забитым транспортом улицам едем домой.

Там я сразу иду на кухню и, пока Яр выгуливает Ови, готовлю ужин на троих. Да-да. Собачью миску тоже наполняю полезной едой и ставлю рядом. Спасибо моим родителям, которые привили этот семейный ритуал. Что бы ни случилось, в конце дня мы всегда собирались за столом все вместе.

Теперь это маленькая, но наша первая традиция.

— Представляешь, человек родился… — говорю, перекладывая вилку на другую сторону.

— Так устроен мир. Люди размножаются. — с иронией отвечает Ярик и подтягивает тарелку к краю стола.

— Размножаются… Ужас, как неромантично, Загорский.

— Ночью ты так не считаешь.

Уголки его губ дергаются, но не улыбаются.

Мне хочется… расспросить его. Думает ли он о детях? Таких же кричащих мешочках, как есть теперь у Авдеевых?

От меня или… вообще.

Охх…

Щеки вспыхивают.

Пожалуй, не буду устраивать проблемы себе же. Вдруг ответ Ярослава мне не понравится?

Разговорчивым в обычной жизни он не стал, но иногда плотину прорывает, и мы много рассуждаем обо всем на свете. Эти моменты самые счастливые, но и таким — угрюмым и молчаливым — я мужа очень люблю.

Опустив подбородок на сложенные в замок ладони, наблюдаю, как Загорский ест свои овощи с мясом и запивает водой. С аппетитом, размерено работая приборами, очень аккуратно.

Широкие брови сводятся к переносице.

— Что? — замирает.

— Ничего. Просто смотрю на тебя.

— Ешь давай. — строго кивает в мою тарелку.

— Хорошо, — тоже приступаю к еде.

После ужина плавно перетекаем в спальню.

И… это всегда подобно наваждению.

Воздух становится тяжелее, дыхание чаще ещё до того, как он до меня дотрагивается и стягивает футболку с лифом, а я освобождаю его торс от водолазки.

Соприкасаемся кожей и обнимаемся в темноте. Мужские ладони хаотично гладят мою спину и рвутся под пояс джинсов, ещё сильнее прижимая к каменному телу.

Я прикусываю губы, потому что это до самой глубины души прошибает. До мурашек и до дрожи. Словно это все нереально: вот так чувствовать другого. Так любить его и желать всем телом.

Запрокинув голову, обнимаю крепкую шею.

— Сашка, — выдыхает Яр и склоняется, чтобы захватить мои губы.

Это каждый раз по-новому и всегда совершенно.

Мы перемещаемся на кровать и избавляемся от одежды. Ласкаем друг друга и целуемся. Мои чувства во мне с грохотом рассыпаются. Будто жемчуг сорвался с нитки. В каждом уголке — любовь размножается.

— Что ты улыбаешься? — толкается в меня.

Мои ноги обвивают крепкие бедра.

— Презерватив, Загорский…

— Пиздец… Я забыл… — разочарованно хрипит и тянется к тумбочке.

Я чувствую внутри что-то похожее на разочарование, хотя понимаю, что — ну, какие нам дети? Просто, когда любишь — хочется всего и сразу.

— Мммм… — сглатываю стон от медленного вторжения.

— Что не так?

Это он меня так жалеет.

Сдерживается.

— Все нормально… Хочу тебя, Загорский.

— А я тебя как, Учебник. Ты так пахнешь… Отвал башки.

Через несколько секунд от сдержанного хоккеиста не остается ровным счетом ничего.

В сексе он такой же, как и на льду. Мм… дикий, агрессивный и очень результативный, потому что умеет довести меня до пика без использования штрафного времени.

Видеть и чувствовать наше удовольствие, которое почти всегда общее — непередаваемое счастье, но сегодня оргазм необычный.

Загорский подтягивает меня — дрожащую и постанывающую — к себе и ласково гладит по голове.

— Хочу девочку. Кудрявую и умную. — шепчет на ухо, прислоняясь к моему виску.

Так трогательно, что я еле сдерживаю слёзы.

Просто от счастья.

— А я мальчика. С зелеными глазами. Хоккеиста….

— Может, баскетболиста? — хрипит нагло.

— Загорский! — рычу.

— Главное, кудрявую. — трется колючей щекой.

— Нет… — шепчу. — Главное, с зелеными глазами…

Санкт-Петербург,

Ледовая арена «СКА»

Тайга

— Дамиров! — слышится разъяренный голос, от которого в коридоре останавливаются все.

Даже пыль.

— Да! — Давид оборачивается и невозмутимо отвечает.

Парни сзади подсвистывают, потому что к нам направляется молодая жена генерального директора «Родины», которого мы видим не то чтобы часто, а я ещё и терпеть его не могу. По ходу этот Жарков с моим отцом спелся. Как бы Болотов меня ни нахваливал и сколько бы я ни рвал рекорды в Лиге — разговоры о продаже моей кандидатуры в НХЛ только разгораются.

За своей личной драмой я совсем забыл про всех этих людей.

Тем временем борьба продолжается.

Отец поставил своей целью выставить меня из города, тем самым лишив хоть какой-то связи с мамой. Бред, но иногда, кажется, будь его воля, он бы и могилу ее навещать запретил. Вот только все его порывы и ужимки напрасны.

Ведь память о ней, сны и то, что у меня внутри, он никогда не отнимет.

Как бы ни старался.

Парни расступаются, а новоиспеченная Жаркова надвигается прямо на Кавказа.

Останавливается в полуметре от него и… смешно задирает голову. Приходится, потому что ростом они примерно на пол-Жарковой не совпадают. Хотя то, какая она малыха ей идет.

Как и в целом — деловой стиль.

Все эти лакированные туфли на шпильках, чулки, облегающие юбки и короткие пиджачки с выглядывающим в зоне декольте кружевом — наверняка есть в этом что-то сексуальное, но… у меня не стоит.

То ли дело пижамы с бананчиками или там трусы с книжками…

Переминаюсь с ноги на ногу, потому что чувствую дискомфорт в штанах.

— Да, Алина Дамировна! — отвечает Дава невозмутимо и официально.

— Ты надо мной издеваешься? — она будто мысленно вбивает кол в его переносицу. — Скажи!

— Не понимаю, о чем ты.

— Почему тебя не было на съемке с утра? Ты хоть понимаешь, в какое неловкое положение поставил?

— Я был на тренировке.

— Болотов тебя отпустил!

— Спасибо, конечно, но я не пропускаю тренировки. Это мое правило.

Она, трудно дыша, осматривает его плечи и грудь и снова карикатурно злится:

— Поэтому я и говорю, что издеваешься надо мной Дамиров. Мне стоило таких трудов договориться на рекламу с тобой… Ты ничего не ценишь!

— Я не собираюсь мазаться кремами и прочей хуйней. Я не баба… — его ноздри тоже раздуваются.

— Дамиров! — рычит она нараспев.

Я сдерживаю ржач, представляя рекламный ролик с Кавказом, в котором он втирает кремушек в свой штиблет.

Бля….

Это до слез.

— Напомни, кто из нас возглавляет пиар-отдел «Родины»? — стучит узким носком туфли по полу.

— Вы, Алина Дамировна. Кто же ещё? — Кавказ отвечает просто и по-доброму.

— Хотя бы это ты помнишь.

— А я хоккеист, а не чертова модель.

— Мне придется рассказать об этом Антону Николаевичу.

— Да хоть президенту!

— Всего доброго, Дамиров!

Смерив всех нас растерянным взглядом, Жаркова разворачивается и уходит. Плавно покачивает бедрами и скрывается в коридорах арены.

— Ух, вот это девка! Спасибо! Я кончил! — выдает Алтай.

— Марк! — Дава смотрит на него с предупреждением. — Прекращай эту херню.

— Интересно, сколько ей?

— Не больше двадцати семи, — не раздумывая, отвечаю.

— Ей двадцать пять. — тихо замечает Кавказ и вздыхает, потирая подбородок и глядя туда, куда усвистала разъяренная брюнетка.

— И что она забыла с Жарковым?

— Этого я не знаю.

Кто-то из парней подключается:

— Говорят, это был договорной брак. Отец Алины — Шайхисламов.

— Тот самый, который мясной король?

— Да. Тот самый. — цедит Давид. — Погнали уже, скоро игра.

— Получается, девица эта — мясная принцесса. — Алтай продолжает. — Я бы с такой никогда вегетарианцем на стал… Мммм… Самый сок! Повезло же Жаркову…

— Марк, блядь. — Дава неожиданно хватает его за грудки.

— Эй, парни, — тут уже я подступаю и пытаюсь их разнять.

Тестостерон перед игрой всегда зашкаливает — это не новость.

— А ты что, защитник? Только что сам ей нагрубил. — Алтай тем временем тоже не сдается.

— Да пошел ты! — отпихивает его Кавказ и широким шагом уходит в сторону раздевалок.

— Получается, Алина ни хрена не Дамировна, а Алина Дамирова! — ворчит Марк ему вслед.

— Получается так, — я вздыхаю и бью его по плечу костяшками. — Почему надо творить эту херню именно сейчас?

— Все будет гуд! Расслабься! — Алтай подмигивает.

Расслабляться перед игрой — идея так себе, поэтому следующий час я в очередной раз под ржач перематываю клюшку, хотя она была подготовлена с утра.

— Узнать бы, кто этот шутник, я б ему тоже чего-нибудь отрезал! — громко говорю, пока затягиваю шнурки.

— Давай-давай, малой! — мужики ржут.

А потом мы выходим на лед, и все проблемы остаются за его пределами.

Хотя с появлением Учебника в моей жизни больше нет проблем.

Она как-то все сгладила своей любовью и заботой. Даже трагедия с мамой сейчас не кажется такой бесконечно тяжелой. У меня, пожалуй, впервые с семилетнего возраста, появилась семья.

Сашка и Ови.

Мое тихое счастье.

Именно эти двое — место, куда хочется каждый раз возвращаться. Они, а не стены.

Это удивительно, но я даже играть стал по-другому. Нет, не хуже.

Умнее.

Перестал глупо подставляться и бесконечно ставить свое здоровье под угрозу. Сашка всегда и за все переживает. За каждый синяк. Не любит, когда другому больно. Физически не может терпеть — вот такая она у меня особенная.

Поэтому осторожнее стал. Нападаю, но вовремя ухожу от ударов. И никогда даже если ее нет в зале, не показываю, что мне больно.

Игру мы вытягиваем на чистом характере. По буллитам забираем важное для команды очко.

«Поздравляю с победой, любимый!» — прилетает в раздевалке от Саши.

Следом в переписке их снимок с Ови.

Пес лежит мордой на ее животе, пригрелся и прикрыл глаза от удовольствия, а я… просто, блин, мечтаю оказаться на его месте. Рассматриваю Сашкино лицо. Щеки, голубые глаза, подведенные стрелками, аккуратные губы с блеском.

Смотрю на часы и подсчитываю сколько сейчас дома с учетом временной разницы.

Время позднее.

С университета она должна была уже вернуться.

«А ты куда это собралась, жена?» — интересуюсь как бы между прочим и жадно пью воду.

«У меня тут встреча образовалась…»

«Встреча?» — печатаю, раздувая ноздри и вспоминая баскетболиста.

Отправить не успеваю.

— Ярик! — в раздевалку заглядывает один из помощников Болотова. — Зайди в тренерскую.

Я накидываю полотенце на шею и натягиваю спортивные штаны. Сквозь радостную толпу из потных, мокрых мужиков продвигаюсь на выход.

Тишина в коридоре внезапно оглушает.

Как гром среди ясного неба…

Я хмурюсь и, пожалуй, впервые чувствую, как сердце колет тревогой. Наверное, это потому, что теперь мне есть что терять?

Открыв дверь тренерской, привычным тоном интересуюсь:

— Вызывали, Станислав Николаич? Эмм… простите.

Озираюсь и вытираю лицо от пота.

В кабинете помимо Болотова ещё несколько тренеров по ОФП и большинству, плюс сильно довольный Жарков с молодой женой.

— Я, наверное, позже зайду. — говорю на автомате, собираясь закрывать за собой дверь.

— Нет-нет, заходи, Ярик! — Болотов хмурится и трудно вздыхает, а Алина Дамировна опускает взгляд в пол. — К сожалению, есть разговор…

— Ну, давайте… ваш разговор? — бурчу, в целом уже полностью понимая расклад.

