Сначала вернулся вкус, и был он чужой: под теплым шампанским лежало что-то ореховое, вязкое, оседавшее на небо тонкой пленкой, и пленку эту не выходило ни сглотнуть, ни выплюнуть. Потом вернулся зал — свет по трем ярусам подвесных ламп, панорамные окна во всю стену, наливной пол в зеркало, полсотни человек в смокингах и длинных платьях, ровный гул поверх струнного квартета. А сердце не вернулось ни первым, ни вторым, ни третьим, и стоял я посреди чужого блеска с бокалом в правой руке, чувствуя, как под ребрами вместо толчков разливается липкая тяжелая тишина.

Засмеялся кто-то совсем рядом, только не в зале, а в башке, коротко и сыто, будто мужик за плечом дождался наконец того, чего ждал давно.

И перед глазами встала таблица.

Не марево, не пятна перед обмороком, а сухая табличка, вроде той, что печатают мелким шрифтом на обороте аптечной коробки, висела поверх ламп и поверх затылков, и смотреть сквозь нее было можно.

Состав в крови: вытяжка волчьего корня на спирту, следовое серебро, связующее неопознано. Действие состава: остановка сердечной мышцы. Носитель эфира: подтвержден, источник спящий. Поглощение состава: доступно.

Ну и что мне с этим делать, а?

— Ярослав Дмитриевич, вы никак заснули стоя?

Телефон щелкнул вспышкой у самого моего локтя, и дама в лиловом заглянула мне в лицо снизу вверх, с той веселой цепкостью, с какой на приемах ищут первую за вечер новость.

— Задумался.

— О чем же можно задуматься под живую музыку?

— О вине, — губы слушались плохо, и говорить пришлось медленнее обычного. — Крепкое нынче у Волковых вино.

— Так пейте, пока наливают, а то ведь недолго и без вина остаться!

Засмеялась она собственной шутке и ушла к окну, к девицам с бокалами и телефонами, а я остался стоять и держать лицо, потому что в глазах уже плыло по краям и лампы вытягивались в желтые полосы. Осесть тут означало кончиться не сегодня, а вообще: у Волковых слабость замечали раньше, чем успевали посочувствовать, и приблудышу с чужой фамилией хватило бы одного падения, чтобы назавтра о нем говорили в прошедшем времени.

И тело сделало то, чему меня никто не учил.

Пальцы на ножке бокала сжались сами, в позвоночник будто вставили раскаленную спицу, а по венам от локтей к сердцу пошло тянущее жадное движение, словно внутри открыли заслонку и в нее потекло. Смотрел я при этом поверх плеча какой-то девицы на большой семейный портрет в подсвеченной раме и чувствовал, как из собственной крови выходит что-то маслянистое, горькое, живое, и уходит не наружу, а внутрь, под грудину, где ему были явно рады.

Поглощено: около трети. Сердечная мышца — отклик.

Первый удар пришел глухой, будто в подушку, второй вышел злее, а на третьем в зале грохнули аплодисменты, и я чуть не расхохотался вслух, потому что хлопали не мне. В дальние двери вышел князь Игнат Волков с молодой женой под руку, и полсотни человек развернулись к нему разом, поднимая телефоны, как трава разворачивается от ветра.

— Господа, господа, лед сошел, а вы все в шубах душою! — гудел хозяин дома от дверей, разводя руками под десятком объективов.

Хлопал вместе со всеми и я, переложив бокал в левую, и ни одна живая душа не заметила, что рядом только что чуть не сдох человек.

Отрава между тем никуда не делась, и ореховая пленка держалась в горле, как смола: треть ушла, а остальное шло по капле, будто кисель через соломину. Кто? Вот о чем следовало спрашивать первым делом, а не о том, за что, потому что на «за что» ответил бы всякий, кто слышал фамилию Чернышевых.

Оглядываться в открытую я, понятно, не стал, а двинулся вдоль стены неспешным шагом человека, которому надо обойти толпу и добраться до фуршетных столов.

