Наш мир. Владивосток. Город, где ветер такой, что зонты выворачивает наизнанку, а чайки орут так, будто им кто-то должен. Город, где сопки, море и туманы, и где каждый второй либо моряк, либо бывший моряк, либо мечтает им стать.

Меня зовут Александр Горюнов. Саша. Сорок два года. Судовой механик. Это такая работа, при которой ты отвечаешь за всё, что крутится, вертится, гремит и течёт. Двигатель, генераторы, насосы, трубы, вентиляция — всё моё. Если судно идёт, это моя заслуга. Если встало — моя вина. Ну, или кока, который опять засорил гальюн. Тут уж как повезёт.

Живу я в районе Эгершельда. Двушка в старом доме, доставшаяся от родителей. Дом, кстати, тоже не подарок: полы скрипят, батареи греют только зимой, если у них настроение, а из кухни вечно пахнет машинным маслом, потому что я и дома что-то чиню. Но это моё. Родители оставили. Отец тоже был механиком, ходил на сейнерах, потом на транспортниках. Мать работала в порту диспетчером. Так что море у меня в крови с детства. Я и не помню, когда решил, что пойду в моря. Просто пошёл, и всё. Сначала мореходка, потом срочка, потом опять море. И так — почти двадцать лет.

В мореходке, кстати, было интересно. Нас, курсантов, гоняли не только по теории. Была практика на паруснике. На «Палладе». Настоящее парусное судно, учебное. Вот там я впервые и понял, что такое парус, ветер и качка. Мы ходили по Японскому морю, ставили паруса, драили палубу, вязали узлы. Тогда я, молодой пацан, думал: «Ну и зачем мне это? Я же механик, моё дело — двигатель». А теперь, спустя годы, понимаю: всё в жизни пригодится. Особенно если тебя занесло в другой мир, где нет дизелей, а есть только паруса и дерево. Но об этом позже.

Семья? Ну, как семья. Жена. Бывшая. Развелись. Ушла, пока я был в рейсе. Но ушла не просто так, а с размахом, по-женски, с планом, который зрел, как циклон над Японским морем.

Была у нас дача. Ну, как дача — шесть соток в черте города, на сопках, откуда видно залив. Участок ещё мой отец получил в девяностых. Я на нём два раза в год шашлыки жарил да траву косил. А жена, оказывается, всё это время, пока я в рейсах пропадал, строила там дом. Серьёзный. Тёплый. Со всеми удобствами. Бригаду наняла, материалы заказывала, проект сама нарисовала. И не пустой сарай, а настоящий дом — с отоплением, с верандой, с камином, с видом на залив. Я приезжаю из рейса, открываю дверь квартиры, а мне на стол — заявление на развод и бумаги на дом. И записка: «Саша, так будет лучше. Дом я построила. Мы с Кирой переезжаем. Ты не против?».

Ну, я постоял, покурил на балконе, посмотрел на ржавые качели во дворе и подумал: «А чего я, собственно, хочу?». Хочу, чтобы сын жил в нормальном доме, а не в старой двушке с вечно капающим краном. Хочу, чтобы жена не смотрела на меня как на пустое место, которое иногда привозит деньги. А я так и буду в море. Мне этот дом — как собаке пятая нога. Участок? Ну, земля. Но я на ней всё равно только траву косил. А она на ней дом построила. Своими руками, своими нервами, своими планами, пока я в машинном отделении масло менял. Так что — пусть забирает. И дом, и участок. Я подписал. По-мужски. Не потому, что слабак. А потому, что смысла воевать нет. Война с женщиной, которую ты когда-то любил, — это война, в которой победителей не бывает. Только злые, уставшие и с потраченными нервами. А у меня этих нервов и так немного осталось.

Так и развелись. Квартира — моя. Дом с участком — её. Сын — взрослый, сам решил, где жить. Решил с матерью. Не осуждаю. Дом и правда хороший. А у меня — двушка на Эгершельде, где из окна видно только соседний двор и ржавые качели. Ну, и море, если встать на табуретку и выглянуть между домами. Но я не встаю. Зачем?

Сын Кирилл. Восемнадцать лет. Учится в ДВФУ на программиста. Живёт с матерью. В том самом доме. Звонит, когда деньги нужны. Приезжает раз в пару месяцев, жрёт из холодильника и уезжает. Говорит: «Пап, ты не переживай, дом реально хороший получился». Я киваю. А что ещё делать? Дом и правда хороший. Жена у меня, как выяснилось, не просто так всё это время молчала. Она строила. А я — в море ходил, деньги привозил. Вот и построила. На мои деньги, между прочим. Но кто теперь разберёт. Да и не хочу я разбирать. Честно. Устал.

Так и живу. В квартире. Один. Вроде и своё жильё, а вроде и не рад. Потому что одно дело, когда ты уходишь в рейс и знаешь, что тебя ждут. И совсем другое, когда возвращаешься в пустую квартиру, где пахнет пылью и одиночеством. Раньше хоть жена встречала. Потом перестала. Потом сын подрастал, встречал. Потом и он перестал. А теперь и встречать некому. Пришёл, разулся, поставил чайник. И тишина. Только холодильник гудит да за окном ветер свистит. Владивосток — он такой: ветер, море, туманы. И одиночество. Особенно если ты моряк и большую часть жизни проводишь в железной коробке посреди воды. А на берегу тебя никто не ждёт.

Ладно. Это всё лирика. Жизнь — она как море: то шторм, то штиль. И я к своим тридцати восьми знаю одно: не ной. Делай, что должен, и будь что будет.

Расписание дня у меня простое. Если в рейсе — смена в машинном, вахты, обходы, ремонт, отчёты. Если на берегу — встаю рано, бегаю по набережной, потом в порт, на склады, с поставщиками ругаюсь. Вечером — домой, ужин, телевизор. В выходные — гараж, рыбалка, баня. Всё как у людей. Ну, кроме того, что я не знаю, зачем мне всё это. Но не ною. Некогда.

Люди во Владивостоке — как погода: то солнце, то шторм. Но в основном — нормальные. Портовые, рыбаки, моряки, студенты, военные. Все куда-то спешат, все чем-то заняты. У подъезда на лавочке — три бабушки. Всегда сидят, всегда здороваются. Одна спрашивает, как дела. Вторая — как жизнь. Третья — когда уже женюсь. Я отвечаю: дела нормально, жизнь идёт, жениться не собираюсь. Они кивают, вздыхают и опять здороваются, когда я возвращаюсь. Ну, нормально. Ритуал такой. Три бабушки — как три сестры судьбы, только вместо нити — семечки и разговоры про погоду. Я не навязываюсь. Здороваюсь, и хватит.

Природа у нас — море, сопки, тайга. Воздух солёный, ветер свежий. Летом — бухты, пляжи, шашлыки. Зимой — лёд, но не такой, как в Сибири, а мокрый, слякотный, с ветром, который продувает до самых костей. Но я люблю. Родина. Тем более что роднее у меня ничего и не осталось. Только эта земля, это море и эта квартира с вечно капающим краном.

Погода в тот день была... обычная для сентября. Ветер, дождь, туман. Я торопился в порт — судно должно было отойти через пару часов, а я ещё не забрал документы и не попрощался с сыном. Ну, как попрощался — хотя бы позвонил. Настроение было дёрганое: в порту сорвали поставку запчастей, капитан орал, кок опять сжёг кашу. А я ещё и поскользнулся на мокром асфальте, чуть не растянулся прямо у ларька с шаурмой. Потом побежал через дорогу, потому что светофор мигал жёлтым, а мне казалось, что успею. Выскочил на пешеходный переход, как дурак, не глядя по сторонам. И тут — свет фар, визг тормозов, удар.

Дальше — вспышка. Тишина. И темнота.

А когда я очнулся — потолок был не мой. И комната была не моя. И вообще всё было не моё.

Очнулся я не от крика чаек и не от запаха моря. Очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо и орал в ухо:

— Эй! Эй, Юнга! Подъём, у нас там палуба не драена, а ты валяешься, как мешок с балластом! А ну встал, пока боцман не увидел!

Я открыл глаза. Надо мной был потолок. Деревянный. С балками. И он плавно покачивался. Не так, как у меня в квартире после трёх бутылок пива, а по-настоящему, по-морскому. Я прислушался: где-то наверху хлопал парус, скрипели снасти, и волны били в борт. Пахло смолой, солью и старым деревом. И ещё — мокрыми канатами. Этот запах я ни с чем не перепутаю.

— Какая шхуна? — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд на лице парня, который надо мной нависал.

— «Каштан». Шхуна «Каштан». Ты чего, башкой ударился? Мы ж вчера из порта вышли. Или ты уже забыл, как тебя на борт принимали?

Я сел. Голова закружилась, но не от качки, а от того, что я вдруг понял: я не знаю этого парня. Не знаю эту каюту. Не знаю эту шхуну. И вообще — я не помню, как сюда попал. Последнее, что я помнил, — свет фар, визг тормозов и удар. А тут — какая-то шхуна «Каштан», и парень с лицом, как у молодого матроса, который уже три дня не спал и драил палубу до дыр.

— Слушай, — сказал я, ощупывая голову, — а ты кто?

Парень отшатнулся, как будто я спросил его, не хочет ли он прогуляться за борт.

— Я — Клим. Твой напарник. Ты — Александр Горюнов, юнга. А если точнее — младший юнга, потому что я старший. И если ты сейчас скажешь, что забыл и это, я тебя прямо здесь огрею багром и спишу на контузию.

Я потрогал затылок. Шишка бала. И немаленькая. Но не это меня беспокоило. Меня беспокоило, что я, Александр Горюнов, судовой механик из Владивостока, тридцать восемь лет, двадцать лет стажа, лежу в каюте шхуны «Каштан» и, судя по всему, теперь числюсь юнгой. Младшим. Юнгой. Младшим юнгой. И, судя по рукам, которые я наконец разглядел, — мне теперь шестнадцать. Шестнадцать лет! Руки тонкие, плечи узкие, голос, кажется, ещё ломается. Тело — подростка, а внутри — мужик с седыми висками и стажем работы в машинном отделении.

И тут в голове всплыли обрывки чужой памяти. Ну, как чужой — теперь уже моей. Пацан, в теле которого я очутился, тоже был Александр Горюнов. Сашка. Шестнадцать лет. Родился в глухой деревне где-то в предгорьях. С детства слушал рассказы заезжих моряков, смотрел на старые карты, которые висели в деревенской таверне, и мечтал о море. Мечтал так сильно, что в шестнадцать собрал узелок, вышел из дома на рассвете, пока мать спала, и пошёл по тракту в город. Шёл три дня. Ночевал под открытым небом, жрал краюху хлеба, запивал водой из ручьёв. Пришёл в портовый город, худой, голодный, но счастливый, и сразу — в порт. Там увидел шхуну «Каштан», подошёл к капитану и сказал: «Возьмите юнгой. Я всё умею. Ну, почти всё. Научусь». Капитан посмотрел на него, усмехнулся в усы, но взял. Так Сашка Горюнов стал юнгой. Младшим. А уже на борту, от усталости, от качки и от того, что три дня почти не ел, — хлопнулся в обморок и упал неудачно, стукнулся затылком. И вот тут-то я и очнулся. В его теле. В его жизни. В его мечте.

Я поднял руку, повертел перед лицом. Потом посмотрел на свои ноги. Потом на Клима. Потом снова на руки. Отлично. Просто замечательно. Я не просто попал в другой мир. Я попал в него в теле шестнадцатилетнего пацана, который сбежал из дома ради моря, нанялся юнгой на парусную шхуну со смешным названием «Каштан» и теперь лежит в каюте с шишкой на затылке. А я, мужик с двадцатилетним стажем, теперь должен делать вид, что я — это он.

— А почему я юнга? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.

Клим уставился на меня, как на дурака:

— Ты сам пришёл. В порту. Подошёл к капитану, сказал, что море любишь и готов работать за еду. Капитан посмотрел на тебя, на твои руки, вздохнул и взял. А ты через час, как на борт поднялся, — хлоп, и готов. Боцман сказал: раз такой хлипкий, будешь юнгой. А я — твой наставник. Так что вставай, и пошли. Палуба сама себя не выдраит.

— А что с палубой? — спросил я, потому что привычка работать взяла своё, даже если теперь я официально не механик, а младший юнга.

— А вот это уже разговор, — оживился Клим. — Пойдём, покажу. Только не падай. А то у нас качка, а ты после вчерашнего, как говорят в порту, «не в форме».

Я встал, держась за переборку. Каюта была тесная, но жилая. Койка, рундук, маленький стол, керосиновая лампа на переборке. Иллюминатор круглый, с латунной рамой. За ним — серое небо и море. И чайки. Обычные чайки. Они орали, как и положено чайкам, — громко, противно и без всякого уважения к тем, кто в море. В общем, как в любом порту.

Мы вышли из каюты в узкий коридор, а оттуда — на палубу. Ветер встретил меня сразу: солёный, холодный, с запахом мокрого дерева и смолы. Палуба была деревянная, выскобленная, но уже успевшая намокнуть под утренней моросью. Клим шёл впереди, широко расставляя ноги, как ходят все, кто родился на палубе, а не на суше. Я шёл за ним, стараясь не поскользнуться и не показать, что меня всё ещё мутит. Но тело было молодым, лёгким, и качка переносилась легче, чем я ожидал.

И тут я поймал себя на мысли, что я, кажется, знаю, куда смотреть. Нет, не потому, что я моряк. А потому, что пацан, в теле которого я теперь жил, тоже кое-что знал. В его памяти, как старые потёртые картинки, всплывали обрывки: он в деревенской таверне, слушает моряка, который рассказывает про паруса. Он сидит на берегу и чертит палкой на песке схему: вот мачта, вот рея, вот ванты. Он ночью при свече читает какую-то потрёпанную книжку про устройство парусных судов, которую выменял у бродячего торговца за три куска вяленого мяса. Сашка, оказывается, не просто мечтал о море. Он готовился. Изучал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Понимал, конечно, далеко не всё, но базу знал.

И у меня, взрослого Александра Горюнова из нашего мира, тоже были эти знания. В юности я увлекался историей парусного флота. Читал книжки, смотрел фильмы, даже модели собирал. Знал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Тогда это было просто хобби, а теперь — спасательный круг. Потому что, когда Клим начал мне объяснять про грот-мачту, про ванты, про бак и ют, я не просто слушал. Я вспоминал. Сразу с двух сторон: и свою старую память, и Сашкину. И от этого становилось чуть легче. Как будто у меня в голове была инструкция, которую я знал всегда, но почему-то забыл. А теперь она снова всплывала.

— Значит так, — начал Клим, останавливаясь у мачты. — Это грот-мачта. Это — ванты. Это — бак. Это — ют. Вон там — штурвал. Там — капитанская каюта. Туда тебе соваться не надо. Боцман живёт в кубрике вместе с матросами. Мы, юнги, спим в каюте, где ты очнулся. Харчимся вместе со всеми. Работа наша — палуба, снасти, паруса. Сначала — драишь палубу. Потом учишься вязать узлы. Потом — на ванты. Но это не сегодня. Сегодня у тебя простое задание: взять ведро, щётку и отдраить палубу от носа до кормы. Боцман придёт — проверит. Если найдёт хоть пятнышко — будешь драить заново. И не вздумай спорить. Боцман у нас — зверь. Но справедливый. Если не лениться — не тронет. А если лениться — мало не покажется.

Я кивнул. Ведро, щётка, палуба. Знакомо. На «Палладе» меня тоже заставляли драить палубу. Мокро, холодно, и спина к вечеру отваливается. Зато потом привыкаешь.

Клим выдал мне ведро, щётку с длинной ручкой и какую-то тряпку, больше похожую на старую простыню. Я закатал рукава, набрал воды из бочки, которая стояла у фальшборта, и принялся за работу. Палуба была мокрая, скользкая, и щётка елозила по ней, как пьяный матрос. Но я не сдавался. Драил, как учили: от носа к корме, широкими движениями, не пропуская углов. Клим пару раз проходил мимо, смотрел, хмыкал и шёл дальше. Видимо, проверял, не сбегу ли я.

Сбегать мне было некуда. Вокруг — море. Серое, холодное, бескрайнее. Волны били в борт, паруса хлопали, ветер свистел в снастях. И где-то там, за горизонтом, была земля. А на земле — порт, из которого мы вышли. А в порту — таверна, люди, жизнь. А у меня — новая жизнь, новое тело и новая работа. И, судя по всему, никакого обратного билета.

Через час я закончил. Палуба блестела так, что на неё было больно смотреть. Клим пришёл, походил, поцокал языком, как старая дева на рынке, и кивнул:

— Нормально. Для первого раза. Боцман, может, и не убьёт. Но лучше переделай вон тот участок у мачты. Видишь, разводы остались. Боцман такие вещи за километр видит.

Я переделал. Потом ещё раз прошёлся по всей палубе. Потом выжал тряпку, вылил грязную воду за борт и только после этого выдохнул. Спина ныла, руки дрожали, но внутри было спокойно. Работа — она и в другом мире работа. И это, пожалуй, единственное, что держало меня в здравом уме. Всё остальное — шхуна, новое тело — было слишком странным, чтобы о нём думать.

К вечеру я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов.

За ужином в кубрике я впервые увидел команду. Четверо матросов, боцман, повар, капитан. Все разные, но одинаково продубленные ветром и солью. Капитан — пожилой, с седыми усами и взглядом, который, кажется, видел дно океана. Боцман — здоровенный, как шкаф, с руками, на которых шрамы, как на старой палубе. Матросы — кто молодой, кто постарше, но все смотрят на меня с лёгким прищуром: мол, ну-ну, посмотрим, что из тебя выйдет, юнга.

Я молчал, ел кашу и думал о том, что у меня впереди — не просто новая жизнь, а целое приключение. И, судя по тому, как скрипит шхуна и как переглядываются матросы, приключение это будет долгим. Ну и пусть. Я, Александр Горюнов, моряк, механик, а теперь ещё и юнга, как-нибудь справлюсь. Не впервой.

А завтра, наверное, будут учить вязать узлы. Ну, или опять палубу драить. Или и то, и другое. Посмотрим.

К вечеру первого дня я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов. Вроде как паузы заполнять. Ну, или просто потому, что по-другому они не умеют. Я, если честно, сначала напрягся, а потом вспомнил: на судах, где я ходил раньше, матросы разговаривали точно так же. Там тоже без крепкого слова не обходилось. И это не значило, что люди злые. Просто так говорят. И я сам так говорил, когда надо было быстро объяснить, что к чему. Так что к вечеру я уже не вздрагивал от каждого «чтоб тебя» и «разрази меня гром». Привык.

После ужина я сидел на своей койке, смотрел в круглый иллюминатор, за которым медленно темнело небо, и думал. Точнее, пытался думать. В голове всё ещё не укладывалось: ещё вчера мне было сорок два, я бежал через дорогу, торопился на судно, а сегодня — шестнадцать, и я лежу в каюте парусной шхуны, которая идёт неизвестно куда. И это не сон. И не галлюцинация. Я пробовал щипать себя, пробовал задерживать дыхание, пробовал закрывать глаза и считать до десяти. Не помогло. Реальность была слишком реальной. Пахло солью, деревом и мокрыми канатами. Койка была жёсткой. Волны били в борт. И где-то наверху скрипел парус. Всё настоящее.