В глазах безнадежно темнеет.

Душу стягивают невидимые канаты, но так привык, сам себя воспитал: винить можно только себя же. По факту — не успел, не дотянул до лучшего бомбардира Лиги, не доказал собственную значимость для команды.

Опускаюсь на стул и тоже смотрю в пол, шмыгая носом после игры.

Горло дерет от несправедливости, но — сука — уж реветь я не стану.

Не дождетесь, Борис Сергеевич!

В детстве, когда ты меня из дома в первый раз выставил, не заревел, и теперь — когда из страны выпинываешь — все равно не буду.

__________________________

По правде говоря, я тогда тоже слезу пустил.

Но только на тренировке.

Под шлемом.

Когда слёзы стекали с лица вместе с потом.

Никто не заметил — значит, не было.

__________________________

— Отличная игра, Ярослав! — Жарков вступает громко и с похвалы.

— Так себе… — Болотов мрачноватым тоном добавляет реализма. — Три шайбы пропустили. Чего уж тут отличного?

— Согласен. Так себе получилось. — хриплю и вытираю пот с лица.

Через силу улыбаюсь и поднимаю взгляд на тренера. Вообще, это счастье, чтобы вот так — с детства с одним наставником идти. Болотов совершенно точно мне за отца. Поэтому то, что его глаза потухли, тоже пиздец какой плохой показатель.

— Выиграли ведь, — Антон Николаевич не теряет своего запала. — Отличный финальный аккорд для твоего переезда. Мы наконец-то договорились с Колорадо. Они берут тебя сразу в команду. Да, не первая пятерка, начнешь с третьего состава, но это ведь НХЛ…

— Ага… — киваю.

— Это твой шанс, понимаешь, Ярослав? Наберешь очки, к следующему сезону будешь там своим. Ты мастерски обращаешься с шайбой, у тебя хорошее игровое мышление, приживешься. Такие всем нужны.

— Кроме вас. — поднимаю на него глаза. — Да?

Он усмехается и разводит руками.

— Ничего личного — просто бизнес.

Жена его стыдливо отворачивается.

— Бизнес… — снова смотрю на Болотова.

Тот тоже разводит руками. Покраснел весь, напрягся. Того и гляди, инсульт нагрянет.

— Ладно, понял. — шмыгаю носом. — Я — просто бизнес.

Насморк, что ли?

Сжав в руке полотенце, возвращаюсь в раздевалку.

— Яр, — хохочет Казанцев. — Давай колы бахнем. Раскатали их один раз и у нас на ответном матче раскатаем. Дело за малым.

— Раскатаете… — вздыхаю и скидываю вещи в баул. — Я в вас верю.

Никто, конечно же, внимания на мои слова не обращает. Все слишком рады, да и усталость после игры зашкаливает.

Я отправляю недописанное сообщение Саше, а пока еду в аэропорт, несколько раз ей набираю, но телефон отключен. В груди зарождается что-то мрачное и тревожное, но я гоню эти мысли подальше.

В самолете уснуть не получается. То и дело сжимаю пальцы в кулаки и тону в собственном бессилии. За окном коричневая мгла с изредка встречающимися проблесками.

Блядь.

Я просто всю жизнь хочу заниматься тем, что люблю, и главное — отлично умею.

От отца мне не нужно ровным счетом — ничего. Я самоустранился ещё при жизни мамы, потому что понимал, насколько это все хуево и нездорово — то, что происходит. В голове психически стабильного человека не укладывается. Может быть, она даже заболела только из-за этого? Просто не знала, что ей делать и… ушла.

А я не хочу уходить, черт тебя дери!

Не хочу за речку…

Я срал на этот НХЛ. Мне не нужен кубок Стенли, не нужны гребаные награды, мировое признание и куча долларов. Не нужны. В родном городе жить хочу, ходить по знакомым улицам, по которым мама меня в ледовый дворец водила.

Так кажется, что все было реально. Жизнь моя реальна. Здесь, черт возьми, все, что я люблю: «Родина» и моя семья — Сашка и Ови.

Для меня Ленск — это неотъемлемая часть ее. Часть мамы.

И он, сука, это знает. Поэтому и забирает.

Самолет приземляется ранним утром. Едва шасси касаются полосы, я снимаю блокировку с экрана, отключаю режим «В самолете» и жду шквала сообщений от Саши. Проспала, оставила дома телефон, не услышала — все что угодно, блядь, кроме тишины, которая следует за всем этим.

Ни одного звонка.

Ни одного сообщения.

Абонент не абонент…

На улице слишком морозно, градусов тридцать-тридцать пять, но я ни холода, ни ветра не замечаю. Кожа на него тоже не реагирует.

Запрыгиваю в машину, прогреваю двигатель и сразу набираю отцу. Сказок ведь не бывает — у всего и всегда растут ноги. У каждой красавицы есть свое чудовище.

— Да. — слышится строгий голос.

— Где Саша? — без сантиментов спрашиваю.

— А это тебя не касается! — сразу все отупляет. — Что ты здесь устроил, подлец? Зачем девочку мне испортил?

— Блядь… Лучше заткнись.

— Тон сбавь.

— Где она? — сжимаю руль так, что пластик хрустит.

— Саша дома. Мой адвокат свяжется с тобой, чтобы оформить все документы и исправить все, что ты натворил. Она, конечно, разочаровала меня, но девочка ещё — ей простительно. И тебе я прощу…

— Да пошел ты.

— Прощу, если соберешь свои манатки и уедешь. Я просто не хочу тебя видеть. Больше никогда.

— Где. Моя. Жена?

— Дома. Сказал же. Только она тебя видеть тоже не хочет.

— Что ты ей сказал? — внутри холодеет.

— Всего лишь правду.

— Правды ты не знаешь.

— Отчего же? Я приехал к тебе в декабре, сообщил, что переписал на Сашу выставку. Посчитал, так будет правильно. Девочка смышленая, со вкусом, пробивная. Лучшей хозяйки для Юлиных работ не найти.

— И дальше что? — бью кулаком в больное колено.

Если он реально все это так рассказал, то это пиздец. Конец всему.

Она не поверит.

— Ты угрожал мне, что работы матери все равно будут твоими.

— Я не угрожал. Я сообщил.

— Ну вот и женил наивную девочку на себе… Только вот не учел, что папа твой не пальцем деланный, я в бизнесе сто лет и все эти мутки и схемы знаю. Ни одна скульптура тебе не достанется!

— Да подавись ты уже ими, сучий ублюдок! — цежу сквощь зубы и отбрасываю телефон в сторону.

Надо срочно ее найти и успокоить. Все рассказать.

Весь день кружу по городу, как заведенный. В универе Сашки нет, Владка ее только глазами хлопает, на теннисном корте тоже пусто. Финальным аккордом заезжаю к отцу, но по периметру выставлена охрана.

— Простите, Ярослав Борисович. Вам доступ на территорию запрещён.

— Сашка! — кричу я так, что на другом конце Ленска слышно. — Саша! Са-ша!

— Это бесполезно, — качает головой охранник. — Вы ведь знаете, окна в доме звукоизолированные.

— Саша! — отпинываю снег кроссовкой.

Не чувствуя ни пальцев, ни лица от холода, еду домой.

В квартире такая удушающая своей мертвой энергетикой тишина, что режет слух. Забываю раздеться и опускаюсь на холодный пол. Рядом с Ови. Пес тут же вылизывает подставленную ладонь и беззаботно поигрывает хвостом. Тычется мордой в мое заросшее щетиной лицо.

Я издаю вздох, больше похожий на вопль раненого животного. Стягиваю шапку и, взъерошив волосы, опускаю ладонь на мохнатую холку.

— Ррррр… — Ови успокаивающе рычит.

— Он снова хочет все у меня отобрать. Все! — зачем-то делюсь вслух. Почти шепотом. — Все, твою мать! Все!

Хватаю с пола шайбу и запускаю ее в стену напротив.

Прикрываю глаза от звука разбивающегося зеркала.

— А я только начал жить. Я… может быть, вообще до этого не жил? Понимаешь? — часто моргаю.

Ови тоже моргает и скашивает морду в сторону.

Блядь….

— Просыпался по утрам, — продолжаю. — Смотрел на нее спящую, гладил ее волосы…

Ови поддерживает лаем, а у меня в горле ком встает.

Огромный.

Ни туда и ни сюда.

— Завтраки, ужины, прогулки с тобой… Все это будто бы из другой Лиги было… Наверное, и правда из другой. Не для меня… — Щенок рычит и принимается слизывать соль с лица. — Моя жизнь только-только обрела смысл, а он, словно гиена, почувствовал, что я счастлив, и тут же все изгадил…

Шмыгнув носом, сжимаю зубы до хруста и едва сдерживаю оставшиеся слёзы внутри. Ови так быстро устраняет все улики и кладет голову на мое колено, что я, проглотив отвратительную горечь, прикрываю глаза и в полной тишине глажу шелковистую шерсть.

Мужчины ведь не плачут.

Никто не заметил — значит, не было.

Саша

В уютном кафе сегодня слишком холодно и негостеприимно.

— Не падай духом, девочка! — говорит Борис Сергеевич, щедро подливая горячий чай, и сжимает сухие бледно-розовые губы, окруженные темной щетиной.

— Угу. — обнимаю чашку с двух сторон.

— И съешь свой обед. Ты похудела. — хмурится.

— Спасибо… — ещё раз всхлипываю.

Загорский старший приступает к монотонной резке своего стейка на куски, но изредка поднимает на меня глаза и уверяет:

— Я тебе уже говорил, Саша, добиваться перевода на бюджет в твоем вузе — дело неблагодарное. Там наверняка заранее определили кого-то из своих.

— Никогда такого не было. Всегда побеждал тот, у кого больше баллов, но в этом году почему-то не я… — говорю разбито и утираю слёзы с лица. — Я так старалась. Училась, писала научные статьи, участвовала во всех мероприятиях. Занималась теннисом!

— Теннис не бросай.

— Хорошо… — соглашаюсь.

— По всей видимости, этого всего оказалось недостаточно.

— Но почему?

— С другой стороны, если бы ты не отвлекалась все это время на бред Ярослава и не повелась на его сказки… — Борис Сергеевич снова злится, а я испытываю странный, болезненный диссонанс внутри.

Смесь стыда и сопротивления. Эти два чувства бесшумно скрещивают в воздухе шпаги и становятся друг напротив друга.

Последние три дня проехались по мне тяжелым катком, но сегодня будто кто-то сверху официально позволил выплакаться за все.

Впервые, потому что делать это раньше было совестно.

— При чем здесь Ярик? — с обидой спрашиваю.

— Прекрати говорить о нем! Довольно. — он морщится.

Качаю головой.

Я всегда умела найти подход к этому сложному человеку. Те почти два года, что его знаю, видела, каким строгим он может быть с персоналом, но со мной Борис Сергеевич всегда был предельно вежлив и добр.

Самая настоящая фея в мужском обличье.

Удивительно, но Яр такой же… Мне казалось, что только я одна получила доступ к нему. Золотой ключик. Только со мной Ярик нежен. Со мной — он настоящий. Я поверила, что он… мой!

— Борис Сергеевич! — спокойно, даже ласково начинаю.

— Что Сашенька?

— Я не понимаю, почему вы с Яром так враждуете? К чему эта война? Это ведь ваш сын… Я очень… очень расстроилась, когда узнала, что он даже в дом к вам приходит не больше трех раз в месяц.

— Это он пожаловался?

— Нет, конечно!

— Ты ещё юная, Сашенька, поэтому я не могу объяснить тебе всего. Просто поверь, что мой сын психически не стабилен, но научился это тщательно скрывать. Никаких запретов нет. Ярослав может жить дома, сколько его душе угодно, но среди всех друзей и в команде распространяет обратные слухи.

— И зачем же?

— Саша. — так же ровно останавливает. — Ты ещё совсем юная девочка, он тебя обворожил своей молодостью и… — опускает глаза. — Натренированным телом.

— Боже… — краснею, как дура. — Перестаньте. Пожалуйста…

— А я взрослый мужчина и как есть говорю. Никогда бы не подумал, что моя разумная девочка Саша поведется на россказни психопата.

— Перестаньте так его называть. Это ваш сын! Родной человек!

С негодованием отталкиваю тарелку с чем-то вроде пасты и чувствую себя разбитой.

Ну зачем я?

