Привез дядя Егор маленькую Настаську в деревню Фаленки, к тетке Александре, и оставил, а сам даже не ночевал. Выпив кринку молока, он сидел на пороге распахнутых в сенки дверей, курил толсто свернутую цигарку и рассказывал о беде, приключившейся в ночь на радуницу: два подворья — его да сестрино — сгорели дотла от молнии.

Тетка Александра выла в платок, а дядя Егор все говорил, тихо, ушибленно, покашливая в кулак. Затем, щелкая суставами, поднялся с порога, потрепал племянницу по светленьким волосенкам, поклонился горестно смолкшей тетке Александре, вздохнул и вышел за ограду. Поправил упряжь на коне, понукнул и, когда лошадь тронулась, заскрипев колесами на ребристых кореньях старой разросшейся липы, оголившихся из-под земли, сел на телегу, присвистнул и поехал меж зеленых овсов в пологий косогор.

Жила тетка Александра на краю села, за речкой, дальше был только длинный бревенчатый склад с тремя въездами.

Настаська не знала, зачем и надолго ли привез ее сюда дядя Егор, но не погналась за ним, не заревела. Как маленькая старушечка, забралась она на лавку, села, устроив на коленях пестрый узелок, и принялась осматривать светлую избушку. Почти половину ее занимала беленая русская печь с синими царапинками; потолок золотисто-желтый, с коричневыми завитушками сучков на широких потолочинах; в углу у порога — голубой умывальник с букетиком нарисованных цветочков. По другую сторону двери, торцом к печке, стоял на полешках кованый сундук с медными полосами, покрытый пестреньким мохнатым ковриком. Над столом — лампа, подвешенная на проволоку с загнутым концом. У стены кровать да табуретки. Настаська и потом не раз будет удивляться тому, как тетка Александра ловко разместила в своей маленькой избушке все необходимое.

Затем девочка посмотрела на недавно крашенный, поблескивающий пол, на свои пыльные ботинки со сбитыми носками, поспешно спрятала ноги под лавку и с испугом Глянула на тетку Александру.

Пожилая женщина встретилась взглядом с темными, чуть навыкате глазами девочки, улыбнулась, проворно ссадила Настаську на пол, сняла с нее старенькую, с чужого плеча — поданную погорельцам — кофту, умыла из умывальника, вытерла насухо суровым полотенцем и усадила за стол.

— Ничего, милушка Настасьюшка, проживем, старый да малый… — Она достала из печи и поставила перед Настаськой глиняную чашку с морковницей, заправленной молоком, масла в середку положила, хлеб пододвинула. — Бог да добрые люди погибнуть не дадут… Хочешь — хлебушко с молоком ешь, хочешь — морковницу хлебай. Завтра, как печь топить стану, яичко в загнетке испеку… Ешь-ешь, — подбадривала она Настаську. — После в огород пойдем, хозяйство осматривать, а до субботы доживем, баню истопим…

Настаська черпала розовую кашу, макая носочек ложки в лунку с маслом, крепкими зубами кусала хлеб и не притрагивалась к молоку, оставляя его на верхосытку. Дохлебав морковницу, Настаська облизала ложку, положила рядом с пустой чашкой, шмыгнула носом и опустила голову.

Тетка Александра достала с доски из-под стола половинку картофельной шаньги, положила перед Настаськой, пододвинула кружку с молоком и вышла из избушки.

Настаська съела шаньгу, выпила молоко и, ожидая тетку Александру, осталась сидеть за столом. Но та все не приходила, и тогда девочка слезла с табуретки, зачерпнула ковшом из корчажки воды, сполоснула ложку, кружку, пальцами соскребла со стенок чашки подгоревшую морковь и ополоски вылила в таз под умывальник. Хотела вымыть руки, но умывальник был подвешен высоко, и она полила себе из ковша, вытерла руки концом платка, в который были завязаны ее пожитки. Сняв ботинки, Настаська забралась на кровать и стала расстилать на подушке белый, с синенькими цветочками по кайме платок.

— Чего это, милушка, ладишь? — войдя в избу, поинтересовалась тетка Александра.

Настаська сползла с кровати, подняла на тетку Александру глаза:

— Это тебе… это тебе подарок, — она споткнулась, не зная, как обратиться к женщине, добавила: — Тетка Сандра. Спасибо за угощение.

— Ох ты господи! Милушка ты моя! Подарок вот припасла тетке Сандре! — заулыбалась женщина и, заметив вымытую посуду, проворковала удивленно-радостно: — А и помощницу-то какую мне бог послал. — Она повязалась платком, погляделась в зеркало, вставленное в уголок большой рамы, пониже фотографий, потом на Настаську платок прикинула, полюбовалась и, сложив его уголочком, убрала в сундук. Поправив сбившийся коврик, села на сундук, взяла за руку Настаську, притянула к себе.

— Глянется ли тебе у тетки Сандры? — Настаська радостно закивала. — Вот и славно! А теперь мы с тобой в огороде ревизию наведем, поглядим, что там у нас? — и направилась из избы.

Тетка Александра водила Настаську от грядки к грядке, показывала, что где растет, пожаловалась, что кротов много развелось, начисто спустили свекольную гряду. Напоследок подвела девочку к высокой наземной гряде, на которой под отпотевшими поллитровыми банками топорщилась, нежилась в парном тепле огуречная зелень, пустившая пружинки усов. Затем они постояли на горушке, под большой, развесистой рябиной, послушали, как гоношатся в скворечнике, прибитом на высокой жерди, недавно выведенные скворчата, пожевали упругие листочки щавеля, поглядели окрест, и тетка, горестно повздыхав, указала племяннице в ту сторону, где осталась Настаськина деревня.

Вечером тетка Александра поливала огурцы, брызгала с веника водой на морковь. Настаська топталась рядом и то пододвигала ведро, то черпала ковшом воду и подавала тетке Александре.

— Сколько же тебе годков-то, Настасьюшка?

— Семь.

— Се-емь! Вон какая ты большая да разумная! — тетка Александра поправила платок на голове, принесла из ограды еще ведро с водой, поставила в борозду между луковыми грядками и, зачерпнув кружкой воды, половину вылила по одну сторону зеленого луковичного гнезда, половину по другую. — Вот эдак, и поливай, раз помогать норовишь, — в середку не лей — загниет луковица, — ласково поучала она девочку.

Покончив с делами, они недолго еще посидели на горушке под рябиной, и Сандра, опираясь на ствол дерева, поднялась, проходя мимо гряды, выдернула луковое гнездо, отряхнула землю и, когда Настаська вышла из огорода, прикрыла калитку на вертушку. Во дворе она проверила, заперта ли коза, ограду закрыла на задвижку, а дверь в избу растворила — посвежей воздух будет. Пока ужинали да со стола убирали, дело к ночи подошло.

— А теперь старому да малому и спать пора, — задернув окно подшторником, облегченно вздохнула тетка Александра. — Где-ка спать-то любишь, на печи или на кровати? — Девочка пожала плечами, мол, хоть где. — А я летом дак и на полу часто сплю, кину вон подстилку и улягусь — прохладно, и свет в глаза не бьет…

Настаська скоро освоилась у тетки Сандры, привязалась к ней. Та в огород идет, Настаська за ней: вместе полют грядки, поливают, картошку окучивают. Если Сандра крапиву курам рвала, надев на руки брезентовые верхонки, или рассаду высаживала, Настаська по горушке ползала, выпрастывала из травы цвет клубники да земляники — хотела, чтоб ягоды поскорее поспели, жевала кислицу или рвала медуницу, ветреницы-подснежники да хохлатки — букет собирала.

Вместе они ходили по ягоды, по грибы или драли мох на ближнем болоте — сгодится, говорила Сандра, когда низ у избушки менять надо будет. После второго класса они съездили к дяде Егору — повидаться, и он оставлял Настаську у себя на житье — справились, хлеба хватает. Настаська поглядывала на него, на тетку и помалкивала, но когда Сандра домой засобиралась, она подошла к дяде Егору, уткнулась лицом ему в живот и тихо сказала:

— Я в гости еще приеду, а жить дома буду, с Сандрой.

Зимними вечерами тетка Сандра и Настаська усаживались за стол. Сандра шила чего-нибудь или резала ветошь на ленточки да плела кружки на пол, Настаська делала уроки, вязала носки и варежки — Сандра научила, читала вслух книжки. Если приходили соседки вечеровать, Настаська залезала на печь, упирала локти в теплый крашеный брус, вмазанный в кромку, чтоб глина не осыпалась, устраивала на ладони голову и слушала разговоры.

Подросла Настаська и вместе с Валькой Стародумовой — своей сверстницей — начала пасти телят. Стадо им определили небольшое, и они сноровисто с ним управлялись. За хорошую работу девчонкам правление совхоза дважды выдавало премию: один раз валенки, а когда перешли в седьмой класс, им выдали по коричневому портфелю с двумя замками.

Кончила Настаська школу и попросилась работать свинаркой на ферму. Работа на свинарнике нелегкая, зато заработок хороший. Сандра часто прихварывать стала.

…Лето в тот год стояло жаркое, поросята болеть начали, и Настаська изо всех сил старалась, выхаживала их, как детей малых; одного в тепло приспособит, другого в прохладное место поместит, лекарства то в молоке, то в сладкой водичке разводит.

Забежит Настаська домой, похлебает капусты с квасом или молока попьет с хлебом, полежит с полчаса и снова на работу — дневала и ночевала на свинарнике.

Как-то три дня кряду Настаська и вовсе домой не наведывалась.

Забежала Шура-Мишиха, остановилась в дверях:

— Настя, где ты? Жива ли уж?..

А Настаська возится в закутке — свинья ночью опоросилась, чуть не дюжину принесла. Шура-Мишиха, не дозвавшись ее, пошла по свинарнику, увидела Настаську, хотела обрушить на девку горькую весть, сказать про войну, да язык не повернулся, и она спросила только:

— Навовсе жить сюда перебралась или как?

— Да нет, — отозвалась Настаська виновато, утерла рукавом пот с лица, — вот вымою поросяток…

— Пока вымоешь поросяток, в деревне ни одного мужика не останется…

Шура-Мишиха попила из бидона перекисшего квасу, на Настаську уставилась:

— Домой ступай… Сандра заболела, с ногами чего-то случилось.

Настаська не дослушала Шуру-Мишиху, помчалась в деревню.

…На деревне рев стоял. Что ни день, то проводы…

Наталья первая увезла своего Семена на станцию, потом Шура проводила Михаила, некрепкого здоровьем, смирного мужика; Лиза Стародумова слегла надолго, проводив на войну на одной неделе мужа да двух сыновей; Прасковья Желтухина, самая веселая в деревне баба, осталась с кучей ребятишек…

Сандра полгода пролежала и умерла — паралич сердца сделался.

Шура-Мишиха отпаивала тогда Настаську водой, совала под нос банку с тертым хреном, виски мочила, но та все равно ревела до хрипоты от горя, брала Сандрины руки в свои, дула на них, отогревала, крутила головой и ревела…

Обмыли, обрядили Сандру, старухи молитвы прочитали. Перед выносом покойницы из дому Настаська долго глядела на нее, потом положила голову на остывшую Сандрину грудь, поголосила про себя, после так же молча достала с печи новые катанки, жакетку плюшевую надела, шалью черной суконной повязалась и, не проронив ни слова, села в сани рядом с гробом, взяла вожжи в руки, уставилась взглядом в испятнанную назьмом дорогу…

Тускло светило бледное солнце в светящемся ободке, предвещая стужу. Лошадь, кивая головой, шла неспешно, оставляя широкие, почти круглые следы копыт. Бабы, вытянувшись цепочкой за подводой, переговаривались, полозья поскрипывали. Снежно и тихо было вокруг.

Дорогу на деревенское кладбище этой зимой еще не торили ни одним покойником, и лошадь остановилась у развилки, не решаясь свернуть в целик. Настаська очнулась, подняла голову, осмотрелась, слезла с саней и взяла коня под уздцы, побрела по снегу впереди лошади.

Пришли с кладбища, бабы помянули Сандру, поголосили, вспоминая про своих мужей-страдальцев: может, и не живые, и земле не преданы, — с тем и разошлись. И осталась Настаська одна-одинешенька в избушке, где так долго и согласно жили они с Сандрой. Она полежала на кровати, поревела в подушку, потом на, печь забралась, там повыла… Легче не делалось.

Тогда Настаська слезла с печи, налила в стакан самогонки, выпила, как воду, даже горечи не почувствовала, и засобиралась с Шуре-Мишихе, чтоб позвать ночевать или у нее остаться. Оделась, в ограду вышла, а дверь на улицу никак не найдет, куда ни сунется — все на поленницу натыкается…

Утром пришла Шура-Мишиха, тормошит Настаську, а она головы поднять не может.

Пароходик шел медленно, часто прижимался к подмытому берегу, миновал веху — косо торчавший из воды белый шест с привязанным на конце пучком пихтовых веток, круто поворачивал и утюгом шел к другой вехе, едва приметной в сумерках. Но скоро он шаркнул днищем по камешнику и пришвартовался в небольшом заливчике, заросшем возле берегов осокой, — переждать темень.

Река в этом месте во всю ширь была в мелких бугорках, будто большое и плоское тело ее взялось гусиной кожей, и только вдали три или четыре узкие быстроструйные бороздки сбивали рябь. Река к середине лета так мелела в верховьях, что делалась даже для мелких судов труднопроходимой, и если пароходик почему-либо задерживался в пути и не успевал засветло миновать это плесо, то уж выбивался из расписания прочно, надолго — ночь отстаивался в заливчике и только с рассветом пускался в путь.

Так случилось и на этот раз.

Пассажиры, их было десятка полтора, не возмущались, не упрашивали капитана плыть, не проклинали ни его, ни реку, ни пароходишко этот несчастный — беду и выручку, — видать, не впервой коротали здесь ночи — располагались на свободных диванах, приспосабливая в головах одежду или сумки.

Единственная лампочка, засиженная мухами, висела под самым потолком и светила тускло, как ночник.

Я осторожно пробралась к выходу, вышла на крохотную палубу и присела в носу на опрокинутый ящик.

Луна уже давно отгорела и теперь белым, выцветшим пятном выделялась на ночном небе. Ивовые кусты, разросшиеся по берегам, слились в плотную черную стену, зубчатую и неровную сверху, а река будто раздвинула низкие берега и успокоилась. За кормой умиротворенно плескалась вода, стрекотали в прибрежных травах кузнечики; изредка булькали лягушки, потревоженные тарахтеньем пароходика. Они спрыгивали с круглых, упругих листьев водорослей, устраивались поудобней и вздыхали, пуская длинные очереди пузырьков.

Из рубки вышла женщина в белом платке на голове, с ведром и тряпкой в руках. Она подтерла ступеньки и пол перед лесенкой, прошла мимо меня, зачерпнула ведром воды, выполоскала тряпку, сильно скрутив, отжала чуть не досуха и раскинула на борту. Выплеснув из ведра воду, она поставила его в стороне, вытерла о бока юбки руки и развязала платок. Встряхнула его в воздухе, промокнула лицо и снова повязала. Затем женщина выпустила подоткнутую юбку, разглядела меня в темноте и, не удивившись, спросила:

— Чего не спишь? Все спят…

— Не хочется. Жарко там, душно. А здесь хорошо, тихо.

— Ти-ихо, — подтвердила женщина, — комары только донимают. Да нынче их мало. Я тоже люблю, когда так вот отстаиваемся. — Она откуда-то из угла вытащила швабру, похожую на веревочную метлу, снова подоткнула подол и направилась к трапу. — Не хошь на берег сойти?

— Можно и на берег. А вы что там шваброй делать собираетесь?

— Борта помою. А после искупаюся. Спать мне не положено — вахта какая ни на есть. — Женщина, неслышно ступая босыми ногами, уверенно спустилась по узкому трапу на берег, вошла в воду и принялась тереть белый бок пароходика, то и дело окатывая его черной в ночи водой.

Я сидела на сухом и гладком, не остывшем еще от дневного тепла камне, вокруг которого была закреплена чалка пароходика, смотрела на женщину, едва различимую в потемках, только мелькавшую белым платком, вслушивалась в ее говор, но ничего разобрать не могла.

— Ну вот, — женщина бросила возле трапа швабру. — Тот бок мыть не стану — глубоко… Теперь искупаюся. Хорошо, легко сразу станет, будто новенькая сделаюсь… Днем стесняюсь, народ кругом, да и некогда… Ты не хочешь? — обратилась она ко мне, будто к старой знакомой.

— Нет, до дому потерплю, — отозвалась я.

— Как знаешь. — Она сняла кофту, юбку, бросила на траву возле меня, заколола потуже волосы на макушке. — Ждут дома-то?

— Ждут.

— Это хорошо-о-о, — раздумчиво проговорила женщина, постояла, потом быстро расстегнула и скинула лифчик, трусики, скрестила на маленьких грудях руки и побрела в воду. Она вышла на чистину, коротко ойкая, присела раз-другой, поплескалась и принялась мыть лицо, шею, грудь, под мышками.

Глаза уже привыкли к темноте, я смотрела на женщину, которая не плавала, а приседала, отфыркивалась и плескалась, и думала о том, что она, наверное, и дома такая же: прибранная, уютная, простая в общении — я еще днем на нее обратила внимание. На судне тоже порядок, вода кипяченая есть, пол чистый, на окнах чистые шторки от ветра пошевеливаются, и на пассажиров она не ворчит, все добром, и оттого они, наверное, стараются соблюдать чистоту и порядок, курить выходят на палубу, ни шума, ни гама. И зовут ее не Аней либо Машей, а Анфисой…

Женщина тем временем вышла на берег, подошла к брошенной на траву одежде.

— Ух, как хорошо-то! — она обтерлась кофтой и начала одеваться. — Напрасно ты не искупалась. Вода и не холодная вовсе. Только сначала будто знобко, а потом пройдет, тепло сделается… — она долго застегивала лифчик на мокрой спине. Застегнула, перевела дух. — А меня вот никто не ждет… — Анфиса сказала это так, будто разговор наш и не прерывался. — Давно уж никто не ждет… Через это и здесь оказалась…

Она оделась, взяла с моего плеча платок, повязалась кончиками на затылке.

— Айда на судно.

Анфиса легко, привычно взбежала по узкому, в две доски, трапу. Я направилась за ней, но шла нерешительно, будто по гибкой тесине, осторожно ступая на перекладины, — боялась потерять равновесие. Анфиса не вытерпела, ступила на конец трапа и протянула мне руку. Она вынесла из рубки стул, подставила мне, а сама села рядом, на ящик.

— Уж шестой годок плаваю.

— Давно… — отозвалась я, подумала и опросила: — Нравится?

— Привыкла. Я так-то из деревни. У нас там и реки-то путной нету, речушка маленькая, ручей попросту. Оттого и плавать не обучилась. Мать с сестрой, с горбатенькой, и по сию пору там живут. А я вот… Не-ет, в девках я не засиделась, не подумай, — отчего-то вдруг заторопилась Анфиса. — Замуж вышла, все честь по чести. Поехала как-то в гости к своим, да и повстречала там своего суженого. Красивый такой парень, высокий, здоровый!.. Погуляли мы с ним, пока гостила, все об себе друг дружке высказали, в скором времени после того, как уехала домой, явился со сватами!

И я пошла! С радостью! Он мне с первого разу поглянулся! Прямо скажу — парень всех мер! Свадьбу сыграли. Девичник собирали. Подружки поплакали вместе со мной, как и полагается. Девичий-то век короткий… И засобирались мы к нему в родное село. А село у них большое, богатое, не наше горе, — река есть, и от железной дороги недалеко. Мамонька поплакала, конечно, но отговаривать не стала. Вася трактористом работал. Я на ферму телятницей пошла — дело знакомое.

Первое время жили вместе с его родителями, а у них, кроме Васи, еще дочь замужняя… Характер у золовушки не больно покладистый оказался, зашумит, бывало: то неладно, то нехорошо… Я не ввязывалась — от греха подальше. Однако решили с Васей — отделяться надо. В скором времени подвернулись срубы по сходной цене — купили и начали строиться. Работали до упаду, но жили меж собою дружно, он услужливый был, хозяйственный, жалел меня, и все у нас шло ладом. За девять-то лет один лишь раз послал меня на три буквы, и то по пьяному делу…

В дому Вася с шурином все сами выделали — и к Ноябрьским праздникам мы в свой дом перебрались. А после и обстановку завели, и наряды — справились, одним словом.

И как наладились мы с житьем, золовушка вовсе с ума сошла: что ни день, то ругань. Мужа своего загрызла за то, что батрачил на нас, хотя знала — не за спасибо работал, расплатились, как полагается. А после бросила все: и мужа, и родителей, укатила в Мурманск — где-то прослышала, что на Севере большие деньги гребут, — на них не один дом построить можно…

Год, может, больше прошло с тех пор, как сестрица Васина вдруг принялась его сманивать в город, похваляться начала, что жизнь там распрекрасная. Зовет, прямо не от ног отступя.

Вася поначалу отмахивался, а после соблазнился, взял расчет и поехал. Уговорились, что он съездит, поглядит, все разузнает, потом письмом меня вызовет, чтоб поглядела. Отпросилась я у председателя, поехала.

Золовка вместе с Васей на вокзал пришла, встретила меня ласково. Я тоже подарочки привезла, и первые дни все было по-хорошему. Город мне поглянулся, красивый… Не бывала в Мурманском-то? — вдруг спросила у меня Анфиса.

— Нет. И вообще на Севере не бывала.

— Город хороший, в низине стоит, правда. А дома есть большие, каменные. Пароходы пристают красивые — загляденье! Здесь таких не увидишь. Только холодно там. Север и есть север. У нас уж лето, ягоды поспели, а там в эту пору листочки еще разворачиваются…

— Долго гостили? — осторожно спросила я.

— Без малого месяц. Вася мне жакетку, юбку справил. Я живу, помалкиваю да на Васю поглядываю, жду, какое решенье примет. Вижу, он и сам весь в раздумье, но не говорит ничего. Когда время моего отпуска к концу подошло, стала звать его домой.

Услышала это сестра и сразу ко мне в отношениях изменилась: перед Васей залебезила, как черт перед заутреней, а мне заявила, мол, тебе надо — ты и поезжай!.. — не думала она, что я знаю всю причину такого ее поведения…

Золовушка, как приехала в Мурманск, устроилась на работу, принялась денежки копить, чтоб в кооператив вступить. Денежки она любит, экономить умеет, скопила на первый взнос и вступила. А потом заработки поубавились, не знаю уж почему, а срок второго платежа приближается. Как быть? Вот она и решила братца надоумить, чтоб дом продавал да в Мурманск переезжал. За новый дом хорошо дадут — на все хватит.

Как она все это Васе объяснила, как уговорила — не знаю, а перед соседями похвалялась. Ну, а худые вести не лежат на месте — ее же соседи мне скоро всю эту арифметику и рассказали.

…Вася и тут смолчал. Мне обидно сделалось. Поразмыслила я про себя, собралась и поехала обратно. Вася проводил меня, денег на дорогу дал. Когда прощаться стали, я заплакала. Он уговаривает, мол, вот квартиру сыму, чтоб отдельно жить, и все будет хорошо…

Как теперь помню: приехала я тогда домой, зашла в избу — кругом одна-одинешенька. В избе, как в гробу, темно, не топлено. Сердце заныло, тоскливо так сделалось, я поревела-поревела, а после поругала себя — чего реву? Не схоронила ведь!

Вышла на работу. Что сделаешь? Плачь, да бурлачь! На людях легче. Работаю да Васю жду, надеюсь. А он и вестей не подает. Я ему и письмо, и телеграмму — ни ответа, ни привета! Ночь придет — сна ни в одном глазу. Иную ноченьку так напролет всю продумаю-прогадаю — почему все так вышло? Каких только мыслей в голове не побывало! А после поняла: ведь Вася ради меня все это надумал! В городе жить легче, а тут вон как достается! С моим ли здоровьем так ворочать?.. Хороший он человек. Ради меня на все пошел… Сестра-то ему далеко не родня оказалась: под-видная, хитрая…

Давай опять письмо ему писать. И в конце приписала, что если не ответит и на этот раз, тогда я все брошу и сама приеду, потому как сильно переживаю и сердцем чувствую неладное.

Да и как не переживать? Ведь не один год прожили, а вон сколько! И не хуже людей жили, а может, даже лучше. И уважали нас все… — Анфиса умолкла, задумалась.

За кормой послышались редкие всплески, легкие, четкие, вроде как пузыри лопаются. Анфиса шелохнулась, на меня посмотрела и пояснила:

— Плотва кормится да щука пиратничает… Рыбы тут пропасть, — кивнула она за борт, — доброй только нету… — Она помолчала и глубоко вздохнула. — Плохо быть одинокому да беззащитному… Щиплют, кому не лень — как горох при дороге… Случай однажды вышел: давали ударникам билеты, в город, в широкорамный театр кино смотреть, как премию. И мне дали. Получила я тот билет, подержала и в карман положила. Иду домой и думаю: как хорошо, в город съездить, картину посмотреть, и людей, и театр этот широкорамный… Вася, поди-ко, каждый день в кино ходит… Не успела я обопнуться, одежду рабочую снять с себя, как Зинка, молодая баба, прибегает и в голос ревет — просит билет отдать. Мужу, видишь ли, дали, и ей тоже охота в этот кинотеатр с ним съездить…

Подумала я недолго, на билет поглядела, на Зинку и отдала.

Обрадовалась Зинка, целует меня, обнимает, тормошит, слова благодарные лепечет. Побежала домой, да маленько погодя вернулась.

— Ну, чего еще? — спрашиваю. — Надеть чего дать?

Зинка мнется, от порога не отходит, а потом жалостливо так говорит:

— Фиса, мне ведь в ночь телят пасти, а если ехать, дак не обернуться… Попасла бы… Я после как хочешь тебе за это услужу. А сегодня попаси, ну?.. Ты все равно одна, а мы бы вместе…

Меня как обухом по голове ударили слова эти! Нашла чем попрекнуть! Я готова была в этот момент не знаю что с Зинкой сделать. Она испугалась, поняла, что неладное брякнула, затаилась: ни ревет, ни убегает… Я попила воды и, не глядя на Зинку, пообещала:

— Ладно, — говорю! — попасу… раз одна…

Ночь, как нарочно, ненастная выдалась, темная, ветер порывами налетает, елки вершинами шумят. Жутко так, неуютно кругом. Телята в кучу сбились, головами в середину сошлись. Иной коротко замычит — и опять тихо…

И, веришь — нет, никогда до той поры мне не было так тоскливо да больно, как тогда. Представила, как наши кино смотрят, в тепле, нарядные… И у меня ведь есть чего обуть-одеть. А я вот в тяжелых сапогах… И ноги устали, будто гири к ним подвешены. Дождевик мокрый колом стоит… Снова о Васе вспомнила… И как представила его развеселую жизнь — вовсе до отчаяния дошла. Он ведь мне ответ дал на то письмо, где я пообещала, что все брошу и приеду, — живи, дескать, самостоятельно…

И как я потом переживала — припомнилось, и сколь слез пролила, и как долгое время и на кровать-то спать не ложилась, на полу спала…

От дум таких вовсе невыносимо сделалось. Припала я щекой к гладкой, холодной осине да как зареву… На весь лес! Сколько голосу было… Хотела до дна горе да кручину выплакать… Да разве слезами поможешь?..

От рева моего грудь всю заложило, дрожь по телу пошла, а ноги враз будто не мои сделались… Поревела я тогда, поревела, потом огонь развела, обсушилась…

А на другой день все прибрала в избе, надела плюшевую жакетку, юбку новую, полушалок, оглядела на прощанье жилье свое и пошла к Васиным родителям.

— Простите, — говорю, — дорогие, если в чем повинна перед вами…

Матушка заплакала и спрашивает, приподнявшись на постели, — тяжело уж она болела:

— Ты куда это, Анфисушка, собралась? Чего удумала?

— Пойду ложиться на железную дорогу, не могу так больше жить… — Поклонилась и ушла. Парень какой-то спас. Схватил за воротник и выдернул почти что из-под колес…

Что делать? Куда деваться? Где ни хожу — все о Васе напоминает. Не стерпела, поехала в город. Думаю, съезжу к нему в Мурманск, все разузнаю и тогда уж буду чего-то решать. Походила по городу, походила и раздумала в Мурманск ехать, пришла на пристань, стою, смотрю на воду и уж представляю, как волны меня захлестывают…

Долго ли постояла — не знаю, и тут слышу: «Эй ты! Че тут ходишь, молодая да красивая?! Иди к нам на судно! У нас морячка расчет взяла…»

И сделалась я морячкой. — Прищурив глаза, Анфиса долго смотрела в светлеющую даль. — И плаваю вот… Мамоньке тогда же велела все мои пожитки деревенские прибрать для себя, это чтоб меня воспоминания не беспокоили. И снова свою жизнь с ложки начала. Сказать только легко… А теперь вот дом пособила своим достроить. Стоит уж под крышей, правда, еще без опушки, не обшитый, значит. Мне-то на что деньги, когда я все на воде да на воде и на всем готовом…

Капитан и команда меня уважают, потому как я исполнительная и хорошо себя веду. Кто плохо-то себя ведет — сразу на берег списывают…

Пробовала дружить тут с одним. Почти два года история продолжалась, да все кончилось. У него трое ребят малых было, да мать-старуха, да дом недостроенный… Подумала я, подумала: и денежки истрачу, и здоровье все подорву, пока его ребят подыму, а после и не нужна сделаюсь… Видно, не стало у меня веры в людей после Васи… Так и разошлись в разные стороны… может, и к лучшему… Все это, думаю, происходит со мной потому, что Васю забыть не могу.

Прошлой осенью приезжал он, муж-то мой. Не ко мне приезжал — мать попроведать. Мы в порту стояли, на ремонте. Зять его разыскал меня и сказал, чтобы я обязательно пришла — повидаться и поговорить.

Я сначала не хотела идти, а после подумала: да ведь муж же он мне!

Прихожу.

— Здравствуйте, — говорю, — Василий Дмитриевич! — Незаметно огляделась, посторонней женщины никакой не увидела, и тут как гора с плеч, а сердце от волнения вот-вот выскочит!.. Пока здоровалась со свекровью, помешкала возле нее, про самочувствие спросила да про жизнь, немного в себя пришла, успокоилась и тогда снова к Васе:

— Чего же вы один? — спрашиваю. — Нашего брата везде хватает! Такие есть: не на дерево, на сук полезут… — Обида опять во мне закипела.

Он весь в лице изменился, поднял глаза на меня, поглядел тоскливо так и сказал:

— Наверно, много… А я вот один… Как был, так и есть…

— Была же, наверно?.. — Хотела я сказать, что такая разбитная да ухватистая сестрица, поди-ко, и себе нового спутника жизни урвала, и о братце позаботилась… Ты ее как-никак в безвыходное положение денежками выручил. Но не сказала я ничего этого при родных, сдержалась, пожалуй, зятя больше пожалела, не Васю…

А он разволновался сильно и прямо сквозь слезы сказал: «Фиса! Выйдем на улицу… поговорить надо… прошу тебя… Выйдем… Мне рассказать кое-чего надо…»

Вышли в ограду, я прислонилась к поленнице, жду, что скажет… Он выкурил папироску и начал: «Давно, говорит, мы не виделись, но все это время тебя помнил, тебя да село только и вспоминал… Все, говорит, поля наши перед глазами стоят, особенно те, что выше мельницы, полого к речке спускаются… Помнишь ли, спрашивает, шалаш у нас там завсегда стоял? Комар не досаждает, место веселое, возле мельницы, у водослива, хариусы да ельцы всегда хорошо брали. Надеялся, говорит, что забудусь, свыкнусь с городской жизнью, да, видать, не по нам она, такая спешная да шумная… Кабы вместе — легче было бы…»

Я молчу, слова не говорю, ни упрекаю, ни обнадеживаю… А он в глаза заглядывает, узнать, что у меня на уме, хочет… Я знаю, говорит, что серчаешь на меня. Дурак тогда был. Дурак дураком… Теперь все понял и знаю, как жить надо. И уважать, говорит, тебя стану еще больше, вот увидишь! И дом бы срубил — из рук у меня ничего не валится, сама знаешь!.. И зажили бы опять, как люди, и не мытарилась бы ты на воде, без сна и без отдыха… Я-де до сих пор кляну себя, что про умишко свой тогда забыл, людей послушался… Все думают, будто мужики сильные. Черта с два! На работе я сильный, а в жизни не так-то было…

Сам не знаю, говорит, что со мною делается. И чем дальше, тем хуже… Один раз с работы вместо дома на вокзал ушел… Напился со страшной силой, только легче все одно не стало…

А потом допытываться начал: чего бы ему такое сделать, чтоб вину свою передо мной искупить? Скажи, говорит, все исполню! Ни перед чем не постою! Только чтоб опять все ладно у нас с тобой было. Во сне тебя часто вижу… Сколь угодно, говорит, ждать стану — пока сама желание не изъявишь!.. Мы столько вместе прожили… Детей вот только не заимели… Да теперь это уж и ни к чему, только б снова вместе…

Говорит он так, а сам плачет-плачет горючими слезами…

И во мне тоже такая борьба происходит — еще немного — и не сдержусь, брошусь ему на грудь… И знаю ведь, что щель, которая получилась меж нами, трудно будет зашить-залатать… А сама так бы и кинулась к нему, обняла и не выпустила бы…

— Уезжай!.. Уезжай, родимый… — только и сказала. Как и что дальше происходило, как дома оказалась — не знаю… А он и по сию пору в Мурманске живет. Пишет. Не часто, правда. Квартиру построил. Ждет. И сама я до сих лор ни на кого глядеть не могу, все Вася на уме… А мне ведь уж сорок шестой годок пошел. Нервы вот маленько расшатались… Надо же, думаю, что-то решать, бросать морячить и жить, как люди живут.

…Вокруг в предрассветье было так тихо, что ломило уши и хотелось, что б хоть короткий всплеск либо шорох нарушил эту тишь.

Анфиса сидела, чуть откинув набок голову, глядела в пространство. На полу перед нею стояли рядышком старенькие полуботинки, а босые ноги, не отрываясь пятками от пола, поглаживали пальцами одна другую по переменке.

Выговорилась Анфиса, смолкла, зажав в горсти подбородок. Я смотрела на нее, дивилась такой большой ее внутренней силе женской и вдруг поняла, что она этого никогда и никому не рассказывала до меня и никогда и никому, может, больше не расскажет… Нахлынуло на нее сегодня, она выговорилась мне, первый и последний раз встреченной…

Анфиса словно спиной почувствовала на себе взгляд, обернулась на рубку. Капитан уже изготовился к отплытию. Она передернула плечами, расправила примявшуюся юбку, туфли обула и побежала на берег — освободить чалку. Поднялась и я. Вернувшись на пароход, Анфиса утянула на палубу трап, молча взяла стул, кивнула мне и ушла.

…Когда пароходик причалил к пристани, я сошла на дебаркадер, остановилась в стороне и нашла Анфису глазами.

— До свидания! Счастливо! Все у тебя наладится! Все, говорю, наладится! — громче прокричала я, перекрывая людской говор и шум.

— Ну, ну. До свиданья! — Анфиса перегнулась через борт, взяла чалку и неожиданно громко опросила:

— Может, побываешь там?

— Где?

— Да в Мурманском-то! Ну, ладно, ладно!..

Вода под винтом пароходика забурлила, он задрожал, отделился тихо от дебаркадера и, медленно развернувшись, пошел на заправку…

Дежурная сказала мне, что абонент не отвечает. Я попросила ее повторить заказ, отошла от барьера со множеством окошечек, села на стул возле огромного окна, задернутого темно-серыми с малиновыми искорками шторами.

Более часа сижу я на переговорном пункте, жду разговора со Свердловском и не могу дождаться. Слышу, как шорохтит по стеклу снежная, колючая крупа. От порывов ветра пошевеливаются шторы, чувствую, как холодит спину. Но не ухожу, а лишь плотнее прижимаюсь к спинке стула и все напряженней прислушиваюсь к голосу в динамике.

Дверь в переговорный зал ходит взад-вперед, как говорят, на пяте не стоит. Люди заходят и уходят. Они разные, молодые и старые, веселые и озабоченные. В который раз появляется невысокий подвижный человек с большим портфелем. Шляпа сдвинута на затылок, шарф в крупную клетку разметался поверх расстегнутого пальто. Он потолкался уже возле каждого окошечка, что-то Доказывал, просил и, не дослушав дежурную, забегал в кабину и, схватив с рычага трубку, сжимал ее так, будто грозился: «Давай Верещагино, или раздавлю!» И кричал: «Але! Але! Верещагино? Облпотребсоюз? Когда будут машины? Машины когда будут, спрашиваю!»

Вот в зал вошла бабушка с внучкой годиков трех-четырех. Они сели к столу напротив меня, и пока пожилая женщина снимала с девчушки капюшон, приглаживала волосенки, расстегивала курточку, все поучала ее, как и что она должна сказать маме и папе, когда их пригласят в кабину.

Девочка слово в слово повторяла за бабушкой и, отложив песочник, пододвинула к себе кем-то оставленную газету, взяла ручку, макнула в чернила и стала рисовать. Перо спотыкалось о бумагу, оставляло кляксы, но девочка не отступалась, снова макала его и рисовала в другом месте.

Скоро их вызвали на разговор. Бабушка немного поговорила и поднесла трубку к уху девочки. Та неожиданно громко заплакала и стала отбиваться от трубки.

— Свердловск не отвечает, — объявили по радио.

Я посидела в раздумье и снова направилась к окошечку — попросить не снимать заказ, соединить еще раз. Когда я вернулась, на стуле рядом сидел мужчина, а на моем — лежала его фуражка. Я посмотрела на мужчину, решила, что он для кого-то занял место, оглядела зал. Мужчина в замешательстве улыбнулся, поспешно взял со стула фуражку, пристроил себе на колено и кивнул на стул.

Я хотела сказать «спасибо», но… увидела шрам — лиловую полоску, прочертившую лицо его от переносицы к мочке уха, заметила пустой рукав, заправленный в карман, и что-то во мне содрогнулось.

«Где же я его видела?» — Опустилась на стул, плотнее прижалась к настывшей спинке и стала вспоминать. Я была совершенно уверена, что видела его где-то. Но где? Когда?..

Он уже шуршал газетой, просматривал заголовки, но, заслышав голос в динамике, настораживался, опускал на колени газету, готовый мгновенно подняться и идти. После он не пытался отвлечь себя чтением, подолгу глядел перед собою, на стол и время от времени посматривал на часы, висевшие над входом.

А я уж вроде смирилась с ожиданием и теперь мучилась тем, что никак не могла вспомнить, где и когда видела этого человека? Иногда бывает: захлестнет в памяти или знакомую фамилию, или название книги, или еще что — и не находишь себе места, пока не вспомнишь. Так и тут. Чтобы отвязаться от этой мысли, я спросила у соседа:

— Не пришли?

— Нет, что вы?! — встрепенулся он. — Это исключено. Прибежит! — Тепло и грустно улыбнулся, снова посмотрел на часы. — Беспокоюсь, что заказов может оказаться много, а линию дают всего на два часа… — Он еще что-то хотел сказать, но, заслышав шорохи в динамике, весь обратился в слух. — Опять мимо. — С сожалением покачал головой. — Дочка студенткой стала! Сдала! Поступила. Занятия вот уж начались. А я все разъезжаю… Сначала совещание, а потом всех по районам… С неделю еще придется…

— Лысьва! Кто ожидает Лысьву? Пройдите в девятую кабину.

Сосед мой мгновенно поднялся, посмотрел в сторону окошечек, затем на меня, улыбнулся со значением: «Пришла! Я же знал, что придет!» — и, кинув фуражку на стул, поспешил в конец зала.

Он вышел из кабины, вытер платком лоб, медленно подошел, взял фуражку, постоял, будто мысленно продолжал разговор, и сказал вслух:

— Пожалуй, сделаю заказ и на завтра. Ей там добежать всего ничего. А я как-нибудь доберусь. Может, машина попутная подвернется. — Кивнул мне и пошел к окошечку, занял очередь.

«Лысьва! Лысьва! — билось у меня в голове. — Ах, Лысьва! В Лысьве же все это было!..»

Зинка Удалова родилась и выросла в селе Пальники, что затерялось меж льняных и ржаных полей, тихоструйных нешироких рек, среди прозрачных неоглядных далей.

Трудно, без отца, растила Ульяна дочь и всем сердцем хотела, чтобы росла она разумной, в люди бы вышла, не сбилась бы с пути. Овдовела Ульяна молодая — Зинке два годочка сравнялось, когда отец утонул.

Подросла Зинка и стала незаменимой помощницей у матери. Стирать возьмется — глядеть любо, будто приятней, чем стирка, для нее и дела нет. Засмотрится Ульяна на дочь, а после спохватится:

— Руки-то отсохли ладом белье отжать? Не больно ведь новое…

Зинка не рассердится, не скажет матери слова поперек, лишь посмотрит на нее своими глазищами и так скрутит в руках выстиранное полотенце или рубашку, что затрещит белье.

Начнет Зинка пол мыть, Ульяна и тут вмешается:

— Суше половицы-то вытирай!..

Зинка будто не слышит, моет себе да напевает, — знает, что мать довольна ею, а указывает просто так, в острастку.

Все успевает Зинка: и уроки выучить, и матери помочь, после и шить помаленьку на себя обучилась. Так они и жили, дочь с матерью, до нынешней поры, пока Зинка не поступила в техникум.

Поступила и враз похорошела Зинка, стала заметно выделяться среди подруг. Вроде не красавица, девка как девка. Только глаза у Зинки какие-то необыкновенно глубокие, и никогда не узнаешь — что там, в глубине их таится. И посматривает она с этаким снисходительным превосходством.

Зачастили к Зинке кавалеры, то один, то другой на лавочке сидит, дожидается или под окном прогуливается. Зинка же расхаживает по избе, скатерку поправит, пыль с комода смахнет или цветы польет, и то в зеркало на себя глянет, то в окошко… А потом Ульяна и не заметит, когда и с кем уйдет из дому дочь.

Из села Зинка пока только одна будет учиться в городе. И тревожно Ульяне за дочь сделалось. Когда дома жила — на глазах у матери и у всего села была. А теперь вот в городе, в общежитии сама себе хозяйкой будет. Ульяна уже изучила характер дочери, смирилась с тем, что она, как мать, научила ее печь пироги, шить, вязать, вести хозяйство, средствами распоряжаться, а во всем остальном Зинка всегда будет поступать и делать по-своему… Посматривает Ульяна на дочь, вздыхает украдкой, но опасений своих не выказывает.

Приехала Зинка после экзаменов в родное село и вся от радости светится, что снова дома, в родной избе, рядышком с матерью.

И сама Ульяна не нарадуется приезду дочери — она так ждала ее весь этот месяц, так переживала, что уж и не знает теперь, куда посадить, чем угостить.

Знакомые бабы не раз и не два уж говаривали Ульяне с одобрительностью, какую она хорошую девку вырастила.

— Девка и девка, — скрывая радость, буднично отвечала им Ульяна. Она знала, что дочь ее и добра, и умна, не ленива, не бестолкова.

Одно не нравится Ульяне — Зинка юбки короткие носить стала. Но и другие носят такие же. У которой ноги — мослы мослами, у другой толстые или не шибко пряменькие, — а туда же, голяшками сверкают. У Зинки ноги ровненькие, длинные, и коротенькая юбочка так славно сидит на ее тоненькой фигуре.

Когда Зинка засобиралась на танцы и начала переодеваться, Ульяна увидела на ней тонюсенькую рубашку с кружевцами и подумала, что под платьем и попроще бы носить можно — кто смотрит? И тут же остепенила себя — не на работу ведь идет девка.

Танцы в Пальниках бывают каждую субботу и воскресенье, приходят ребята и девчата из ближних деревень, а также студенты, приехавшие на каникулы. Студенты — народ веселый, им везде дом родной — танцуют, смеются — отдыхают, одним словом.

В этот раз вместе с ребятами — студентами из заречной деревни — пришел их приятель, Женя. Он в спортивной куртке, в кедах, такой вежливый, воспитанный. Зинка станцевала с ним два танца, и потом часто ловила на себе его взгляд. Зинке это очень приятно, но виду она не показывает, а как встретится с его глазами, улыбнется, поманит вроде и тут же повернется к девчонкам, заговорит с ними беспечно, засмеется звонко.

Баянист поднялся, поставил баян на стул, достал из кармана сигареты и направился к выходу. Молодежь тоже потянулась из клуба.

Женя-студент, не долго думая, взял со стула баян, поправил на плече ремень, вышел на улицу и устроился на чурбаке. Зинка с подругами остановились в стороне, возле низкого палисадника.

Женю быстро обступили со всех сторон, и одни начали упрашивать сыграть фокстрот или вальс, другие просили сыграть песню. Женя поперебирал лады, склонив голову, и заиграл «Вальс цветов».

Кто-то из ребят быстро забрался на крышу клуба, повернул прожектор, прикрепленный к коньку, в сторону поляны. Первые пары закружились на неживой в свете прожектора голубоватой траве. Потом он еще сыграл несколько танцев и, когда появился баянист, уступил ему место, а сам направился к ребятам из Заречья.

Заиграла музыка, Евгений подошел к Зинке и пригласил ее на танец. Зинка смутилась, но тут же посмотрела на парня снизу вверх и положила руку ему на плечо.

Весь вечер Женя танцевал с Зинкой. Когда танцы кончились, он предложил погулять. Сначала они медленно прошлись по деревне до крайних домов, свернули к школе, в которой светилось лишь одно окно — в комнате сторожихи, потом сидели на лавочке перед Зинкиным домом.

Женя расспрашивал ее о Пальниках, о людях, интересовался здешней жизнью, вспоминал свое детство, рассказывал про институт, в котором учится уже четвертый год.

Зинка радовалась про себя, что сидит Женя рядышком не с кем-нибудь, а с нею, разговаривает свободно, рассказывает интересно, и ненавидела себя в этот момент, что от смущения говорит совсем не то, что хотела бы, а всякую ерунду.

Женю окликнули друзья. Он поднялся, посмотрел на Зинку с виноватой улыбкой, сказал: «До субботы!», кивнул головой, как поклонился, и ушел по дороге — догонять своих.

Зинка сразу обратила внимание на то, что Женя, прежде чем пригласить на танец, подойдет к девушке, встанет, руки по швам, кивнет головой, как поклонится, и скажет: «Разрешите Вас пригласить!» А когда танец кончится — проводит до места, не то что другие…

Всю ночь Зинка ворочалась в постели, даже всплакнула от незнакомых, тревожных мыслей. Ухаживания деревенских парней она принимала бездумно. До сих пор ей просто нравилось нравиться, от этого всегда было светло и легко на душе.

«Евгений!» — шептала Зинка, лежа в постели. Какое, оказывается, это красивое имя! Зинка уселась на постели, раздвинула на окне занавески, долго смотрела на ржаное, светло-коричневое, как хлеб, поле, на дальний заречный лес. Затем встала, на цыпочках приблизилась к полке с книгами, взяла любимый свой, зачитанный сборник поэм Пушкина, вернулась в постель, раскрыла, отыскала нужную страницу:

Зинка была уверена, что и у нее сейчас все именно так, уткнулась лицом в подушку. В голове крутилась одна и та же мысль: «Все полно им…»

Днем Зинка не находила себе места, слонялась по избе из угла в угол, дважды забиралась на свою любимую черемуху, устраивалась в развилке толстых сучьев, смотрела на заречную деревню, видневшуюся вдали, и думала о нем.

На другой день все было так же: ходила как потерянная, если мать о чем спрашивала — отвечала невпопад, пробовала заниматься шитьем или уборкой — все валилось из рук.

В пятницу утром, чтобы скоротать день, Зинка отправилась с подругами на дальнее болото — за черникой. Она с детства любила ходить по ягоды, и если бабы или девчата сговаривались рано утром идти в лес, Ульяне ни будить, ни уговаривать дочь не надо — сама подымется чуть свет, сполоснет лицо холодной водой, тихо соберется и отправится.

Весь день бродили девчата в редком сосняке, припадали к кочкам, обирали крупные седоватые ягоды, громко переговаривались. Говорили больше о завтрашних танцах.

Зинке хотелось поделиться с девчонками, как понравился ей заречный студент, но она переборола себя и отдалилась в сторону, негромко запела: «Сама полюбила, никто не велел…»

Неожиданно хлынул дождь, проливной, холодный. Подруги сначала пытались укрыться под деревьями и переждать. Но на болоте деревья полузасохшие, редколапые, от дождя не спасали.

Явилась Зинка домой промокшая до нитки, переоделась, хотела залезть на печь, поленилась — улеглась на кровать.

Проснулась Зинка поздно вечером. Мать уже спала, тихо посапывая за занавеской. А она вроде выспалась — сна ни в одном глазу. Осторожно, минуя скрипучие половицы, подошла к двери, накинула телогрейку, вышла на крыльцо.

Ни ветерка, ни облачка, все вокруг в мутном тумане. Зинку сразу пронзило ночной сыростью, холод пошел по телу. Вернувшись, она села к столу, налила из не остывшего еще самовара чаю, отломила половинку пирога с грибами, но съела без аппетита.

«Простудилась я, видно, из-за этого дурацкого дождя», — сердито подумала Зинка, чувствуя, как знобит всю и голова разламывается.

Зинка легла в постель, подоткнула под себя одеяло, но озноб все больше разливался по телу. Тогда она встала, взяла грелку, налила горячей воды, пристроила к ногам. Немного согрелась, начала было думать о Евгении. Но в таком состоянии ничего не радовало, не волновало…

Промаялась Зинка до утра, но виду матери не показала, что захворала, а когда та ушла на работу, перебралась на теплую печь.

Днем сделалось полегче. Зинка решила, что все обошлось и вечером она пойдет на танцы, встретится с Евгением.

Пока Зинка гладила платье, чистила туфли, в избе прибирала — все думала, представить пыталась, как встретится сегодня с Женей, о чем говорить будут, как попрощаются?.. Наверное, уговорятся писать друг другу, условятся о встрече будущим летом, а может, и раньше…

Но к вечеру опять сделалось Зинке хуже: глаза заслезились. Она зло сморкалась в большой старенький платок и через силу сдерживалась, чтобы не разреветься.

На танцы Зинка все-таки пошла. Она надела шерстяную кофту, припудрила нос, причесалась помодней, как умела, и отправилась. Это были последние танцы — у студентов заканчивались летние каникулы, да и ей тоже скоро уезжать. Ребята наперебой приглашали Зинку танцевать, она всем отказывала, ждала заречного студента.

Заречные явились на танцы в самый разгар. Евгений быстро отыскал среди девчат Зинку. Она, сдерживая насморк, едва дыша от волнения и недомогания, часто сбивалась с ноги, путалась, а потом не выдержала, высвободила руку из его руки, вытащила из рукава платок, направилась в угол. Евгений с недоумением посмотрел на девушку и пошел вслед за нею.

— Ты чего, Зина? Случилось что-нибудь? Или заболела?

— Я простыла, — тихо ответила Зинка.

Женя бережно взял ее под руку и, ограждая от танцующих, вывел из клуба.

Подойдя к дому, Зинка опустилась на скамейку, Евгений сел рядом, накинул ей на плечи курточку, взял ее руки в свои, стал отогревать.

— Не горюй! — ласково начал уговаривать он Зинку. — Выздоровеешь! И на зоотехника выучишься, и сельское хозяйство поднимать будешь в своем родном колхозе. В люди выйдешь, в герои… — шутил он.

Зинка с трепетом слушала Женю, старалась как можно тише шмыгать носом и через силу улыбалась.