Но было и странное. Тело. Новое. Молодое. Я встал с койки, подошёл к маленькому мутному зеркалу, которое висело на переборке. Оттуда на меня смотрел парень. Шестнадцать лет. Худой, с острыми скулами, с тёмными волосами, которые торчали в разные стороны. Глаза — серые, как море перед штормом. Руки — тонкие, но жилистые, с набитыми костяшками. Ноги — длинные, как у жеребёнка. И всё это — я. Я поднял руку, повертел перед лицом. Пальцы длинные, цепкие. Я сжал кулак, разжал. Двигается легко. Без боли. Без хруста. Без той вечной тяжести в плечах, к которой я привык за двадцать лет работы в машинном отделении. В этом теле было легко. По-другому легко. Как будто сбросил с плеч мешок с песком, который таскал всю жизнь и уже не замечал.

Я попробовал наклониться, коснуться пола. Получилось. Легко. Я попробовал присесть на корточки. И это получилось. Без скрипа в коленях, без отдышки. В этом теле было всё новое, свежее, работающее как надо. И от этого было немного не по себе. Как будто я не в себе, а в каком-то новом механизме, который ещё не обкатал.

Я вспомнил свою квартиру во Владивостоке. Вспомнил ржавые качели во дворе. Вспомнил бабушек на лавочке, которые спрашивали, как дела и как жизнь. Вспомнил жену, которая ушла, пока я был в рейсе. Вспомнил сына, который звонил раз в месяц. Вспомнил, как бежал через дорогу, потому что судно должно было отойти. Вспомнил свет фар. И удар.

И вот теперь — это. Другой мир. Другое тело. Другая жизнь. И, судя по всему, обратного пути нет.

Я не паниковал. Ну, почти. Мужик я всё-таки, а не девочка. Но внутри что-то сжималось. Не страх, нет. Скорее, пустота. Как будто я всё потерял. И одновременно — что-то новое впереди. Непонятное. Странное. Но — новое.

Я тряхнул головой. Ладно. Раз я здесь, надо жить. Работать. Драить палубу. Учиться. И ждать. А там посмотрим.

Перед сном Клим сказал:

— Завтра капитан велел тебе помогать пассажирам. Ну, там чай принести, обед отнести. Если попросят убраться в каютах — уберёшься. Они уже разместились, так что не заблудишься. Понял?

— Понял, — сказал я.

— Только не перепутай, кому что нести. Их трое. Старый маг, женщина и её сын. Молодой совсем. Лет двадцать. Ну, как молодой — постарше тебя. Но всё равно пацан.

— Маг? — переспросил я.

— Маг, — подтвердил Клим. — Совсем старый. Говорят, из него уже песок сыплется, а он всё колдует. Ну, или делает вид. Не знаю. Завтра сам увидишь.

Я хотел расспросить подробнее, но Клим уже отвернулся к переборке и засопел. Пришлось ждать до утра.

Утром я поднялся, умылся, натянул сапоги и пошёл на камбуз. Повар, Том Крышка, уже возился у плиты. Он был низенький, толстый и вечно злой, но руки у него были быстрые, как у карманника.

— Чего встал? — буркнул он, не оборачиваясь. — Чайник видишь? Бери. Пассажирам понеси. И не разлей. Они в каютах. Старик — вторая дверь слева. Женщина с сыном — дальше по коридору. Только сначала постучи.

Я взял поднос с чайником и кружками и пошёл по коридору. Постучал во вторую дверь слева.

— Войдите! — раздался старческий голос.

Я вошёл. Старик сидел на койке и смотрел в иллюминатор. Книга лежала на коленях, открытая не с той стороны.

— Чай, господин, — сказал я.

— А? — он обернулся. — Чай? Ах да, чай. Хорошо. Поставьте вон туда.

Он махнул рукой в сторону стола, на котором уже стояла какая-то склянка, воняющая травами. Я поставил поднос.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил старик.

— Александр. Я юнга.

— Ах да, юнга! — он кивнул. — А я — Димениус. Маг. Только забыл, какой именно.

Я не нашёлся, что ответить. Маг так маг. Я, конечно, слышал про магов, но пока что всё это было для меня чем-то из сказок. Нет, я понимал, что попал в другой мир, и здесь, возможно, многое устроено иначе. Но чтобы вот так, запросто, сидел передо мной живой маг? Это пока не укладывалось в голове. Я, если честно, вообще до конца не верил, что всё это происходит со мной. А уж в магию — тем более.

Старик вдруг прищурился, посмотрел на меня внимательно, как будто видел впервые. Потом наклонил голову и сказал:

— А вы маг? Александр.

Я опешил.

— С чего вы взяли? Я юнга.

— Юнга, — повторил он. — Ну да, юнга. Но магия в вас есть. Я чувствую. Вы её не видите, не слышите, а она есть. И когда-нибудь проснётся.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Старик говорил так спокойно, как будто сообщал, что за окном море. Но у меня внутри всё похолодело. Магия? Во мне? Я — обычный мужик из нашего мира. Ну, почти. Теперь — юнга. Но чтобы магия?

— Вы не ошиблись? — спросил я.

— Я старый, но не дурак, — усмехнулся Димениус. — Ну, почти. Так что не спорьте. Лучше помогите мне с книгой.

Я посмотрел на книгу. Она лежала на столе, открытая задом наперёд. Я взял её, перевернул и положил обратно.

— Вот так, — сказал я.

Димениус уставился на книгу, потом на меня, потом опять на книгу:

— Точно! Работает! Вот спасибо! А я бы ещё три дня мучился.

Я невольно улыбнулся. Старик был странный, но не злой. И с ним было легко. Он не смотрел на меня как на мелкого юнгу. Он смотрел как на человека, с которым можно поговорить.

— Господин Димениус, — сказал я, решившись. — А вы правда маг?

— Правда, — кивнул он. — Только иногда забываю, как это делается.

— А сейчас помните?

Он задумался. Потом посмотрел на чайник:

— Сейчас помню, что чай остынет, если его не пить.

Я налил ему чай. Он взял кружку, подул и отпил.

— Хорошо, — сказал он. — А вы, Александр, не боитесь меня?

— Нет. А чего вас бояться?

— Ну, все боятся. Говорят, я сумасшедший.

— Ну, — я пожал плечами, — все мы немного сумасшедшие.

Димениус засмеялся:

— А вы мне нравитесь, Александр. Вы умный. А умные здесь редкость.

Я хотел спросить про поющее море, но решил, что не время. Во-первых, старик может забыть. Во-вторых, если он расскажет, а кто-то услышит — мне не поздоровится. Но я решил, что буду заходить к нему чаще. Помогать. Подсказывать. Заодно, может, что-то узнаю.

— Я пойду, — сказал я. — Мне ещё другим пассажирам отнести.

— Идите, — кивнул он. — И спасибо за книгу.

Я вышел и направился к каюте женщины и её сына. Постучал. Мне открыл молодой парень. Он был в дорожном плаще, но без ножа. Смотрел на меня серьёзно, как человек, который привык всё контролировать.

— Чай, — сказал я.

— Проходи.

Я вошёл. Женщина сидела на стуле и смотрела в иллюминатор. Она даже не обернулась. За стеклом катились серые волны, и небо было затянуто облаками, но в просветах иногда проглядывало солнце, и тогда вода вспыхивала бликами, как будто кто-то рассыпал по морю горсть серебра. Шхуна плавно покачивалась, и в каюте было слышно, как скрипят снасти и хлопает парус где-то над головой.

— Поставь на стол, — сказал Эдвард.

Я поставил. Уже собирался уходить, когда женщина заговорила:

— Как тебя зовут?

— Александр.

— Александр, — повторила она. — Хорошее имя.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.

— Ты давно на флоте? — спросила она.

— Нет. Только устроился.

— И как тебе?

— Нормально. Работа есть работа.

Она кивнула, но ничего больше не сказала. Я постоял пару секунд и вышел.

На палубе было свежо. Ветер наполнял паруса, шхуна шла ровно, и нос её мягко поднимался и опускался на волнах. Вокруг, насколько хватало глаз, было море. Тёмно-синее, с белыми гребешками. Чайки сопровождали судно, как надоедливые попутчики. Они то кричали, то падали вниз, то садились на реи. Я проводил их взглядом и подумал, что в этом мире они, наверное, такие же вездесущие, как и в нашем.

Я посмотрел на горизонт. Он был ровный, как лезвие ножа. И за ним скрывалось то, что нам предстояло найти.

Я ещё не знал, что всё это завяжется в один узел, разгадать который придётся именно мне. Но уже тогда, стоя на палубе с пустым подносом, я почувствовал: эта история не будет простой. И, кажется, я уже начал в неё втягиваться.

День прошёл как обычно: палуба, снасти, поручения. Клим гонял меня то за канатами, то за ведром, то за обедом для команды. Я не сопротивлялся. Работа отвлекала. В голове крутились обрывки разговоров и слова старика про магию, но я старался не подавать виду, что что-то знаю.

К вечеру ветер немного стих, и море стало спокойнее. Волны теперь не били в борт, а мягко лизали его, как приручённые звери. Небо на западе окрасилось в оранжевый, и вода стала похожа на расплавленное золото. Я впервые за долгое время остановился и просто смотрел. Красиво. Даже в другом мире закат был закатом.

Вечером я снова зашёл к Димениусу. Просто так. Спросить, не нужно ли чего. Старик сидел на койке и смотрел в потолок.

— Господин Димениус, — позвал я.

— А? — он встрепенулся. — А, Александр. Заходите. А я вот думаю.

— О чём?

— О море. О том, что оно поёт.

Я замер.

— Поёт? — переспросил я.

— Да. Иногда поёт. Только это не все слышат. И не всегда. А я слышал. Давно. Очень давно.

— А где оно поёт?

— Где-то, — он махнул рукой. — Не помню. Но помню, что красиво. Так красиво, что забываешь, куда плыл.

Он закрыл глаза. Я стоял, не шевелясь. Вот они. Первые признаки деменции.

— А вы, Александр, не слышите? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет, — сказал я.

— Значит, ещё не время. Но услышите. Я знаю.

И он заснул. Прямо сидя. Я постоял ещё немного, потом вышел, тихо прикрыв дверь.

Кажется, я нашёл того, кому надо помогать. Даже если он сам этого не помнит.

Ночью я лежал на своей койке и смотрел в темноту. Рядом сопел Клим. За переборкой скрипело дерево, и волны били в борт. Где-то наверху хлопал парус, и ветер гудел в снастях, как в старых снастях, которые помнят тысячу штормов. Я думал о том, что завтра будет новый день. И что с каждым днём я всё глубже погружаюсь в эту историю. В этот мир. В эту новую жизнь.

И, честно говоря, мне это начинало нравиться. Ну, почти.

Утро началось, как обычно: Клим растолкал меня в шесть, я умылся ледяной водой, натянул сапоги и пошёл на камбуз. Том Крышка уже гремел кастрюлями и ворчал, что на камбузе опять сквозняк и что мука отсырела. Я взял поднос с чайником и кружками и пошёл разносить пассажирам.

Шхуна шла под свежим утренним ветром. Паруса были наполнены, и «Каштан» мягко резал волну, как нож масло. За бортом плескалась тёмно-синяя вода, кое-где подёрнутая белыми барашками. Где-то в стороне, над волнами, кричали чайки. Они то взмывали вверх, то падали к воде, будто что-то выхватывали из глубины. Ветер пах солью, сырым деревом и чем-то далёким, чего я ещё не знал. Я на секунду остановился, вдохнул полной грудью и вдруг поймал себя на мысли, что море в этом мире пахнет точно так же, как в нашем. И от этого становилось чуть легче.

Каюты пассажиров были в кормовой части, недалеко от капитанской. Я уже почти дошёл, когда услышал голоса. Они доносились из капитанской каюты. Дверь была приоткрыта. Я хотел постучать, но замер.

— Я не могу больше ждать, — говорила женщина. Голос был спокойный, но в нём звенело напряжение. — Ты сам понимаешь. Год прошёл. Год!

— Понимаю, — ответил капитан. — Но ты просишь о том, что может стоить жизни всем нам.

— Он был твоим другом.

— Он и остаётся моим другом. Поэтому я здесь. Поэтому мы идём. Но ты должна понимать, что нас могут ждать. И не только шторм. Люди, которые ищут то же самое.

Я прижался к переборке. Чайник предательски звякнул крышкой. Я замер. Но, кажется, никто не услышал. За бортом волна ударила в борт, и шхуна слегка качнулась. Я переступил с ноги на ногу, стараясь не шуметь.

— Ты знаешь, что он писал в дневнике, — снова заговорила женщина. — Он нашёл Сердце Шторма. И не успел вернуться. Все говорят, что он погиб. А я не верю.

— Я тоже не верю, — сказал капитан. — Но дневник обрывается. Там не всё понятно. Есть места, которые размыло. Есть записи, которые он делал второпях. Мы можем гадать до бесконечности.

— У нас есть Димениус, — сказала женщина. — Он знает про поющее море. Он бывал там.

— Димениус, — капитан хмыкнул. — Он не помнит, что ел вчера. Ты серьёзно?

— Иногда он вспоминает. Просто нужно спрашивать. И ждать.

— Ждать, — капитан вздохнул. — Ладно. Идём. Но до Штормового моря — ни слова. Команде не нужно знать, что мы ищем. И пассажирам... ну, кроме нас, ты знаешь.

— Знаю, — ответила женщина. — Сын мой знает. Эдвард. Он взрослый.

— А этот юнга? — спросил капитан. — Александр. Он всё время где-то рядом. Если начнёт задавать вопросы...

— Скажем, что ищем пропавшего торговца. Это правда. Моего мужа.

— А про Сердце Шторма — ни слова.

— Ни слова.

Я услышал, как капитан подошёл к столу и что-то налил. Потом тишина. Я осторожно отошёл от двери и направился к каютам пассажиров.

В голове звенело. Сердце Шторма. Артефакт. Пропавший муж. Дневник. Поющее море. Всё это было как кусочки мозаики, которые пока не складывались. Но я уже понял главное: эта экспедиция — не просто поиски. За ней стоит что-то серьёзное. И команде об этом не говорят.

Я постучал в каюту старика.

— Войдите! — раздался старческий голос.

Димениус сидел на койке и пытался надеть сапог на правую ногу, но, кажется, у него ничего не получалось, потому что сапог был левый. Я поставил поднос и подошёл.

— Господин, у вас сапоги перепутаны, — осторожно сказал я.

— А? — он поднял голову. — Сапоги? Ах да! Точно!

Он посмотрел на свои ноги, потом на меня, потом опять на ноги:

— И что теперь делать?

— Просто поменять. Левый на правый, правый на левый.

— Ах да! — он снова обрадовался. — Как же я сам не догадался!

Он стянул сапоги и начал надевать заново. Я тем временем поставил чай на стол.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил старик.

— Александр. Я юнга.

— Ах да, юнга! — он кивнул. — А я — Димениус. Маг. Только забыл, какой именно.

Я промолчал.Маг, конечно маг. Я, конечно, понимал что дедушка старенький, и не спорил. Но очень хотелось увидеть магию. Всё-таки надо дождаться момента когда он что-нибудь наколдует. Но пока ни какую магию он не показывал .Вот так сидел передо мной живой маг? И это пока не укладывалось в голове. Я, если честно, вообще до конца не верил, что всё это происходит со мной. А магия казалась чем-то сказочным.

Старик вдруг прищурился, посмотрел на меня внимательно, как будто видел впервые. Потом наклонил голову и сказал:

— А вы всё-таки маг, Александр.

Я опешил.

— С чего вы взяли? Я юнга.

— Юнга, — повторил он. — Ну да, юнга. Но магия в вас есть. Я чувствую. Вы её не видите, не слышите, а она есть. И когда-нибудь проснётся.

Я хотел возразить, но не нашёл слов. Старик говорил так спокойно, как будто сообщал, что за окном море. Но у меня внутри всё похолодело. Магия? Во мне? Я — обычный мужик из нашего мира. Ну, почти. Теперь — юнга. Но чтобы магия?

— Вы не ошиблись? — спросил я.

— Я точно знаю, я не дурак, — усмехнулся Димениус. — Ну, почти. Так что не спорьте. Лучше помогите мне с книгой.

Я посмотрел на книгу. Она снова лежала на столе, открытая задом наперёд. Я взял её, перевернул и положил обратно.

— Вот так, — сказал я.

Димениус уставился на книгу, потом на меня, потом опять на книгу:

— Точно! Работает! Вот спасибо! А я бы ещё три дня мучился.

Я невольно улыбнулся. Старик был странный, но не злой. И с ним было легко. Он не смотрел на меня как на мелкого юнгу. Он смотрел как на человека, с которым можно поговорить.

— Господин Димениус, — сказал я, решившись. — А вы покажите магию?

— Да, — кивнул он. — Только иногда забываю, как это делается.

— А сейчас помните?

Он задумался. Потом посмотрел на книгу:

— Сейчас не помню, но чай остынет, если его не пить.

Я налил ему чай. Он взял кружку, подул и отпил.

— Хорошо, — сказал он. — А вы, Александр, не боитесь меня?

— Нет. А чего вас бояться?

— Ну, все боятся. Говорят, я сумасшедший.

— Ну, — я пожал плечами, — все мы немного сумасшедшие.

Димениус засмеялся:

— А вы мне нравитесь, Александр. Вы умный. А умные здесь редкость.

Я хотел спросить про поющее море, но решил, что не время. Во-первых, старик может забыть. Во-вторых, если он расскажет, а кто-то услышит — мне не поздоровится. Но я решил, что буду заходить к нему чаще. Помогать. Подсказывать. Заодно, может, что-то узнаю.

— Я пойду, — сказал я. — Мне ещё другим пассажирам отнести.

— Идите, — кивнул он. — И спасибо за книгу.

Я вышел и направился к каюте женщины и её сына. Постучал. Мне открыл Эдвард. Он был в дорожном плаще, но без ножа. Смотрел на меня серьёзно, как человек, который привык всё контролировать.

— Чай, — сказал я.

— Проходи.

Я вошёл. Пассажиры сидела на диванчике в каюте и о чем-то беседовали. Женщина даже не обернулась. На столе стояли сладости .Я посмотрел в окно иллюминатора , небо было затянуто облаками, но в просветах иногда проглядывало солнце, и тогда вода вспыхивала бликами, как будто кто-то рассыпал по морю горсть серебра. Шхуна плавно покачивалась, и в каюте было слышно, как скрипят снасти и хлопает парус где-то над головой.

— Поставь на стол, — сказал Эдвард.

Я поставил. Уже собирался уходить, когда женщина заговорила:

—Спасибо за чай.

— Александр.Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.

— Ты угощайся — предложила она.

— Нет. Спасибо.

— Бери не стесняйся.Я взял пару конфет.

Она кивнула, но ничего больше не сказала. Я постоял пару секунд и вышел.

На палубе было свежо. Ветер наполнял паруса, шхуна шла ровно, и нос её мягко поднимался и опускался на волнах. Вокруг, насколько хватало глаз, было море. Тёмно-синее, с белыми гребешками. Чайки сопровождали судно, как надоедливые попутчики. Они то кричали, то падали вниз, то садились на реи. Я проводил их взглядом и подумал, что в этом мире они, наверное, такие же вездесущие, как и в нашем.

Я посмотрел на горизонт. Он был ровный, как лезвие ножа. И за ним скрывалось то, что нам предстояло найти.