Загорский, тот, который Ярослав, вновь меня обманул, а я действительно повелась.

Как он говорил?

«Все мое: эта квартира, машина, гонорары и все такое — твое, а твое — мое…»

Почему я сразу не догадалась?

Почему?

Я люблю его, но и злюсь неимоверно.

Борис Сергеевич вздыхает так, будто приходится разговаривать с трехлетним ребёнком, и смотрит в мое лицо прямо и честно.

— Родительство — это быть справедливым, дорогая моя. Ты ведь не обижаешься на своих родителей за то, что они устроили тебе взбучку после моего звонка?

Нервно сглатываю оставшиеся слёзы и вспоминаю, насколько разочарованно Мамуля со мной говорила, как только узнала, что Ярослав носит фамилию Бориса Сергеевича. Своим доверием и первыми чувствами я всех подвела, но разве я не имею право на что-то свое?

Разве мои чувства ничего не стоят?

Так получается?

— Это была не взбучка, мы поругались. — опускаю глаза. — И мое мнение останется прежним — Ярик договорился об операции для Папу… для Ивана Сергеевича. Они должны быть ему за это благодарны.

— За что? Если бы я знал, что нужна операция — давно бы оплатил в лучшей клинике мира. — он скучающе вздыхает и поправляет галстук. — Много раз тебе говорил, надо что-то — просто попросите. И учебу твою я буду дальше оплачивать, а Ярослав? Где он сейчас? Другой бы пришел за тобой, а этот? Даже не появляется. Забудь про него. У нас большое будущее, девочка. Выбери себе десерт и поедешь домой. Охрана ждет.

Я опускаю глаза и оставляю глубоко внутри слова о том, что Ярика никто не просил помогать отцу. Он сделал все сам и от души. Это и то, как он отнесся к Ови, вносит смуту в мое сознание.

Может, я в нем не ошиблась?

Или выдаю желаемое за действительное?

Не знаю…

Время до позднего вечера провожу в своей комнате.

После сегодняшнего фиаско с переводом на бюджет заниматься нет никакого желания, поэтому смотрю в одну точку и ругаю себя за мысли, съезжающие в сторону Яра.

Где он сейчас? Чем занимается? Думает ли обо мне?

Борис Сергеевич так и не смог внятно объяснить, ради чего он переписал галерею по сути на абсолютно чужого человека, но я с радостью передам все права прямому наследнику. Конечно же, память о матери должна принадлежать сыну. И никому другому.

За окнами слышатся чьи-то голоса.

Даже крики.

Я срываюсь с кровати к окну, за которым только беспроглядная темень и ничего кроме. Вприпрыжку преодолеваю лесенки, и, обогнув выступающие перила, направляюсь в сторону кабинета. Сердце стучит в горле от одной мысли, что Яр за мной приехал.

— Борис Сергеевич, — заглядываю внутрь. — Вы это слышите?

— Что? — он снимает очки и откладывает бумаги в сторону.

Усталый, с закатанными до локтей рукавами рубашки и в брюках от костюма, осматривает мою легкомысленную пижаму с лимончиками так, что я тут же хочу обмотаться хотя бы тяжелыми шторами, к которым подлетаю все с той же скоростью света.

— Вы слышите? Кто-то кричит… Это Яр?

Прижавшись к холодному стеклу, разглядываю яркие огни от автомобильных фар за забором. Там точно что-то происходит.

— Глупости, зачем ему кричать? — Борис Сергеевич приближается сзади и становится прямо за моей спиной. — Он бы спокойно заехал на территорию и зашел в дом. Если бы хотел.

— Да… — разочарованно выдыхаю и чувствую прикосновение к правому плечу. Нервно сглатываю. — Вы так думаете? — мой голос дрожит.

— Конечно, Саша. Если бы Ярослав серьёзно относился к вашему браку, давно бы примчался… Я бы точно примчался.

— Наверное, — я делаю длинный шаг в сторону и с облегчением выдыхаю, когда опекун отступает.

Думаю о Яре.

Только о нем. С каждым днем злость на Загорского исчезает, и в душу закрадываются сомнения. Может, я зря сбежала? И как там Ови?

Разбито смотрю в окно.

Яркие огни сменяются все той же темнотой.

— Кстати, Саша. Привез тебе подарок из командировки… — Борис Сергеевич направляется к столу и со скрипом открывает ящик.

— Подарок? — переспрашиваю я подавленно.

— Держи.

— Что это? — без интереса шуршу бумагой.

— Это духи.

— Духи? Мне? — под внимательным взглядом дрожащими руками вытягиваю из вороха коробку.

— Подумал, что именно они тебе подойдут. Тонкий, почти незаметный цветочный шлейф. Хочу, чтобы ты их носила всегда.

— Хмм… «Шанель-19»… — поднимаю на него глаза и недоуменно смотрю. — Спасибо…

Сплю я просто ужасно. Ворочаюсь в теплом одеяле, закинув согнутую ногу сверху. Чуть позже скидываю его на пол и тут же безнадежно мерзну.

Резко сажусь.

Дрожу от наступающих слез, чувствуя себя такой беззащитной перед своей потерей и болью.

— Блин… — Заслонив глаза ладонью, невольно Загорского вспоминаю.

С ним мне никогда не было холодно, потому что температура его тела воспринималась моей кожей, как идеальная. Я любила обнимать его ночами, прижиматься к груди или к мускулистой спине. Слушать ровный стук сердца. Обожала, когда он меня любил. Нависал сверху и целовал так разрушительно нежно.

Я считала его своей половиной… Наверное, все так думают про первую любовь?

И мне, черт возьми, больно оттого, что этого всего больше никогда не случится.

Обманул, растоптал мои чувства, недостаточно доверял, чтобы рассказать правду.

Больно до одури.

До хрипоты.

Можно ли простить человека, который и не пытается тебя искать? И извиняться не планирует?

Не знаю.

Но, лежа под утро, я готова простить Яру все, лишь бы ещё хотя бы раз почувствовать его рядом. Мучаю себя мыслями об этом и — как результат — как лампочка перегораю. Засветло.

А просыпаюсь от ощущения, что рядом кто-то есть. От вязкого слоя и липкости на коже просыпаюсь.

— Саша… Встаешь? — зовет Борис Сергеевич и касается моей щеки, впервые так явно нарушая лично пространство.

— Да… Извините.

Меня сдувает к изголовью кровати. Я прижимаю к груди колени и часто моргаю, ничего не соображая после сна. Внутри будто все сжимается ржавой, скрипящей пружиной. Даже комната меньше становится. Стены, потолок — все давит.

Опекуну это явно не нравится.

— Ты боишься меня? — спрашивает раздраженно и с интересом осматривает мою пижаму.

Горячая волна стыда поднимается к лицу.

Душит.

— Нет. — часто бью по простыне рядом, в поисках одеяла. — Просто вы так резко меня разбудили. Простите…

— Разве я такой страшный? — он смеётся, почесывая ровно остриженная бороду, и поправляет очки.

С облегчением выдыхаю и со всей своей вежливостью разглядываю идеально скроенный бежевый деловой костюм, черную сорочку и металлический браслет от часов.

— Нет, конечно. Вы нестрашный. Отлично выглядите! — смущаюсь. — Просто не ожидала.

— Что я к тебе зайду? — он осматривает стол и ровные ряды полок с тетрадями и учебниками.

— Ну да…

— Как-то у тебя здесь темно. Раньше не замечал. Хочешь, обновим ремонт и мебель? Сделаем посветлее и посовременнее?

— Нет, что вы. Мне все нравится. Я очень люблю эту комнату.

— Ну, смотри. Чувствуй себя здесь как дома, не по нраву что-то — говори. Будем менять. Этому дому давно нужна полноценная хозяйка.

Я нервно сглатываю, но решаю не молчать. В конце концов, я ещё остро переживаю тот факт, что он зачем-то переписал на меня выставку Юлии. Зачем она мне? Что в его понимании, я должна с ней делать? Странно…

— Хозяин здесь вы, Борис Сергеевич. — четко произношу и хмурюсь. — Я все-таки в гостях и спасибо вам за все! Никогда этого не забуду.

— Ну-ну, Саша… — в его глазах смешинки, а ребром ладони он небрежно задевает мою щиколотку.

Я вздрагиваю всем телом и снова каждой клеточкой ощущаю эту липкость. А в довесок жуткий стыд, растекающийся по венам, как горячий сироп. Хочется немедленно проветрить комнату и… помыться. Хорошенько так.

— Борис Сергеевич…

— Что, Сашенька?

— Я хочу, чтобы вы вернули мне телефон. У меня запланирована встреча с подругой.

— Давай пока без него, Александра. — говорит он вдруг строго и с неохотой поднимается. Застегивает пиджак. — Все же ты устроила нам проблемы, которыми сейчас день и ночь занимаются мои адвокаты.

— Проблемы? — задираю голову.

— Имею в виду твой брак, конечно. — он злится и тут же широко улыбается. — Но не волнуйся, все в порядке. Скоро вас разведут. Каждый раз, когда вспоминаю об этом, не могу держать себя в руках. Видишь, что ты со мной делаешь? — качает головой.

— Я… просто хочу свой телефон.

И свою жизнь без ощущения надзора…

— Чуть позже, Саша. — напирает интонацией.

Неожиданно действительно чувствую давление в груди. Будто паника начинается. У меня никогда не было клаустрофобии, но уверена, что ощущения схожие. Я словно в тисках, а изнутри на полной скорости несется тревога.

— А в университет я хотя бы могу поехать? — задаю вопрос в спину.

— Давай ограничимся тренировками. — деловым тоном отвечает. — Охрана отвезет тебя на теннис.

— Хорошо. И вы ещё обещали подумать по поводу собаки.

— Собаки? — он морщится и, открыв дверь, снова смотрит на меня. — Я против живности в доме, ты же знаешь. Терпеть ее не могу. Рыбок вполне достаточно. Давай оставим этот вопрос на следующий год. Готов пойти на встречу, если ты будешь паинькой. Хорошего дня, Саша.

Паинькой?

После того как уходит, я с беспокойным сердцем поднимаюсь и иду в душ. Тру кожу намыленной губкой, но ощущение, будто я скотч, который на себя собирает всю пыль и грязь, не проходит.

Тревога не покидает, поэтому до тренировки успеваю забежать в кабинет Бориса Сергеевича. Первым делом, стиснув зубы, набираю Тайге. Да-да, делаю шаг навстречу сама, но Ярославу будто бы все равно.

Раздражающие длинные гудки завершаются пустотой и полным раздраем. Я тут же вспоминаю про Авдеевых. Нахожу в сумочке выписанный в новогоднюю ночь номер телефона.

— Аня, привет! — говорю я, озираясь на закрытую дверь. — Это Саша….

— А… да, привет.

Резко замираю, потому как ее голос звучит холодно и отстраненно, а я привыкла к тому, что мы дружим. Тут же в душе зарождается неуверенность: может быть, я все надумала. И хорошее отношение ко мне Авдеевых и чувства Загорского?

Экономика, которую я второй год изучаю в университете, подчиняется законам логики и формулам, а вот в человеческих отношениях все гораздо сложнее.

— Говори, — и снова будто ледяной водой обдает.

— Что-то случилось? — осторожно спрашиваю. — Как малыш?

— Что случилось? Это ты меня спрашиваешь?

— Прости, я, видимо, что-то не понимаю… — хочу уже опустить телефонную трубку, но вновь слышу Анин голос.

На этот раз интонация гораздо мягче:

— Я, может быть, груба, но Ярик сбился с ног, чтобы тебя найти. Ты бы видела, на кого он похож.

— Борис Сергеевич запретил нам общаться.

— И ты повелась! — Аня обвиняет. — Заняла сторону его отца.

— Да какую сторону? О чем ты? — с негодованием переспрашиваю. — Яр сам меня обманул.

— За это ты его предала, Саша?

— Послушай, я не сделала ничего предосудительного. — защищаюсь.

Впервые в жизни мне хочется показать зубы.

Не соглашаться и не давать себя в обиду.

— Борис Сергеевич сделал для меня много хорошего… Я росла с тетей и дядей, а он подарил мне сказку. Оплатил обучение, дал крышу над головой и веру в себя.

— Все ясно, Саша. Ты просто струсила!

— Тебе легко рассуждать! — выпаливаю. — У тебя есть родители, которые любят и всегда были на твоей стороне.