— У вороны боли, у сороки боли, а у нашей Зины все скорей подживи… — говорил он нежно, ласково, как маленькой. — А потом время подойдет, и забудешь, что когда-то покорила сердце одного юного студента, уйдешь в науку… — продолжал он. — А вот Пальники свои уже не забудешь, потому что хорошо у вас тут… так хорошо… — Евгений не договорил, шумно перевел дух, на мгновение притиснул девушку к себе и поднялся. — А теперь домой… прими-ка аспиринчик — и баиньки…

Зинка взглянула на него слезящимися глазами, хотела сказать ему что-нибудь обидное, резкое, но лишь сердито стянула с себя его курточку.

Парень принял ее, долго и грустно смотрел на Зинку, затем кивнул, не унывай, дескать, поднял прощально руку, повернулся и зашагал туда, откуда все еще доносились звуки баяна.

Зинка медленно поднялась на крыльцо, как подкошенная осела на прохладный пол, сложила на коленях руки и уронила на них голову.

Горько, надрывно, как женщина, убитая горем, плакала Зинка, зажимая руками рот.

…Ульяна заворочалась на скрипучей кровати.

— Сколько-то время? — не то спросила, не то подумала она вслух.

Зинка не отозвалась.

Мать подождала, прислушалась, когда дочь разденется и уляжется, но та недвижно стояла у окна и швыркала носом. Ульяна, почувствовав что-то неладное, приподнялась на локте, настороженно, вслушалась и окликнула дочь:

— Сколько там время, Зинаида?

— Одиннадцать, — наугад ответила Зинка.

— Одиннадцать? — переспросила Ульяна. — Я уж сколь поспала, а все одиннадцать!.. — Она еще что-то побормотала и поднялась. Безошибочно угадав над столом выключатель, зажгла свет, взглянула на ходики, тикавшие над комодом, вопросительно уставилась на дочь: — Чего обманывать-то?

Зинка зажмурилась от яркого света, отвернулась к занавешенному окну. Ульяна приблизилась к дочери, заглянула сбоку в лицо.

— Да что с тобой, доченька? — всполошилась мать. — Обидел кто?.. — Ульяна сходила на кухню, принесла воды из самовара и остановилась перед дочерью в раздумье. — Так и будешь до утра стоять да носом швыркать или как? Где-ка была-то до такой поры? — укоризненно спросила она.

— На крыльце сидела… — тихо отозвалась Зинка. — Мне бы порошок… прямо морозит всю…

— Ох, господи! — испугалась Ульяна, пощупала лоб дочери. — Вся-то как уголь!.. Сдались тебе эти танцы… Скоро ехать… надо было и об этом подумать, не маленькая… — Ульяна помогла Зинке раздеться, разобрала постель, повесила на спинку стула одежду.

Зинка улеглась.

На кухне Ульяна быстро разожгла самовар, налила в грелку воды, порывшись в коробке, достала пакетик с порошками.

Всю ночь металась Зинка в жару. Ульяна, не сомкнув глаз, сидела возле дочери, поила ее чаем с малиновым вареньем, прикладывала на лоб мокрое полотенце.

Под утро Зинка уснула. Дыхание ее выровнялось. Ульяна, поглядывая на дочь, тихо ходила по избе: топила печь, варила еду, а управившись с делами, стала собираться на работу. Перед тем как уйти, она присела на табуретку возле кровати.

Зинка, почувствовав материнский взгляд, открыла глаза и зажмурилась от солнечного света, но тут же улыбнулась.

Мать ушла успокоенная.

Зинка накинула халат и вышла на крыльцо, наскоро умылась и, на ходу утираясь холодным полотенцем, вернулась в избу.

Дома тепло. Из печи вкусно пахло щами и напревающим в чайнике зверобоем. Зинка налила в кружку ароматного навара, положила сахару и, прислонившись спиной к шестку, стала отпивать чай небольшими глотками.

Снова нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере. Зинке вдруг нестерпимо захотелось побежать в заречную деревню, разыскать там Евгения, посмотреть ему в глаза, прочитать в них о его чувствах, пережить радость встречи перед тем как разлучиться.

«А он? Обрадуется или посмеется? Что скажет? О чем спросит?» — мучительно раздумывала Зинка.

Она решительно выдрала из тетради лист, полусидя устроилась в постели, положила под бумагу книгу и стала писать письмо.

Зинка зачеркнула «дорогой», написала: «Уважаемый!»

Зинка написала эпиграф, сверила текст по книге и собралась писать письмо, уже свое.

Письмо не получалось. Зинка рвала, комкала исписанные наполовину или только начатые листы и снова писала. Внутри у нее все сжалось от напряжения и отчаяния. Она закусила губы, отложила потоньчавшую тетрадь в сторону, надела халат, поднялась и, обхватив себя за локти, в задумчивости прошлась по избе.

Ничего на ум не приходило. Наконец она вывела:

Зинка, не перечитав написанное, сложила листок вчетверо, положила в книгу и с облегчением вытянулась на кровати. Но тут вспомнила — в Заречье поедет дядя Миша. Она взглянула на часы, быстро поднялась, оделась и, запечатав письмо в конверт, выбежала на улицу.

У соседнего дома стояла машина-молоковозка. Зинка немного успокоилась, приняла беспечный вид и направилась к соседям.

— Дядя Миша! — окликнула она немолодого, сидевшего возле окна за столом мужчину. — Вы сейчас в Заречье?

Сосед выглянул в окно:

— В Заречье. Вот пообедаю и двину. А тебе чего в Заречье-то? Подвезти?

— Не-е! — смешалась Зинка. — Вот письмо надо передать… Там ребята-студенты у Федотовны гостят, так им… — Перегнувшись через палисадник, Зинка отдала письмо и побежала домой.

«Поверьте, моего стыда Вы не узнали б никогда, когда б надежду я имела…» — шептала, как в лихорадке, Зинка, и в душе, в самой ее глубине, тайно надеялась, верила, ждала. И вместе с тем уже раскаивалась, проклинала себя, что отправила письмо.

Вечером кто-то незнакомый поднялся на крыльцо. Зинка, заслышав шаги, распахнула дверь и, увидев Женю, вскрикнула от неожиданности, попятилась было, но стиснула руки в кулаки, прищурившись и испытующе глядя на гостя, поздоровалась, постояла в раздумье: пригласить его в дом или увести подальше с глаз людских, — огляделась вокруг и предложила сесть на скамейку.

— Зина, мне сегодня передали твое письмо… — заговорил Женя, пошарил по карманам, собрался закурить, но раздумал. — Мне не приходилось получать подобных писем… Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Шестнадцать… А что ты обо мне знаешь? За что полюбила-то? — серьезно и в то же время тепло спросил он и попытался заглянуть ей в глаза, но Зинка опустила голову, уставилась перед собой. — Ничего ты обо мне не знаешь, — с задумчивой грустью проговорил он. — Танцевали… Ну и что? Два раза домой проводил. Ну и что? И в любви я тебе не объяснялся… Да я даже не думал… И обидеть тебя ничем не хотел… Ты — славная, хорошая девушка. И будет у тебя в жизни еще все, поверь мне, Зина!

От соседей вышла Ульяна. Увидев дочь возле дома не одну, замедлила шаги, поздоровалась смущенно, посмотрела на молодого человека, задержала проницательный взгляд на дочери.

Евгений, прежде чем ответить на приветствие, быстро встал, сказал: «Здравствуйте», — и так стоял, пока Ульяна не прошла в дом.

Евгений опять сел рядом с Зиной, взял ее руки в свои и доверительно продолжал:

— То, что сейчас с тобой происходит, — выдумка, легкое, приятное заблуждение… Все пройдет… Но если ты и дальше будешь давать такую волю своим чувствам — тяжело тебе будет… Это в романах так бывает, что влюбленные только то и делают, что вздыхают да в любви объясняются… В жизни не так, в жизни — больше действуют… Поняла ты, головушка садовая?!

Сидела Зинка словно в волу опущенная и от слов парня, как от ударов, все больше сжималась.

— А может, я женатый и жена у меня хорошая… Допустим, геолог она… сейчас на практике, вот я и махнул сюда с ребятами… Возможно такое?.. — чуть покачиваясь, раздумчиво говорил он и время от времени надавливал своей большой ладонью на руки Зинке, как бы для убедительности. — И ты выкинь это из головы, успокойся… — Он поднялся со скамьи, осторожно за плечи поднял Зинку, осмотрел ее с ног до головы, словно старался запомнить, улыбнулся ободряюще, встретившись с нею взглядом, и сказал:

— Ну, я пошел! Всего тебе!..

— Спасибо. До свидания, — почти беззвучно отозвалась Зинка.

Тихо было вокруг, так тихо, что Зинка отчетливо расслышала стрекотанье одинокого кузнечика в зарослях полузасохшей крапивы возле изгороди.

Переживая странное чувство растерянности и тоски, Зинка беззвучно плакала, слизывая с губ слезы, глядела на черное огромное небо в редких звездах, стараясь успокоиться. И тут она увидела падающую звезду.

С остановившимся сердцем она впилась взглядом в яркий, космический след и неожиданно вспомнила, что в этот момент надо успеть загадать желание и оно сбудется…

Он сидел в углу у окна, на прилавке закрытого до утра газетного киоска. Вокзал, с прокопченным серым потолком, обшарпанными стенами, кишмя кишел. Были тут русские и нерусские, военные и гражданские, взрослые и дети. Люди ютились на подоконниках, узлах и чемоданах, тесно и неудобно маяли сон на лавках и на полу. Иные неприкаянно слонялись взад-вперед из зала в зал, перешагивая через спящих. Усталые мужики и бабы, одержимые надеждой, настойчиво и обреченно торчали возле касс.

Над всем этим людским скопищем тяжело, почти ощутимо висел спертый воздух, пропитанный едкой карболкой.

Даньку ошеломил огромный людской табор. Он с трудом доискался последнего в толпе возле кассы, занял очередь, постоял. Ноги ломило в икрах, а ступни жгло и давило так, будто шерстяные носки враз взялись рубцами: он уж много дней, с тех самых пор, как приехал, не разувался и не спал по-человечески.

Данька подождал, когда за ним выстроилось с десяток человек, пошел искать место, чтоб присесть.

Он долго ходил из зала в зал, тоже перешагивал через спящих, останавливался, глядел вокруг, пока не устроился на прилавке газетного киоска, осторожно потеснив старика с мальчонкой.

Старик чутко вскинулся, пододвинул к себе разоспавшегося внука, кивнул Даньке, мол, устраивайся.

Данька уселся, снял рюкзак и какое-то время безразлично наблюдал вокзальную жизнь.

Появилась уборщица с ведром и шваброй, усталая и сердитая. Она бесцеремонно бухнула в ведро швабру, обмотанную мешковиной, затем, отяжелевшую от воды, плюхнула ее на пол и стала возить ею из стороны в сторону. Женщина не щадила ни котомки, ни чемоданы, ни вытянутые ноги спящих.

Данька посмотрел на уборщицу, размахивающую шваброй, как косарь литовкой, вспомнил мать, как она, бывало, так же, широко, но не зло, а ловко, будто играючи, косила выстоявшуюся траву. Платок сбился на ухо, в кармане фартука лопатник — косы отбивать. Фартук яркий, синий с желтенькими листочками и с оборкой по подолу — Алексей покупал матери этот ситчик.

Данька, облокотившись на рюкзак, подпер ладонью голову и, уже безразлично глядя на уборщицу и на все вокруг, задумался, вспомнив о матери, о братьях, и лишь иногда резко поворачивал голову на неожиданный вскрик или стук. Ему нестерпимо захотелось домой, к матери, в старый полутораэтажный дом, каких на Урале много, в свою комнатушку, отгороженную от комнаты братьев беленой заборкой.

Данька в семье был младшим. Родители и ругали, и баловали его больше, чем старших сыновей, Алексея и Илью. Отец работал на заводе, в прокатном цехе. Отпуск приурочивал к осени — любил в эту пору побродить с ружьишком по лесу, хотя азартным охотником не был, а весеннюю охоту не признавал вообще.

Весной, в половодье, в свободное время они с Данькой садились в лодку и отправлялись на полузатопленные луга спасать птичьи гнезда. Данька осторожно подгребал веслом, удивлялся, как отец ловко и бережно подхватывал намокшее гнездо, иногда вместе с кочкой, и перетаскивал его в безопасное место.

Пробираются они, бывало, на лодке меж зарослей, а плишки да кулички перепархивают с куста на куст, вслед за насиженным гнездовьем, какое-то время сидят в отдалении, не решаясь приблизиться, однако, уверившись в безопасности, успокоенно располагаются в гнезде.

Иной раз долго провозятся отец с сыном и обратно переправляются уж в сумерках. Покончат с делом, усядутся в лодку, отчалят от берега, и отец облегченно проговорит:

— Теперя выведутся птички-невелички, не погибнут… Загомонят, гляди дак, скоро зачивкают…

Однажды в большую водополицу отец долго бродил по студеной воде — на лодке подобраться было трудно. Данька терпеливо ждал, когда отец вернется, сдерживал лодку на месте и вздрагивал, если из зарослей неожиданно вылетала потревоженная утка. Данька весь уж закоченел, но звать отца боялся, думал, что тогда он больше уж не возьмет его с собой. Наконец Данька увидел, как отец, шумно разбрызгивая воду, неуклюже поковылял к ближнему обсохшему мыску. Данька перепугался, окликнул его.

— Да погоди ты!.. Судорога ноги свела…

Данька тут же бросил на дно лодки весла, схватил шест и начал продираться к мыску сквозь разросшиеся тальники.

Отец ворчал на Даньку, что столько времени метусится, и со стоном растирал сведенные судорогой ноги.

Сильно отец тогда простудился, тяжело заболел и умер от крупозного воспаления легких.

Следующей весной спасать птичьи гнезда Данька поплыл с Илюхой. Мать сначала добром отговаривала сыновей, потом ругалась, мол, от одного горя не оправились. Но пересилить их норов не смогла, махнула рукой — в отца пошли, упрямые!

Алексей — старший сын — работал в проектном бюро копировщиком. После смерти отца мать, Данька сразу заметил это, стала относиться к Алексею с почтением — кормилец и на чистой работе служит… После специальных курсов Алексей получил должность конструктора и стал часто приносить работу домой. Он вытаскивал на середину комнаты квадратный стол, устанавливал на нем чертежную доску, прикалывал кнопками ватман или хрустящую восковку, затем раскрывал готовальню с красным бархатным нутром, где в гнездышках лежали блестящие циркули, измерители и всякие другие чертежные принадлежности; выкладывал резинки, угольники, лекала, а на стол возле доски выстраивал в ряд пузырьки с разноцветной тушью. Кончив приготовления, Алексей закатывал до локтей рукава рубашки, снимал галстук, расстегивал воротник и склонялся над доской.

Данька неслышно пробирался в комнату, усаживался на подоконник или на стул возле окна так, чтоб было видно, как Алексей уверенно и ловко выводит замысловатые линии, кружочки, пишет мелкие цифры и буквы, иногда что-то осторожно подчищает резинкой или бритвенным лезвием, удивлялся его терпению и думал, что никогда не сможет заниматься таким кропотливым делом — это не по нему. Если все ладилось и у Алексея было хорошее настроение, он начинал петь:

Дальше он насвистывал тонко, переливчато.

Данька пытался понять: Лена или Ира призналась Алексею, что нет любви? И почему? Вон он какой!..

К Елоховым часто приходили две девушки — вместе с Алексеем они работали. Ира — гордая и капризная, — так казалось Даньке, — ухаживания Алексея принимала снисходительно. У нее были красивые темные волосы, она заплетала их в косу и часто важно поводила плечом — отводила ее за спину. К матери Ира относилась учтиво, всякий раз, бывая у Елоховых, в первую очередь справлялась о здоровье.

Даньке почему-то хотелось, чтобы Алексей больше любил Лену, а не Иру.

Лена на Иру вовсе не похожа. В доме Елоховых она держалась просто и свободно, с удовольствием, без жеманства садилась за стол, если семья обедала, и, как Илюха, тоже все нахваливала. Иногда Лена ходила вместе с Илюхой в магазин, в аптеку — за лекарствами для матери, расспрашивала его про охоту и шутливо, но настойчиво просила хоть раз взять ее с собой.

К Даньке Лена относилась как к братишке, обыгрывала его в шашки, стыдила за грязные ногти, радовалась хорошим отметкам и часто приносила ему читать интересные книжки.

Перед Ирой Данька робел, а Лену любил.

Зимой иногда все вместе отправлялись кататься на лыжах. Алексей наряжался, как на праздник: надевал голубой свитер, шапочку с бомбошкой, непременно брал чистый носовой платок и смачивал его одеколоном.

Илюха катался в телогрейке, в шапке с загнутыми ушами, в валенках, зато как катался! Раз от разу забирался на гору все выше и мчался оттуда с гиком.

Даньке редко удавалось скатиться с крутизны и не упасть. Над ним потешались, особенно Илюха.

Лена тоже падала, даже чаще, чем Данька. Ухнет в сугроб со всего маху и барахтается — выкарабкаться не может. Данька ей руку или палку протягивает, помогает. Отряхнется Лена и опять в гору лезет, не сдается.

После лыжных прогулок девчата обычно заходили к Елоховым. Мать кипятила самовар, ставила на стол варенье, молоко, конфеты, если оказывались, вместе со всеми пила чай, пристроившись поближе к самовару, и ласково поглядывала на сыновей и на девушек.

Потом Алексей играл на гитаре, и все пели.

Пели «Челиту» и «Когда на землю спустится сон», пели про «Пеструху» и про «Соколовский хор у Яра». Алексей при этом изображал самого Соколова, надрывно щипал струны, затем высоко поднимал гитару, словно хотел и в самом деле разбить ее о колено. Ира сделанным ужасом округляла глаза, Лена смеялась, запрокинув голову, Данька от смеха дрыгал ногами.

Громче всех хохотал Илюха. Он вообще был легкого и веселого нрава, ласков и добр со всеми. Воду ли носил, дрова ли колол, а колол он их здорово — чурки с одного маху разлетались! — или каким другим делом занимался — все у него получалось легко и весело. В школе учился всяко, не шибко старался, не то что Алексей. Кончил семь классов, поступил в ФЗО и стал работать подручным сталевара.

Усталость Илюха никому не показывал. За столом ел любую еду. Иногда, наблюдая за сыном, мать необидно шутила:

— Илье нашему полешек наруби помельче да сдобри — съест и еще спасибо скажет! — И тут же серьезно, раздумчиво продолжала: — В мартене, у печки жариться всю смену, да если плохо есть… — Она услужливо подкладывала сыну в чашку картошек или каши. — Ты ешь, Илья, ешь, знай! Каша, она колом не станет, а силы прибавит, еда пользительная… Отец, бывало… — Вспомнит мать про отца и смолкнет, загорюнится.

Иногда Илюха располагался за Данькиным столом: заряжал патроны или делал чучела. Как он их делал! С какой любовью и ловкостью «оформлял» головку, лапки, расправлял каждое перышко… Данька смотрел на брата, на его руки, с виду обыкновенные, даже грубые от работы, и удивлялся, как у него все здорово и ладно получается. А Илюха, столько времени провозившийся над чучелом, с легкостью, не раздумывая, отдавал его потом кому-нибудь из знакомых.

Получки у братьев были в разные дни, и распоряжались они ими по-разному. Алексей заходил в магазин, непременно покупал матери какой-нибудь небольшой подарок: то платок на голову, то ситчик, то чулки. А однажды купил электрический утюг! И еще непременно покупал бутылку кагора, немного конфет — для Даньки и матери, и дорогих папирос — «Наша марка» — для себя.

Мать переживала горделивую радость за сына, сокрушалась, что отец не дожил, посмотрел бы… Ставила на стол пригодившуюся ко времени закуску и жарила яичницу.

Алексей первым усаживался за стол, в передний угол, на отцовское место — старший, разливал по стаканчикам вино, пододвигал к себе чистую тарелку, вилку и первый поднимал стопку. Пили за здоровье матери, потом за светлую память отца. Затем Алексей глядел на Даньку, указательным пальцем касался бутылки и многозначительно поднимал его вверх — тебе, мол, рано! — и пододвигал ему конфеты.

Не всю получку отдавал Алексей матери, и она это знала, но на сына не обижалась, потому как понимала: Алексей — человек видный, да и барышни есть, их в кино водить полагается, в клуб, конфетами угощать…

День получки Илюхи в доме Елоховых событием не был.

Получив первую большую получку, Илюха тоже решил подобрать для матери подарок и купил ей резиновые ботики на каблучке — они только что входили в моду. Мать посмотрела на те ботики, повертела в руках и примерять не стала, а вздохнула и убрала в сундук — ни туфель, ни калош на каблуках она и молодая не носила. В другой раз купил Илюха матери белую шелковую кофту с короткими рукавчиками. Мать долго рассматривала подарок, примерила даже, но опять вздохнула, сложила кофту и убрала в сундук — в ее годы такое уже не надевают…

Расстраивался поначалу Илюха, а потом бросил, стал приносить матери всю получку. Он клал перед нею стопку из десяток и тридцаток и говорил всякий раз одно и то же:

— Вот тебе, мама, деньжишки на харчишки! — и принимался раздеваться.

Илюха громко бренчал умывальником, отфыркивался, что-то бормотал и плескался так, что брызги летели чуть не до стола. Он сам же потом затирал мокрое на полу, наскоро причесывался и, усевшись за стол, пододвигал поближе чашку с супом, брал хлеб и принимался за дело — без супу Илья не человек — мать это знала.

Мать мыла руки, садилась сбоку стола и, шевеля губами, считала деньги, расправляя на них каждую морщинку, каждый загнувшийся уголок, и, опустив руки с зажатыми в них деньгами на фартук, глядела на сына, тихо вздыхала — очень она боялась, как бы не охмурила такого простодушного пария какая-нибудь расторопная да ухватистая девка, — на большие-то сталеварские денежки любая позарится, — а парень счастья не увидит…

О Даньке у матери в ту пору были тревоги и заботы не такие большие: учился бы как следует, закончил бы десятилетку и поступил бы в институт, чтобы инженером стать. Алексей с Ильей выучить пособят.

Как-то Лена с Ирой пришли к Елоховым, Алексей стал собираться с девушками на танцы. Пока он наглаживал брюки да переодевался, пока галстуки примерял, Илюха оглядел Лену с ног до головы и сказал:

— Лен, ты что-то последнее время наряжаться больно стала, уж не замуж ли собралась? — Потом хитровато прищурился и добавил: — А что, как мужик тебе пьяница попадется или такой трудяга-доходяга, о которых говорят: «В нем — с сапогами двадцать килограмм!» — на хлеб не заработает. Тогда как?!

— Того и боюсь, — отшутилась Лена.

— А хочешь, научу, как узнать, пьяница или нет твой жених?

Лена с готовностью пододвинулась к Илюхе. Он с серьезным лицом пристально посмотрел на Лену, затем в потолок ненадолго уставился, потер под носом пальцем и таинственным голосом начал:

— Когда луна наполнится, надо занести в избу курицу, лучше — породистую. Только ни в коем случае не бери у наших соседей. У них не курицы — собаки! Не только зерно, а и тебя склюют! Данька с дружком своим закадычным подложили под наседку вороньи яйца… Вывелись или нет воронята — сказать не могу, а курицы — шакалье шакальем!.. Та-ак. Поставь чашку с водой, блюдце с овсом… и еще пятак положи, а лучше — полтинник. Подсади курочку и загадай: если она примется пить воду — не ходи — горя намычешься. Если хохлатка примется зерно клевать — к богатству! Дуй без оглядки! Если же пятак топтать станет — скупердяй тот человек, тут уж на твое усмотрение…

Лена звонко смеялась. Ира закусила губы, чтобы тоже не расхохотаться, считая, что над глупостями смеяться не следует.

В комнате стоял хохот. Вошел Алексей, посмотрел на девчат и с упреком уставился на брата.

— А я чего такое сделал? Чего такое сказал? — с показной обидой пожал Илюха плечами. — Не обманул ведь… Ну, ладно, раз такое дело, давайте я вам про нашу уборщицу лучше расскажу. На той неделе ходила она в деревню — поросенка покупать. Купила, магарыч распили, — все чин чином. Только загостилась она там малость, а идти-то верст семь, да лесом. Шла, говорит, шла, в лесу вовсе сумеречно уж сделалось, запнулась да как грохнулась — елки закачались! Она в одну сторону, поросенок в другую. Пока ругалась да поднималась — поросенок-то — из мешка, и был таков! Убежал… Поискала, говорит, поискала, покликала — все без толку. Ни с чем домой пришла. Дома мужик спрашивает:

— Ну, купила поросенка?

— Купила.

— А где он?

— Да пропали бы вы оба пропадом!.. Убежал…

— Куда?

— А я почем знаю?

Насилу мужик допытался, что и как получилось, а утром, ни свет ни заря, послал ее искать покупку.

Нашелся поросенок: собака чья-то его в воду загнала, лает, прыгает, наскочить готова — ходу из воды, бедному, не дает… Явилась вечером уборщица домой вся в грязи, исцарапанная… и поросенок не лучше! Мужик-то бабу свою не сразу и признал… Теперь ребята в цеху донимают ее расспросами, спрашивают, когда опять поросенка покупать пойдет? А она смеется: бывает и на старуху проруха…

Хохот в комнате стоял пуще прежнего.

Мать оглядела старшего сына и подошла к Илюхе:

— Шел бы и ты, потанцевал бы. Выходной ведь. Обуть-одеть есть чего, а ходишь… от людей совестно.

— Правда, Илюха, пошли! — принялась трясти его за рукав Лена.

Илюха почесал затылок, на Даньку взглянул и, будто подневольный, пошел переодеваться.

В клубе Илюха был недолго. Мать не удивилась его раннему возвращению. Она поставила в кухне на стол чашку с творогом, хлеб нарезала и ушла в свою спаленку. Илюха съел творог, запил ковшом воды из ведра, направился было к себе, но увидел в Данькиной комнате свет, завернул к нему:

— Чего не спишь, полуночник?

— Лена книжку интересную дала ненадолго. И тебя дожидался…

Илюха полистал книгу.

— А уроки?

— Все в порядке! — поспешно отозвался Данька. — Можешь проверить. Даже абзац по «немцу» лишний перевел…

— Ну-ну. — Илюха постоял, засунув руки в карманы, чуть покачиваясь с носков на пятки, посмотрел на Даньку, на темное, занавешенное подшторником окно. — Алексей танцует! Красота! Смотреть приятно… Да-а… Эх, Данила, а ночь-то какая!.. В такую ночь в лесу…

И так разговорились Данька с Илюхой, будто целый месяц копили эти разговоры.

Засыпая, Данька думал о том времени, когда вырастет и будет ходить за Илюхой немой тенью, коротать с ним ночи у костра и радоваться утру, птицам, солнцу…

Однажды Данька с ребятами уговорился идти в кино.

Мать полола в огороде морковь, и Данька попросил у нее денег. Она выпрямилась, оглядела недополотую гряду, спросила, зачем ему деньги понадобились, затем указала на недополотый конец, чтоб помог.

Илюха, увидев мать с Данькой в огороде, остановился у калитки, постоял, затем медленно направился к ним, встретился с матерью взглядом и тут же отвел глаза:

— Мама… Мам… немцы границу нарушили… сегодня ночью… Война началась…

Алексей был в доме отдыха.

Илюха записался добровольцем и уехал на фронт в первые же дни войны.

Алексей, не дожив до срока, приехал домой, и Данька поразился, увидев старшего брата, — так он осунулся и помрачнел.

Когда уехал на фронт и Алексей, в доме Елоховых стало непривычно пусто и тоскливо.

Данька, придя из школы, помогал матери по хозяйству, делал уроки и отправлялся на улицу, разгребал снег, носил воду, ширыкал с ребятами дрова. Не зная, чем бы еще заняться, они принялись строить из снега Берлин. Построили и начали его бомбить — кидать с крыши сарая деревянные чурбаки — бомбы, атаковать пехотой и танками — топтать и наезжать на постройки одноколесной тачкой… И до того разворочали, разбили вражеский город, что когда увидели его развалины — сами ужаснулись, явственней представили: что же делается там, на войне, — и будто враз повзрослели.

День ото дня жизнь становилась трудней, напряженней, некоторые ребятишки-подростки уже пошли работать на завод и на железную дорогу.

Данька тоже подумывал бросить школу и устроиться куда-нибудь на работу, да боялся пока сказать об этом матери.

Как-то по радио передали в сводке Совинформбюро, что советские войска сбили над Москвой двадцать семь самолетов противника. Данька делал уроки и слушал. «Сколько же это будет? Много или мало?» — думал он. Достал с полки старые тетрадки, выдрал листы и принялся делать бумажные самолеты — голуби, какие с ребятами еще летом пускали. Сделал, раскидал по полу.

Пришла мать, постояла, посмотрела, а потом спросила:

— Чего это?

— Наши над Москвой сбили двадцать семь вражеских самолетов. Вот сколько, — показал он на бумажных голубей.

Мать еще постояла, посмотрела.

— Много… — вздохнула и отошла.

Данька с матерью теперь ютились в основном на кухне — здесь теплее и не так чувствовалось одиночество в большом доме; делили пайку хлеба на завтрак, обед и ужин, незаметно каждый старался дать другому кусочек побольше.

Оживлялась мать, когда приходили от сыновей письма. Алексей писал часто. Почерк у него ровный, разборчивый. Служил он топографом в артиллерийской части. Ни мать, ни Данька в ту пору не знали, что такое топограф. Мать предполагала, что это особая на войне должность, и притом немалая. Прочитав то место, где старший сын просил мать беречь себя и Даньку, она смахивала навернувшиеся слезы.

От Илюхи письма приходили короткие, писал, что и на фронте зачислен охотником — снайперит!

Мать долго вдумывалась в эти Илюхины слова, заставляла Даньку перечитывать письмо по нескольку раз и ворчала несердито: «Ведь на войне, а все шуточки…»

Когда в палисаднике начинали щебетать и гоношиться птички, земля парила влагой от растопившихся под солнцем снегов, а угоры чадили зеленоватым дымком нарождающейся травы, мать с утра до вечера возилась в огороде. Притомившись, иногда садилась на лавку, звала Даньку, если он случался дома, и вела разговоры об Илюхе:

— В такую пору сталевар наш уж на лес заглядывался, и дождь ли, ветер ли — ружьишко за плечо — и туда, во-он по той дороге, за Архиповку, — вглядывалась она в даль. — А я, грешница, ругалась… Ох, Илюха, Илюха! Вернись только живой — слова поперек не скажу, ходи, сколько душе угодно, раз ока у тебя такая лесная оказалась…

Закончил Данька семилетку, тут же забрал из школы документы и поступил в ФЗО, то самое, где когда-то учился Илюха.

Время военное, тяжелое, рабочих рук не хватало, и срок обучения сократили. Данька учился старательно, серьезно, не то что в школе. Когда проходил в мартене практику, работал, как заправский сталеплавильщик, часто подменяя подручного.

В этот раз Данька, как обычно придя с работы, снял в сенках брезентуху, войлочную шляпу, рукавицы сунул на оконце, вошел в кухню и видит: сидит мать у стола, а по другую сторону пожилой, незнакомый мужчина.

Данька постоял у порога, прислушался к тому, о чем говорила мать.

Она рассказывала про Илюху, рассказывала все по порядку, не сбиваясь, не перескакивая с пятого на десятое, а последовательно и подробно: как рос, как учился, как работать пошел, — будто печально и осторожно шла по Илюхиной жизни, и чуть слышно повторяла: «И жизни-то не увидел… Зачем так?» — Она горестно сдвигала реденькие брови, закусывала дрожащие губы и старательно принималась разглаживать на коленях фартук.

Данька подошел, поздоровался с мужчиной за руку и приблизился к матери. Она, увидев сына, хотела было подняться, но лишь уперлась локтями в стол и скрыла лицо в ладонях.

Данька уже почувствовал беду, уперся взглядом в желтоватую, сложенную вчетверо, бумагу, лежавшую на столе. Во рту у него сделалось так сухо, что было больно и трудно шевелить языком.

Мужчина испытующе, с сочувствием долгую минуту смотрел на парня, повременил и пододвинул к нему бумагу.

Данька не сразу решился развернуть ее. Ему хотелось порвать ее, не читая. Он знал, что многим соседям уже принесли такие вот бумажки, но никак не мог поверить, что и в их дом пришла беда…

Мужчина еще недолго посидел, затем поднялся, молча вынул из внутреннего кармана пальто пакет. Данька похолодел: «Что еще?», но тот достал из конверта деньги и выложил их на стол перед матерью.

— Завком выделил… семье погибшего… на первый случай… — попрощался и ушел.

Вечером, перед тем как лечь спать, мать устало поднялась по скрипучей лесенке с вытоптанными ступеньками в осиротевшую комнату сыновей.

Мать, пошатываясь, подошла к кровати старшего сына, дрожащими пальцами дотронулась до холодной подушки, до одеяла, затем, подслеповато щурясь, посмотрела на висевшие над столом лекала и угольники и села на Илюхину кровать. В изнеможении она откинула назад голову, стиснув губы, закрыв глаза, стала раскачиваться взад-вперед.

Данька с испугом уставился на мать, но долго выдержать не мог, подошел, взял за плечи и начал осторожно трясти ее, упрашивая уйти отсюда.

Мать открыла глаза, будто спросонья, непонимающе поглядела на Даньку, затем этим же отсутствующим взглядом обвела комнату и рухнула на подушку, задышала трудно, со свистом…

Данька опрометью бросился к соседям и еще с порога закричал:

— Сергеевна! С мамой плохо!..

Сергеевна, маленькая старушка, засуетилась, схватила серенькую шаль, повязалась, накинула на себя шубейку и посеменила к дому Елоховых.

Данька кипятил самовар, грел воду, подложив под голову и спину матери подушки, чтоб ей легче было дышать, прикладывал ко лбу мокрое полотенце, а к ногам пристроил бутылки с горячей водой… Сергеевна сидела подле матери на табуретке, что-то шептала, поправляла одеяло, щупала лоб и ушла только тогда, когда мать задышала ровно, успокоенно.

Дорога предстояла не дальняя, но собирался Филипыч основательно. Напоследок взглядом еще раз проверил содержимое портфеля: тапочки, мыло, полотенце, сигареты, банка шпрот, бутылка водки, пара носовых платков и старая газета — на всякий случай. Все на месте.

Оделся Филипыч, перечитал, шевеля губами, открытку, перевернул, с безразличием поглядел на рисованные тусклые незабудки, сунул ее в карман вместе с мелочью, приготовленной на билет. Себя оглядел, пощупал кепку на голове и не спеша отправился на вокзал. Пришел он на вокзал заранее, чтоб не суетиться в последнюю минуту, не нервничать в очереди за билетом, чтоб все спокойно и обстоятельно было.

Время от времени взглядывал на часы, висевшие на фасаде вокзала, сверял со своими. Решил проверить билет — все ли в нем правильно указано — кассирши молоденькие, языками чешут, как только и работают?.. Расстегнул плащ, чтобы достать из кармана пиджака очки, и похолодел: очков-то нет! Да если бы только очков! Пиджака на нем тоже не было… Рубашку надел, брюки, плащ, а про пиджак забыл…

Филипыч подержался за сердце, мысленно обругал себя последними словами и поспешил на автобусную остановку. Сердито тыкая ключом, отпер дверь, зло сорвал со спинки стула пиджак, хотел было сунуть его в портфель, да передумал: день еще только начинается, электрички идут часто, поспею, не на пожар… Пересиливая раздражение, Филипыч снял плащ, надел пиджак, похлопал себя по карманам — теперь все на месте, сунул под язык таблетку валидола.

До прихода электрички оставалось еще немало времени. Он прошелся по перрону, остановился, где по его предположению должен стоять третий с конца вагон. Заслышав гудение приближающегося состава, он переступил несколько раз на месте, примерился, как будет залезать в вагон — ловкости-то прежней уж нет, не сорваться бы.

Мимо проходили и пробегали люди, одни налегке, другие с вещами. Кто-то задел Филипыча рюкзаком. Он от неожиданности попятился, но на ногах устоял. Устоять-то устоял, да попал под ногу огрызок яблока. Филипыч оступился и сразу почувствовал подозрительную легкость в ноге, нагнулся посмотреть и чуть не заревел с досады: так и есть — каблук отвалился! Ботинки вовсе мало ношенные, а вот отлетел каблук — и все! Как вот теперь быть?!

Филипыч отошел от платформы в сторону, выбрал подходящий камень. Пока раздувался, пока приколачивал отвалившийся каблук, старательно попадая торчавшими из него гвоздями в прежние гнезда, перрон опять опустел на время — ушла и эта электричка…

Филипыч ни возмущаться, ни отчаиваться уже не мог, стоял с разведенными в горькой досаде руками, окаменел будто. Портфель рядом, плащ нараспашку, голова под кепкой взмокла. Он с сожалением посмотрел на часы — все бы по-доброму, так на месте уж был бы, сколько бы чего переговорили, выпили бы по стопке-другой… Такой, видать, день выдался.

А время идет, электрички туда-сюда бегут, люди едут, кто куда, и никому никакого дела до Филипыча и злоключений, кои его нынче преследуют, — у каждого свои заботы…

Наконец Филипыч вошел в вагон, выбрал место, чтоб не на сквозняке и не на солнечной стороне. Портфель поставил на лавку, облокотился на него и стал смотреть в окно. Вагон покачивало, потряхивало полегоньку, люди входили и выходили, и вот уж через две остановки и самому выходить. Народу в вагоне порядочно, электричка стоит недолго, и Филипыч решил заблаговременно оказаться у выхода. Но не один он такой предусмотрительный. В тамбуре возле двери стоял мужчина одних, похоже, лет с Филипычем, с сеткой в руке, а в сетке чего только нет — и огурцы, и лук, и яблоки, и свертки, и банка с медом.

Филипыч маленько постоял и заговорил с попутчиком — такой уж он общительный. Тот оказался не очень разговорчивым, но слушал внимательно, не перебивая Филипыча. «Хуже нет, когда перебьют — сразу все мысли спутаются, и после долго мучаешься, пока припомнишь, о чем разговор шел, к чему клонил», — удовлетворенно отметил про себя Филипыч. Он рассказал, что едет к старому знакомому, открытку тот написал. Приехать велит. А раз велит — пришлось ехать, значит, надобность появилась.

Качало в тамбуре сильней, чем в самом вагоне, а может, не сильней, а оттого, что там сидел-посиживал, а тут стоял, вот и бросает из стороны в сторону. Филипыч уж, не раз и не два валился на соседа или упирался руками в стенку, как бы обнимая попутчика. Извинялся. Тот реагировал спокойно, молча помогал ему обрести устойчивость.

На следующей остановке Филипычу выходить, и он стал прощаться со своим случайным знакомым. В этот момент вагон качнуло сильнее, и Филипыча снова отбросило на попутчика. Он принялся извиняться и попытался встать на место. Да не тут-то было! Пуговица на пиджаке зацепилась за сетку соседа, да не просто зацепилась, а запуталась, как рыба в бредне.

Попутчик проявил недовольство, осторожней, мол, надо…

Разговор теперь шел не о чем-то, а только и слышалось: «Да стой ты, не шевелись!» — «Да погоди ты! Осторожней-то можешь? Оторвешь ведь пуговицу, что тогда? Я ведь не в лес по грибы еду. Я ведь в гости еду, к хорошему человеку…» — «Я тоже по делу еду, и мне вовсе не нужна твоя пуговица, да и сам ты тоже…» — «Да понимаю я — всякому своя обида ближе, но сам посуди, как я оборванцем явлюсь к человеку, а? Похож я на оборванца, как по-твоему?..»

Нужная Филипычу остановка неумолимо приближалась, пуговица никак не выпутывалась. Пожилые люди нервничали все больше, суетились, то и дело сталкивались друг с другом…

Вот и остановка.

Пассажиры, выходя из вагона, отжимали их от двери, а они все не могли распутать злосчастную пуговицу из ячеек авоськи.

— Ну, что делать? — взмолился Филипыч. — Я и так уж две электрички пропустил! Порви ты эту несчастную сетку!.. И делу конец!

— Нет уж! Лучше с пуговицей прощайся!.. И чтоб нам больше не видеться!

— Да ты что?! Как же я без застежки-то явлюсь? Собрался в кои-то веки и… В мои ли годы срамиться? Что за моду взяли — с сетками ездить?! Хуже решета!.. Вот у меня портфель — удобно и культурно. А ты с сеткой тащиться!.. Не я, так другой зацепится и порвет, чего доброго… И валандаться, как я, не станет!

Долго ли, коротко ли препирались попутчики, а электричка бежала дальше. Порешили они выйти вместе на следующей остановке, чтоб никому не обидно — и в спокойной обстановке распутаться да и разойтись по сторонам.

Как решили, так и сделали. Сцепленные злосчастной пуговицей, они взяли друг дружку под руку, спустились со ступенек вагона и, как будто ничего не случилось, направились с платформы. Остановились на невытоптанной траве. Филипыч с облегчением снял плащ, попутчик выпустил из рук сетку. Для начала закурили. Теперь торопиться некуда. Электричка не раньше как через полчаса пойдет. Здесь не трясет, не толкают…

— Портфеля-то нет, с сеткой ездишь? — поинтересовался Филипыч. — Неловко с ней… Вон как у нас с тобой вышло!.. А я завсегда с портфелем. Привык уж. Хоть в баню, хоть ехать куда. Правда, один раз тоже… смех и грех, как вспомню. В баню как-то собрался. Страсть как люблю баню. Народу в автобусе оказалось… как сельдей в бочке. Всех не переждешь, и я тоже втиснулся в автобус, даже не втиснулся, люди на плечах внесли! Стою, портфель крепко держу, и хоть ни повернуться, ни пошевельнуться, помалкиваю. Ехать не близко — а все не пешком. В тесноте, да не в обиде… Вдруг по автобусу из конца в конец несется: «Че-ей портфель? Эй, граждане, чей портфель?!» Кто со смехом, кто серьезно спрашивает. Передают портфель туда-сюда. Я, помалкиваю — мой при мне! Ручку для верности крепче сжал. Не удержался, на тот портфель взглянуть захотел. Увидел — поразился: точно как мой! Тряхнул рукой, а в ней только ручка!.. Портфель-то путешествует по автобусу! Я за ним: «Товарищи! Товарищи, пожалуйста, переправьте его сюда!.. Мой портфель-то! Мо-ой!» Весь автобус так и грохнул! Им что? Кошке — игрушка… А мне?.. Спасибо, отдали. Ничего не пропало, не то что из сетки… Зато уж теперь я эту ручку так прикрутил — разве что с мясом только… — Филипыч для убедительности с силой подергал ручку портфеля.

Попутчик по несчастью слушал Филипыча, но на рассказ его никак не отозвался, лишь следил внимательно, как тот наконец-то выпутал пуговицу. Филипыч встряхнул плащ и надел.

— Мы как близнецы с тобой оказались! — И поинтересовался: — Дети-то у тебя есть?

— Есть. Трое. К дочери еду. Каждое лето, если здоровье позволяет, у их живу. Поселок тихий, дом свой, огород, садик. Копаюсь, помогаю по силе возможности… — неожиданно многословно отозвался попутчик и опять замолк.

— А у меня двойня была, два сына, Саша да Аркаша. Только Аркаша, бедный, на войне погиб, а Саша живой, работает на хорошей должности. Дети есть — внуки мои. С ними и живу.

Филипыч докурил сигарету, тщательно загасил окурок, осторожно вдавил его в землю прибитым каблуком и стал рассказывать о своих сыновьях.

— Я в тот год плавал на местной линии. Судно невелико, но все равно судно, не корыто. Команда подобралась хорошая. Лето есть лето, по месяцу иной раз дома бывать не удавалось. Жена беременная, переживаю, беспокоюсь, как она там, все ли благополучно? Вернулся из рейса — и сразу в больницу. Меня поздравляют! С двойней! Растерялся, само собой, поначалу — не ожидал… Маленькая она из себя больно. Но тут же и решил: прокормим! Все будет нормально! Она сначала одного, как кукленка, в окно показала, потом другого, а сама улыбается, говорит что-то, маячит… Разобрать через стекло не могу, не догадываюсь. Пишет на стекле число, на пальцах показывает. Я понял, объяснил, что вернусь, приеду и повезу их домой…

Не получилось у меня в ту пору быть дома. Судно чинить пришлось — команду не оставишь… А когда вернулись из рейса, благодарность начальство вынесло и отпуск дало! Судно ребята отмыли, палубу надраили, форму привели в самолучший вид: бескозырочки на лоб надвинули — ждут не дождутся, когда сойдут на берег.

Я в белом кителе при всех регалиях являюсь домой. А жена, исхудавшая, обнимает, целует, разглядывает меня, будто век не видела! Побежала в комнату и явилась с двумя свертками, как с полешками в пеленках… Личики сморщенные, розовенькие, глазки бессмысленные… И такие ли они дорогие мне, такие родненькие!.. — У Филипыча задрожал голос. Он достал аккуратно сложенный носовой платок, промокнул повлажневшие глаза: — А дни летят — считать не успеваю! Вот уж два, три прошло… Как-то прихожу из магазина — за молоком ходил, жена мне и сует в руку Сашу, Аркашу ли — я их еще не различал, а сама к другому — мокрый тот, видать, плачет — закатывается. Я, непривычный еще такого крохотного держать, да распеленатого, осторожно взял, приподнял перед собою, держу, разглядываю свое произведение: ручки, ножки, все на месте, все при нем! А он, варнак, возьми да и открой свой краник, и пусти струйку… на белый-то китель! И не бросишь ведь! И закричать громко боюсь — напугаю. О-о-оля-а! — тонко так зову. — О-о-оля-а-а! А он поливает, а он поливает!.. Оглянулся на дверь — жена стоит, припав к косяку, хохочет, слова выговорить не может — весело ей, видишь ли! После приостановилась, говорит: «Поверни! Поверни!» Пока я сообразил, что надо лево руля — а поворачивать-то уж и поздно… А он — головенку набок, пускает себе слюнку, сучит ножонками…

Жена с имя измаялась, иную ночь глаз не смыкала, и я, как закончил свою навигацию, вышел в отпуск. Уговорились мы с ней: Саша ночью заплачет — она к ребенку встает, Аркаша — моя очередь. Первую ночь я выдержал спокойно, другую трудней: только лягу, а он уж заворочался и заревел! Жена толкает в бок: «Встань. Аркаша плачет». Встаю. Что поделаешь? Уговор дороже денег. Пока пеленки сменю, пока убаюкаю и… только улягусь, чтоб и ее не потревожить, и самому сон свой окончательно не разбить, — и слышу: закряхтел, заворочался… Замру весь в ожидании, а ждать-то подолгу не приходилось… Жена опять в бок: «Вставай! Аркаша плачет».

Неделю, может, и больше так вот из ночи в ночь и бодрствовал. Не выдержал, спрашиваю жену: «Чего это ему, Аркаше, на своем-то месте не лежится? То у стенки спит, то на краю… Может, пеленать на ночь потуже?» Жена улыбается, плечиками пожимает: бывает, мол, дети же, кто их разберет? Тогда советую ей, что надо врачу показать, болит, видать, у него что-то, беспокоит…

Тут она и призналась, что пока я вставал ночью к детям, отоспалась она немного.

Все было: и ревели, и болели…

Филипыч задумался. Снова закурил.

— А она!.. Сильно я ее любил — уважал. Во всем у нас с ней был нормальный ход. Я, веришь — нет, плаваю, бывало, а сам все про нее думаю-мечтаю, говорю в уме почти что стихами: «Ты для меня — единственный маяк, куда летят моих мечтаний брызги…»

Теперь уж ее и в живых нет, царство ей небесное! Она, может, от тоски по Аркаше раньше времени в могилу сошла?.. Кто эту войну только и придумал?.. — Филипыч недоговорил, прислушался и поспешно поднялся: — Твой поезд прибывает. Поезжай! И прости уж ты мое нескромное поведение! Прости, пожалуйста! Счастливо тебе! А я еще посижу маленько, повспоминаю, погорюю — такая минута нахлынула…

Давно уже отбушевали ручьи, обсохли придорожные канавы, воздух сделался прозрачным, легким и в то же время вроде бы густым, напоенным соками пробудившихся трав и деревьев, когда дыши — не надышишься, когда дух спирает от вешнего ликованья. И птицы, даже здесь, в городе, как одурели: трещат, чивкают, свистят с утра до ночи, молниями чиркают в высоком небе, или низко и стремительно носятся меж домов, над скверами и окраинными пустырями.

Филипыч день ото дня делался мрачней, раздражительней, все покидывал, побрасывал. А ведь сам во всем виноват. Будь все по-хорошему, давно бы в деревне делами занимался, дышал вольным воздухом, а не слонялся из угла в угол, не надоедал людям…

Сегодня, не дав себе отдышаться, хотя в его годы подняться без передышки на четвертый этаж — дело не легкое, — сразу прошел в кухню, кинул на табуретку плащ, попил из рожка чайника остывшей заварки, сел к окну, поразглядывал кусты и деревья во дворе, которые неторопливо, вроде даже лениво разгоняли в себе соки; проклюнувшаяся листва была бледна и не радовала свежестью. Глядя на квелую городскую растительность, он тем самым казнил себя безжалостно, потому что в это самое время ему ясно виделась деревенская, сочная и густая, жадная до тепла и света, природа.

В дверь позвонили.

Филипыч встрепенулся, на ходики взглянул — кто бы это мог быть? Однако, прихватив плащ и кепку, чтоб попутно и повесить их на место, поправил очки с веревочной перевязью вместо одной дужки, направился в прихожую.

— Анна?! — открыв дверь, громко воскликнул он. — Ты откуда взялась-то? — пропуская гостью в квартиру, защелкнул замок. — Вот как хорошо-то, что ты приехала! А я тоже только явился. Мы ведь с тобой могли разминуться, и я не узнал бы, что ты была, — крутил головой Филипыч, вешая свою и ее одежду.

— Могли, конечно. Долго ли… — с пониманием отозвалась женщина, — позвонила бы, подождала, да с тем и уехала…

— Я так тебе рад, Анна! Так благодарствую, что ты нашла время, зашла, ну прямо сказать не могу, как рад! Ты давай, разувайся, если хочешь, чтоб ноги отдохнули, платок сыми, в общем, чувствуй себя как дома! Садись к столу, чай попьем, поговорим, столь время не виделись! Ты куда с такой котомкой-то собралась? Или была уж где? — отодвигая ее поклажу в сторону, поинтересовался он.

— Воск привозила в магазин. Сдала, а вощину получила, все удачно вышло. Теперь надолго хватит. Давно собиралась, да ведь сам знаешь наши сборы-соборы, — с виноватой улыбкой объясняла Анна, оглядывая городское жилье.

Филипыч суетился: доставал сахар, масло, батон резать принялся, да нож, уронил, с кряхтеньем поднял, обругал себя, как только можно выразиться при женщине, да еще при такой дорогой гостье; сполоснул чайник горячей водой, чтоб заварить свежий чай.

Анна вымыла руки и взялась ему помогать. Из своей сумки достала пряники, домашнюю шаньгу с картошкой.

— Что так долго нынче в деревню-то не едешь? Завсегда в эту пору уж там жил. Бывало, погляжу: ходишь, топчешься, чем-то занимаешься. А нынче нет и нет… Уж думала иной раз: ладно ли все? Сегодня нарочно первым автобусом в город поехала, чтобы пораньше управиться да выбрать время, наведаться к вам, узнать, все ли живы-здоровы?