Я ещё не знал, что всё это завяжется в один узел, разгадать который придётся именно мне. Но уже тогда, стоя на палубе с пустым подносом, я почувствовал: эта история не будет простой. И, кажется, я уже начал в неё втягиваться.

День прошёл как обычно: палуба, снасти, поручения. Клим гонял меня то за канатами, то за ведром, то за обедом для команды. Я не сопротивлялся. Работа отвлекала. В голове крутились обрывки подслушанного разговора и слова старика про магию, но я старался не подавать виду, что что-то знаю.

К вечеру ветер немного стих, и море стало спокойнее. Волны теперь не били в борт, а мягко лизали его, как приручённые звери. Небо на западе окрасилось в оранжевый, и вода стала похожа на расплавленное золото. Я впервые за долгое время остановился и просто смотрел. Красиво. Даже в другом мире закат был закатом.

Вечером я снова зашёл к Димениусу. Просто так. Спросить, не нужно ли чего. Старик сидел на койке и смотрел в потолок.

— Господин Димениус, — позвал я.

— А? — он встрепенулся. — А, Александр. Заходите. А я вот думаю.

— О чём?

— О море. О том, что оно поёт.

Я замер.

— Поёт? — переспросил я.

— Да. Иногда поёт. Только это не все слышат. И не всегда. А я слышал. Давно. Очень давно.

— А где оно поёт?

— Где-то, — он махнул рукой. — Не помню. Но помню, что красиво. Так красиво, что забываешь, куда плыл.

Он закрыл глаза. Я стоял, не шевелясь. Вот оно. Первая ниточка.

— А вы, Александр, не слышите? — спросил он, не открывая глаз.

— Нет, — сказал я.

— Значит, ещё не время. Но услышите. Я знаю.

И он заснул. Прямо сидя. Я постоял ещё немного, потом вышел, тихо прикрыв дверь.

Ночью я лежал на своей койке и смотрел в темноту. Рядом сопел Клим. За переборкой скрипело дерево, и волны били в борт. Где-то наверху хлопал парус, и ветер гудел в снастях, как в старых снастях, которые помнят тысячу штормов. Я думал о том, что завтра будет новый день. И что с каждым днём я всё глубже погружаюсь в эту историю. В этот мир. В эту новую жизнь.

И, честно говоря, мне это начинало нравиться. Ну, почти.

Дни на «Каштане» потекли ровно, как вода за бортом. Я втянулся в корабельную жизнь, как старый канат, который наконец-то размотали и уложили как надо. Утренние побудки, ледяная вода из бочки, ведро, швабра, канаты, поручения. Всё это больше не раздражало и не пугало. Наоборот, я поймал себя на мысли, что мне спокойно. Работа отвлекала, качка убаюкивала, а команда постепенно переставала смотреть на меня как на чужака.

И всё же море не давало о себе забыть. Оно было рядом всегда: в скрипе переборок, в хлопках парусов, в дыхании ветра, который то ласково гладил лицо, то вдруг налетал порывами, заставляя хвататься за леер. По утрам палуба была мокрой от росы и брызг, а воздух стоял такой густой и солёный, что его хотелось пить. Шхуна то мягко поднималась на волну, то опускалась, и это движение уже стало частью меня. Я перестал замечать качку, но, если останавливался и прислушивался, снова чувствовал, как «Каштан» живёт: дышит, поскрипывает, разговаривает сам с собой.

Началось всё с мелочи. Мы с Климом возились на корме, крепили какой-то груз. Точнее, Клим показывал, как правильно вязать узел, а я смотрел и вспоминал, что в нашем мире этот узел называют иначе, но вяжется он почти так же. Только у нас был способ проще и надёжнее. Я взял канат, сделал пару петель, затянул — и узел вышел такой, что хоть на нём вешайся.

Клим уставился на мои руки, потом на узел, потом снова на меня:

— Ты где такому научился?

Я пожал плечами:

— Да так. Само как-то.

Клим хмыкнул, но ничего не сказал. Только потом, когда мы шли на бак, он тихо спросил:

— А ещё что-нибудь умеешь?

— Ну, по мелочи, — ответил я. — Паруса там, снасти. Да много чего.

— Завтра покажешь.

И я показал. На следующий день я помогал матросам тянуть фал. У них там был блок, который вечно заедало. Я подошёл, посмотрел, вспомнил, как мы на «Палладе» решали такую же проблему, и предложил переставить блок чуть выше. Матросы переглянулись, но попробовали. И всё заработало. Потом я показал, как лучше закрепить конец на утке, чтобы не развязался на качке. Потом — как быстрее скатать парус, чтобы он не хлопал на ветру. Потом — как правильно укладывать канат, чтобы он не гнил и не путался под ногами.

Всё это были мелочи. Но в море мелочей не бывает. И команда это понимала.

К концу недели меня уже звали то туда, то сюда. Матросы не то чтобы приняли за своего, но начали уважать. Не как юнгу, а как парня, у которого руки растут из правильного места. Клим косился на меня с подозрением, но молчал. А боцман однажды, проходя мимо, бросил:

— Смотрю, юнга, ты не такой уж и хлипкий.

И это была лучшая похвала за последнее время.

Но главное было не это. Главное — это то, что меня заметил капитан.

В тот день я возился с фонарём на корме. Фонарь был старый, масляный, и стекло в нём закоптилось так, что свет еле пробивался. Я снял его, разобрал, почистил, подогнул фитиль, и фонарь загорелся так, что осветил полкормы. И как раз в этот момент из каюты вышел капитан. Он остановился, посмотрел на фонарь, потом на меня.

— Это ты сделал? — спросил он.

— Ну, — я пожал плечами, — почистил немного.

— Немного, — капитан хмыкнул. — Да он у нас не горел так с самого выхода из порта. А ты «немного».

Он подошёл ближе, осмотрел фонарь, потрогал стекло, потом посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, как у человека, который привык видеть людей насквозь.

— Откуда знаешь, как с фонарём обращаться? — спросил он.

— Да я... ну, с детства, — соврал я. — У отца в деревне такой был.

— Понятно, — капитан кивнул. — А ещё что-нибудь умеешь?

— По мелочи.

— По мелочи, — повторил он. — Ну-ну.

Он ещё раз посмотрел на фонарь, потом на меня, и пошёл по палубе. А я остался стоять, чувствуя, что за мной теперь наблюдают. И не только капитан.

Вечером меня позвали к Димениусу. Вернее, Клим прибежал и сказал, что старый маг спрашивал обо мне. Я пошёл.

Димениус сидел в своей каюте и смотрел на пустую кружку.

— Александр! — обрадовался он, увидев меня. — А я вас ждал.

— Что-то нужно, господин?

— Мне нужен помощник. Который меня понимает.

— А что случилось?

— Ничего не случилось. Просто вы — единственный, кто не считает меня сумасшедшим. Вы не смеётесь, когда я забываю. Вы не злитесь, когда я спрашиваю одно и то же. Вы просто помогаете. И я это ценю.

Я улыбнулся:

— Это моя работа, господин Димениус. Я юнга.

— Юнга, — повторил он. — Но не только. Вы — маг. Я же говорил.

Я вздохнул:

— Я пока не очень в это верю.

— Ничего. Со временем поверите. А пока — помогайте мне. Я попросил капитана, чтобы вас приставили ко мне. Он согласился.

— Согласился?

— Согласился. Сказал, что от вас есть польза. И что пусть юнга будет при мне. А вы, Александр, не против?

— Нет, — сказал я. — Не против.

И я не врал. С Димениусом было спокойно. Он не орал, не гонял с поручениями, не смотрел как на пустое место. Он просто был старым, странным, забывчивым, но добрым. И рядом с ним я чувствовал себя не просто юнгой, а человеком.

А ещё мне было интересно. Потому что Димениус был магом. Настоящим. И если в этом мире есть магия, то я хотел её увидеть. Хотя бы издалека.

— Вот и хорошо, — Димениус просиял. — Значит, завтра начнём.

— Что начнём? — не понял я.

— Завтра, — повторил он. — Я, кажется, вспомнил, как зажигать огонь. Или не вспомнил. Но завтра попробуем. Вместе. А пока — идите спать. Поздно уже.

Я кивнул и вышел. В коридоре было темно, только где-то наверху покачивался фонарь, который я починил. Он горел ровно, как маленькая звезда. И от этого на душе было тепло.

Я вышел на палубу. Ночь была тихая. Море лежало чёрное, как смола, и в нём отражались звёзды. Шхуна шла медленно, почти не качаясь. Ветер был еле слышен — он не дул, а словно дышал, наполняя паруса и унося прочь все лишние мысли. Я постоял немного, посмотрел на небо и подумал, что, кажется, начинаю здесь обживаться. Меня заметили. Меня позвали. Мной довольны. И это было... приятно.

А ещё я подумал, что старик, возможно, прав. И что во мне, может быть, действительно что-то есть. Какая-то магия. Или не магия. Но что-то.

Следующее утро началось не так, как обычно. Клим растолкал меня раньше, чем обычно. Я открыл глаза, не понимая, что происходит. За иллюминатором было ещё темно.

— Вставай, — сказал Клим. — Старик тебя зовёт. Сказал, срочно.

— Что случилось? — спросил я, натягивая сапоги.

— Не знаю. Но он бегал по палубе и кричал, что вспомнил. А что вспомнил — не сказал. Давай, шевелись.

Я быстро умылся, плеснул в лицо ледяной водой, отчего сон слетел мгновенно, и пошёл к каюте Димениуса. По дороге я чувствовал, как шхуна плавно покачивается на утренней волне. Ветер был слабый, но свежий, и паруса время от времени хлопали, как будто тоже просыпались. Море за бортом было серым, спокойным, и над ним висела лёгкая дымка. Где-то вдалеке кричали чайки.

Димениус встретил меня на пороге. Он был возбуждён, как ребёнок, который нашёл спрятанную сладость.

— Александр! — воскликнул он. — Я вспомнил!

— Что вспомнили, господин Димениус?

— Вспомнил, как проводить инициацию. Ну, то есть не совсем вспомнил. Но почти. Я же маг ветра. И мне её проводили, когда я был совсем молодым. Я помню, как это было. Ну, почти помню.

Я насторожился. Инициация. Звучало серьёзно. И немного пугающе.

— А мне это зачем? — спросил я осторожно.

— Как зачем? — удивился старик. — Вы же маг. В вас есть сила. Просто она спит. А инициация её разбудит. Понимаете?

— Не совсем.

— Ничего. Поймёте. Но сначала подготовка.

Подготовка оказалась странной. Димениус заставил меня вынести на палубу всё, что, по его мнению, было необходимо. А именно: три пустых ведра, старую метлу, кусок мела, который он долго искал в своих вещах, и кружку с морской водой. Всё это мы расставили на корме, подальше от любопытных глаз.

— Так, — сказал старик, оглядывая наш натюрморт. — Теперь встаньте сюда. Лицом к ветру.

Я встал. Ветер тут же растрепал мне волосы и залепил лицо солёными брызгами. Димениус обошёл меня по кругу, что-то бормоча. Потом остановился, поднял руку и начертил на палубе мелом круг. Вокруг меня. Потом ещё один. Потом что-то вроде спирали.

— Это чтобы сила не разбежалась, — пояснил он.

— А если разбежится? — спросил я.

— Тогда будет плохо.

— Насколько плохо?

— Не знаю. Не помню. Но, кажется, очень.

Я сглотнул. Димениус тем временем взял кружку с морской водой и начал что-то шептать над ней. Я не разбирал слов, но от его шёпота по палубе пошёл лёгкий холодок, и волосы на руках встали дыбом. Ветер, который до этого был слабым, вдруг усилился, как будто кто-то подул на нас с неба.

— Сейчас, — сказал старик, — я попробую разбудить вашу силу.

Он выплеснул воду из кружки мне под ноги. Вода упала на палубу, но не растеклась, а собралась в лужу, которая вдруг начала светиться. Тускло, еле заметно, но светиться.

— О! — обрадовался Димениус. — Получается!

— Что получается? — спросил я, не сводя глаз с лужи.

— Не знаю! Но что-то получается!

Он снова начал шептать, теперь быстрее, и лужа под моими ногами начала дрожать. Я почувствовал, как по телу пробежала волна тепла, потом холода, потом снова тепла. Голова закружилась. В ушах зашумело. Мне показалось, что я слышу шум моря, хотя мы были далеко от берега. Потом — свист ветра. Потом — тишину. И вдруг — яркая вспышка.

Я очнулся на палубе. Надо мной было небо, серое, с рваными облаками. Рядом сидел Димениус и смотрел на меня с любопытством.

— Александр! — сказал он. — Вы живы?

— Вроде, — прохрипел я.

— Хорошо. Тогда вставайте.

Я сел. Голова гудела, как после хорошего удара. Палуба была мокрая, и мел, которым старик рисовал круги, размыло в белую кашу. Ведра валялись по всей палубе, метла лежала в стороне, а кружка, из которой Димениус выплескивал воду, была покрыта инеем.

— Что это было? — спросил я.

— Инициация, — ответил старик. — Кажется, прошла. Но как-то... не так.

— Не так?

— Я не понял. Слишком много всего. Слишком шумно. Поэтому сейчас проверим.

Он залез в свою сумку, долго рылся и наконец достал странный прибор. Это был небольшой деревянный диск с медными пластинами, стеклянными трубочками и дрожащей стрелкой в центре. Димениус положил диск на палубу передо мной и начал крутить какие-то винтики. Стрелка дергалась, замирала, потом опять дергалась.

— Не работает, — пробормотал старик. — Вечно всё ломается.

Он постучал по диску ладонью. Стрелка задрожала, но не двинулась. Тогда он дунул на стеклянные трубочки, потряс прибор над ухом, что-то пошептал и снова постучал.

— Ну же, — ворчал он. — Давай. Ты же работал. Помню, что работал.

Я смотрел на это и не знал, смеяться или переживать. Старик был смешной, но в его руках эта штука выглядела как неработающий компас. Наконец он закрыл глаза, набрал воздуха и медленно выдохнул. И вдруг стрелка на диске ожила. Она задрожала, качнулась в сторону, потом в другую, потом начала медленно вращаться.

— Работает! — обрадовался Димениус. — Ну наконец-то!

Он направил диск на меня. Стрелка замерла, потом резко дёрнулась к медной пластине с выгравированной спиралью.

— Ветер, — сказал старик. — Это я и так знал.

Потом стрелка снова дёрнулась, но теперь в сторону, где была нарисована капля.

— Вода, — протянул Димениус. — Интересно.

Он продолжал водить диском вокруг меня. Стрелка металась, как будто не могла определиться. Потом вдруг замерла на символе, который я не успел разглядеть.

— Ага! — воскликнул старик. — Бытовая магия! Вот это редкость.

Он убрал прибор и посмотрел на меня с уважением.

— Ветер, вода и бытовая магия. Три направления. Это очень, очень необычно.

— И что это значит? — спросил я.

— Это значит, что вы, Александр, — маг. Настоящий. Но учиться вам придётся долго. Очень долго.

Он убрал диск обратно в сумку, и я заметил, что руки у него дрожат. То ли от старости, то ли от волнения.

— А теперь заклинания, — сказал он. — Я покажу два. «Дыхание ветра» и «Капля».

Он вытянул руку, и над его ладонью закружился маленький вихрь.

— «Дыхание ветра», — повторил он. — Нужно просто представить, как ветер наполняет ладонь.

Я вытянул руку. Сосредоточился. Вспомнил, как на «Палладе» ветер бил в грудь. Представил, как он собирается у меня в ладони. И вдруг — лёгкий порыв. Вихрь закружился, как невидимая юла.

— Теперь «Капля», — Димениус набрал в ладонь воды из ведра и подбросил. Вода повисла в воздухе, как стеклянный шарик.

Я попробовал. Вода падала. Ещё раз. И ещё. На пятый раз капли замерли, дрожа.

— Держите! — крикнул старик. — Не думайте, просто чувствуйте!

Я замер. И вода осталась. Она висела передо мной, как россыпь маленьких стеклянных шариков, и отражала небо.

— Ну вот, — тихо сказал Димениус. — Теперь вы маг. Ветер, вода и бытовая магия. Это больше, чем у многих. Но учиться придётся долго.

Я опустил руку, и капли упали на палубу. В груди всё ещё гудело, но теперь это было не страшно. Скорее, как будто внутри меня проснулся старый мотор, который долго стоял без дела и наконец-то завёлся.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил старик. — Только не забывайте. И не бойтесь. Вода и ветер — они не враги. Просто у них разный характер.

Я кивнул. Ветер, вода, бытовая магия. Всё это всё ещё не укладывалось в голове. Но теперь я хотя бы знал, с чего начать.

Вечером, лёжа на койке, я смотрел в потолок и слушал, как шхуна идёт по волнам. Клим уже спал, отвернувшись к переборке. За бортом шумело море, и теперь я слышал его иначе. Как будто оно звало меня. Или просто я наконец-то начал слушать.

Я закрыл глаза. Волны били в борт, ветер свистел в снастях, и где-то далеко, как будто из глубины, доносился низкий, протяжный звук. Как песня. Тихая, еле слышная. Но я её слышал.

Впервые за долгое время мне было не страшно. Мне было интересно.

Завтра я снова пойду к Димениусу. И мы попробуем ещё. А потом ещё.

И, может быть, когда-нибудь я пойму, зачем всё это.

Утро началось с криков. Не с морских птиц, не с ветра, а с самых настоящих криков, которые доносились из капитанской каюты. Я как раз шёл по коридору с ведром, когда услышал голос Димениуса. Он был возмущён.

— Я требую! — кричал старик. — Он мой ученик! Я его нашёл! Я его инициировал! А вы его отправляете драить палубу, как простого юнгу!

— Он и есть юнга, — спокойно отвечал капитан. — И драить палубу — его обязанность. У нас каждый при деле.

— Но он не просто юнга! Он маг! И ему нужно учиться!

— Никто не спорит. Но пока он на моём судне, он будет подчиняться общим правилам. Иначе команда начнёт задавать вопросы.

— Какие вопросы?! — не унимался Димениус. — Какие вопросы, если он руками такое умеет, что ваши матросы за голову хватаются?!

— Вот именно, — отрезал капитан. — Умеет. Поэтому пусть помогает. А вы, Димениус, не устраивайте мне тут бунт. Он ваш ученик, но он и мой юнга. Совместим.

Я замер у двери. Ведро предательски звякнуло. Голоса на секунду стихли. Потом капитан кашлянул и сказал уже тише:

— Договорились. Александр будет с вами. Но если матросам понадобится помощь — он идёт на палубу. И не спорьте. Это моё судно.

Димениус что-то пробурчал, но, кажется, согласился. Я поспешил уйти, пока меня не застукали за подслушиванием.

Через час я уже был у Димениуса. Старик сидел в каюте, надутый, как ребёнок, у которого отобрали игрушку.

— Ну что, Александр, — вздохнул он. — Будем учиться. Но учтите, я старый. И иногда забываю. А ещё иногда путаю. Но вы не бойтесь. Поправите, если что.

— Поправлю, — пообещал я.

И мы начали.

Димениус решил, что начнёт с бытовой магии. Потому что, по его словам, это самое простое. И самое полезное.

— Смотрите, Александр я плохо знаю бытовую магию она мне не свойственна. И он начал доставая откуда-то тряпку.