— Извини, — она вдруг отвечает разбито. — Просто Яр наш друг и часть семьи, и я искренне его люблю…

— Я поняла… Извини, что побеспокоила. — проговариваю холодно.

— Саша.… - на этом скидываю звонок.

Обидно, но я думала, правда ей нравлюсь.

Думала, я тоже часть семьи…

А ещё благодаря этому разговору созревает важное решение.

Мне срочно надо сбежать и встретиться с Яром.

Потому что я без него не могу.

Принять решение.

Во взрослой жизни это ещё ничего не значит, потому что от слов надо перейти к действиям. А это… опасно.

Тренировка по теннису сегодня проходит из ряда вон плохо.

Во-первых, это связано с тем, что мой мозг просчитывает ходы наперед. Как в «Монополии». Незаметно сбежать от охраны? Получится ли? Будет ли Яр рад моему появлению?

Во-вторых, меня не покидает мысль, что будет дальше? Ведь я всегда, черт возьми, была этой самой «паинькой». Что сделает Борис Сергеевич, если повернуться к нему спиной? О будущем и образовании можно будет забыть, но разве это важно, если на кону стоит любимый человек?

Ну а в-третьих, я вообще не очень люблю теннис и только сейчас поняла, что обратила внимание на этот вид спорта по наводке старшего Загорского. Уж не потому ли, что Юлия им занималась?

— Саша! Сегодня несобранная какая-то. Кошмар. — закатывает глаза один из тренеров, пока я открываю бутылку с водой. — Больше в таком состоянии не приходи.

— Больше не приду… — прислонив горлышко к губам, жадно пью и иду в душ.

Неожиданно все, что связано с опекуном, кажется мне липким и неприятным на ощупь. Будь то теннис, или подаренный флакон духов.

Собираюсь максимально сосредоточенно.

Обдумываю варианты.

Со мной сегодня два охранника. Одного я давно знаю, второй — новенький. Молодой совсем, любит посидеть в телефоне, ленивый.

В машине кладу сумку рядом и страшно нервничаю.

— Я бы хотела заехать в магазин… — говорю, посматривая в окно.

— Хорошо, — не отрывается от экрана.

— Борис Сергеевич никакие поездки, кроме тенниса, не согласовывал.

— Да? Тогда не получится. — смотрит назад новичок.

— А я разве арестована? — пытаюсь изобразить из себя лютую стерву.

— А? — смотрит на опытного коллегу.

— Просто не положено! Простите!

— Хотя бы поесть можно? — озираюсь в поисках пешеходной улочки, когда мы останавливаемся на светофоре. — Вот здесь. Шаурма… Хочу сюда. Шаурмы после тренировки хочу.

— Александра…

— Ну что, Александра? — со всем своим негодованием взрываюсь. — Хорошо. Давайте домой. Только вот мы сейчас на въезде в поселок в пробку встанем, а я уже сегодня вечером расскажу Борису Сергеевичу, что изо всех сил просила вас остановиться, чтобы поесть после тренировки, а вы мне отказали.

— Реально ведь расскажет… — молодой озадачивается.

— Ладно. — смачно выругавшись, ворчит второй. Паркуется. — Только быстро.

— Сколько потребуется. — задираю подбородок. — Скорое поглощение еды — залог плохого пищеварения и проблем с кишечником.

Хватаюсь за ручку и открываю дверь, ощущая воздух совсем по-другому.

Как запах свободы.

— Вы уж кушайте там, Александра, сколько надо! — даже с радостью выдает и вновь снимает с блокировки телефон. — Мы подождем. Работа у нас такая!

— Вот и ждите. — выбираюсь из внедорожника, оставив сумку для того, чтобы усыпить их бдительность. В каком-то фильме видела.

Ещё в раздевалке спортивного центра я спрятала во внутреннем кармане пуховика пару мелких банкнот, банковскую карточку со стипендией, студенческий билет и паспорт. Главное — забрала свое обручальное кольцо. Крупные купюры же, как и карту, оформленную на меня Борисом Сергеевичем, оставила в кошельке.

Звон наддверного колокольчика действует на нервы, но я прохожу мимо длинного стола и высоких стульев и сажусь. Посетителей, кроме меня, — ни одного.

— Здравствуйте! — пялится на меня хозяин заведения, будто пытается вспомнить.

Когда его лицо светлеет от догадки, я кладу ладони на стойку. На безымянном пальце уже красуется обручалка, водруженная на него перед дверью.

Такая же, как и та, что Яр поклялся не снимать!

Интересно, слово хоккеиста ещё действует?

— Здравствуйте, Эд…. - грустно киваю.

В первый раз я его особо не разглядывала. Высокий, с седыми, длинными волосами, собранными в хвост и серыми глазами, проникающими в самую суть. Наверное, таких называют рокерами? А ещё я отлично представляю Эда за рулем мощного, блестящего мотоцикла.

— Что вам приготовить, Александра? — вежливо, но уже гораздо теплее интересуется.

— Шаурму. Классическую, пожалуйста. Минимум соуса. — пытаюсь улыбнуться и думаю только об одном: есть ли в этом помещении запасной выход.

— Одну?

— Две. — я смотрю ему в глаза. — Ведь две шаурмы лучше, чем одна? — вспоминаю наш первое свидание с Яром.

— Это правда… — он смеётся и поглядывает на меня.

И первый поцелуй, когда я учила его ловить снежинки ртом.

Господи, времени прошло всего ничего, а кажется, что это было лет десять назад. Так много событий произошло, и такие крепкие чувства я теперь испытываю к Яру.

— Сделайте, пожалуйста, как любит мой муж.

— Муж… — Он хмурится и выбивает заказ с помощью пластиковой карты, которой стучит по экрану. — Мужей надо дома кормить!

Уловив явный укор, смело держу удар.

Яр здесь в последнее время был? Что-то говорил обо мне?

— Я кормлю. — добродушно смеюсь. — Правда, кормлю.

— Две классические шаурмы для прекрасной посетительницы. Одну — двойную, с горчицей. — Эд передает заказ на кухню и снова с интересом рассматривает мое лицо. — Муж, значит?

— Муж. — выдыхаю.

— Это хорошо.

Я подхожу к окну и сигнализирую своим охранникам выданным мне чеком.

Вот я. Здесь. Никуда не убежала.

— А вы давно знакомы? — снова возвращаюсь за стойку.

— С Тайгой?

— Ну да.

— Лет с десяти его знаю. — бурчит под нос и протирает стол. — Как к двери моей прибился…

— Прибился?

— Голодный был. — произносит обыденным тоном.

— Ого! — у меня в голове миллион вопросов, но я боюсь ими спугнуть желание Эда рассказывать.

Потупив взгляд, касаюсь своего кольца. Такое тонкое и крепкое — одновременно. Как моя любовь к мужу.

— Сначала думал неблагополучный, потом понял — просто несчастливый. Так и подружились.

— Разве дети бывают несчастливыми? — хрипло переспрашиваю.

Осторожно… Как по минному полю.

Это страшно — узнавать, что хранят в себе темные дебри Тайги. Страшно услышать то, что повергнет в шок и заставит возненавидеть людей. Ведь сердце не становится само по себе жестоким.

— Ещё как бывают, Александра.

— Я сама росла без родителей, но… детство — это же время, когда счастье видишь в мелочах. Даже в рваной обуви, в которую попадает вода из луж.

— А ты совсем ничего о нем не знаешь? Так? — качает головой Эд. — Сделать тебе кофе к шаурме?

Я ещё раз поглядываю на машину с охраной и быстро соглашаюсь, уже окончательно забыв, зачем пришла. Так бывает — судьба приводит нас куда-то, но вектор меняется.

— Расскажите мне, Эд. То, что знаете. — Прошу, обжигая губы горячей жидкостью. — Пожалуйста…

— Не уверен, что Ярослав оценил бы.

— Я не скажу. Никогда ему не скажу. Обещаю.

— Зачем тебе это, девочка? — облокачивается на стойку. — Прошлое живет только, если вспоминать о нем, сфокусируйся на настоящем.

— У нас не получается, Эд. Я люблю его, но не всегда понимаю. Вернее, бывает, вообще даже не представляю, почему он поступает именно так…

— Спрашивай… — пожимает плечами. — Скажу все, что знаю.

Я стискиваю зубы, словно боясь, что с губ слетит что-то резкое или неверное. Формулирую вопросы в голове, но начинаю издалека.

— Его любила мама?

— Очень. — Эд улыбается. — Редкая мама не любит своих детей. Этот генная поломка, Саша. Юля была невероятно красивой, солнечной и, как лето, теплой. Потому что из Солнечногорска. Так говорила…

— Я тоже из Солнечногорска. — скромно улыбаюсь.

— Вы похожи.

— Да, мне говорили. — склоняю голову набок. — Если Юлия так любила сына, почему допустила, что он был несчастливым ребёнком?

— Вероятно, потому, что она была такой же. — разводит руками. — Бобр никогда не воспитает белку, но я прошу тебя не осуждать эту женщину.

— Я не осуждаю. Что вы?

— Это хорошо.

— Почему он часто жил на базе?

— Потому что отец выставлял его из дома.

— Ребёнка?

— С семи лет, насколько я знаю.

— Почему это не предали огласке?

— Потому что спортивный интернат — это меньшее из зол. Его могли определить в лечебницу или закрытую школу, например.

Я сглатываю подальше горечь и стискиваю пальцами край стойки, чтобы не расклеиться. Если Эд заметит, что я расстроилась, то перестанет говорить, и я никогда не узнаю всей правды.

— Закрытая школа — это понятно. Но лечебница — Ярик ведь был здоровым ребёнком, раз занимался спортом?

— Физически да. Были вопросы к психическому состоянию.

— Что за бред? — тут же невольно встаю на защиту мужа.

Это вызывает улыбку на лице Эда, которая тут же спадает, а он трудно вздыхает, прежде чем сказать:

— Его к этому грамотно подвели, Саша. И это сделал отец.

— Что? — округляю глаза и не сдерживаю слез.

Как такое может быть?

— Парень стал видеть галлюцинации, у него появились проблемы в команде. Да его почти выгнали. Только потом он заметил, как Загорский подмешивает что-то в его порцию домашней еды…

— Боже… — заслоняю дрожащие губы ладонь. — Поэтому он отказывался?

— Все верно, Саша. Чаще всего Ярослав ест здесь или на базе. Это позволяет ему поддерживать чувство контроля за свое здоровье.

Я вдруг вспоминаю, каким счастливым был последний месяц. Наши завтраки и совместные ужины. Подумать только, это всего лишь еда. То, что доступно миллионам людей и они этого не замечают, для нас — словно высшая степень проявления любви и доверия. Доказательство, что какие бы ни были мотивы, Яр действительно искренне меня полюбил.

— Это ужасно… — всхлипываю я и качаю головой, выталкивая из себя главный вопрос. — Но за что он с ним так? Что ему сделал беззащитный ребёнок? Может быть, он ему неродной?

— Родной.

— Тогда…

— Мы говорили об этом с Юлией, незадолго до ее смерти. Она пришла ко мне сюда, словно желая выговориться, исповедаться перед смертью, потому что в этом городе нельзя доверять даже священникам. Загорский бы тут же узнал. У этого подонка развилась болезненная, даже шизофреническая степень ревности. — говорит Эд, расплескивая злость вокруг. Она же поселяется и в меня. — Когда сын был маленький, все было в порядке, но по мере того, как он рос, ему не нравилось буквально все. Как Ярослав смотрит на маму, как ее обнимает и целует. Этот извращенец во всем видел подвох, грязь, и начал изживать сына всеми возможными способами, а когда общественность начала догадываться — стал умнее и хитрее. Разрешил сыну навещать мать, но выставил лимит.

— Но почему она это терпела? Почему не ушла?

— Слабая была. Творческая натура, слишком добрая… В итоге сама же себя сожрала. Болезнью.

Я уже открыто пальцами собираю слёзы с лица и всхлипываю.

Сколько же в моем муже силы? Сколько силы и света, раз он не дал его погасить тьме?

Меня топит… нет, не жалость. Нежность. Бесконечное море нежности по отношению к собственному мужу.

Мне тут же хочется все исправить. Подарить ему счастье, дом, настоящую семью. Спокойствие, которого он был лишен с раннего возраста.