— Вот, сижу, как байбак… нагрезил на свою голову… Видно, и вправду, не живи, как хочется, а живи, как бог велит…

— Это уж так. Я ведь тоже еще перед пасхой собиралась, да вот когда вышло. Сам топором по пальцу тюкнул, делать ничего не мог — как уедешь? Потом ждали, когда корова отелится. То да се. А время идет. Ваши-то когда приехать сулятся?

— Скоро приедут. Думаю, через неделю дома будут. Да вот забота: мне бы к их приезду в деревню убраться, от греха подальше.

— Так что случилось-то с тобой, скажи ты мне толком, если не секрет? А то все вокруг да около, вокруг да около.

— Что случилось? — хмыкнул Филипыч. — Стыдно признаться и грех утаить. Очки я растоптал, вот что случилось!

— Как?

— А вот так! Не долго метил да хорошо попал! Теперь видишь вон какие ношу…

— Так почему они на полу-то оказались, что ты на их наступил? Место ли очкам на полу?

— Сам знаю — не место. Да вот… — И Филипыч без утайки, как на духу, поведал гостье, как пенсию получил, как выпил по случаю получки. — Собрался в глаза закапывать, очки снял, на стол положил, рядом с каплями. Только руку с пипеткой занес, только настроился… тут меня и повело. Хотел ухватиться за стол, да промазал, смахнул на пол и пузырек, и очки. Попятился… Только хрупнули… И выпил-то всего ничего, — виновато признался он. — Да иной раз и трезвого начнет валить хуже пьяного, — упавшим голосом договорил Филипыч.

— Ну и как теперь?

— Как теперь? Хожу в аптеку каждый день, порог уж обил. И сегодня ходил.

— Ну?

— Оправу подобрали, линзы ждут со дня на день. Обещают сделать сразу, как получат. Ну и ладно об этом, — перебил себя Филипыч. — Я уж сам себе надоел. Лучше порассказывай, как вы там? Какие новости? Ларион-то жив?

— Жив, жив. Сын приезжал, к себе звал, да он отказался, лето, говорит, проживу дома, а там видно будет. Дачники у Алевтины приехали, отдыхают, то что-то колотят да красят, то рыбачат. Ну, что еще? Нюрка ногу сломала, теперь уж без гипса приступать начала.

— Да ей бы и другую сломать!.. Грех так говорить, но чисто сохатый, а не баба. Везде все первая ухватит!..

— Ну уж так-то зачем? Она если сама для себя не промыслит, никто ей ничего не припасет. Пускай бегает, пока бегается. Волка ноги кормят. Что еще? — задумалась Анна. — Сашка корову купил.

— Сашка?

— Ну да.

— Корову?!

— Корову. Верка не ленива, добру пропасть не даст, любит, чтобы было чего есть-пить.

— Когда это они обзавестись-то успели?

— А вскоре после аксиньина дня. Ну вот. Теленочка уж бог дал.

— Н-ну, дела! Ты пей, ешь, чего бог послал, — оживился Филипыч. — Ну и Сашка! Вот дак да! Конечно, свое молоко дак хоть ночью пей! Плохо ли?

Анна пила чай и с улыбкой наблюдала за Филипычем, не совсем понимая его шумного изумления насчет Сашкиной покупки. О других деревенских новостях и рассказывать не стала — ему теперь уж и не до них. Поблагодарила за угощение, собралась и отправилась на автобусный вокзал.

Не прошло и недели, как Филипыч при новеньких очках, с рюкзаком за спиной, легко выставляя вперед полированную трость, шел от остановки автобуса к своему деревенскому дому. Постоял перед Сашкиной избой, опершись на трость, подождал — не окликнут ли. Никого не видать — все по делам разошлись.

Длинным этот день показался Филипычу. Избу проветрил, еду наскоро сварил, сходил к Анне за молоком, заодно и насчет бани договорился: когда затопят, чтоб позвали. Походил по огороду, планируя, с чего здешнюю жизнь начать, в колодец заглянул, посидел под березой на пеньке, покурил, повернувшись к солнцу спиной — линзы очков накалялись. А время ровно остановилось. В другую пору оглянуться не успеешь — дня уж как не бывало, а тут… А мысли все о Сашке, все об его корове.

«Мало ему бабы да двух ребятишек? А ведь еще и работа, и мотоцикл — какая-никакая, а техника! Или уж о жизни настоящей представления вовсе не имеет? — поглаживал себя по коленям Филипыч, поглядывая на соседский дом. — В его-то годы! Другой, будь ума побольше, смену бы отработал на комбайне или на тракторе, жене по дому то, другое помог, нарядился бы в кепочку, жилеточку — и на мотоцикл, к друзьям-товарищам, или к девахе какой знакомой, а то ко вдовице молодой! В их в эту пору тоже соки бродят! И у самого ведь кровь, поди-ка, в виски ударяет, а в голове туман, в груди томленье, отчаянность! А думы, а мечты… — Филипыч аж застонал от сладостных размышлений, поднялся с пенька, принялся воду черпать из колодца, потом метлу насадил, лопату точить взялся, да отложил — мысли о Сашке не давали покоя. — Как годы-то свои молодые не жалко? Ну, в деревню из города на житье переехал — ладно, не он первый, не он последний. Дом в колхозе дали хороший, заработок тоже — не пообидели, уважение есть, чистый воздух. Но чтоб кабалу эту, корову?.. Видно, и вправду — дураку закон не писан! Жил, ни о чем не тужил и вот — на тебе! А расход какой! Ну да у денег глаз нету».

Филипыч все поглядывал на Сашкину избу, прислушивался, но когда — наконец-то! — заслышал треск мотоцикла, а после и самого Сашку увидел, торопливо, сам себя подгоняя, скрылся в избе, лег на кровать, готовый привязать себя, чтоб только не ринуться к соседу, не дав ему обопнуться, не дав попить-поесть.

«Ненадолго эта затея у Сашки, — думал он. — Корова — не коза! Столько с ней заботы, столько она внимания и ухода требует… больше, чем иная баба. Пускай собьет охотку, пускай попробует ее содержать. Один сенокос чего стоит! Хотя — оне оба молодые, им все под силу…»

Филипыч не заметил, как задремал. Сколько прошло времени — не представлял, проснулся в испуге — новые очки приснились. Будто достает воду из колодца, веревку уж выбрал, нацелился ведро подхватить, напрягся — они и булькнули… Пот холодный прошиб Филипыча. Рывком выкинул руку над стулом возле кровати, растопырив пальцы, накрыл очки, будто воробья, и с облегчением перевел дух: на месте они, целые, невредимые. Сел на кровати, надел очки и снова вытянулся на постели, чтоб окончательно отделаться от дурного сна. Для успокоения начал разглядывать сучки-завитки на потолочинах, а они разные, чудные, то как морда собачья, то будто половина лица со страшенным глазом, то вроде как цветок диковинный… Филипыч уж не раз и не два наблюдал это, отдыхая. Порассматривал циферблат наручных часов, установив перед глазами согнутую в локте руку.

— Ну, теперь-то уж, поди-ка, попили-поели? — вслух проговорил Филипыч, с кряхтеньем встал, запер дверь и степенно направился к соседу.

Сашка сидел в ограде, возле небольшого струганого стола. Поверх выгоревшей голубой майки, обтянувшей бугристую грудь, накинута телогрейка, меж колен зажат большой горшок, в руке черень мутовки. Выражение лица чуть озабоченное, но довольное. Увидев соседа, Сашка поставил на стол горшок, закинул марлей и поднялся навстречу гостю.

— А-а, Филипыч! Здорово! Сколько лет, сколько зим! Долго тебя нынче не было! — Они крепко пожали друг другу руки, оглядели один другого и уселись на лавке.

— Как жизнь молодая? — весело поинтересовался Сашка.

— Да, как говорится, не хуже бы потуже бы. А так все нормально. Координат пока не теряю. А у тебя, у вас что нового? — оглядывая двор, поинтересовался Филипыч.

— Тоже живем, не тужим. Парнишки учатся еще, живут в интернате. Верка метусится день-деньской.

— Еще бы! Заметусишься с такой-то обновой!

— С какой обновой?

— А что, не одна она у тебя? Еще есть?

— Случаются! — опять весело отозвался Сашка. — А тебя какая такая моя обнова заботит-интересует?

— Корова! Хозяином теперь заделался, настоящим! Молодец! Отчаянные вы с Веркой! — покрутил Филипыч головой. — Показал бы?

— Кого?

— Кого, кого? Корову! Не Верку же!

— Ты что, корову не видел? Что ее показывать-то? Не тигра лютая, не жирафа заморская…

— Сам знаю, что не тигра и не жирафа. Да ведь и не коза! Или доит шибко да молоко жидко?

Не успел Сашка отозваться, из сенок вышла Верка, крепенькая, румяная, улыбка до ушей.

— Здравствуйте! С приездом!

— Здравствуй, здравствуй, молодая хозяйка большого хозяйства. — Филипыч подержал Верку за руку. — На тебя поглядеть, так не только корову завести, а и коня, все управишься! Молодец! Показала бы покупку-то! Сашку прошу, а он: «Не тигра ведь лютая, не жирафа…»

— Что вы, Сашу не знаете? — рассмеялась Верка. — Пойдемте, покажу нашу красавицу! И прибыль посмотрите, теленочка. — Подождав, когда сосед приблизился к стайке, Верка пошарила за косяком, достала соломинку и велела Филипычу закусить ее и держать в зубах, пока будет смотреть на животных. Филипыч пожал плечами, на Сашку оглянулся, а Верка пояснила: — Это чтоб, не изурочить. Не убудет ведь вас, думайте, что папироску в зубах держите…

В углу чистой, уютной стайки, на подстилке, лежала, закусив жвачку, сытая, ухоженная, золотисто-коричневая корова.

— Вот! Наша Лелька! Вымечко хорошее! — наговаривала молодая хозяйка. — Корова спокойная, не привередливая, а по хребту, вон, видите? — темная полоска — породистая, значит.

Теленок, лежавший подле матери, заслышав голоса, пугливо встал на тонкие ноги, отбежал в угол. Мыкнул, постоял, уставившись симпатичной мордочкой на вошедших, но узнал голос хозяйки, приблизился к ней, слизнул белый ломтик хлеба и снова лег возле матери.

— Доит хорошо, — продолжала Верка, — и молочко очень вкусное. Пока ребятишки учатся, живут в интернате, пропускаю молоко через сепаратор и заставляю Сашу сбивать масло. Он сердится — не очень интересное занятие. Но знаете, как потом масло пригодится, как выручит! Теленочку хоть весь удой вылей — сколько выпьет, сколько разольет…

Филипыч слушал Верку, изумлялся ее смекалке и уж вроде гордиться стал молодыми соседями: «Вот тебе и молодые! Вот тебе и современная молодежь!»

Потом, когда Филипыч с Сашкой снова сидели на лавке, разговаривая о том о сем, Сашка показал, хлопая себя по затылку, где у него сидит это масло! Верка угостила соседа молоком и опять принялась за дела.

На другой день Филипыч едва дождался Сашку с работы и как только увидел соседа, сразу к нему и направился.

— Здравия желаю! — перешагнув порог, поздоровался Филипыч. — Не поужинал еще? Ужинай, и станем на па́ру масло сбивать! — Сашка хмыкнул, удивленно посмотрел на старика. — А ты не больно косись! Ешь давай — и за дело! Я изумительный ход придумал! — заговорщически сообщил он. — Будь я на виду, так лауреата запросто дали бы!

Сашка хлебал пшенную кашу, запивал молоком и поглядывал на Филипыча с любопытством.

После ужина мужики вышли в ограду, о чем-то оживленно поговорили меж собой и разошлись.

В условленное время Сашка посигналил под окнами, и Филипыч сразу вышел. Они долго топтались вокруг мотоцикла. Когда сосед уселся на багажнике, Сашка надежно закрепил на коленях у него две трехлитровые банки со сливками, привязал их полотенцем к Филипычу.

— Ну, как? Не шибко я тебя затянул, не давит? Усидишь? Держаться сможешь?

— Да что ты сомневаешься? Я все обдумал детально-досконально. Заводи, и двинем! Сейчас самая пора: и не потемки еще, и не среди бела дня, когда у всех на виду.

Долго, не один, наверное, час гоняли они на мотоцикле взад и вперед по дороге, пока Филипыч не заявил:

— Сашка! Я уж не разберусь: где больше булькает — в банках или в моем брюхе? Может, хватит для первого раза?

Остановились на обочине дороги. Сашка установил мотоцикл, высвободил банки. Филипыч замер в ожидании, не шевелился, только продолжал работать животом: втянет — распустит, втянет — распустит…

— Слушай! Сосед ты мой дорогой! Посмотри-ка! Ты только посмотри! — ликовал Сашка, поочередно разглядывая банки.

Филипыч, убедившись, что все вышло, как было задумано, напустил на себя усталость, подождал, когда Сашка поможет ему стать на землю, и, сдерживая радость победителя, как можно равнодушней поинтересовался:

— Ну, что там у нас получилось?

— Что и требовалось! Вот, убедись! — Сашка брал то одну банку, то другую, вертел перед глазами Филипыча.

В молоке, разбавленном до голубоватой прозрачности, плавал солнечный ком! И в другой тоже! Как Сашка ни перевертывал банку — золотой ком не тонул, лишь медленно поворачивался то одним боком, то другим, как на волнах, обозначая в первый момент щербинки и ямочки, заполненные белым потом, но белое тут же свертывалось в упругие капли и скатывалось по выпуклой поверхности.

Филипыч смотрел на золотые крупные слитки в банках и сам себе удивлялся — такого изумительного результата он, по правде сказать, и сам не ожидал.

— Ну у тебя и голова! С виду вроде обыкновенная, а варит!.. Прямо Дом Советов! Откуда ты такой рационализатор и взялся? Где и обучился?

— Дак ведь, как говорится, богатый — на деньги, голь — на выдумку хитра! — скромно отозвался Филипыч. — Сам дошел! Жизнь, она… — собрался уж было рассказать, как он однажды, пребывая в безвыходном положении, проявил находчивость… тоже связанную с мотоциклом, но сдержал себя, решил: если дело так пойдет и дальше, тогда и расскажет, чтоб промашку свою можно было на шутку перевести — дело давнее.

— Н-ну, спасибо тебе, сосед! — восхищался и благодарил Филипыча Сашка. — Вот уважил! Вот помог! Ладно, за мной не пропадет! А теперь пора и по домам, — разворачивая мотоцикл, сказал Сашка. — Сядешь или пешочком пойдешь? — Филипыч отмахнулся. — Ну, как знаешь. Да тут рядом. Я и заводить свой драндулет не буду, так дотяну, чтоб банки не побить.

Шли они в сумерках, переговаривались тихо и согласно. Сашка по одну сторону, подруливая мотоцикл, Филипыч по другую, придерживая банки. У ворот покурили, пожали друг другу руки и разошлись.

На другой день Филипыч в благодушном настроении гулял по деревне, попроведал Лариона, к реке спускался и всякий раз норовил пройти мимо Сашкиного дома, все надеялся, что увидит его Верка, расхваливать и благодарить станет. Это так приятно всегда слышать. Что же касается вчерашнего дела — так за него поблагодарить и сам бог велел! И только успел он так подумать, Верка тут его и узрела, выбежала с литровой банкой молока, угощает, а сама его нахваливает, всякие слова благодарности говорит и удивление свое высказывает.

Пьет Филипыч густое молоко и чувствует, как живительная прохлада сладостно по нутру разливается, а от слов Веркиных сердце млеет радостью, а в голове мысль бьется: «Погоди, Верка! Это только начало! То ли еще будет!..»

В этот вечер Сашка с Филипычем, выехав на большую дорогу, наметили новый маршрут: прикинули, какие поблизости есть с нее отвилки, чтоб по ним туда-обратно проследовать. Вчера по гладкой-то дороге потребовалось вон сколько времени, чтоб достигнуть желаемого результата. Проселочные дороги, конечно, не подарок, трясти сильно будет, зато время сэкономится.

Вот и первая отвилка. Пока култыхали на самой малой скорости, Филипыч и горя не знал. На судне, бывало, так кидать начнет во время шторма — на полу сидишь — валишься. А тут, — убеждал он себя, — банки привязаны крепко, сам знай держись! Когда Сашка прибавил газ, Филипыча вместе с банками на заднем сиденье подкидывать стало, как на уросливом коне!

— Ну, как ты там? — обернулся к Филипычу Сашка. — Может, уж не связываться больше с этими отвилками? Другие ведь не лучше. Давай перекурим.

Покурили и решили на банки посмотреть. А в них как куриные желтки в молочном тумане плавают! А и времени-то прошло всего ничего.

— Стерплю! — заявил Филипыч. — Еще по одной пройдемся — и делу конец! Только потише бы…

— Добро! Можно и потише.

Когда снова выехали на широкую дорогу и поравнялись с деревней, Филипыч с кряхтеньем слез с мотоцикла, порастирал поясницу, подковылял на затекших ногах к Сашке и только собрался пожаловаться, да различил в руках его банку, а в ней — чуть сплющенный, крупный масляный ком — и все как рукой сняло! Ради такого золотого колобка и не такое можно стерпеть.

Ночью у Филипыча ныла поясница, сводило судорогой ноги, в голове звон, в висках — ломота. Но к утру все успокоилось, и он проспал почти до обеда.

Выспавшись, Филипыч грел чай, завтракал, кое-что делал по дому, а в голове опять ворочались, напряженно работали мысли. Вечером он затолкал в рюкзак большую мягкую подушку в старенькой наволочке, похлопал себя по карманам и, заперев избу, подался к соседу.

В этот вечер погрузкой и размещением на мотоцикле руководил Филипыч. Перво-наперво он разложил на багажнике подушку, укрепил ее бельевым шнуром, затем уселся сам, подоткнул полы телогрейки и надел рюкзак, но не за спину, а на грудь. Сашка, до того молча со всем соглашавшийся, увидел рюкзак не на месте и собрался возразить, но Филипыч опередил его возражения, подал ему шнурок покороче и велел связать лямки на крыльцах как удавку на груди, и чтоб как можно туже. Наконец все улажено: банки в рюкзаке на коленях, все привязано, подтянуто.

— Теперь на любую дорогу сворачивай! — самоуверенно заявил Филипыч.

И они свернули. И проехались до тракторных мастерских. Дорога — только масло и сбивать! Филипыч мычал, когда мотоцикл давал крен то в одну, то в другую сторону, и не успевал он после этого перевести дух, как его подкидывало на кочке, и он впивался одной рукой в скобу, а другой крепче притискивал к себе банки. «Бабу так не прижимал, как эти банки!» — невесело думал Филипыч.

Выехали на бетонку. Филипыч ощупал себя, голову на минуту зажал в ладонях и приказал Сашке:

— Домой поехали! Все! Сейчас можешь и с ветерком.

Сашка, вывертевший руки на разбитой дороге, тоже был рад бетонке и так рванул, что у Филипыча я голова запрокинулась.

У самой деревни мотоцикл неожиданно развернуло и со страшным визгом бросило набок… Пух серым густым облаком заклубился в воздухе. Он забивал ноздри, глаза, рот. Стоило поглубже вдохнуть или пошевелиться, облако оживало, клубилось в воздухе, липло на одежду, на потное лицо, на все вокруг.

— Сашка! Ты что? Угробить меня задумал? Ты… — говорить было трудно, даже от дыхания пух приподнимался и окутывал все удушливой пеленой.

Сашка ползал, как плавал, вокруг мотоцикла, не делая резких движений, чтоб поменьше ворошить старый, перетертый пух, нащупал Филипыча, освободил его от рюкзака. Молоко ручьем вытекало на землю и прибивало пух! Осколки стекла хрустели в рюкзаке и глухо позвякивали. Отложив мокрый рюкзак в сторону, Сашка помог Филипычу утвердиться на ногах, хотел стряхнуть с него лишнее мокро, но пух опять ожил, заклубился в воздухе.

— Не тронь уж… Ладно хоть стекла не накрошились… — Филипыч несколько раз шумно, со стоном чихнул, взметнув надоедное облако, и, закрыв лицо, шатко пошел прочь от мотоцикла.

Сашка поднял мотоцикл, но сдвинуть его с места не смог — гнутая, толстая проволока зацепилась за педаль. «Вон оно в чем дело! Откуда и взялась? — сокрушенно думал он, — ведь не было же…»

— Ну и как теперь быть? Весь я ушибленный, подушки как не бывало, а мне еще думать надо, как за ее оправдаться? И масло ваше плакало… — с обидой, негромко говорил Филипыч.

— Придумаем что-нибудь, — виновато отозвался Сашка.

— Нет уж! Напридумывался я на свою голову! Хватит! — И, не подав Сашке руки, пошел к дому.

Больше всякого праздника Филипыч любил субботу. Будь то зимой ли, летом ли, и в дождь, и в вёдро, донимали ли его накануне хвори или обиды — просыпался в субботнее утро просветленно-радостный: ну вот и суббота! Вечером он отправится в баню!..

Позавтракает Филипыч неспешно, чаю с молоком попьет, со стола за собой приберет, потому как нынче все долго спят… «Чуть не до обеда бока давят, как и не устанут!.. — не зло думал Филипыч, поглядывая на дверь, за которой спят сын со снохой. За печью, на широкой, как полати, кровати внуки посапывают — только и смиренные, пока спят, а так… не толкут, так мелют! Согрешенье иной раз с ними. Ну да пускай спят — отсыпаются. Во школах занятия начнутся — некогда будет вытягиваться-то. А там в институт или в армию — и вовсе не разоспишься… И пускай спят — не на работу. Долгой, поди, неделя-то кажется, вот и дрыхнут».

Филипыч брал бидон и шел за молоком к соседке Анне. Молоко у них самолучшее, не молоко — сливки! И непременно напоминал насчет бани, а то, неровен час, за делами да заботами и баню истопить забудут!

Каждое лето Филипыч живет здесь, в деревне, в ста верстах от города. Молодые то приедут, то уедут — дела, видишь ли, в городе, да и отпуск не по полгоду — все успеть надо. И внуки туда же! То им в кино охота, то на футбол, то по телевизору стоскуются. А вот он… Как выберется из города сюда по первотайку, пока дороги не рухнули от вешнего разлива и автобусы исправно ходят, да так до белых мух и живет, сам себе барин и дурак, живет и здравствует, и никаким калачом-пряником его отсюда не выманишь!

Пока снег сходит да земля просыхает — дровишки пилит, колет, в поленницы складывает, грабли, вилы, косы налаживает заблаговременно, не то что некоторые… когда запрягать, тогда и дугу загибать!.. Топоры точит, хлам убирает. Да мало ли дел по хозяйству? Дом не велик, да спать не велит! Хлопочет Филипыч день-деньской, отсыпается в тишине да покое и субботу ждет.

В баню Филипыч собирался подолгу, основательно, мылся и того дольше. Придет в предбанник, разденется. Нет, сначала расстелет на лавке газету, будь та лавка чище чистого — все равно, так уж привык. Белье разложит, как в солдатах, бывало, форму складывал — все по порядку. Подъем — искать-хватать то, другое не надо, только знай руками-ногами шевели-пошевеливай! Минута какая — и готов! Хоть на парад! Другие еще копаются, чего уронят, чего задом наперед напялят, глядишь, и наряд получат… С Филипычем такого не бывало. В армии в положенное по уставу время надо поспеть обуться-одеться. В теперешней жизни ему торопиться вовсе не обязательно, а белье он раскладывает в последовательности, чтобы после бани спокойно одеться, ничего не искать, не нервничать, не суетиться — не утратить такое благостное после бани состояние.

Разденется Филипыч, зайдет в сухой банный жар, постоит, подрагивая кожей, как старый конь перед дорогой, глаза попривыкнут к банному тусклому освещению, и решительно зачерпнет емким, как кастрюля, эмалированным ковшом каленой воды, осторожно окатит полок, лавку и на распаренные, отмытые до желтизны доски положит веник. Второй ковш истратит на него, на веник, польет кипятком от комля до вершинки, встряхнет и опять таким же манером…

Затем Филипыч присядет на лавку, посидит, в окошко, заросшее с улицы крапивой да конопляником, поглядит без интереса, просто так, после таз в углу на полке устроит да и сам рядом с тазом усядется. Зажмет комель веника в горсти, подержит на весу и, закинув руку за плечо, нехлестко пройдется по лопаткам, затем мелким перебором похлещет себя по всей спине и замрет, вслушается, как все нутро его изготавливается принять через распаренную кожу горячий запашистый пар. Еще посидит маленько, помочит веник в тазу с водою и так, и этак, да как примется безжалостно хлестать себя, как примется!.. Руки пляшут, будто молодые, веник мельтешит, а по телу мурашки, мурашки!.. А в глазах туман, а по всему телу истома, такая, что и сравнить не с чем! А веник все хлопает, все хлещет, руки суетятся, листики от веника все тело облепили — на шее, на груди, на плечах пестрят. Кряхтит Филипыч от удовольствия, взмыкивает, головой трясет и все хлещет, хлещет себя веником!

После даст себе и венику передышку, слезет с полка, сдаст на каменку — полнехонький ковш ухнет — аж камни защелкают! И тут не только телу, а и волосам горячо сделается! Приоткроет Филипыч дверь, похватает ртом прохладного воздуха — и снова на полок, снова сладостно себя истязает. В молодости, бывало, рукавицы надевал, шапку на голову — и до того себя исхлещет, до того себя доведет, что иной раз доползет до порога, уронит на него голову, отлежится, очухается, дыхание сбившееся выровняет — и после уж на свое усмотрение, как себя почувствует: и либо еще разок потешит свою душу веником, либо уж мыться принимается. Голову моет долго, пока волос не заскрипит; вехоткой натирается до красноты, руки-ноги моет со тщанием, каждый палец, каждый ноготь…

Суббота есть суббота!

Сегодня Филипыч не раз уж поднимался на поветь, шуршал вениками, пока не выбрал по душе. В большом окатистом тазу мочалка и мыло в прозрачном кульке, бельишко, даже расческа с отломанной ручкой. С краю лежит бутылка с квасом. Пиво, конечно, лучше бы, да где его, пиво-то, в деревне взять? Квас тоже хорошо, свежий, крепкий, так в нос и шибает. Уж чего-чего, а квас сноха делает замечательный!

Под разными предлогами Филипыч дважды наведался к Анне. Соседка заверила, что баня затоплена и чтоб приходил часам к семи.

Для него это время самое удобное, самое желательное: вымоется не спеша, после на лавочке в предбаннике посидит, кваску попьет, отдохнет, глядя в распахнутую дверь на огородные кущи. Он по-особенному любит эту пору, когда все в самом росте, в самом наливе, что тебе лук-чеснок, что тебе морковь или свекла, а уж горох дуреет, упругими стручками обвешивается — загляденье! Прямо не по дням, а по часам! Укроп от самого малого ветерка вдруг зашевелится, зашепчется зонтиками семян — и такой запах от него по всему огороду поплывет, и так нестерпимо захочется малосольных огурцов или окрошки!.. Филипыч аж слюну сглотнет.

Надышавшись огородным духом, пережив банную истому, Филипыч широкой бороздой направляется к низкой калитке, минует просторную ограду. Осторожно звякнув в раму крайнего окна соседского дома, Филипыч подождет, когда к стеклу приникнет Анна, свежая после бани — она завсегда ходила в баню первая, в самый жар! — улыбчивая, в белой кофте, с полотенцем на голове, намотанным наподобие тюрбана. Он кивнет ей, тронет пальцами козырек кепки-шестиклинки — в знак благодарности, и пошагает к дому.

— Люди говорят, будто курица — не птица. Может, и не птица — спорить не стану, — рассуждала сама с собой бабушка Поля. — Но что касается петуха — тут я совсем несогласная. Петух есть разумная птица! И если кто мне не поверит — пусть поглядит на моего Атамана!

Бабушка Поля живет в конце небольшой деревушки. Домишко у нее маленький, об одно окно, под плоской замшелой крышей, старенький и уютный, как и сама хозяйка. Приютился он на обрывистом берегу небольшой, но буйной, говорливой и прозрачной, как слеза, речушки. Банька подслеповато, одним оконцем в речку глядится. И хозяйство у бабушки Поли под стать избушке: огородик маленький, крытый дворик, разгороженный пополам — в одной половине куры живут, в другой, с деревянным полом, по стенам развешена разная домашняя утварь — стиральное корыто с погнувшимися краями, куртка-брезентушка, в которой бабушка Поля в ненастную погоду управляется по хозяйству: рвет для кур крапиву, колет дрова, носит воду, полет траву в огороде и делает всякие разные, извечные в жизни человека дела — не зря есть пословица: «Дом не велик, да спать не велит…»

В пазы, под крышу да в углы натыканы пучки разных трав. Тут и зверобой — чайная заварка на всю зиму; и чистотел — бабушка Поля уж и не припомнит всех благодарностей, которые выслушала от людей, избавившихся от сухих мозолей; длинными метелками торчит конский щавель и сорит плоской крупой. Заваришь его послабей — при поносе хорошо помогает, а крепкий навар — как слабительное лекарство; листья подорожника — в газетном пакете, мочалкой перевязанном, — он и раны заживляет, и при болезни печени можно их пить. Всякие снадобья у бабушки Поли имеются, хотя собирает и заготавливает она травы по привычке — унаследовала от матери-покойницы.

Самое большое и давнее пристрастие у бабушки Поли к курам. Она и сама, если присмотреться, чем-то похожа на курочку: руки сухонькие, быстрые, глазки юркие, носик остренький, и хлопочет-копается день-деньской.

В последние годы что-то не везет бабушке Поле с курами. Старых давно бы пора на мясо перевести — нестись плохо стали, а в цыпушках удачи не стало. Дождавшись тепла, бабушка Поля принимается хлопотать в огороде: парник устраивает, рассаду высаживает, хлам прошлогодний сжигает, а сама все пристальней приглядывается к курам, выжидает, которая заквохчет, засуетится, паруньей окажется. Яиц к этой поре припасет, каждое из-под ладони на солнышко просмотрит — не попало бы мутное либо пустое, без зародыша. Яйца свежие, крупные, одно к одному подберет бабушка Поля, уложит в гнездо, выследит парунью и усадит ее, как купчиху. И пока наседка сидит на гнезде, бабушка Поля ублажает ее все три недели, как дитя капризное: и водицу-то ей попить свежую нальет в чашку, в рубленую крапиву побольше измельченной яичной скорлупы подмешает, молодого лукового пера нащиплет да ножницами мелконько настрижет, как в окрошку…

В большом беспокойстве и тревоге живет бабушка Поля, пока наседка цыплят выпаривает. А уж как почувствует парунья зарождающуюся жизнь, как загоношится — бабушка Поля и вовсе покой потеряет.

И вот он, наконец-то! — первый, долгожданный, еще робкий и тонюсенький, как волосок, писк! Бабушка Поля с места — и к парунье, ласково воркует с ней, а сама нашарит в гнезде вылупившегося цыпленка, осторожно вынет его и, бережно зажав в теплой большой ладони, поспешит в избу. А там уж шапка старая, как гнездо, припасена. Сунет цыпленка в шапку — да сразу на печку, в уголок, чтоб ненароком не придавить, когда самою ее усталость сморит и она приляжет на теплую печку — погреть остамелые от старости кости.

В скором времени и другой цыпленок проклюнется, голосок подаст. Бабушка Поля и его туда же, в шапку, а потом и третьего, и четвертого. Остальных поместит в старое большое решето, устланное шубным лоскутом. Снует бабушка Поля из избы да во двор, от печки да к наседке. Достанет из загнеты зарыжевшее яичко, облупит его ловкими, быстрыми пальцами, измельчит — и на печь, цыпушкам. В блюдечко молока тепленького ленет — и туда же!

Зашевелятся, зачивкают желтенькие пушистые комочки, высыплют из шапки да из решета!.. Бабушка Поля с умилением наблюдает за ними, а потом головой покачает, мол, клевать-то еще не навострились, друг дружку топчут… Дня через три-четыре она принесет в избу широкую, в длину печи, доску, приладит ее на край ребром — и цыплята шастают по просторной, теплой печи, глину клевать норовят. Бабушка Поля поднимется на приступку и долго разглядывает цыплят, которого и в руках подержит, и уж предполагает про себя: «Этот петушком, наверное, закеркает, крупненький, а эта в курочку пойдет…»

Наседка, исполнив терпеливое свое дело, бродит по двору, кокочет, разминает занемевшие лапы, в пыли пурхается.

Однажды солнечным утром бабушка Поля вынесет полное решето живых желтеньких катышков в ограду, осторожно вывалит их из теплого гнезда — и разбегутся они, раскатятся, радуясь простору, зеленой мягкой траве-мураве да яркому, ослепительному солнцу. Парунья, распустив крылья до земли, квохчет беспрестанно, червячков малышам отыскивает, бесстрашно кидается на других кур, устрашающе взъерошив перышки на шее. А после соберет цыпушек под широко распахнутые крылья, когда они угомонятся, успокоенно затихнут, задремлет накоротке и сама, затянув глаза розоватой пленкой.

Дни летние хоть и долгие, но оглянуться бабушка Поля не успеет — дня уж как не бывало.

Цыпушки прямо на глазах растут. Через неделю-другую перышки-крылышки обозначаются, а там и гребешки зарозовеют — и вот молодые петушки уж норовят всяк свой голос опробовать. Сначала с радостью различает петушков бабушка Поля, а после уж с тревогой и недовольством — все меньше остается среди цыплят курочек. Сколько уж раз божилась бабушка Поля, что не станет больше связываться с паруньей, выхаживать доморощенных цыплят, купит инкубаторских. Хоть красоты в них никакой, но и мороки лишней не будет. Но все это сгоряча, от обиды. Зарок зароком, а себя-то бабушка Поля знала и в уме уж прикидывала: жива-здорова будет, на следующий год пораньше парунью на гнездо усадит — должно же ей когда-то повезти в цыпушках…

Как ни оберегала бабушка Поля цыплят, к осени уцелела одна рябая курочка да петух. Двух большеньких цыпушек коршун ухватил, двух кошка, задавила, а петушишки в суп пошли.

Рябушка-молодка прижилась меж старых кур. И петух вырос на загляденье! Оранжевое с черным перо разноцветно переливается, гребень яркий, хвост, как пена, блестит.

Красив молодой петух — ничего не скажешь, а умом не вышел.

Ходят по двору куры, копаются, а петух вдруг взлетит на забор да и заорет-загорланит среди бела дня во всю глотку! Куры и клевать сразу перестанут, уставятся на него, а он еще раз-другой прокукарекает — и был таков! Уж в огороде — на гряде роется! Куры опомнятся, заполошно захлопают крыльями, за ним ринутся.

Бабушка Поля схватит на ходу вицу — и туда же. Бегает по бороздам да по мелом, стращает, ругается, кышкает. А петух будто дразнит ее, с гряды на гряду порхает. Бабушка Поля уж из сил выбьется и чуть не плачет.

Никакого житья ни ей, ни курам не стало из-за этого шалопутного петуха. И та еще досада — петух насчет кур ленив оказался. Они пороются в пыли, побродят, а после нежатся на солнышке. Так и живут: жрут да пьют, а после и кладутся раз в неделю — зажирели, значит.

Жаловалась соседям бабушка Поля на молодого петуха, как она измучилась с ним, с пакостником, — рассказывала, и что дальше с ним делать, как быть? — спрашивала.

Односельчане сочувствовали бабушке Поле, некоторые советовали свернуть ему голову, раз вреда больше, чем пользы, другие предлагали привязать за лапу, чтоб ходил на привязи по кругу, как кот ученый, и тогда, может, поймет свои обязанности…

Не решилась все-таки бабушка Поля расстаться с петухом-красавцем, оставила в зиму.

Приехала как-то погостить да помочь бабушке Поле управиться с посадкой в огороде ее старинная подруга, и когда бабушка Поля принялась отбирать яйца под наседку, жалуясь между делом на то, что никак не направится с цыпушками, подруга подумала и предложила:

— Давай-ка я отберу?

Бабушка Поля пожала плечами, мол, какая разница, однако достала с вышки два туеса с яйцами, поставила перед гостьей и сказала:

— На, выбирай, охота дак… — хитровато усмехнулась и добавила: — После суп из петухов хлебать вместе станем…

Подруга не спасовала, пристроила посудины поближе к себе, половчее устроилась на низкой скамеечке и, пристально разглядывая каждое яйцо на свет, серьезно спросила:

— Сколько тебе надо курочек, а сколько петушков?

Бабушка Поля снова, уже с любопытством посмотрела на гостью и все-таки, не придавая значения подружкиной прозорливости насчет цыпушек, заявила:

— Одного петуха! — чтоб как у людей, да четырнадцать цыпушек.

Долго перебирала бабушкина гостья приготовленные яйца, и так и этак каждое повертит. И набрала ровно столько, сколько заказала хозяйка — пятнадцать штук.

Бабушка Поля пуще прежнего волновалась да переживала, пока наседка парила. Ночью не раз подымется да к парунье сходит, прислушается и уж кару собралась было придумать своей подруге за хвастовство да самоуверенность. Но вот настал срок. Вывелись цыпушки, а спустя время определились как по заказу: четырнадцать курочек и черненький петушок!

Бабушка Поля от радости чуть заговариваться не начала, все поверить не могла в такую удачу.

Петушок вышел статный, весь синевой отливает, а к осени уж петь стал вовсю.

— Петушок-то молоденький у меня — певун-певун! — радостно рассказывала всем бабушка Поля. — Прямо артист — ни дать ни взять. Как царь-воевода похаживает среди кур. А гребень у него густой и яркий — зубья в три ряда! На сережках белью пятнышки, глаза круглые, пронзительные, в красных ободках, а на лапках шпоры!.. Такого красавца да умника у меня сроду не бывало.

И на курочек-молодок бабушка Поля налюбоваться не может. Ходят они по двору статные, чистенькие, разных мастей: есть и белые, и черные, и красные, и рябые. Не куры, а красны девицы. А прошлогоднего петуха-дурака бабушка Поля подарила соседям, на именины, у самой рука не поднялась голову ему отполосонуть.

Летом бабушка Поля заботы-печали не знала.

Копается петушок золотой гребешок в, земле, кокочет, потом поднимет голову, повертит ею из стороны в сторону, насторожится весь и вдруг заголосит отчаянно и помчится за ограду или за баню — это значит, которая-то из кур отбилась от стаи и в крапиву подалась либо гость какой незваный явился. Дело свое бабушкин петух знает — кладутся куры хорошо, яйца несут ровненькие, кремовые.

Но и за этим петухом грешок водился — драчлив оказался. Всех деревенских петухов он уже успел перешерстить, и самому, конечно, доставалось.

Ну, петухи — они и есть петухи, так уж им на роду написано — наскакивать друг на дружку. Но начал он кидаться и на саму бабушку Полю, проходу давать не стал. Била она петуха не раз смертным боем — тот упадет, и лапы кверху! «Все! — думает сокрушенно бабушка Поля, глядя на петуха, — погубила живую душу…» Задумается горестно, пожалеет. Но только возьмет его за крыло, а петух дрыгнет лапами, откроет глаза и забьется-затрепыхается, закричит заполошно да еще и шею изгибает, снова клюнуть хозяйку норовит.

Клюнул он как-то ее в палец так сильно, что кровь выступила.

Не стала на этот раз бабушка Поля хвостать петуха, а принялась поучительно выговаривать ему:

— Ты, атаман, пошто так-то делаешь?! Я к тебе с добром: пою, кормлю, на волю выпускаю, а ты моду взял клеваться!.. Тюкнул вот в палец! Больно ведь мне, поди-ко! А и тебе самому какая корысть?..

«Атаман» поднял одну лапу, постоял, поводил круглым глазом:

— Ко-ко-ко-о-о-о…

— Вот то-то же! Нехорошо ведь…

И с этих пор. Атаман вроде, присмирел. Укараулит бабушку Полю, по старой привычке иногда щипнет ее не сильно за ногу или в юбку вцепится, и только она возьмется за хворостину, тут же отбежит в сторону подальше и закококает, будто хохлаток своих собирает.

Односельчане необидно подсмеивались над бабушкой Полей, однако привязанность ее к курам уважали. Многие из соседей иногда, чаще веснами приносили к ней своих ослабевших кур: «Может, у тебя оклемается?..» Бабушка Поля без лишних разговоров и расспросов принимала больную курицу, помещала ее отдельно, в госпиталь, — как она называла закуток под лавкой.

Однажды молодые соседи получили в подарок курицу. Какое-то время повозились с нею, позабавлялись, но скоро это им надоело, и они принесли ее к бабушке Поле, денег не взяли, так отдали.

Бабушка Поля подержала на коленях белую крупную курицу, пощупала — не с яичком ли, и пустила в стаю, а немного погодя загнала на ночь вместе со своими. Перед тем как самой улечься спать, проведала: куры на насестах дремлют, нахохлились, а новенькая, как сиротка, на земле возле самых дверей приютилась…

Утром выпустила бабушка Поля своих кур на волю, во двор, корму в корыто подсыпала. Клюют хохлатки, заглатывают зерна, а как бабушка Поля подсадит к корыту новенькую, они тут же есть перестанут, увидят ее и друг дружку топчут, каждая норовит долбануть чужую по голове. Она мечется в страхе по двору, кричит, укрыться не знает где… На следующий день такая же история. Бабушка Поля решила, что ничего уж, видно, с ними не поделать. Вечером понесла новенькую соседям обратно.

— Пускай живет дома. Мои, как сдурели, всю ее, бедную, изобидели… И Атаман туда же… где дак боек, а тут будто и не видит, будто его и не касается…

Жизнь а петушином хозяйстве у бабушки Поли опять пошла по-старому. Но однажды вечером, загоняя кур на место, бабушка Поля хватилась Атамана, поискала — нет нигде. Исчез петух. Как сквозь землю провалился! Она и по бережку-то возле речки походила, и деревню всю обошла — нигде нет.

Два дня горевала бабушка Поля по петуху и всякий раз, когда выносила курам еду, присаживалась на низенькую скамеечку возле стены, укоризненно выговаривала хохлаткам:

— Видно, и вправду ума к совести у вас нет вовсе? Где-ка вот он, Атаман-то ваш? Может, в драку ввязался и лежит в канаве либо в крапиве ни жив ни мертв?! Может, осиротели уж, без хозяина осталися?.. Мне-то ведь не два века жить. Вам же хуже… — Она посмотрела на закатное небо, на заречные кусты, на огород, за баню… и воскликнула в изумлении:

— О-о-ох! Атаманушко-то мой иде-от! Да и молодушку с собой веде-о-от!..

Атаман подошел к сгрудившимся вокруг корыта курам, покрутил иссиня-черной головой, гребнем потряс, тюкнул по голове поблизости оказавшуюся курицу, затем другую — и все разлетелись от корыта.

Пугливо озираясь, белая курица несмело приблизилась к еде, огляделась и, убедившись в безопасности, стала торопливо клевать корм. Атаман стоял с высоко поднятой головой чуть в стороне и все круглил глаз на притихших разномастных кур, готовый в любую минуту защитить подругу. Белая курица отошла от корыта. Петух поклевал немного без охоты, не проголодался, значит, и отошел… Бабушка Поля, видя такое дело, задумалась: как же быть, всех вместе загонять или белую отсадить? «Посажу вместе», — решила она.

— Куть-куть-куть! — стала сзывать кур. Они одна за другой потянулись во двор.

Атаман опять повертел головой — все ли вошли — коротко прокукарекал и направился вслед за курами. Молодушка еще раз подошла к корыту, клюнула раз-другой и тут же побежала за петухом…

Бабушка Поля, прикрыв дверь, постояла, переждала короткий переполох и, когда за перегородкой все стихло, успокоенно подумала: что хохлатки — дуры — это всем известно, но что касается петуха?! Вон он, Атаман-то мой!..

Моросил дождь.

Все лето и всю осень нынче идет дождь, то переходя в ливень, то в стеклянистую мелкую крупу, но больше так вот — сеет и сеет, лишь изредка делая короткие, едва заметные передышки.

Федор сидел в кузове машины, один мужик среди девчат — студенток медицинского училища. Прикрепили к ним — в помощь слабому полу. Четвертый день он выезжает вместе с ними на уборку картошки. Отряжен на неделю. А после — к себе, в гараж, где он работает механиком, — станет заниматься своим делом. Вместо него поедет уж кто-то другой — опять на неделю. Надо так надо. Какая бы ни стояла погода, какой бы ни уродился урожай — убирать его надлежит. Никто из мужиков не отказывался, не указывал на другого, не жаловался на болезни, редко кто сетовал на колхозников, что за них «пахать» приходится, так сказать, по совместительству. Другое заботило: в гараже в такую ненастную осень у них работы с ремонтом машин тоже невпроворот, тоже впору помощь требовать.

Федор, в брезентовой куртке, натянутой поверх телогрейки, надев на фуражку капюшон, сидел у заднего борта, то курил, уставившись себе в сапоги, то смотрел на голый, в холодной испарине лес, то на дорогу. Знал он ее как свои пять пальцев, ездил по ней зимой и летом, днем и ночью. Летом дорога была красивая, не надоедливая однообразием. По кромкам каемочкой белели пыльные, но все равно веселые ромашки вперемежку с крестовником, ближе к осени по бровкам теплился розовыми свечками иван-чай. Вода в придорожных канавах отражала в себе облака, вершины ближних деревьев, переливалась, мельтешила бликами солнечных лучей. Местами ее процеживали нестройные — где густо, где реденько растущие, будто замшевые камыши или заросли крупной, затвердевшей осоки, и казалось, в этих местах вода пересыхала. Но скоро растительность редела, вода снова зеркально светилась и текла по бесконечно длинному ровику, как по колоде с зелеными, убеленными пушицей боками.

Ближе к лесу, по оподолью его, краснел ягодами шиповник вперемежку с малинником, желтоствольные сосны и прямые, как стрелы, ели возвышались над заросшим, хрупким и черным ольшаником, кое-где увешанным шишечками. Простирались поля, иные до далекой опушки, занятые льном или житом. Поля поменьше были засажены картошкой. На межах весело белели молоденькие белоствольные березки да черемушник. Иногда небольшие травянистые ложбины разделяли поля, а в иных местах, в неглубоких распадках струились, подмывая корни смородинника, речушки с желтоватой, но вкусной водой.

В погожее лето картошка в этих местах родилась хорошая, и крепкие зеленые кусты картофельной ботвы почти скрывали землю. Лен небесно голубел малюсенькими цветочками, шелковистыми, плавными волнами переливался от малейшего ветерка. Овес, отчего-то всегда неровно вызревавший, то нежно зеленел, то золотился рассыпчатыми кистями. Все ждало своего часу, своего времени.

Деревни редко попадались около пыльной дороги, больше виднелись в отдалении, на веселых холмах, где под угором угадывалась река.

Зимой дорога отблескивала полозновицей, накатанной санями и машинами; чистый снег по сторонам слепил белизной. На дороге ни бугорочка, ни выбоины. Иногда случалось видеть, как на березах висели косачи.

Нынешней, такой затянувшейся, ненастной осенью дорога эта на дорогу вовсе не походила. Скорее она напоминала перепаханное, не бороненое, а изрытое поле, вытянутое в бесконечность. Вывороченные, размичканные тракторными гусеницами да тяжелыми машинами, пласты холодно, неземлисто серели, торосами корежили дорогу; колеи были затянуты вязкой грязью.

Машины разных марок и мощностей неуклюже тащились по этой мешанине, заваливались набок, рычали натуженно, выкидывая из-под колес ошметки грязи. Никто никого не обгонял. Встречные машины долго разъезжались, и дело чаще кончалось тем, что трактор со скрежетом тащил забуксовавшую технику.

Машина, на которой ехал Федор, тоже скоро села на дифер и своими силами сдвинуться с места не могла. Федор раза два или три, пробравшись к кабине, сам садился за руль, чтоб шофер перевел дух да перекурил, — бесполезно.

Когда наконец вытащенная из глубоко пробитой колеи машина стала набирать скорость, Федор перегнулся через борт, нашел взглядом тракториста, поднял приветственно и благодарно руку и, сев на место, полез за сигаретой.

Сегодня немногочисленной группе девчат во главе с Федором предстояло одолеть гряды от места, означенного тремя порожними ящиками, до старого телеграфного столба, подпертого до половины бревном. На макушке столба уцелели белые изоляторы, а между столбом и подпоркой зеленела, как махонький продолговатый островок, устаревшая от промозглой сырости трава, и так она радовала глаз, притягивала к себе. Между этим зеленым островком и придорожной канавой рос хилый, низкий черемушник с редкими, ржавыми листьями, опутанный до половины задеревеневшей, коричневой травой-дурниной.

Девчата, продрогшие в дороге, быстро сложили на ящики сумки с едой, потуже затянули платки, разобрали лопаты и, с трудом выпрастывая из сырой земли затяжелевшие сразу сапоги, разошлись, выстроились поперек небольшого поля и взяли направление к намеченному рубежу.

Федор проворно таскал ведра с картошкой, ссыпал ее в приготовленные мешки, подбадривал свою бригаду, шутливо называя девчат мужиками.

Дождь кончился, и хотя небо, серое и тяжелое, по-прежнему низко висело над землей, настроение у всех повеселело. Иногда то в одном конце, то в другом слышался смех и громкий говор, а чаще раздавалось: «Федя, сюда!», «К нам, Федя!», «Сюда, Федя!»

— Федя! Федя! Федя!

И Федя поспевал за всеми и всюду, да не просто поспевал, а и шутку выдавал, и поговорку — к случаю. Покурить только времени не выпадало, и когда делалось невтерпеж, он громко командовал:

— Перекур, мужики!

Некоторые из девчат тут же присаживались на ящики, отдыхали, иные, неуклюже вышагивая в сапогах с налипшей землей, отходили к кустам или к воде, мыли руки, поправляли платки, а после окружали Федора.

А он курил, переговаривался с ними, но, заслышав натужный рев мотора, поворачивался к дороге, с жалостью и сочувствием глядел на измученную, побитую по такому бездорожью технику и невесело раздумывал, что достается ей нисколь не легче, чем людям, что в гараже сейчас работы завал — очередь на ремонт. А надолго ли собаке блин? Не успеешь одно наладить, другое полетело… Наказанье и людям, и машинам такая погода… Картошки и половина еще не убрана. Лен теребят школьники, чего уж они натеребят, испростынут только… Овес так и не вызрел, полег, навозом сделался. Как, чем зиму кормиться?.. До самого, видать, снегу придется вожгаться на полях и колхозникам, и горожанам… Федор спохватывался, делал последнюю затяжку, кидал окурок.

— Кончай курить, мужики! Столб-то во-он еще где виднеется… Будь то не столб, а жердина — перетащили бы поближе, а? — грустно шутил он. — Ну, ничего, мужики, ничего! Нажмем?! — не то спрашивал, не то просил Федор.

Когда время подошло обедать, девчата дружно переместили ящики ближе, гурьбой направились к воде. Но подступиться к ней в этом месте оказалось плохо, и они двинулись к зеленому островку, Федор осмотрелся: мешки попиками торчали то там, то тут. «Ничего мужики поработали, ничего! Если так, то и закончим пораньше, и как попадется машина из своего гаража, уговорю подвезти до первой автобусной остановки — не дам девкам замерзнуть…» Приметил одиноко торчавшую в отдалении лопату и только направился за нею, как услышал истошный, жуткий крик:

— Волки!.. Там волки!.. — Девчата, падая, хватаясь друг за дружку, с криком бежали от зеленого островка к Федору.

Федор разом забыл про лопату, обернулся на крик, двинулся навстречу девчатам, раскинув руки, будто собирался их ловить.

— Мужики! Стой! Стой, говорю! Ошалели вовсе! Какие волки?! Да вы что?! Мужики!.. А ну, кончать орать! — Федор схватил за руку одну из девчат. — Стой! Я кому говорю?..