— Это заклинание называется «Морская пена». Оно делает тряпку мокрой. Ну, или любую другую ткань. Смысл простой: вы представляете, как вода собирается в волокнах. Как она проникает между нитями. Как тряпка тяжелеет от влаги. Потом вытягиваете руку и тихо говорите: «Морская пена». И тряпка становится мокрой. Понятно?

— Понятно, — кивнул я.

— Тогда смотрите.

Он набрал воздуха, вытянул руку и что-то прошептал. Тряпка в его руке дёрнулась, задрожала... и стала сухой. Абсолютно сухой. Как будто её только что высушили на солнце.

— Хм, — сказал Димениус. — Что-то не то.

Он попробовал ещё раз. Тряпка стала ещё суше. Ещё раз — и она покрылась лёгкой пылью.

— Странно, — пробормотал старик. — Вроде всё правильно делаю.

Я взял тряпку, осмотрел. Потом закрыл глаза и вспомнил, как Димениус объяснял. Представил, как вода собирается в ткани.

— Морская пена, — тихо сказал я.

Тряпка стала влажной. Потом мокрой. С неё даже капнуло.

— Получилось! — воскликнул Димениус. — Ну вот! А я же говорил!

— А что вы говорили? — спросил я.

— Забыл. Но что-то хорошее!

Потом мы перешли к швабре. Димениус, как всегда, сначала объяснил:

— Есть заклинание, которое заставляет швабру подметать. Сама. Без рук. Называется «Ловкая метла». Или «Послушная швабра». Я уже не помню. Но суть такая: вы представляете, как швабра двигается по полу. Как она собирает пыль. Как подметает от угла к углу. Потом говорите заклинание — и она начинает работать. Понятно?

— Понятно, — сказал я.

— Тогда смотрите.

Он что-то прошептал, махнул рукой, и швабра подпрыгнула. Потом взлетела. И начала елозить по потолку.

— Не туда! — закричал старик. — Вниз! Вниз!

Швабра его не слушала. Она методично водила по потолочным балкам, собирая пыль, которая сыпалась нам на головы.

— Это потому что я перепутал верх и низ, — пояснил Димениус, чихая. — Я часто путаю. Особенно когда не высплюсь.

Я выставил руку, сосредоточился и представил, как швабра опускается на пол. Она дёрнулась, замерла, а потом медленно, как будто нехотя, спланировала вниз и замерла у моих ног.

— Отлично! — Димениус захлопал в ладоши. — У вас талант! Настоящий талант!

— Спасибо, — сказал я, отряхивая пыль с волос. — А можно ещё что-нибудь, что не падает на голову?

— Можно! — обрадовался старик. — Есть заклинание для посуды. Чтобы кружка сама отмывалась. Смотрите и слушайте. Сначала вы представляете, как грязь отлипает от стенок. Как вода смывает её. Как кружка становится чистой. Потом говорите: «Чистая вода». И всё.

Он взял грязную кружку, поставил её в таз и что-то прошептал. Кружка задрожала. Потом из неё вдруг начала набираться вода. Сначала немного, потом больше. Она переполнилась, и вода полилась через край, заливая стол и другую посуду. Кружка, вместо того чтобы отмыться, набирала воду и поливала всё вокруг, как маленький фонтан.

— Ой, — сказал Димениус. — Кажется, я перепутал направление. Она должна была впитывать, а она... поливает.

Я быстро выставил руку и представил, как вода останавливается. Кружка дёрнулась и затихла. Вода перестала литься. На столе было мокро, но зато тихо.

Димениус выдохнул, потёр виски и вдруг замер.

— А знаете что, Александр, — сказал он. — Хватит. Я так больше не могу. Я же не учитель. Я старый, забывчивый, и у меня всё путается.

— Но вы объясняете понятно, — возразил я.

— Это не главное, — он махнул рукой. — Главное — система. А у меня её нет. Точнее, есть, но она где-то. Сейчас.

Он встал, подошёл к своему сундуку, который стоял в углу каюты, и начал в нём рыться. Достал оттуда старые сапоги, какие-то склянки, пожелтевшие свитки, ржавый нож, моток верёвки. Потом что-то буркнул и вытащил старую тетрадку. Она была потрёпанная, с загнутыми углами, перевязанная бечёвкой.

— Вот, — сказал он, протягивая её мне. — Это мои конспекты. Я их писал, когда сам учился. Давно. Очень давно.

Я взял тетрадку. Она была тяжёлая, как кирпич. От неё пахло старой бумагой и чем-то сладковатым, как от сушёных трав.

— Здесь всё, — сказал Димениус. — Векторы магии, направления, заклинания. Как составлять заклинания. Что нужно представлять, когда читаешь. Как дышать. Как держать руку. Всё.

— И вы мне это отдаёте? — спросил я.

— Не насовсем, — он улыбнулся. — Почитайте. Изучите. А я буду рядом. Если что-то забудете или не поймёте — спросите. Может, я и вспомню.

Я открыл тетрадку. На первой странице корявым почерком было написано: «Магия — это не слова. Магия — это мысль. Слова лишь помогают её удержать». Ниже шли схемы, стрелки, какие-то круги. Я начал листать. Векторы. Направления. Стихии. Бытовая магия. Заклинания. Составление заклинаний. Всё было описано так подробно, что я даже удивился, как такой рассеянный человек, как Димениус, мог такое написать.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил он. — Только не потеряйте. Это единственное, что у меня осталось.

Я кивнул и вышел. Вечером, лёжа на койке, я читал тетрадку. Клим уже спал, а я всё листал страницы, вчитывался в старые записи. Голова гудела, но я не мог оторваться. Это было как найти инструкцию к самому себе. Теперь я хотя бы понимал, с чего начать. И что делать дальше.

Завтра я снова пойду к Димениусу. Но уже с тетрадкой. И мы попробуем по-другому. Не по его памяти, а по записям.

И, может быть, тогда что-то получится.

Я сидел на своей койке и листал тетрадку Димениуса. Клим уже спал, отвернувшись к переборке. За бортом шумело море, шхуна плавно качалась, и в каюте было слышно, как скрипят переборки. Я читал про векторы, направления, про то, как составлять заклинания. В голове потихоньку складывалась картина.

Магия здесь — это не просто слова и взмахи руками. Это мысль, направленная в нужное русло. Слова помогают её удержать, а жесты — усилить. Но главное — внутри. Где-то в груди, под рёбрами, есть как будто невидимый сосуд. Он хранит магию. И его можно расширять, если постоянно опустошать. Как мышцу: поработал до усталости, отдохнул, поел — и она стала чуть больше. В тетрадке это называлось «раскачка каналов». И Димениус, судя по пометкам на полях, когда-то знал это наизусть.

Я закрыл тетрадку и задумался. Значит, у меня внутри есть этот самый сосуд. И его надо тренировать. Не просто так, а постоянно. До усталости. Потом отдых, еда — и снова. Тогда магия будет расти.

На следующий день меня позвали драить палубу. Клим сунул мне швабру и ведро.

— Давай, юнга. Боцман велел от носа до кормы.

Я взял швабру, посмотрел на неё и вспомнил, что Димениус рассказывал про заклинание. Про то, как заставить швабру двигаться самой. Я закрыл глаза, представил, как она скользит по мокрым доскам, как собирает воду и грязь. Прошептал заклинание. Швабра дёрнулась и медленно поползла вперёд. Я встал у фальшборта и стал просто смотреть, как она работает. Она мыла палубу, но медленно. Иногда замирала, как будто думала. Иногда сворачивала не туда. Но всё-таки мыла.

Через час меня накрыло. В груди загудело, перед глазами поплыли круги, и я чуть не сел на палубу. Швабра замерла, как будто потеряла силу. Я упёрся руками в колени и выдохнул. Всё. Больше не могу.

— Эй, юнга, ты чего? — окликнул меня Тим, один из матросов.

— Нормально, — сказал я. — Просто устал.

— Смотри-ка, — Тим усмехнулся. — Шваброй машешь, как заправский. Но не надорвись. Обед скоро.

Я кивнул. И правда, обед. Я как раз успел добраться до кубрика, когда Том Крышка разлил похлёбку. Я съел всё, что дали. Даже хлеб, который обычно оставлял на ужин. И почувствовал, как внутри что-то оживает. Медленно, по капле, как будто пустой сосуд снова наполняется.

После обеда стало легче. Я вышел на палубу, вдохнул солёный воздух и понял, что силы возвращаются. Не все, но достаточно. И главное — я понял, как это работает. Надо выкладываться. До дна. А потом отдыхать и есть. И снова.

Вечером я рассказал об этом Димениусу. Старик сидел на койке, кивал и слушал.

— Всё правильно, — сказал он. — Это называется раскачка. Вы опустошаете резерв, а он потом заполняется. И становится чуть больше. Главное — не переусердствовать. И не забывать есть. Иначе свалишься.

— А где он находится? — спросил я. — Этот резерв?

Димениус задумался, потом ткнул пальцем мне в грудь.

— Вот здесь. Под рёбрами. Там, где тепло, когда вы колдуете. Называется по-разному. Кто-то зовёт его ядром. Кто-то — сосудом. Кто-то — очагом. Не важно. Главное — он есть. И его надо беречь.

— А если не беречь?

— Тогда плохо. Можно выгореть. Это когда резерв пустеет настолько, что не восстанавливается. И маг остаётся пустым навсегда. Поэтому не увлекайтесь. И если почувствуете, что совсем худо — останавливайтесь.

Я запомнил.

А на следующее утро я услышал разговор. День был солнечный, море спокойное, и пассажиры вышли на палубу прогуляться. Госпожа Морроу, её сын Эдвард и капитан стояли у борта, недалеко от меня. Я как раз натирал леер, когда до меня донеслись их голоса. Они говорили негромко, но ветер дул в мою сторону.

— Ты слышал про юнгу? — говорила Элеонора. — Старый маг его обучает.

— Слышал, — ответил Эдвард. — Говорят, у него получается.

— Не то слово, — она усмехнулась. — Димениус вчера рассказал, что парень схватывает всё на лету. Даже то, что сам Димениус забыл.

— Это хорошо, — сказал капитан. — Но не забывай, что он ещё и юнга. У него есть обязанности.

— Вот об этом я и хотела поговорить, — женщина понизила голос. — Если с Димениусом что-то случится, мы останемся ни с чем. Он старый. Он забывает. А если он умрёт или совсем потеряет память? Кто тогда поможет нам найти Сердце Шторма?

— И что ты предлагаешь?

— Не нагружать юнгу. Пусть он больше занимается магией. Палуба подождёт. А он будет учиться. И, может быть, к тому времени, как мы дойдём до места, он сможет заменить Димениуса.

Капитан долго молчал. Потом вздохнул:

— Ладно. Но совсем от работы я его не освобожу. Иначе команда начнёт роптать. Он будет помогать, но меньше. И пусть старик занимается с ним по-настоящему.

— Спасибо, — сказала женщина.

— И вот ещё что, — добавил капитан. — Никому ни слова. О Сердце Шторма знают только мы. И юнга пусть пока не знает. Понял?

— Понял, — ответил Эдвард.

Я сделал вид, что полностью занят леером. Внутри было странно. Меня не нагружают, потому что я — запасной. Потому что если старик умрёт, я должен буду довести их до артефакта. А я даже не знаю, что это за артефакт. Точнее, знаю только то, что подслушал. Сердце Шторма. И они его ищут.

Я не злился. Понимал, что у них свои планы. Но внутри появилось чувство, что теперь всё не просто так. Я — не просто юнга. Я — часть чего-то большого. И от меня, возможно, будет зависеть, чем всё закончится.

Днём я снова тренировался. Взял швабру, заставил её мыть палубу, а сам встал у борта и смотрел. На этот раз хватило почти на час с четвертью. Потом упал, поел, отдохнул. И снова. К вечеру я был выжат, как тряпка, но внутри, под рёбрами, что-то гудело. Как будто маленький очаг разгорался всё сильнее.

Димениус был прав. Резерв рос. Медленно, но рос.

Дни шли. Я втянулся в учёбу, как в работу на палубе. Только здесь вместо канатов и швабры были слова, образы и тишина, которую нужно было уметь слушать. Димениус занимался со мной каждый день. Иногда мы сидели в его каюте, иногда выходили на корму, если старик говорил, что ему нужен ветер. Ветер ему, впрочем, нужен был почти всегда. Он был магом ветра и без него начинал путаться ещё сильнее.

Бытовую магию я осваивал сам. По тетрадке. Димениус сказал, что тут я и без него справлюсь, а вот стихии — это серьёзно. Поэтому для магии воды он достал свою большую книгу. Она была старая, в тёмно-синем переплёте, с потрескавшимся корешком. Димениус не давал мне её в руки. Точнее, давал, но только в своём присутствии. Я мог сидеть в его каюте и читать, а он в это время дремал или смотрел в иллюминатор. Иногда комментировал. Иногда молчал.

— Эту книгу мне дал мой учитель, — сказал он однажды. — Она не любит, когда её уносят. И не любит, когда читают без разрешения. Поэтому читай здесь. И не спеши.

Я не спорил. Книга и правда была странная. Страницы у неё были плотные, как кожа, и пахли морем. Иногда, когда я читал, мне казалось, что буквы шевелятся. А один раз, когда я перевернул страницу, с неё капнула вода. Хотя в каюте было сухо.

— Это нормально, — сказал Димениус, заметив мой взгляд. — Она живая. Ну, почти. Не бойся.

Я не боялся. Мне было интересно. Я читал про воду, про её характер, про то, как она течёт, как собирается, как подчиняется. В книге было много про то, что вода — это не просто стихия. Это память. Она запоминает всё, что в ней отражалось. И если научиться её слушать, можно узнать многое.

— Поэтому маги воды часто становятся хранителями, — сказал Димениус. — Они умеют помнить. Как вода.

Я запоминал. Точнее, старался. Вода и правда была мне ближе, чем ветер. Ветер — это порыв, движение, свобода. А вода — это терпение. И я, как бывший механик, умел ждать. Умел наблюдать. Умел слушать.

Через несколько дней Димениус сказал, что пора проверить, как я чувствую воду. Мы вышли на корму. День был пасмурный, море спокойное, но тяжёлое, как ртуть. Я встал у борта, положил руки на леер и закрыл глаза.

— Слушай, — тихо сказал Димениус. — Не слова. Не звуки. А то, что под ними.

Я прислушался. Волны били в борт. Ветер свистел в снастях. Где-то скрипела мачта. А под этим — что-то ещё. Глубокое, ровное. Как дыхание. Я вдохнул, и мне показалось, что я слышу, как вода говорит. Не словами. А ощущением. Она была спокойная, но в глубине чувствовалось напряжение. Как будто где-то далеко собиралась буря.

— Чувствую, — сказал я. — Она не спит. Но и не злится. Она ждёт.

Димениус хмыкнул.

— Хорошо. Значит, не всё потеряно. А теперь попробуй с ней договориться.

— Как?

— Просто попроси. Вежливо.

Я открыл глаза, посмотрел на море. Потом снова закрыл. Представил, как вода поднимается, как она отзывается. Прошептал заклинание, которое вычитал в книге. И вдруг у самого борта вода закрутилась в маленький водоворот. Он был небольшой, с кулак, но он был. И я чувствовал его, как будто держал в руке.

— Неплохо, — сказал Димениус. — Для начала. Но не увлекайся. Вода не любит, когда её дёргают без дела.

Я отпустил. Водоворот исчез, и море снова стало ровным.

А через пару дней началось то, ради чего мы, судя по всему, и вышли в море.

Капитан собрал нас в своей каюте. Были госпожа Морроу, Эдвард, Димениус и я. И, если честно, для меня это было неожиданно. Я думал, что меня не будут посвящать в их планы. Но, видимо, что-то изменилось.

— Мы долго спорили, — сказал капитан, глядя на меня. — Ты юнга, и поначалу мы не хотели втягивать тебя в это дело. Но потом решили: раз уж ты теперь ученик мага и раз уж от тебя всё равно не скрыть, что мы ищем, пусть будет с нами. Тем более что ты уже помог нам не раз. И, возможно, поможешь ещё.

Я кивнул. Внутри было двояко. С одной стороны, я был рад, что мне доверяют. С другой — понимал, что теперь обратной дороги нет. Если я узнаю всё, то буду нужен им до конца.

Капитан положил на стол старый книжицу.

— Госпожа Морроу ищет мужа, — сказал он. — Он был торговцем и пропал в этих водах. У неё остался его дневник. В нём есть записи, которые мы пытаемся разгадать. Они не прямые. Автор писал так, чтобы посторонний не понял.

Госпожа Морроу наклонилась вперёд.

— Здесь написано: «Когда три сестры смотрят на восток, проход откроется. Иди между ними, и море укажет след», — прочитала она. — Мы уже неделю ломаем голову. Что за сёстры? Где они?

— Может, это скалы? — предположил Эдвард. — Где-то есть три скалы, которые называют сёстрами.

— Или созвездие, — сказал Димениус. — Три звезды. Они смотрят на восток.

— А может, это не созвездие, а камни, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Какие камни? — спросил капитан.

— Стоячие. Три вертикальных камня. Их называют сёстрами. Когда солнце садится, их тени ложатся на восток. И между ними виден проход.

Капитан задумался.

— Три сестры. Стоячие камни. И тени.

— Есть такое место, — вдруг сказал Димениус. — Где-то... — он потёр лоб. — Не помню. Но что-то знакомое.

— Если тени ложатся на восток, значит, это скалы в воде, — продолжал я. — Остров. Небольшой. Там должны быть три скалы.

Капитан переглянулся с госпожой Морроу.

— Остров. Три скалы. Тени. Похоже на правду.

— Но как мы его найдём? — спросил Эдвард.

— Надо идти на восток, — сказал я. — Если автор писал про тени, значит, он был там. И оставил знак.

Капитан кивнул.

— Тогда держим курс на восток. И смотрим в оба.

Мы вышли из каюты. На палубе было тихо, море ровное. Я стоял у борта и смотрел вдаль. Впервые за долгое время я чувствовал, что не просто работаю на корабле. Я — часть этой истории. И от меня, кажется, что-то зависит.

Через два дня мы увидели остров.

Он был небольшой, скалистый. Над ним кружили чайки. А у берега, прямо из воды, поднимались три высоких каменных столба. Три сестры.

— Вот они, — тихо сказал капитан.

Мы подошли ближе. Остров был мрачный, но я смотрел не на него. Я смотрел на три скалы. Они стояли, как три молчаливые старухи, вышедшие к морю.

— Готовить шлюпку, — распорядился капитан.

Начиналась первая высадка. И первая разгадка.

Шлюпку спустили быстро. В неё сели капитан, старпом, я, Эдвард и два матроса. Я сел к вёслам вместе с матросами. Мы шли к острову минут двадцать. Вода была спокойная, и вёсла мягко уходили в неё, как в масло. Три сестры вырастали перед нами, и чем ближе мы подходили, тем выше они казались. Настоящие каменные бабы.

Мы высадились на каменистый берег. Остров был небольшим, но мрачным. Скалы, поросшие жёсткой травой, крики чаек, солёный ветер. Где-то в глубине шумел прибой.

— Ищем следы, — распорядился капитан. — Любые. Костровище, обломки, знаки. Если кто-то здесь был, мы найдём.