Но сначала…. я обязана сделать то, что Юлия не смогла. Ведь во мне — как оказалось — тоже много силы. Ему под стать.

— Спасибо огромное, Эд. За то, что все мне рассказали. — отодвигаю нетронутую шаурму и толкаю к себе вторую. — У вас есть ручка?

— Ручка? — он осматривает стол и хватает с кассы. — Держи.

— Отправьте это с курьером. Адрес вы знаете… — возвращаю.

Застегнув пуховик, приглаживаю волосы и накидываю капюшон, когда выхожу на улицу. Наддверный колокольчик звенит в этот раз напряженно, а снег под ногами решительно шуршит, помогая мне подумать.

Мы, солнечногорские, и правда слишком добрые, но ведь у солнца есть и обратная сторона. Оно может обжечь или спалить дотла.

— Наелась? — лениво спрашивать охранник. Тот, кто за рулем. — Теперь едем?

— Едем! — я четко киваю. — Только не домой.

— Куда ещё? — молодой отрывается от экрана.

— В галерею Юлии Загорской!

Зайдя в галерею, вдыхаю теплый по сравнению с улицей воздух и грею замерзшие от волнения руки. Мои горе-охранники все время трутся рядом, но я хладнокровно направляюсь к кассам и склоняюсь перед первым окном.

— Здравствуйте! Можно мне билет на посещение? — вежливо обращаюсь к светленькой девушке.

— Вы? — она вскакивает со стула.

Мурашки проходятся табуном вдоль позвоночника от одного ее взгляда. Вселяющего в меня ужас и беспокойство. Что-то подобное я испытываю при просмотре фильмов ужасов. Будто неведомая сила внутри созревает. И она же устраивает ураган в груди.

— С вами все в порядке, Дания? — я хмурюсь, читаю имя с бейджа и смотрю в отражение.

Выгляжу я вполне обычно.

Вздрагиваю, будто от чужого взгляда, и ищу глазами камеру в какому-нибудь из углов. А когда нахожу, озираюсь по сторонам. Я была здесь на открытии, потом ещё пару раз, последний из которых, кажется, в прошлом году, когда посетителей ещё было не так много.

Ничего не поменялось.

— Я хотела бы посетить галерею! — достаю из кармана мятые деньги.

— Да вы что.… - кассир тянется к столу так, будто боится, что я на нее наброшусь. Прямо в узкую щель в стекле, словно привидение, проникну и сожру ее целиком.

Бесит.

— Вам билет не нужен!

— Да? — чувствую себя в психушке.

— Конечно. — тут же нажимает на кнопку.

На турникете загорается зеленая стрелка.

Я прохожу внутрь, не понимая, что здесь происходит.

Может быть, Загорский старший сообщил персоналу выставки, что переписал ее на меня? Тут же понимаю, что вряд ли. Не в его стиле сообщать о своих решениях простым работникам.

Мои охранники остаются позади, а я медленным шагом поднимаюсь по лестнице. С тем, как я двигаюсь, на стенах щелкают доводчики и загораются светильники, будто выставка уже закрыта и в залах нет ни одного посетителя.

Только камеры под потолком успокаивают.

Я разглядываю скульптуры с точечным холодным светом, гадая о том, неужели на открытии он был теплым? Все дело в том, что тогда работы ощущались совсем по-другому. Они вызывали спокойствие у меня внутри и располагали к себе, когда сейчас впечатление абсолютно обратное.

Отталкивающее.

Возможно, виной тому — ничего не могу с собой поделать — злость. Я злюсь на нее, потому что она не защитила своего сына и оказалась слишком слабой.

Я — другая.

Другая.

За окнами темнеет, но я перемещаюсь из зала в зал, замечая в конце длинной анфилады высокий портрет Юлии Загорской. Двигаюсь к нему, попутно фиксируя красные маячки видеокамер и разглядывая ее позу, прическу, наклон головы и точеную фигурку в белом платье, а когда подхожу, вскрикиваю от неожиданности.

Потому что у Юлии оказывается мое лицо…

Сомнений нет — это я.

— Боже! — сглатываю нервно и касаюсь пальцами масляного холста.

В голове шум, пульс разгоняется на максималках и… останавливается, а я падаю в бездну от пронизывающего ужаса.

— Красиво, правда? — слышится спокойное за спиной.

Я резко оборачиваюсь и осматриваю холеное лицо Бориса Сергеевича. Очки в золотой оправе поблескивают, волосы того же цвета, что и у Яра, но посеребренные у висков зачесаны назад. Деловой костюм выглядит дорого и представительно, туфли начищены до блеска.

Сжимаю кулаки, потому что такому бы точно поверили, что его сын сошел с ума. Поверили бы и закрыли Яра навсегда, лишив его хоккея и счастливой жизни.

— Красиво, — отвечаю, отворачиваясь и сохраняя полное спокойствие, хотя сердце колотится о ребра. — Но это не я…

— Ты. И это все твое… — проходится вдоль стены. — Тем самым я продлил Юле жизнь. Она сама меня к тебе привела. Позвала меня в Солнечногорск уже после смерти. Там я встретил тебя. Глазам своим сначала не поверил. Сходство колоссальное, это судьба.

— Вы придумали все. — пожимаю плечами и прячу ладони в карманы, чтобы мое волнение было не таким заметным. — Мы всего лишь схожего типажа. Волосы немного похожи, возможно, фигура, но я гораздо крупнее.

— Так мне даже больше нравится, — он холодно улыбается.

— Мы с ней разные. Это бред… — настаиваю небрежно.

— Вы — словно одно целое. Обе невероятно чистые душой…

— Я — нет.

— Обе любите теннис… — смотрит на меня снисходительно.

— Я — нет.

— Вам обеим нравится скульптура…

— Да с чего вы взяли? — я хохочу и озираюсь, ища камеру и в этом зале.

— Ее здесь нет. — низко произносит, но я делаю вид, что не понимаю, о чем он.

— Терпеть не могу скульптуру.

— И духи. — пожимает плечами. — Вспомни, как тебе понравились ее духи?

— Ужасный запах. — закатываю глаза. — Будто старухи…

— Молчать! — он неожиданно вскрикивает и подается вперед, но я остаюсь стоять на месте.

В его глазах одержимость.

— Лучше молчи. — поправляет лацканы пиджака.

— Я ведь все делала, чтобы вам угодить. Улыбалась, была тихой, умненькой и кроткой. Соглашалась с каждым вашим словом, занималась теннисом и говорила о скульптуре. На самом деле я все это терпеть не могу…

— Ты много себе позволяешь сегодня. — резко останавливает.

— А вам нравятся послушные? Такие, какой была она? — оборачиваюсь на портрет. — Женщина, которая выставляла из дома собственного ребёнка в угоду вашему больному воображению?

— Это он всегда был больным. Ребёнок, который домогался мате…

— Господи, заткнитесь! — не выдерживаю.

— Не разговаривай со мной так.

— А то что? — смеюсь. — Будете пичкать меня лекарствами, чтобы засунуть в психушку?

Он вдруг удивленно прищуривается.

— Он тебе сказал?

— Или выставите из дома?

— Проклятый щенок. — цедит сквозь зубы.

— Я сама уйду. — произношу холодно.

— Ты не сможешь. Такая же, как она. Ты и есть она.

— Бред! — смеюсь и резко подаюсь влево, когда он набрасывается с расстояния двух метров.

Уходя по касательной, роняю скульптуру в виде вазы.

Она рассыпается вдребезги.

Следом за ней валится другая.

— Что ты творишь? — Борис Сергеевич догоняет, но с каждой новой разбитой работой своей жены будто слабее становится. — Прекрати! — страшно нервничает. — Ненормальная.

— А вот ещё одна! — бросаю статуэтка прямо в портрет, который с грохотом падает на пол. — Вот!

— Ты больная… Идиотка! — он хватает меня за локоть и встряхивает так, что у меня звезды перед глазами летают. Весь мой азарт сходит на нет. Страшно до ватных ног становится.

Озирается, осознавая масштаб бедствия, и ещё раз трясет.

— Вот уж точно — идиотка. И я идиот. Ты совсем не похожа на нее. Моя Юля никогда бы такого не устроила. — сжимает руку до острой боли.

Я вскрикиваю и сжимаю губы. Это моя тактическая ошибка, потому что мы будто меняемся местами.

Теперь я жертва, а он — агрессор.

— Тупая идиотка. Такая же, как мой сын. И как я раньше не заметил. — Борис Сергеевич приближается ко мне и со всей силы ударяет об стену.

Я медленно съезжаю по ней, оседая на пол и всхлипывая от боли. Прикрываю голову руками от нового удара, как слышу громкое рычание и мужской крик. Вместе с ними в зале появляется Яр.

— Блядь, отойди от нее, урод.

Не сказав ни слова, он откидывает отца в сторону, будто мешок с чем-то тяжелым, и быстро склоняется передо мной.

— Ты как? — обхватывает мои влажные щеки и смотрит на меня обеспокоенно.

В том же пуховике и своей шапке.

Все тот же. Мой.

Только побитый. Видимо, сражался с охранниками там внизу.

— Нормально. — я зажмуриваюсь и рыдаю.

Потому что так боялась, что он не успеет, но так хотела решить все сама. И у меня почти получилось.

— На хрена ты сюда пошла? — он спрашивает у меня, как у дурочки, и помогает подняться.

— Не знаю.

— Ну и какой ты после этого Учебник? — мажет по моей щеке губами и оборачивается к Борису Сергеевичу, останавливая взгляд на разбитых скульптурах… и моем портрете. — Это что ещё за херня?

Смотрит на отца, кажется осознавая, к чему именно он меня готовил.

— Яр… Любимый… — тяну пуховик на себя, но… боже, я бы не смогла его остановить, даже если бы закричала.

— Выйди, там меня подожди.

— Яр…

— Саша — там.

В Загорского будто бес вселяется. Забрало падает. Глаза бешеные, спортивное тело напряжено, реакция моментальная. Он нападает на отца со своими огромными кулаками и бьет его по лицу до брызг крови.

Раз, второй, пока тот не упирается в стену и не просит его остановиться, сложившись пополам.

— Пожалуйста, хватит! Пожалуйста! Я тебя умоляю… — пытаюсь его остановить.

С ужасом наблюдаю из-за двери, как Яр склоняется и, схватив Бориса Сергеевича за пиджак, выпрямляет его тело, упирает в стену.

Прямо в окровавленное лицо со сломанными очками говорит:

— Больше никогда не приближайся к моей семье. Понял?

Борис Сергеевич молчит.

— Сына у тебя нет и никогда не было. Как и у меня отца. Это конец.

Я больше не чувствую ничего, кроме слез, которые катятся по моим щекам.

— А если приблизишься, я дам показания против тебя. Вспомню всю хуйню, которую ты творил с самого начала.

— Ты этого не сделаешь… — цедит отец. — Не будешь позорить себя.

— Ради тебя уж постараюсь! — с силой толкает его.

— Уб-лю-док!

Пораженческий голос.

Вдруг жаль его становится. Он ведь болен. Болен и слаб. Я только сейчас поняла, что поэтому ни разу не заметила ничего неладного. Опасности от него не чувствовала.

Слабый.

И больной.

— Уб-лю-док! — повторяет.

— Нет. Сын ублюдка! — Тайга стягивает с шеи кулон, выкидывает его в ноги к отцу и склоняется над его ухом: — Я отдал все, что принадлежало маме. Больше терпеть тебя не стану. Если когда-нибудь увидишь меня на улице, беги!

— Пошел вон. И ее забери. — харкает кровью.

— С удовольствием!

Слышу, как Яр отталкивает отца и тот с глухим стуком падает на пол, слышу блеяние и стоны, шаги по битому в крошку гипсу…

Это действительно конец… Тот, что уже давно должен был случиться, потому что Борис Сергеевич никогда не изменится. Мне бесконечно жаль, что у Ярослава так все случилось в жизни, но этот нарыв должен был лопнуть.

Надо было избавиться от него.

Невозможно строить свою жизнь на выжженном поле, которое сгорело дотла. Чтобы получилось что-то годное, надо его переворотить и удобрить почву для будущего сада. Первое Яр сделал только что сам, второе — я обязуюсь взять на себя.

Превратить сожженную массу в ресурс — отныне моя задача.

Крепко взявшись за руки, мы выходим из здания на заснеженную улицу вечернего города и идем к машине.