— Там волки… Там волк… волчица… я сама видела… там… — девушка никак не могла остановить в себе всхлипы и испуг, все пряталась за Федора.

Девчата спешили к нему как к защитнику, как к спасителю, пугливо озирались и наперебой пытались что-то объяснить. Федор не выдержал и то ли от крика, то ли от растерянности — откуда здесь взяться волку? — крикнул на девчат громко, зло, и они разом унялись.

— Ну вот. Давно бы так… А теперь толком объясните… признавайтесь, которой из вас волк поблазнился?.. Орете, будто и вправду волки за вами гонятся, прямо настигают… Гуси-гуси! Га-га-га!.. Серый волк под горой… — наговаривал Федор, соображая, как ему поступить, что предпринять, если и вправду там… Мысли о том, что тут может оказаться волк, он не допускал, но что-то же… кого-то же они увидели… не дети ведь…

Федор осмотрел девчат, затем поперебрал лопаты, выбрал одну, с крепким чернем, зачем-то взвесил ее на руке, примерился вроде и, подавшись вперед, направился к зеленеющему пятну на кромке поля. Девчата, цепляясь ему за рукава, за полы, хлястик телогрейки, не пускали Федора, уговаривали не ходить.

Он отбивался от них сначала терпеливо, даже деликатно, но девчата и не думали от него отступаться. Тогда Федор с силой стряхнул одну руку, затем другую, выругался и быстро, как только можно было шагать по размичканной пашне, пошел к столбу.

Не дошел он до него метров пять — шесть, споткнулся будто, резко вскинул голову и отшатнулся. Совсем близко от него стояла огромная собака, серая, с черной полосой на хребтине и черным же хвостом, худая, злая, с мокрыми боками и отвислым животом. Собака, чуть пригнув голову, хрипела, оскалив клыки и вздыбив на загривке шерсть. Федор встретился с нею взглядом и, не раздумывая, отбросил лопату подальше в сторону. Собака, не отрывая от человека Глаз, по-звериному всхрапнула, пошевелила треугольничками бровей, даже не переступив, выжидательно постояла, взлаяла громко, предупреждающе и повернула обратно, к зеленеющему жухлой травой бугорку между столбом и подпорой.

Федор какое-то время постоял окаменело, затем, придя в себя, посоображал и двинулся за собакой. Он увидел смятую, вдавленную в жидкую землю, издали казавшуюся такой зеленой, жалкую растительность и пока не мог различить, что там еще шевелилось, но ясно услышал, почувствовал, что там есть еще что-то живое.

Собака оглянулась на человека, снова пророкотала горлом, обнюхала лежбище и, чуть слышно проскулив, вытянулась, привалившись спиной к столбу. Бока ее тяжело вздымались и опадали, глаза готовы были закрыться от усталости или от голода, но она опять нашла взглядом человека и, накапливая, собирая в кучу оставшиеся силы, долго, непримиримо держала его на прицеле, готовая в каждое мгновение взорваться, наброситься на него.

Федор различил малюсеньких щенят с несоразмерно крупными головами и лапами. Они, почувствовав близость матери, где ползком, где кувырком, натыкаясь и налезая один на другого, потянулись к ней, находили, ухватывали соски, снова теряли и, широко разевая маленькие, ребристые, беззубые пасти, припадали к ним. Одни пристраивались, лежа на животишках и упершись лапами ей в живот, вытягивали соски, чмокали, сердито поуркивая, другие — вверх нежными, наполовину голенькими животиками, перебирали в воздухе лапами, зевали, ворочались, вытягивали шеи — тоже искали мать.

Федор снова и снова переводил взгляд с матери на щенят и со щенят на мать, и пока ни о чем не мог думать, только смотрел. А собака — Федор принял ее за овчарку или помесь овчарки с волкодавом, если бывает такая смешанная порода, — осмотрев потомство, роняла голову, на мгновение, на одно только мгновение закрывала глаза, но тут же вскидывалась и принималась рычать угрожающе и в то же время будто просяще — уходил бы, мол, подобру-поздорову…

Наконец Федор взял себя в руки, внимательней оглядел щенят, их было семеро.

«Великолепная семерка! Самая что ни на есть отличная!.. А каково ей, матери, с такой-то оравой? Когда она ела в последний раз? Как тут оказалась? Откуда взялась?..»

— Мужики! Нет ли у кого с собой молока? Ей попить бы, полакать… Тянут они ее… Семеро-то как возьмутся!.. Такие архаровцы… — спросил Федор, подойдя к девчатам. Они с сожалением пожимали плечами, поглядывали друг на дружку, виновато признавались, мол, погода холодная, сырая, от молока еще холоднее бывает… Чай есть, колбаса, хлеб, яички, сахар… — Вот ведь беда-то!.. И у меня ничего такого… Ну, давайте хоть колбасы да хлеба.

Все принялись торопливо рыться в сумках, расспрашивая при этом Федора — какой породы собака? Сколько щенков? Откуда она здесь?

— Потом, потом, мужики. — Взял хлеб, несколько ломтиков колбасы, кусочки сахару и тяжело зашагал к столбу.

Собаке снова пришлось вернуться к своему стану, к пищащим тепленьким и бесконечно дорогим ей детенышам.

«Видно, надеется найти чего-нибудь поесть, хоть мышку откопать или зазевавшуюся птаху уговорить… и отойти далеко боится… А голод не тетка… Вот и выходит…».

Федор подождал, пока собака уляжется, успокоится, медленно, настороженно, маленькими шажками стал приближаться. Собака оскалилась, зарычала и, напрягшись каждым мускулом, следила за человеком. А щенята ворочались, шевелились, переваливались, карабкались друг на дружку и все тянули, тянули пустые, розовые соски. В другое время, в другом месте Федор присел бы на корточки и смотрел, смотрел на эту шевелящуюся кучу-малу, потискал бы которого, погладил по пуховой шерстке, за малюсенькие лепестки ушей подергал бы… Но в этот момент он, как и сама… многодетная мать, тоже был предельно напряжен, осторожен и мучительно обдумывал свои дальнейшие действия.

Чуть утянув руку в рукав телогрейки, настолько, что открытыми остались только пальцы, он положил, даже не положил, а подкинул поближе к морде собаки пластик колбасы. Она никак не среагировала, даже не взглянула на пищу. Тогда двумя пальцами Федор дотянулся и положил почти у самого ее носа кусочек сахару, который моментально, прямо на глазах стал голубеть, сереть, вбирая в себя влагу, и скоро утратил форму, сделался светленькой песочной грудкой. Она осталась нетронутой. А взгляд собаки между тем все больше наливался злобой, делался пронзительней, напряженней и острее, казалось, в нем, в этом взгляде, вместилось теперь все: сила, страх, злоба, гнев, непримиримость, звериная, смертельная хватка. Во взгляде человека были лишь мольба, жалость, страх и надежда.

Когда Федор решился положить еду перед самым носом собаки, она молниеносно взвилась передними лапами в перепутанной траве, схватила, сжала его руку…

Федор онемел, не успел отдернуть руку, отскочить, не повалился назад и даже не вскрикнул, а замер в шоке и только чуть позже остро почувствовал, как ознобный холод подкатил к сердцу и начал разливаться в животе. И еще он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, не от боли, а от убийственно жуткого страха перед тем, что может произойти в следующее мгновение… Немного оправившись от испуга, Федор встретился глазами с собакой, посмотрел, покусал губы, оглянулся на щенят и снова уставился на нее. Собака пока несильно вдавила устрашающе острые клыки в его руку, и только взгляд ее делался все тяжелее, шерсть дыбилась все больше, и казалось, шевелилась и наполнялась злобой теперь уж сама по себе…

— Ну, что ты… что ты… Я ж к тебе по-доброму, а ты… Ведь собака друг человеку… — Федор, смежив ненадолго глаза, решил про себя: «будь, что будет», опустился на колено и другой рукой, превозмогая в себе жуть, дотронулся до загривка собаки. — Чего на меня-то злишься? Чего сердишься?.. Смотри-ка, от злости шерсть уж дымится… Успокойся… ну, успокойся… ты — друг человеку, значит, и он…

Собака не выпускала из пасти руку Федора, но шерсть на загривке начала опадать. Она опять шевельнула треугольничками бровей с редкими и длинными черными волосками, переступила, порычала.

Федор услышал позади себя приближающийся тихий говор — подходили девчата. Собака тут же напряглась, снова зашевелилась на загривке шерсть, она оскалила зубы и сильнее давнула руку. Федор негромко, но строго, властно, не поворачивая головы, велел всем уходить, а сам продолжал, то чуть касаясь, то доверчивей, ласковей, гладить собаку, а уж не только по шее, а и по спине, и по впалым бокам.

— Чего тебя угораздило здесь ощениться? Нашла место… Зачем явилась-то сюда? От хозяина отстала, потерялась, или… прощай любовь?.. Как же ты здесь-то? В сырости, на ветру, на холоду… И породы какой — неизвестно… И как звать? Что же теперь делать-то, а? Ну, ладно, хватит рычать-то. Я ведь не враг, я ведь человек… Я добра хочу… Только сама видишь-понимаешь, помочь не знаю чем. А нам еще работать. Куда я с тобой-то?.. Девок кликнуть, сказать — они мигом щенят твоих расхватают, с радостью. Только тебе-то от этого какая радость? Легче разве будет? Не-ет, собака, нет, надо что-то придумать…

Собака неожиданно выпустила руку, широким, синеватым языком лизнула себя в бок, устало и облегченно вытянулась, опять так же — спиной к столбу, тихо проскулила, приподняв голову, поглядела на щенят, на человека, понюхала колбасу, взяла кусок и, не пожевав, трудно проглотила.

— Вот и давно бы так… Давно бы надо… Молока, жалко, нет. Ну да ничего. Ночь — как-нибудь, а завтра… завтра я вас определю путем, будь спокойна. Погибнуть не дам, в речку не скидаю… Только ночи-то теперь длинные, сыро, холодно…

Федор впробеги ринулся к девчатам, кивнул им одобрительно, мол, молодцы, мужики.

— Я вот только укрою эту самую семерку великолепную — от дождя, да от дурного глаза — пусть тут останутся, пусть ночуют, а я за ночь-то чего-нито придумаю, найду выход из положения… — выбрал мешок посуше да почище, и снова к собаке.

Домой Федор вернулся поздним вечером. Сначала направился в гараж, но главного механика не оказалось. Федор к нему на квартиру; так, мол, и так, до зарезу надо ему завтра пораньше на поле попасть… Пока расспросы, то да се, пока прикидывали, кого послать, чтоб по пути, затянулось время, но дело кончилось нормально, и Федор, выйдя от механика, направился к шоферу, с которым утром поедет, — уговориться для верности, где ждать, во сколько? Хотел было поделиться своей заботой, да передумал, у колонки смыл с сапог грязь и пошел домой.

Ночью, как только закроет глаза, так сразу и встанет перед ним вся картина встречи с… другом человека. Глаза в глаза… А щенки-то мохнатые, пузатенькие, несмышленые такие колобки… есть хотят, пустые материны соски тянут, жить, значит, желают… Предполагал Федор, как сложит их завтра в корзину, которую уже затолкал в просторный мешок, разыскал старый ремень, чтоб вместо поводка приспособить. Пытался представить: как, откуда она притащилась на то картофельное поле, как в мучительных судорогах опросталась щенятами, не двумя, не тремя, а семеркой!.. Чья же она? Хозяин, поди, тоже горюет, ломает голову — где искать, у кого спрашивать?.. Ну, утро вечера мудренее…

Федор выскочил из машины и, не выбирая, где суше, напрямки двинулся к зеленому островку. Остановился, огляделся вокруг. Собаки нет. Полянка истоптана — так это он и сам мог топанину такую наделать — туда-сюда ходил, да перед ней, да вокруг… «Скорей всего хозяин нашел. Нашел и забрал», — решил Федор. Жалко. Но хорошо, если так. А жалко потому лишь, что он успел свыкнуться с мыслью, как станет выхаживать, растить щенков, а потом определит их к проверенным людям, которые давно о таких мечтают. И вырастут из них настоящие собаки. А овчарку эту, или кто она по породе, оставит у себя — пускай живет. Жена не против.

— Ну, ладно, — вздохнул Федор. — Раз так, пусть так — перетакивать не станем. Главное, что не пропала… — Федору вдруг показалось, будто кто пискнул поблизости. Он встрепенулся, прислушался и начал пристальней осматривать поляну, обошел ее, согнулся, чтоб заглянуть под черемушник… и отпрянул в ужасе.

Наспех, кое-как закиданная ветками, лежала мертвая собака. Лоб рассечен, может, лопатой или топором, но удар был такой, что треснула кость и оттуда чуть вытекала серая жижа, смешавшаяся на морде с зачерневшей кровью. Перебитые лапы, увеченно вывернутые, лежали наполовину в воде, глаз один открыт, пустой живот вовсе ввалился и во впадине скопилась вода, стекая каплями по синим, обвислым соскам, шерсть смята, видимо, добивали чем попало…

Федор пораженно стоял над убитым, замученным животным.

— Люди! Да что же это такое?! Если бы эта самая собака укусила кого или напугала — и тогда такая кара была бы слишком жестокой. А когда так вот… зверски убивают собаку, виноватую-то лишь в том, что приспичило ее ощениться не в тепле, не в конуре, а тут, на кромке картофельного поля, в такое ненастье — это уж зверское убийство, и несправедливо, что никто не предстанет перед судом.

«Но ведь мне же писк послышался! — перебил свои раздумья Федор и стал заглядывать в сплетения корней и трав, в воду, кругом…

Осиротевший щенок тем временем выпростался из дурнотравья, услышал, почувствовал, что кто-то есть поблизости, мотая слепой головой, подполз к матери и жадно, нетерпеливо стал перебирать непривычно холодные, пустые, затвердевшие, как сосульки, соски.

— Ох-хо-хо!.. Собака ты, собака! — Федор дотянулся до щенка, отнял от неживой матери, прижал к себе, сунул палец в рот. Вспомнил про молоко, достал бутылку из кармана, сложил ладонь лодочкой, влил в нее молока и принялся тыкать щенка мордочкой.

Федор подливал и подливал молока в ладонь. Щенок хлопал языком, разбрызгивая его, и в рот ему попадало вовсе мало — не приучен еще лакать из посудины, сутки, от силы двое на свете живет, и сам Федор, задумавшись, часто тыкал его мордой невпопад, мимо. Подсознательно он понимал, что голодного, будь он хоть человек, хоть собака, кормить надо осторожно, помаленьку, чтоб с кишками заворот не произошел, а у этого щененчишки что еще и за кишки-шнурочки тонюсенькие…

Федор неторопливо снял с себя телогрейку, бросил ее к столбу, туда, где вчера лежала его мать, уложил задрожавшего после теплых рук щенка, второй полой прикрыл его сверху, похлопал, как побаюкал, и поднялся с колен. Выпрямился, постоял, собрался закурить, да передумал.

Машины по дороге проходили пока редко. Вот через час-полтора поедут, заурчат, надрываясь моторами, закултыхают по ухабам, глубоким колеям, с людьми в кузовах и фургонах.

Федор сходил за лопатой, оставленной под бугорком сырой, полусгнившей картофельной ботвы, определил место — посередке меж столбом и подпорой, и принялся рассекать дерн. Заголил его, еще постоял, опершись на лопату, неторопливо закурил, как перед большой работой, и начал выбрасывать на сторону тяжелую, липкую, переплетенную травянистыми корешками землю, а сам все взглядывал на собаку, которой теперь уж все равно, где лежать, на щенка, угревшегося под телогрейкой, на непривычно маленькую, мелкую пока еще могилу, какие, бывало, украдчиво и спешно копали на фронте.

На лопату комом налипла земля. Федор с сердцем ударил ее о столб, снова налег на нее, но пласт так и не вывернул — глаза замутило слезами. Федор не унимал слез, не смахивал, длинно и сипло всхлипывал, выворачивая землю. Когда покончил с нелегким, безрадостным делом, напоследок подровнял, прихлопал вязкую, как глина, землю.

— Ты уж прости меня, тварь безответная… Прости! Обнадежить-то я обнадежил, а вот как все вышло… Кабы знал такое — в беремя да и… Щенков твоих, видать, разобрали, и теперь они кто где пищат, поди, мать ищут… Одного не углядели… при тебе вот остался. Молочка полакал, угрелся в фуфайке, посапывает вон… И все у него впереди: и жизнь, и смерть. Я не пообижу. И люди ведь не все бандиты да поганцы… одна паршивая овца, как говорится… Ну, пусть земля тебе пухом… Хотя какой там пух — в ямине уже до половины воды. Вечером, когда буду дома — помяну тебя… Ну, так прости. Пойду я. Идти надо, работать. Скоро уж мужики мои явятся — такие славные, работящие девки…

Федор подкладкой кепки утер мокро с лица, взял лопату, еще постоял, поникнув головой, над свежим холмиком, подобрал щенка, и, сгорбившись, пошел по размешанной пашне.

Многие девчата — Нюськины одноклассницы — уже решили, что после окончания семилетки уедут из деревни: одни собирались заканчивать в городе десять классов и поступать в институт, другие мечтали учиться в техникуме, третьи — поехать куда-нибудь на комсомольскую стройку.

Нюська из деревни уезжать не собиралась — жалко мать оставлять одну. И Зяблика тоже жалко. Конечно, если бы мать захотела — они вместе могли бы уехать в город и поселиться у Нюськиного двоюродного брата.

Он не раз уже звал к себе Федосью — Нюськину мать, мол, дом свой, места хватит.

Федосья, отвечая на письмо, благодарила его за заботу, за приглашение, но покидать родной угол не собиралась, по-прежнему работала в своем совхозе; летом пасла коров, а зимой хозяйничала на скотнике.

Нюська с малолетства, почти с тех самых пор, как появился у них Зяблик, помогала матери на пастбище. Она помнит, как отец с матерью, нарядные и веселые, оживленно разговаривая, вели домой длинноногого пугливого жеребенка — правление совхоза вырешило Нюськиному отцу, как лучшему конюху, в награду за многолетнюю и безупречную работу.

Нюська семенила рядом с матерью, крепко держалась за ее руку и пряталась за мать, если жеребенок натягивал повод и уросливо закидывал голову.

Когда жеребенка ввели в ограду, Нюська торопливо взбежала на крыльцо и отсюда, из безопасного места, наблюдала, как он, норовисто выгнув шею, шарахался то в один, то в другой угол двора, затем останавливался, тонко и сипло ржал и снова бежал, подкидывая зад.

Отец растворил стойло, но жеребенка не загонял, ждал, когда освоится и сам зайдет. А он все метался по двору и вдруг неожиданно остановился перед Нюськой, да так близко, что она попятилась, собралась зареветь, но раздумала, внимательно на него посмотрела и сказала:

— Зяблик!..

Отец с матерью переглянулись, обрадовались. Отец подошел и начал ласково гладить жеребенка по короткой гривке, повторяя: «Зяблик! Зяблик! Вот он, наш Зяблик». После этого поманил его в угол двора, в приготовленное теплое и чистое стойло.

Однажды отец вывел Зяблика за ограду, позвал Нюську и, легко приподняв ее, усадил на спину Зяблику. Мать, прижав руки к груди и чуть подавшись вперед, испуганно, с тревогой наблюдала, как Зяблик недовольно замахал недлинным хвостом, норовисто замотал головой, упираясь передними ногами.

Отец, придерживая Нюську сбоку, похлопал жеребенка по спине, присвистнул и тронул за повод. Тот повернул голову, посмотрел, пошевелил острыми ушками и медленно пошел по деревенской травянистой дороге. Нюська, крепко вцепившись в гриву Зяблика, оторопело озиралась по сторонам. Ей казалось, что она забралась высоко-высоко, чуть не выше дома.

Дойдя до колодца, отец повернул Зяблика, возле дома ссадил Нюську, а жеребенка ласково похлопал по шее, приговаривая: «Вот молодец!.. Вот и молодец!..»

Нюська сбегала в дом, вернулась с куском хлеба и, остановившись на верхней ступеньке крыльца, протянула его Зяблику.

После, когда отец подсаживал Нюську на Зяблика, она, перебарывая страх, обвивала его шею руками и пускалась в недалекий путь. Они часто спускались к заброшенной мельнице, возле которой стоял огромный старый тополь. Веснами он вроде бы оживал, молодел даже и трепетал блестящим листом. А осенями, уронив лист, все больше кренился к воде и подрагивал на ветру голыми ветками. Мельница скрипела рассыхающимися бревнами.

Отец садился на старую, спиленную сваю, как на пенек, курил, заглядевшись на рябой камешник на дне мелкой журчистой речки. Нюська карабкалась на тополь, усаживалась в развилке могучих сучьев и, свесив ноги, наблюдала, как Зяблик медленно, большими глотками втягивал в себя студеную воду.

Однажды отца несколько дней не было дома. Мать украдкой плакала, вздыхала, а вечером, загнав стадо на место, долго стояла у ворот и глядела в дальний конец деревни, в ту сторону, куда уехал отец.

Приехал отец неулыбчивый, неразговорчивый, даже суровый, совсем не такой, каким привыкла видеть его Нюська…

Началась война. Отца призывали на фронт…

Я до сих пор вхожу в метро с трепетным волнением перед рукотворным чудом, созданным разумом и трудом человеческим. Может быть, это потому, что в Москве я бываю от случая к случаю и почти не оказываюсь в метро в часы «пик». Я чувствую себя здесь спокойно, уютно, даже торжественно как-то. Я не бегу впереди себя, как на земле, как в обычной жизни; и к поезду, и на переход не спешу, иногда позволяю себе остановиться где-нибудь в сторонке или присесть на скамью, осмотреться вокруг, полюбоваться великолепными залами — станциями, и просто отдохнуть. Мне нравится чуть слышный, монотонный шум движущегося эскалатора, который и уловить-то можно, лишь внимательно вслушавшись, мне нравится, что в жаркую пору здесь прохладно, а в холодную — тепло, что здесь всегда порядок: ни ругани, ни драк, ни уличного мусора — значит, такое в жизни возможно! Мне нравится наблюдать за людьми, которые не суетятся, будто отдыхают в те минуты, пока эскалатор плавно опускает их вниз, к поездам, или поднимает вверх, на землю…

В тот раз я, как обычно, сошла к платформе и остановилась в ожидании поезда. Народу мало, видимо, поезд только что ушел, да и время было дневное. И тут неподалеку от себя увидела молодую женщину с ребенком на руках.

Женщине лет двадцать, русые волосы чуть виднеются из-под пушистой белой шапочки, в голубых глазах покой и радость, на щеках легкий румянец, лицо с ровненьким носом и припухлыми губами чистое, юное, не угнетенное косметикой, и такая на нем светлая безмятежность, и такая она неправдоподобно красивая, что было трудно отвести взгляд. Светлое пальто с таким же белым и пушистым, как шапочка, воротником красиво облегало стройную фигуру. Руки с тоненькими длинными пальцами бережно и надежно держали ребенка, завернутого в бледно-голубое одеяло, из-под которого виднелась простынка, отороченная кружевом.

Я залюбовалась молодой женщиной, этой юной русской мадонной.

Подошел поезд. В вагоне я снова нашла ее взглядом и неожиданно рядом с нею заметила другую женщину с ребенком. Эта была в узких отлинявших джинсах, в немыслимой куртке, из-под вязаной пестрой шапки беспорядочно высовывались коротко стриженные волосы, губы ярко накрашены, глаза густо обведены черным, и зеленоватые тени утяжеляли веки. Она беспокойно озиралась по сторонам, кого-то искала взглядом, надеялась увидеть; мальчика лет трех держала на коленях и то шлепала его по руке, если он тянулся к распечатанной пачке «Космоса», торчавшей из кармана ее куртки, как к игрушке, то сердитым шепотом говорила ему: «Да сиди ты!»

А эта чуть-чуть, одними только пальчиками похлопывала по одеялку и все с той же спокойной радостью в глазах смотрела перед собой, не вглядываясь в людей, а губы слегка подрагивали, готовые к улыбке.

Я отчего-то опечалилась за ту, в джинсах, с мальчиком на коленях, представила, как, наверное, однажды она с радостным изумлением поняла, что станет матерью, а может, ждала этого и готовилась. А потом — первый толчок в бок, еще робкий, неуверенный, едва ощутимый — и с этого дня она постоянно и терпеливо ждала его, тревожилась затянувшимся спокойствием, а почувствовав биение зародившейся жизни, замирала в нежной радости, вся сосредоточившись только на этом.

Представилось, как день ото дня она делалась спокойней, в походке и в движениях — осторожность и плавность, одежды свободней… Как застенчиво и счастливо улыбалась оттого, что ей уступают место, оказывают внимание. И за все это, за любовь и ласку, она скоро подарит миру человека, в муках произведя его на свет.

Женщины-матери могут понять то состояние, которое и словами-то невозможно передать, тот момент, когда молодая мать впервые будет кормить свое дитя грудью. Теплое материнское молоко, способное малюсенькое, беспомощное существо насытить, наделить силой и здоровьем на всю жизнь, начавшее копиться, наверное, с того самого момента, когда это существо только-только зародилось, стронулось, заструилось по жилочкам, и когда запричмокивал малюсенький ротик, сжимая сосок десенками, — заструилось сильнее, не прерывая ток свой, чтобы насытился маленький человек, окреп, легче перенес бы, как сейчас принято выражаться по-научному, адаптацию в этом неспокойном мире, вдыхая загазованный воздух, засыпая под грохот современной техники, в синтетической рубашечке и ползунках… И, наверное, всякий раз потом, кормя ребенка грудью, она переживала трепетно-сладостное состояние своего нутра, переживая глубокое удовлетворение от сознания, что она — мать, что она кормит дитя своим целительным молоком, что через него она передаст ребенку доброту, силу, нежность и здоровье. Я даже представила, как, накормив ребенка, она осторожно уложит его в кроватке, такого тепленького, такого родного, ласково осмотрит и распрямится, глубоко, успокоенно вздохнет и, затенив свет, возьмется за отложенные на вечер дела…

И конечно же, если бы не пачка сигарет, торчавшая из кармана ее куртки, у меня не возникла бы мысль, что она может курить, может быть грубой или несправедливой… Это же мать!

И все-таки что-то царапнуло по сердцу. За ту, в пушистой белой шапочке, было спокойно — у нее светло на душе. А за эту — тревожно и боязно: не поколебалось ли в ней чувство материнства в самой первозданной сути его — и она растворилась, обезличилась в людском потоке, добровольно одевшись в эту «униформу» — джинсы и куртку…

Я постаралась отвлечься от раздумий, начала незаметно наблюдать за пассажирами. И тут отметила, что, оказывается, не я одна выделила радостным вниманием молодую мать в белой шапочке. Пожилые женщины смотрели на нее ласково, с притухшей уже, спокойной печалью по своей молодости — у них уже все позади, все в памяти. Они смотрели на нее, как на ангела во плоти. Молодые женщины и девицы посматривали в ее сторону с удивлением и плохо скрытой завистью, другие — скептически, с ужимками — подумаешь, допотопная фифочка! Однако сами принимались приводить в порядок небрежные прически, поправлять шапки, одежду.

А мужчины, кажется, все без исключения, пожилые и молодые, смотрели на величественно-женственную молодую мать с радостным восхищением и вроде бы вовсе не замечали ту, в джинсах, — она привычная, таких много.

А я все переводила взгляд с одной на другую и все старалась понять: почему они, живущие в одно время, почти одного возраста, такие разные в облике и поведении? Ведь материнство — это, наверное, единственное и ни с чем не сравнимое состояние женщины, которое создает единый образ — образ матери…

Вспомнился рассказ о молоденькой учительнице, которая непослушному ученику велела прийти в школу с мамой. И она явилась, только учительница не смогла определить, кто это — папа или мама? Сказала о плохом поведении сына и распрощалась. Но мальчик продолжал нарушать дисциплину в классе, тогда она велела ему прийти с папой — та же история, и учительница решила вызвать его родителей вместе. И когда они пришли, она, сильно смущаясь, спросила: «Кто из вас папа, а кто мама?» Если это и выдумка, то выдумка горькая.

Не знаю почему, но вышла я из вагона вслед за матерью с ребенком на руках, прошла к эскалатору, остановилась ступенькой ниже, и мы двинулись вверх. Внутренне успокоившись, что мать с ребенком утвердилась на подрагивающей лестнице-чудеснице, посмотрела на встречь идущую и поразилась: люди, двигающиеся навстречу, будто по команде «равнение налево!» поворачивали головы в сторону молодой матери в белой пушистой шапочке, устремлялись на нее завороженным взглядом и с сожалением, что так быстро проходит она мимо, провожали ее, такую светлую, такую непорочно-чистую русскую мадонну…

Впервые в Ленинграде я побывала спустя многие годы после войны.

Поезд прибывал днем. На такси, чтоб не тратить время на поиски нужного адреса в незнакомом городе, я довольно быстро добралась до приятельницы. Мы наскоро пообедали, и она отправилась по делам, а я — знакомиться с городом, о котором мечтала, пожалуй, всю сознательную жизнь.

Огромный, пасмурный, дышащий историей, предстал он передо мною робкой и счастливой провинциалкой.

Я побывала в домике Петра Первого и в Исаакиевском соборе, в Петергофе и в музее Пушкина на Мойке. Для разрядки — уж слишком велико и ошеломляюще было впечатление от всего мною увиденного — я решила сходить в зоопарк и, наверное, с час простояла у площадки молодняка и от души смеялась, наблюдая драку медвежат и недетское коварство тигренка. После посмотрела на аллигаторов, но они лежат как бревна, и даже ворохнуться им лень.

И вот я в Эрмитаже!

Величественный дворец восхитил меня и подавил своей грандиозностью. Слов нет, как все там прекрасно и интересно, только множество возведенных для реставрационных работ лесов мешали смотреть, мешали ходить. Когда я узнала, что в Эрмитаже более тысячи залов, решила для себя — осмотреть часть, но не спеша, внимательно.

Больше других, из увиденных мною, понравился «Малахитовый зал», может, потому, что я впервые видела малахит в таком количестве и в таких разнообразных формах: причудливые вазы, столики, канделябры, и мне даже показалось, что я ощутила живое тепло этого камня.

С чувством восторга и недоумения я смотрела на «Кающуюся Магдалину», высеченную из белого мрамора.

Сидит молодая и очень красивая женщина. Волосы растрепаны, одежды с плеч спустились. Глаза, полные слез, обращены к небу, а руки бессильно упали на колени… Так тонко, так удивительно четко и точно высечено! До слезинок! Кажется, если бы заусеницы были на ее тонких пальчиках, то и они были бы видны!..

А у ног лежит череп!

Не знаю, на кого какое впечатление производил и производит этот череп, лежащий у ног прекрасной женщины-мученицы. Меня при виде его покоробило, и холод пошел под кожей… Я обошла статую несколько раз. Очень хороша! Очень! Но при чем тут череп? Что за легенда связана с этой девой? Я не знаю и, что странно, не стараюсь, не хочу знать. Так и живет во мне загадкой эта «Кающаяся Магдалина», с черепом у ног…

Прошла через зал скульптур, где выставлены работы современного скульптора — так называемая абстрактная форма изложения. Кроме раздражительного недоумения я ничего не испытала, глядя на те скульптуры.

Обрубок тела, отлитый из темной бронзы, без головы, без рук, без ног, зато виден признак пола. У этого обрубка разворочена, грудь и видно красное сердце. «Сердце Данко», — так следует понимать. И тут же мысленно возникает прекрасная «Кающаяся Магдалина». У нее не обнажено сердце, но чувствуешь, прямо ощущаешь, как ему, переполненному любовью и страданием, тесно в груди… Рядом стоял вообще немыслимый кусок металла, расплющенный во все стороны… «Освобожденная энергия» называется. «Неужели и это тоже искусство?» — думала я, покидая зал.

Была пора белых ночей. Мы с приятельницей гуляли по ночному городу, ждали развода мостов. Белые ночи — это очарование, и, наверное, именно в такие ночи рождается прекрасная музыка и высокая поэзия! Меня удивило, что ленинградцы, особенно молодежь, всю ночь гуляют по обеим сторонам Невы, будто не им завтра на работу и на учебу! И это каждую белую ночь! А они продолжаются без малого месяц! Ходят с гитарами, с транзисторами, поют, обнимаются, целуются. Буквально рядом с нами молодая парочка с чувством выясняла отношения… А передо мною отчего-то опять возник образ «Кающейся Магдалины», молодой, очень красивой… Глаза полны слез, подняты к небу, руки бессильно уронены на колени, а у ног — череп…

Кричали чайки, плескались волны, мигали светофоры, шуршали и громыхали машины. Шумно на земле, и только небо, светлое, мерцающее, но удивительно спокойное, напоминало, что все-таки на земле ночь.

Мы постояли у Дворцового моста, полюбовались Невой — она до дна прошита золотисто-трепетными дорожками. Подождали океанских, больших кораблей, но они так и не явились. Вместо них приглушенно пыхтели, проплывая мимо, огромные баржи-самоходки и казавшиеся рядом с ними игрушечно-несерьезными катерки.

Жизнь идет. Люди рождаются и умирают, любят и ненавидят, радуются и печалятся, а прекрасная «Кающаяся Магдалина» будет вечно молить прощенья у всевышнего, обратив к небу полные слез глаза. А может, и оплакивать павших на поле брани и молить, чтоб был вечный мир на земле…

Осень на Урале — самая прекрасная пора! Редко-редко, даже трудно вспомнить, когда она была беспросветно-слякотная, гнетуще-бесконечная. Если в сентябре заморосят дожди, забродят беспроглядные туманы, когда протянешь руку — ладонь вспотеет и озябнет, а по телу вроде как сырая изморозь пойдет, то в октябре непременно разольется солнечная благодать на леса и горы, все вокруг оживет, засияет, сникшая было листва воспрянет, стряхнет с себя предзимнюю сонливость. И зажурчат сильнее речушки, набухнут темные лаковые почки на вербах, и не заметишь, как проклюнутся из них, будто в вешнюю пору, светленькие мохнатые пупырышки. Бывает, и купава, собравшись с силами, снова зацветет, засветится желтыми, некрупными уже головками; в теплых сырых низинах заголубеют незабудки с ярко-оранжевыми точечками в середке почти синих крохотных лепестков. В сосняках снова настоится почти летнее тепло, стволы на закате дня сделаются медными, а зелень потемнеет, уплотнится. По еловым опушкам высыплют маслята и двинутся плотным рябоватым строем вверх по пням крепкие осенние опенки.

День клонился к вечеру. Я не заметила, как отдалилась от компании, шурша редким еще листом, кружила по полянкам, жевала сладко-кислую красную смородину, рясные веточки бросала в корзину. А в ней уж чего только не было! Тяжелые кисти красно-бурой крупной рябины с ярко-зелеными листьями; черемуховые бордовые кисточки с черными блестящими ягодами; отпотевшие волнушки и шершавые черные грузди, сыроежки и опята, и еще много-много чего.

Покричала я своих спутников, подождала, умылась в ручейке и решила выходить из лесу на мироновский покос, куда, наверное, уже вышла компания и отдыхает да меня дожидается.

На просторном холмистом покосе никого не было, лишь легкий ветерок с осенним шорохом перебирал листву на кустарниках и деревьях да журчал в низине ручей.

Вдали виднелись крыши деревенских изб, доносился заливистый лай собачонки и, как большие, колеблющиеся одуванчики, невесомо колыхались прозрачные дымки над топившимися банями.

Там, где начинался пологий и ровный склон горы, стояли две березы, высокие, развесистые на приволье, с не тронутым еще инеем листом.

Я не дошла до них, остановилась в неописуемом изумлении: на чистом, почти бесцветном осеннем небе четко пропечатались розовые кроны берез!

Розовые кроны! Ослепительно белые стволы!

Я стояла, завороженная этим дивным волшебством природы! Еще недавно подувавший легкий ветерок совсем унялся. Деревья, как прекрасные изваяния, замерли, ни один листочек на них не шевелился, пленочки-ветреницы приникли к родным стволам, кроны струили розовый свет, а стройные стволы слепили белизной!

Я боялась пошевелиться, переступить или на секунду отвести взгляд от сказочно прекрасных берез.

Мир и тишина вокруг. Я переживала трепетное счастье от видения и сожалела, что не видят это дивное состояние двух русских берез на закате осеннего дня художники, коим подвластны цвета, коих посещает то особое вдохновение, способное остановить, запечатлеть и сохранить на века это краткое и изумительное видение!

Однажды мне довелось увидеть в природе красные виноградники, увековеченные Ван Гогом. Теперь я смотрела на белые березы, у которых розовые кроны и ослепительно белые стволы!

Это так прекрасно!

Последнее время в доме у нас было многолюдно и шумно. Голова моя болела пока терпимо, но я уж предчувствовала: вот-вот она мне все припомнит, за все выдаст — и за то, с каким трудом сдерживала я свои внутренние порывы, чтобы не взорваться, боялась вольно или невольно огорчить или обидеть своих близких, за шум, за усталость — все-все припомнит мне моя больная голова, я уж ее знаю.

И собралась я да и поехала в деревню. Через неделю и наши приедут.

Весна вовсю шумела, звенела и пела. Дорога подсохла, машина шла ровно, жужжала умиротворенно. По сторонам чернели и ершились перезимовавшей стерней поля; кое-где под елками еще белел снег, испятнанный заячьими следами — на утренней зорьке они, видать, все еще петляют и вяжут причудливые вензеля. Встречь бегут деревушки, прозрачные березки в зеленоватом пушке, ельники и осинники загустели. Кругом даль неоглядная… Машину иногда потряхивает, но думается хорошо, пробуждающаяся природа глаз не утомляет, головная боль на время отступила.

В деревне тихо, спокойно. В городе уж как-то и забывается, что есть на свете такие вот тихие уголки, что вокруг такая успокаивающая красота. Тропинки местами перехлестнуты весенними прозрачными лужами. Седые тесовые крыши обсохли, и дома, стряхнув снежные неуклюжие шапки, вроде бы выше сделались. То там, то тут взмыкивают и шумно вздыхают коровы, высунув ноздрястые влажные морды в маленькие оконца стаек. А перед оконцами, на высоких и теплых кучах навоза, скопившегося за зиму, гребутся куры и неуверенно еще пока, вроде как простуженные, керкают петухи.

Перед нашим домом большая пестрая груда колотых березовых дров. Тротуар обсох, и доски такие теплые, что хоть босиком по ним ходи! Краска на двери облупилась. Вода в колодце покрыта льдом, да таким толстым — не пробить, значит, за водой надо идти на реку, она синеет внизу наледью, а по синеве, будто отраженные облака, белеют островки льдин с остатками снега.

В избушке чисто и прохладно. Я на плитке вскипятила чаю, напилась и собралась разбирать рюкзак и сумку, но передумала. Завела часы-ходики, выставила в кухонном окне зимнюю раму, открыла створки, переоделась в брюки и куртку, переобулась в сапоги и пошла на улицу. Посидела на низенькой скамейке у стола, осмотрелась. Как все оставили, когда уезжали, так все и было. Вспомнилось лето, осень, как зимнею порою тосковалось о тепле, о весне — и сразу отчего-то сделалось одиноко, тоска царапнула по сердцу — всегда все вместе приезжали. Почему-то именно весной чаще всего накатывает необъяснимая грусть.

А солнце высокое, тепло от него животворное, небо как перламутровое. Воздух прохладно-сладкий, и такая благодать вокруг! Вот так бы и на душе… В избу уходить неохота. Решила перетаскать дрова, сложить их в ограде в поленницу. Я сказала себе: «Ничего! Все нормально!» — и взялась за дело. Дрова березовые, тяжелые, но такие красивые, белые, как свечки! С непривычки скоро устала наклоняться за каждым поленом, но приспособилась: сяду на сложенные клеткой в два ряда поленья, наберу беремя, поднимусь и несу… И вот уж тонюсенькие пленочки да солнечно-желтые, как кукурузная крупа, опилки на куртке, на перчатках, на сырой земле. Помечталось попить прохладного березового соку — оставила на потом — пойду на реку за водой; по пути выберу березу, подточу осторожно, подставлю кружку, и, пока воду набираю, пока поднимаюсь в угор — наберется соку, нутро оживить…

Груда убывает, поленница растет. Я уж и перчатки сняла, и куртку. Дышится легко, работается споро.

Наведались соседки, обедать звали, остатки, мол, и завтра стаскаешь. Я пообещал прийти, но прежде все-таки решила разделаться с дровами. И опять — таскаю да таскаю, таскаю да таскаю…

Набрала последнее беремя, посмотрела на то место, где лежали дрова, и глазам своим не поверила: под дровами-то снег! Не белый, а прозрачно-зеленый! Такой цвет бывает только в радуге да в сполохах северного сияния.

И показалось мне, что снег вроде бы и отливает по-разному: то небесным светом, то цветущим льном, то забусевшим зеленью березником…

В груди сладко защемило, и тут же начало томить сожаление, что ни наши, ни кто другой не видят этого изумительного, отражения зимы в канун лета! Что нет в эту минуту со мною никого рядом, а словами передать то, что я вижу — невозможно — нет таких слов! И тут мне подумалось: может быть, эти красивые, белые поленья, не успевшие еще высохнуть, оросили тот снег невидимыми слезами березового сока, которому уж не суждено напитать молодую зеленую листву…

А чудо, явившееся взору моему из-под вороха дров, было так мимолетно! Снег, почувствовав солнечное тепло, начал водянисто темнеть, истоньшаться по краям, убывать на глазах…

Если бы я о нем предполагать могла — оставила бы его в своем укрытии хотя бы на неделю…

Я занималась разными делами по дому, носила воду из колодца и все поглядывала на свою гостью, сидевшую на лавке возле дома. Лицо ее обращено к солнцу, глаза прикрыты, тонкие пальцы бережно перебирали дужки круглых светозащитных очков. Заслышав мои шаги, она открывала глаза, спрашивала, не надо ли чего помочь, смотрела вдаль, за огород, и снова закрывала. Она не загорала, не дремала, просто давала отдых утомленным работой глазам.

Я покончила с делами, села рядом, сняла с ног резиновые сапоги, уместилась поудобней и тоже подставила лицо солнцу.

— Ты знаешь, о чем я мечтаю? Давным-давно… Даже и не представляешь! — задумчиво улыбаясь, спросила она и тут же неожиданно поинтересовалась: растет ли у нас в огороде мак? Спросила так, будто речь шла о редкостном, заморском растении, и при этом в упор посмотрела на меня.

— Да нет, — отозвалась я. — Вернее, растет, но я чуть не все лето борюсь с ним, вырываю… Дай ему волю — все задавит! И лезет, и лезет! Хоть в дождь, хоть в засушье…

— Жаль! — она снова печально улыбнулась. — Очень жаль!

— А что это тебя вдруг мак заинтересовал? Хотя мы, наверное, о разном говорим? Я выдираю мак — самосевку — растет он хилый, мелкий, лепестки бледные… Сорняк и сорняк. А вообще-то где-то есть здесь маковка настоящего, красивого, только я все про него забываю. А цветет крупно, ярко!

— А ты посади! Пожалуйста! Во-он там, — кивнула она за колодец, — чтоб солнце было весь день. Я так давно мечтаю нарисовать маки. Нарисовать так, чтоб даже росинки… чтоб как живые! На базаре бывает море цветов, разных, всевозможных. А маки не продают — они же в букетах не стоят, лепестки сразу осыпаются…

Задумалась моя гостья, светло попечалилась и поведала давнюю, но не забытую историю о цветущих маках.

— Я выросла у бабушки в Замоскворечье, в старом доме, — повела она рассказ. — Бабушка работала на фабрике, расписывала фарфоровую и эмалированную посуду. Она хорошо рисовала цветы. Когда вышла на пенсию, прирабатывала дома, разрисовывала ляписом наволочки, подшторники, даже скатерти. И меня приучала к рисованию — покупала цветные карандаши, краски, тоненькие альбомы для рисования — чтоб я тоже занималась.

И я рисовала. Маки. Почему-то всегда только маки! «И дошла в своем рисовании до такого совершенства, — рассказывала бабушка своим подругам, которые к нам часто заходили, — что лучше рисовать уж невозможно». И сама я помню, что далее тонюсенькие, как волоски, прожилочки на маковых лепестках выводила, каждую тычинку вокруг зарождающейся маковки, каждую ворсинку на бледно-зеленом стебельке…

Бабушкины подруги хвалили меня, просили нарисовать им такие же красивые, как живые, маки — на память. И, получив рисунок, прибивали у себя над комодом, над столом или кроватью, некоторые даже в рамки вставляли, а мне за это дарили новые карандаши или краски.

А я все рисовала, все рисовала…

После седьмого класса бабушка отпустила меня на юг, со знакомой девочкой, к ее родным. Мы с нею купались в море, загорали, гуляли по набережной, смотрели на огромные морские пароходы. Однажды мы с нею поднялись высоко в горы. А там!..

Там цвели дикие маки!

Я, не помня себя от радости, бросилась их рвать. Вся исцарапалась, платье перепачкала, зато цветов нарвала целую охапку! Потом, не разбирая дороги, мы мчались вниз, домой.

Тетя, увидев меня с огромным букетом диких маков, вскрикнула, попятилась и стала отмахиваться руками:

— Брось! Брось сейчас же! — Голос ее срывался, губы брезгливо кривились, в глазах был ужас.

Я не могла понять, что произошло, но вид и поведение тети так меня напугали, что я поспешно бросила цветы, посмотрела на рассыпавшийся букет, на руки, понюхала их — и от дурного запаха меня начало тошнить. А тетя все твердила:

— Брось! Брось сейчас же! Они ядовитые…

Прошло какое-то время, тетя успокоилась, заставила меня тщательно, с мылом вымыть руки, переодеться и стала кормить нас ужином.

Запах горных маков преследовал меня весь вечер, всю ночь. Стоило мне закрыть глаза, как ворох цветов тут же являлся передо мною, оживал… Ядовито-зеленые стебли начинали шевелиться, извиваться, корчиться, подминая под себя сникшие, изуродованные цветы, расползаться по сторонам… Я вскрикивала, забивалась в угол кровати, тянула к подбородку одеяло.

Тетя несколько раз ночью заходила к нам в спальню, щупала мой лоб, заставляла пить лекарство, укрывала и удалялась.

На другой день мы уехали.

Долгое время я не могла и смотреть на маки, даже на те, которые цветут в огородах и палисадниках. Потом забылось. И вот теперь, когда я сама стала художницей, мне вдруг захотелось нарисовать цветущий мак, нарисовать не абстрактно, не по-современному, а как я рисовала в детстве… Но вот боюсь, что так уже не сумею, — вздохнула моя гостья. — Нарисую совсем-совсем по-другому… Вот и думаю: если увижу цветущий мак в огороде, на корню… присяду перед ним и буду долго-долго рассматривать его и запоминать. И тогда, может быть, возвращу милую пору моего детства… хотя бы в рисунке…

— Может быть…

Детство мое прошло в уральском рабочем городке, приютившемся среди гор. В нем день и ночь чадила угольной пылью станция и так дымили заводские трубы, что перед ненастной погодой все вокруг тонуло в мутном тумане.

Единственная прямая улица с булыжной мостовой считалась центральной, где было много двухэтажных домов, и жили в них люди интеллигентные: учителя, врачи, продавцы и начальники — к ним мы относили тех, кто ходил на работу в чистой одежде и с портфелями.

Наша улица называлась Линейной и тянулась вдоль железнодорожной линии, от станции до оврагов. Здесь в ряд стояли одноэтажные деревянные дома с железными и тесовыми крышами, народ жил трудовой, спокойный, жил по-соседски уважительно и дружно.

Весной и осенью — в распутье — все движение, вся жизнь сосредоточивались на Центральной улице да на железнодорожной линии: на других улочках из-за грязи ни проехать, ни пройти было невозможно.

Однако самая знаменитая улица в городе была, пожалуй, Коммунальная. На ней сплошь стояли бараки, новые и старые, уже покосившиеся и по окна вросшие в землю. Бараки эти почему-то назывались домами жилкооперации. Из-за них и улицу чаще называли Жилкооперацией. Говорили, например: «В Жилкооперацию нынче мануфактуру привезли», или: «Из Жилкооперации бабы сказывали…», или еще: «На Жилкооперации пожар случился…»

Наш дом стоял в низине, двумя окнами выходил на линию и двумя в огород. Внутри он разделен на комнату и кухню. В кухне с потемок до потемок хозяйничала мать: хлопотала у печи, громыхала ухватами и чугунами, варила семье обед, готовила пойло корове, стирала. Находились на кухне дела и для нас: мы толкли вареную картошку курам, мыли посуду, носили воду, щепали лучину, цедили квас, чистили медный самовар.

В комнате в простенке меж окон, выходивших к линии, стоял большой стол. Над ним висело старое зеркало. Угол внизу зеркала выбит, от него наискосок бежала трещина, как молния, сначала прямая и широкая, потом ломалась, тоньшала и уже чуть заметным волоском обрывалась, не достигнув верхнего угла. Когда мы ссорились между собой, то в первую очередь непременно делили это зеркало пополам, по трещине, и с боями отстаивали «свою» половину. Дело доходило до того, что мы гамозом взбирались на стол, большой и шаткий, с проносившейся на углах клеенкой, хватались за зеркало, толкали друг дружку.

Однажды бой за зеркало разгорелся особенно жаркий. Галка, ухватившись за угол рамки, с такой силой рванула его на себя, что чуть не упала со стола. Гвоздь из стены вырвался и повис на пеньковом шнурке. Мы оцепенели, но зеркало из рук не выпускали. Гвоздь раскачивался на шнурке, и в разом наступившей тишине было слышно, как он позвякивал о зеркальное стекло.

Выскочила из кухни мать. Галка захныкала, мы, прислонив зеркало к стене, начали сползать со стола. Мать поглядела укоризненно на каждого, с силой давнула себе ладонью грудь, поморщилась и сказала:

— Завтра же велю Антону записать которых на площадку. — И ушла в кухню.

Отец вбил новый гвоздь, повесил зеркало на место, и мы с той поры больше его не трогали.

В переднем углу был угловик, над ним полочка с иконами, перед которыми в праздники мать зажигала лампадку. В другом углу один на другом стояли два кованых сундука, покрытых ковриками из лоскутков. В верхнем сундуке лежали рубахи, белье, полотенца, в уголке — сверток с документами. Туда же мать убирала письма, нечасто приходившие от родственников, и отцовскую получку. В нижнем сундуке хранились скатерти, Ольгино новое одеяло и другие вещи поценней.

У заборки, разделявшей избу на комнату и кухню, стояла узкая железная кровать, заправленная одеялом из разноцветных клинышков. Одна спинка кровати была прикручена проволокой к гвоздю в заборке — чтоб не шаталась. На кровати спала старшая сестра Ольга, а иногда отдыхал отец.

На окнах висели филейные шторы из суровых ниток в половину окна: мы их сами вязали и расшивали. Крашеный пол по праздникам застилали домоткаными половиками в широкую полоску, стол и угловик покрывали кружевными скатертями, которые когда-то давно связала мать, — и в избе у нас сразу делалось красиво. В эти дни мы вели себя смирно, по полу ходили босиком, не возились, чтоб не сбить половики и не запачкать скатерть. Но такое житье быстро надоедало, и мы бурно радовались, когда наступали будни, половики с полу снимали, вытрясали и укладывали на кровать под матрас, а скатерти убирали в сундук — до следующего праздника.

Еще в комнате было много табуреток, красных и желтых, потому что когда красили пол, то оставшейся краской подновляли наиболее старые из них. Отцовская седуха у окна стояла, а ближе к порогу, на кирпичах, как тумба, располагалась чугунная печка, круглая, с плоским верхом, состоящим из множества кругов. Если печка топилась — по избе расплывалось сухое, мягкое тепло, а на железном листе, прибитом на полу перед печкой, играли солнечные зайчики, пробившиеся в ровные дырочки внизу дверки. В простенке у порога была вешалка — десяток вбитых гвоздей с надетыми на них катушками из-под ниток.