Мы разбрелись по берегу. Я шёл медленно, смотрел под ноги. И вдруг увидел: на плоском камне, у самой воды, был вырезан знак. Три вертикальные линии. И стрелка, указывающая между ними. Как будто кто-то нарисовал этих самых сестёр и показал, куда идти.

— Сюда! — крикнул я.

Все подошли. Капитан присел, осмотрел камень, потрогал знак.

— Похоже, это он, — сказал он. — Тот, кого мы ищем. Он оставил знак.

— Но что он значит? — спросил Эдвард.

Я смотрел на знак. Три линии. Три сестры. Стрелка между ними. И вдруг понял.

— Когда сёстры смотрят на восток, — пробормотал я.

— Что? — капитан поднял голову.

— В дневнике, — сказал я. — Надо дождаться, когда их тени лягут на восток. И тогда между ними будет проход.

Капитан прищурился, посмотрел на небо, на скалы. Потом кивнул:

— Ждём заката. Если тени лягут на восток, значит, ты прав.

Я снова посмотрел на три скалы. Они стояли в воде, как молчаливые стражи. И впервые за долгое время я почувствовал, что не просто работаю на корабле. Я — часть этой истории. И, кажется, от меня зависит, разгадаем ли мы её.

Солнце медленно катилось к горизонту. Мы сидели на берегу и ждали. Волны накатывали на камни, чайки кричали всё громче, как будто торопили нас. Я смотрел на три скалы и думал о том, что этот мир устроен иначе, чем наш. Здесь знаки, тени, слова — всё имеет значение. И, может быть, поэтому мне здесь было интересно. По-настоящему интересно.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Эдвард.

Я поднял голову. Тени от трёх скал медленно удлинялись, ползли по воде, как чёрные змеи. Они тянулись на восток, к узкому проходу между скалами. И когда солнце опустилось ещё ниже, тени сошлись в одну точку. Прямо между двух крайних скал. Там, где вода была темнее.

— Проход, — сказал капитан. — Вон там. Видите? Тени указывают.

Он встал, подошёл к кромке воды и долго смотрел в темнеющее море. Потом обернулся:

— Завтра утром пойдём туда. Сейчас уже поздно. Ночевать будем на шхуне.

Мы вернулись в шлюпку и поплыли к «Каштану». Я грёб и смотрел на трёх сестёр, которые оставались за спиной. Они были как три молчаливые старухи, которые знают больше, чем говорят. И мне казалось, что они смотрят на нас. Или на меня.

Ночью я лежал на койке и не мог уснуть. Перед глазами стояли тени, ползущие по воде. Я вспоминал журнал. «Когда три сестры смотрят на восток, проход откроется». Теперь я понимал. Но что дальше? Куда ведёт этот проход? И что мы там найдём?

Завтра мы пойдём туда. И, может быть, найдём первую настоящую зацепку.

Я закрыл глаза. За бортом шумело море. И теперь я слышал его иначе. Как будто оно звало меня. Тихо, но настойчиво.

И я уснул.

Утром меня разбудил Клим.

— Вставай. Капитан сказал, пойдём к проходу. Ты с нами.

Я быстро умылся, натянул сапоги и вышел на палубу. Утро было серое, но спокойное. Море лежало ровное, как стол. Три сестры были хорошо видны. Их тени ещё не ушли, и проход между ними казался чёрной щелью.

Шлюпку спустили снова. На этот раз в ней были капитан, старпом, Эдвард, Димениус и я. Матросы остались на шхуне. Мы гребли медленно, осторожно подходя к проходу.

— Это место, — вдруг тихо сказал Димениус. — Я его помню.

— Помните? — переспросил я.

— Да. Только не спрашивай, что здесь. Не помню. Но что-то важное. Очень важное.

Мы вошли в проход. Вода здесь была тёмная, почти чёрная, и шлюпка шла медленно, как будто её что-то держало. Скалы поднимались по обе стороны, и их тени накрывали нас, как огромные ладони. Я смотрел вниз, в воду, и мне казалось, что там, в глубине, что-то светится. Тускло, еле заметно.

— Смотрите, — сказал я. — Вода.

Все посмотрели. На дне, прямо под нами, лежал камень. Обычный, плоский. Но на нём был вырезан ещё один знак. Я не мог разглядеть его с такого расстояния, но чувствовал, что он важный.

— Надо поднять, — сказал капитан.

Старпом кивнул, взял багор и начал шарить в воде. Камень был неглубоко, и через пару минут он уже лежал у нас в шлюпке. Вода стекала с него, и я наконец разглядел знак. Это была спираль. И стрелка. Стрелка указывала куда-то в сторону открытого моря.

— Это направление, — сказал я. — Дальше нам сюда.

Капитан долго смотрел на знак, потом поднял голову:

— Это проход.

— Вы знаете это место? — спросил Эдвард.

— Нет , — капитан кивнул. — Грот небольшой, но живой. Нам всё равно нужно пополнить припасы. А заодно, может, узнаем что-нибудь.

Он посмотрел на меня:

— А ты молодец. Если бы не ты, мы бы ещё долго торчали у скал.

Проход между Тремя сёстрами оказался не просто щелью в скалах. Когда мы вошли в него, я думал, что это просто узкое место, где вода темнее, а тени гуще. Но чем дальше мы гребли, тем яснее становилось: это не просто проход. Это дорога. И она вела вглубь острова.

Скалы смыкались над нами, как свод пещеры. Вода стала тихой, почти стоячей. Вёсла уходили в неё бесшумно, и с каждым гребком мы всё дальше уходили от моря. Солнце осталось где-то позади, а здесь, между камней, было прохладно и сумрачно. Пахло сырым камнем, водорослями и чем-то старым, как будто это место не видело людей много лет.

— Никогда здесь не был, — тихо сказал капитан. — И на картах этого нет.

— Поэтому сюда и надо было идти, — отозвался Эдвард. — Мой отец не случайно писал про этот проход.

Я не вступал в разговор. Просто грёб и смотрел по сторонам. Внутри было спокойно, но что-то тихо гудело под рёбрами. Как будто в этом месте просыпался резерв. Тот самый, о котором говорил Димениус. Он остался на шхуне, и я, если честно, даже был рад. Старик не мешал, и я мог сосредоточиться на ощущениях.

Проход кончился неожиданно. Шлюпка уткнулась в каменный выступ, и дальше нужно было идти пешком. Мы вылезли, привязали шлюпку к камню и двинулись вглубь острова.

Тропа была еле заметная, заросшая жёсткой травой. Я шёл и смотрел по сторонам. Остров с моря казался безжизненным, но здесь, внутри, было тихо и даже красиво. Между камнями росли какие-то бледные цветы, а в трещинах скал шумела вода.

— Смотрите, — вдруг сказал Эдвард.

Впереди, за деревьями, поднимались каменные стены. Полуразрушенные, поросшие мхом, но всё ещё узнаваемые. Это был храм. Небольшой, но настоящий. С колоннами, с широкими ступенями, с тёмным входом, который вёл куда-то внутрь.

— Развалины, храм, — сказал капитан. — Кто-то здесь молился.

— Или прятался, — добавил Эдвард.

Мы подошли ближе. На камнях были вырезаны символы. Я не знал их, но остановился и провёл по ним ладонью. Камень был тёплый, хотя солнце сюда почти не попадало. Как будто внутри что-то жило.

— Что-то здесь есть, — сказал я.

— Что? — спросил капитан.

— Не знаю. Но чувствую.

Он кивнул, и мы вошли в храм.

Внутри было прохладно и пахло старой пылью. Через пролом в потолке падал свет, и в нём кружились пылинки. Посередине стоял алтарь. На нём лежал камень с вырезанной спиралью.

— Здесь должна быть подсказка, — сказал капитан.

Мы подошли. На алтаре, под камнем, лежал свёрток. Промасленный, как и первый. Эдвард развернул его. Внутри был лист. Он прочитал вслух:

— «Три сестры открыли путь. Теперь ищи кита, что спит под луной. Не буди его. Смотри на тень с кормы, и она укажет, куда плыть».

Он поднял голову.

— Это следующая загадка. Кит, что спит под луной.

— Риф, — сказал я. — Где-то должен быть риф, похожий на кита.

Капитан кивнул.

— Будем искать.

Мы уже собирались уходить, когда сбоку, из-за упавшей колонны, на нас выскочил зверёк. Маленький, серый, с огромными ушами. Он встал перед нами, как маленький охранник, и зашипел. Точнее, попытался зашипеть. Вышло скорее смешно, чем страшно. Но вид у него был серьёзный.

— Это ещё кто? — спросил я.

Зверёк наклонил голову, как будто спрашивал, кто мы и зачем пришли. Потом медленно, по очереди, обнюхал каждого. Начал с капитана, потом перешёл к Эдварду, потом к старпому, а потом подошёл ко мне. Обнюхал мои сапоги, поднял голову, посмотрел в глаза и вдруг полез по моей штанине вверх. Я не успел ничего сделать, как он уже забрался мне на плечо и вцепился всеми лапками.

— Эй, — сказал я, пытаясь его снять. — Ты чего?

Зверёк не хотел слазить. Он ещё сильнее вцепился в мою куртку и что-то тихо заворчал.

— Похоже, ты ему понравился, — усмехнулся капитан.

— Похоже, он выбрал тебя, — добавил Эдвард.

— Кто? — я всё ещё пытался отцепить зверька от плеча.

— Фамильяр, — сказал Димениус — Так бывает. Они сами выбирают.

Я сдался и перестал его снимать. Зверёк успокоился, устроился у меня на плече и свесил уши.

— Ну, — сказал я, — назову его Феник.

— Почему Феник? — спросил Эдвард.

— А похож. Маленький, ушастый и непонятный.

Феник, кажется, одобрил. Он зевнул, показав мелкие зубки, и заснул прямо у меня на плече.

Мы вышли из храма и вернулись к шлюпке. Я грёб одной рукой, а второй придерживал зверька, чтобы он не свалился в воду. Он спал, и от него было тепло.

На шхуне нас уже ждали. Клим вытаращился на Феника и долго не мог поверить, что это не кошка.

— Это что? — спросил он.

— Феник.

— А кто он?

— Фамильяр.

Клим почесал затылок.

— Ну, у тебя и жизнь, — сказал он.

Я улыбнулся. Жизнь и правда была странная. Но, кажется, только начиналась.

А впереди был Порт-Руно надо было пополнить запасы. И загадка спящего кита.

После возвращения с острова я ещё долго сидел на палубе и смотрел, как Феник спит у меня на коленях. Он свернулся клубком, накрыл нос хвостом и изредка шевелил ушами, как будто слушал что-то, чего я не слышал. Клим обошёл нас стороной, покосился и пробормотал что-то про «странных зверушек». Я не обижался. Потому что теперь мне и самому нужно было разобраться, кто такой Феник и зачем он мне.

С этим вопросом я пошёл к Димениусу. Старик сидел в своей каюте, листал свою большую книгу и что-то бормотал. Увидев меня, он оживился:

— А, Александр! Ну, как я уже говорил это фамильяр.

Феник, услышав его голос, высунул морду из-за моей куртки. Димениус прищурился, подался вперёд и долго его разглядывал.

— Хм, — сказал он наконец. — Фамильяр. Точно.

— И что это значит? — спросил я, садясь на край койки.

— Это значит, что у тебя теперь есть помощник. Не зверёк, не питомец, а именно помощник.

— И что он умеет?

— По-разному. У всех по-своему. Но главное, что он умеет, — чувствовать тебя. Твою магию. Твои намерения. Твоё состояние.

Я посмотрел на Феника. Тот смотрел на меня, как будто подтверждал слова старика.

— Фамильяры, — продолжал Димениус, — это проводники. Они помогают магу собирать силу, успокаиваться, не теряться в потоках. Некоторые умеют находить источник магии. Некоторые — предупреждать об опасности. Некоторые просто сидят на плече и не дают сойти с ума.

— И мой? — спросил я.

— Твой, судя по всему, будет тебя охранять, — Димениус улыбнулся. — Ты же видел, как он на вас шипел. Он уже тогда тебя выбрал. Просто проверял, кто пришёл.

— А почему именно я?

— Потому что у тебя две стихии и бытовая магия. Такие, как ты, для фамильяров — редкость. Они это чувствуют.

Феник зевнул, потянулся и перебрался ко мне на колени. Димениус проводил его взглядом.

— Береги его. Он тебе ещё пригодится.

— А что он ест? — спросил я.

— Фамильяры в основном питаются магией, — сказал Димениус. — Твоей магией. Поэтому он и держится рядом. Это его подпитка. Но и обычную еду тоже может есть. Просто смотри, что он сам попросит.

— А как он попросит?

— Увидишь. Они умеют.

Я кивнул. Разберусь.

Потом мы снова занимались. Димениус показал, как дышать, когда творишь заклинание. Как не тратить лишнюю силу. Как держать образ в голове, чтобы он не рассыпался. Я повторял. Получалось через раз. Феник сидел рядом и смотрел. Иногда он подходил и клал лапу мне на руку, когда я начинал сбиваться. И, как ни странно, это помогало. Как будто он заземлял меня. Не давал улететь в лишние мысли.

— Вот видишь, — говорил Димениус. — Он уже помогает.

Дни шли. Я занимался, работал на палубе. Феник всё время был рядом. Он спал у меня на плече, сидел на коленях, когда я читал, и бегал за мной по палубе, если я куда-то шёл. Команда привыкла к нему. Даже Том Крышка, который поначалу ворчал, что «эта зверушка сожрёт все припасы», подкармливал его кусочками сушёной рыбы. Но, как оказалось, Феник рыбу ел не всегда. Чаще он просто сидел рядом со мной, прижавшись боком, и я чувствовал, как он тянет из меня магию. Не много, чуть-чуть. Как будто пьёт из маленького ручья. И от этого мне не становилось хуже. Наоборот, я словно учился держать силу ровнее, не давать ей разбрызгиваться.

Когда Феник хотел есть, он не мяукал и не скулил. Он подходил, садился напротив и смотрел. Просто смотрел. И я уже знал: пора добывать еду. Сначала я не понимал, чего он хочет. Приносил рыбу — он отворачивался. Приносил хлеб — он фыркал. Потом однажды он подошёл к бочке с сушёным мясом и сел рядом. Так я понял: сегодня он хочет мясо. И с тех пор он всегда сам показывал, что ему нужно. Подходил к бочке, к мешку, к корзинке. И ждал.

— Умный, — сказал как-то Клим. — Прямо как кошка.

— Лучше, — ответил я.

Феник, кажется, согласился.

А потом капитан объявил, что мы заходим в Порт-Руно.

— Пополним запасы, — сказал он. — И постараемся узнать что-нибудь о спящем ките. Возможно, местные что-то слышали.

Я впервые должен был сойти на берег в этом мире. Если не считать острова, конечно. Но остров — это не город. А город — это люди, улицы, запахи, жизнь.

Димениус позвал меня перед высадкой.

— Держи, — он сунул мне небольшой мешочек. — Это деньги. Купишь мне кое-что. Список я написал. А остальное — твоё. Можешь потратить на себя.

Я развязал мешочек. Внутри были монеты. Медные, серебряные, тусклые от времени. Я убрал их в карман.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Только не потеряй.

Он сунул мне в руку свёрнутый клочок бумаги. Я развернул. Там корявым почерком было написано: «соль, свечи, сушёные травы, чернила, бумага, новая тетрадь». Всё, что нужно старому магу.

— Сделаю, — пообещал я.

И мы сошли на берег.

Порт-Руно встретил нас шумом, криками чаек и запахом рыбы. Город был небольшой, но живой. Вдоль пристани тянулись лавки, таверны, склады. Где-то стучали молотки, где-то перекликались грузчики. Я шёл по мостовой, Феник сидел у меня на плече и вертел головой, разглядывая всё вокруг.

Сначала я просто гулял. Деньги, которые дал Димениус, лежали в кармане, но я не спешил их тратить. Я не знал местных цен, не знал, сколько стоят соль, свечи или травы. Поэтому я ходил по рынку, слушал, как торгуются другие, приценивался, запоминал, какие монеты за что отдают. Феник тоже вертел головой, как будто слушал вместе со мной.

Постепенно картина складывалась. Медные монеты — это мелочь, на них можно купить хлеб или пару свечей. Серебро — уже серьёзнее. За серебряную монету можно было взять целую корзину рыбы или хороший кусок ткани. Я заметил, что цены в порту выше, чем на окраине, но зато здесь был выбор. И ещё я заметил, что торговцы, завидев чужака, сразу задирали цену. Поэтому я не спешил.

Потом, когда я уже примерно понимал, что почём, начал покупать. Соль я купил быстро. Свечи — тоже. С травами пришлось повозиться: торговец, усатый старик с хитрыми глазами, всё время пытался подсунуть мне не те пучки, а Феник на него шипел. В итоге я выбрал сам, по запаху, как учил Димениус. Чернила и бумага нашлись в лавке писаря. А тетрадь я взял в той же лавке, но уже не простую, а с плотной обложкой, которая не размокает от воды.

Когда все покупки были сделаны, я вышел на небольшую площадь. Там было людно. Моряки, торговки, местные жители. Я постоял, посмотрел и решил, что пора возвращаться. Но тут Феник вдруг завозился у меня на плече и тихо зарычал.

— Ты чего? — спросил я.

Он смотрел в сторону узкого переулка. Там было темно, и оттуда тянуло холодом. Не настоящим, а каким-то магическим. Я это чувствовал. В груди, под рёбрами, снова загудело.

— Не сейчас, — тихо сказал я, гладя Феника. — Сначала вернёмся. А потом посмотрим.

Феник нехотя успокоился, но до самой шхуны сидел напряжённый, и уши его были подняты, как две маленькие антенны.

На шхуне я отдал Димениусу покупки. Он обрадовался, особенно тетради.

— Хорошая, — сказал он, вертя её в руках. — Надо же, не промокнет. Спасибо.

— А сдачу? — спросил я.

— Оставь себе. Иди, отдохни. Завтра у нас будет время. Город посмотришь.

Я кивнул и пошёл к себе. Феник уже спал, свернувшись у меня на плече. Я положил его на койку, сел рядом и стал думать.

Переулок, холод, гул в груди. В этом городе что-то было. Что-то, связанное с магией.

Ночью я почти не спал. Ворочался, прислушивался к тому, как скрипит шхуна, как дышит море за бортом. Феник спал рядом, свернувшись в тёплый комок, и иногда вздрагивал во сне. А я всё думал о том переулке. О том, как от него тянуло холодом. И о том, как загудел резерв, стоило нам пройти мимо.

Утром я поднялся рано. Умылся, натянул сапоги, посмотрел на Феника. Тот уже сидел на койке и смотрел на меня, как будто ждал, когда я наконец соберусь.

— Пойдёшь со мной? — спросил я.

Феник фыркнул, спрыгнул на палубу и встал у двери. Всё ясно.

Я предупредил Клима, что иду в город, и пошёл к трапу. На берегу было тихо: утро только начиналось, и порт ещё не проснулся до конца. Где-то перекликались ранние торговки, где-то стучали ставни. Я шёл по мостовой, стараясь запомнить дорогу.

Переулок, который вчера привлёк внимание Феника, находился недалеко от площади. Я нашёл его без труда. Узкий, тёмный, зажатый между двумя старыми домами. Из него пахло сыростью и чем-то сладковатым, как от старых трав. Я постоял у входа, прислушался. Тихо. Только где-то в глубине капала вода.