— Прости меня. Пожалуйста… — я останавливаю его и тесно прижимаюсь к груди. — Я так тебя люблю, Загорский!

— И я тебя люблю….

Морщусь от металлического, кислого запаха, который спадает с порывом ветра.

Вместе с ним пролетает снег.

Задираю голову. В свете фонарей темные, побитые скулы кажутся ещё более заостренными, лицо вытянутым, но глаза сияют теплотой.

— Я только что лишился контракта в НХЛ, Сашка. — говорит Яр хрипло, разглядывая мое лицо. — Да и здесь мне вряд ли будут рады…

— А я, кажется, теперь нигде не учусь! — обнимаю его за шею и прикрываю глаза.

— Какое счастье!

— Какое счастье! — произносим мы в голос и улыбаемся, потому что оба верим, что лучшее впереди.

— Научить тебя ловить снежинки, Загорский?

— Научи…

Тайга

Спустя четыре месяца

В большом тренажерном центре «Икс-фитнес», все стороны которого вместо стен венчают стекла, никто не знает, что такое сон. Время семь — а сесть некуда. Ни одной свободной лавки. Для меня, как для человека, который последние лет семнадцать и в дождь, и в снег тащился со сранья на тренировку — идеальное рабочее место.

Здесь и тружусь.

Закидываю ключ от «Танка» на полку и меняю футболку на тренировочную майку, а уличные кроссовки — на беговые. По привычке хочу прицепить ключ от ящика на цепочку, но, проведя ладонью по шее, вспоминаю, что кулона больше нет.

Я его отдал, как и все, что принадлежало мне с самого детства. В качестве цены. Все. Любимое дело, любая, даже малейшая память о матери и… воспоминания из детства. Их тоже больше нет. Как бы ни пытался — будто белый лист перед глазами встает.

Ни один ребёнок не готов к тому, что пришлось пережить мне. Сама идея, что отец может допустить такие мысли по отношению к собственному сыну — абсурдна до ужаса.

Я все чувствовал, но сформулировать не мог. Боялся. Частично стеснялся. Не верил. Мучил себя. Винил. Вина быстро сменялась стыдом. И все это тлело внутри.

Сейчас там нет ничего.

Это ведь победа?

Прячу ключ в карман.

— Эй, Тайга! — зовет кто-то за спиной в зале. — Автограф можно?

Я делаю вид, что не слышу.

Пошли на хрен.

У меня, вообще-то, имя есть.

Врубаю бразильский фонк в местной колонке и делаю легкую зарядку с растяжкой. Разминаю шею, все суставы и мышцы. Последние благодарно включаются в работу и зудят.

— Ярик… — слышу писк сбоку.

— Чего?

— Не поможешь? Мне вес надо добавить.

Оборачиваюсь к стройной девице с конкретным таким дакфейсом. Она разлеглась на тренажере в прозрачных колготках и лифчике. Я херею над этой спортивной формой.

Окинув взглядом гриф, отрицательно качаю головой.

— Вес у тебя нормальный. Я бы не рисковал.

— Ну, добавь хоть чуть-чуть. — улыбается.

— Как знаешь, — наклоняюсь и подхватываю два пятерика. — Потом не обижайся… когда пупок развяжется.

— Не развяжется, — она хихикает.

Чуть позже двадцатилетний пацан приходит ко мне на индивидуалку. Всю жизнь, говорит, учился. Школа, олимпиады, экзамены, поступление в лучший вуз. Там девчонка понравилась. Однокурсница. А он за нее даже постоять не может, шпана напала — не вывез драку за даму сердца. Ну это и понятно. Больше пакета с продуктами в жизни ничего не поднимал.

Старается. Все правильно выполняет.

И мне с мужиками как-то проще.

Мой спортивный опыт — оказывается, просто нарасхват и за него неплохо платят.

В своей авторской тренировочной системе «Взрывная сила» я делаю упор не на массу, а на функциональность. Моя задача — развить выносливость, минимизировав работу с большими весами и удерживая правильный баланс. Баланс во всем.

В том числе в диете и дисциплине. Правда, в самом мне этих диеты и дисциплины последние месяцы — ни грамма.

До двенадцати провожу пять тренировок, затем принимаю душ, меняю обратно майку на футболку, переобуваюсь и дую домой.

— Ярослав Борисович! — у порога задерживает администратор — женщина лет пятидесяти.

— Да?

— Вы уже закончили?

— На сегодня — да.

— Тут такое дело. — мнется. — От желающих с вами заниматься отбоя нет. Руководство уже три раза поднимали цену, а они все идут и идут. Видимо, так сарафанное радио работает. Да и результат после тренировок всех радует.

— Это ведь хорошо? — зависаю в дверном проеме.

— Это чудесно. Правда, руководство снова хочет обратиться к вам с просьбой. Может быть, вы все-таки продлите свой рабочий день? Хотя бы на два часа?

— До четырнадцати ноль-ноль? — смотрю на часы.

— Ну да, — улыбается.

— Неинтересно… — я качаю головой и нацепляю на нос темные очки. — В это время я обедаю с женой.

Она словно в подтверждение этих слов опускает взгляд на мою руку и, грустно вздохнув, прощается.

В охуительном настроении прыгаю в тачку и привычным маршрутом, избегая проспекта с ледовой ареной, гоню домой.

Мне… нравится такая жизнь.

Да что там — я пиздец, как счастлив.

Никаких утренних тренировок на льду, никакого холода и простуд, никаких поездок с баулами и чемоданами.

Я ведь так не жил… м… примерно никогда? Да?

А сейчас у меня лучшая жизнь: на улице разгар лета, сочная зелень мельтешит перед глазами, в рот так и норовит залететь тополиный пух.

Если не врубать громкую музыку — слышно пение птиц.

Пение птиц, е-мое!

Прикиньте?

Я как идиот радуюсь даже синему небу с проплывающими по ним белыми облаками. Для кого-то это «всего лишь», а для меня «ни хрена себе». Вот такая проза жизни.

Открыв входную дверь ключом, тут же резко присаживаюсь и выставляю руки.

— Эй, Рыжий. — смеюсь, потому что мое лицо вылизывает шершавый язык. — Не скули и не ври, что соскучился. Мы всего пять часов не виделись!

Гавкает громко.

Возмущается.

— Пошли-ка, погуляем. Кто, если не я, да, малой? — поднимаюсь, заглядываю в темную квартиру, источающую сладкие и ванильные ароматы, и забираю с вешалки кожаный поводок.

Виляя хвостами от радости, бродим с псом по набережной, а потом останавливаемся, чтобы поваляться на газоне. Тупость, да? Да и по хрен.

Когда возвращаюсь домой с бумажным пакетом из ближайшей кофейни и парочкой стаканчиков латте, здесь ничего не меняется. Все также темно и тихо. Скидываю кроссовки и отправляю футболку в стирку.

В кухне насыпаю сухой корм в миску, а затем, капнув в него пару капель специальных витаминов, мою руки и дую на второй этаж.

Половицы скрипят, дверь спальни открывается с глухим звуком.

Сашка смешно посапывает. Девочка моя.

Облокотившись о косяк, спускаю очки на кончик носа, улыбаюсь и пялюсь на выглядывающий из-под одеяла круглый зад, расписанный учебниками, и воздушную, светлую копну волос на подушке.

— «Ярослав, что вас вдохновляет работать?» — изображаю громкое интервью, тревожа ее сон. — «Мммм… дайте подумать… Это все моя муза — моя жена, которая ждет меня дома».

— Ой… — поднимает голову и изумленно смотрит на зашторенное окно. Хриплым голосом продолжает. — А ты уже вернулся? Я что… до двенадцати проспала?

— Да ты что? Как можно? — ржу, глядя на часы. — Время — час.

— Час? — она вскрикивает, хочет отбросить одеяло, но зацепляется в пододеяльнике руками и выписывает восьмерки бедрами по простыне, вызывая у меня в штанах тоже «полдень». — Блин. — Наконец, устает и выдыхается.

— Лучше не шевелись, а то убьешься. — лениво отпускаю, стягивая шорты.

Забравшись в кровать, ласково освобождаю. Сначала от одеяла, потом от волос, налетевших на свеженькое личико с отпечатавшимися на нем пальцами.

— Я ужасная жена… — шепчет она, забираясь на меня верхом.

— Вранье.

— Это все ты виноват. — негодующе трется острыми сосками о мою грудь.

— В чем это я виноват?

— Ты меня разбаловал, Загорский!

— Ну кто-то же должен был?

Она смотрит на меня, нависая сверху и… широко улыбается. Светлая, курносая, с еле заметными веснушками от палящего солнца. С пухлыми губами и узким личиком.

Самая красивая.

Я, правда, отчаянно стараюсь баловать ее всеми доступными мне способами и финансовыми возможностями. Платья, босоножки, сумки с мой кулак и косметика — это все идет моей Сашке до безумия.

Быть счастливой и никого не бояться — вот что ей к лицу.

Не заслуживать любовь, а быть любимой.

Моей любимой.

— Я скучала, муж… — Саша вздыхает, рассматривая мое лицо.

— Когда успела? Ты все время пока меня не было, дрыхла! — усмехаюсь.

— А я может, поэтому и дрыхла, что без тебя не хочу ничего… — отвечает с хитрой улыбочкой.

Семейная жизнь внесла в ее характер свои коррективы. Я купаюсь в ее женственности и ласке с головой. Тоже, наверное, меняюсь?

Мягче стал — этого не отрицаю.

— Покажешь, как сильно скучала? — хриплю, обхватывая тонкую шею.

Легкими движениями глажу вдоль позвоночника.

— Ждала, когда ты попросишь. — ее губы отправляются гулять по моему лицу, шее и груди.

Спускаются ниже.

Подцепив резинку боксеров, Саша обхватывает эрекцию и легкими движениями нежных губ порхает по головке, выбирая момент, чтобы взять чуть глубже.

Мой член тоже ей идет. Я, блядь, не налюбуюсь.

Моя ладонь опускается на кудрявый затылок и помогает «выбрать момент» поскорее, заодно массируя шею пальцами. Когда мое желание, чтобы она не останавливалась, и ее потребность не останавливаться сходятся в одной точке, я откидываюсь на подушку и сильно зажмуриваюсь, чтобы хоть чуть-чуть потоптаться на месте и хапнуть столько эндорфинов, чтоб лопатой не унести.

— Мммм… — подаюсь бедрами в последний раз и отдаю душу дьяволу.

Между нами становится влажно, а Сашка снова подтягивается до моего плеча и замирает.

— Ну как? — интересуется, вытирая губы. — Я достаточно сильно скучала?

— Даааа… — улыбаюсь в потолок. — Чуть не сдохла от тоски.

— Загорский!

Дикий ржач.

Спустя полчаса Саша долго принимает душ и одевается в короткий, цветастый сарафан и сандалии. Я меняю свой спортивный прикид на черный льняной костюм, состоящий из шорт и рубашки.

— Может, съездим на крытый каток? — как ни в чем не бывало спрашивает и приобнимает. — Покатаемся немного. Я соскучилась по льду. А ты?

— Давай не сегодня, малыш. — равнодушно пожимаю плечами.

— А когда, Загорский?

— Когда-нибудь! — целую в лоб.

Мы выбираемся из дома и, взявшись за руки, доходим до любимого ресторанчика на той же набережной. По пути выхватываю из ящиков, которыми украшен фасад, розовый цветок и аккуратно вставляю его в Сашкины волосы.

— Давай на веранде останемся, — она сонно зевает и падает на диванчик, хватая меню.

Опускаюсь следом за ней и привычным движением тяну на себя стройные ножки.

Эти месяцы… Это время…

Мы оба заслужили, кто бы что не говорил.

На этих мыслях наш обеденный покой прерывает звонок. Это ее телефон, потому что мой пылится где-то в прихожей. Не помню, когда включал его в последний раз.

— Да, я слушаю. — Жена отвечает осторожно и поглядывает на меня.

Я приподнимаю брови.

— Это Алина Дамировна.… - шепчет Саша, прикрывая рукой динамик. Ее глаза загораются интересом. — Она хочет встретиться. У них есть какое-то предложение для тебя.

Я хмурюсь, что-то чувствуя в груди, вроде щекотки, но тут же отрицательно качаю головой.

— Скажи ей, спасибо, но мне ничего не надо. У меня сейчас есть все!

Саша

— Да, мамуль?