На ночь стол оттаскивали, стлали на полу от стены до стены постель, и мы спали на ней вповалку.

Линия перед нашим домом делала пологий изгиб, будто нарочно подворачивала поближе, и оттого, наверное, когда мимо проходил состав, особенно товарный и особенно ночью, изба наша начинала мелко подрагивать, сначала потихоньку, затем сильнее, сильнее, и казалось, она вот-вот сорвется с места, и тоже помчится вслед за составом. Но шум постепенно затихал, и изба, еще чуть подрожав, успокаивалась, замирала до следующего поезда. Мы, ребятишки, могли безошибочно отличить басовитый свисток «Феликса Дзержинского» от густого гудка «Серго Орджоникидзе», а уж от тонких, пронзительных свистков маневрушек — и подавно.

Семья у нас большая: девять ребят да отец с матерью. Старшая сестра Ольга — невысокая ростиком, белолицая, плотная, как репка, подвижная и веселая. В детстве она тяжело болела скарлатиной, и после этого русые волосы ее стали виться крупными кольцами. На левой щеке у Ольги отметина, как родимое пятнышко: маленькую клюнул петух. Смеялась Ольга звонко, заразительно, делала все ловко и споро. Она ходила в рукодельный кружок и дома в свободное время строчила для себя наволочки и комбинации — в приданое. У Ольги уже был синий шевиотовый костюм и коричневые туфли на венском каблучке, с двумя ремешками крест-накрест. Для нас обутки шил и чинил отец, а вот Ольге сшили туфли на заказ.

С Ольгой мы жили дружно, я ее очень любила, мне нравилось наблюдать, как она старательно и красиво вышивает, часто думала, что, наверное, трудно быть в семье старшей. Но что бы мать ни заставила, Ольга все исполняла, не сердилась, не препиралась, как мы, не говорила: «Опять я?» Глядя на Ольгу, и я старалась не отлынивать от дел.

За Ольгой шли братья. Коля и Володя, близнецы, спокойные, трудолюбивые и очень дружные. Светлые волосы у обоих крутыми козырьками торчали над лбом, руки были крепкие, губы полные, голоса грубоватые. Они носили одинаковые рубахи и фуражки, одинаковые сапоги с союзками. По имени их почти никто не называл, им говорили «парни» или «ребята». И дела для них подбирали такие, которые сподручней делать вдвоем: копны на покосе носить, дрова пилить, навоз в огород вывозить.

Были у парней и свои занятия: они выстругивали из липовых поленьев фигурки разные, делали сапожные шпильки, гнули из фанеры чемоданы.

Отец уважительно относился к увлечению сыновей-близнецов, иногда подолгу рассматривал чемодан или замысловатую фигурку, чуть заметно улыбался и бережно клал на место.

Антон, третий брат, был двумя годами моложе близнецов и вовсе на них не походил. В семье он вел себя наособицу, при случае командовал нами, проверял тетрадки: сам он учился хорошо. Из пионеров перешел в комсомол и стал выполнять много общественных поручений: отвечал за школьный уголок природы, по вечерам чертил какие-то диаграммы, графики и схемы. Со старшеклассниками в школе разговаривал как равный, если было дело, смело входил в учительскую, отчитывал на перемене раздурившуюся малышню. И в школе, и дома Антона часто ставили в пример.

У Антона было особое увлечение: он любил рисовать портреты. Срисовывал их с открыток, с картинок, со старых учебников. Он доставал жесткую белую бумагу, клал перед собой карандаш, линейку, резинку, расчерчивал лист на клетки, на такие же клетки делил портрет или картинку и старательно, по клеткам срисовывал. Мы, бывало, облепим стол со всех сторон, глядим и не дышим, чтобы не мешать, а после подолгу с завистью и интересом рассматриваем нарисованный Антоном портрет Ленина, Пушкина или Гоголя. Мать с испугом и восторгом больше смотрела на Антона, чем на портрет.

Однажды мы не успели разойтись из-за стола, как Антон поднялся и решительно заявил, обращаясь к матери:

— Мама, завтра мы будем закрывать церковь, убирать крест — постановление такое вышло. И нам тоже надо снять иконы. Религия — это темнота и дурман, отсталость и опиум… Ты сама или мне?.. — смешался Антон, посмотрев на мать, изготовившуюся перекреститься после еды.

А она, с занесенной ко лбу рукой, так и замерла. Все молчали. Васютка стал слезать со скамейки, не дотянулся ногами до полу, упал и захныкал. Мать очнулась.

— Вот что, сынок, — она медленно опустила руку, оглядела всех и устало, но твердо заговорила: — Что вы там решили насчет церкви — дело ваше, раз решать взялись. Токо что я тебе скажу: переделывать нас не тебе. Мал еще. Да и поздно… А не глянется — так вот тебе бог, — мать кивнула на иконы, — а вот тебе порог, — со смыслом посмотрела она на дверь, а потом на Антона.

После она никогда не вспоминала про этот случай, но к Антону сделалась настороженней и, если соседки по привычке хвалили его, хмурилась и разговор такой не поддерживала, будто не слышала.

Я в семье средняя, и положение мое было несколько неопределенное. Иногда мне говорили, что я большая, в другой раз — что еще мала. И всякий раз я не знала, куда меня причислят: к большим или к маленьким, чем мне лучше заниматься — делами или играми.

Я очень привязалась к отцу и любила его тихой, затаенной любовью. Отец это, видимо, как-то чувствовал и никогда меня не обижал. Правда, он вообще никого из нас за всю жизнь ни разу пальцем не тронул, но меня, как я теперь понимаю, незаметно баловал.

Моложе меня — Ленька, с голубыми, чуть навыкат глазами и большой головой на тонкой шее. Ленька с малолетства любил поспать и мог на спор с разбегу лбом открывать настежь дверь из избы, иногда вредничал и очень боялся коров, особенно нашей.

Корова у нас действительно была с характером, бодучая, не всех любила и не всех слушалась. Была она доморощенная, то есть не купленная, а выращенная из теленка, еще молодая, с красивыми, гнутыми, как ухват, рогами, черная, с белыми пятнами на голове, на боках и кончике хвоста.

Звали нашу корову странно — Девкой. Может, за норовистый характер, может, за красоту.

Утром Девку в стадо провожала мать, а встречать ее приходилось нам. Будь наша Девка путной коровой, так встретить ее пара пустяков. Но это же Девка!

Против нашего дома, за линией, в гору шел переулок, длинный и прямой. Он пересекал три улицы, а дальше дорога шла к Жучихиным ямам.

Тот, кому подошла очередь встречать корову и загонять ее в стайку, заранее усаживался так, чтобы видеть дальний конец переулка, заметив стадо, со всех ног помчаться ему навстречу и перехватить Девку, пока она не увильнула куда-нибудь. Бывало, бежишь наперерез этому рогатому табуну, а сердце от страха так и замирает — вон их сколько! И все башками покачивают да фыркают, того и гляди пырнут!

Ленька тут вообще цепенел от страха и, перед тем как ринуться, некоторое время топтался на месте, затем наклонял голову, будто собирался помериться силой с коровами, поддать им широким своим лбом, и бежал к стаду.

Перехватить Девку удавалось редко. Завидев нас, она круто поворачивала в сторону, отчего коровы сбивались с курса, мычали, мотали головами, а когда успокаивались — Девки нашей уже и следа не было.

Правда, мы со временем вызнали некоторые ее лазейки и, попетляв по улочкам, настигали на полпути к хлебозаводу. Очень любила наша Девка ходить на хлебозавод, даже больше, чем в лес. Ее на хлебозаводе уже знали. Сколько раз заставали мы Девку в окружении рабочих. Одни гладили ее с восхищением и опаской, заметив острые крепкие рога и диковатый взгляд. Другие совали ей белую булку, а то и пирог. Девка нежадно, осторожно принимала угощение, медленно жевала, прикрыв глаза, и за это позволяла погладить себя по крутой гибкой шее или похлопать по спине. Всякий раз великих трудов стоило выгнать ее из ограды хлебозавода и, как вздуревшую реку в русло, направить домой.

Если же удавалось перехватить корову вовремя и гнать домой, все равно приходилось постоянно быть начеку. Случалось, уже у самой ограды она вдруг улавливала момент, вскидывала рога, отталкивалась от ворот, как бегун со старта, в несколько скачков достигала соседской ограды и напролом врывалась в чулан. Широким языком она слизывала с ларя шаньгу или кусок хлеба — что ближе лежало, — роняла с лавки кринку или сельницу с мукой, неуклюже разворачивалась в тесном чулане, отфыркивалась от мучной пыли, норовисто мотала головой и, удовлетворенная, покидала соседскую ограду.

Характер свой Девка показывала постоянно. Пойдем, бывало, зимой в баню. А баня-то в конце огорода, и дорожка к ней прогребена узенькая. В первую очередь мылись, как правило, парни, затем мы: Ольга, я и Галка. Потом мать мыла малышей, мылась сама, и последним шел отец. В первый пар он ходил редко, только когда хотел попариться или недомогал. Мы моемся, отец в стайке чистит. Корова по ограде носится, хвост трубой: застоится, видно, в стайке-то. Голову пригнет так, будто промеж ног затолкать ее норовит. Скачет Девка, зад подкидывает, веселится.

Только высунемся мы из бани, а иной раз уж половину дорожки пробежим — она уже тут как тут, будто нарочно дожидалась! Остановится, поглядит на нас своими оловянными, с ложку величиной, глазами, мотнет башкой и помчится галопом. Мы в сугроб! Девка пронесется мимо, остановится перед баней, постоит маленько — и обратно таким же манером. А мы сидим, колеем в сугробе, ждем, пока кто-нибудь из избы не покажется или отец из стайки не выйдет. И кричать не смеем, потому что она и в сугроб вскочить может! Что ей сугроб!

Если случалось почему-либо, что отец не успевал приплавить сено по реке, его вывозили зимой, по санной дороге. Свалят возы в ограде, а лошадей уведут на конный двор. Пока сено еще не сметано на сеновал, отец выпускал Девку из стайки, чтобы поела на воле.

На нашем покосе в любой год бывало великое множество земляники. Собирали ее ягодники, но оставалось все равно много. Вот мы и ползали по духовитому шуршащему сену, выбирали засохшие и очень вкусные земляничины.

Жует Девка сено, роется, головой от удовольствия мотает и на нас глаза косит. Ленька подальше от коровы по сену ползает и все с опаской на нее посматривает. Но и он однажды так увлекся, что забыл про осторожность, припал к сену возле коровы и начал выискивать ягоды. Девка переступила с ноги на ногу, всхрапнула, поддела, как крючком, крепким рогом Леньку за хлястик пальто и в огород его закинула! Мы — врассыпную. Ленька в снегу барахтается, выбраться не может. Нам смешно и боязно. А Галка ликует, с ножки на ножку перепрыгивает и кричит: «Так и надо! Так тебе и надо! Не будешь дразниться!»

Ленька с Галкой за столом сидят всегда рядом, и он то ее подтолкнет, то ущипнет, то передразнит. Она терпит, терпит и заплачет: «Мама, чего Ленька все дразнится!..» А мама возьмет и скажет: «Да он вовсе и не дразнится, он такой косой и есть!» Галка сразу успокоится, Ленька покраснеет и потом некоторое время ведет себя за столом смирно.

Галка моложе Леньки на два года. У нее жиденькие, до плеча косички, острые глаза, маленький твердый носик и покладистый характер.

Она постоянно и охотно возилась с малышами — Нинкой и Васюткой. Если задавали в школе выучить наизусть стихотворение, Галка брала Васютку на колени, Нинку усаживала рядышком и заставляла их повторять за собой; Нинке больше нравилось слушать сказки, а Васютка охотно повторял за Галкой стихи и в четыре года много их знал на память.

Придут соседки, засидятся, и мать скажет:

— Где-то у нас Васютка? Хоть бы стихотворение рассказал…

И он тут же выйдет на середину комнаты, поддернет штанишки, руки по швам сделает и начинает рассказывать:

— Кистянские дети, стифатваление Никьясова.

Если в это время Ленька дома, то непременно скажет, будто кто его за язык дернет:

— Вася! Ты же неправильно говоришь!

Васютка посмотрит на него серьезно и ответит:

— Я все пьявийна гаваю, тойка не выговаиваю!

Мать у нас была добрая, сдержанная, мы ее очень любили. Держала она нас в меру строго, многое прощала, но терпеть не могла, если мы слонялись из угла в угол без дела, если у кого оборвалась пуговица, проносилась ли пятка либо рукав на локте порван. Сама она всегда была опрятной и всегда занята.

Все она делала ловко, ничего не проливала, не роняла. Если кроила ребятам рубахи или нам платья, то расчерчивала и резала материал уверенно, а после терпеливо показывала нам с Ольгой, как заделывать обшлага на рукавах, как петли метать.

У других ребята ластятся к матери, льнут. У нас такого не было. Если мать и присаживалась ненадолго — ноги уставали, то тут же брала в руки вязку или упочинку.

Хотя отец один работал и денег лишних не было, мать отпускала нас в кино. Соседки, бывало, скажут:

— Архиповна, чего ребят-то балуешь? До кино ли при такой-то нужде?

Мать не рассердится, а спокойно ответит:

— Нужда нуждой, а все ходят. Нашим тоже охота. Ведь и для развития надо…

Отец работал составителем поездов. Прежде их просто сцепщиками называли. Работа у отца тяжелая и опасная, особенно в зимнее время, когда колеса от стужи еле крутились, стрелки в стылом тумане были чуть различимы, форкопы кидать тяжело. Промасленные рукавицы не удерживали тепло, руки в них коченели еще пуще, а без них ни к чему не притронешься.

Большой палец на правой руке отец рассек на покосе литовкой. Прошло время. Зажил палец, только сгибаться перестал, смешно оттопыривался и мерз быстрее других. Мать обшила напалок рукавицы изнутри меховым лоскутом.

Придет отец утром после ночной смены: кончик его большого с горбинкой носа озноблен, брюшки пальцев у рук, — тоже. Шагнет отец в избу, впустит клубы густого холодного тумана, постоит с минуту, поставит в угол фонарь, похожий от куржака на большую елочную игрушку, и начнет с трудом, медленно развязывать и снимать башлык, шапку-ушанку. Затем снимет полушубок, огладит усы. Заметив перед собой сухие теплые валенки, подставленные кем-нибудь из нас, тяжело опустится на табуретку и одним только взглядом попросит того, кто поблизости, пособить снять стылые валенки.

Мы кинемся к отцу, и не по одному, а сразу двое, а то и трое — нас же много! — тянем валенок, хохочем, а то и подеремся. Отец посмотрит на нас тепло, устало и скажет:

— Ну, ладом же надо. Вот та-ак.

Переобувшись, отец умывался, шумно сморкаясь, и садился за стол. А на столе уже двухлитровая кринка молока с порыжевшими от печного жара краями. Молоко холодное, топленое, с затвердевшей золотистой корочкой, да каравай хлеба, только что вынутый из печи, круглый, мягкий, пахучий. Мать приноравливалась испечь хлеб к приходу отца, знала, пуще пирогов он любит горячий, мягкий хлеб.

Отец оглаживал усы, ногтем большого, несгибающегося пальца протыкал хлеб сначала вдоль, потом поперек. Похрустывала под его пальцем корочка. Затем отец бережно брал каравай в руки, разламывал его по этому пунктиру на четыре части и клал перед собой. Неторопливо наливал в кружку молока и принимался есть.

Съест отец весь каравай до крошечки и молоко все выпьет. Тут же, не выходя из-за стола, свернет цигарку, покурит уже сомлело, спокойно и отправится на печку спать.

Мучительно тянулось время, пока отец отдыхал после ночной смены, мать строго-настрого наказывала, чтобы никого не слышно было. Мы все это понимали, разговаривали только шепотом, рисовали, стругали, беспрестанно шикали друг на дружку и все поглядывали на печь: скоро ли отец выспится?

Он просыпался часа через четыре, и мы сразу оживали.

Игры у нас в основном были железнодорожные: в составителей и машинистов, в кондукторов и проводников. Играли шумно, содомно. Иной раз расходились до того, что мать на секунду хваталась за голову, закрывала глаза, а после брала полотенце и охаживала им тех, кто постарше, в назидание младшим. Если же по ходу игры у нас случались крушения, мать бранилась и тут же находила всем дело: раз, говорит, не умеете играть, то пособляйте по дому.

Отец, немного отдохнув после дежурства, закуривал, усаживался на седуху возле окна — на свое обычное место — и, если дело было зимою, подшивал валенки. Когда мы так расходились, что от шума уже плохо слышали друг дружку, он взглядом говорил, что угомониться бы маленько надо. Но если дело доходило до полотенца, отец откладывал неподшитый валенок и несердито, но укоризненно говорил: «Да велик ли ум-то у них? Ну, поиграют, пошумят да и перестанут», — и принимался свертывать цигарку с ученическую ручку величиной, только раза в три толще. Закуривал и брался за отложенный валенок.

Отец курит, попыхивает, табак-самосад пощелкивает, искрами сорит. Прогорит цигарка в семи, а то и в десяти местах и сделается похожей на флейту. Отец одну цигарку докурит, немного погодя другую свертывать принимается. Подол рубахи у него всегда был в дырочках от табачных искр, и мать — не понимали мы, в шутку или всерьез, — обещала заказать отцу рубаху на заводе, железную.

Улица наша зимой напоминала длинный, казалось, бесконечный снежный коридор. По обочинам железнодорожной линии вырастали высокие снежные наметы. Они тянулись беспрерывной грядой и вместе с линией уходили вдаль. У подножия железнодорожной насыпи в глубине отсверкивала полозновицей неширокая езжалая дорога. От нее к каждому двору, пробиваясь в глубоком снегу, отходили узкие, как траншеи, прогребенные тропинки. Дома заносило снегом по самые окна, а иные — и того выше. Снег рыхлыми папахами лежал на крышах, ватой свисал над карнизами, от чего дома делались ниже, приземистей, подслеповато выглядывая на серую от копоти железнодорожную насыпь.

На улице мороз. На станции сипло кричат паровозы, на заводе машины гулко ухают, деревянные дома потрескивают, а над ними столбы дыма, прямые, застывшие.

Дома теплынь.

Дома печка-«буржуйка» топится, гудит, пощелкивает. Когда старшие делали уроки, разместившись за большим столом, мы с Ленькой пристраивались тут же. Отец приносил нам с работы старые, использованные корешки накладных. Они были как тетрадки, только поменьше, и одна сторона вся в цифрах да в названиях, зато другая сторона чистенькая — беленькая или голубенькая. Каждый своей половинкой карандаша учился писать буквы. Но буквы выводить скоро надоедало, и мы писали сразу слова, как взрослые пишут, писали неправильно, конечно, но мелко и быстро. Галка играла с малышами в паровозы: переворачивала табуретки кверху ножками, грузила дрова — два-три полешка — и двигала табуретки по полу. Ребятишки цеплялись за нее, пыхтели и свистели.

Иногда в зимние вечера мы рассаживались поближе к свету, чинили одежонку, а то стежили одеяла или расшивали филейные скатерти и шторы, для себя и в люди. Всю комнату загораживали пялами, оставляя свободным угол отцу с парнями, а малые возились, барахтались на полу под натянутым на пяла одеялом, как под пологом, и визжали и ревели или пугали друг дружку, урча волком или собакой. Нередко всей артелью усаживались и вязали носки и варежки. Вязали парни — Коля и Володя, вязали мы с Ленькой, помаленьку начинала путать нитки и Галка. Вяжем, торопимся, уж руки вспотеют, и спина от неподвижности устанет, а мы все вяжем и не так на вязку посматриваем — сколько прибыло, как на клубок — хочется поскорее его довязать и добраться до коробка-подвивки — узнать, что там такое, в середине клубка, шорохтит загадочно, пересыпается, как в детской погремушке?.. Шуму, смеху, слез, радости — всегда бывало, когда высвобождался коробок и в нем оказывались горошины — ничего, их схрумкать можно; леденцы — еще лучше — сладкие леденцы, разноцветные; а если копейки кому попали — тут же все с советами, с предложениями: можно тетрадку для рисования купить, можно карандаш с одного конца синий, с другого красный, можно длинную конфету с махровыми бумажными кисточками… Да мало ли чего можно купить.

В другое время парни, управившись во дворе, садились подле отца, помогали ему — прошивали стельки или делали деревянные шпильки.

Антон засиживался за уроками дольше других и только потом, без особой охоты, но и без понуканий тоже подсаживался к парням.

Иногда и мы помогали — делали дратвы, а они тем лучше, чем длиннее, значит, тянули нитки через всю избу. Напутаем, бывало, дратвы, как тенета, мешаем друг дружке, потихоньку вредничаем.

Все за делом — и всем хорошо.

Отец попыхивал цигаркой, поглядывал. А после хвалил:

— Вот варнаки-то где! Вот изладили дратвы, так изладили! Большому так не изладить — ровненькие, навощенные… Вот варнаки!..

Мы от радости с ноги на ногу переступали, едва сдерживались, чтобы не зашуметь, и после делались необычно дружными, тихими и гордыми.

Приходили соседки, приносили разношенные, с дырявыми подошвами валенки.

— Елизарыч, подшей, пожалуйста. Да поскорее бы…

— А эти, если можно, так изнутра…

Отец принимал валенки, осматривал, примеривал подшивку, складывал все это в угол и, немного погодя, говорил:

— Ладно, излажу.

Тогда соседки присаживались и глядели на нас, на ораву. Если заставали нас за делом, то хвалили, говорили, что помощники вот подрастают. Если же мы бегали по избе, дурили, то они сочувственно спрашивали:

— Ох, Елизарыч, и как только вы живете? Ребят-то у вас — как шишек на елке, накормить всех надо, обуть… На них ведь все горит…

Отец чуть приметно улыбался и вроде как шутливо отвечал:

— Да что, живем вот… Иной раз подумаю — дак хоть не живи, а опять раздумаюсь — дак хоть заживись… Живем вот…

Летом, когда наступали самые длинные дни, а зеленая сочная трава томилась от зноя, отцу переставали приносить в починку расхудившуюся обувь. Под вечер отец выходил во двор, располагался под навесом, сворачивал огромную цигарку, чтоб надольше хватило, закуривал и принимался внимательно ощупывать, осматривать грабли, вилы и литовки, лежавшие до времени в сарае.

Мы тоже тут. Делали клинышки, строгали зубья к граблям или просто мешали отцу. Но он не ругался, попыхивал своей «флейтой» и учил, как надо стеклышком полировать зубья.

Управившись с делами по хозяйству, утомившиеся за день, добрые соседки направлялись по вечерней прохладе к нам. Они присаживались на крашеные ступеньки крыльца, разговаривали с матерью и, повременив, спрашивали отца:

— Елизарыч, когда косьбу начинать думаешь?

Отец молча докуривал цигарку, поднимался с чурбака, стряхивал с коленей табачные крошки и стружки, ласково щурясь, всматривался в небо и отправлялся в огород. Там он ходил по меже, мял в пальцах какую-то траву, иной стебелек срывал и брал в рот, останавливался, о чем-то думал и возвращался из огорода.

Соседки замолкали, выжидательно и доверчиво глядя на отца.

— На исходе недели зачинать стану.

Женщины согласно кивали головами, прощались и уходили.

Каким-то крестьянским мудрым чутьем угадывал отец нужное время и в стога метал всегда сухое, зеленое сено.

Перед страдой он ходил в баню, жарко парился. После, чистый, светлый и благодушный, шел в церковь, куда ходил два раза в год: перед сенокосом и после него. Вечером маленько выпивал и, исполнив этот извечный свой обряд, на другой день еще до свету уходил на покос.

В последнее перед школой лето меня часто оставляли домовничать. Дома со мной — Галка да Нинка с Васюткой — малышня. Васютка лежит в зыбке, сестренки из шалей да из полотенец кукол делают. Я в избе прибираю, все по углам расталкиваю, чтоб на середине порядок был.

Прибрала так однажды и пошла с чайником по воду. Прихожу и вижу: стоит Галка на табуретке перед зыбкой, листочки от березового веника обрывает и Васютке в рот толкает. Толкает и наговаривает:

— Вася ты, Вася, есть ты хочешь, да грудя-то у меня нету.

А малый лежит, листочки выплевывает, ножонками прядает и плачет, заливается во весь дух. Рассердилась я поначалу, посмотрела в упор, не мигая, как это мама делает, когда сердится, потом кинулась к зыбке и стала напевать, успокаивать Васютку, молока из печки достала и в пузырек налила. Поел парнишка, угомонился, сестренки развеселились. Галка в зыбку забралась и давай раскачиваться, как на качелях. А палка-то — очеп, — на которой зыбка подвешена была, скрипела, скрипела, да и переломилась.

Упала зыбка. Пуще прежнего заревел Васютка. Заревели и мы в голос, а потом успокоились, стали зыбку по избе катать.

И вдруг… открывается дверь: покосники пришли. Мать корзину с грибами на лавку сунула, к малому кинулась, гладит его, ощупывает — не повредил ли чего.

С тех пор меня за старшую не оставляли. Домовничала Ольга. Она умела и хлеб испечь, и со скотом управиться.

А на покосе еще лучше: раздолье, птицы поют, речка на перекатах журчит, будто хохочет. Идти только далеко, да еще через гору. Но я не жаловалась. Отец подбадривал меня:

— И ведь мала девка, а бежит ходко, вперед всех! Ну и помощница! Ну и умница!

Я от радости не знаю, что бы еще такое сделать?

Отец на покосе становится каким-то необыкновенным, бодрым, вроде даже молодым. На нем белая рубаха навыпуск, ворот расстегнут. Ветер рубаху на спине пузырем надувает, волосы пошевеливает. Ж-ж-жить, ж-ж-жить — валится скошенная трава и поблескивает на солнце срезами. Запах такой, что голова кружится. А отец косит да косит, широко расставив ноги, далеко за спину замахиваясь косой, и вдруг позовет:

— Кланя, гляди-ко, какой тут варнак сидит! Ядреный! Забирай-ка его в корзину.

Я приседаю перед красноголовиком, срезаю его, а рядом еще один, еще. Отец улыбается, радуется моей радости и высматривает, нет ли еще где грибов поблизости. К вечеру так, незаметно, и набирали мы с ним полную корзину.

Покос наш выходил к Комасихе одной ложбиной. Травянистая и веселая, она пологим спуском выбегала на камешниковый берег, поросший осокой, копытником, диким луком да пиканником.

Выше ложбины, километрах в двух, Комасиху разделял остров, все называли его Ивановым островом. Один рукав реки, широкий и полноводный, прибойно ударял в наш берег и, обогнув остров, с бурлящим шумом устремлялся к другому рукаву, радостно сливался с ним, будто успел стосковаться в недолгой разлуке. Тут Комасиха разливалась в широкое плесо и достигала на другом берегу отвесных скал в темных пятнах ельника.

Когда покосники после обеда отдыхали, мы выбегали на обрывистый берег плеса, складывали руки трубой и кричали:

— Кто украл ключи от магазина?

— Зина… Зина… Зина… — отвечало эхо, отскакивало от скал, западало в ельниках и терялось в далеких синих горах.

— Кто была первая дева?

— Ева… Ева… Ева…

Мы, затаив дыхание, слушали, как истаивало, умирало эхо.

И еще часто мы усаживались на этом берегу перед закатом солнца, глядели. Спокойная вода то в одном, то в другом месте расплывалась кругами: это кормились и играли щуки и хариусы. А ближе к берегу живыми серебряными серпиками выскакивали из воды ельцы, сверкнув в воздухе, хватали зеленоватых мошек и булькали в воду. Табуны мошек легким газовым платком то опускались низко над водой, то взмывали, столбились, кружили высоко в воздухе, будто приподнятые ветром, и снова медленно оседали.

Хорошо на покосе.

Но совсем другое дело, когда отец заканчивал страду и приплавлял сено. Тогда мать ублажала его, как только могла, сама за вином бегала, угощения перед ним всякие ставила.

Плавить сено по Комасихе — дело трудное и рисковое.

В одном месте река делала унырок.

Может, в весенний разлив, может, от повального ветра, налегла она когда-то на скалистый берег, промыла под камнем себе дорогу и теперь почти вся в этом месте с шумом, будто очертя голову, уходила под скалу, скрываясь во мраке. Может, она там билась о каменистые глыбы, ворочалась, ревела и изгибалась в неволе, но на свет река показывалась прозрачная и спокойная, принимала в себя неширокую излучину и катилась дальше. Ходили слухи, будто немало Комасиха подхватила зазевавшихся или не очень сноровистых пловцов и вместе с лодками и даже с плотиками затащила под скалу. Все могло быть, потому что иногда выныривали из-под скалы обломки жердей, ощепье разное. Они кружились, уходили под воду, снова всплывали и, когда попадали в русло, уплывали, устало, успокоенно покачиваясь на воде.

Ленька рассказал, как плавил однажды с отцом сено.

На каждом перекате отец бродил в студеной воде, сталкивал плот с отмели. В одном месте даже сгружать сено пришлось: плот осел низко, и столкнуть его отцу было непосильно.

Когда доплыли до унырка, отец велел Леньке убираться с плота, бежать по берегу, а сам впрягся в веревочную лямку и, натужившись из последних сил, перетаскивал плоты по кромке воды, чтобы течением не затащило в унырок. Когда миновал стремнину, причалил к берегу. Закрепив плоты за мертвяк, отец долго лежал с закрытыми глазами на желтоватой жесткой траве и тяжело дышал. Мокрые штаны и рубаха облепили тело и, казалось, еще больше затрудняли дыхание. Кожа на руках и на ногах сделалась дряблой и покрылась мелкими белыми морщинками, взбухшие вены на шее медленно расслаблялись.

Немного отдышавшись, отец разделся донага, выкрутил штаны и рубаху, вздрагивая всем телом, натянул сырую одежду и попросил Леньку свернуть ему цигарку. Закурил, огладил мокрые усы, посмотрел на реку, на плоты, мельком на Леньку взглянул и сказал:

— Ну слава богу, теперя доплывем. Гляди, дак еще засветло успеем. Опасаться боле нечего. — Помолчал, докурил цигарку, вдавил окурок в землю. — Больно-то дома не болтай. Мать и так беспокоится. Если озяб, дак бежи пока берегом. Согреешься — тогда уж на плот…

Мать за свою жизнь настолько изучила характер и норов отца, что знала загодя и наверняка, как и когда с ним надо обходиться.

Вот в огороде копать подоспело. Старшие в школе, да и домой им уроков помногу задают, мы — помощники незавидные пока. Так мать к этой поре всегда бражку ставила. Подгадает, когда у отца два выходных кряду, угостит его бражкой, хорошо закусить даст, все честь честью сделает, а затем маленько его рассердит.

И все.

Уйдет отец в огород — не докличешься. Половину огорода вскопает — и хоть бы что. Копает, цигаркой дымит. Рубаха на крыльцах потемнеет от пота. Обедать пора, а он и ухом не ведет.

Ел отец по-крестьянски степенно, неторопливо, крошки не уронит, ложку с супом несет ко рту над кусочком, чтоб на стол не накапать. Большой палец на правой руке смешно оттопырится. Усядемся мы за стол, начнем есть, и тут кто-нибудь из старших ткнет другого в бок и покажет на оттопыренный отцовский палец, смешно торчащий кверху. Тот не удержится, захихикает, за ним Ольга — это уж обязательно! И пошло! Мать смотрит-смотрит да и турнет из-за стола того, кто первым начал. За ним Ольгу. А мы уж сами уходим гуськом из-за стола, не в силах удержаться от нахлынувшего не ко времени смеха.

Отец, оставшись за столом с матерью да малышами, посмотрит на нее и тихонько скажет:

— Ну вот, теперь свободно, ешь…

Мать не выдержит: или заругается, или заплачет.

Тогда мы снова садимся за стол и едим уже молча.

Но однажды произошло у нас дома такое, после чего мы уж никогда больше не смеялись над отцовским пальцем.

В первый день после зимних каникул мы убежали в школу пораньше. Давно не виделись с ребятами, подурить, повозиться охота было, да и узнать, у кого что произошло за это время. Уроки прошли весело и быстро, ни по каким предметам не спрашивали.

Приходим домой и видим: возле окна, на отцовском месте, тетя Нюра Исупова сидит, а мать стоит перед ней, держит в руках отцовский фонарь с разбитыми стеклами и что-то говорит.

Отец, как обычно после ночного дежурства, спит на печке, тихонько похрапывает.

Завидев нас, мать умолкла, поставила фонарь на пол возле стола, переглянулась с тетей Нюрой, и та засобиралась домой:

— Ох, Архиповна, засиделась я у тебя! Вон уж и ребята из школы явились. Девки мои тоже, поди-ко, прибежали, ись хочут. Пойду, накормлю, а то отверюхнут по куску и умчатся, только подолами мелькнут. Не видели моих-то? — спросила тетя Нюра уже от порога.

— Видели, — отозвалась я. — Вместе шли, — а сама не могла отвести взгляда от отцовского фонаря. «Что же такое случилось? Почему фонарь?..» — думала я, забыв о пальтишке, которое сняла да так и не повесила.

Мать заметила наше недоумение, несильно, но настойчиво отстранила Леньку, склонившегося над изуродованным фонарем, взяла и вынесла его в сенки.

Обедали молча, и стоило только отцу пошевелиться на печке или глубоко вздохнуть, мы, как по команде, поворачивались в его сторону.

После обеда мать собралась к Серафиму в аптеку, наказала Леньке наносить воды в баню, а мне, когда вымою посуду, выгладить ребячье бельишко.

Только мать успела выйти за порог, Ленька прилип к окну, обледенелому снизу, проследил взглядом, когда она скрылась за углом — тут же принес из сенок фонарь.

Желтое стекло уцелело, а от красного и зеленого торчали в пазах острые осколки. Махонькие стеклышки застряли в горелке лампы, в уголках, а расплескавшийся керосин так и не высыхал, так и вонял сильно и угарно.

Прибежала Галка — она училась во второй смене — и рассказала нам о случившемся — при ней отец с дежурства пришел, при ней рассказывал, как ночью отбивал бабу у одного одуревшего спьяну мужика.

— Иду, говорит, потихоньку — гололед, паровозы буксуют, думаю, как с вагонами управляться стану. И токо подошел к тупику — выскакивает из переулка баба и орет, чтоб помогли. А за нею мужик гонится, с топором, без шапки… Папка и перегородил ему дорогу, чтоб баба убежать успела. Тот на папку: «Ты чего, кричит, такой-сякой, не в свое дело суешься?» И замахнулся уж было на него, да папка не растерялся, бах ему фонарем, бах еще раз!.. Тот отлетел, матерится, но больше не наскакивает… А тут еще, как нарочно, смена тяжелая выдалась… пришел папка с работы усталый. — Галка перевела дух, сочувственно и с гордостью поглядела на печь, где спал отец, и шепотом продолжала: — Фонарь в сенках оставил, маму это сразу уди: вило. «Фонарь-то, спрашивает, у тебя где? Потерял, что ли?» — «Пошто потерял? В сенках вон…»

Мама ничего больше расспрашивать не стала, начала собирать на стол.

Папка разделся, умылся, не увидев поблизости сухих валенок, поднялся на припечек, потянулся за ними, да оступился, ударился и разбил губу. Здорово разбил, крови сколько вытекло. Мама испугалась, давай полотенце мочить холодной водой да прикладывать ему на лицо.

Мы слушали Галку, посматривали на печь, жалели отца и гордились им. Другой бы струсил, а папка, такой вроде тихий да смирный, а тут не растерялся… Вот, оказывается, еще какой он!..

Губа у отца зажила, но маленький шрам так и остался белым серпиком.

Однажды отец пообещал купить мне галоши. Мать поддержала:

— Вот в школу пойдет — и купим.

Я и без того не могла дождаться этого дня, старшим завидовала. Уж очень мне хотелось учительницей стать.

— На что ей галоши? — ввязался в разговор Антон. — Ботинки починили — и ладно. Мала еще…

Я от обиды забралась тогда на печку, на отцовскую постель, и заплакала. Но меня никто не искал, никто не успокаивал, я поревела да и покинула свое убежище.

Галоши мне все равно купили, черненькие, блестящие. Ходить в них пока еще не разрешали — сухо, и я заворачивала галоши в тряпицу, на ночь клала в изголовье и нарочно шевелилась, чтобы слышать, как они поскрипывают и как от них незнакомо и очень приятно пахнет.

Однажды утром проснулись мы, глядим в окно — снежок выпал. Красота! Соскочила я, быстро собралась и отправилась в школу в новеньких галошах, даже завтракать не стала. Иду, шагаю по снегу, а на нем следы остаются в клеточку. Я думаю: все узнают, что тут я шла, что это мои новенькие галошки такие узоры на снегу оставили.

Только не повезло мне с этими галошами.

В школе на большой перемене все выбежали в коридор. И я выбежала. Придумали игру: кто дальше скинет с ноги галошу или ботинок. Вот и моя очередь настала. Сердце замирает, радуется и пугается, не потерялась бы моя галоша. Утвердилась я на одной ноге, другую отвела назад и с размаху запустила.

Недалеко моя галоша улетела, в уборщицу попала. Та заругалась, подняла галошу, спросила: «Чья?» — и унесла в учительскую.

Сердце мое так и упало. Сижу на уроке, молчу, почти не слышу, что учительница говорит, про галошу думаю. После уроков учительница отдала мне галошу, но сказала, чтобы завтра я пришла с матерью. Услышала я это и онемела: ведь даже из-за братьев мать в школу не вызывали…

Уж не так радостно поскрипывали да бежали мои галошки домой. Матери дома не было — отлегло немного. Скоро отец с работы пришел. Мать вернулась из магазина. Стали обедать.

И только я есть принялась, мать и начала. Она, оказывается, встретила нашу учительницу на улице, и та ей все рассказала.

Отец ничего не сказал, лишь наклонил голову и не то тихо улыбался, не то вздыхал.

По одну сторону нашего дома была ограда, просторная, всегда прибранная. В глубине ограды — навес. Рядом с навесом, в стайке, жила корова.

Посередине огорода протекал ручей, быстрый и холодный. На той половине огорода, что примыкала к дому, мать сеяла морковь, садила огурцы, репу, лук и другие овощи. Ровные, неширокие гряды тянулись до самой бани, приютившейся возле ручья, в конце огорода.

По другую сторону ключа, за черемухами и тополями, садили картошку.

Ручей в огороде — это, конечно, очень хорошо и удобно. Из него мы брали воду на поливку, на мытье и на стирку. Весной ручей разливался широко. Из воды то тут, то там дыбились снежные пирамиды — остатки сугробов. Как островки на географической карте, они цепочкой тянулись от нашего дома до Стрижовых — соседей по другую сторону ручья. Если внимательно приглядеться, то пирамидки эти напоминали крохотные айсберги, сахаристо отливающие в тени и ослепительно сверкающие на солнце. День ото дня они делались все меньше, ниже, будто оседали, проваливались в тартарары.

Мы подолгу возились у ручья: пускали плотики-дощечки, лопатами зачерпывали и выкидывали на стороны крошки льда и напитанные водою голубоватые комки снега, часто оступались в воду и, поспешно сняв с ноги валенок, тут же вытряхивали из него мокро. Домой являлись усталые, продрогшие, быстро раздевались и садились ужинать. Прибрав со стола чашки-ложки, забирались на печь, шмыгали носами и кашляли.

Мать растапливала «буржуйку», заваривала траву и поила нас горьким наваром или колола мелконько сахар, капала на него мятных капель и давала каждому по зеленоватому кусочку, наказав держать на языке, пока не растает. Мы все безропотно выполняли, мать, занимаясь на кухне делами, негромко ворчала на нас, и мы засыпали под этот ровный ее говор.

Однажды я так долго и сильно кашляла, что никакие капли и навары мне уже не помогали. Как-то пришла тетя Нюра Исупова, услышала, как я кашляю, и спрашивает:

— Чего так хомкаешь? Подавилась чем или простыла?

— Не так еще заиздыхает, если бродить в снеговой воде станет… Нашли место играть… — недовольно отозвалась мать, а я старалась сдержать кашель, прикрывала рот руками.

— А ты брось кому-нибудь кашель-то свой! На что он тебе? — громко, чтоб я слышала, сказала тетя Нюра. — Пусть другие маются…

Оказала, и все. И забыла. Поговорила с матерью, посидела и ушла. А на другой день зашел к нам сосед — дядя Володя Князев, положил шапку да рукавицы на матицу, — он всегда так делал, — пододвинул табуретку поближе к отцу и стал с ним разговаривать.

Я, не долго думая, залезла на печь, дотянулась до матицы, взяла незаметно шапку, забилась в угол и стала в нее кашлять. Накашлялась досыта, даже в горле заболело, и сказала про себя: «Отвяжись ты, кашель, от меня! Пусть тебя дядя Володя унесет и выбросит на улице…»

Не от этого, конечно, кашель у меня прекратился, мама чаем с малиной да с медом напоила и еще компресс на грудь сделала. Я ночью прогрелась на печке, пропотела — и все прошло. Тогда же я поверила в совет тети Нюры, но помалкивала насчет дяди Володиной шапки, хранила тайну про себя.

Весеннее половодье бушевало обычно недолго. Но плохо бывало летом, когда после ливневых дождей ручей дичал, разливался вширь и затоплял гряды.

Однажды он наделал особенно много беды.

Лето в тот год стояло теплое, сухое, дожди перепадали редкие и короткие.

Мы играли на поляне перед нашим домом в «чижики». Солнце палило несносно, и камешниковая насыпь возле линии отдавала жаром. Вдруг небо сразу будто упало и придавило землю. Вокруг стало сумеречно и тихо, как бывает перед затмением солнца, когда замирает в природе все, даже листик на дереве не пошевелится.

Ветер рванул и разом стих. Сделалось до того темно и жутко, и мы так оробели, что на какое-то время замерли.

Первым опомнился Генка Стрижов, самый смелый из нас. Прищурившись, он поглядел на небо и ринулся к нам в ограду, под навес. Мы опрометью бросились за Генкой, расселись на бревна, скатанные к стайке.

Ветер снова поднялся, даже не поднялся, а налетел вихрем. Деревянная крыша навеса скрипела над нашими головами, надувалась и, казалось, вот-вот подымется и полетит, помчится, как ковер-самолет, не разбирая пути-дороги. За оградой, высоко подпрыгивая, мчалось старое ведро, кружились в воздухе щепки, тряпки, пух, тучами металась пыль.

Куры содомно квохтали, громоздились все на один насест, и то одна, то другая срывались вниз, заполошно хлопая крыльями.

Хлынул дождь, тяжелый, плотный и отвесный, как стена. Он шумел, дико бился о землю, о забор, свирепо барабанил по железной крыше дома и все набирал и набирал силу.

Генка запрыгнул на чурбак, посмотрел в огород и ахнул:

— Ох ты! В огороде-то!.. Ручей-то…

Мы тоже забрались на чурбаки и, цепляясь друг за дружку, поднимались на цыпочки, глядели через забор в огород.

Ручей бушевал, как могучая река. Из него выбуривали мутные водяные валы и раскатывались по огороду. Вокруг черемух и тополей завихрялась коричневая, как брага, вода. У тополей подрагивали стволы, будто от холода, рябили листья, но они держались стойко и прямо. А черемухи скоро обессилели, клонились все больше, все ниже опускали свои зеленые гривы по течению.

Вода прибывала так быстро и так буйствовала, что уже крутыми валами гуляла от забора к забору, заливалась в выдавленное окно бани.

Вода уже докатилась до крыльца и шумно переваливалась через порог.

У нас захватило дух.

— А дома-то мама да малышня… А в подполье-то! — в ужасе прошептала я.

Генка, не долго думая, ринулся к дверям в сенки, навалился плечом, чтобы открыть, да не тут-то было! Вода подняла половицы и подперла двери.

— Ох ты! — снова закричал Генка, вброд возвращаясь под навес. — Чего же делать-то?

— И папка на работе. И парней дома нет, — отозвался наш Ленька. Он тут же что-то сообразил, уселся на чурбак и стал разуваться. Мы тоже разулись, потом все крепко сцепились за руки и цепочкой двинулись по холодной воде в огород, к кухонному окну. Генка брел первым, за ним Ленька, за Ленькой Лизка и Танька Исуповы, — наши подружки, — а за ними уж мы с Галкой. Пока шли по ровному, смеялись и брызгались водой. Но скоро начались борозды и гряды, все стали то и дело оступаться и падать.

Выбрались все же на завалинку, как зайцы на островок. Стали по очереди заглядывать в окно.

С печки высовывалась светлая Васюткина голова и свешивались босые Нинкины ноги. Мать, придерживая юбку, бродила по мутной воде, забрасывала на печь постель, опрокидывала на кухонный стол табуретки, чугуны и все оглядывалась по сторонам да сокрушенно качала головой: Увидев нас, она обрадовалась, но туг же испугалась, стала кричать нам, маячить. Мы не могли сквозь стекло разобрать ее слова. Тогда мать распахнула створку и распорядилась:

— Галка и Танька, полезайте в окно и забирайтесь на печку, к ребятишкам. Генка и Ленька, бредите обратно к сенкам.

Она подала им клюку и велела просунуть ее в притвор двери, чтобы осадить половицы.

Мы с Лизкой тоже влезли в окно, взяли ведра и принялись вычерпывать из избы воду.

На линии толпился народ. Все смотрели, как плавает наш дом, что-то кричали Генке с Ленькой, махали руками…

Утром отец сходил в огород, вернулся угрюмый, посидел на табуретке, посмотрел на нас, на мать, в раздумье похлопал себя руками по коленям и спросил:

— Чего же делать-то будем?..

Мать посмотрела в окно, вздохнула, утерла передником глаза и ушла в кухню.

Когда отец снова вышел на улицу, я толкнула в бок Галку. Галка дотянулась через Нинку и толкнула Леньку. Все тихонько приподнялись, поглядели в окошко и обмерли: там, где еще вчера, распирая землю, топорщились крепкие картофельные всходы, бархатистой, щетиной зеленела морковная гряда, пунцовыми корешками отсвечивали молодые свекольные всходы, — ничего не осталось. Огород был словно вывернут наизнанку. Между уцелевшими темными пятнами земли холодно серели оголившиеся каменистые плешины. И нигде никаких признаков растительности, кроме тополей, стоявших по-прежнему прямо, упиравшихся вершинами в небо, да черемух, измученных, растрепанных и ободранных. Сильные черемуховые ветки, стряхнув с себя ил и мусор, уже воспрянули и шелестели поврежденным листом. Другие, согнувшись в дугу, все еще безвольно полоскали свои гривы в мутном потоке переболтанного ручья.

А ручей журчал, светлел и бежал еще быстрее да радостнее, сверкая на солнце перекатными бугорками.

Ох, как трудно нам пришлось в тот год!

Ведрами и на тачках таскали мы землю с Жучихиных ям, где был отвал и сейчас получился хороший перегной. Помогали нам все соседи: и Стрижовы, и Князевы, и Исуповы…

Мать благодарила их, а нам, в который уж раз, наставительно говорила:

— Ребята, когда вырастете большие, своим хозяйством жить станете, дак помните пословицу: «Не живи с сусеками, а живи с соседями».

Пятистенный князевский дом мало походил на другие дома. Он скорее напоминал крепость или тюрьму — так мне казалось. Дом большой, двор крытый, темный. Маленькие окна подслеповато поблескивали высоко над землей. В трех из них, обращенных в сторону оврага, играло закатное солнце, и тогда стекла полыхали загадочными красно-фиолетовыми огнями.

Как-то тетя Тина Стрижова, тетя Нюра Исупова, наша мать и Князиха отправились по грибы. Тетя Нюра после рассказывала:

— Ходила я, ходила, грибы собирала и не заметила, как утянулась в сторону, заблудилась. Покричала, покричала — никто не отзывается. Тогда стала продираться сквозь пихтовник, через лог, где, если по солнышку судить, — дорога… Не успела еще выбраться из лога, как увидела: стоит Князиха и разговаривает с каким-то незнакомым мужиком. Глянула я на мужика и чуть ума не лишилась: до того он страшен был, до того худ да длинен, что голова его поверх елок маячила; голос громовой, раскатистый; ноги, как ходули, прямые да тощие; рубаха красная и огнем отсвечивает… Выворачивает мужик огромные, как мешки, карманы и выкладывает из них грибы в корзину Князихе!.. Вышла на дорогу, еле в себя пришла…

Тетя Нюра, говоря все это, для убедительности нешибко стукала себя в грудь кулаком — мол, не вру, опасливо озиралась по сторонам и торопливо божилась, осеняя мелкими, суетливыми крестиками широкоскулое лицо.

И решила тогда тетя Нюра, что Князиха — колдунья! И иначе, как колдуньей, ее с тех пор не называла.

С тетей Нюрой нередко случалось что-нибудь. Мать, говоря о ней, не зло вспоминала пословицу: «Бойкий наскачет, а тихой насидит».

Однажды утром, когда мы еще спали, раскатившись на широкой, в пол-избы, постели, а мать хлопотала на кухне у печи, в сенках стукнула дверь, и в избе появилась тетя Нюра. На ней наскоро наброшен дяди Костин пиджак с загнутыми наподобие манжет рукавами; серенький платок съехал на затылок, рыжие толстые волосы гнутой проволокой дыбились надо лбом, в острых карих глазах и в голосе смятение.

— Архиповна!.. Сноп!.. Огненный сноп!.. Прямо в трубу… — тетя Нюра плюхнулась на табуретку, утерла пересохшие от волнения губы пальцами, распухшими в суставах, затолкала под платок выбившиеся волосы. Было похоже, что она сейчас подымется и убежит, так и не вымолвив больше ни слова. Но тетя Нюра снова поглядела на мать, на нас, перевела дух, — сейчас, мол, все расскажу, и на мгновение утомленно прикрыла глаза.

— Отродясь не бегаю по ночам на улицу, — начала она, — а тут, как на грех, подхватила меня тонкопрядица, прости меня господи!.. Вышла это я и токо пристроилась… Тут небо и засветилось светом ярким… Я уж подумала: не господь ли батюшка на землю идет!.. Гляжу и глазах своим не верю: со стороны Князевых-то сноп огненный по небу мчит! Трещит так, искрами сорит, и след от него хвостом тянется… А окна у Колдуньи так и полыхают. Меня будто льдом подернуло, ни жива ни мертва сделалась, ворохнуться боюсь… А он… как корабль в океяне! И тут как громом ударило! Оглушило меня всю. И уж не знаю: то ли он о трубу нашу кривую торнулся да рассыпался, то ли в трубу угодил?! Я сорвалась — и в избу, трясу самого-то, толкую — чего привиделось, а он поглядел на меня одним глазом: «Ведьма в ведьму метит!» — сказал, повернулся на другой бок и дальше дрыхнет…

К чему бы это, скажи ты мне, Архиповна-матушка? Может, и правда сила нечистая — бога-то я, грешница, не больно почитаю… Ты вон и печь уж истопила. И мне ведь затоплять надо, а я подступиться к ней, к окаянной, боюсь… перед мужиком не робела, а тут перед печью…

Мать вытерла о фартук руки, подошла к тете Нюре, погладила ее по спине:

— Нездоровится, вот и поблазнилось… Откуда снопу в небе взяться, да еще огненному?! И думать про это не надо. Ступай, топи печь, ничего не случится…

— Тьфу! И ты туда же! — резко поднялась тетя Нюра, сердито запахнула на груди пиджак. — Я ведь к тебе, Архиповна, с бедой, от чистого сердца… думаю, может, Колдунья-Князиха чего накуролесила… дома рядам… а я с ней не больно цацкаюсь… А ты!.. — она повернулась и, хлопнув дверью, убежала.