Феник напрягся, прижал уши и тихо зарычал.

— Чувствуешь? — тихо спросил я.

Он посмотрел на меня, потом в темноту переулка и сделал шаг вперёд.

Мы пошли. Мостовая под ногами была скользкая, стены домов — сырые, в трещинах. Чем дальше мы заходили, тем сильнее я чувствовал тот самый холод. Он шёл не от ветра. Он шёл откуда-то изнутри, из самой земли. И под рёбрами снова загудело.

— Здесь есть магия, — тихо сказал я. — Старая.

Феник, не оборачиваясь, шёл вперёд. Переулок свернул, потом ещё раз, и вдруг вывел нас в небольшой тупик. Там, между домами, стоял старый колодец. Каменный, поросший мхом, с полуразрушенным срубом. Вода в нём была тёмная, почти чёрная, и от неё поднимался еле заметный пар.

Я подошёл. Феник сел у колодца и посмотрел на меня.

— Там что-то есть, — сказал я.

Я наклонился. Вода не отражала небо. Она была как зеркало, но не для света, а для чего-то другого. Я смотрел в неё и вдруг увидел не своё отражение, а какое-то место. Скалы. Море. И три сестры, которые остались за нашей кормой.

Я отшатнулся.

— Что это? — пробормотал я.

Феник заворчал, подошёл к краю колодца и положил лапу на камень. И в этот момент вода пошла кругами. По ней, как по экрану, поплыли образы. Я снова наклонился. Теперь я видел остров. Храм. Алтарь. И на алтаре — тот самый камень со спиралью. А рядом с камнем лежал ещё один лист. Он был не такой, как прежние. На нём была нарисована луна. И под ней — силуэт кита. А внизу — ещё одна строчка.

Я не успел прочитать. Вода дрогнула, образы рассыпались, и колодец снова стал просто колодцем.

— Это подсказка, — сказал я. — Он оставил ещё одну подсказку. Но как её достать?

Феник посмотрел на меня, потом на колодец, потом снова на меня. И тут я понял. Вода. Я же маг воды.

Я вытянул руку над колодцем и закрыл глаза. Прислушался. Вода внизу была не простая. Она была как хранитель. Она помнила. И если её вежливо попросить, она может отдать то, что хранит.

— Покажи ещё раз, — тихо сказал я. — Пожалуйста.

Я представил, как вода поднимается, как она отзывается. Под рёбрами потеплело. Я открыл глаза. Вода в колодце снова пошла кругами. Теперь я видел яснее. Лист на алтаре. Луна. Кит. И слова: «Когда луна встанет над спящим китом, его тень укажет путь. Иди за тенью до конца, и море откроет дверь».

Я запомнил. Потом образы исчезли, и вода успокоилась.

— Спасибо, — сказал я.

Вода не ответила. Но, кажется, услышала.

Мы с Феником выбрались из переулка. На площади уже было людно. Солнце поднялось, и город ожил. Я шёл к шхуне и думал.

«Когда луна встанет над спящим китом». Значит, нам нужна ночь. И полная луна. И риф, похожий на кита. А «тень укажет путь» — это, наверное, как с тремя сёстрами. Только теперь тень от луны, а не от солнца.

На шхуне я сразу пошёл к капитану. В каюте были госпожа Морроу и Эдвард. Они сидели за столом, склонившись над картой. Димениус был тут же, дремал в углу, но при моём появлении открыл глаза.

— Я нашёл кое-что, — сказал я.

Капитан поднял голову.

— Что?

— В городе есть старый колодец. В нём вода не простая. Она показала мне образы. Остров, храм, алтарь. И ещё один лист. Тот, кто оставил записи, спрятал ещё одну подсказку.

Госпожа Морроу встала.

— Что за подсказка?

— Там было написано: «Когда луна встанет над спящим китом, его тень укажет путь. Иди за тенью до конца, и море откроет дверь».

— Спящий кит, — тихо повторил Эдвард.

— Это риф, — сказал Димениус. — Я слышал о нём. Где-то к северу отсюда. В полнолуние он отбрасывает тень, как будто кит всплывает.

Капитан переглянулся с госпожой Морроу.

— Значит, нам нужен этот риф, — сказал он. — И полная луна.

— И ночь, — добавил я. — И смотреть надо с кормы.

— Как с Тремя сёстрами, — кивнул Эдвард. — Только теперь луна.

— Именно.

Капитан встал и подошёл к карте.

— Тогда готовимся. Выходим завтра. Сначала найдём риф. А там разберёмся.

Я стоял и смотрел, как они обсуждают. Внутри было странное чувство. Я снова оказался нужен. И снова моя магия, моя вода, привела нас к следующему шагу.

Феник сидел у меня на плече и, кажется, был доволен.

А впереди был риф. И полная луна. И новая загадка.

Утром следующего дня «Каштан» снялся с якоря. Порт-Руно остался за кормой: сначала — пристань с разноцветными флагами, потом — каменные дома, потом — только полоска берега, которая медленно таяла в дымке. Я стоял на палубе, смотрел на город и думал, что мы снова уходим в море. И снова — за загадкой.

Феник сидел у меня на плече. Ветер трепал его уши, но он не прятался. Наоборот, вытягивал морду вперёд, как будто нюхал направление. Я уже привык, что он всё время рядом. Теперь без него было бы пусто.

Димениус с утра был не в духе. Он вышел на палубу, долго смотрел на небо, потом зачем-то начал листать свою книгу вверх ногами и наконец заявил, что забыл, зачем вышел. Клим осторожно отвёл его в каюту, но старик по дороге вспомнил, что хотел показать мне новое упражнение. В итоге мы сидели в его каюте, и он пытался объяснить, как «держать заклинание в уме».

— Представь, что в твоей голове — чаша, — говорил Димениус. — И в ней вода. Ты должен держать её ровно. Если наклонишь — вода выльется. А вместе с ней — и заклинание.

Я закрывал глаза, представлял чашу. Получалось. Вода в моей голове была холодная, спокойная. Но иногда она начинала дрожать, и тогда образ рассыпался.

— Это потому что ты думаешь, — говорил Димениус. — А надо не думать. Надо просто держать.

— Как это?

— Не знаю. Но у меня когда-то получалось.

Он снова что-то забыл, начал искать очки, которые были у него на лбу. Я помог. Он поблагодарил, но через минуту опять забыл, что они у него на носу, и начал шарить по карманам. Феник смотрел на него с сочувствием. Я — с улыбкой.

Потом мы перешли к бытовой магии. Димениус хотел показать, как заставить перо само писать. Но вместо этого перо встало дыбом, чихнуло чернилами и разрисовало потолок. Потом он попробовал оживить тряпку, чтобы она сама вытирала стол. Тряпка ожила, но начала вытирать его лицо. Димениус чихал, отмахивался и наконец сдался.

— Не получается, — вздохнул он. — Никогда не получалось.

— Ничего, — сказал я. — Давайте я попробую.

Я взял тряпку, сосредоточился. Представил, как она скользит по столу, собирая пыль. Прошептал заклинание. Тряпка дёрнулась и медленно поползла по столу. Вытерла ровно, аккуратно, от одного края до другого.

— Вот! — обрадовался Димениус. — А я же говорил!

— Что вы говорили? — спросил я.

— Не помню.

Так и занимались. Я учился, он мешал и помогал одновременно. Но, честно говоря, именно так я и запоминал. Когда он путал, я понимал, как делать не надо. А когда у него что-то получалось, я видел, как надо.

Через два дня мы подошли к острову Кита. Он вырастал из воды, как спина огромного зверя. Каменный, тёмный, с горбом посередине. И чем ближе мы подходили, тем яснее было: это не просто риф. Это настоящий остров. С берегом, с камнями, с зеленью на вершине.

— Спящий кит, — тихо сказал капитан.

Мы подошли ближе. И тут я заметил, что на берегу, среди камней, мелькают какие-то фигуры. Низкие, коренастые. Они двигались быстро, перебегая от камня к камню.

— Там кто-то есть, — сказал Эдвард.

Капитан поднял подзорную трубу. Долго смотрел. Потом опустил.

— Гоблины, — сказал он. — Остров обитаем.

— Гоблины? — переспросил я.

— Они живут на таких островах. Охраняют. И не любят чужаков.

Феник прижал уши и тихо зарычал. Я погладил его.

— Может, они не тронут? — спросил я.

— Они уже нас заметили, — сказал капитан. — И, судя по всему, готовятся.

И правда. На берегу собирались фигуры. Они были низкорослые, с копьями и щитами. Я видел, как они что-то кричали друг другу и показывали на нас.

— Они не нападут на шхуну, — сказал капитан. — Но если мы высадимся, могут взять в плен.

— А если не высаживаться? — спросил Эдвард.

— Тогда мы не разгадаем загадку. Знак должен быть здесь.

Мы смотрели на берег. Гоблины не уходили. Они стояли, как маленькая армия, и ждали.

— Надо договариваться, — сказал я.

— С гоблинами? — Эдвард удивлённо поднял бровь.

— А что? Они же не звери. Им что-то нужно. Может, мы сможем предложить.

Капитан задумался.

— Может, и так. Но сначала они нас возьмут в плен. Таков их обычай.

— Пусть берут, — спокойно сказала госпожа Морроу. — А там разберёмся.

Я посмотрел на неё. Она была спокойна, как будто её не пугали ни гоблины, ни плен.

— Тогда высаживаемся, — сказал капитан. — И будем готовы.

Шлюпку спустили. Мы сели и пошли к берегу. Гоблины ждали. Когда шлюпка ткнулась в песок, они окружили нас. Низкие, с зелёной кожей, с острыми ушами и жёлтыми глазами. Копья смотрели нам в грудь.

— Мы пришли с миром, — сказал капитан, подняв руки.

Гоблины не ответили. Один из них, постарше, с костяным ожерельем, шагнул вперёд. Осмотрел нас, понюхал воздух. Потом что-то рявкнул, и нас повели вглубь острова.

— Похоже, мы в плену, — тихо сказал Эдвард.

— Пока да, — ответил я. — Но это только начало.

Феник сидел у меня на плече и не рычал. Он смотрел на гоблинов, и уши его были подняты. Кажется, он чувствовал, что бояться пока нечего.

Впереди была деревня. И разговор.

Нас вели через весь остров. Тропа петляла между камнями, поднималась вверх, и вскоре мы вышли к деревне. Это было небольшое поселение, прилепившееся к склону. Каменные хижины, кое-где крытые ветками, кое-где просто выдолбленные в скале. В центре горел костёр, вокруг него сидели старики и дети. При нашем появлении все замерли.

Гоблины были низкорослые, жилистые, с зеленоватой кожей и жёлтыми глазами. Одежда у них была простая, из грубой ткани и кож. У многих на шее висели костяные ожерелья. Они смотрели на нас без злобы, но настороженно. Как будто ждали, что мы сделаем что-то плохое.

Как только мы вошли в деревню, нас окружили. Гоблины действовали быстро, по-хозяйски: осмотрели нашу одежду, сумки, вытащили всё, что блестело. У капитана сняли с пояса пряжку, у госпожи Морроу забрали серебряный браслет, у Эдварда — перстень. У меня с плеча стащили заколку, которая держала плащ. Даже у Димениуса забрали латунные пуговицы, хотя он пытался объяснить, что они не золотые. Феник зашипел, но его не тронули. На него вообще никто не обратил внимания.

Нас остановили у большого камня в центре деревни. Тот, что с ожерельем, видимо, вождь, сел напротив и долго молчал, разглядывая каждого. Потом заговорил. Голос у него был низкий, гортанный.

— Вы пришли к Спящему киту, — сказал он на общем языке, хотя и с сильным акцентом. — Зачем?

— Мы ищем знак, — ответил капитан. — Нам нужно разгадать, куда идти дальше.

— Знак, — повторил вождь. — Все вы ищете знак. А что нам с того?

— Мы не враги, — сказала госпожа Морроу. — Мы не хотим воевать.

— Не хотите? — вождь усмехнулся. — А мы и не собираемся с вами договариваться. Вы пришли без спроса. Значит, будете сидеть, пока не решим, что с вами делать.

Гоблины зашумели, закивали. Я видел, что они настроены воинственно. Не злые, но упрямые. И тут из-за спин вышел старый гоблин. Он был ниже остальных, сгорбленный, с длинными бусами из костей. На лице у него была краска, а в руках — резной посох. Он шёл медленно, как будто ему тяжело, и все расступались перед ним.

Шаман остановился напротив меня. Точнее, напротив Феника, который сидел у меня на плече. Он долго смотрел на него, щурясь, как будто не верил своим глазам. Потом вдруг упал на колени.

— Маленький Хозяин, — прошептал он. — Маленький Хозяин пришёл.

Вождь замер. Гоблины начали перешёптываться.

— Что ты говоришь? — спросил вождь.

— Я вижу, — шаман поднял дрожащую руку и указал на Феника. — Это он. Тот, кто приходит перед большим ветром. Кто слышит землю. Мы думали, это только легенда.

Феник, как будто понимая, что его признали, сел ровно, поднял уши и посмотрел на шамана. Вид у него был такой, будто он всегда знал, что он — божество.

Шаман поднялся, подошёл ближе.

— Если с тобой Маленький Хозяин, — сказал он, глядя на меня, — значит, тебя послало море. Мы не будем вас трогать. Но нам нужна помощь.

— Какая? — спросил капитан.

— Наш ручей завалило камнепадом. Вода ушла. Если вы поможете, мы отпустим вас. И покажем то, что вы ищете.

Я посмотрел на Феника. Тот дёрнул ухом, как будто говорил: «Ну, чего ждёшь?»

— Покажи, где ручей, — сказал я.

Вождь поднялся и повёл меня вверх по склону. Остальные пошли с нами. Мы шли между камней, и чем выше поднимались, тем суше становилась земля. Наконец мы вышли к месту, где русло ручья было завалено грудой камней. Они лежали так, будто их сбросили сверху.

— Вот, — сказал вождь. — Камнепад. Вода не может пробиться.

Я осмотрел завал. Камни были большие, тяжёлые. Сдвинуть их вручную было бы долго. Но у меня была магия.

— Я попробую, — сказал я.

Я вытянул руку в сторону завала и закрыл глаза. Представил, как камни сдвигаются, как освобождают путь воде. Под рёбрами потеплело. Я сосредоточился на самом большом камне. Он дрогнул, потом медленно, как будто нехотя, сдвинулся в сторону. За ним — другой. И ещё один.

— Смотрите! — крикнул кто-то из гоблинов.

Из-под камней побежала вода. Сначала тонким ручейком, потом всё сильнее. Она зажурчала, наполняя русло, и вскоре ручей снова тёк, как раньше.

Гоблины зашумели, заговорили. Дети запрыгали. Вождь долго смотрел на воду, потом повернулся ко мне.

— Ты сильный, — сказал он. — И с тобой Маленький Хозяин. Мы покажем вам знак.

Он повёл нас вглубь острова. Сначала по тропе, потом по узкому проходу между скал. И наконец мы вышли к каменной стене. На ней был вырезан силуэт кита. И под ним — надпись.

— Это то, что вы ищете, — сказал вождь.

Я подошёл ближе. Надпись гласила:

«Когда луна встанет над спиной кита, тень укажет путь. Иди за тенью на север, и море откроет дверь».

— Север, — сказал капитан. — Значит, нам на север.

— Но сначала дождитесь ночи, — сказал вождь. — Увидите тень. И идите за ней.

Мы вернулись в деревню. Нас угостили едой, дали воды. Гоблины больше не смотрели волком. Они улыбались, показывали на меня пальцами, что-то говорили на своём языке. А на Феника смотрели с благоговением.

— Похоже, ты теперь важная птица, — тихо сказал я ему.

Феник зевнул. Ему было всё равно.

Ночью луна взошла над островом. Мы поднялись к каменной стене, и тень от силуэта кита легла на землю. Она была длинная, как стрела, и указывала на север.

— Вот он, путь, — тихо сказала госпожа Морроу.

Мы стояли и смотрели на тень. Впереди было море. И новая дорога.

А впереди нас, возможно, ждали новые испытания.

Мы уходили от острова Спящего кита на рассвете. Гоблины высыпали на берег провожать. Они махали руками, что-то кричали. Шаман стоял впереди и смотрел на нас, пока мы не стали маленькой точкой на горизонте. Феник сидел у меня на плече.

Море встретило нас спокойно. Ветер был ровный, паруса наполнены, и «Каштан» шёл ходко. Я стоял на баке и смотрел, как вода расходится от носа. Димениус опять пытался учить меня чувствовать воду, но отвлекался на чаек. Эдвард тренировался с ножом. Госпожа Морроу сидела на юте и смотрела вперёд.

— Далеко ещё, — сказал капитан, подойдя ко мне. — Дня три, если ветер не стихнет.

— А если стихнет?

— Тогда больше.

Он помолчал, глядя на горизонт. Впереди было чистое море, и ничто не предвещало беды.

На следующий день я увидел парус.

Он появился на рассвете, далеко по левому борту. Сначала — просто точка, потом — силуэт. Я поднялся на ванты, чтобы разглядеть. Это была шхуна. Быстрая, с узким корпусом и тёмными парусами. Она шла почти параллельным курсом.

— Капитан! — крикнул я, спускаясь. — Судно!

Капитан уже и сам смотрел в подзорную трубу. Лицо у него было мрачное.

— Кто это? — спросил Эдвард.

— Не знаю. Но идут они туда же, куда и мы.

— Может, просто купцы?

— С такими парусами? Нет. Это охотники.

Мы наблюдали за ними весь день. Шхуна не приближалась и не отставала. Она шла рядом, как тень. Ночью мы не зажигали огней. Они, кажется, тоже.

Утром они подошли ближе. Теперь я видел их команду. Люди в тёмных плащах, с оружием. На корме стоял высокий человек и смотрел на нас. Рядом с ним — кто-то в капюшоне. Я не видел лиц, но чувствовал: это не просто моряки.

— Что будем делать? — спросил Эдвард.

Капитан долго смотрел на чужую шхуну, потом сказал:

— Уйдём. Но не сразу. Сначала собьём их с толку.

— Как?

— Пойдём в другую сторону. Пусть идут за нами. А потом потеряемся.

— Где?

— В тумане. Тут к северу есть полоса туманов. Если успеть до ночи, уйдём.

Мы поменяли курс. Чужая шхуна, как и ожидалось, пошла за нами. Они повторяли каждый наш манёвр, как приклеенные. Димениус вышел на палубу, посмотрел на них и сказал:

— С ними маг. Он чувствует нас. Но я могу сбить его.

— Как? — спросил я.

— Туман. Я помогу. Немного. Только напомни, как это делается.

— Вы не помните?

— Помню, но не всё. Ты будешь рядом. Вместе справимся.

К вечеру море начало затягивать дымкой. Сначала лёгкой, как пар. Потом гуще. Чужая шхуна стала теряться в белой пелене. Мы шли вперёд, в самую гущу. Ветер стих, и паруса обвисли.

— Пора, — сказал капитан.

Мы с Димениусом встали на корме. Он закрыл глаза, начал шептать. Я повторял за ним, помогая держать образ. Туман сгущался, окутывал шхуну, как вата. Я слышал, как где-то позади кричат на чужой шхуне. Они нас потеряли.

— Теперь тихо, — сказал капитан. — Уходим.

Мы развернулись и медленно, без огней, пошли обратным курсом. Туман держался ещё долго, но мы уже были далеко.