У стойки бара доигрывали партию на планшете и, по московскому обычаю, доигрывали под разговор о чужой смерти.

— Да не берет одаренного яд, господа, вот и вся недолга! — промышленник Кулебякин катал в жирных пальцах стакан и гудел на весь угол.

— Как это не берет, Прохор Саввич? Скуратова, говорят, зимой трижды травили.

— А так и не берет! У одаренного внутри жернов, и жернов тот всякую дрянь смелет да еще спасибо скажет, — он захохотал и хлопнул ладонью по стойке. — Оттого одаренному льют не щепоть, а канистру, да и то больше со зла, чем с расчетом…

Заметив меня, Кулебякин кивнул — так кивают чужой собаке во дворе, без всякого продолжения, — и снова развернулся к стойке. Офицеры волковской дружины у колонны попросту разговаривали через меня, глядя друг другу в переносицу, и это было самое честное, что мне показали за вечер.

У самого стола с закусками пальцы вдруг онемели, стекло поехало, и бокал я едва не выронил, а поставил его на скатерть с таким видом, будто держать надоело. Потом повело в сторону, и спасла колонна: оперся на нее плечом, постоял, разглядывая подсветку карниза, переждал.

— Ярослав Дмитриевич, а вы, я гляжу, не в духе?

Голос догнал меня у самой колонны, и разворачиваться пришлось с улыбкой, потому что Аркадий Пестов, мой опекун, никогда не подходил к воспитаннику просто так. Стоял он в костюме табачного цвета, при часах размером с гайку, и держал стакан, к которому за вечер не притронулся.

— В духе, Аркадий Ильич. Просто душно.

— Душно, — повторил он, будто пробуя слово на язык. — Вам тут и должно быть душно, потому как вы единственный в зале, кого позвали не за фамилию.

Подошел он ближе, чем подходят в разговоре, так что запахло дорогим одеколоном с его воротника. Встал он ровно между мной и залом, отрезав свет, гостей и всякую возможность уйти вбок, не задев его плечом.

— Волковы вас терпят из уважения ко мне. Я вас терплю из уважения к покойнику.

— А покойник?

— А покойник, царствие ему, оставил долгов больше, чем земли, и землю эту надо развязать до конца месяца, — он достал телефон и повернул экран ко мне, не выпуская из руки.

На экране висел документ, и первую строку я прочитал раньше, чем успел решить, хочу ли читать: отказ от прав на наследственные земельные участки рода Чернышевых, в пользу управляющего опекуна, с приложением карты и трех печатей.

— Электронная подпись у вас есть, — Пестов гасил экран медленно, давая дочитать. — Приложите палец, и мы с вами больше не возвращаемся к этой скуке.

— И что мне за нее будет?

— Останетесь при доме, при столе, при той же карте расходов, и худого слова вам никто не скажет, — он улыбнулся почти тепло. — Заупрямитесь… ну, тогда поглядим, кто вас, бесфамильного, кормить станет.

Сердце у меня стучало через раз, в ушах стоял тонкий звон, и слушал я, как меня вежливо, при свидетелях, за руку выводят из собственного рода. Травили одни, разделывали другие, и друг другу они при этом нисколько не мешали. Чужой в башке шевельнулся на слове «бесфамильный» и хмыкнул так коротко и сыто, что у меня дернулся угол рта.

— Я подумаю, Аркадий Ильич.

— Думайте, — он по-отечески тронул меня за локоть, и рука у него оказалась тяжелая, а пальцы через пиджак примерились к суставу. — Только вы уж думайте на ногах.

— На ногах?

— На ногах. Тут на вас половина зала смотрит и вторая половина снимает, и мне бы не хотелось увидеть в сети, как мой воспитанник стоял у Волковых бледный, будто утопленник…

Вот тут он попал точно, сам того не зная, и в голове у меня наконец прояснилось. Отравитель ведь никуда не убежал, и в том была вся штука: подсыпь он да уйди, я искал бы его до утра и не нашел, а от него требовалось не просто убить приблудыша, а посмотреть, как я лягу на пол посреди чужого праздника, под камеры. Значит, он остался в зале и должен был пойти по кругу второй раз, с новым подносом, и подойти ближе, чем следует, чтобы увидеть глаза.