Спустя время тетя Нюра уже со смехом вспоминала про «ночное видение», однако с ее легкой руки и другие соседки стали за глаза звать Князиху Колдуньей, хотя не сторонились ее, как тетя Нюра.

От матери мы этого слова не слышали. Она и прежде к Князевым не часто ходила: попроведать, если кто заболеет, или рассадой поделиться — огороды рядом.

А дядя Володя, бывало, заметит отца в огороде, затолкает кисет да трубку в карман и направится к нашему забору. Сначала разговаривают с отцом на расстоянии, потом он молодецки перекинет через прясло одну ногу, другую — и шагнет по меже в борозду. Усядутся они рядышком на крыльце или под навесом, дядя Володя трубкой дымит, отец своей огромной цигаркой, и тихо беседуют.

Если говорить по правде, то Князиха нас, ребятишек, не очень любила. В доме у них мы бывали тогда, когда она надолго уходила или уезжала.

Перед Князевыми была широкая ровная поляна. Она раньше всего вытаивала и зеленела. На этой поляне мы часто играли в «бить-бежать» или в «матки». Мячик то и дело залетал к Князевым в палисадник, плотно загороженный с улицы крашеными досками от разобранных товарных вагонов.

Иногда за мячом бегала Верка. Князиха Князихой, а с Веркой, их дочерью, темноволосой худенькой девчонкой, мы играли дружно. Верка добрая и услужливая. Но пока она откроет ограду, пока сбежит вокруг дома, пока в огороде появится — ждать надоест, и потому чаще в огород залезал кто-нибудь из нас.

Лазая в огород за мячом, мы нечаянно сломали в изгороди несколько узеньких, тонких досок и примяли малинник.

Князиха, завидев нас в огороде, грозилась отобрать мяч да еще и крапивой отхлестать.

Вконец испортились соседские отношения из-за того, что повадилась в наш огород князевская свинья. Мы, бывало, только и слышим:

— Ребята, выгоните-ка свинью из огорода!

— Ленька, князевская свинья по морковной гряде ходит!

— Галка, свинья гряду роет!..

Носились мы за свиньей как угорелые. Только выгоним, а она уж опять где-то поблизости хрюкает… Мы ее и камнями, и метлой понужали, а свинье этой проклятой все одно неймется.

Под вечер, когда коров угнали в ночь, отец вычистил в стайке, распахнул в ней настежь дверь, чтобы проветрилось. Он следил за порядком и парней к этому приучал. Навоз всегда выкидан, пол подметен, подстилка сменена.

На стене в стайке два медных ботала висят на ремнях — одно большое, другое поменьше.

И попадись же эти ботала на глаза Генке Стрижову. Посмотрел он на них, звякнул ими раз-другой, бородавку над глазом почесал и сказал решительно:

— Все! Будет дело!

А какое дело — не сказал. Генка ждет, домой не уходит. Мы тоже ждем. А чего — не знаем. Мать досадила капустную рассаду, полила и ушла из огорода.

Нам надоело ждать у моря погоды, и мы начали играть в «лунки». Генка играть отказался, а все похаживал да на князевский дом поглядывал. Но вечер же, Князиха свинью свою давно уже заперла…

На другой день, прибирая в ограде, вдруг слышим:

— Ребята! Свинья-то всю рассаду вырыла!..

Генка первым рванул в огород, нам крикнул, как приказал:

— Айда за мной!

Мы ринулись, друг дружку топчем, бегаем по бороздам, гряды осыпаем. А Генка вдруг в стайку метнулся, схватил со стены ботало и снова в огород, еще и дверь за собой запер. Как бес, перемахнул через гряду, упал на свинью верхом и — раз ей на шею ботало!

Свинья остановилась, очумело помотала головой. Звякнула боталом и шарахнулась сперва в одну сторону, потом в другую, бежит быстрей-быстрей на коротеньких-то ножках. И чем быстрее бежит, тем ботало сильнее брякает. Упадет свинья, вскочит, хрюкнет и опять мчится. До того добегалась, что брякнулась возле тополей и подняться уже не может. Насилу мы на ноги ее поставили. Она постояла, пошаталась и опять бухнулась. Лежит свинья, глаза закрыла. Мы орем, пинаем ее, щекочем — лежит…

Оттащили ее подальше, сняли ботало и забрались на сеновал — ждем, что будет.

Что было — и вспоминать неохота.

Князиха прибежала, ревет, ругается.

— Твои, — говорит, — Архиповна, ребята свинью нашу загубили… Не по-соседски это… Мы никому худа не делаем…

Попало нам тогда от матери из-за князевской свиньи, как говорится, по первое число.

Отец работал во вторую смену, домой вернулся ночью, и мать ему ничего не стала говорить про свинью. Утром все рассказала за завтраком.

Отец слушал и молчал. Когда наелся, встал из-за стола и ушел в огород, обошел изгородь, проверил — все исправно. Оказалось, свинья подкопы делала, где вздумает, там подкопает — и в огород! Заглянул отец в стайку, увидел на полу у порога ботало, убрал, вернулся в избу, посмотрел на нас, разом оробевших да смирных, и сказал:

— На место класть надо.

И в этот момент пришла тетя Нюра Исупова. Поздоровалась, на мать со значением посмотрела, на отца, хмыкнула и присела на табуретку:

— Ну что, Архиповна, и теперь оправдывать ее станешь?! Ни к нам, ни к Стрижовым свинья колдуньина навадилась, твои гряды месит!..

Мать пожала плечами и, вздохнув, сказала:

— Соседское дело, огороды рядом, не все ли равно скотине…

— Вот-вот!.. Я так и знала! Простодушная ты, Архиповна, вот что я скажу!

Дядя Костя Исупов в молодости служил в кавалерии, привязался к коням и после уж не мыслил без них жизни. С давних пор он работает на конном дворе старшим конюхом, летом носит милицейскую фуражку с красным околышем за неимением кавалерийской, и его прозвали Костей-околышем.

У дяди Кости и тети Нюры было две дочери — Лизка и Танька. Дядя Костя — черноволосый, красивый, еще не старый мужчина. У него небольшой ровненький нос, малиновый и очень аккуратненький, как у красной девицы, рот, а над ним, точно две черные капельки — усики. В глазах его, серых и открытых, как в зеркале, было видно: весело ему или грустно.

Зимой дядя Костя иногда приезжал домой на лошади обедать. Завидев его, мы с шумом и криками бежали навстречу, сворачивали с дороги в снег, давали, лошади поравняться с нами и валились в сани. Удавалось это редко, чаще мы с криками бежали за санями, почти настигали их и норовили упасть на шуршащую солому, но, не рассчитав, падали мимо. Пока мы барахтались и поднимались, сани уже были далеко. Дядя Костя, обернувшись, смеялся, придерживал коня, и мы, измученные, все в снегу, забирались в сани…

Потом мы терпеливо ждали, когда дядя Костя поест, опять усаживались в сани, ехали до хлебозавода и оттуда возвращались пешком, наперебой рассказывая, кто как упал, как уселся, кто кого придавил.

На работе дядю Костю уважали и хорошо ему платили. На радостях он часто выпивал и, возвращаясь с работы навеселе, все пытался петь свою любимую песню. Голоса у дяди Кости не было вовсе, он просто по слогам резко выговаривал слова песни и отчаянно тряс головой.

Приближаясь к дому, дядя Костя «пел» свою песню тише, мягче, а подходя к калитке, вовсе затихал, потому что тетя Нюра уже заждалась мужа, не на шутку освирепела и встречала его у калитки с руганью, а то и с кулаками, называла его шалопутным ишаком, бездельником и паразитом и по-женски несильно пинала мужа, тыкала кулаками в бок, подпрыгивала, чтобы дотянуться до его черных вьющихся волос, беспорядочно развалившихся по голове.

Кончалось это обычно тем, что тетя Нюра, обессилев, начинала причитать, дядя Костя обнимал ее за плечи, уводил в избу, усаживал на табуретку и утешал, а то и сам пускал слезу.

Девчонки тянулись за родителями в дом, какое-то время с жалостью смотрели на них и, убедившись, что все обошлось, убегали на улицу. Потом тетя Нюра направлялась в поликлинику — мыть полы. Дядя Костя провожал ее.

Дом Исуповых своим видом напоминал фонарь или скворечник. Крыша вместе с козырьком-карнизом и небольшим круглым чердачным окном сунулась вперед, и вид у дома был такой, будто он прислушивался к чему-то, наклонив голову, или заглядывал себе под ноги, на завалинку. Окна без наличников с выносившейся под подушками берестой, не занавешенные шторами или подшторниками, открыто глядели на улицу, на железнодорожную линию, на мир. Они так же открыто позволяли людям, проходившим мимо, заглядывать в нутро дома.

Построек и пристроек возле исуповского дома не было. В просторной ограде, — а дядя Костя говорил о ней: «У меня ограда до Ленинграда!» — в дальнем ее углу некрутой насыпью возвышалась куча дров, колотых и неколотых.

Огород у Исуповых был загорожен по-чудному: в изгороди были доски, жерди и дверные полотна, заменявшие целые звенья. Местами городьба эта кренилась, а то и вовсе падала. Костя-околыш, заметив провал в огороже, плевался, выразительно сокрушался и кликал тетю Нюру. Они сообща отыскивали в куче сваленных дров бревешко, жердь или толстую доску и подпирали завалившееся прясло…

Порядка в огороде у Исуповых не было. Овощи и картошка росли буйно, часто вперемешку — репа с морковью, лук с чесноком, — а то и само по себе. Межи возле изгороди к середине лета густо зарастали конопляником, и воробьишки там содомили с утра до ночи. Лизка и Танька еще до посадки вооружались лопатами, выбирали в огороде место на свое усмотрение, делали гряды и сеяли на них цветы: ноготки, мальвы, красотку и мак. Цветы эти иногда всходили и даже расцветали, иногда, угодив под морковь или под картошку, перекапывались и захоранивались глубоко в землю, навечно.

Особенно родились у Исуповых бобы. Это было известно всей улице. Если дядя Костя бывал в хорошем настроении, он выходил на крыльцо, минуя единственную ступеньку, шагал сразу на землю и отправлялся в огород, выговаривая песню:

Спустя время с этой же песней дядя Костя появлялся во дворе. Одной рукой он придерживал раздувшийся, отяжелевший подол рубахи, набитый бархатисто-зелеными толстыми стручками, другой подзывал нас, ждал, пока мы замрем перед ним, и с довольным видом отпускал подол рубахи.

Мы не теряли времени, с прищелком переламывали мясистые бобовины, выколупывали из них желто-зеленые, а то уж начавшие лиловеть бобы, уплетали за обе щеки.

Дядя Костя весело наблюдал за нами, долгим взглядом задерживался на Лизке, вздыхал и уходил в избу.

Я про себя тоже всегда восхищалась Лизкой и завидовала ей. Слушая песню дяди Кости, я все чаще думала о том, что как только Лизка вырастет, ее непременно подхватит на лету какой-нибудь молодец и умчит по степным дорожкам вдаль, в богатые хоромы…

«Меня-то никто не подхватит, — с печалью думала я тогда. — Ростом мала, видом неказиста. И вообще во мне ничего такого нет».

Слово «неказисто» часто говорил отец. Некрасиво, некрепко, невелико, несмело, небогато он выражал одним словом — «неказисто». Так и я — неказиста.

А Лизку подхватят — это точно! Вон какие здоровенные у Лизки глазищи: серые, в мохнатых ресницах. Кожа на лице тонкая, гладкая, смуглая, волосы темные да такие густущие и длинные, ни у кого из наших девчонок таких нет, нос маленький, ровненький, с тоненькими ноздрями, как у дяди Кости. Лизка, наверное, и не знает, какая она красивая… И сама Лизка смелая и справедливая.

У Лизки хороший голос. Дядя Костя любил, когда она пела. Но слушал он Лизкины песни с тревогой: будет ли его дочь счастливая — уж больно певунья. Тетя Нюра считала это дурной приметой — злосчастной, значит, уродилась.

Танька совсем другая — на мать похожа, такая же широкоскулая, с острыми карими глазами. Густые, огненно-золотистые волосы ее тетя Нюра заплетала в толстую косу, и она, как топорище, билась на худенькой Танькиной спине.

Таньку дядя Костя, кроме как рыжей, никак не называл. Тетя Нюра из-за этого очень переживала и даже плакала. Сама Танька — девчонка как девчонка, никогда ни с кем не ссорилась, а с Галкой нашей ее было вообще водой не разлить. Я о лучшей подруге, чем Лизка, даже мечтать не могла.

Так и жили. Тетя Нюра, что бы ни случилось, шла к нашей матери; сестры чуть что — бежали к нам.

Этот день рождения будет у меня особенный! Мне исполнится восемь лет, и через неделю после него я пойду в школу, в первый класс!

А пока жизнь в нашей большой семье идет как обычно. Мы играем, занимаемся, кто чем, помогаем родителям, делаем посильные дела, как-то незаметно, сами по себе распределившиеся между нами: кому стирать, кому полы мыть, воду носить, дрова, в ограде и в стайке чистить — играть с малышами — Нинкой да Васюткой — водиться.

И все-таки оживление наблюдалось в поведении и разговорах братьев, сестер и даже родителей перед днем моего рождения. И на улице тоже. Когда ближе к вечеру мы своей компанией ребятишек собирались у нас в ограде или на поляне перед домом Верки Князевой, говорили о том о сем, спорили, в какую игру играть — в прятки или в лунки, ребята то и дело шушукались друг с дружкой, то Генка Стрижов что-то горячо шептал на ухо нашему Леньке, то Лизка подсаживалась к Верке или к Галке, бесцеремонно растолкав малышню. Я иногда ловила на себе их заговорщические взгляды и переживала всякий раз по-разному. То мне казалось, что они сговариваются насчет подарка для меня, и у меня от любопытства, от счастливых предположений щекотало спину, руки сами собой мяли, тискали, разглаживали на коленях платье, а в животе сладко холодило. В другой раз — обжигала обидная мысль: что-то они затевают против меня, может, в игру не возьмут, обзываться начнут. Иногда этих, обидных, как мне казалось, взглядов я не выдерживала, убегала, пряталась в чулане за ларь и выдавливала из себя слезы, жалела себя, мысленно с укором спрашивала ребят, каждого в отдельности, что я им такого сделала? За что они меня так? Но слезы не выдавливались, никто меня не искал, не звал — было похоже, что и не хватились меня вовсе. Продолжали носиться как угорелые, играли в пятнашки или в ручеек, и мое появление никого не удивляло.

В канун моего дня рождения мама дала Леньке, мне и Галке по двадцать копеек и велела сходить в парикмахерскую, чтобы нас постригли под польку, потому что за лето волосы порядочно отросли. После обеда было велено убирать лук. Гряда луковая длинная, чуть не во весь огород. Но делать надо, и лучше времени зря не терять, чтоб управиться пораньше, тогда и поиграть отпустят.

Парни трудились молчаливо и согласно, дергая лук. Если пожелтевшее перо обрывалось, а луковица оставалась в земле, они деревянной самодельной лопаточкой, похожей на большую стамеску, выковыривали луковицу и кидали в груду. Ленька ведром таскал лук и высыпал перед нами на вытоптанный пятачок, где обычно стояли ведра и кадки с водой — для поливки. Мы с Галкой срезали перья лука. Когда-то сочные и упругие, перья теперь поблекли, отгорели, мы отрезали их и, не глядя, бросали в старую широкую корзину, а гладкие золотистые луковицы — в ведра. Дело у нас продвигалось медленно, глаза ело, ножами давило ладони, особенно пальцы, настроение было незавидное, и мы пристально следили друг за дружкой, чтоб иная незаметно не начала вдруг отлынивать от работы.

Явились Лизка с Танькой, с ними и Верка Князева. Лизка посмотрела, посмотрела на нас, подпинала к куче раскатившиеся луковицы и ушла к нам домой. Вернулась с ножами, скрестив их над головой, как шпаги, молча вручила сестренке и Верке по ножу, поставила перед каждой по ведру и первая взялась помогать нам.

Парни, закончив «наряд», стаскали к стайке срезанное перо — на потеху курам, вместе с Ленькой переносили ведрами отрезанный лук под навес, рассыпали, разровняли его тонким слоем, чтоб лучше обсыхал.

Покончив с делом, мы долго возились у ручья, мыли ведра, ножи, руки, ноги, брызгались, визжали и смеялись и, может, до вечера булькались бы в воде, но мама позвала нас домой, посмотрела, как мы устряпались, велела переодеться, похвалила за работу, дала кулечек с карамельками и отпустила играть.

Спали мы в чулане, на широкой, от стены до стены, постели, головы повязывали платками, чтоб не надуло в уши. Нинка и Васютка в середке, Ленька с одного краю, а мы с Галкой — с другого, поочередно, то у стенки, то рядом с Васюткой, который за ночь как только не поворачивался, бывало, и ноги на лицо тебе положит, а уж поперек постели — так это почти каждую ночь.

Утром слышу: кто-то за ноги меня легонько тянет. Я поджала коленки к животу.

— Что же это именинница-то наша спит — вытягивается? Кто за нее наряжаться станет?..

Я откинула одеяло, села и чувствую, как мне радостно. Отталкиваясь руками и ногами, как зимой на катушке, проворно сползла с постели, прижалась к маме, замерла. Она погладила меня по голове, по плечам, развязала платок, тихонько подтолкнула к двери, укрыла разметавшихся ребят и вышла следом.

В кухне она села на табуретку, с улыбкой протянула ко мне руки и, когда я приблизилась, обняла меня, сказала:

— С днем ангела тебя, дитя! — поцеловала в лоб. — Ты у нас теперь большая, через неделю в школу пойдешь. А сегодня, — она дотянулась до сундука, заменявшего лавку у стола, откинула крышку. — Вот, наряжайся, обувайся и в церковь ступай, к причастию…

Я чуть не вскрикнула от радости, увидев белое платьице в сиреневую полоску, которое однажды примерила — и все. Мама его тогда сразу убрала. Но услышав про церковь, насупилась и на платье старалась не смотреть.

— Умывайся и одевайся. — Чувствуя мое сопротивление, она снова погладила меня по голове. — В другое время я ведь вас не принуждаю в церковь ходить — воля ваша, хоть и не очень это ладно. А сегодня надо. С сегодняшнего дня помаленьку, постепенно жизнь твоя самостоятельно пойдет — все со школы начинается. Не убудет ведь тебя, если в церковь сходишь. А после играй весь день — сегодня твой праздник. Давай, дитя, одевайся.

Платье мне в самую пору. Юбочка в складочку, воротничок кругленький, вместо застежки — ленточки, и мама их бантиком завязала. Все на мне новенькое: рубашка, штанишки, отороченные узеньким шитьем, носки бледно-розовые и ботинки с пуговками. Посмотрела я на себя и не поверила глазам своим. Стою и не то чтоб сесть или пройтись, повернуться не решаюсь.

— Волосики не успели отрасти, чтоб бант приспособить, так мы тебя вот этим платочком повяжем. — Мама улыбнулась, держа в руках зеленый, тонюсенький газовый платок. Повязала, кончики расправила. — Ну вот! Теперь все! Попей молочка, без хлебушка. Перед причастьем вовсе бы есть не надо, да мала все-таки. Вот узелок — это нищим подашь, а денежки: за перевоз отдашь по гривеннику и двадцать копеек отдашь дедушке, старосте церковному, он недалеко от дверей, за стойкой, стоит — скажешь, чтоб свечку поставил…

Мама оглядела меня, проводила до ворот, спросила, все ли я запомнила и дорогу к переправе не забыла ли? Я закивала, что все поняла и, помахивая узелочком, направилась к реке.

Перевозчик оглядел меня и спросил: куда это я еду так рано и такая нарядная? Я сказала. Он похвалил и весело заявил, что перевезет меня бесплатно, а на денежку чтоб себе большую конфетку купила.

В церкви я тоже все сделала, как было велено, потом постояла, осматриваясь и раздумывая, где мне лучше встать? Выбрала место у открытого окна. Пока священник читал Евангелие, я озиралась по сторонам, рассматривала иконы в красивых окладах, наблюдала за пожилыми мужчинами и женщинами, степенными и серьезными, тоже чем-то смахивающими на святых. Смотрела-любовалась на свои ботинки, считала-пересчитывала пуговки, переступала с ноги на ногу и слушала, как они поскрипывают. Вдруг батюшка громко и красиво запел, как тот артист в железнодорожном клубе, куда мы ходили на детский утренник. Все стали ему подпевать, а я молчала, потому что слов не знала. Такая служба, с пением, мне понравилась, и я стала внимательно смотреть на батюшку в красивой с золотом одежде, особенно когда все вставали на колени и мне его хорошо было видно.

Тут кто-то сзади сильно схватил меня и прижал к себе, одной рукой обняв за грудь, другой притиснув к себе мою голову. Я испугалась, забилась, стала вырываться, готовая вот-вот закричать.

— Не плачь, девочка! Не пугайся! — услышала я и оглянулась.

Опрятно одетая старушка, в черном платке, в темной одежде, ласково и печально глядела мне в глаза, гладила по голове, по волосам, тихо объясняя:

— Свечка теплилась. Я молилась. И только собралась встать на колени, ветерок дунул на огонек… а платочек-то на тебе газовый… сразу и вспыхнул… Ладно, что головушку не опалило. Милая ты моя девочка, душа светлая, непорочная… Ладно, головушку бог спас. А платочек?.. Что поделаешь? Я бы тебе свой отдала, да нельзя мне с непокрытой головой в церкви… грешно.

Я взяла из ее рук свой газовый платок, а там… чуть не половина платка сгорела. Я вся похолодела, собралась бежать из церкви, но тут начали давать причастье, и старушка с погасшей свечой в руке опять дотронулась до моей головы и, взяв меня за плечи, повела перед собой, что-то шепотом сказала толпившимся перед священником женщинам, те бесшумно расступились, и я оказалась прямо перед батюшкой.

— Как звать тебя, отроковица? — услышала я, и тут он рукою с бархатной салфеткой приподнял мне подбородок, другой черпнул ложечкой из красивой золотой вазы сладкого причастья, влил мне в рот. Я проглотила, подождала добавки — ложка-то зачерпнулась не полная, но увидела, что причащаются уже другие.

«И тут мне не повезло», — подумала я и с сожалением отошла.

В церковной ограде, отойдя к тополям, я развернула зажатый в кулаке платок — и слезы покатились по лицу. Слизывая слезы, складывала его вдвое, но все выходило, что видать горелое. Так и отступилась, скатала его в тугой комочек, завернула в носовой платок, в котором были конфетки и пряники для нищих, с краю засунула два гривенника и пошла к перевозу.

Мама встретила меня в ограде, похвалила, что я ее послушалась, и, не увидев газового платка на голове, спросила: «Где?» Я встряхнула платок и заревела. Денежки выпали и лежали на земле, светлые, круглые, одинаковые, как плоские оловянные пуговицы.

Мама выслушала меня, поглядела на монетки и уже с недовольством, хотя и спокойно, спросила: «А денежки-то почему остались?» Я рассказала и про перевозчика.

— Ну ладно, успокойся. Не нарочно ведь платок твой подпалила та женщина. Спасибо ей, что спасла тебя, не допустила беды. Скопятся средства, купим новый, еще лучше, а этот в будни износишь. Гривенники тоже сохрани, после тетрадку или что другое полезное купишь, а конфетки у нас дома есть, и не стоит тебе на них тратиться. Ступай, умойся, чтоб слез не было видно, да к Исуповым сходи, Лизавету с Танькой чай пить созови. Праздник твой нынче. И Верку тоже позови. Ленька к Стрижовым убежал. Ступай.

День прошел — промчался, как в сказке. Делать меня ничего не заставляли. За столом я распоряжалась как хозяйка, угощала ребят сдобными крендельками и пирогами с морковью и малиной, подливала кому чаю, кому киселя с урюком и с изюмом, раздавала поджаристые шанежки с картошкой, конфеты в разноцветных обертках.

Только вечером, лежа на постели в прохладном чулане, усталая и счастливая, я мысленно перебирала подарки. Вот она, лента белая, блестящая, два метра! Ольга подарила. Хотелось встать и поиграть большим резиновым мячом, раскрашенным надвое: красным и зеленым, а между ними три белые полоски. Когда мяч катится — очень красиво, разноцветно мелькает! «Как хорошо! — мечтательно думала я, — теперь у меня есть цветные карандаши, пенал, в нем ручка с пером, карандаш и резинка; есть альбом для рисования и географический атлас, и еще есть большой, двухцветный граненый карандаш. Правда, Васютка красным концом начал рисовать и сломал. Ну да это не беда, папа ножик навострит и поточим. А кукла! Вот она рядышком, прижалась к боку! — Я нащупала ее, пододвинула ближе. — А какой фанерный, гнутый чемоданчик смастерили парни! Хоть в школу с ним, хоть куда!..»

— Ребятишки! Угомонились? Ну, спите, спите, — тихо произнесла мама, заглянув в чулан.

— А мне больше не будут говорить, что я мала? Не будут? — спросила я.

— Не будут. Ты теперь большая. Спи. Отдыхай… — она минуту постояла, вздохнула и с ласковой печалью добавила: — Впереди много дел. Спи.

Дальше в сторону оврага, за домом Исуповых, жили Блиновы. Дом у Блиновых новый. Когда его строили, мы целыми днями играли в срубах, ползали по ним, падали и ушибались. Но не жаловались, потому что играть в срубах нам строго-настрого запрещали. Если же заставал нас там сам Блинов, он громко ругался, грозился снять штаны с того, кто подвернется под руку, и огреть крапивой. И мы разбегались кто куда.

Блинова звали Ефимом, и это имя, как мне казалось, очень к нему подходило: был он высок ростом, худой до кости, с тонким длинным носом на бледном усохшем лице, с жиденькими светло-рыжими волосами, в которых пятнами пестрела седина. Ходил Ефим ссутулившись и всегда глядел себе под ноги, в землю, будто что-то искал или боялся запнуться.

Фаина Блинова, жена Ефима, молчаливая и работящая. Одевалась она в будни и праздники одинаково просто и чисто.

Роман, единственный сын Блиновых, был смирный, светловолосый и немного чудной. С нами Роман не играл, потому как был старше. Ровесников поблизости или не оказалось, или он не искал себе друзей — был сам по себе. С детства не очень крепкий здоровьем, до поступления в ремесленное училище он жил в деревне, у дедушки и бабушки. Там и в школе учился, а на каникулы приезжал домой, в дымный и пыльный наш городок.

Однажды Роман подошел к нам, постоял, поглядел, как мы носимся будто угорелые — играем в «матки». Но в игру не вступил, а тихонько подозвал к себе Генку Стрижова, немного с ним поговорил, еще раз поглядел на нашу игру, повернулся и зашагал к дому.

Генка растерянно смотрел Роману вслед. Тот оглянулся и помахал рукой. Генка ответил тем же, подождал, когда Роман скрылся из виду, ринулся к нам:

— Ур-р-ра-а! Завтра по черемуху! Ур-р-а-а!..

Мы перестали играть, окружили Генку. Генка перевел дух и быстро заговорил:

— Роман — парень я те дам! Сам вызвался идти с нами по черемуху. Нагнет любую — бери знай!

Мы обрадовались. Еще маленько погоняли мяч, но тут Генка распорядился: мол, время позднее, пора по домам, чтобы завтра не проспать.

Черемухи в тот год было очень много. Близко черемуха не росла, а далеко нас одних не отпускали.

С Романом — другое дело. С Романом отпустили.

Поднялись мы чуть свет, забрали посудины, по куску хлеба с луком прихватили и отправились. Дошли до Блиновых, сели на бровку, подождали Романа и отправились за черемухой.

Роман впереди шел, помалкивал да по сторонам посматривал. Мы за ним. А идти далеко. Сначала шли по линии, по железнодорожному мосту через Комасиху, потом еще шли, шли. Забудемся, разыграемся, отстанем, но тут же спохватимся, догоним Романа и какое-то время идем смирно. Скоро уставать с непривычки начали — шпалы на линии расположены широко и шагать по ним трудно. Когда отошли от моста, Роман оглянулся — мы приняли бравый вид: не устали, мол, ни капельки. Он улыбнулся, сказал, что недалеко уж, и поспешил дальше, посматривая, как и Ефим, себе под ноги.

Добрались до Смешного лога.

Лог этот со странным названием был такой длинный да глубокий, что и дна не видать. Будто не лог это вовсе, а пропасть. Крутой, обрывистый склон его зарос черемушником, волчатником, папоротником да разной дурниной. Из глубины лога тянуло холодом, прелью и страхом. Глянув в эту глухомань, мы попятились и разом присмирели.

Роман посмотрел на верхушки деревьев, провально спускавшихся в лог, свернул в сторону, огляделся и быстро отыскал едва заметную, уже заросшую крапивой и малинником тропинку.

Вышли на делянку, высвеченную ярким утренним солнцем. Тут развесисто росли рябины. Вперемежку с ними из темной листвы отблескивали черными налитыми ягодами толстостволые редкие черемухи. Ягод на них — тьма, да разве достанешь? Тогда черемухи ведь не рубили и не спиливали, как нынче.

Роман выбрал дерево, разулся, поплевал на руки и полез.

Роман ломает ветки, а мы на обсохшей от росы поляне, повернувшись к солнцу спинами, обираем ягоды, Генка с Ленькой маленько погодя тоже на черемухи забрались и тоже стали бросать нам ветки.

Время идет. Мы кричим, что хватит, полные посудины уже и пить охота, да и поесть пора, а то во рту все связало от ягод.

Ленька слез, подсел к нам, хрумкает ягоды вместе с косточками. Генка с хохотом и выкриками принялся раскачиваться на вершине черемухи. Роман ухватился руками за толстый сук, вытянул шею, поглядел на Генку, улыбнулся, оголив ослепительно белые зубы, и тоже начал раскачиваться.

И вдруг…

Огромный сук треснул и сухо щелкнул, и Роман вниз головой повалился в чащу.

В первый момент мы только растерянно глядели туда, где упал Роман. Галка с Танькой захихикали. Но прошла минута-другая, а Роман не поднимался, не выходил из чащи.

Генка перестал раскачиваться, сдирая на животе и на руках кожу, соскользнул с черемухи, зыркнул на нас и ринулся к нему. Мы за ним.

Роман лежал с закрытыми глазами, неловко подвернув под себя руку. Генка склонился над ним, затормошил его, попытался поднять.

— Роман!.. Ты что? Где ушиб? Где?..

Подскочила Лизка и стала помогать Генке с Ленькой вытаскивать Романа из чащи.

Роман глухо стонал. Затем медленно; будто через силу, открыл глаза, огляделся, опираясь на руки, приподнялся, сел и вдруг весь скорчился: у него началась сильная рвота. Черные от черемухи губы в перерывах между приступами рвоты мелко дрожали, голова беспомощно валилась на грудь. Но тут же снова подкатывала тошнота.

Мы здорово перепугались, решили сначала, что Роман объелся ягодами. Лизка схватила бидон, вытряхнула на траву ягоды, глянула на меня своими глазищами. Я тут же вскочила, и мы начали продираться по крутому откосу в лог. Генка окликнул нас:

— Вы че, спятили? К речке ступайте! Бегом!

Когда мы вернулись с водой, Роман, бледный и обессиленный, лежал в тени под черемухой. Он недоуменно глядел на нас, глядел по сторонам, морщил выпуклый лоб, будто силился что-то припомнить. В глазах у него были испуг и растерянность. Мокрые светлые волосы сосульками приклеились ко лбу. Лицо враз опало, постарело, и Роман сделался удивительно похожим на отца своего — Ефима.

Усталые и обеспокоенные, мы возвращались под вечер из леса. У дома Блиновых Роман смущенно посмотрел на нас, на Генку, взглядом просил никому ничего не рассказывать. Генка сразу все понял, согласно затряс головой и тут же свирепо глянул на нас: мол, никому ни гугу.

С той поры Роман сделался вовсе странным, неразговорчивым. На лице его появилась постоянная не то виноватая, не то растерянная улыбка.

Лето кончилось, но дни стояли теплые и ясные. После школы мы подолгу играли на улице. Часто задерживались на поляне перед блиновским домом: все надеялись, что Роман выйдет. Но Роман не выходил. И в ремесленном он больше не учился. Слух прошел, будто здоровье у Романа вовсе пошатнулось и врачи посоветовали с годик отдохнуть.

Как-то бегали мы от ручья до Исуповых и обратно вперегонки и заметили: напротив блиновского дома на линии много народу собралось. Подумали, что зарезало кого-нибудь поездом, как раз состав недавно прошел. Помчались туда. Подбегаем и видим: в ограде у Блиновых, в широком, как двери, проеме сеновала, куда мечут сено, висит на веревке Роман…

Остолбенело смотрела я и ре могла постигнуть того, что произошло. Все казалось, будто Роман покачается, мотнет головой, высвободится из петли, спрыгнет на припорошенные мелким сеном доски сеновала и улыбнется.

Двое мужчин отстраняли Фаину от дверей конюшни, откуда вела лесенка на сеновал, и все оглядывались по сторонам: не покажется ли фельдшер «скорой помощи» Иосиф Григорьевич Чернобров с милицией. А Фаина, стиснув зубы, дрожащая, обезумевшая, била мужиков кулаками куда попало, кусала им руки и все рвалась на сеновал.

До меня донесся голос тети Нюры Исуповой:

— Роман-то две ночи дома не ночевал перед тем. Ефим-то с Фаиной беспокоились, разыскивали его, ночей не спали, спрашивали у всех, не видел ли кто. Вчерась Ефим отправился в деревню. Им и невдомек поглядеть на сеновал-то…

Разговор прервал дядя Володя Князев. Он начал прогонять нас домой:

— Ступайте, ступайте! Нечего вам тут делать! Тут горе, а не спектакль…

Вскорости после этого Блиновы продали корову, сломали сеновал, и тогда у них появилась коза — единственная на всей нашей улице. Была она рогатая, бодучая и тощая. Люди кляли ее, звали деревянной скотиной и, как могли, оберегали от нее огороды и палисадники.

После смерти единственного сына зажили Блиновы вовсе отчужденно, наособицу. В тот же год они начали строить новый дом и разводить сад.

Блиновы были уже немолоды, нигде не работали, видимо, вышли на пенсию. Каждое лето они выращивали лук, очень много луку. В начале лета — батун, потом репчатый, затем опять батун. Случалось, и мы покупали у Блиновых лук, если к той поре не поспевал свой, а мать затевала стряпать луковые пироги.

Фаина выносила пучок луку, перевязанный мочалкой и подвешенный на крючке безмена, показывала, сколько его тут, брала деньги, отдавала связку и, ни слова не говоря, закрывала плотную дверь ограды.

Никто не сердился на Фаину. Все знали, что после смерти Романа она совсем сделалась неразговорчивой.

На улице Фаина показывалась редко. Ее можно было увидеть с двумя огромными, связанными полотенцем корзинами, в которых густой щетиной зеленело сочное луковое перо: Фаина шла на базар. В другое время большущими крашеными ведрами-бадьями Фаина носила из колодца воду. Воду в ведра наливала она вровень с краями, в каждое ведро опускала по деревянному крестику из лучины — чтобы вода не плескалась — и, ссутулившись под тяжестью, твердо, чуть покачиваясь, шла. Коромысло при каждом ее шаге поскрипывало, будто жаловалось, и нам казалось, что земля прогибается под ногами Фаины.

Воды она носила много, иной день раз двадцать ходила. Раньше, завидев Фаину, выходившую из ограды с пустыми ведрами, мы бежали к колодцу и спешно считали на колодезном срубе, сколько бревен до воды. Когда Фаина уносила воду в последний раз, мы снова бежали к колодцу, снова считали бревна и с тревогой рассуждали о том, что так вот когда-нибудь Фаина перетаскает из колодца всю воду. Теперь, завидев Фаину с ведрами, мы также бежали к колодцу, по старой привычке считали бревна, не скрытые водой, но, пока она носила воду, от колодца не отходили, по очереди крутили ручку — помогали вытягивать тяжелую бадью.

Время шло, а горе Фаины не убывало, и даже нам, ребятишкам, было больно глядеть на нее, согнувшуюся от тоски и тяжести.

Огород у Блиновых был загорожен высоким плотным забором из заостренных на концах досок. В каждый заостренный конец Ефим вбил по большому кованому гвоздю, и этот частокол из гвоздей возвышался вторым этажом над деревянной городьбой. Когда я глядела на этот забор, мне почему-то думалось, что Ефим таким образом хотел отгородиться от беды, которая после смерти Романа могла в любое время явиться сюда снова.

Дом Чернобровых по красоте выделялся изо всех домов на нашей улице. Окна — в резных наличниках выкрашены в светло-зеленый цвет, ворота плотные, высокие, в две створки. Кромки треугольной крыши тоже оторочены деревянными кружевами. Стены дома снаружи обиты стругаными ровными дощечками и покрашены желтым. К дому примыкала веранда. Вместо стен у нее были широкие рамы — от пола до потолка, только с мелкими перекладинками, по которым снизу вверх летом вились желтенькие и синенькие цветочки. Стеклянные стены веранды, как и все окна в доме, до половины занавешены шторами.

Самого Черноброва все звали доктором или по имени-отчеству, потому как работал он фельдшером на «скорой помощи», человек был известный и всеми уважаемый. Иосиф Григорьевич всегда разъезжал на лошади: летом в плетеном тарантасе, зимой в кошевке. Посматривал он на всех свысока, поблескивал стеклами пенсне, отчего казалось, что Иосиф Григорьевич постоянно думал о том, как лучше и быстрей вылечить всех больных на своем участке.

Анна Ивановна, жена его, ходила важно, как пава, никогда никуда не торопилась. Одевалась чисто и богато — носила кашемировые да сарпинковые юбки. Седые пышные волосы она по-мудреному свивала на макушке. Голос у Анны Ивановны был грудной и мягкий, лицо белое и очень уж благородное, не как, например, у тети Нюры Исуповой или у других женщин на нашей улице.

Как-то тетя Нюра разговаривала с матерью, и в это время мимо прошла Анна Ивановна. Тетя Нюра проводила ее взглядом и восхищенно произнесла:

— Белолица! Ничего не скажешь! А лицо-то у ей, Архиповна, если хочешь знать, конопатое еще пуще, нежели у меня, — тетя Нюра перешла на таинственный шепот: — Только она и утром и вечером умывается парным молоком, да еще снадобья всякие в аптеке покупает… Время позволяет, дак че не мазаться! — вздохнула она и заключила с легким сожалением: — А нашему брату недосуг.

Мать никак не отозвалась. А я незамедлительно сбегала к Лизке, все рассказала, и мы украдкой тоже стали умываться молоком. С неделю поумывались, но какими были — такими и остались. И забросили это дело.

Когда хозяйки утром выгоняли коров и останавливались у переулка в ожидании пастуха, Анна Ивановна, отогнав свою корову от линии, подходила к соседкам и часто заводила разговор о том, какие женихи сватают ее дочь, какое приданое она готовит Руфочке, хотя и без того она всем обеспечена, одних панталон с кружевами целая дюжина, а есть еще скатерти, шторы, полотенца, наволочки строченые и посуда разная… Тут же Анна Ивановна горестно вздыхала, печалилась лицом: очень уж дочь у них нежная да хрупкая… выйдет замуж, пойдут заботы-хлопоты — и погибнет Руфочка… Но при себе всю жизнь держать не станешь… и не убережешь…

Мы знали Руфочку. Глаз оторвать не могли, когда она проходила мимо. Руфочка носила высокие, почти до колен, ботинки со шнурками, на высоком каблуке, белое платье с кружевами, пышное в подоле, так перетянуто в талии, что казалось, Руфочка вот-вот задохнется и погибнет еще до замужества.

Служила она в госбанке кассиршей. Тетя Нюра Исупова была уверена, что Чернобровы оттого и живут, как баре, что дочь работает в банке.

— Неужели у денег да быть без денег? Отсеки руку полокот, которая к себе не волокот!.. — говорила она.

Мы часто усаживались на поляну перед домом Чернобровых. Иногда видели, как на веранде зажигался свет, на столе появлялся блестящий пузатый самовар. Вслед за Анной Ивановной, легко постукивая каблучками, впархивала на веранду Руфочка, и чуть погодя появлялся Иосиф Григорьевич, в жилетке поверх белой рубахи, в очках, с журналом или с газетой в руках. Затаив дыхание, наблюдали, как Чернобровы пили чай из красивых чашек, как брали с тарелки пряники или печенье, а то и по шаньге, и не по одной, неторопливо жевали, о чем-то разговаривали, — все происходило, как в немом кино. Сидели мы до тех пор, пока семейство не уходило с веранды, после чего она погружалась в темноту, а мы расходились по домам.

Перед Новым годом была Руфочкина свадьба! Известие о предстоящей свадьбе спутало, взбудоражило жизнь на нашей улице. Всюду только и было слышно: «Иосиф Григорьевич дочь замуж выдает!..» «Руфочка у Чернобровых замуж выходит! За инженера из «ДП».

Вечерами стали собираться у Чернобровых девчата, Руфочкины подруги. Они вышивали, строчили, шили, вязали кружева — готовили невесте приданое, хотя, по словам Анны Ивановны, от приданого и так уж сундуки ломились.

За несколько дней до свадьбы принялись хлопотать стряпухи. Тетя Нюра Исупова, наша мама, Колдунья — все помогали Анне Ивановне: теребили и потрошили кур и гусей, палили и обихаживали телячьи ноги и голову — на студень, стряпали торты, а потом уж пекли разные печенья, плюшки и пироги. Даже у нас, ребятишек, появилось много дел. Мы возили в бочонках воду, расчищали от снега дорогу перед домом Чернобровых, чтобы лучше было подъезжать лошадям, на которых привозили ящики с вином и с пивом, всякие продукты и посуду.

В день свадьбы дядя Костя пригнал к дому Чернобровых лошадей, запряженных в кошевки. Дуги с колокольчиками девчата тут же украсили разноцветными лентами. Народу возле дома собралось тьма-тьмущая. Наконец дверь распахнулась. Из дома вышли парни, веселые, нарядные, с красными бантами на груди. С шутками и прибаутками принялись они расталкивать любопытную публику и прокладывать дорогу молодым. Вскоре показалась Руфочка в сопровождении жениха. Не Руфочка — царица! На голове у нее вензель из белых, не то стеклянных, не то восковых цветов, прикрытый газовой вуалью, меховая шубка и лаковые ботинки на каблучке.

С еще большим любопытством люди рассматривали Руфочкиного жениха — инженера из загадочного учреждения «ДП». Не только нам, ребятам, а и многим взрослым «ДП» это представлялось каким-то важным учреждением, а не дистанцией пути.

Жених бережно вел Руфочку под руку, затем усадил ее в кошевку, укутал ноги меховой накидкой и сам уселся рядышком.

За молодыми сели родители, а после уж родня и гости.

Костя-околыш, тоже нарядный, тоже с шелковым красным бантом, посадил к себе в «карету» несколько девчат и, пока усаживались остальные, обнимал их, тискал и что-то весело наговаривал.

Зазвенели колокольцы в морозном воздухе, заполыхали разноцветные ленточки на дугах! Снег веером полетел на стороны и долго еще сероватой тучей клубился за умчавшимися лошадьми.

Когда последняя кошевка скрылась за поворотом, на улице сделалось до того тихо и пустынно, будто враз оборвалась тут жизнь. Мы еще постояли, поглядели на опустевший и притихший дом Чернобровых, на перетоптанный, посеревший снег и пошли домой. Народ, который приходил поглазеть на пышную свадьбу и на поезд дяди Кости, тоже разбрелся.

Дома не сиделось. Играть охоты не было… Прокатиться бы на лошадях!..

Еле-еле тянулось время. Мы то и дело выскакивали на улицу, прислушивались, вглядывались в даль. Мама начала уж ворчать, что всю избу выстудили. Но вот послышался долгожданный звон колокольцев. Мы гурьбой высыпали навстречу нарядному и веселому свадебному поезду.

Лошади все подъезжали и подъезжали. Закинув на раскате кошевки, кони останавливались, норовисто выгибали шеи, всхрапывали и постепенно успокаивались, выдувая из ноздрей горячий пар и пошевеливая ушами. И лошадям, видимо, передалось людское возбуждение.

Мы забрались на крышу дровяника — наблюдать.

На крыльце разостлан ковер. Иосиф Григорьевич и Анна Ивановна вылезли из кошевки, нарядные и величавые, поднялись по ступенькам, встали по сторонам, и тут им подали по тарелочке с зерном.

Сквозь шумный и яркий людской коридор к дому шла Руфочка. Ломаные темные брови ее были приподняты, глаза с радостным волнением оглядывали Людей.

Жених в распахнутом пальто, с шапкой в руке придерживал Руфочку за локоть и тоже посматривал вокруг, кому-то едва заметно кланялся, но тут же переводил взгляд на невесту. Чисто выбритое лицо его светилось счастьем.

Руфочка с женихом поднялись на крыльцо. Чернобровы троекратно поцеловали того и другого, посыпали по щепотке зерна на головы молодых и уступили им дорогу в дом.

Руфочка, перед тем как шагнуть на ковер, норовисто топнула, взглянула на родителей, потом опустила голову и, мелькнув шубкой, скрылась в дверях. За нею прошел жених.

Среди собравшихся послышался ропот, раздались негромкие, с усмешкой голоса. «Под пятой мужика держать станет Руфочка, коли топать так горазда!», «Не-е… Раньше невесты были, так невесты! Румяные, здоровые, в одной титьке молоко, в другой толокно! И племя здоровое родилось!..», «И эта, не гляди что насквозь светит, свое возьмет!..»

В дом входили и входили люди. У мужиков и парней шапки лихо сдвинуты, у кого на затылок, у кого на ухо, полушубки и пальто нараспашку. Выбившиеся волосы заиндевели, лица у всех возбужденные, красные. Женщины почти все в ярких полушалках, поверх которых накинуты большие и тяжелые суконные шали в крупную клетку, и от шалей этих волнами разносился нафталинный запах.

Размахивая руками, постукивал деревянной ногой пьяненький дядя Егор — отец Генки Стрижова. Костя-околыш, обняв тетю Нюру за плечи, смеялся во весь малиновый рот, приплясывал на ступеньках, стряхивая снег с хромовых сапог, предвкушая веселье.

Дальше шли незнакомые люди, старые и молодые. Мы очень обрадовались, когда увидели аптекаря Серафима. На нем была шапка пирогом и черное пальто с воротником из серого каракуля. Рядом с Серафимом шла Манефа Павловна, его жена. Возле крыльца они замешкались, протирая запотевшие очки. На них зашумели, начали волноваться сзади. Серафим смутился, подхватил жену под руку, и они торопливо поднялись на крыльцо.

В воротах ограды показалась наша мать. Мы отпрянули подальше, чтоб она не заметила нас и не велела бы идти домой. Она не заметила, а может, заметила, да виду не подала. Отец, когда поднялся за матерью на ступеньку, посмотрел в нашу сторону, улыбнулся и потряс головой: мол, нравится, дак глядите.

Прошли Колдунья с дядей Володей и тетя Тина — Генкина мать. Всех соседей пригласили Чернобровы на свадьбу.

Пока мы наблюдали за гостями, лошадей угнали на конный двор, и за оградой сделалось пустынно и неприютно. А мы-то рассчитывали прокатиться на лошадях! Снег пестрел скорлупой от семечек и орехов, разноцветными бумажками от конфет, окурками, будто тут только что был базар. Дорога возле линии сделалась широкой, размешенной.

А из дома уже вырывался громкоголосый говор и смех. Нам тоже захотелось посмотреть, как бушует свадьба. Но кто нас туда пустит? Генка уцепился за резной наличник, стал карабкаться по струганым доскам и заглядывать в окно. За Генкой полезли и мы, но едва успевали заглянуть в окно, как тут же соскальзывали, срывались и по очереди карабкались снова.

Все-таки нам удалось рассмотреть длинный стол, уставленный бутылками, графинами и тарелками. За столом тесно сидели люди, пили, ели, смеялись, разговаривали — все враз. В дальнем конце стола под громкие выкрики жених то и дело целовал смущенную и счастливую Руфочку.

Но вот в доме зажгли свет и окна задернули строчеными подшторниками. Смотреть было не на что. Лизка подошла к крыльцу и начала важно, как Руфочка, подниматься по ступенькам. И только Лизка топнула ногой, как дверь распахнулась, послышались шаги. Лизка пулей вылетела из ограды.

Мы еще потолкались на улице, думая, чем бы заняться. Галка наша захныкала: руки замерзли. Танька Исупова про еду заговорила.

Отправились по домам.

На другой день тети и молодые катались на лошадях. Мы, осмелев, липли к кошевкам сзади, тоже кричали, смеялись, охваченные общим весельем. Дядя Костя стоял возле свободной кошевки, хлопал по шее вороную кобылицу, приметив нас, поманил к себе пальцем.

Нам объяснять долго не надо. Со свертками и узелками — Анна Ивановна всех нас оделила за старание гостинцами — повалились в кошевку и поехали! Вихрем промчались по нашей улице, завернули за линию. Когда подъезжали к хлебозаводу, дядя Костя так разогнал лошадь, что кошевка торнулась об угол забора и посыпались мы из нее в снег, как котята. Выкарабкались, поглядели вслед кошевке и принялись отыскивать да выковыривать из снега свои гостинцы — дядя Костя и не заметил, что растерял нас! Едет себе дальше, еще и песню выкрикивает.

Летом Руфочка уже не перетягивалась в талии поясом, как бывало раньше, не носила ботинки на высоких каблучках, а ходила осторожно, плавно, выпятив вперед живот. Губы у Руфочки распухли и посинели, на лице, еще недавно таком белом и гладком, теперь выступили пятна, глаза ввалились и покраснели, будто она только что долго и горестно плакала.

Куда и красота Руфочкина делась?

Мы глядели на Руфочку с беспокойством, думали: все, подходит Руфочкина пора умирать…

Танька Исупова, однажды проводив ее жалостливым взглядом, вздохнула по-взрослому и сказала:

— Я никогда замуж не пойду! Я думала, замуж — это хорошо. А он, оказывается, какой страшно-ой, замуж-то! Ноги тонкие, худые, глаза красные, лицо синее, а брюхо большое… Ходит и все ревет…

Лизка снисходительно посмотрела на сестренку, поднялась и прошлась перед нами, смешно переваливаясь с ноги на ногу, как гусиха, — передразнила Руфочку.

Но напрасно мы за Руфочку так переживали. Не умерла она, а родила сына и сразу после этого сделалась вроде Анны Ивановны полная и важная.

У Стрижовых дом был старенький, вросший в землю, с большими окнами и скрипучими половицами. В палисаднике перед домом росли кусты желтой акации. Когда акации зацветали, мы взбирались на невысокую изгородь, обрывали желтенькие мелкие цветочки, ели их, упругие и сладковатые, а потом маялись животами.

Дядя Егор, Генкин отец, раньше работал машинистом паровоза, как и дядя Володя Князев, но несколько лет назад угодил под маневрушку и лишился ноги. Тетя Тина, Генкина мать, рассказывала, что, когда у дяди Егора отрезало ногу, он лежал и все упрашивал, умолял столпившихся людей подать ему ногу. Ногу ему никто не подал, а приехала «скорая помощь» и увезла дядю Егора в больницу. И еще рассказывала тетя Тина, что дядя Егор до сих пор стонет и мается по ночам от того, что нестерпимо болит его левая нога от самых пальцев до колена, хотя на самом деле ее давно уж нет…

Я слушала эти разговоры, поглядывала на деревяшку дяди Егора, представляла, как он, плачущий и несчастный, умоляет подать ему ногу, часто думала: «Может, плохо сделали люди, что не подали тогда ему ногу? Может, легче было бы, если б подали — не так болела бы она теперь по ночам?..»