Когда рассвело, море было чистым. Ни паруса, ни криков. Только вода и небо.

— Ушли, — выдохнул Эдвард.

— Пока да, — сказал капитан. — Но расслабляться рано. Они будут искать.

Я стоял у борта и смотрел на пустой горизонт. В груди было спокойно. Мы ушли от погони. Но впереди снова был путь. И загадка.

После того как мы ушли от преследователей, море снова стало пустым. Ни паруса, ни чужого взгляда за кормой. Только вода, небо и ветер. Но расслабляться не получалось. Капитан то и дело поднимал подзорную трубу, а матросы стали тише, чем обычно. Все понимали: погоня может вернуться.

Мы снова легли на прежний курс. На север. И с каждым днём становилось холоднее. Ветер из свежего превратился в резкий, колючий. Вода потемнела, стала почти чёрной. По утрам на палубе лежал иней, а изо рта шёл пар. Я кутался в плащ, но это мало помогало. Феник забирался ко мне под куртку и грелся, высунув только уши.

— Север, — сказал как-то Клим, поёжившись. — Не люблю север. Там даже чайки злые.

— А где они добрые? — спросил я.

— Нигде. Но на севере особенно.

Димениус, наоборот, оживился. Холод ему, кажется, нравился. Он ходил по палубе, подставляя лицо ветру, и бормотал, что «на севере воздух чище и магия слышнее». Феник смотрел на него, как на сумасшедшего. Я, впрочем, тоже.

Вечером мы собрались в каюте капитана. Госпожа Морроу достала судовой журнал. Мы снова склонились над записями.

— После кита что? — спросил Эдвард.

— В журнале написано: «Иди за тенью на север, и море откроет дверь», — прочитала госпожа Морроу. — Мы идём на север. Но что за дверь?

— Может, пролив? — предположил капитан.

— Или место, где море замерзает, — сказал Димениус.

Все посмотрели на него.

— На севере, — продолжал он, — есть места, где море покрывается льдом. И если идти долго, можно найти проход. Как дверь. Вода раздвигается, и корабль входит в тишину.

— Ты был там? — спросил я.

— Не помню. Но что-то такое чувствую.

Мы замолчали. Дверь в тишину. Звучало красиво, но тревожно.

Прошло ещё два дня. Ветер усиливался, волны стали выше. «Каштан» скрипел, как старый сундук. Однажды ночью я вышел на палубу и увидел, что море впереди светится. Тускло, как будто под водой зажгли фонарь. Я позвал капитана.

— Это северное сияние, — сказал он. — Отражается в воде.

— Или магия, — тихо добавил Димениус, который тоже вышел.

Я смотрел на светящуюся воду. Она переливалась, как жидкое серебро. И вдруг впереди я заметил тёмные глыбы. Они медленно плыли, как огромные звери, и от них тянуло холодом.

— Айсберги, — сказал капитан. — Дальше на север — лёд.

— И дверь, — добавил Димениус. — Она где-то там.

Мы подошли ближе. Льды становились всё плотнее. Они смыкались, как белые ворота, и шхуна не могла идти дальше. Деревянный борт против такого льда — не боец.

— Надо что-то делать, — сказал капитан.

— Я попробую, — сказал я.

Я встал на носу, вытянул руку и закрыл глаза. Вода. Лёд. Это всё — одно. Просто вода, которая заснула. Я это чувствовал. И я мог её разбудить.

Я представил, как лёд перед кораблём начинает таять. Как он трескается, как расходится в стороны. Под рёбрами потеплело, потом стало жарко. Я шептал заклинание, и лёд впереди начал меняться. Сначала по нему побежали трещины, потом откололись первые куски. Они поплыли в стороны, как будто кто-то раздвигал их невидимыми руками.

— Получается, — тихо сказал Димениус. — Держи.

Я держал. Лёд таял, ломался, расходился. «Каштан» медленно продвигался вперёд. Я слышал, как за бортом шуршат льдины, как вода плещет о борта. В висках стучало, но я не останавливался.

Через час мы вышли в чистую воду. Я выдохнул и опустил руки. Феник ткнулся носом мне в шею, как будто проверял, жив ли я.

— Ты как? — спросил Эдвард.

— Нормально, — ответил я. — Только есть хочу.

И тут мы увидели. Впереди, в светящейся дымке, что-то было. Не остров. Не скала. А как будто ледяное поле, над которым стояло сияние. И в центре этого поля, как маяк, горела точка.

— Это дверь, — тихо сказал Димениус. — Мы пришли.

Я смотрел вперёд. Вода была спокойная, а свет над льдом — ровный, как дыхание.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь подходим, — сказал капитан. — И смотрим.

Мы двинулись к ледяному полю. Шхуна шла медленно, как будто боялась потревожить эту тишину.

Мы шли на север уже пятый день. Холод стал таким, что даже внутри каюты дышалось с трудом. Я натягивал на себя всё, что было: рубаху, куртку, плащ, а сверху ещё кусок парусины, который мне выдал Клим. Феник вообще не вылезал из-под куртки. Только уши иногда показывались, когда он прислушивался.

Море было чёрное, как чернила. Небо — низкое, серое. Ветер дул ровно, но казалось, что он невидимыми иглами впивается в лицо. Лёд вокруг шуршал, как живой. Иногда где-то впереди с треском переворачивалась льдина, и все вздрагивали.

— Северное сияние, — сказал как-то вечером Димениус, глядя в небо.

Я поднял голову. Над горизонтом разливался свет. Зелёный, с переливами, как будто кто-то медленно водил по небу невидимой кистью. Он то вспыхивал, то угасал, и от этого казалось, что небо дышит.

— Красиво, — сказал я.

— И опасно, — добавил Димениус.

— Почему?

— Когда сияние такое яркое, жди шторма. Только не простого. Магического.

Я посмотрел на него. Старик был серьёзен. Это пугало больше, чем холод.

Шторм начался ночью.

Сначала просто усилился ветер. Потом небо затянуло, и сияние исчезло. А потом море взбесилось. Волны поднимались, как стены, и били в борт. «Каштан» скрипел так, что, казалось, вот-вот развалится. Мы все были на палубе. Матросы тянули снасти, капитан орал, стараясь перекричать ветер.

— Держи курс! — кричал он. — Не давай ей повернуть бортом!

Старпом вцепился в штурвал. Я держался за леер и пытался понять, чем помочь.

— Александр! — крикнул Димениус. — Это не просто шторм! Это магия! Ты должен успокоить воду!

— Как?!

— Так же, как с льдом! Проси её! Но осторожно!

Я встал у борта, вцепился в леер и закрыл глаза. Вода была злая. Нет, не злая. Она была как перепуганный зверь, который мечется и не может успокоиться. Я попытался её услышать, но в ушах стоял только рёв.

— Тихо, — прошептал я. — Тихо. Я слышу тебя.

Волна ударила в борт, и меня обдало ледяными брызгами. Я не отступил. Представил, как вода затихает, как волны становятся ниже, как ветер отпускает их.

— Тихо, — повторял я. — Мы не враги.

Где-то в глубине что-то дрогнуло. Я почувствовал, как вода на мгновение замерла, как будто прислушалась. И тогда я ударил по ней своей силой. Не со злостью, а спокойно. Так, как гладят испуганного зверя.

Волны начали успокаиваться. Ветер ещё рвал снасти, но море уже не бросалось на нас. Я стоял, держал образ и шептал. Минута, другая. И вдруг всё стихло.

Я открыл глаза. Море было ровное, как стол. Небо — чистое, и над нами снова разливалось северное сияние. Тихое, спокойное.

— Получилось, — выдохнул Димениус.

Капитан посмотрел на меня, кивнул. Матросы молчали. Кто-то вытер лицо, кто-то перекрестился.

— Ты спас корабль, — сказал Эдвард.

— Не я, — ответил я. — Вода. Она просто испугалась.

Я сел на палубу, привалился к мачте. Ноги не держали. Руки дрожали. Феник вылез из-под куртки и заботливо лизнул меня в щёку.

— Он совсем вымотался, — сказал Димениус. — Его нужно срочно накормить и согреть.

Капитан кивнул.

— В каюту его. И скажи Тому, чтобы дал двойную порцию. Нет, тройную.

Меня подхватили под руки и отвели в кубрик. Том Крышка, который обычно ворчал, сам принёс миску с горячей похлёбкой, кусок хлеба и кружку горячего отвара. Я ел, как будто не ел неделю. Феник сидел рядом и ждал, когда ему перепадёт.

После еды стало легче. Тепло разлилось по телу, и я почувствовал, как силы возвращаются. Капитан зашёл в кубрик, осмотрел меня.

— Ты как? — спросил он.

— Уже лучше.

— Это хорошо. — Он помолчал, потом сунул руку в карман и достал небольшой нож. Хороший, с резной костяной рукояткой. — Держи. Заслужил.

Я взял нож. Он был лёгкий, удобный.

— Спасибо.

— Не за что. Ты спас корабль. Это меньшее, что я могу сделать.

Позже подошла госпожа Морроу. Она протянула мне тёплый шарф.

— Возьми. Север не прощает. Согреет.

Я хотел отказаться, но она покачала головой.

— Это благодарность. Не спорь.

Эдвард отдал мне свои запасные перчатки. Они были немного велики, но тёплые. Димениус, порывшись в своих вещах, достал амулет — маленькую серебряную каплю на шнурке.

— Носи. Вода тебя будет лучше слышать.

Я принял подарки. Феник обнюхал каждый и, кажется, одобрил.

Вечером я вышел на палубу. Ночь была тихая. Сияние снова разливалось по небу, но уже не пугало. Я стоял, смотрел и чувствовал, что теперь я не просто юнга. Я — часть команды. И, кажется, мне здесь рады.

Впереди был лёд. И дверь. И новая загадка.

Но теперь у меня был нож, шарф, перчатки и амулет. И Феник, который спал у меня на плече.

Утром мы двинулись дальше. Море было спокойное, как будто и не было ночного шторма. Лёд вокруг стоял белый, чистый, и в нём отражалось небо. «Каштан» шёл осторожно, словно ступал по тонкому льду.

Капитан приказал держаться ближе к большой льдине, которая тянулась вдоль курса. Она была как дорога, по которой нас вело невидимой рукой. Я стоял на носу, смотрел вперёд и чувствовал: мы подходим.

— Дверь, — сказал вдруг Димениус.

— Где?

— Вон. Видишь, между теми двумя айсбергами вода темнее?

Я пригляделся. Два огромных айсберга, как ворота, стояли по курсу. Между ними была полоса чистой воды. И она казалась не просто тёмной — она казалась глубокой, как будто под ней не было дна.

— Проход, — тихо сказал капитан.

Мы подошли ближе. Айсберги были не голубые, как я видел раньше, а почти прозрачные, с тёмными прожилками внутри. Они возвышались над водой, как башни. И между ними было тихо.

— Слишком тихо, — сказал Эдвард.

— Это место не любит шума, — ответил Димениус.

Капитан приказал убрать паруса. Мы пошли медленно, на одних течениях. Я встал у борта и смотрел в воду. Она была чёрная, но чистая. В глубине что-то мелькало. Не рыба. Скорее, свет.

— Александр, — позвал Димениус. — Ты должен вести.

— Я?

— Ты маг воды. Ты чувствуешь её. Веди.

Я сглотнул и встал на носу. Закрыл глаза. Вода была холодная, но спокойная. Я слышал её, как собственное дыхание. И она слышала меня.

— Прямо, — сказал я, не открывая глаз. — Ещё прямо. Теперь чуть левее.

Капитан повторял мои слова рулевому. Шхуна слушалась. Лёд расступался.

— Теперь правее. Здесь течение.

Мы шли через проход, как через длинный коридор. Айсберги смыкались всё ближе, но не задевали. Я чувствовал, как вода ведёт нас, как подсказывает. И я просто повторял то, что слышал.

— Стоп, — сказал я наконец.

Шхуна замерла. Мы вышли из прохода.

Впереди было открытое море. Но не такое, как раньше. Оно было светлое, почти белое, как будто под ним лежал лёд, который светился изнутри. И над ним — тихое северное сияние.

— Мы прошли, — выдохнул Эдвард.

— Прошли, — подтвердил капитан. — Но куда?

Я огляделся. Впереди, на горизонте, что-то темнело. Не остров. Скорее, ледяное поле, над которым поднимался пар.

— Это Око бурь? — тихо спросила госпожа Морроу.

— Нет, — ответил Димениус. — Это вход.

— Вход куда?

— Туда, где небо спит.

Мы двинулись к ледяному полю. Чем ближе подходили, тем теплее становился воздух. Это было странно: вокруг лёд, а дышится легко, как весной. Феник высунул нос из-под куртки и принюхался.

— Здесь магия, — сказал я.

— Здесь её много, — подтвердил Димениус. — Это место силы.

Шхуна подошла к краю ледяного поля. Оно было ровное, как замёрзшее озеро. И в центре его, прямо во льду, зиял провал. Круглый, как колодец. Из него поднимался пар, и в нём мелькал свет.

— Вот оно, — тихо сказал капитан. — Дверь.

Мы спустили шлюпку. Вода в провале была тёплая. Я опустил в неё руку и почувствовал, как по пальцам пробежало тепло.

— Это вода, — сказал я. — Только глубокая. Очень.

— И тёплая, — добавил Эдвард.

— Это путь, — сказал Димениус. — Дальше мы не пройдём на шхуне.

— А как? — спросил я.

— Не знаю. Но сначала надо понять, что там, внизу.

Я посмотрел в провал. Свет внизу пульсировал, как сердце. И я вдруг понял, что уже видел это. В колодце, в Порту-Руно. Только там был образ, а здесь — настоящее.

— Надо погружаться, — сказал я.

— С ума сошёл? — Эдвард посмотрел на меня как на безумца.

— Я маг воды. Я смогу.

— Но мы не сможем, — сказала госпожа Морроу.

— Поэтому пойду только я. И Феник.

Феник навострил уши, как будто соглашался.

— А если не вернёшься? — спросил капитан.

— Вернусь. Вода меня слышит.

Я сбросил плащ, сапоги. Остался в рубахе и штанах. Феник перебрался мне на плечо.

— Держи, — Димениус протянул мне амулет-каплю. — Он поможет дышать. Но не долго.

Я надел амулет. Сделал шаг к провалу. Вода была тёплая, как летнее море.

— Ждите, — сказал я.

Активировал амулет. И шагнул в провал.

Вода сомкнулась надо мной, тёплая и тихая. Я открыл глаза. Внизу, в глубине, светилось что-то большое. Как будто под водой горел костёр.

Я поплыл вниз.

Вода сомкнулась над головой, тёплая, как летнее море. Я открыл глаза. Внизу, в глубине, что-то светилось. Мягко, как будто под водой горел костёр. Я поплыл вниз. Феник сидел у меня на плече, вцепившись лапками, и, кажется, не боялся. Только уши стояли торчком.

Амулет, что дал Димениус, согревал грудь. Дышалось легко, как будто у меня были жабры. Я не знал, как это работает, но пока всё шло.

Свет приближался. Вода вокруг становилась прозрачнее, и вскоре я увидел дно. Оно было не каменное, а ледяное, гладкое, как зеркало. И на нём, среди тишины, лежал человек.

На груди у него светился амулет. Ровный тёплый свет шёл от него, как от маленького фонаря, и не пускал воду.

Я замер. Феник зашевелился. Человек не двигался. Он лежал с закрытыми глазами, и грудь его медленно поднималась. Он спал.

Я подплыл ближе. Амулет был тёплый. Я коснулся его. Он дрогнул, но свет не погас.

— Он живой, — прошептал я.

Феник понюхал амулет.

Я понял: это сохранение читал про такие в книге учителя. Наверное, он не успел всплыть и активировал амулет. Теперь его нужно вытащить.

Я обхватил человека и поплыл к проруби. Феник держался за моё плечо.

Мы поднялись. Я вынырнул, хватая ртом воздух. Сверху уже тянулись руки. Мужчину вытащили, потом меня.

— Он жив? — крикнула госпожа Морроу.

— Жив, — ответил я, лёжа на льду. — Только спит.

Мужчина лежал на палубе. Амулет на его груди начал гаснуть. Он вздрогнул, закашлялся, открыл глаза. Госпожа Морроу опустилась рядом, взяла его за руку.

— Это он, — сказала она. — Это мой муж. Генри.

Капитан подошёл, посмотрел. Потом опустился на колено.

— Ну, здравствуй, друг. Долго же ты спал.

Генри открыл глаза. Посмотрел на него, потом на жену.

— Я знал, что вы придёте, — прошептал он. — Знал.

Я сидел на льду, меня кутали в сухое. Феник слизывал с меня воду. А я смотрел на них и думал: значит, мы шли не зря.

Генри поднялся не сразу. Сначала он долго сидел, приходил в себя, пил горячий отвар, который ему сунул Том Крышка. Потом его переодели в сухое, усадили в каюте, и только тогда он начал говорить.

— Я думал, что не дождусь, — сказал он. — Вода была тихая, но я слышал, как вы идёте. Как лёд трещит. Как магия поёт.

— Это ты её слышал? — спросил я. — Или мы?

— Все слышали. Но не все поняли.

Он посмотрел на меня.

— Ты вытащил меня. Спасибо.

— Да ладно, — смутился я.

— Нет, правда. Если бы не ты, я бы ещё долго лежал.

Он обвёл взглядом каюту, остановился на капитане.

— А вы, значит, всё-таки пришли за мной.

— Конечно, — сказал капитан. — Мы же друзья.

— Друзья, — повторил Генри. — Это хорошо.

Госпожа Морроу сидела рядом, не выпуская его руку. Эдвард стоял у двери, смотрел на отца и молчал. Видно было, что он не знает, что сказать. Я его понимал.

— Я многое пропустил, — сказал Генри. — Но сейчас не время для разговоров. Нам надо уходить.

— Куда? — спросил капитан.

— К моему кораблю. Я его спрятал. Там есть карта. И всё, что нужно, чтобы найти Сердце Шторма.

— Ты его не взял? — спросил я.

— Нет. Оно слишком опасно. Я только отметил, где оно. Но не трогал.

— И где же оно?

— Там, где море поёт.

Мы переглянулись. Поющее море. Та самая загадка, о которой все слышали, но никто не знал, где это.

— Сначала — корабль, — сказал Генри. — Потом — поющее море.

Капитан кивнул.

— Тогда не будем ждать. Где твой корабль?

— В бухте, за ледяным полем. Идти три дня, если повезёт.

— Проведём, — сказал я. — Я уже умею.

Генри усмехнулся.

— Ну, тогда вдвойне спасибо.

Мы подняли шлюпку, вернулись на «Каштан» и пошли на северо-восток. Лёд снова встал на пути, но теперь я был не один. Димениус подсказывал, как лучше направлять силу, а Генри просто стоял рядом и смотрел. И от этого было спокойнее.

Ночью я стоял на носу, разгоняя лёд, и думал о том, как странно всё повернулось. Ещё недавно я был юнгой, который драил палубу. А теперь веду корабль через северные льды. И от меня зависят жизни.

Феник сидел на плече и грел ухо. Наверное, он тоже всё понимал.

Впереди была бухта. И корабль. И, возможно, ответы.