Кивнув опекуну, я отступил к стене, куда свет ламп не доставал, и стал смотреть на подносы.

Официантов ходило по залу с полдюжины, все в одинаковых черных жилетах с зеленой лентой кейтеринга, все с пустыми лицами, и все несли подносы на ладони, держа локоть у бока. Все, кроме одного: тот прижимал поднос к животу обеими руками, будто тащил через двор полный таз и боялся плеснуть через край. Бокалы у него стояли не в ряд, а двумя кучками, и между кучками темнел просвет в ладонь, отчего поднос и валило на левую сторону.

И тот, чужой, отозвался на черный жилет раньше меня: под затылком стало тепло и весело, словно мужик, сидящий у меня за глазами, толкнул локтем и показал пальцем.

Мимо как раз шла администратор с планшетом под мышкой, и я придержал ее за рукав.

— Простите, вон тот, у окна, — как звать?

— Тихон. Из новых, второй выезд всего.

— Что же он у вас поднос обнимает?

— И не говорите, руки трясутся, — она сердито поджала губы. — Я его нынче за коробкой посылала, так он две бутылки уронил в фургоне. Жалобу хотите оставить?

— Да бог с ним, пускай носит.

Ушла она, а Тихон повел свой круг дальше: обошел девиц у окна, не предложив им ни бокала, миновал стойку бара, где как раз пили, и сунулся было к дружинникам, но ушел в сторону, едва один из офицеров потянулся к подносу справа. К хозяину дома он не подходил вовсе, зато всякий раз, огибая очередную спину, поднимал голову и искал глазами меня, а найдя, тут же опускал их и трогал большим пальцем край подноса — там, где стояли отдельные бокалы.

Ну и кто же так носит вино, а? Никто так его не носит, так носят одну-единственную вещь, за которую отвечают головой.

Вино в бокалах у него ходило мелкой рябью, по краю стекла бегал беспокойный блик, и на глазах у меня он поймал мой взгляд, сбился на полшага, но не отвернулся, а пошел прямо ко мне, аккуратно обходя гостей. Вблизи он оказался мальчишкой лет девятнадцати, с обкусанной губой и мокрой прядью, прилипшей ко лбу, и жилет сидел на нем широковато в плечах, будто с чужого. А на кармане, под клипсой служебного бейджа с зеленой лентой кейтеринга, тускло отсвечивало прихваченное с изнанки: круглая клановая заколка, и на ней не волковский зверь, а другой герб, знакомый мне с детства по морозовским цистернам, что ходили через нашу землю на север.

Морозовский значок на волковском фуршете. И как это понимать, а?

За такую штуку у чужого нанимателя выгоняют в тот же вечер, стало быть, надел он ее не из щегольства, а потому, что велено было показать ее кому-то в этом зале.

Скорую вызвать нельзя, сесть нельзя, выйти быстрым шагом нельзя, и любое из трех и есть проигрыш, потому что здесь никого не занимает, кто виноват, здесь занимает, кто устоял.

Мальчишка тем временем встал вплотную и сделал то, ради чего, видно, тренировался с утра в подсобке: качнул поднос, перевел его на левую ладонь, подобрал локоть, и правая рука у него легла на край как раз возле отдельных бокалов.

— Не желаете ли?

Взял я тот, что стоял ближе прочих к его большому пальцу, потому что этот бокал сам просился в руку, а нюхать и пробовать не потребовалось: табличка дрогнула и сложилась в короткую строку, где повторились волчий корень, спирт и то самое неопознанное связующее.

— А что, Тихон, у Волковых нынче вино от Морозовых возят?

Не ответил он ничего, а побелел разом, до синевы у рта, и поднос в руках качнулся сильнее, глаза же заметались по залу, отыскивая не двери, а кого-то среди гостей. Проследить направление я успел, только там стояли спиной сразу трое.