С тех пор стал дядя Егор портняжничать: шить пальто, полупальто, брюки и костюмы. В переднем углу просторной стрижовской избы стоял длинный, как верстак, стол. На столе, на каменной плитке — здоровенный чугунный утюг. Перед окном — ножная машинка. Все у дяди Егора под рукой.

Перед тем как садиться за нее или кроить материал, дядя Егор надевал поверх рубахи коротенький фартук с большим карманом, пришитым на боку. В кармане лежали наперстки, спички, кисет с табаком и носовик, как называл дядя Егор носовой платок.

Когда дядя Егор шил, круглое лицо его делалось сосредоточенным, три глубокие морщины прогибались над переносицей и бугристо вздымались над бровями. Губы привычно изогнуты, будто он все время сжимал чубук трубки. На кончике носа топорщились реденькие бесцветные волоски. Широкие плечи сутулились, толстые пальцы ловко держали иглу, будто он всю жизнь только с иглой имел дело.

Играя у Стрижовых в избе, мы поднимали немыслимый шум. Дядя Егор вставал из-за машинки, топал деревяшкой и хрипловато говорил:

— Сколь стювать вас надо? Ечмена-то кладь! Изба ведь ходуном ходит! Угомонитесь! — И тут же, как ни в чем не бывало, снова стрекотала ножная машинка.

Если по линии мимо окон проходил железнодорожный состав, дядя Егор прикладывал широкую ладонь к быстро крутившемуся колесу машинки, тормозил и, вздыхая, печально глядел поверх кустов акаций на проходящий состав. Проводив взглядом последний вагон, он раздумчиво тряс головой, вытаскивал из большого кармана трубку и кисет, неторопливо раскуривал и, попыхивая ею, долго-долго глядел куда-то сквозь стену.

Каждую зиму в огороде у Стрижовых мы делали катушку, катались на ней вечерами, даже перед школой иной раз забегали прокатиться разок-другой. Фанерок ни у кого не было, но мы приспособились: на одну ногу, согнутую в колене, садились, другую вытягивали вперед и мчались с катушки. Кто еще возьмет да на спину вальнется и катится. Как-то вальнулась и я. Поехала, да напоролась на торчащую изо льда щепку и разорвала свою новую шубу на спине от ворота и до подола. Разорвала, как разрезала, по самой середине.

Шуба моя, по правде сказать, была не совсем новая, ее дядя Егор перешил мне из Ольгиной. Но я-то впервые носила такую, и жалко мне ее было нестерпимо. Явилась домой поздно вечером, вместе со всеми, пятясь, пробралась за печку, сдернула шубу, вывернула овчиной кверху и повесила под ребячью одежду.

В школу утром убежала в стареньком пальтишке. Выждала момент, когда мать корову доить ушла, — и убежала. А из школы прямо к Стрижовым — домой боялась появляться. Генка уже рассказал отцу, что со мною приключилось, и дядя Егор взялся помочь моему горю — велел сбегать домой за шубой.

Долго ждала я в огороде за углом, пока кто-нибудь не покажется из избы. Смотрю, Галка в баню за тазом побежала. Окликнула, помаячила. Галка все сразу поняла, сбегала за тазом и шубу мою незаметно вынесла. Я с шубой со всех ног к Стрижовым пустилась.

Не напрасно говорят: дело мастера боится! Дядя Егор колдовал, колдовал над моей шубой, и так ворочал ее, и так, а у меня сердце не на месте: вдруг ничего не сможет сделать! Но дядя Егор взял ножницы в руки, мел… Мы с Генкой стали срисовывать с книжки Кремль. Пока рисовали да спорили, у кого правильней да лучше, дядя Егор управился с делом. Глянула я на свою шубу — и не узнала! Сердце от радости так и екнуло. Шуба моя лучше новой получилась. Вдоль спины от ворота до подола дядя Егор пристрочил планочку из материи, вроде накладной складки, а по планочке этой в ряд нашил пуговицы! Ну и дядя Егор! Ну и мастер золотой!

Я от радости слова выговорить не могу, только улыбаюсь да поворачиваюсь перед зеркалом так и этак. Ребята стрижовские тоже с восхищением глядят на меня, ходят вокруг да за пуговицы дергают. А дядя Егор довольно посмеивается, отчего морщины на лбу его глубже сделались.

Дня через два, когда мы снова играли у Стрижовых, зашла к ним наша мать, поздоровалась — и к дяде Егору:

— Егор Малофеевич, и что это ты ребят балуешь? Есть у тебя время пустяками заниматься! Вон девке шубу-то как изладил! Ровно на фабрике… И без фокусов износила бы. На них все как горит! Теперь и Галка такую же просит, — мать потупилась, помолчала, с благодарностью поглядела на дядю Егора и тихо добавила: — После, когда у вас корова доить не станет — молоком ли, как ли рассчитаюсь. А то обутки отец починит. Спасибо, соседушка…

Дядя Егор, удостоверившись, что все сошло гладко, заторопился, заулыбался:

— Архиповна! Милая! Ечмена-то кладь! Охота ведь ребятам понаряжаться! Мы-то че видели за свою жизнь?

Заслушалась я дядю Егора, и мне захотелось стать портнихой, шить красивую одежду, чтобы люди радовались обновке. Вон дядя Егор из простой шубейки сделал какую модную!

С этой поры я все чаще подсаживалась к нему. Сначала научилась ногами работать, шпульки наматывать стала, потом белые полоски к матросским воротникам пришивала, чтобы «яблочко» танцевать. А после и дяде Егору помогать начала: то наметку выдергаю, то пуговицу пришью. Дядя Егор подсказывает, что да как делать надо, иногда прямой шов прострочить даст и только ворчит, если я про наперсток забуду.

Старший сын у Стрижовых служил в армии, дочь работала стрелочницей, трое учились в школе, а двое были еще малы. Дяде Егору не до ребят — ему шить надо. Тетя Тина, как наша мать, вечно в делах да в заботах. Она радовалась, если ребята чем-то занимались, не приставали к ней, не отрывали от дел, бесконечных при такой семье. У Стрижовых бывать мы любили. У них все просто: что хочешь, то и делай. Иногда представления разные у них в ограде под навесом устраивали, будто в театре.

Готовились к концертам основательно: делали Лизке бусы из рябины или из шиповника, а то и из гороха да из бобов, выкраивали из синих тряпок, которые давал нам дядя Егор, матросские воротники, и я на машине нашивала на них по три белых полоски. Затем готовые воротники мы прикрепляли к белым полотняным кофточкам от пионерской формы, надевали синие юбки в складку — тоже от формы, а на головы натягивали ребячьи бескозырки и, уперев руки в бока, прыгали с Галкой с ноги на ногу, тянули невидимую веревку, хлопали в ладоши и подносили к глазам руки козырьком — изображали бинокли: мы танцевали «яблочко» или матросский танец «матлет».

Ленька наш читал свое любимое стихотворение «Однажды в студеную зимнюю пору», Танька плясала «русского» и «барыню», Галка тоненько выводила «Буря мглою небо кроет…» и «По солнышку, по солнышку, дорожкой луговой…», Верка Князева исполняла акробатические номера, а Генка, встав по стойке «смирно», пел «Там вдали, за рекой, загорались огни…»

Но всех приводила в неописуемый восторг Лизка Исупова. Она непременно наряжалась цыганкой: поверх короткого платья повязывала большим узлом на боку тети Тинину шаль, бордовую, с крупными цветами и с кистями, на шею надевала самодельные бусы, углем наводила себе брови, завитушку надо лбом и возле ушей и распускала по спине волосы. Похожая цыганка, только в длинной пестрой юбке, была нарисована на флаконе из-под духов.

Лизка уверенно, с достоинством выходила на сцену, останавливалась перед публикой, глядела сначала поверх голов зрителей вдаль, за ограду, затем в пол, прокашливалась в кулак и запевала длинную и печальную песню «В воскресенье мать-старушка к воротам тюрьмы пришла…»

Лизка с чувством выводила слова песни, глаза ее постепенно влажнели, голос начинал слегка дрожать, перебиваться вздохами, отчего песня делалась еще жалостливей, — зрители, особенно взрослые, особенно женщины, к концу песни начинали шмыгать носами и прикладывать к глазам платки или передники.

Лизке долго и громко аплодировали. Костя-околыш называл Лизкино выступление гвоздем программы, снисходительно и гордо посматривал на всех, принимая успех дочери как свой собственный. Дядя Егор топал деревянной ногой и кричал:

— Давай еще! Еще давай, Лизавета!..

А Лизка раскланивалась, как настоящая артистка, защипнув двумя пальчиками по бокам юбку, и подгибала длинные ноги, потом выпрямлялась, пережидала шум и начинала петь другую, любимую песню дяди Кости:

Я не спускала с Лизки глаз, затаив дыхание, слушала песню и всем сердцем хотела, чтобы Лизка пела еще лучше, хотя петь лучше было уже невозможно.

пела Лизка, а я замирала, окончательно уверенная в том, что Лизку непременно подхватит и увезет в санях или в карете, устланной коврами, красивый жених.

Доведя всех до наивысшего восторга, Лизка скидывала цыганскую шаль, слюнями стирала со лба завитушки, выходила раскланиваться перед публикой.

…Когда дядя Егор получал деньги за работу, он пересчитывал их, торжественно вручал тете Тине и взглядом давал понять, как надлежит ей поступить.

Тетя Тина знала, как поступить. Она принимала от мужа деньги, завязывала в уголок носового платка, быстрехонько переодевалась, брала мочальную сумку и уходила.

Возвращалась тетя Тина с полной сумкой покупок, и тогда наступал праздник, по-семейному шумный, большой стрижовский праздник. Потом стрижовские ребята носились по улице с конфетами и пряниками и щедро оделяли угощением нас.

Хорошие люди Стрижовы. И ребята у них хорошие, особенно Генка, бойкий и на выдумки гораздый.

Это он первым из ребят научился делать и запускать бумажного змея. Первым начал вырезать из консервных банок жестяные пропеллеры. Вырежет аккуратно, изогнет маленько, приспособит на катушку, где вместо ниток тонкий шнурок намотан, дернет так, как лодочные моторы заводят, — и жестяной пропеллер, сухо шелестя, взовьется ввысь.

Генка мечтал стать летчиком.

Мечта эта запала Генке в душу после того, как он посмотрел кинокартину «Валерий Чкалов». Хорошая картина. Мы ее потом еще несколько раз вместе с Генкой смотрели. Но только его она поразила так, что он и во сне стал часто видеть себя летчиком. Утром Генка принимался рассказывать тете Тине сон, а она послушает маленько и скажет:

— Растешь, значит, — вот и летаешь!

Скажет, и все. Дальше слушать ей уже некогда.

Генка по-прежнему играл с нами во всякие игры, носился по улице, только чаще стал засматриваться на небо да задумываться при этом. Вот, к примеру, играем мы в «глухие телефоны» или в «фантики», Генка сидит на поляне и ждет, когда его будут спрашивать насчет поездки на бал. Лизка каждого по очереди спрашивала об этом и донимала, пока тот не скажет «да» или «нет» и не отдаст ей свой фантик. Доходит очередь до Генки.

Лизка стоит перед Генкой и то строго, то заискивающе спрашивает его. А Генка поглядывает на небо и никакого внимания на Лизку не обращает.

Лизка стоит, стоит перед Генкой да и не выдержит:

— В чем поедете на бал? В черном пиджаке, да? В черном? — спрашивает она, уже громко и сердито.

На тетрадях, в школе на парте и на доске — где только можно, — Генка рисовал самолеты, большие и маленькие, с одним и с двумя пропеллерами и непременно с красными звездочками на крыльях и на кабине летчика. И книжки Генка читал теперь только про летчиков и хотел одного — поскорее вырасти.

Мать рассказывала, что давным-давно, когда открыли в нашем городке татарскую школу, там появилась молоденькая учительница-татарка. Поначалу она жила в школе, в комнатке, рядом с учительской, лишь спустя много лет поселилась в единственном на нашей улице двухэтажном доме, над аптекой, по соседству с аптекарем Серафимом.

Татарская школа помещалась тогда в длинном бараке на берегу Комасихи. Ребята каждую перемену и после уроков торчали у реки. Зимой катались по льду на валенках, весной и осенью мастерили плотики и катались на них, пускали по воде самодельные кораблики и рыбачили.

Однажды во время урока кто-то из ребят нацепил на крючок пол-ломтика колбасы и забросил его под окно, как в реку. Крючок под окном по земле «гуляет», леска через подоконник к удочке, спрятанной между стенкой и партой, тянется.

Под окошком появился щенок. Сцапал кусок колбасы вместе с крючком и заскулил, сначала жалобно, тонко, а потом разошелся так, что ребята повскакивали из-за парт и кинулись к окошку, друг дружку давят. Учительница пыталась усмирить ребят, но ничего не получилось. А парнишка-«рыбак» растерялся, дернул удочку, потянул в окошко. Удилище изогнулось. Щенок заверещал, как под ножом. Другой парнишка, перевесившись через подоконник, дотянулся до щенка, ухватил его за загривок и втащил, посадил на парту перед «рыбаком».

Щенок вытягивал шею, жался к парте, жалобно скулил и дрожал. Беспомощно открывая маленькую пасть, он мотал головой и наклонял ее все ниже. «Рыбак» подергал-подергал леску, пальцем в рот к щенку полез, но тот, упираясь задними лапками, завыл на весь класс.

Учительница приложила ладонь к груди, другую руку вытянула перед собой и на ощупь, будто слепая, пошла к парте со щенком.

Ребята расступились.

Учительница взяла щенка на руки, неожиданно наклонилась и перекусила леску. Все притихли. Щенок, угревшись на руках, перестал скулить.

Она вернулась к столу, села, посадила на стол перед собой щенка. Слезы струились по ее скуластым щекам, задерживаясь в еле заметных темных усиках над верхней губой.

Класс замер.

Учительница рывком притиснула щенка к груди, сильными пальцами разжала ему пасть и, закусив губы, стала проворно ощупывать во рту. Ребята наблюдали за учительницей. Щенок коротко взвизгнул. А она быстро высвободила руку, разжала пальцы, и на стол выпал крючок с потемневшим от крови кусочком лески.

Класс ожил.

Учительница облегченно выдохнула и начала быстро-быстро гладить щенка по мордочке, по лапкам, по пушистому светленькому животу. Другой рукой она все сильнее прижимала его к груди. Затем учительница поднялась и ушла из класса.

Уроков в этот день больше не было.

С тех пор сделалась она неулыбчивой, строже и перестала прощать ученикам даже малые шалости.

Прошло много лет. Теперь это была жилистая усатая старуха. Спроси сейчас хоть у кого на нашей улице, была ли у Бобалихи когда-нибудь семья, дети, — никто не знает, зато все знают собак, которых она приютила. Собак у нее теперь было восемь и разных-преразных: длинноухих, вовсе голых и таких волосатых, что только кругленькие глаза, как стеколки, светились из этих зарослей.

Летом Бобалиха под вечер выводила собак и гуляла с ними вдоль линии. В больших карманах старого длинного халата-пыльника у нее всегда лежали кусочки сахара, хлеб и папиросы. Собаки забегали вперед, заглядывали хозяйке в глаза и даже «служили» — становились на задние лапки и перебирали в воздухе передними. Бобалиха бормотала что-то грубым голосом и давала той, что «выслужила», кусочек сахару. Иногда она усаживалась подле ручья и дрессировала своих питомцев: клала перед собачкой лакомство и говорила: «Фу!», «Пыль!», «Тубо!», «Хоп!» — и еще какие-то странные слова.

Собаки понимали хозяйку и то слизывали сахар и хрумкали его, то глядели на Бобалиху.

Мы все запоминали: «Фу!», «Тубо!», «Пыль!», «Хоп!» — и такие же команды подавали Семке. Но Семка наш ничего не хотел понимать. Он хотел только сахару или хлеба, прыгал на нас, лаял, повизгивал и вилял хвостом от нетерпенья. Иногда за дрессировку Семки принимался сам Генка, прыгал через бревно, показывал Семке хлеб и заставлял его прыгать так же. Семка не хотел прыгать. Он обегал бревно, иногда попутно задирал ногу, оставляя мокрое место, подскакивал к Генке и хватал из руки хлеб. Мы шлепали пса по морде и покрикивали на него. Семка ворчал.

Но не только собак привечала у себя Бобалиха. Жили у нее две курицы и петух. Курицы эти достались Бобалихе от тети Нюры Исуповой. Решили дядя Костя и тетя Нюра обзавестись хозяйством, начали с инкубаторских цыпушек. Но как они ни выхаживали цыплят, как ни берегли, к осени уцелели только две курочки да петушок. К концу зимы и эти курочки зачахли, обезножели. Вот и предложила тогда тетя Нюра больных птиц Бобалихе.

Ожили курицы у Бобалихи, выросли и, наверное, пуще собак привязались к хозяйке. Та же тетя Нюра рассказывала потом, будто курочки и спят вместе с Бобалихой: пристроятся на спинке кровати, как на насесте, и дремлют. И что несутся они и зимой и летом без передышки — породистые оказались.

Может, так оно и было. Но мы у Бобалихи никогда не бывали и видеть этого не могли.

И еще была у Бобалихи корова. Когда и откуда она появилась, мы тоже не знали. Корова махонькая, чуть побольше блиновской козы, длинношерстная, без рогов и вовсе на других коров не похожая. А доилась хорошо.

Летом Бобалиха редко пускала свою корову в стадо, чаще пасла ее сама. Она надевала себе за плечи мешок с лямками, в одну руку брала корзину, другой за веревку вела корову и отправлялась в лес. Возвращались они в сумерках. У коровы, как у верблюда, но бокам свисали почти до земли мешки с травой. У Бобалихи за спиной — тоже набитый травой мешок, а в корзине щавель, ягоды, грибы, цветы — что случилось в ту пору собрать в лесу.

Но как ни уставала Бобалиха, с собаками гулять все равно выходила. Только зимой она гуляла с ними помалу. Чаще видели мы, как она, одетая в старый полушубок и подшитые серые валенки, брела из-под горы, с лесопилки, с двумя мешками, наполненными опилками, или молоко в четвертях несла в диспансер — туберкулезным больным. Причем молоко больным Бобалиха носила просто так, бесплатно. Это утверждали не только тетя Нюра, а говорили и другие люди, даже Анна Ивановна Черноброва. Она-то уж знала точно.

Играя на улице дотемна, иногда, правда, редко мы видели Бобалиху в доброй и чистой одежде. Это означало, что она собралась навестить своих бывших учеников, потому что у татар будто бы учителя почитаются вслед за родителями, или в гости к знакомым, или в школу — посидеть.

Как-то дядя Костя Исупов привез порожние конские сани и отдал нам их навовсе: катайтесь, мол, на всех хватит! Мы гурьбой, по команде: «Раз-два, взяли! Еще взяли!» — затаскивали сани на гору, в конец длинного переулка, по которому летом гоняли стадо, кучей валились на них и мчали вниз, до самой железнодорожной линии, с ветром, смехом и визгом. Однажды в переулке неожиданно появилась Бобалиха. В длинной черной бархатной шубе, в шапке с ушами, завязанными под подбородком, она поднималась в гору, нам навстречу. А сани-то раскатились, и мы не могли затормозить или повернуть.

Подшибли мы Бобалиху.

Она упала на сани поверх нас, так и съехала до конца. Только сани остановились — мы врассыпную, кто куда. Бобалиха долго ворочалась в санях, прежде чем поднялась, а когда поднялась, поглядела по сторонам, отыскивая нас, попробовала сани с собой взять, нам в наказание. Но они же большие! Бобалиха от этого отказалась и снова пошла в гору!

С тех пор мы побаивались Бобалихи и старались не попадаться ей на глаза.

Осенью тридцать третьего года начались нехватки хлеба.

Мы всей оравой с вечера занимали очередь. И Лизка, и Генка, и все ребята в очередь ходили. Стоим, бывало, пересчетку ждем. Пересчитаемся — и по домам бежим, до следующей пересчетки. Одного кого-нибудь оставим дежурить, чтоб очередь не потерять и пересчетку не пропустить. Прибежим домой, скинем валенки да так, в одежонке, и валимся на пол, где уже постлана широкая постель. Заберемся под стеганое одеяло из клинышков, теплое и такое большое, что на всех хватало, а мать говорила, что оно как поле велико. И только угреемся, задремлем, бежит наш дежурный, на пересчету кличет.

Торчала в очереди и Бобалиха.

Бобалиха и после пересчетки домой не уходила, стояла как вкопанная, с людьми разговаривала мало, думала о чем-то своем. Одни жалели Бобалиху: мол, старость — не радость, а если еще и детей нету, и позаботиться некому, и пожалеть. Другие проклинали Бобалихиных собак, будто они были повинны в том, что люди с голоду маются.

А она стояла и стояла, не ругалась, не оправдывалась, не сердилась. Она ждала, когда рассветет, когда откроют магазин, подойдет ее очередь.

Мы робели под ее угрюмым взглядом, но верно оттого, что она была такая одинокая, беззащитная и безропотная, все больше проникались к ней жалостью и думали, как бы ей помочь чем-нибудь.

И опять все придумал Генка. Однажды, когда началась пересчетка, он неожиданно втиснулся в очередь перед старой учительницей, и ему химическим карандашом черкнули на руке номер. Когда счетчики дошли до нас, Генка уже стоял на своем месте и подставил другую руку. Ему размашисто написали номер. После, когда Генка, толкаясь впереди Бобалихи, оказался у прилавка, он не протянул продавцу деньги, а заявил: «Нам на двоих», кивнув на Бобалиху.

Дома мы рассказали, как Генка изловчился дважды купить хлеба — себе и Бобалихе, мать как-то по-особенному, с благодарностью поглядела на нас и сказала:

— Вот и ладно, вот и хорошо… Всякая живая душа есть хочет…

— А чего же в очереди все Бобалиху ругают… из-за собак… — спросила я.

— Знаю, — отозвалась мать, помолчала недолго, подумала. — В голодное время на многих людей злоба наваливается… Собаки ее тут ни причем — не других объедают…

Парни — Коля и Володя — в эту зиму оставили школу, поступили в железнодорожное училище в областном центре и уехали. В училище содержали на готовом питании, выдавали казенную форму.

Мать поначалу очень переживала, украдкой плакала и все говорила:

— Все дома. Все вместе. А парни — как в поле обсев… Каково им там?

Отец, конечно, тоже переживал, но виду не показывал.

— Вместе не пропадут, — старался он успокоить мать. — Даже хорошо, что они вместе. Парни старательные, толковые и своего добьются.

В скором времени парни приехали на побывку, в форменных шинелях и шапках. Они весь день помогали отцу по хозяйству, будто истосковались по домашней работе, рассказывали про свое житье-бытье на новом месте и про ученье.

Мать после этого немного успокоилась.

К середине зимы с хлебом стало совсем плохо. Мы все время хотели есть. Мать варила жидкую похлебку и пекла хлеб из овсяных отрубей наполовину с картошкой. Караваи получались тоненькие и очень тяжелые. Мать разломит каравай, похожий на лепешку, и даст по куску каждому.

Съедали мы эти маленькие кусочки лепешки, выходили из-за стола ни сытые, ни голодные. Недоверчиво, с тревогой посматривали на мать и все недоумевали: отчего она разучилась стряпать пышные, запашистые караваи. И нам все чаще вспоминалось тогда другое время, другая зима.

Вспоминалось, как спим, бывало, на печке. В школу не идти — выходной или каникулы, а проснемся, как на грех, ни свет ни заря. Лежим, угревшись на печи, слушаем, как в трубе ветер завывает, да из-под занавески выглядываем.

На столе чайное полотенце вдвое раскинуто, и мать на него оладьи со сковородки сбрасывает. Рядом блюдце с топленым маслом да чашка эмалированная, большая, полная тертого мороженого молока…

А сейчас плохо. Мать как на стол собирать примется, так все отворачивается да передник к глазам подносит. Отцу кусок побольше оставит. Только что ему такой кусок после тяжелой-то смены? Съест он его, по привычке крошечки на столе пошарит, выйдет из-за стола и цигарку свертывать начнет.

Как-то пришел отец с дежурства и сказал:

— Мать, я билет выписал да отгул взял, дак мы с Клавдией съездим в Шабалино. Сцепщик наш один ездил, говорит, там можно хлеба купить, по килограмму в руки дают… Ден за пять обернемся. В школу сходишь, объяснишь.

Мать устало опустилась на табуретку.

Каждый вечер, когда розовое облачко вечерней зари вытягивалось в узенькую полоску и, порябив, медленно растворялось в реке, а вокруг делалось тихо и прохладно — наступала пора ночного дежурства.

Стояла страшная засуха, заполыхали пожары. С середины лета начались дежурства.

Днем пожары случались не часто, зато редкая ночь проходила спокойно. Много домов, больших и маленьких, уже сгорело в нашем городке. Особенно поредели бараки на Жилкооперации, и жители решили дежурить ночами по очереди с колотушкой, чтобы в случае чего поднимать всех и вызывать пожарную команду.

Раз или два дежурил отец. Следующее дежурство совпало у него с ночной сменой, и тогда ходили с колотушкой мать и Ольга. Но Ольге утром на работу, а матери надо и печь топить, и делать всякие другие дела по хозяйству. Жалко нам было мать и отца. Вызвались мы вместо них с колотушкой дежурить.

Мать обрадовалась.

Отец облегченно вздохнул и стал собираться на смену.

Узнали другие ребята и тоже стали дежурить по ночам вместо родителей. Потом уговорились дежурить артельно: собирались из четырех домов и дежурили четыре ночи подряд. Мы уже две ночи отдежурили — за Исуповых и за Князевых. Осталось подежурить за нас да за Стрижовых.

Ленька торопил нас с Галкой, и скоро мы вышли из дому, сели на полянке, стали дожидаться остальных, тут же явились Верка Князева и Лизка с Танькой. Не было только Генки. Но вот и он — перемахнул через ручей и в три прыжка оказался перед нами.

Лизка щелкнула колотушкой, и мы отправились. Когда проходили мимо дома Князевых, нас окликнул дядя Володя. Он в мазутной куртке и рабочих ботинках сидел на лавочке у ворот, курил трубку. Пухлые щеки его горели румянцем, черные усы весело топорщились, щелочки глаз блестели. На лавке лежала форменная фуражка с перекрещенными молоточками над лаковым козырьком.

— На дежурство народ отправился? — вынув изо рта трубку, спросил Веркин отец.

— В ночной дозор, дядя Володя! — за всех ответил Ленька. — А вы?

— А я в поездку. Вот мать вынесет мой походный сундук — и отчалю. Верунька, — обратился дядя Володя к дочери. — Мать одна, и ей что-то нездоровится. Долго-то не ходила бы. Тут такая гвардия — и без тебя небось справятся…

— Они же со мной дежурили, пап, — потупилась Верка, с мольбой поглядела на отца и первая двинулась от дома.

Колотушка — это пустая в середине деревянная колодка, к концу которой на недлинном шнурке был привязан деревянный шарик. Если тряхнешь колотушкой вверх-вниз, шарик ударяется о колодку и стучит сухо, с прищелком. Колотушили мы по очереди. Пройдет колотильщик четыре-пять домов — и другому колотушку передает. Каждому приходилось колотушить один раз в один конец, один раз в другой, а за ночь — раз двадцать. Колотушить мы старались нарочно громче — идти веселее, и люди на нашей улице, когда слышали колотушку, могли спокойно отдыхать до утра: ночной дозор на посту.

Сначала мы всегда шли в сторону оврага, за которым, как нам тогда казалось, был край света. Несмотря на то что нас много, до самого оврага мы все-таки не доходили: забираться на край света побаивались. Ближние дома, соседские, мы знали наперечет и до часовни шли смело, шумно, весело.

В часовне этой когда-то служил священник, и люди ходили туда молиться. Но потом ее закрыли, и она быстро пришла в запустение: окна выбиты, стены пестрели разными надписями и рисунками. Ходили слухи, будто в ней теперь скрываются по ночам жулики.

Летняя ночь короткая и не очень темная, однако после часовни мы замедляли шаги, робели все больше, и тот, кому выпадала очередь колотушить, грохал так, что в ушах отдавало.

Лизка и Генка начинали разговаривать по-взрослому, громко и угрожающе. У них это здорово получалось.

— Попадись мне сейчас эти поджигатели, одним махом прикончу! — подражая мужику, грозно басил Генка. И хоть на кого страху нагнать мог.

— Пересадить их всех давно надо! Шпану несчастную! — выкрикивала Лизка Исупова. — И добьются! — грозила она. — Попадутся! — Лизка при этом подбоченивалась, выставляла вперед остренький подбородок, и вид у нее был такой, будто она грудью перла на невидимого врага.

Когда вдали показались тополя над оврагом, Лизка сделала еще шаг-другой, ударила колотушкой и прокричала в пространство:

— Эй, вы! Не больно там!..

Обратно идти веселей.

У Чернобровых светилось единственное окно, выходившее в огород.

— Иосиф Григорьевич, наверное, лежит, книжечки да журнальчики почитывает. Днем-то некогда, — уважительно рассудила Лизка.

— Наверно, — отозвался Ленька. — А мы зато как пограничники в ночном дозоре… — В это время у Чернобровых во дворе загремела цепью собака и бухающе рявкнула несколько раз. — Да ладно, не шуми, — поморщился Ленька, обернувшись, махнул рукой в сторону ограды. — Не больно испугались. Лучше бы служила на пограничной заставе да шпионов ловила бы, а то как худая дворняжка, — необидно корил Ленька овчарку.

Все оживились.

— Вж-ж-ж-ж! — Генка неожиданно раскинул руки, нагнулся вперед и побежал, изображая самолет. Сделав несколько виражей, Генка вырулил в сторону, по пологой камешниковой насыпи взбежал на линию, там еще плавно покружился и сел на рельсы — приземлился.

Поднялись на линию и мы, тоже расселись на рельсах. Из-за «школьной» горы наполовину выкатилась серебристо-голубая луна. Липы, что спускались по косогору к лесу, сделались вовсе черными и неподвижными. Другой склон горы зарос редким ельником, и высвеченные луной деревья были как бы покрыты изморозью и отдавали холодом.

Вдали стальной, изогнувшейся лентой виднелась река Комасиха. В том месте, где она огибала завод и круто уходила в сторону, засветился огненный поток: это в огромном ковше привезли и вылили мартеновский шлак. Место так и называлось — шлаковый отвал. Вылитый шлак медленно растекался огненно-каленым потоком, густел, делался малиновым, затем сизым, постепенно переставал отсвечивать, чернел и потом долго еще отдавал жаром.

— Вчера парни с Транспортной улицы ходили туда картошку печь. Вот сходить бы! — вздохнул Генка.

— Далеко больно, — отозвался Ленька, — а то сходили бы.

Танька Исупова пододвинулась к Лизке, платье на коленки натянула и тихо сообщила:

— Там недавно мужик один сгорел. Лег спать и сгорел…

— Ага, — подтвердила Лизка. — Папка рассказывал. Может, пьяный был, может, усталый… Прилег отдохнуть — тепло, и не почувствовал, как гореть начал…

— Гореть — это страшно, — отозвался Ленька.

— А ты помнишь, как тогда папка наш чуть не сгорел, когда за карасями ходили? — спросил Генка.

— Было дело, — хохотнул Ленька.

Дядя Егор никогда не был рыбаком, но прослышал как-то про озера, в которых карася развелось видимо-невидимо. Раздобыл где-то небольшой бредень, забрал с собой Генку с Ленькой и отправился.

Путь неблизок. Добрались и, не теряя времени, сразу принялись за дело.

Генка с Ленькой брели подле одного берега по пояс в воде, дядя Егор с другой стороны. Озеро узкое, как арык, и длинное. Карась сначала попадался хорошо, но последние заходы были почти пустые.

«Вычерпали» в одном озере, подались к другому. Это озеро было пошире, у берегов густо заросло осокой, камышом и желтыми лилиями. У дяди Егора деревянная нога глубоко увязала в жиже, путалась в водорослях, и пока он ее вытаскивал, бредень ослабевал, караси поверху уходили из сетки.

Усталые и расстроенные, развели ребята костер. Дядя Егор сипел трубкой, отвязал деревянную ногу и пристроил сушить поближе к костру, отжал и подсушил штаны, портянку, оделся, затем натянул телогрейку и улегся к костру спиной.

Парнишки вырыли под кустом ямку, сложили в нее карасей, прикрыли осокой, затем подживили огонь и тоже улеглись.

Проснулись от какой-то возни и выкриков дяди Егора… Телогрейка на нем дымилась. Он катался по траве, ругался, искал деревянную ногу и все хватался за грудь, пытаясь расстегнуть пуговицы.

Генка догадался первый, что произошло, бросился к отцу и покатил его, как чурбак, к воде.

Тяжело плюхнулся дядя Егор в озеро, взвыл протяжно, и, выкарабкавшись из воды, пополз к огню. А к телогрейке налипли раздавленные водоросли, струйками скатывалась вода. Был он похож в этот момент на водяного. Ребята смотрели на него и тряслись от смеха.

…Лиловый поток на шлаковом отвале потускнел и скоро сделался вовсе невидимым.

— Какая луна-то большущая высунулась! — удивилась Галка, посмотрев на «школьную» гору.

Генка поднялся, взял у Лизки с коленей колотушку, несколько раз ударил ею по рельсу, затем спустился по тропинке к аптеке и пошел впереди.

Аптека нам хорошо знакома. Мы часто, даже слишком часто, ходили сюда. Отворим, бывало, дверь и по одному, на цыпочках, войдем в светлое и чистое помещение, пропитанное запахами лекарств.

Серафим за прилавком тихий, добрый, уважительный. Кто бы ни вошел в аптеку, хоть взрослый человек, хоть ребятишки, он, поправив очки в тонкой оправе, расставит худые руки на краю прилавка, чтобы не закрыть витрину и не выдавить стекло, чуть наклонится вперед и скажет:

— Я вас слушаю.

Мы потопчемся, помолчим, и кто-нибудь робко спросит то, что спрашиваем всякий раз:

— У вас есть пустые коробки?

— Вам коробки нужны? Минуточку. Я сейчас посмотрю.

Серафим ненадолго уходит за перегородку и появляется оттуда с разнокалиберными коробками, положит перед нами:

— Вот. Пожалуйста! Можете приходить еще.

Мы забираем коробки, хором благодарим Серафима и пятимся к двери.

Но ходили мы в аптеку не только за коробками. Мы сдавали собранные и отмытые пузырьки и флакончики. Ставили их на край прилавка и терпеливо ждали, когда Серафим освободится, к нам подойдет и скажет: «Я вас слушаю». Затем внимательно осмотрит каждый пузырек, сосчитает и выдаст нам денежную сумму, как он называл деньги, и не обманет — не такой он человек!

Мы уже прошли аптекарский дом, Танька оглянулась и вдруг сказала:

— У Серафима вон печка топится… — и ни с того ни с сего сунула мне в руки колотушку.

— Че мелешь? Кто по ночам печи топит? — удивился Генка. Помолчал, поцарапал бородавку над глазом и уже раздумчиво добавил: — Хотя могут и топить. Днем-то опасно в такую жару…

Я, постукивая колотушкой, еще раз, уже внимательней посмотрела на двухэтажный дом и увидела: дым-то не из трубы идет, а из-под крыши, сквозь доски карниза.

— Ребята, Серафим горит! — закричала.

Все растерялись, слова выговорить никто не может. Раньше других опомнилась Лизка:

— Будить всех надо! Поднимать! Чего стоите? — Лизка подтолкнула Таньку: — Папку буди! — а сама помчалась к исходившему дымом аптекарскому дому. Она вмиг оказалась у калитки, подергала, подергала ее, перемахнула через загородку, зацепилась платьем, рванулась — и вверх по лестнице.

Лизка била в дверь кулаками, пинала ее и истошно кричала:

— Серафи-и-им! Дом ваш гори-ит! Серафи-и-и-им! Пожар ведь! Серафи-и-и-иим!

Мы ринулись по сторонам, барабаним в двери, в окна, блажим не своими голосами.

— Ечмена-то кладь! Да что же это такое? Что за напасти? — выбежал из ограды дядя Егор, взлохмаченный, без фуражки, в нижней рубахе, не заправленной в брюки. Припадая на деревянную ногу, быстро запрыгал к станции — требовать паровоз с водой.

Костя-околыш в тапочках на босую ногу, широко раскинув руки, мчался под гору, на конный двор — распорядиться, чтобы коней запрягали и воду бы в бочках везли.

Пока мы обежали всех соседей, дом уже взялся огнем. Пламя охватило углы и ломкими, желто-фиолетовыми языками лизало бревна. Народу уже собралось много. Шум стоял невообразимый, и светло на улице сделалось, как днем. Нет, не как днем, а будто тысячи ламп зажглись и осветили округу.

— У-у-ух, как пластает! — выдохнул Ленька и побежал уже было к горящему дому, но мать остановила, подала ему в руки беремя половиков, которые от праздника до праздника лежали у Ольги под матрасом. Ленька залез на крышу сеновала, и стал застилать ее половиками: на сеновале-то сено еще осталось, если вспыхнет — всей улице несдобровать! Головешки далеко разлетаются, искры и того дальше.

Антон с Ольгой впробеги таскали из ключа воду, подавали ведра Леньке, и он поливал разостланные половики.

Дом аптекарский горит так, что близко уж подбежать нельзя: искры падают, глаза от дыма щиплет. Крики и рев все сильнее. Собаки Бобалихины завыли.

Тетя Тина Стрижова молча и упорно пробиралась меж людьми к горящему дому с полными бадьями воды на коромысле. Ее толкали. Вода расплескивалась, но она еще упорней пробивалась вперед. Ни слова не говоря, вылила воду в бочку и снова направилась к колодцу.

Появилась тетя Нюра Исупова. Юбка подоткнута за пояс, видны грязные голые коленки — как мыла в поликлинике полы, так и прибежала. Отмахиваясь от дыма и раскаленного воздуха, она потопталась около дома, поохала, но тут увидела нас, оглядела каждого по очереди.

— А Лизка где? Лизавета?..

Я не знала, что ответить тете Нюре. Она взяла Таньку за плечи и подтолкнула в спину — прочь от пожара.

В сумятице этой гремел срывающийся на хрип голос Кости-околыша. Он пытался навести порядок, чтобы люди не мешали лошадям с бочками подъезжать к дому.

Из окна первого этажа метнулась фигура в белом, длинная, тощая, переломившаяся под тяжестью.

«Да это же Серафим! — ахнула я. — Добро спасает. И добро-то аптечное!»

Серафим отбежал от дома, поставил на землю коробку, доверху набитую коробочками да пакетиками, перевел дух и снова в дом ринулся. Мы не успели еще опомниться, а Серафим уж другую ношу тащит. Халат весь в саже перепачкан, дымится. Под халатом кальсоны белеют, и тесемки развязались, болтаются… Поставил он вторую коробку рядом с первой, похватал ртом воздух, и я расслышала:

— Лекарства гибнут, ценности… инструменты…

Из-за дома появилась Бобалиха. Как уж она там оказалась? Выход-то с этой стороны! В волосах у Бобалихи бумажки, трубочками скрученные, запутались. Она сухими пальцами сжимала седые виски, что-то бормотала и все оглядывалась на дом. Повернула было обратно, но ее обдало каленым едким дымом, и она отпрянула, прикрыв глаза рукой.

Собаки семенят следом за хозяйкой. Люди клянут собак на чем свет стоит — под ногами путаются, — а заодно и Бобалиху. Собаки скулят. Бобалиха мечется к дому и обратно.

Из окон второго этажа летели узлы, посуда, стулья, одежда. Люди что-то подбирали, оттаскивали в сторону, что-то топтали. Мне показалось, в одном из окон на втором этаже мелькнула Лизка, швырнула вниз, в толпу, узел и скрылась. Я начала пристальней, как только могла, всматриваться в окна, но тут снова появился Серафим. Он катил за горлышки две бутыли, вставленные в высокие плетеные корзины. Одного стекла в его очках уже не было, другое располовинила трещина. Лицо багровое, волосы опалены, один рукав обгорел и обнажил вздувшуюся пунцово-красную руку.

Какие-то мужики подхватили вытащенные Серафимом коробки, понесли к линии. За ними другие, третьи. Вдруг двое незнакомых оттащили недалеко коробки, поставили на землю и принялись в них рыться.

— Ой! Они воруют! Серафим спасает, а они…

Ленька в этот момент рядом оказался. Услышал, что я кричу, подскочил к мужикам, растолкал их — откуда и сила взялась! — крикнул Галку и Таньку, приставил к коробкам, как часовых, и велел глаз не спускать.

Я снова и снова всматривалась в окна горящего дома, все надеялась увидеть Лизку.

Вдруг стропила рухнули, провалились, и пламя сразу охватило весь дом. Поднялся невообразимый треск, ухали бревна, то там, то тут раздавались испуганные крики, когда головешки попадали в кого-нибудь.

Все подъезжали и подъезжали лошади с пожарными бочками. Но что эти бочки для такого-то пожара? Такой домина пластает, а тут бочки… Люди шумели на пожарников: «Машину пригнать не могли?..» Пожарникам оправдываться некогда и объяснять, что к чему, тоже некогда.

Со стороны станции послышался шум поезда.

— Паровоз! Паровоз! Паровоз! — неслось отовсюду.

От пожара, от переживаний мы были как шальные и, услышав паровоз, закричали обрадованно:

— Дядя Егор приехал! Паровоз привел! Сейчас пожар потушат!..

Паровоз пустил пар, еще попыхтел и остановился. С тендера и откуда-то с боков шариками прыгали пожарники, в медных касках и, быстро-быстро раскатывая брезентовую кишку, тянули ее к аптекарскому дому.

Дядя Егор спрыгнул с подножки, не удержался на здоровой ноге и кубарем скатился под откос. Но тут же проворно вскочил, утер рукавом потное лицо и, придерживая у бедра деревянную ногу, поспешил за пожарниками.

Сильнейшая струя вырвалась из брандспойта и стала сбивать языки пламени. Они сопротивлялись, угасали неохотно. Обуглившиеся бревна потрескивали и шипели, некоторые, собравшись с силами, снова чадили и разгорались. И все-таки сила огня убывала на глазах. Языков делалось все меньше и меньше, и теперь пронзительный, свистящий рокот бьющей воды давил и глушил все остальные звуки.

Страшный шум неожиданно разорвал отчаянный вопль Манефы Павловны.

«С Серафимом что-то случилось! Серафим!..» — похолодело у меня внутри, и я ринулась на крик.

На дверной створке лежал Серафим. Глаза затянуло опаленными веками, волосы где обвисали мокрыми прядками, а где топорщились коротеньким рыжим мохом. Очки с пустыми колечками оправы покачивались, зацепившись за отворот халата. Кожа на неподвижно лежавших руках покрылась струпьями, багровыми пятнами, пузырями.

Манефа Павловна припала подле мужа на колени, тихо плакала и, то и дело протирая свои очки, осторожно снимала с него истлевшие лоскутья одежды, высвобождая обожженные места. А я вдруг увидела на тонкой шее Серафима остро выпирающий кадык, увидела, как трудно и редко перекатывается он от подбородка к ямочке на груди и от ямочки на груди к подбородку.

— Живой! Миленький Серафим! — облегченно всхлипнула я.

И Серафим, наверное, услышал меня и хотел уж что-то сказать, но губы его скривились от боли, и синяя, почти черная кожа на левой щеке страшно зашевелилась.

— Что же это вы, Серафим Денисович? В самое пекло… — раздался спокойный голос.

— Э-э… Я вас…

— О себе вот не подумали…

Жена Серафима заткнула рот платком и еще ниже уронила голову. Очки свалились.

— Осторожность никогда… — Иосиф Григорьевич наклонился над Серафимом, нащупал пульс, помолчал, потом посмотрел на Манефу Павловну, подал ей очки и показал в сторону тарантаса: — Давайте его тихонько в больницу…

Ефим Блинов, Костя-околыш и еще мужики подхватили дверную створку и, придерживая Серафима с боков, понесли к подводе. Как они там его устроили, как усадили — нам увидеть не удалось, потому что лошадь сразу же окружили люди и подступиться было невозможно.

Серафима увезли.

Пожар затихал. Пламя сбилось в кучу, дыбилось на середине, а раскиданные головешки и раскатанные бревна еще шаяли. Мы побежали к линии. Неподалеку от Галки с Танькой сидела на желтом чемодане Бобалиха. Вокруг нее, даже на коленях, ютились собаки, повизгивали от страха, скулили и все жались к хозяйке.

Возле линии кучами свалены вещи. На узлах сидели притихшие люди. Появились Генка с Ленькой, перемазанные, запыхавшиеся. Они сначала вытаскивали имущество из дома Стрижовых, а потом помогали другим. Парнишки постояли немного и направились к пожарищу помогать мужикам раскатывать бревна.

Тетя Тина как заведенная носила и носила воду в бадьях. Теперь ее уже никто не толкал, и она выливала воду прямо на тлеющие бревна.

Князиха стояла перед ворохом своих вещей и за что-то сердито отчитывала Верку.

Танька побежала домой, но скоро вернулась.

— Лизка дома. Где-то руки сожгла! Мама намазала их пенками с молока и велела лежать.

— А Серафим?

— Бедный Сима! — Манефа Павловна всхлипнула и уткнулась лицом в ладони.

Люди уносили пожитки по домам.

Паровоз ушел, и по линии снова начали ходить поезда, даже чаще, чем обычно: скопились за это время. Лошади с бочками тоже уехали. Несколько пожарников еще продолжали раскатывать дымящиеся бревна: не затаился ли где огонь и не раздуло бы его ветром. К ним подошел Костя-околыш, поговорил немного и отправился домой. Ему скоро на работу.

Сделалось неприютно и холодно. Приближался мутный рассвет. За «школьной» горой небо пожелтело — всходило солнце.

Неуклюжей жирафой на пожарище торчала закопченная и обшарпанная печь с длинной трубой. Неподалеку от нее — скрюченный, одним концом вонзившийся в землю, валялся остов, похожий на скелет невиданного чудовища с почерневшим железным позвоночником. По обе стороны его беспомощно свисали проволочные ребра, тонкие, как волосья, и потолще. Мы оторопело рассматривали этот странный, искореженный огнем предмет, старались представить — что же это такое было? И только потом узнали, что раньше это было пианино.

Обычно в такой предутренний час мы обходили с колотушкой улицу из конца в конец в последний раз и расходились по домам. А тут не знали, что делать, стояли кучкой в стороне.

Дядя Егор устало обошел вокруг пепелища, увидел нас:

— Дежурство кончилось. Отдыхайте. А это, — показал он трубкой, зажатой в руке, себе за плечо, на пепелище, — вина не ваша. Эх-хо-хо, ечмена-то кла-адь, — вздохнул он, передернул плечами, постоял возле вытащенного скарба, отыскал глазами ножную машинку, забрал ее в беремя и, сильно припадая на деревянную ногу, унес в дом. К остальному он не притрагивался — управятся без него.

Недели две спустя после пожара сидели мы возле ручья, разговаривали. Верка сбегала домой, принесла большой мяч, наполовину раскрашенный красным и синим, и отдала Генке. Генка с этим мячом теперь уже выделывал чудеса, как настоящий циркач. Он кидал мяч в стену или в забор, отбивал его головой, грудью, животом, коленом одним, другим, опять грудью, затем левым локтем, правым… Ни у кого так не получалось. Генка снисходительно обучал нас по очереди этому мастерству, необидно обзывал то коровой, то черепахой. Как тренера, его хватало ненадолго, он забирал мяч и снова показывал класс.

Только Генка начал с мячом выделывать разные фортели, как прибежала наша Галка, запыхалась вся, в подоле гороху принесла, высыпала на траву и заторопилась:

— Сейчас Серафимова жена у нас была. Мама ее молоком кормила с хлебом. Она отказывалась, не хочу, говорит, не могу… Но мама все же заставила. А к хлебу Манефа так и не притронулась.

Говорит, накануне мы делали в аптеке большую уборку: окна мыли, витрины, все протирали, переставляли; разные старые корзины, упаковочные коробки, бумаги, мусор вечером стали сжигать в печке — попрохладней уже сделалось. Я очень устала и легла, а Сима еще долго что-то делал…

Проснулась от какого-то треска, будто доски от забора отрывают… Встала, походила, а вниз спустилась — и задохнулась от дыму… пока Симу добудилась, вернулась в аптеку, а там уж заборка загорелась… А еще Манефа сказала, что Серафиму стало лучше, что сонные таблетки ему дают, чтоб спал и поменьше шевелился, тогда скорее все заживет…

Удивительное дело: Серафим сделался нам еще дороже и ближе. И теперь, когда он оказался в беде, мы постоянно помнили о нем и переживали за него.

Как-то ходили мы всей нашей компанией за земляникой на пальник, и Лизка предложила:

— Вот бы Серафиму отнести!..

— А пустят? — усомнилась я.

— Должны! — заверил Генка.

В городе было две больницы: железнодорожная и заводская. В какой из них лежит Серафим — мы не знали. Решили сходить сначала в железнодорожную.

Мы подошли к крыльцу. На двери непонятная табличка: «Терапевтическое отделение». Лизка, не долго думая, толкнула дверь и направилась по коридору. Мы остановились у порога, смотрим, как она идет, взглядывает на двери, остановилась перед одной, подумала и вошла.

Не прошло и минуты, как сестра или врач вывела Лизку из кабинета, что-то сердито ей наговаривая, подвела к нам и велела всем уйти.

Скоро появился Генка и объяснил, что передачи принимают не здесь, а в окошечке, с другой стороны.

Нам решительно не везло: не то обед начался, не то мертвый час. Лизка негромко, но настойчиво стучала в окошечко до тех пор, пока оно не открылось и не показалась женщина в белом платочке. Еще дольше Лизка упрашивала ее передать Серафиму ягоды. Наконец женщина приняла из рук Лизки стакан с земляникой, понюхала, улыбнулась и захлопнула окошечко.

Ответа мы ждали еще дольше.

Ленька с Генкой карабкались по выступу фундамента, заглядывали в окна. Все напрасно. Таньке с Галкой надоело сидеть, и они стали играть в классы. Мы с Лизкой сидели на скамейке подле крыльца и все прислушивались: когда откроется дверь, выйдет сестра, расскажет, как он там, Серафим?

Сестра не вышла, а увидев нас в окно, удивилась, что мы все еще тут торчим, открыла одну створку и крикнула:

— Все в порядке. Больному лучше. Скоро его домой!

Второй раз мы навестили Серафима в конце лета уже в новой аптеке.

Разыскали аптеку, и в первый момент она показалась нам на аптеку вовсе и не похожей.

Народу мало, старик да старуха. За прилавком пожилая женщина стоит, в очках, с виду сердитая, не то что Серафим! Женщина оглядела нас поверх очков по очереди каждого, помолчала и только после этого спросила:

— Вам чего, ребята?

Мы растерялись. Но тут вперед шагнул Генка, посмотрел себе под ноги, потом поднял глаза и сказал хрипло:

— Нам Серафима надо… Серафима Денисовича.

Женщина опять поглядела на нас поверх очков и, ничего не сказав, ушла за перегородку.

Лизка пожала плечами и уже вытянула шею, чтобы заглянуть за перегородку, но послышались шаги, она отпрянула.

Первой показалась женщина. За нею Серафим.

Но что это был за Серафим?!

Танька взглянула на него и закрылась ладошками. Галка попятилась к двери.