— Саша, совсем забыла о нас!

— Ну что ты, как я могу о вас забыть? — опускаю на скатерть столовые приборы.

Почувствовав легкое прикосновение к бедру, резко разворачиваюсь и, прислоняя плечом телефон к уху, с удовольствием награждаю мужа коротким поцелуем в губы.

— Что-то каждый день занят, мамуль… — подмигиваю.

Показываю свое искреннее негодование от того, как Яр с иронией закатывает глаза.

— Чем хоть занимаешься? Учебу вроде бросила.

— И ничего я не бросила. — нервничаю.

Мой муж столько сил положил, чтобы мне досталось мое место по праву.

— Просто в связи с тем, что меня все-таки перевели на бюджет, пришлось взять академический отпуск. В этом году я слишком много пропустила, да и, честно говоря, хотела обо всем забыть…

— Понимаю. Как вспомню этого растлителя, так злость берет. Это даже не человек! Паразит!

— Ну все, хватит.

— Не достает хоть вас с Яриком? А то папа ему быстро темную устроит. Вон как уже в магазин бегает. На своих двоих.

— Ой, как я рада!

— За все Ярику спасибо. Пусть хоть на нас не обижается, что мы против пошли. Отец его столько понарассказывал, я уши развесила, а папа сразу не поверил. Сказал: «Этот парень не такой. Что-то тут не так…»

— А Борис Сергеевич… — посматриваю на широкую спину удаляющегося в ванную мужа. По пути он стягивает футболку.

Мы договорились не говорить о Борисе Сергеевиче. Будто его нет, не было и никогда не будет в нашем мире. Я это правило соблюдаю, но иногда ещё приходится отвечать на вопросы.

— Улетел в Таджикистан. — шепотом делюсь. — Мы случайно узнали…

— Ну и хорошо. Скатертью ему дорога… А делаешь-то что? Занята говоришь…

— Мы начали с Аней Авдеевой работать. У нас будет свой бренд одежды. Я отвечаю за все, что связано с документами и финансами, она — вся творческая и производственная сторона процесса.

— Аня? Та, что малыша недавно родила? Уже работает? — удивляется.

— Да мы ведь в удовольствие, мамуль. Вот сегодня встречаемся в торговом центре. Хотим провести анализ того, что есть в бутиках, чтобы не повторяться и предложить жителям города что-то новое.

— А вы-то… ребёночка завести не решили, Сашка? — она делает голос тише.

— Нет. — смеюсь. — Мы не решили. Ладно, я пойду.

Убрав телефон, зову Ярика завтракать, а вернее уже обедать. Обычно мы в это время выходим куда-нибудь, чтобы прогуляться, но сегодня у меня запланирована встреча, поэтому решили остаться дома.

Наш дом — милое гнездышко, которое я каждый день стараюсь наполнять светом и теплом. А ещё разными подушечками, милыми вещицами и новой мебелью. Все скульптуры Юлии Загорской мы передали в выставочный фонд, а саму экспозицию я на правах владелицы подарила городу.

К матери моего мужа я не испытываю ничего негативного. По воспоминаниям ее знакомых она была мягким, добрым человеком. Другая бы от Бориса Сергеевича сразу ушла и не позволила так над собой издеваться. А тем более над своим ребёнком.

— Не хочешь съездить со мной? — спрашиваю у мужа и ставлю перед ним тарелку с пастой.

Обнимаю крепкую шею, потому что за эти три месяца привыкла постоянно его касаться. Это что-то вроде ритуала. Это значит, что у нас все хорошо.

— Таскаться с вами по магазинам? Как Рыжий на поводке? — Загорский в своем репертуаре.

— Ови! — я смеюсь, потому что пес, услышав, что говорят о нем, тут же сбивает с ног.

Но снова становлюсь тут же серьёзной:

— Пока мы будем «таскаться по магазинам», твой друг Миша будет гулять с коляской, как примерный папочка. Вы бы могли пообщаться…

— Класс. Не сегодня, малышка! — Яр мягко мне улыбается и, взяв приборы, приступает к обеду.

Я обессиленно опускаюсь на стул напротив и качаю головой.

— Загорский! Ну не будь таким…

— Каким? — его руки напрягаются.

— Это ведь… твой друг, Яр. Авдеев не виноват в том, что делал твой отец!

— Саш…

— И никто не виноват.

— Думаешь, я кого-то виню? — смотрит на меня изумленно.

— Думаю, что нам пора разнообразить наш досуг.

— Так и скажи, что я тебе надоел.

— Яр! — хохочу.

Скажет тоже.

Я его люблю до каждой родинки на теле.

— Да, зло случается, но хорошего в нем намного больше, и, если закрываться, то кажется, будто бы твой отец победил.

— Черт… Саш! Ну хватит… — он убирает вилку с ножом, двигает тарелку и поднимается из-за стола. — Я пока наверху побуду.

— Яр! Ты даже не поел.

— Я сытый. Все нормально… — уходит, помахав мне рукой, а я спешу в ванную комнату, чтобы успеть собраться.

В этот день мы с Аней обходим торговый центр. Все три этажа и заканчиваем на фудкорте, чувствуя себя уже без ног.

— Я подумаю над нашими моделями, — говорит она, на ходу записывая в свой телефон. — Это должно быть что-то необычное. Что-то, чего ещё ни у кого нет.

— Давай все-таки отталкиваться от тех моделей, которые сейчас актуальны, но будем добавлять свое.

— Думаешь?

— Это принцип успеха крутых компаний. Я изучала. Если мы с тобой нашьем много индивидуального и непохожего, то можем оказаться на мели, а актуальные модели из хорошей ткани и по доступной цене быстро разберут.

— Ты мозг! — приобнимает меня Анюта.

С появлением сыночка она стала ещё женственнее. Я стараюсь тянуться за ней, чтобы изучать новые тренды и быть, как говорится, «на волне». Да, мы разные — она дочка богатых родителей, городская и с детства привыкла ко всему «лучшему и сразу». Я из маленького Солнечногорска, воспитывалась в любви и при скромном достатке. Но мы обе при этом придерживаемся одинаковых принципов: не строим кому-то козни и не сплетничаем, никого не обсуждаем за спиной, при этом каждая счастлива в браке.

— Смотри, там Яр с Мишей! — Аня кивает туда, где раньше тоже располагался фудкорт, а сейчас все столы убрали и составили к стене после уборки, на которую намекают две оставленные там же швабры.

- Точно. — я не сдерживаю улыбки.

Он приехал.

Поворчал, но все же услышал мои слова и приехал.

В этом весь Загорский.

Когда мы подходим к нашим мужьям, они вовсю спорят.

Ярик при этом держит на руках маленького Авдеева, пускающего пузыри из слюней на его рубашку.

Я искренне на это любуюсь.

Мы тоже мечтаем о ребёнке, но приняли решение подумать об этом чуть позже, после того как я наконец-то окончу университет, а Яр определится с карьерой.

— Ты просто мне завидуешь, Загорский. — говорит Миша. — У тебя-то такого щелчка в жизни не было.

— Это у меня не было? — Яр возмущен.

— Как мальчишки! — я качаю головой.

Анюта хохочет.

— Да после моего щелчка, — с азартом оживает мой муж. — Вратари карьеру заканчивали и руки мне не подавали!

— Ага. Слабоват. — морщится Авдеев.

— Кто бы говорил. У тебя скорость никакая. Ее ни один щелчок не спасет.

— Блядь… Вот ведь пиздит как дышит. — ворчит, озираясь по сторонам.

— Да это все знают. Стасику набери. Он тебе так и скажет. И про мой щелчок, и про твою скорость. Ее даже скоростью назвать язык не поворачивается. Катишься, как баржа с тележкой.

— Сука… — усмехается Миша. — Щас допиздишься!

Парни недолго смотрят друг на друга, а потом оба срываются к декорациям, которые будто намеренно подготовили для них. Хватают швабры и назначают шайбой банку Колы, найденную в коробе коляски.

— Только не убейтесь, — прошу, замечая желтую табличку «Осторожно, мокро!».

— До двух голов. Мои ворота — вон те темные плитки, у тебя лавка.

— Лады.

— Играем.

Яр с Мишей переглядываются, и у меня захватывает дух, от магии, потому что перед нами вдруг возникают Арктика и Тайга. В том, как они двигаются по мокрой плитке все: их круглосуточные тренировки, победа в молодежке и невероятная любовь к хоккею.

В этом вся их жизнь… и наша теперь тоже.

Банка щелкает о швабру, летит по плитке в импровизированные ворота, затем отлетает в другие. Яр отбирает «шайбу» у Авдеева, обводит его с помощью финта, потом искренне радуется победе.

— Сейв года! — кричит на весь этаж.

— Куда по помытому! — несется к ним уборщица с ещё одной шваброй, а эти храбрецы извиняются и направляются к нам уже в обнимку.

А потом мы прощаемся с Авдеевыми, и прогулочным шагом возвращаемся домой.

— Завтра после работы доеду до базы… — будничным тоном сообщает Яр, отгораживая меня от мальчишек на электросамокатах.

— Съезди, — отвечаю доброжелательно, но внутри бешено и неистово ликую.

Я всегда знала, что он вернется. Не настаивала, чтобы не форсировать события, и давала ему время, чтобы разобраться в себе. В какой-то момент Яру пришла мысль, что хоккей — это тоже часть жизни, которую стоит забыть. Слишком рядом и близко все оказалось: отец, мама, спорт, несчастливое детство.

Заметив, как он потирает шею сзади, резко останавливаюсь и тянусь к своей за цепочкой.

— Ты чего?

Расцепив замок, привстаю на цыпочки и застегиваю его на Загорском вместе с кулоном в виде рыбки.

— Сашка! — он качает головой.

— Без талисмана нельзя, а он будет тебя оберегать.

— Ладно, — Яр отвечает тяжело, смущается. — Пусть он оберегает меня, а я — буду беречь тебя.

— Вот и отлично!

А на перекрестке к нам подходит молодой мужчина в белой бейсболке — уличный фотограф, которого я так часто встречаю в одной соц. сети. Безумно талантливый, со своим видением композиции и цвета.

Попасть в объектив такого — удача для девчонки.

Я… в общем, даже не мечтала.

Ни о фотографе, ни о теплом закате, ни о Загорском…

— Меня зовут Лев. Можно, вас поснимать? — спрашивает, четко понимая, в какую цель бить.

Из нас двоих уговаривать надо Яра.

Загорский смотрит на меня через темные стекла авиаторов и принимает недовольный вид.

— Пожалуйста — пожалуйста. — задрав голову, прошу.

Делаю это крайне редко, потому что у меня, как и у него, есть все.

— Что надо делать? — Яр приобнимает меня за плечи и привлекает к себе.

— Быть собой. Вы и так излучаете счастье.

Одной рукой обнимаю крепкую шею, а пальцами второй сжимаю ворот его льняной рубашки.

Наши губы соприкасаются, сердца бьется в унисон друг другу и этому летнему городу. Пока муж меня целует, по-моему, совершенно забыв о фотографе, я ловлю себя на мысли, что «излучать счастье» — это только звучит так легко. И не потому, что, перед этим мы оба, как губки, впитали в себя тонны боли.

Нет.

Просто счастье — это выбор.

Выбор, который делают люди.

Каждый день.

Спустя девять лет

Тайга

Я смотрю на закрывшуюся за Авдеевым дверь ещё несколько секунд, потом перевожу хмурый взгляд на его кровать.

— Колено он пошел разминать, — вздыхаю, прикрывая глаза. — Конечно, блядь. Так я и поверил… Вот паскудники! — добиваю с хохотом.

На телевизоре опять крутят заставку чемпионата. Наши рожи по очереди появляются на экране. Я забрасываю руки за голову и чувствую, как в груди собирается лютое беспокойство.

Завтра решающая игра.

Ещё лет девять назад я вообще не знал, выйду ли когда-нибудь снова на профессиональный лед. А завтра — Ярослав Загорский в стартовом составе на финале чемпионата мира.

Бывает и так.

Телефон рядом с подушкой вспыхивает.

Саша обещала написать вечером, а она у меня на редкость исполнительная девочка. Всегда делает все, как надо. Сейчас вот отправила фотографию Настьки.

Я смотрю на дочь, до сих пор не понимая, что… бывает и так.

Было двое — стало трое.