— Да ты не пугайся, — и голос я поднял так, чтобы слышала и дама в лиловом, и офицеры у колонны, и Пестов, стоявший поодаль. — Имени у меня нет, спорить не стану. Зато я стою в списке приглашенных, а гость в списке имеет право на пробу хозяйского стола, и это единственное, что у меня есть.

Кругом заинтересованно примолкли, внимание зала пошло к нам, будто вода в воронку, и телефоны развернулись на нас так же лениво и быстро, как разворачивались давеча на князя. Скандал на приеме — вещь редкая и приятная, а я пользовался этим вниманием, как щитом: при полусотне свидетелей и десятке камер ни он, ни те, кто его послал, сделать мне уже ничего не могли.

— Не велено… с подноса…

— Пробу с подноса, братец, а не мою милость. Я в чужом доме, я в списке, и меня тут травить не положено даже мне подобным!

По залу прошел тот самый смешок, ради которого все и затевалось, и кто-то у окна поднял телефон повыше.

— Пей, что нес. С меня причитается за службу.

— Господин хороший, помилуйте…

— А отказ от пробы — обида хозяину дома, — вложил я бокал ему в свободную руку сам, мягко, придержав его пальцы своими. — Или ты князю Игнату обиду нанести желаешь, при камерах?

Пальцы у него под моими были мокрые и холодные, как рыба, и мелко ходили под нажимом, а поднос в левой руке медленно, страшно кренился. Кто-то из офицеров хмыкнул одобрительно, дама в лиловом подняла брови, Пестов же застыл со стаканом на весу, потому что по всем правилам этого дома я не делал ничего дурного, а требовал ровно то, что мне полагалось по списку у входа.

— Что же ты, — протянул я почти ласково, наклонясь к нему через поднос, — пей за здоровье хозяев. Я подожду.

— Ну же, — уронил офицер от колонны со смехом, — человека угощают, а он ломается, ей-богу, как барышня!

— Пей, Тиша, пей, не позорь контору! — гаркнули от стойки, и я узнал Кулебякина.

Тогда он поднес стекло к губам и пригубил — на самом краю, одним касанием, как пробуют кипяток, — и по тому, как дрогнули у мальчишки ноздри и как вся кровь ушла у него из лица, я понял, что запах дошел до него уже во рту. Вот она, та самая пятая доля мгновения, ради которой я и простоял весь вечер с чужой отравой в крови.

И чужой во мне захохотал в голос, тепло, взахлеб, как хохочет мужик над удавшейся шуткой, и хохот этот прошел у меня по ребрам изнутри, так что стоял я с постным лицом, держал улыбку положенной вежливости, а внутри трясся вместе с ним и никак не мог понять, кто из нас двоих сейчас радуется мальчишкиному ужасу.

Хлопнул поднос, бокалы посыпались, вино плеснуло на наливной пол темным веером, и по залу ахнули так, как ахают только в кино.

— Простите… простите, ради бога…

Стоя на коленях среди осколков, он собирал их голыми руками, отплевываясь в рукав, и ни глотка так и не прошло ему в горло. Поднялся Тихон неловко, боком, и пошел к служебным дверям быстрым нечистым шагом, прижимая к груди мокрые ладони, и никто его не остановил, потому что официант, разбивший поднос, — это не событие, это уборка.

— Красиво, — негромко произнес Пестов у меня за плечом. — Право, красиво. Только вы мне вот что скажите: с каких пор вы обслуге в лицо заглядываете?

— С тех пор, как мне стали наливать первым.

— Первым, говорите…

— Первым, Аркадий Ильич. И заметьте, отчего-то не вам.

Долгим взглядом он на меня посмотрел, и не было в этом взгляде ни ласки, ни презрения, а было что-то вроде интереса, — после чего опекун ушел здороваться с Волковыми. Остался я у стены с пустыми руками, вытягивая из крови остатки по капле, до самого разъезда.

Тихона нашли ночью.