За прилавком появился человек со страшным, сморщенным лицом. Левый глаз его под очками наполовину был прикрыт розовым рубцом. Губы оттянуты в левый бок, и вся левая половина лица мелко исполосована, рубец на рубце. А между рубцами кожа розовая и гладкая-гладкая. Волосы коротко острижены.

— Я вас слушаю, — сказал Серафим обычным своим голосом.

От знакомого его голоса нам сразу сделалось легче. Мы подошли ближе.

— Ребята!.. Вы?.. — дрогнул голосом Серафим, а сам смотрел то на нас, то на ягоды, опять на нас. — Пришли! — сказалось у него это так, будто он вот-вот заплачет от радости. — Это, знаете, мои ребята… мои друзья… соседи, — сбивчиво объяснял он женщине за прилавком. — Я уж думал… — Обожженной рукой он крепко вцепился в прилавок, будто не надеялся устоять, удержаться. Другою рукою шарил на груди, у горла, возле верхних пуговок рубашки. — А вы все… — он часто поморгал здоровым глазом, — вроде подросли! Давно не виделись… — Серафим улыбался и все время будто что-то с трудом проглатывал. — И тогда, в больнице… Вы знаете, с каким удовольствием я съел те ягоды! — развеселился Серафим. — Сразу поправился! Да-да! Именно с них мне стало лучше! Ах, Манефа-то Павловна не знает! — Серафим говорил то с нами, то с женщиной за прилавком и все перебирал пуговицы на рубашке.

Мы тоже развеселились, стали наперебой рассказывать, как это время жили, как нас в больницу тогда не пустили. Генка собрался еще что-то рассказать, но в аптеку вошли две женщины, и мы заторопились:

— Ну, мы пойдем, — сказала Лизка, подталкивая меня к двери.

На прощанье мы спросили у Серафима, можно ли нам теперь приходить сюда, как в ту аптеку.

— Конечно! Разумеется! Я очень рад! Я вас…

Женщина за прилавком все так же стояла, прислонившись к стенке, и поверх очков растроганно смотрела то на Серафима, то на нас.

Серафим теперь работает за перегородкой, что-то взвешивает на крошечных весах, разливает по пузырькам лекарства, свертывает порошочки. Когда выходили из аптеки, мне почему-то уж не очень хотелось быть учительницей или портнихой.

«Когда вырасту — буду аптекарем», — решила я.

Как-то пришел к нам Евдоким Кузьмич, отцовский друг, тоже сцепщик, поздоровался и еще от порога сказал, обращаясь к отцу:

— Все! Откуковали наши кукушки, Елизарович! Весной, если не раньше, начнут и нашу Луньевскую ветку электрифицировать! — Кузьмич произнес это мудрое слово громко, четко, с достоинством. — И гляди, так осенью помчат по ней электровозы, составы длинные, без мала с версту, потому как машины это сильные и на ходу быстрые!

Отец сидел у окна, на своем обычном месте, и пришивал стельку к валенку.

— Доброго здоровья, Кузьмич! — повернулся он к гостю, отложил валенок на щербатую от гвоздей и ножевых отметин табуретку, стряхнул с коленей пепел. — Присаживайся. — Отец утер губы ладонью, на тыльной стороне которой отпечатались темные косые полоски от дратв, и принялся свертывать цигарку. Не торопясь закурил, передал кисет с самосадом Кузьмичу, а сам задумчиво и даже вроде с печалью стал глядеть в окно, на линию, поблескивающую, как полозьями, стальными рельсами.

Кузьмич почмокал чуть заметными в рыженькой щетине губами, снял полушубок, пристроил его на гвоздь, одернул рубаху и все так же возбужденно продолжал:

— Дело это большое, Елизарович! Шутка ли — без угля пойдет машина!.. — Редкие, слежавшиеся под шапкой рыжеватые волосы Кузьмича спадали на изрезанный морщинами лоб. Он то и дело отводил волосы пальцами, сложенными щепоткой, и приглаживал их, как приклеивал, повыше виска. На лбу Кузьмича и на всем его маленьком лице проступали бледные, крупные, как родимые пятна, веснушки, а голубенькие глаза живо блестели. — А после и автосцепку изладят!

Кузьмич говорил все громче, заразительней, будто чувствовал, что отец сомневается, и хотел во что бы то ни стало убедить его, заставить поверить.

— И полегчает наша работа, и заживем мы, Елизарович!.. Я видел. Наш «ФД» против тех электровозов — кляча, прямо скажу. Машинист в чистой одеже посиживает да на кнопочки нажимает. Я вот только думаю: там уж, наверное, ездят не простые машинисты, как на паровозе, а инженеры либо техники? Такой машиной управлять не всякий сможет…

Отец, попыхивая большущей цигаркой, слушал Кузьмича. Он тоже очень хотел, чтобы поскорее пошли электровозы, чтобы автосцепка пришла на смену ручной, и тогда им с Кузьмичом не так тяжело будет дежурить смену, составлять и сцеплять составы, кидать форкопы.

Мы, тесно усевшись на кровати, ждали, что и отец сейчас начнет рассказывать что-нибудь про этот электровоз, который осенью, а может, и раньше, помчится мимо нашего дома, а за ним покатятся ста или больше вагонов. Но отец по-прежнему молча слушал своего напарника, тихо улыбался и старался погасить в себе сомнения, запавшие вместе с радостной вестью.

Как только дни стали длиннее, солнышко начало греть сильнее, светить ярче, появились путевые рабочие в оранжевых спецовках, и работа на линии закипела. Одни подтаскивали сваленные обочь линии новые шпалы, крепили костылями стальные рельсы, другие длинной, блестящей линейкой с какими-то рамками и делениями на концах тщательно измеряли каждый метр железнодорожного полотна, а третьи копали ямы, ставили высокие просмоленные столбы и тянули по ним толстые, тяжелые провода.

Мы, прибежав из школы, быстро-быстро делали уроки, управлялись по дому и бежали на улицу, усаживались на новые шпалы или на прогретые солнцем и пересыпанные галькой зеленые бровки, наблюдали за рабочими и даже помогали им: подносили костыли, подавали прокладки — деревянные, квадратные планки: величиной с тетрадный лист, то ведро воды приносили для питья. И очень переживали, когда рабочие прерывались на обед или просто передохнуть и засиживались слишком долго.

Нам не терпелось скорее увидеть электровоз.

Был сухой, почти летний день. Отец спал на печке после дежурства и чуть слышно постанывал во сне. Мы расселись за столом, мать налила уже супу и направилась к печке, будить отца. Но тут дверь отворилась, и в избе появился нарядный и шумный Евдоким Кузьмич.

— Здорово живем, Архиповна! А Елизарович где? Спит? — проследил он за ее взглядом. — Буди давай! На митинг надо! Откуковали наши кукушки! Все! — Кузьмич, хлопнув фуражкой, повесил ее на гвоздь с катушкой, торжествующе потряс рыженькой головой и подмигнул нам всем разом: — Электровоз сегодня пускать станем.

Мы от неожиданности открыли рты, потом повскакивали, зашумели, ринулись было на улицу, но мать молча, только взглядом показала на место за столом — еда поставлена, — а сама подошла к печке, тронула отца за ногу:

— Отец, проснись! Обедать пора, да и Кузьмич вон тебя спрашивает…

Отец еще с минуту полежал, потом поднялся, свесив ноги, сел на край печки и нашел взглядом Кузьмича:

— Доброго здоровья, Кузьмич. — Отец неторопливо слез с печки, достал валенки, обулся, потом умылся, причесал волосы гребешком и сел за стол. — Подвигайся, Кузьмич, чем богаты…

Мать и Кузьмичу налила супу. Он потер крупные для его приземистой фигуры руки с коротенькими сносившимися ногтями на крепких пальцах, подсел к столу и начал проворно хлебать из чашки.

Пока мы ели, мать переоделась в чулане и появилась в коричневом шерстяном платье, в черном кашемировом полушалке, смущенная и непривычная. Отец с Кузьмичом поднялись из-за стола и тоже начали собираться. Пока отец переодевался, мать вполголоса, обстоятельно наказывала, что и как без нее сделать надо: корову встретить, подоить, и самовар когда поставить, и за малыми доглядывать.

Мы опять сидели на бровке возле линии и прислушивались, не идет ли электровоз. По обе стороны линии толпился народ. Люди все подходили и подходили, и стало уж так многолюдно, будто весь город сюда собрался. Женщины крепко держали своих ребятишек, чтобы те ненароком не угодили под электровоз, хотя до этого дня все мы целыми днями играли возле линии, а то и на самой линии.

И вот послышался гул, незнакомый, долгожданный, все нарастающий.

Появился электровоз!

Появился он неожиданно, как из-под земли вырос — тяжелый, отблескивающий синей краской, без трубы, без дыма, с замысловатой рогаткой на крыше. Спереди на нем большая красная звезда. Над нею огромная фара. Электровоз разукрашен флажками и плакатами. Держась за поручни, по бокам, на узких площадках, стояли люди в железнодорожной форме, что-то выкрикивали и размахивали фуражками.

Мы и дух еще не успели перевести, а огромная красивая машина, прогибая рельсы и вдавливая шпалы, уже пронеслась мимо.

Ждали электровоз долго, а прошел он быстро, как пролетел, огласив округу густой, басовитой, вовсе не похожей на паровозный гудок сиреной.

Люди какое-то время стояли ошеломленные и растерянные, глядели вслед умчавшемуся чуду, потом, будто опомнившись, громко, разом заговорили, заахали и медленно, словно сожалея о чем, стали расходиться.

А мы остались. И еще много ребят осталось возле линии — ждали, когда электровоз пройдет обратно. Некоторые выбегали на линию и на спор: дернет или нет током, прикладывались ухом к холодным рельсам.

«Появился и исчез! Как в сказке!» — почему-то подумалось мне тогда, и тут же припомнилась сказка, страшная и интересная:

«Вот мчится лошадиная голова! Лес качается, сучья трещат! Остановилась она и говорит: «Девочка, девочка, полезай ко мне в правое ухо, а в левое вылезь!» И вылезла девочка принцессою…»

Слова из сказки я, видно, проговорила вслух, потому что ребята враз перестали возиться и громко захохотали.

— Сама-то ты лошадиная голова! — выкрикнул какой-то незнакомый парнишка и тут же запрыгал и закричал: — Лошадиная голова! Лошадиная голова! — Подбежал ко мне и дернул за волосы. — Эй, ты, лошадиная голова!

Я отскочила и закрыла лицо руками, но тут же услышала, как парнишка тот заревел и побежал от линии, придерживая штаны с оторванной лямкой. Я догадалась: Генка с Ленькой дали ему и за лошадиную голову, и за электровоз!

Все в этот день только и говорили о первом электровозе. К нам приходили соседи посидеть, поделиться впечатлениями. Дядя Егор был выпивши. Опершись руками в расставленные колени, он смотрел в пол, крутил головой и что-то наговаривал сам себе, разобрать же можно было только «ечмену кладь». Тетя Нюра рассказывала, будто электровоз тот останавливался на каждом разъезде. Путевые рабочие залезали на площадку и плясали вприсядку, и после этого невиданная машина шла дальше…

На другой день, в воскресенье, праздновали пуск первого электровоза.

Всюду висели объявления о том, что на лугах за рекой состоится загородное массовое гуляние, будет работать буфет, будут танцы под духовой оркестр, игры и аттракционы.

С самого утра нарядные железнодорожники парами, семьями шли и шли к переправе через Комасиху, организованной по случаю массового гуляния. Паром, как огромная подсадная утка, прикрепленная к канату, скользил от берега к берегу.

Мы к началу гулянья не успели, явились на луга, когда веселье там было уже в полном разгаре.

Киоски густо и напористо осаждали мужики. Вспотевшие и довольные, с высоко поднятыми над головами бутылками, один по одному выбирались они из людской гущи на простор, одергивали выбившиеся рубахи и направлялись всяк к своей компании.

На просторной поляне работал затейник, молодой парень с бакенбардами и усиками, в парусиновых брюках и белых туфлях. Он показывал фигуры танца, затем раскидывал руки и кричал: «И-и-и р-р-раз!..»

Особенно шумно и весело было возле аттракционов. Мы протиснулись вперед. Парень с завязанными глазами шел к шнуру, натянутому меж кустами, тыкал рукой с ножницами, резал пустоту и уходил все дальше в сторону. Пожилой мужчина задом наперед шел по бревну. Чуть в стороне девушка бегала от табуретки, черпала ложкой воду из одной тарелки и бежала к другой. Мы постояли, посмотрели, затем выбрались из тесного круга и пошли дальше.

Под развесистым осокорем расположились музыканты и почти без перерыва дули в трубы. Грохал барабан, звякали медные тарелки. Разгоряченные пары лихо отплясывали краковяк, самозабвенно топтались, выделывая фигуры танго, и вихрем, совсем уж бесшабашно кружились в вальсе. На вытоптанной площадке было тесно. Пары налетали друг на дружку, толкались, наступали на ноги, но разбираться и извиняться некогда: пока играет музыка, надо танцевать.

Музыканты играли так призывно и заразительно, что и нам захотелось танцевать. Мы отбежали за кусты, вслушались в музыку, разделились на пары и начали подражать взрослым. Чего только не выделывали мы ногами, как не танцевали, пока не выдохлись.

Представление о времени мы потеряли и чувствовали только, что сильно проголодались.

…Первые дни, заслышав гул приближающегося электровоза, мы высыпали на улицу, мчались со всех ног к линии и наперебой считали вагоны. А состав длинный, и каких только вагонов в нем нет! Тут и американки, и открытые платформы, и ледники, и каупера, и цистерны с бензином и с нефтью — всякие. Насчитывали вагонов по пятьдесят, а то и больше.

Постепенно привыкли и к электровозам, привыкли и к тому, что изба наша уж не так легко и мелко подрагивала, как прежде. Теперь она судорожно дергалась, звякала стеклами, и чудилось нам, будто под полом проваливалась земля.

…Паровозы ходить стали вовсе редко. Вместо них могучие электровозы тянули длинные составы.

Позднее машинисты приспособились водить двойные составы-сплотки: два электровоза, сцепленные вместе, тянули составы в два раза длиннее, чем обычно, и, как нам объяснил отец, в два раза быстрее перевозили груз и высвобождали путь.

— Ну вот и Зуевка! Вот и приехали, — тихо, с раздумьем сказал отец, глядя на медленно плывущие за окном желтые привокзальные постройки.

Мы вышли из вагона и, пройдя через пути, остановились у вокзала. Отец поставил на снег возле низкого палисадника тяжелую плетеную сумку, на нее положил мой узелок и закурил.

— Ты тут постой, подожди меня, — сказал мне отец, — только никуда не уходи, потеряешься, приглядывай за сумкой. А я разузнаю. Может, попутчики окажутся, договорюсь. Далеко нам с тобой ехать, сорок пять, верст, не шутка… Ну дак я пошел. Не озябнешь? — озабоченно спросил он. — Да я недолго. Есть дак есть, а нет…

— Не переживай! Я здесь побуду, — заверила я отца. Я любила, когда он разговаривал со мной, как с большой, советовался или согласия ждал. И сейчас, сколько надо, столько и буду ждать.

Отец вернулся ни с чем — это я сразу поняла по его виду.

— Как и быть — не знаю. Не озябла? — он пощупал мои руки, по плечу похлопал. — Ну и ладно. Пока не больно и студено, что вот к вечеру будет, — наговаривал он, думая о другом. — Давай не терять время, пойдем к рынку — туда все съезжаются: кто продать, кто купить.

Я глядела по сторонам, читала названия улиц, с завистью смотрела на ребятишек, катающихся с катушки. Кругом все незнакомо, машины туда-сюда едут, бибикают, прохожие рисково перед ними дорогу перебегают, торопятся куда-то.

— Здравствуй, Елизарович! Какими судьбами? — услышала я и, подняв голову, увидела улыбающегося солидного мужчину, идущего нам навстречу. И не успела удивиться, что вот в чужом, незнакомом городе Зуевке кто-то знает моего отца, а они уж трясли друг другу руки.

— Да вот, на родине побывать решили. Она, — кивнул он в мою сторону, — еще не бывала, сейчас на каникулах, вот и собрались… билет бесплатный… Рассчитываю на рынке насчет лошади попромышлять. Как-то надо до деревни добираться.

— Там договоришься. Приезжают мужики с сеном, с мясом. Девчонку-то отведи к нам. Не забыл дорогу-то? Посидит в тепле, а сам на рынок. Он рядом. Ну, счастливо! Поклон всем передавай. А я спешу, извини!

— Ступай, ступай, Александр Павлович! Спасибо на добром слове!

Отец привел меня в богатую и теплую квартиру. Дома были только дочери — школьницы. Отец поздоровался, спросил, где хозяйка, сказал, что встретил отца их, он и послал сюда, чтоб девчонка не мерзла на улице, а побыла бы здесь, пока сам расстарается насчет лошади. Те, будто нехотя, поздоровались, пожали плечами и ушли в другую комнату.

— Ты посиди тут, — показал отец на табуретку, — разденься, если хочешь, — не вспотеешь, да и легче раздетой-то сидеть. А катанки не сымай, от порога все ж таки поддувает. Я постараюсь поскорее чего найти, и поедем с тобой, покатим! На лошадях ехать хорошо. Даст бог, к вечеру доберемся. Есть захочешь, хлебушка отломи.

Сестры собирались куда-то, вертелись перед зеркалом, все поглядывали в мою сторону и смеялись, неизвестно чему. Не понравились они мне, но я виду не показывала, помалкивала, будто меня не касаются их усмешки. Я ждала отца.

Потом сестры пили чай из красивых чашек и вертели ими так и этак, опять смеялись, поглядывая на меня. А я, когда они смеялись, отворачивалась. Подумаешь! Я у Чернобровых еще не такие чашки видела, а покрасивше: фарфоровые, тонюсенькие, золотом разрисованные!

Не знаю, чего они от меня хотели? Или чтоб я заревела, или чаю попросила, а может, чтоб вовсе ушла? Не дождутся! Не на такую напали!

Одна из сестер принесла куклу, большую, почти с ребенка, красивую, и стала водить ее по столу, раскачивая, так чтоб с ноги на ногу кукла переступала. Я рот ладошкой прикрыла, чтоб не ойкнуть от удивления. Гляжу на куклу, не мигаю. И тут услышала: «Конечно, она такой не видела! Где там? В деревне, мама рассказывала, кукол из тряпок шьют, а лицо карандашом рисуют…» — и опять засмеялись.

Я проглотила подкативший к горлу ком, заморгала часто, чтоб слезы не покатились, и уж готова была развязать свой узел и показать им куклу, которую мне на день рождения подарили! «А то — из тряпок!.. Не видала никогда! Сами-то вы из тряпок!» — хотелось мне им сказать, да не стала я с ними связываться.

В сенях послышались голоса. Первой вошла хозяйка, полная и приветливая женщина, на маму чем-то похожая, только хорошо, по-богатому одетая. Увидела меня, поцеловала в щеку:

— Ты, милая, так и сидишь у порога, как сиротка? Вот так погостила! Вот так да! А вы, кобылы, наверное, девчонку и чаем-то не напоили? Бессовестные! Вас бы так! В кого только такие и удались?

За нею вошел отец и еще двое мужчин, в тулупах, возбужденные, раскрасневшиеся, принесли с собой холод, в избе сделалось тесно и шумно.

Отец обратился ко мне, уж не плачу ли я, и бодро сказал:

— Сейчас поедем! Вот выпьем по стопочке на дорожку — и поедем. Они еще дальше, до Ключей едут, так что нам с тобой самые наилучшие попутчики.

Когда мы вышли на улицу, лошади, запряженные в широкие крепкие сани, мотая головами, с хрустом жевали сено, топтали снег и шумно фыркали. Мужики разместились в одних санях, мы с отцом в других. Отец раскинул мохнатый тулуп, усадил меня, как принцессу, под мышку сунул бутылку с топленым молоком, чтоб не замерзло, велел завязать уши у шапки и поверх накрыл большой клетчатой шалью, подоткнул кругом, на колени поверх тулупа положил мой узелок — все поддувать меньше станет, а сумку поместил в головке саней. Усадил он меня и пошел к мужикам. Они неторопливо закурили, весело переговариваясь, чему-то посмеялись и развернули первые сани.

Отец проворно сел рядом со мной, расправил и натянул вожжи, присвистнул, чтоб лошадь настигла напарницу, да и шла-бежала бы не отставая.

Отмелькали городские дома, сани тряхнуло на переезде, и дальше поехали вольно, весело. Отдохнувшие лошади бежали резво, мягко цокая подковами о накатанную полозновицу.

Я из своей норки смотрела на вершины бегущих встречь елей с крестиками на тоненьких макушках, на бесцветное зимнее небо, на белый снег, испятнанный заячьими и птичьими следами, на солнце, высветлившееся из холодного тумана. Оно плыло-катилось по просторному небосводу, не отставая от нас. Подо мной, едва слышно, шуршало и потрескивало сено.

«Хорошо-то как! Как хорошо так вот ехать, ехать!.. Можно думать о хорошем или вовсе не думать, а только смотреть да слышать умиротворенный скрип полозьев, цоканье копыт… Счастливая я! Счастливая, ох, счастливая!» — улыбалась я своим мыслям.

— Ты не озябла? — наклонился ко мне отец. — Дремать только не вздумай. Шевелись.

Я только весело кивнула отцу, крепче прижала к себе узел да пошевелила пальцами ног в валенках.

Когда повернулась на бок — отца в санях не было. Он шел рядом, в тулупе до пят, большой, округлый воротник поднят, и из-за него видна была лишь макушка шапки. Я смотрела на отца и удивлялась: какой он, оказывается, большой, какой широкий в плечах! Как Илья Муромец! А он шагал и шагал, снег поскрипывал под его валенками; из-под копыт коня летели в стороны обледенелые снежные комья.

Мужики с передней подводы оглянулись на отца и тоже слезли с саней, грелись на ходу. Просвечивающий светлый березник хороводом кружился по снежному ровному полю. Иногда он сменялся густой, темной стеной ельника, а то сосняком с легкой и хрупкой медной корой.

— Есть-то шибко хочешь? — сев в сани, спросил отец. — Достань бутылку с молоком, хлебушка вот на, — порывшись в сумке, он отломил горбушку от пшеничного каравая. — Поешь. Хлебушко подмерзнуть успел — все ж таки зима, дак откусывай помаленьку и молоком запивай.

Подмороженный хлеб — это очень вкусно, а если еще с молоком!.. Я обгрызала стылые края горбушки, чтобы и середку подморозило, неловко пила из горлышка молоко, шмыгала носом и думала, как еще больше люблю отца, хотя уж сильнее любить невозможно.

Лошади все так же мягко и размеренно цокали копытами по зимней укатанной дороге, отфыркивались, мотали головами и шевелили ушами. Тени от леса делались длинней и гуще. Мы переехали реку, далеко обогнув темное пятно проруби. «В этом месте река виляет, не застывает подолгу, лед и средь зимы ненадежный, случаются промоины — недолго и до беды, уж лучше объехать», — пояснил отец.

Впереди раскинулось село. Лошадей остановили возле большого дома, и один из попутчиков позвякал кольцом, что было укреплено в дверях. Появился старичок, сказал: «Доброго здоровья!» и проворно развел двустворчатые ворота. Мужики ввели коней в сумрачный двор, зацепили вожжи за крюк в стене, дали лошадям сена и, постукивая валенками о деревянный настил, направились вслед за хозяином. Отец извлек меня из тулупа, легонько подтолкнул в избу.

В чистой и просторной избе пахло квашенкой, дымком, который шел из самоварной трубы, чем-то очень знакомым, домашним. Мужики обирали с усов куржак и сосульки, тулупы горой свалили у печки и поверх раскинули мою шаль, а катанки прислонили к шестку. Неторопливо принялись выкладывать из холщовых сумок дорожные припасы: сушки, вареное мясо, яйца, сахар. Хозяин доставил на стол булькающий самовар.

Разговаривали за столом мало, ели проворно и помногу, по пять-шесть стаканов чаю с молоком выпили. Отец раскраснелся, отодвинул стакан, поблагодарил хозяина за угощение, перекрестил лоб, на меня взглянул, мол, ешь как следует, и, отойдя к порогу, свернул цигарку.

Хозяин положил передо мной два белых пряника, в виде рыбок: глаза и плавники красные, а по туловищу поперек иссиня-зеленые полосы. «Окуни!» — решила я. Мне очень хотелось взять пряники с собой, чтоб привезти гостинцы, но я не посмела и до пряников не дотрагивалась. Когда все выходили из избы, я оглянулась с сожалением на стол, но пряников там не было. Надевая пальтишко, я обрадованно удивилась: пряники, как по щучьему веленью, перекочевали ко мне в карман!

Отец снова закутал меня в тулуп, и мы поехали дальше. Я не представляла, сколько верст мы проехали и сколько нам еще ехать. Быстро начало темнеть, наступили холодные сумерки. Ни ветерка, ни постороннего шума, только скрип полозьев, четкий теперь уже цокот копыт, пофыркивание лошадей.

Отец все чаще спрыгивал с саней и, путаясь в полах длинного тулупа, то шагал, то впробеги следовал рядом, зажав в руке вожжи, и время от времени посвистывал, когда конь вовсе уж замедлял шаг. Воротник тулупа и шапка его быстро покрылись куржаком, усы тоже, и круп лошади искрился легкой изморозью.

— Ты бы тоже пробежалась маленько. Вишь к вечеру-то как выяснило! Озябнешь без движенья, — советовал мне отец, садясь на сани.

— Не-е, не замерзну. — Я не признавалась, что ногам холодно, и хотя шевелю я ими беспрестанно, не помогает, не согреваются, и руки давно в кулаки сжала, потому что варежки вдруг сделались тонкими и холодными, да и тулуп, такой большой и мохнатый, не так уж грел, как вначале. Но я боялась вылезти из саней — кругом темный лес, лошади идут быстро, где мне за ними поспеть? «Лучше уж потерплю, не застыну же…» — думала я, дышала себе на грудь, в варежки, возилась в своей шубной норе, на кукорки вставала и подтягивала коленки к теплому животу…

Лошади внезапно остановились. Отец спрыгнул с саней и поспешил к первой подводе. Я выпросталась из тулупа и тоже поковыляла на отсиженных ногах к ним.

Впереди, на дороге, совсем близко и отчетливо различимо стояли два огромных животных. Они стояли друг против друга. У одного на голове большие и широкие, как лопаты, с неровными отростками рога, из отвислых губ валил пар. Лось приподнял голову, настороженно повел ею из стороны в сторону, затем склонился над лосихой, лизнул, а может, понюхал куржак на ее комолом лбу и припал своей утяжеленной рогами головой к ее шее, будто оберегая или успокаивая. Глаза его слюдяно блестели.

Я прижалась к холодному тулупу отца и не могла отвести взгляда от этих глаз, излучающих завораживающий и в то же время жуткий, колдовской блеск. Мужики тоже молча глядели на неожиданно возникших животных. Отец тихонько свистнул. Лоси вскинули головы. Лошади запрядали ушами, беспокойно запереступали. Отец плотнее прижал меня к себе и, выждав время, снова тихонько свистнул.

И тут лось коротко протрубил, как вскрикнул. Первая лошадь громко заржала и, вставая на дыбы, начала пятиться. Сани заскрипели, уперлись в нашу лошадь, и она рванулась в сторону. Пока мужики ловили их за уздцы, усмиряли, пока разворачивали по ходу сани, звери скрылись в темных зарослях.

— А чего это они на дорогу вышли? — шепотом спросила я у отца.

— Да мало ли? Может, кто потревожил? Может, искали друг дружку… Тоскливо в одиночку в зимнем лесу. Мало ли…

— А мы скоро приедем?

— Теперь уж скоро. Не озябла шибко-то?

— А ты?

— Да я ведь большой, привычный. На дежурстве иной раз… руки не владеют фонарь держать… Скоро приедем. — Не выпуская вожжей, отец другой рукой поправил на мне шаль, подоткнул тулуп. — Не уснешь? Не спи, потерпи.

Я стала думать-предполагать, как мы приедем, как нас встретят… А, может, ждали, ждали да и спать легли. И дома тоже, наверное, спят уже. А мы все едем, едем… На лосей вот чуть не наехали… Поежилась, как представила: до чего отцу холодно дежурить, вагоны сцеплять да расцеплять в мороз-то, и от жалости чуть слезы не побежали. Куклу захотелось погладить, погреть возле себя, да уж не стоит в потемках узел развязывать.

Небо неожиданно посветлело, даже не все, а появилось на нем яркое, как солнце, пятно, и из него возник цветной столб, колеблющийся, желтовато-зеленый. Он все рос, ширился, и вот уж не один столб, а целая изгородь, расцвеченная разными оттенками, шаткая, искристая, перегородила полнеба. Многоцветный частокол, прозрачный и невесомый, возникал с одной стороны неба, сначала низенький, из зеленоватых штакетин, затем делался все выше, выше и шире, за желтым возникал зеленый, оранжевый, голубой, опять зеленый… Когда разноцветная изгородь поднялась во весь рост, штакетины вдруг начали крениться одна на другую и беззвучно, как в немом кино, осыпаться за кромку неба. А в той стороне возникала, росла, расцветала новая волнующаяся стена. А еще выше, над частоколом и над нами, блуждали по высветленному ночному небу всполохи, как мгновенно возникающие и уплывающие за горизонт огненные облака… Все небо переливалось, искрилось, играло причудливыми красочными узорами, а на земле и вокруг стояла оторопная тишина!..

Жутко так! С ума можно сойти! Красиво и жутко! Даже лошади шагали медленно и бесшумно, прижав чуткие уши.

Я нащупала рукав отца, подергала.

— Это — сияние, — пояснил он, похлопав меня по руке, будто успокаивая. — В эту пору оно часто случается. Ты не бойся. Летом бывает радуга, бывают позари и грозы. Вот и это навроде тоже как зимняя гроза или радуга… Быть большому морозу, — заключил отец. — Ну да зима без морозу не бывает.

Цветной частокол на небе бледнел, расплывался, у подножия его искрило, как от электрических разрядов, беззвучно, загадочно, зловеще. Скоро от яркого частокола в небе осталось лишь бледное зарево, трепетное, прозрачное, тающее на глазах. Всполохи тоже подрожали-подрожали и скрылись за горизонтом. Темнота скрыла все вокруг.

— Н-но, милые! Уснули! — донеслось с первой подводы.

Отец тоже присвистнул, натянул вожжи.

— Теперь уж близко. Притомилась? Ну, ничего. Зато столько нагляделась, наслушалась! В поезде, конечно, тепло, но мне больше глянется так вот, на лошадях…

Постепенно жизнь налаживалась. Ольга выучилась на кассира и уже принесла домой две настоящие получки. Парни раз в месяц приезжали домой по бесплатному билету — провизионке. Антон заканчивал восьмой класс и собирался поступать в техникум. Опять дожили до весны, до тепла.

Насыпь возле линии обсохла, поляна влажно зеленела. Лишь ручей все еще не мог успокоиться и шумным потоком, метра в два шириной, напористо рвался в огород. Решили запрудить этот ручей. Генка руководит, мы таскаем камни, доски, старье разное, перемазались все, вымокли, но запруду сделали. И только успели подняться на линию — полюбоваться с высоты своей работой, только заспорили — докуда ручей разольется, как прорвало нашу запруду, даже две доски в изгороди проломило водой.

Кое-как заделали пробоину, вымыли в ручье обувь и собрались уходить. Генка посмотрел, подумал и предложил:

— Давайте на спор через ручей прыгать? — И тут же начал пятиться. Отошел немного, разбежался и перемахнул. Лизка посмотрела на Генку, на ручей — и туда же! Лизке перемахнуть через такой ручей ничего не стоит.

За Лизкой Ленька расхрабрился.

Они прыгают. Мы стоим, смотрим и про себя завидуем. Верка Князева, ни слова не говоря, вдруг тоже подбежала к ручью и тоже перепрыгнула, даже ног не замочила!

Ребята разошлись. Туда-сюда прыгают, хохочут, брызгаются, нам «слабо» кричат.

Не вытерпела и я, отошла подальше, разбежалась и с разгону… столкнулась с Ленькой. Ленька плюхнулся в ручей, но как-то извернулся и быстро выскочил из воды. А меня подхватило потоком и перевернуло несколько раз. Я уж и воды нахлебалась, пока Генка с Ленькой меня выволокли.

Явились домой, как два утопленника, мокрые, посиневшие. Остановились у порога — и сразу на полу лужа натекла. Галка рядом с нами, от порога не отходит и не раздевается.

— Как это вас угораздило? — растерянно покачала головой мать. — Нет чтоб за малыми приглядеть, так они сами… Раздевать я вас буду?! — прикрикнула и принялась растапливать «буржуйку».

Скоро в печке затрещало, засветилось пламя. Мама вытащила из ящика сухое бельишко, сунула нам на кровать и ушла на кухню. Галка вокруг нее топчется, в глаза заглядывает и все толкует:

— Они же не нарочно… Упали они, когда…

— Без сопливых обойдутся!.. Поживей-то не можете? — все еще сердилась мать. — Завтра воскресенье, на печке весь день сидеть станете! И отцу расскажу! А захвораете, так поленом лечить стану!..

От «буржуйки» по избе расплывалось тепло, мы отогрелись, одежонку сушить приспособили, поужинали и улеглись. Уснуть сразу не могли, шушукались, хихикали, вспоминали, кто как прыгал… Мать поставила на стол кринку топленого молока, рядом положила каравай хлеба, все закрыла чистым полотенцем, цыкнула на нас, чтоб угомонились, ушла в кухню, разделась и со вздохом улеглась.

Мы еще повозились, пошептались и затихли.

Проснулась я оттого, что показалось мне, будто кто плачет. Открыла глаза и вижу: на столе лампа привернутая горит. Мама сидит возле стола на табуретке, голову руками зажала и не мигая смотрит на этот слабенький огонек. Электричество хоть и было, да горело с перебоями, особенно по ночам.

Вдруг мать быстро поднялась, заходила по избе.

— Господи!.. Спаси и помилуй… Господи!.. — И так вцепилась пальцами в голову, будто собиралась вырвать волосы с корнями.

Потом присела на минутку, уронила голову на руки, и сделалось видно, как тяжело вздрагивают ее плечи под старенькой кофтой. Опять встала и опять заходила по избе, от стола к порогу и обратно. Дошла до двери да как ударится головой о косяк, да как заплачет в голос…

Ребята тоже зашевелились. Лежим, реветь не смеем. Ольга приподняла голову, потом села на кровати, посмотрела на мать, поморщилась, старалась понять спросонок, что происходит, босиком подошла к матери и легонько обняла ее за плечи:

— Ну, не плачь, мама, не плачь, успокойся. Папка, может, еще на смену остался… Ну, мало ли… Вот рассветет маленько — и я сбегаю, узнаю… — А сама тоже плачет, слезы с губ слизывает.

Тут и мы не выдержали, заревели на разные голоса. Нинка с Васюткой проснулись, тоже захныкали.

Мать и раньше, ожидая отца с работы, то и дело подходила к окну и беспокойно вглядывалась в сторону станции. И как облегченно вздыхала и светлела мать, завидев его, здорового и невредимого, как проворно начинала орудовать у печи!

Мать поднялась, прикрыла нас одеялом, сказала: «Спите!», взяла со стола лампу и ушла в кухню.

Я не заметила, как снова уснула. И, кажется, только успела глаза закрыть, как услышала уже громкий, надрывный плач матери, торопливый говор сестры и догадалась: случилась беда. А когда услышала слово «больница» и что сейчас мать с Ольгой и Антоном пойдут туда — внутри все обмерло.

Немного погодя поднялись и мы с Ленькой, проснулась Галка. Оделись тихо, чтобы не разбудить Васютку с Нинкой, вышли из дому. Постояли, прислушались к шуму ручья, поднялись на линию и зашагали по шпалам, в больницу, где когда-то лежал Серафим. Пришли, открыли дверь. На скамейке — Ольга и Антон. Матери не было. Ольга, увидев нас, заревела, стиснув на коленях руки. Антон сидел бледный, молчаливый, сникший и растерянный.

Немного погодя в приемную вошел Евдоким Кузьмич в рабочей одежде. Он остановился у двери, оглядел нас, покривился, судорожно затряс редковолосой головой и, схватив лицо в горсть, быстро вышел.

Сколько мы просидели, не знаю. Появилась сиделка в белом халате и сказала, что мать останется при отце дежурить, а нам надо идти домой.

Было еще раннее утро. Мы кучкой шли по линии.

Дома Ольга молча заглянула в печь, потом взяла подойник, налила в него немного воды, перекинула через плечо старенькое полотенце, повязала платок, как мать, и ушла к корове.

Ленька наносил дров сначала в русскую печку, затем мелких — в «буржуйку», встал перед нею, как отец, бывало, на одно колено и начал растапливать. Проснулись Нинка с Васюткой. Я помогла им одеться, убрала с полу постель. Галка взяла из-под умывальника полуоблезлый березовый веник, прополоскала его в ручье, стряхнула и начала подметать пол.

Все занимались делом молча.

И ели молча.

До этой поры я не знала, что можно сидеть за столом и не хотеть есть. А тут вот не хотела, переваливала во рту откушенный хлеб, давилась и малюсенькими глотками пила молоко. Да и все, не считая малых, ели вяло, неохотно и скоро вылезли из-за стола.

Антон оделся и ушел. Галка стала убирать со стола, мыть посуду. Мы с Ленькой носили воду, чистили картошку, крошили старые кусочки в корыто и рубили вместе с крапивой — курам. Пока были заняты, было легче. Но вот дела кончились. Чем еще заняться — не знали: работу нам всегда находила мать. Ольга хозяйничала на кухне и нас помогать не звала.

Мы оделись и отправились на улицу.

Солнце греет весело, а играть неохота. Послонялись по ограде и уселись на бревна под навесом, возле стайки. Васютка убежал на свое любимое место: уселся на рельсу и стал поколачивать камешком по шпалам. С Васюткой просто беда: только проглядишь — так и утянется на линию, шпалы подбивать. И кто бы ни спросил у него, кем он работать станет, когда вырастет, Васютка бойко отвечал, что будет подбивать шпалы, чтобы «квушенья» не было…

Только мы уселись под навесом, явились Лизка с Танькой. Лизка удивилась, что мы притихшие сидим.

— Попало? — Лизка имела в виду вчерашнее купание в ручье.

— Не-е, — тихо отозвалась я и наклонила голову.

— А чего тогда сидите тут?

— У нас папку буферами раздавило, и он теперь в больнице, может, даже умрет, — сообщила Галка.

Ленька со злостью так толкнул Галку в бок, что она еле удержалась на бревне, поднялся, засунул руки в карманы и пошел из ограды.

— Это правда? — подсела ко мне Лизка.

Я потрясла головой и будто вытряхнула из глаз слезы. Они горохом покатились по щекам, глухо падали на подол и расплывались на нем дождевыми каплями. Лизка ни о чем не спрашивала, не уговаривала, она и так все понимала — и я была ей за это очень благодарна.

— Была бы земляника — набрали бы… — вздохнула Лизка. — Серафиму вон тогда сразу полегчало…

Я спрятала подбородок в воротник пальтишка и молчала.

— Вы уж ходили к нему?

Я кивнула и, уже не в силах сдерживаться дальше, заревела в голос. Не удержалась и Лизка.

Когда мы с Лизкой немного успокоились, отыскали у нас в чулане пустую бутылку, вымыли, налили в нее из кринки молока, выбрались через огород к линии и тайком от девчонок отправились к отцу в больницу.

Как и в тот раз, мы опять долго сидели на скамейке возле больничного крыльца. Лизка не вытерпела, залезла на выступ фундамента и стала пробираться вдоль стены от окна к окну. Заглянет в окно — и дальше. Вот она прильнула к стеклу, замерла на минуту и только собралась мне помаячить, как сорвалась с выступа. Она тут же вскочила, отряхнула платье и, прихрамывая, подошла ко мне:

— Вот в этом… Архиповну видно, а его нет. Может, как следует присмотреться, так и увидела бы. — Она поплевала на ободранное колено, потерла. — Давай я тебя подсажу.

Я вскарабкалась Лизке на спину, но до окна дотянуться не могла. Тогда Лизка отправилась искать лестницу или доску, а я зажала бутылку в руках и остановилась перед окном:

— Папа! Па-ап! Ты только не умирай! Ты только не умирай! Пожалуйста, не умира-а-ай… — Я не услышала, как и когда появилась мать. Она взяла у меня бутылку с молоком и, как маленькую, повела за руку куда-то. Накинула на меня большой заношенный халат, и мы пошли по длинному коридору. Оказались в больничной светлой палате.

Отец лежал в углу, повернув лицо к стене. Мать осторожно поправила на нем одеяло, села на край стула возле кровати и меня усадила рядом. Она не спрашивала: как там дома, зачем я пришла и почему одна, не рассказывала, как тут отец, и не плакала. Только руки у матери тряслись да грудь, видно, распирало горем, и потому она при каждом вздохе чуть слышно стонала.

Я только успела рассмотреть отцовскую худую морщинистую шею и нос с горбинкой. Дальше смотреть уже не могла: меня душили слезы. Я дотронулась до одеяла в том месте, где острым углом выступала согнутая в локте рука отца, и заплакала.

Мать притиснула меня к себе, молча просила успокоиться. В палате появилась сестра, посмотрела в наш угол. Мать опять со стоном вздохнула и легонько подтолкнула меня в спину…

Ни Ольги, ни Антона дома не было. Васютка в отцовской фуражке с молоточками над козырьком расхаживал по избе. Фуражка то и дело съезжала ему на уши и на глаза. Он приподнимал ее, делал сердитую рожицу и пугал Нинку. Та визжала, ужималась и пряталась от братишки. Горе пока их не касалось.

Ленька сидел на отцовской седухе, перебирал обувь, принесенную в починку, валяную обрезь, сматывал дратвы и, насупив брови, собирал в банку рассыпанные шпильки.

Я поглядела на Леньку, и у меня что-то дрогнуло внутри. Мне показалось, что Ленька собирается вместо отца подшивать валенки. Но разве он сумеет? Стельки прошьет, дратвы сделает, а дальше?..

Как же мы жить будем, если отец долго пролежит? А если… Я не смогла думать об этом дальше, выбежала из избы.

Сначала шла к станции и все старалась представить: сколько же мы верст с отцом прошли по этим шпалам, по этой линии?! Бели ему надо было работать в первую смену, мы всегда утрами ходили вместе: я в школу, он на работу. Я впереди, отец за мной. Ребята норовили еще поваляться в теплой постели, а после всю дорогу неслись в школу бегом и еле поспевали к звонку.

Идет отец, покашливает, цигаркой попыхивает и меня подбадривает:

— Ничего, что рано прибежишь… Если дак у Ивановны побудешь, пока школу, отопрут. — Ивановна, школьная сторожиха, тоже приносила отцу обувь в починку. — Конешно, и тебе бы поспать еще маленько можно. Ребята спят, поди. Ну да ничего. Опоздаешь — хуже. Я тоже загодя на работу прихожу. Привык уж…

Задумалась и едва успела свернуть с линии, проходил состав. Машинист показал мне кулак.

Потом я долго бродила по улицам, поднялась в конец переулка, дошла до хлебозавода, сходила к часовне и только после этого направилась в аптеку. Долго сидела на нижней ступеньке крыльца, пока решилась войти.

Женщина за прилавком внимательно меня оглядела и, ничего не спросив, позвала Серафима.

Он скоро появился, сказал: «Я вас слушаю», — но тут же вышел из-за прилавка, взял меня за локоть и усадил на скамью у окна.

— Я вас слушаю… — почему-то шепотом повторил он.

— Серафи-им, у нас папку раздавило-о… вчера… — я закусила воротник пальтишка, чтоб не зареветь, и неотрывно смотрела в пол.

Серафим посидел около меня, погладил по плечу, затем принес в стаканчике лекарства и велел выпить. Я выпила. Серафим сжимал в руке пустой стаканчик, часто моргал здоровым глазом и говорил будто сам себе:

— Что поделаешь? Я аптекарь. Всю жизнь с лекарствами. Для людей. Некоторым помогают… У всех бывают несчастья. Но самое большое несчастье, это когда человек остается один… Вас много. И люди кругом, соседи… Трудно, да вместе.

И когда провожал с крыльца, все говорил:

— Переживется потихоньку. Трудно. Горе такое… Но когда все вместе… И люди в беде не оставят… И время сейчас другое…

До той ночи я не знала и того, что от горя может потеряться сон. Это была самая долгая ночь в моей жизни. Я лежала на печке, на отцовском месте и не могла уснуть. До рези в глазах я всматривалась в икону с ликом Николая Чудотворца, еле различимого в потемках, и про себя упрашивала, умоляла его сотворить чудо — «исцелить отца моего» — так молилась мать.

Приспела пора копать в огороде и садить картошку. Мать поднималась по утрам еще раньше, чем прежде, и отправлялась в огород. Мы, придя из школы, тоже вооружались лопатами. Но копали мелко, плохо разбивали комья, и гряды у нас получались низкие и неровные. Мать оглядывала нашу работу, качала головой, но не ругалась.

Дела подвигались медленно.

В субботу пришли к нам все соседи. С лопатами, в старенькой одежде. Пришли и без лишних разговоров принялись за дело.

Мать тайком смахивала слезы, готовила обед на артель. Ленька с Генкой вытаскивали из ямы картошку на посадку. Мы с Лизкой разрезали вдоль на половинки, а девчонки перебирали лук, разбирали чесноковины на зубки, шелушили горох и бобы. Прошлым летом эту работу мы делали шумно, весело, с озорством.

В воскресенье к вечеру артелью управились с посадкой. Покончив с работой, мы помогали вытаскивать в ограду стол и табуретки и ели там вместе со взрослыми, как заправские работники.

Мать благодарила соседей, а нам снова наказывала, чтобы жили всегда как люди: уважительно да дружно.

Этим летом кончились наши игры.

Лизка бросила школу и подала документы на рабфак.

— Как знаешь, не маленькая уж, — отозвалась тетя Нюра.

Дядя Костя обрадовался и даже возгордился самостоятельностью любимой дочери.

Генка Стрижов тоже настоял на своем и подал заявление в летное училище. Тетя Тина, всегда тихая и покладистая, сначала не поверила в Генкину затею. Она взяла в руки свидетельство об окончании семилетки, долго, подслеповато рассматривала бумагу, по слогам, вполголоса читала Генкины отметки. Дочитала, перевернула лист, осмотрела чистую его сторону и растерянно уставилась на сына:

— Ну и что теперь?

— Поступаю в училище, — без колебаний ответил Генка.

— В училище! А как жить станешь? Где? Че ись-пить будешь?

— Только бы приняли! — бодро заявил Генка. — Не пропаду. Не я один. Раз решил — значит, все!

Он рассказывал, как тетя Тина плакала, ругала его за вольнодумство, а дядю Егора за то, что дал парню волю. Грозилась написать старшему сыну в армию, чтобы он пропесочил в письме брата и отговорил бы от такого дела, пока не поздно.

Совсем по-другому смотрел на Генкино решение дядя Егор. Нам, ребятишкам, и то было видно и понятно, как он удивлялся и радовался Генкиной отчаянности и от переживаний не мог найти себе места, сделался шумливым, беспокойным. Он то и дело взъедался на тетю Тину, доказывал ей свою и Генкину правоту. И то ли от досады, что жена не в состоянии понять все это, от волнения ли — несколько дней кряду ходил выпивший.

Ножная машинка не стрекотала. Фартук комом валялся на длинном столе. И только трубка без передыха сипела в его зубах.

— И чего ты северишься? — приставал он к тете Тине. — Чего аркаешься, если у парня такое рвение к летчицкому делу! Пущай едет! Пущай учится, если ума хватит. Летчик — это человек! Ечмена-то кладь! — возбужденно утверждал дядя Егор. — Что мы — лаптем щи хлебаем? Пущай хоть один летает! Хочу, чтобы Генка летал! — топал он деревяшкой. — Хочу, чтобы сын летчиком был! Че мы, хуже людей, ечмена-то кладь!

В таком неспокойном состоянии дядя Егор пришел к нам, он долго усаживался на табуретку, будто раздавить ее собирался, как орех. Наконец уселся, а когда вышла из кухни мать, громко заговорил:

— Архиповна! Генька мой на летчика учиться надумал. Летчик — это человек! — стукнул себя по колену дядя Егор. — Сама сопротивляется, а я горжусь!..

— Дело хорошее, — сдержанно отозвалась мать.

Дядя Егор вдруг расслышал боль в голосе матери, враз насторожился, потряс головой и посмотрел на нее.

— Извиняй, Архиповна, нашумел…

Он поднялся и грузно пошел из избы. Мы тоже ушли на улицу.

В ограде Танька с Галкой скакали на доске, под середину которой была подложена плаха, отскакивали от нее поочередно и взвизгивали всякий раз. Лизка, навалившись на бревенчатую стену стайки с замазанными глиной пазами, смотрела непонятно куда и пела тихо, для себя:

Я послушала Лизкину песню, без интереса понаблюдала за девчонками, увидела закинутые под крышу навеса веревки от качелей. Отец каждый год весной привязывал веревки за толстое бревно под крышей навеса. В петли укладывали доску с зарубками на концах. На середину доски усаживались тесно все, кто поменьше да побоязливее, а на концы становились кто посмелее да посильнее. Один конец доски оказывался под навесом, другой — под открытым небом. Мы целыми днями раскачивались на этих качелях, лузгали семечки, щелкали орехи, распевали песни, визжали и крепче хватались за веревки, если Генка с Лизкой здорово зыбали качели.

Войдя в азарт, Генка тормозил качели, приказывал всем убираться, сам становился на конец доски, что под навесом, и с вызовом ждал напарника. Им чаще всего оказывалась Лизка. Приседая и упираясь подошвами в торцы доски, они раз от раза раскачивались все сильнее, взлетали все выше, доска уже становилась почти торчком. Лизка бледнела, а Генка стискивал губы, выгибал спину так, что рубаха надувалась пузырем, и все зыбал, зыбал… Зыбал до тех пор, пока головой не торкался о крышу.

Это была победа!

Качели сбавляли ход, раскачивались все медленнее, и когда останавливались, Генка получал выигранное в споре крашеное яичко или горсть орехов, усаживался на середину доски и, перебирая ногами по земле, лениво покачивался, будто отдыхал.

Лизка зло и восхищенно глядела на Генку, иногда улавливала момент, подскакивала к качелям и толкала конец доски с такой силой, что Генка, не ожидавший подвоха, валился на бок, а то и вовсе падал с доски, роняя яичко или рассыпая орехи. Мы хохотали, успевали подобрать орехи и снова рассаживались на доску…

Теперь доска с зарубками стояла в углу. Качели никого не интересовали. Ленька с Генкой остановились у крыльца.

Дядя Егор долго стоял, покачиваясь из стороны в сторону, смотрел на нас, на небо прищурился. Голову скружило, он несколько раз переступил на месте, чтобы не упасть, и направился из ограды.

За воротами дядя Егор снова остановился, издали оглядел свой дом с крыши до завалины и неожиданно раскинул руки, выпятил грудь.

с выкриком пропел дядя Егор, замотал склоненной головой и пошел к дому.

— Пап, ты чего так блажишь? — по-взрослому смущенно окликнул отца Генка.

Но дядя Егор не слышал и никак не отозвался. Генка поднялся и пошел вслед за отцом: не занесло бы его снова куда-нибудь по пьяному делу.

Дядя Егор, наверное, уже видел Генку своего летчиком, виделся ему и дом новый, из кирпичей, в каком сын-летчик жить будет.

Лизка и Генка уже отыскали себе дорогу в жизни и осенью пойдут по ней. А я?