У дочки кудри во все стороны и хитрая улыбочка во все лицо. Рядом широкая морда Ови, а чуть позади и сама Сашка. Она… вообще не меняется. Все такая же красивая, рассудительная и добрая, что рядом с ней непременно хочется быть лучше.

Подпись в мессенджере тоже вызывает хохот:

«Твои дети передают тебе привет, Загорский»

Я приближаю фотографию, чтобы рассмотреть всех получше. Почему-то снова вспоминаю, что у Авдеевых уже двое. Набираю Миху, выдавая ногой какой-то знакомый ритм.

— Я тут подумал о твоей уникальной способности делать детей перед финалами. — мрачно выдаю.

— Похвально, что ты все про меня знаешь.

— Короче, не дай бог, вы третьим забеременеете раньше, чем мы вторым!

— Почему?

— У них же биз-нес! Мы так никогда не соберемся!

Я сбрасываю.

— Тоже мне, плодовитый олень. — ржу, глядя в потолок.

Если честно, домой хочется.

Удивительно, как за почти десять лет я из бездомного пса превратился в чистенького, домашнего мопса, вечно пускающего слюни на свою жену и таскающегося за дочкой с розовым рюкзачком в зубах.

Раньше поездки были в кайф, потому что хотелось бежать. Сейчас — мы все очень туго переживаем расставания и прощания в аэропортах. Жизнь удивительно интересная штука. А ещё, наверное, короткая. Хотелось бы прожить ее не по расписанию.

Телефон снова взрывается цветомузыкой.

— Да. — включаю видеосвязь.

— Папа, папочка… — зовет Настька, всхлипывая. — Ты будешь меня ругать…

— Да с чего бы?

— Будешь.

— Я тебя когда-нибудь ругал?

— Нет. А сейчас будешь…

У меня аллергия на ее слёзы. Клянусь.

Даже не могу объяснить это странное чувство: будто зуд начинается и одновременно с этим воздуха не хватает. Возможно, это что-то из прошлого. Фантомные ощущения из детства на несправедливость этого мира и понимание, что защиты ждать не от кого.

Для своей дочери я — надежный щит, о который будут ломать копья, поджигать и выбивать силой, но он ни за что не сдвинется ни на сантиметр.

— Я твой кубок разбила.

— Какой кубок ты разбила? — внутри все холодеет.

— Тот, что стеклянный. Я прибраться хотела, чтобы маме помочь. Встала на стул, а он упал. — рыдает ещё сильнее.

— Солнышко… И как же ты со стула потом телепортировалась? — ровным голосом спрашиваю.

Хотя сердце вот-вот из груди выскочит.

За время своего родительства — а это уже без малого шесть лет (Сашка забеременела на последнем курсе), давно понял: ситуативно дети чаще пугаются реакции родителя, а не того, что на самом деле случилось.

Но в голове миллион мыслей проплывает. Представляю, что весь пол в стекле и она может пораниться.

— А я на диван перепрыгнула. — отвечает Кудряшка.

— Умничка. Догадалась…

Дочь Учебника — че тут скажешь?

— А оттуда в коридор. К бабушке… — округляет глаза и прикрывает рот ладошкой с накрашенными нежно-розовым цветом ногтями. — Ой…. Пап…

— К какой ещё бабушке, Насть? — я подскакиваю к окну и сдвигаю штору.

Смотрю на ровный зеленый газон и площадку для гольфа, на которой зависает Болотов.

— Я все испортила. — дочь снова ревет.

— Ничего ты не испортила, малышка. Давай успокаивайся, завязывай с уборкой — ты ведь у меня не Золушка? Да?

— Нет. Я папина принцесса! — расцветает.

— Во! — лыблюсь. — И дай мне бабушку на пару слов.

— Я тебя люблю, папочка!

— А я тебя.

— Ты ведь привезешь ещё кубок?

— Такой — вряд ли… — теперь вздыхаю по награде, как лучшему форварду победного сезона в Лиге. Сезона, который стоил мне перелома и двух операций.

Гипнотизируя бесконечные дорожки на территории гостиничного комплекса, перекидываюсь парой слов с тёщей и слышу, как в дверь стучат.

Я… на хрен это что-то свыше…

Потому что свою жену я узнаю даже по тому, как касаются куска дерева ее костяшки пальцев.

Стягиваю футболку, бросаю ее на кровать и вальяжно распахиваю дверь пошире.

— Заго… — Сашка осматривает мою грудь, шорты и ноги и возмущенно на меня смотрит. — Загорский, а если бы это не я была, а какая-нибудь журналистка?

Закатываю в номер небольшой чемодан.

— Я бы дал ей интервью. — затягиваю жену в номер и закрываю дверь.

— Чего? — она усмехается.

— Рассказал бы, что у меня уже лет десять без кудрей не стоит, хоть ты тресни.

— Загорский! — Сашка довольно хохочет.

— Ты какого хрена здесь, Учебник?

— Я тоже по тебе скучала. — ворчит.

— Ты должна быть дома.

— Я должна быть там, где ты, дурачок. А с Настей Мамуля посидит. Клиника на Папуле осталась.

Ее нос утыкается в мою грудь, а я целую Сашкины волосы, мажу губами по виску и крепко обнимаю.

Моя Золотая девочка из Солнечногорска.

Там, кстати, мы часто бываем. Помогли родителям открыть второе отделение ветеринарной клиники. Теперь у них два «Дружка» и с этим прибавилась куча забот и у Саши, потому что она помогает им с бухгалтерией. Не скажу, что Иван Сергеевич мне как отец, но отношения у нас близкие. Мы друг друга уважаем.

Кстати, тот, о котором не люблю вспоминать, иногда звонит из тюрьмы, но толком я с ним ни разу не разговаривал. Документы на месторождение в Таджикистане, которые он оформил через ненадежных посредников, оказались поддельными. За это и отбывает долгий срок.

Я воспринимаю этот факт как огромный бумеранг.

За себя и за маму, которую ни в чем не виню и никому не дам этого сделать.

— А где Авдеев? — Саша отлипает от меня и заглядывает в номер.

— Колени пошел размять.

Хохочет.

— Аня, вообще-то, утренним рейсом вылетела. Вместе с Алиной Дамировной.

— Да в курсе я.

— А ещё, мне кажется, Анюта беременна!

— Блядь… Вот паскуда, Авдеев.

— Яр....

— Я предлагаю восстановить справедливость. — утаскиваю жену на кровать и раздеваю. Снимаю платье через голову, расстегиваю застежку шелкового лифа и скольжу пальцами по бедрам, зацепляя трусики, пока Сашка бесконечно переживает.

— Завтра у тебя финал чемпионата мира.

— Слава богу, не сегодня. — задергиваю шторы и включаю музыкальный канал, организовывая в унылом номере для спортсменов пространство для кайфового секса.

Хотя с моей девочкой мне везде кайфово. Чего уж там.

— Сам хоть разденься… — Сашка приподнимается на локтях.

— А… Точно. — избавляюсь от шорт с трусами и накрываю собой ее хрупкое тело.

Моя готовая эрекция удобно устраивается между нами, как на стол переговоров.

— Забеременей, а? Чисто по-братски. — начинаю покрывать поцелуями ее лицо.

— Яр…

И потом чуть тише добавляю:

— Хочу от тебя ребёнка. Ещё одного. Или сразу двоих.

— Чтоб Авдеевых догнать? — она хихикает, извиваясь подо мной.

— Нет. — нависаю сверху и долго смотрю в ее глаза. — Чтобы в моей жизни любимых людей стало ещё больше.

— Яр… — Саша перестает смеяться, а ее глаза предательски блестят. — Вот что ты за человек такой?

— Обычный.

— Умеешь ты уговаривать. И на брак тогда меня уломал, и фамилию потом поменять, и вообще на все…

— Ты…. согласна?

— Согласна.

— Слава богу, презервативов у меня все равно не было.

— Загорский! — она рычит, но уже в следующую минуту жарко стонет подо мной.

После быстрого, нетерпеливого секса мы долго лежим в полутьме.

— Волнуешься? — спрашивает она.

— Немного.

Моя жена — единственная, кому я могу признаться в собственной слабости. Для журналистов, болельщиков, тренеров и нашей дочери я никогда не боюсь, и у меня ничего не болит.

Моя жена — та, кто помогает мне бороться со всем.

Даже с собой.

За время нашего брака я поверил, что нормальный.

— Давай подумаем, что изменится, если ты проиграешь? — она приподнимается и смотрит на меня. — Ты вернешься домой. Наша дочь повиснет у тебя на шее. Ови обслюнявит штаны. Я заставлю тебя отвезти меня в офис, потому что мне нравится ехать куда-нибудь с тобой. Через неделю уедешь на следующий матч. Все.

Я молчу.

— Ничего не закончится, Яр. Если ты проиграешь, я и Настя будем также сильно любить тебя. Тебе не нужно для этого быть идеальным.

— Иди сюда… — обхватив ее лицо, коротко целую влажные губы, толкаясь между ними языком, и кладу голову обратно на свое плечо. — Я тоже вас люблю.

Прикрываю глаза, давлю улыбку в потолок и резко усаживаю Сашку на себя для второго оплодотворительного раунда.

— И хуй я проиграю!

Ни Германии, ни Авдееву…

Наутро в зоне нашей сборной достаточно напряженно. Мы разминаемся и разогреваем мышцы «на земле». С полчаса играем в волейбол всей командой, затем обязательная растяжка.

— Жаркова вся такая на нервах… — говорит Алтай, намеренно поддевая Даву.

— Ещё раз так ее назовешь, до финала точно не доживешь.

— Ревнивый какой. Ты посмотри…

Мы с Мишей переглядываемся и лыбимся.

Вернувшись в раздевалку, замечаю, что перемотка на клюшке впервые за много лет снова оказывается разрезанной.

— Да вы издеваетесь? — ворчу.

Кто-то ржет.

— Просто хотел напомнить тебе времена, когда ты был молодым и наглым. Так сказать, с какого мудака все начиналось! — говорит Афанасьев. — Греб под себя, заносчивая задница! Ставили тебя на место, чтоб понимал — команда начинается с раздевалки.

— Вот спасибо.

— Поностальгируй.

— Так и знал, что это был ты! — ворчу и беру ленту, чтобы успеть обмотать клюшку до начала матча, который начинается с сумасшедшего напряжения.

Лед в этот день плавится от скоростей, болельщики срывают голос, а комментаторы берутся за голову, потому что по факту — первый и второй периоды мы отдаем противнику.

Как результат — драка и удаление.

И вот, в конце нас остается четверо, двадцать девять секунд на табло и равный счет 3:3.

Четверо друзей.

Мальчишек, которые никогда не верили в такой исход. Они просто любили этот спорт всей душой и отдавались ему с головой.

Любят и отдаются до сих пор.

Арктика вырывает шайбу у немцев, я сигнализирую ему, и друг вручает мне ее. Цепанув клюшкой по льду, протаскиваю мимо защитников, отпихиваю их плечом, веду и…

Понимаю, что есть возможность… Вернее, шанс. Все совпадает: угол, скорость, положение вратаря, но справа открывается Кавказ, и у него положение, как я вижу, ещё лучше.

У меня одна секунда, чтобы понять.

Афанасьев ведь прав.

Старая версия Ярослава Загорского пошла бы дальше сама.

Семья меня таким сделала.

А сейчас я перевожу клюшку вправо и отдаю главную передачу своей жизни.

— Давай, Кавказ…

Дорогие мои!

Вот и подошла к концу история солнечной девочки Саши Золотой и мальчика с жестоким сердцем… который смог.

Пожалуй, Ярослав — первый герой, которого я сначала сильно ругала, а потом так отчаянно жалела. Первый герой, к которому я испытала самые настоящие материнские чувства.

В прошлом эпилоге я вам рассказывала, что, начав писать Арктику, я и моя семья стали наблюдать за хоккеем («Автомобилист Екб» вперед!). Сегодня отчитываюсь — теперь мы ещё ближе к этому виду спорта, потому что мой сын в десять лет обладает таким мужеством, что решил встать на коньки и вот уже полгода живет от тренировки до тренировки.

Во что это выльется?

В следующий раз расскажу…

Тем более шайба уже у Кавказа.

А это значит продолжение не за горами, и мы снова увидим нашу четверку.

Благодарю всех за эти чудесные месяцы хоккея. Скоро вернусь.

Ваша Лина