Уходили мы через служебную парковку, потому что подъезд забили машинами гостей и три фургона квартета, и там, у мусорных баков, стояли с фонарями водитель Пестова и двое охранников, а между ними на мокром весеннем асфальте лежало то, что вечером носило поднос. Жилета на нем уже не было, голову свернули аккуратно, одним движением, как курице, и ни следа драки вокруг.

— Пьяный, видать, с бордюра оступился, — буркнул водитель, ни на кого не глядя.

— Вестимо, оступился, — согласился Пестов и потянул меня за рукав к воротам.

— Аркадий Ильич, а бордюр-то где?

— Где надо, там и бордюр, — процедил он, не оборачиваясь. — Идемте, идемте.

В машине он долго молчал, постукивая перстнем по стеклу, и заговорил уже у самой Никитской, когда мимо поплыли витрины и мокрые фонари.

— Вы его нынче трогали.

— Я ему вина налил.

— Вот и я о том же, — и больше опекун за всю дорогу не сказал мне ни слова.

Тому, второму, мертвый мальчишка у баков смешон не был совсем: притих он еще на парковке, у фонарей, и притих не по-хорошему, а как затихает человек, узнавший чужую работу и прикидывающий, чья она.

Сидел я в темноте салона, катал языком остаточную горечь и считал не время, а состав. А внизу висела строка, за которую я ухватился только сейчас, когда сделалось тихо.

Доза исходная: рассчитана на тело без источника.

Ее ведь клали не наугад, ее отмеряли по мерке, и мерку сняли с человека, у которого внутри пусто, — с обычного тела, что такую дрянь не тянет, а просто останавливается, не дотянув и до десятка ударов. Одаренному, как хохотал давеча у стойки Кулебякин, льют не щепоть, а канистру, потому что жернов внутри смелет и попросит добавки, а щепоть берет прислугу да пустышек. Стало быть, весь их расчет строился на том, что тянуть мне будет нечем, и склянку отмеряли под пустое тело, под приблудыша, под кого угодно, только не под того, кто стоял сегодня в зале.

Вот тут по спине и пошел холод почище того, что был у Волковых.

Тот, кто заказывал яд, заказывал смерть пустышки, и до вечера он был прав, а к вечеру перестал, и о том, что он ошибся в жертве, знали пока только двое: я и мальчишка с ленточкой кейтеринга, которому уже свернули шею. Мальчишку убрали за то, что он ошибку показал, и убрали быстрее, чем разъехались гости.

Кто же тогда смеялся у меня в голове, когда сердце встало, и почему смеялся так, будто дождался? Спросить было некого, и на прямой вопрос тот, второй, не отозвался ни звуком, только под затылком осталось знакомое тепло, ленивое и терпеливое, будто он никуда и не собирался.

Ну что ж. Где-то в этой Москве сидит человек, который заказал меня по неверной мерке. Однажды он об этом узнает — и сядет пересчитывать дозу заново, уже под того, кем я оказался.

Спал я плохо, а проснулся оттого, что внизу, на кухне, кто-то гладким чужим голосом читал вслух про участок за Клязьмой и в паузах постукивал ногтем по стеклу планшета. Горечь с языка за ночь не сошла, только загустела, и, натягивая вчерашний пиджак с прожженным о лампу рукавом, я повторял строки из таблицы чужой молитвой: волчий корень на спирту, серебро следом, связующее без имени. Сверху строки читались ровно, а на нижней серело пустое поле, и не осталось у меня со вчерашнего ни бокала, ни ампулы, ни живого свидетеля.

Внизу пахло кофе и вчерашней курицей, а за столом, кроме Аркадия Ильича, сидел сухой человек в тонких очках, разложивший по столешнице планшет, папку и печать хозяйски, будто у себя в конторе. Воды Пестов налил себе сам и пить не стал, а поставил стакан рядом.

— Садись, Ярослав. Григорий Саввич приехал из-за тебя через всю Москву в пробках, а он человек занятой, — Пестов подвинул ко мне распечатку лицевой стороной, двумя пальцами, будто мелочь попрошайке. — Тут все по чести. Участок за Клязьмой на тебя записан, а держать ты его не можешь, потому что несовершеннолетний и без рода.