Генри Морроу стоял на носу «Каштана» и смотрел вперёд. Ледяное поле осталось позади, но впереди было ещё много льда. Я стоял рядом, готовый в любой момент начать разгонять его. Димениус сидел на бухте каната и что-то бормотал себе под нос. Феник спал у меня на плече, но уши его время от времени вздрагивали, как будто он слушал море.

— Ты хорошо держишь воду, — сказал Генри, не оборачиваясь.

— Стараюсь, — ответил я.

— Это не старание. Это дар. Я таких, как ты, видел только раз. Давно.

— И что с тем человеком стало?

— Он ушёл в глубину. Слишком сильно захотел услышать то, что слышит вода.

Я промолчал. В этих словах было что-то тревожное.

— Поющее море, — продолжил Генри. — Оно зовёт. И не каждый, кто его слышит, может вернуться.

— Но вы вернулись.

— Я не дошёл. Остановился. Понял, что один не справлюсь.

— А почему вы вообще оказались под водой? — спросил я.

Генри долго молчал. Потом вздохнул.

— Команда, — сказал он. — Они взбунтовались. Когда поняли, что я не хочу делить сокровища. Вернее, не хочу отдавать их им. Они решили, что проще меня убрать. Я еле ушёл. Но не один.

— А кто был с вами?

— Старый друг. Мартин. Он остался верен. Я отправил его домой. Дал артефакт быстрого перемещения , но этот артефакт опасен если расстояние слишком большое. И дневник отдал. Тот самый, что потом попал к вам.

— Значит, Мартин и передал его, — сказал капитан.

— Да. Он единственный, кому я доверял. И он не подвёл.

— А где остальная команда? — спросил Эдвард.

Генри покачал головой.

— Не знаю. Они ушли вскоре после бунта. Может, попытались увести шлюпку. Может, остались на льду. Я их не видел с тех пор.

— Значит, они могли замёрзнуть, — тихо сказал капитан.

— Могли. Но это уже не моя забота.

Я промолчал. Но подумал, что, возможно, мы ещё увидим следы этой команды. Особенно когда найдём его шхуну.

К вечеру мы подошли к бухте. Она пряталась за ледяными скалами, как секрет. Вход был узкий, но Генри знал его. Мы прошли, и я увидел корабль.

Он стоял на якоре, целый, но покрытый инеем. Паруса были убраны, мачты — как ледяные колонны. Вокруг него плавали льдины, но сам корабль был в чистой воде. Как будто это место охраняло его.

— «Северный ветер», — тихо сказал Генри.

— Красивый, — отозвался я.

— Он был быстрее «Каштана». Но сейчас это не важно.

Мы подошли ближе. Генри первым перебрался на борт. Проверил, всё ли цело. Потом махнул рукой.

— Поднимайтесь.

Мы перебрались на «Северный ветер». Внутри было холодно, но сухо. Генри провёл нас в каюту. Там, в сундуке, под старыми картами, лежал свёрток.

— Вот, — сказал он, разворачивая.

Внутри была карта. Старая, пожелтевшая, но не тронутая водой. На ней была отмечена цепочка мест. Три сестры. Спящий кит. Око бурь. И в конце — точка, где море поёт.

— Сердце Шторма здесь, — сказал Генри. — Я не стал его брать. Но я знаю, где оно.

— И мы пойдём туда? — спросил Эдвард.

— Да. Но сначала нужно подготовиться.

— К чему?

— К тому, что поющее море — не просто место. Это испытание. И не каждый, кто его слышит, может пройти.

Я смотрел на карту. Поющее море. Точка в самом низу, у края. До неё было ещё далеко.

Генри выпрямился и обвёл каюту взглядом.

— А теперь пойдём. Я покажу вам кое-что.

Он вышел на палубу и направился к корме. Там, под палубными досками, был трюм. Мы спустились, и я замер. Вдоль бортов, до самого потолка, стояли сундуки. Тяжёлые, кованые, с медными замками. Их было много. Очень много.

— Это всё сокровища, — сказал Генри. — Товар, который я вёз. И не только.

Он подошёл к одному из сундуков, открыл. Внутри лежали монеты, слитки, какие-то камни. Генри захлопнул крышку и повернулся ко мне.

— Этот твой.

Я уставился на него.

— Что?

— Сундук. Забирай. За то, что вытащил меня. За то, что провёл корабль через лёд. За то, что не струсил.

— Я не за деньги это делал.

— Знаю. Поэтому и отдаю. — Он похлопал по крышке. — Он не лёгкий, но мы поможем дотащить. Юнга ты или маг, а своё добро должно быть.

Я смотрел на сундук. Он был небольшой, но, судя по весу, набит под завязку.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Это меньшее, что я могу дать.

Генри закрыл трюм и повернулся к капитану.

— Сначала Сердце. А потом всё остальное.

Капитан кивнул.

— Тогда идём.

«Каштан» снялся с якоря и вышел из бухты. Я растопил лед и «Северный ветер» шёл рядом. Впереди было поющее море. И артефакт.

А за спиной, где-то далеко, нас, возможно, уже искали.

Две шхуны шли рядом, как два старых друга. «Каштан» — чуть позади, «Северный ветер» — впереди. Мы держали строй, и казалось, что ничто не сможет нас разлучить. Но туман, который висел впереди, был густой, как стена. Он медленно поглощал нас, и вскоре мы уже не видели друг друга.

— Держись ближе! — крикнул Генри.

Капитан с «Каштана» что-то ответил, но ветер унёс слова. Я стоял на носу «Северного ветра» и вглядывался в белую пелену. Феник прижимался ко мне и тихо поскуливал. Он чувствовал то, что чувствовал я: впереди что-то было.

Мы вошли в туман. Он был не обычный. Пахло солью, но не морем. Пахло грозой. Вода вокруг потемнела, и я почувствовал, как она начинает просыпаться.

— Будет буря, — сказал Генри. — Я знаю.

— Небо темнеет.

И он не ошибся.

Буря налетела внезапно. Ветер ударил с такой силой, что «Северный ветер» накренился. Паруса застонали. Генри орал, раздавал команды. Матросы метались по палубе. Я вцепился в леер и пытался не упасть.

— Александр! — крикнул Генри. — Вода! Ты можешь её успокоить?

— Попробую!

Я встал, расставил ноги, закрыл глаза. Вода была злая, как тогда, в северном море. Но теперь она была сильнее. Я тянулся к ней, просил, но она не слышала. Или не хотела слышать.

— Не выходит! — крикнул я.

— Держись! — ответил Генри.

Волна ударила в борт. Меня швырнуло на палубу. Феник вцепился в меня когтями. Я пополз к мачте, ухватился за неё. Вокруг ревело, скрипело, билось.

— Где «Каштан»? — крикнул кто-то.

Я поднял голову. «Каштана» не было видно. Только туман, волны и ветер.

Мы потеряли друг друга.

Буря длилась всю ночь. Я не помню, как мы выстояли. Помню только, что Генри стоял у штурвала, а я держал мачту и шептал воде, чтобы она не забрала нас. Под утро ветер стих. Волны успокоились. Туман рассеялся.

— Живы, — выдохнул Генри.

— А «Каштан»? — спросил я.

— Не знаю.

Мы осмотрелись. Море было пустое. Ни паруса, ни мачты. Только вода и небо. И где-то вдалеке — тёмная полоса. Не то остров, не то грозовая туча.

— Будем искать, — сказал Генри. — Они не могли уйти далеко.

Мы пошли по ветру. Я стоял на носу и прислушивался к воде. Она была спокойная, но я чувствовал: где-то там, за горизонтом, есть ещё один корабль. Я его слышал.

— Правее, — сказал я. — Они правее.

— Ты уверен? — спросил Генри.

— Вода говорит.

Он кивнул.

Через несколько часов мы увидели «Каштан». Он шёл медленно, с порванным парусом, но живой. Капитан стоял у штурвала и махал рукой.

— Живы! — крикнул он.

— Живы! — ответил Генри.

Мы подошли ближе. Команда выглядела уставшей, но целой. Все были на местах. Даже Том Крышка, который, как выяснилось, всю бурю просидел в трюме, обнимая кастрюлю.

— Ну что, идём дальше? — спросил капитан.

—Идем. — ответил Генри.

И мы пошли.

Туман остался позади. Впереди была чистая вода. И, как сказал Генри, поющее море.

Мы шли осторожно. Я всё время прислушивался. Вода пела. Теперь это было ясно. Низкий, протяжный звук, как будто кто-то звал нас. Не словами, а чувством.

— Где-то здесь, — сказал Генри. — Артефакт.

— Где? — спросил я.

— Там, где песня чище.

Я закрыл глаза. Прислушался. Вода пела, но по-разному. Слева — тревожно. Справа — тихо. А впереди — ровно, как колыбельная.

— Прямо, — сказал я. — Идём прямо.

Мы пошли. Вода стала светлее. Как будто в глубине зажгли свет. А впереди, над водой, что-то висело.

Я пригляделся. Это был камень. Небольшой, тёмно-синий. Он висел в воздухе, прямо над водой, и вокруг него кружился ветер. Тихо, ровно, как дыхание.

— Это оно, — тихо сказал Генри.

— Сердце Шторма? — спросил Эдвард.

— Да.

Я смотрел на камень. Он пульсировал, как живой. И вода вокруг него пела. Тихо, ровно, без страха.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь ты, — сказал Генри. — Ты маг воды. Ты должен достать его.

Я сглотнул. Феник лизнул меня в щёку.

— Я справлюсь, — сказал я.

И шагнул к борту.

Вода была тёплая, как летом. Я вошёл в неё, и она приняла меня, как старого друга. Я поплыл к камню. Ветер кружил вокруг, но не мешал. Я протянул руку.

И взял его.

Камень был тёплый. Он запульсировал в ладони, как сердце. Я почувствовал, как сила разливается по телу. Не злая. Не чужая. А как будто я всегда её знал.

Я вынырнул. Меня вытащили на палубу. Камень лежал у меня в руке и светился.

— Вот он, — тихо сказала госпожа Морроу.

— Сердце Шторма, — прошептал Димениус. — Надо же. Я думал, это легенда.

— Нет, — сказал Генри. — Это правда.

Я протянул камень Генри.

— Держите. Это ваше.

Генри взял его. Камень перестал светиться. Теперь он был просто тёмно-синим, тёплым.

— Спасибо, — сказал Генри.

— Не за что, — ответил я.

Он сжал камень в ладони и посмотрел на него. Потом на жену. Потом на сына.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь всё.

— Теперь всё, — повторил капитан.

И мы повернули домой.

Домой мы возвращались быстро. Сердце Шторма, которое теперь лежало в каюте Генри, словно успокоило море. Ветер дул ровный, попутный, паруса были наполнены, и обе шхуны шли ходко, как будто их подгоняла невидимая рука.

— Артефакт работает, — сказал Генри, стоя на палубе «Северного ветра». — Пока он с нами, шторма нам не страшны.

— А если убрать? — спросил я.

— Тогда поплыли бы дольше. А так — идём, как по маслу.

Я смотрел на воду. Она была спокойная, ровная. Ни одной лишней волны. Даже чайки не кричали, а тихо сидели на реях, как будто тоже чувствовали перемену.

— Красиво, — сказал Эдвард.

— Да, — согласился я. — Только слишком тихо.

— Тишина — это хорошо. Мы и так натерпелись.

Я не спорил. Просто стоял и смотрел вперёд.

Через два дня мы подошли к острову Спящего кита. Где-то там, за скалами, была деревня гоблинов. И, как выяснилось, не только они.

— Смотрите, — тихо сказал я, показывая вперёд.

У входа в бухту, как сторожевой пёс, стояла та самая тёмная шхуна.

— Кто это? — спросил Эдвард.

— Конкуренты, — ответил я. — Они шли за нами ещё с самого начала. Преследовали нас, хотели найти артефакт первыми.

— И что они здесь делают?

— Думают, мы сюда вернёмся. Или ищут нас.

— А мы пройдём мимо?

— Тихо, без огней. Они нас не заметят.

Мы убрали паруса, и обе шхуны пошли медленно, крадучись, как ночные тени. Тёмная шхуна стояла на якоре. На палубе мелькали огни, слышались голоса. Они не смотрели в нашу сторону.

— Уходим, — прошептал Генри.

И мы ушли. Медленно, почти бесшумно. Только вода тихо шуршала под килем.

— Фух, — выдохнул Клим, когда остров остался позади.

— Повезло, — сказал Генри. — Они просто не знают, что мы уже нашли то, что искали.

Я посмотрел на тёмную шхуну. Она осталась за кормой, как злое воспоминание. И почему-то стало спокойно. Значит, всё правильно. Мы сделали то, что должны были. И теперь возвращаемся домой.

Дальше мы шли без приключений. Ветер не стихал, море не штормило. Артефакт, как обещал Генри, хранил нас. Даже когда небо хмурилось, волны оставались ровными.

На четвёртый день мы увидели порт.

Он показался утром, из лёгкой дымки. Сначала — полоска берега, потом — мачты, дома, причал. Родной порт.

— Ну вот и всё, — сказал Генри.

— Всё, — повторил я.

Люди на пристани зашумели, замахали руками. Кто-то побежал звать. Ещё бы: две шхуны, которые ушли в опасный путь, вернулись целыми.

Я стоял на палубе «Северного ветра» и смотрел на берег. Феник сидел на плече и нюхал воздух. Он уже знал, что такое дом. И, кажется, был рад.

— Вот мы и дома, — сказал я.

Феник зевнул.

Когда мы сошли на берег, все были уставшие, но довольные. Генри обнял жену. Эдвард хлопнул меня по плечу. Димениус, который, оказывается, всю дорогу был на «Каштане», спустился по трапу и сразу начал искать свои очки, которые висели у него на шее.

Капитан подошёл ко мне на причале.

— Ну что, юнга, — сказал он. — Теперь ты не просто юнга.

— А кто? — спросил я.

— Маг. И герой. И, возможно, будущий капитан.

Я усмехнулся.

— Не знаю насчёт капитана. Но маг — точно.

Он протянул руку. Я пожал.

— Спасибо, Александр.

— Это вам спасибо. Что взяли меня.

— Не жалеешь?

— Ни капли.

Я посмотрел на море. Оно было тихое, как будто тоже вернулось домой.

А впереди была новая жизнь. И, возможно, новые приключения.

Мы задержались в порту до вечера. Нужно было разгрузить кое-что, проверить снасти, отчитаться перед портовой стражей. Генри ушёл с женой и сыном. Они пошли к дому, который, как оказалось, у них был недалеко от порта. Димениус побрёл в город, сказав, что ему нужно купить ингредиенты. Феник бегал по причалу, обнюхивал бочки и мешки, как будто проверял, не привезли ли чего вкусного.

Я сидел на краю причала, свесив ноги, и смотрел на воду. Она была мутная, портовая, но всё равно живая. Я чувствовал её, как всегда. Теперь уже спокойно, без страха.

— Ну что, маг, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Это был капитан с «Каштана».

— Можно и так, — сказал я.

— Я вот что хотел сказать. — Он сел рядом. — Ты остаёшься на «Каштане»?

— А можно?

— Можно. Команда тебя уважает. И я не против.

— Тогда остаюсь.

— Вот и хорошо. А то юнга, который умеет успокаивать штормы, на дороге не валяется.

Я усмехнулся.

— Постараюсь не подвести.

— Не постарайся. Просто будь.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл.

Вечером я пошёл к Димениусу. Старик уже был на «Каштане», в своей каюте. Раскладывал травы и что-то бормотал.

— А, Александр, — обрадовался он. — Я как раз хотел тебе сказать.

— Что?

— Ты теперь не просто мой ученик. Ты — маг. И я могу дать тебе кое-что.

Он порылся в сундуке и достал небольшую книгу. Похожую на ту, что я читал, но тоньше.

— Это дневник. Не мой. Одного мага воды. Он когда-то жил в этих местах. Я думаю, тебе пригодится.

Я взял книгу. Она была тёплая, как будто её держали в руках.

— Спасибо.

— Только читай не торопясь. Вода не любит спешки.

— Хорошо.

Я вышел на палубу. Ночь была тихая. Феник спал на моём плече. Я смотрел на звёзды и думал.

Возвращение домой — это не конец. Это начало чего-то нового. Теперь у меня есть корабль, команда, учитель, фамильяр. И, возможно, впереди ещё много историй.

Прошло несколько лет. Я, Александр Горюнов, теперь не юнга, не ученик, а капитан. Капитан собственного корабля. И, если честно, до сих пор иногда просыпаюсь с мыслью, что если всё это — сон.

Но Феник, который спит в ногах, не даёт в этом сомневаться. Он всё так же ушастый, всё так же наглый и всё так же считает себя главным на судне. Впрочем, команда с этим не спорит.

Димениус всё-таки доучил меня. Не сразу. Он путал заклинания, забывал, какой день недели, и иногда пытался научить меня тому, что я уже знал. Но именно он сделал из меня полноценного мага. Терпеливо, через ошибки, через его забывчивость и моё упрямство. Я прошёл инициацию, научился управлять водой и ветром, освоил бытовую магию. И теперь могу, не задумываясь, успокоить небольшой шторм или высушить палубу после дождя.

Димениус говорит, что гордится мной. Правда, потом забывает, что уже говорил, и говорит снова. Я не против.

Корабль я купил на те деньги, что дал Генри. Точнее, на часть сокровищ из того самого сундука. Хватило и на судно, и на команду, и на кое-какие магические приспособления. Судно я назвал «Попутный». Потому что теперь у меня свой путь. И он, кажется, попутный.

Команда у меня небольшая, но надёжная. Часть людей перешла с «Каштана», часть я нанял. Клим стал старпомом. Генри иногда ходит на «Северном ветре» , когда у него дела в море. Госпожа Морроу живёт на берегу и ждёт нас из рейсов. Эдвард стал моим другом. Иногда мы вместе выходим в море, и он, как и раньше, смотрит вперёд, будто ищет что-то на горизонте.

А ещё у меня появилась невеста. Её зовут Лиса. Она дочка портового лекаря. Мы познакомились, когда я пришёл к её отцу после одного неудачного шторма. Она тогда смеялась над тем, как я пытался объяснить, что меня ударило молнией, хотя на небе не было ни облака. Смех у неё был, как колокольчик. Я сразу и пропал.

Лиса не маг. Но она умнее меня в том, что касается людей. И она не боится ни моря, ни меня с моей магией. Говорит, что я просто большой ребёнок, который нашёл себе большую игрушку. И, знаете, она права.

Димениус её одобрил. Сказал, что она «светлая». Потом, правда, забыл, кто она, и спросил, не внучка ли она ему. Но это уже детали.

Феник Лису тоже принял. Теперь он иногда спит у неё на коленях, и я немного ревную. Хотя виду не подаю.

Димениус живёт на берегу, но часто приходит на «Попутный». Говорит, что море помогает ему вспоминать. И правда, на палубе он становится собраннее. Почти прежним.

Феник — мой неизменный спутник. Он по-прежнему сидит на плече, когда я веду корабль, и не даёт мне зазнаваться. Иногда, правда, ворует рыбу у кока. Но кок уже привык.

Я стал капитаном. Полноценным магом. Человеком, который прошёл через льды, шторма, загадки и погони. И всё это — не зря.

Впереди у меня море. Оно всё такое же огромное, непонятное и живое. И я всё так же слышу его. Только теперь — по-настоящему.

А на берегу меня ждёт Лиса. И это, пожалуй, лучшее, что есть в моей новой жизни.