— С него же аренду и получаете.

— Со своего получаю, — поправил он мягко, и голос у него сделался тихий, как у человека, отзывающего собаку от миски. — Подпишешь нынче, Григорий Саввич заверит, что все было по доброй воле, а после и поговорим по-родственному.

Молча нотариус развернул ко мне планшет со стилусом наготове, а телефон у него лежал на скатерти экраном вверх, и под затылком у меня стало горячо и весело, и вчерашний голос произнес отчетливо, будто сидел на подоконнике и болтал ногой:

— Спроси его, отчего он торопится нынче. Вчера ты был жив по случайности, а бумага у него уже перепечатана набело, гляди на сгиб, ее складывали дважды.

Я и глянул, и сгиб там правда был двойной, свежий, с белой ниткой на изломе, и, вместо того чтобы смолчать, выговорил вслух, глядя в угол под потолком:

— Дважды складывали, вижу. Только ты бы хоть представился сначала, а потом уж командовал.

Стилус у Григория Саввича встал на середине строки. Медленно опустил Пестов стакан на скатерть, и по тому, как у него дрогнула жила на виске, я понял, что поправить уже ничего не могу, потому что в углу под потолком не было никого.

— С кем вы разговариваете? — подал голос нотариус, и рука его пошла к телефону, поворачивая его ко мне.

— Сам с собой. Дурная привычка.

— Выйдем, — Пестов взял меня повыше локтя, вывел в прихожую и не отпустил, покуда не притворил за собою дверь. — Полоумных в опекунстве не держат, Ярослав. За таких после с меня же и спросят, понимаешь ты это?

— Подпись твоя нужна мне нынче, до вечера, покуда Григорий Саввич не отозвал заявку, — говорил он вполголоса, и от полуголоса этого делалось хуже, чем от крика. — Подпишешь и будешь жить, где жил, а не подпишешь…

— А не подпишу?

— А не подпишешь, так и в дому тебе быть до заката, — он снял с вешалки мою куртку и сунул ее мне, не глядя. — Я тебе не конвой, чтобы после за тобою по городу ездить.

— Земля-то отцова, Аркадий Ильич!

— Земля покойницкая, а ты живой.

Сам он и отворил дверь, и с крыльца потянуло мокрым мартовским холодом, и куртка в руках у меня разом отсырела.

— И запомни напоследок: побеседуешь при людях с потолком еще раз, поедешь не на Клязьму, а в Преображенское, на учет, откуда чернышевские бастарды не возвращаются. Иди!

— Ну и как тебе цена урока? — осведомился голос.

— Дорого выходит, — процедил я, отходя от ворот подальше, чтобы не попасть в домофонную камеру. — Ты кто такой?

— Ярополк Чернышев. Основатель твоего рода, если тебе это слово еще что-нибудь говорит. Умер давно, и, поверь, был этому рад куда меньше, чем ты сейчас удивлен.

— Врешь.

— Проверишь нынче же: у стены на Варварке, слева от Знаменских ворот, меня и положили лицом в снег, и коли кладку там не перебирали, сам поглядишь, чем меня помянули. — Голос сделался скучным. — А покуда слушай, что ты сам принес из прихожей: своих глаз у меня нет и не будет, чем глядишь ты, тем гляжу и я, только ты берешь одно из десяти, а я подбираю все.

— Мало ли кто у Пестова ходит.

— Мало ли, да не всякий. Покуда опекун стращал тебя Преображенским, за спиной у тебя прошли по паркету, и шел человек с дороги: ботинок тяжелый, шаг короткий, а несло от него бензином и табаком, не кофе и не куриной костью, стало быть, за столом он не сидел и на кухню не заходил вовсе. Сказано же было вполголоса: отзвонюсь к ночи. Не отзвонюсь Аркадию Ильичу, а просто отзвонюсь, как говорят своему, да еще и не тому, кто в этом доме хозяин. И глазом ты по нему проехал, глядя в пол: зеленый рукав да желтая искра на левой руке. Разбирать тебе самому, ногами: обернись, он от ворот далеко не ушел.

Обернулся я не сразу, а зеленая куртка уже отходила к перекрестку вразвалку. Возле поворота я его нагнал, обошел стороной, будто спешил по-своему, и заглянул сбоку, и на левой руке у него тускло провернулось колесо со спицами и птица поверху, то самое колесо, что я с малых лет видал на морозовских фурах, а вчера разглядел вблизи, на круглом значке у Тихона под бейджем. Только у Тихона был значок, а тут перстень.

— Человек с тем же колесом у Пестова с утра, — выговорил я, и голос вышел чужой, деревянный. — А Тихона к утру прибрали. И бумага сложена дважды.

— Умница, Всеволод.

— Ярослав.

— Ярослав, — повторил он ровно, без запинки, будто и не было ничего. — Иди, не стой. Что ты там перебираешь губами с самого крыльца?

— Состав перебираю, — буркнул я. — Волчий корень на спирту, серебро следом и третье, без имени.

— Три названия, и последнее пустое, — хмыкнул он. — Волчий корень да спирт, товар копеечный, в мое время им торговал всякий зелейщик при рядах, а вся соль в последнем, и последнего мерка твоя не взяла, потому что мерила она только прошедшее сквозь тебя насквозь.

— Так и что мне делать с тремя названиями, из которых одно пустое?

— Нести их туда, где вместо мерки нос. Такие носы всегда сидели по подвалам за торговой стеной и брали недорого, а куда их с той поры разогнали, разбирай ногами: назови состав вслух, и тебе сами скажут, чья это рука, если раньше не струсят.

В Китай-город я ехал подземкой и всю дорогу выспрашивал про печать, а он отвечал нехотя: лежала, мол, на моем источнике родовая печать глухим ободом, и вчерашняя доза в первый раз выбила из-под обода дар.

— Ты знаешь, кто ее поставил, — начал я на выходе к Солянке, где орали с лотков про кофе и шаурму. — А выдаешь мне по крошке.

— Знаю, — не стал спорить он. — И не скажу, пока ты не сможешь этого унести. Между прочим, тебя третий квартал ведут от самой лестницы, а ты вывески читаешь.

Плотно стояла толпа у лотков, кто-то толкнул меня рюкзаком, а когда я хватился, карман куртки висел распоротый и пустой, и впереди между спинами мелькала лохматая мальчишечья башка. Кинулся я за ним сдуру, с криком про вора, и толпа расступилась, чтоб пропустить его, и сомкнулась передо мной. Мальчишка нырнул в арку, а в арке было три хода.

— Стой, — велел Ярополк, и голос у него первый раз за утро стал не насмешливым, а собранным. — Дышать через рот. Помнишь вкус вчерашнего?

— Помню, горечь и железо.

— Всякая ворожба на вкус разная и всякая оставляет след. Бери с языка, не глазами. Открывай.

Тогда он сказал что-то не по-нашему, будто ударил ладонью по столу у меня внутри черепа, и я захлебнулся, потому что на язык мне разом легла вся арка: труха оберега над воротами, бензиновая полоска слева и тонкой ниткой, наискось, вправо, в дальний ход, что-то мятное и холодное, живое, бегущее. Перед глазами у меня встала, как вчера, серая таблица с ровными буквами, и в ней прибавилась строка про вкус эфира.

— Направо, — выдохнул я себе и шагнул в дальний ход, и на первых же шагах меня повело к стене, потому что внутри сделалось голо и пресно, как в комнате, откуда вынесли мебель. Материн голос я помнил всю жизнь на слух, до сипотцы на низах, и полез за ним по привычке, как за ключами в карман, и не достал ничего: осталось знание, что голос был, а самого звука не осталось.

— Что это сейчас было? — вырвалось у меня вслух, и голос под аркой прозвучал жалко.

— Плата, — обронил Ярополк без всякой охоты. — Иди уже, а то уйдет.

Наконец взял я его у штабеля поддонов на задах кафе, и взял бы с закрытыми глазами, потому что мятная нитка тянулась от его пазухи ровно и ярко. Мальчишка оказался мелкий, с драным ухом и в куртке с чужого плеча, а под свитером у него висел на шнурке медный кругляш, от которого мятой и несло.

— Отпусти, слышь, — бросил он, не пытаясь вырваться. — Бумажник твой вот, целый, и трубка в нем.

— Амулет откуда?

— Дали.

Тут он завозился, глянул мимо меня на выход со двора и вдруг заговорил деловито и быстро.

— Ты меня по амулету взял, да? По нему меня отродясь никто не брал, он от глаз и от камер. Значит, тебе слушать надо, а не за мной бегать. Бумажник отдам весь, а ты меня не сдавай ментам, ладно?

— Слушать про что?

— Про то, что нынче по Солянке двое с Балчуга ходят и спрашивают, не видал ли кто пацана в пиджаке с прожженным рукавом. — Сенька, так он себя назвал, когда я отпустил ворот, вытер нос запястьем. — Спрашивали ласково, с наличкой в руке. А кто ласково спрашивает с наличкой, тот потом в воду головой.

Мелочь из бумажника я отдал ему всю, и он ушел через проходной двор, не оглядываясь, а сам я пошел подвалами искать нос.

Глубоко в полуподвале сидела лавка эфирных составов, и пахло в ней так густо, что вкус эфира у меня на языке сразу сбился в кашу. Хозяином там оказался старик громадный, с руками молотобойца и с бабьим тонким голоском, и, покуда я подбирал, с чего начать, он вытирал ладони о фартук.

— Волчий корень на спирту, — выговорил я. — Серебро следом, самая малость. И третье, чего я назвать не умею: горечь, а под горечью железо, и на исходе будто патока.

Тут руки у него и остановились на середине фартука. Игнатий не переспросил и не удивился, а положил обе ладони на прилавок вниз, широко, будто собрался этот прилавок между нами держать.

— Кто тебе это читал, парень?

— Сам прочел.

— Сам, — повторил он и усмехнулся невесело. — Слушай тогда и запоминай с первого раза, потому что второго я не скажу. Третьему твоему имени нету и не будет, его не называют, его узнают по руке, а рука эта вяжет на смоле, туго и чисто.

— А серебро зачем в отраве?

— Оттого и зачем, что кладут его там, где не жалко, — выговорил он тише. — В Москве за грамм удавятся, а на промыслах оно идет из печи вместе с сором, и его берут горстью. Работа эта уральская, с промыслов, где варят при печах и дозу ставят на человека, а не на крысу. Идет оно сюда одной колеей, с солью, в опечатанных вагонах, потому как порознь такое не возят, и другого хода на Москву нет и не было. Пошел вон.

— Вон, — повторил он и вдруг рявкнул, тонко, страшно: — Пошел вон из лавки, ничего не знаю!

Почти на улицу меня вытолкали, и колокольчик над дверью еще звякал, когда я стоял на ступенях. Слева, в решетчатом окошке подсобки, качнулась занавеска, и я увидел рукав да широкую ладонь, а в ладони синий свет экрана, и палец над ним ходил коротко и часто, будто набирал чужое имя.

— Теперь иди в переулок и не беги, — сказал Ярополк почти весело. — Побежишь, погонят, а гонят всегда туда, куда им надо.

Сыро и глухо было в переулке за лавкой, и с водостока капало на мусорные баки. Черный седан стоял поперек, уткнувшись бампером в стену, а трое от него уже отошли и никуда не спешили, и тот, что посередине, с бельмом и с косо сросшимся носом, смотрел на меня, как на груз перед разгрузкой.

— Чернышев-младший, — уронил он. — А тебя вчера схоронили.

— Рано схоронили.

— Бывает.

Неспешно вынул Кривой руку из кармана, и в руке у него был инжектор, короткая ампула в пластике, знакомая до тошноты.

— Ткнешь себя сам, уйдешь на своих ногах до угла и ляжешь тихо, будто сердце. Не ткнешь, все то же самое, только с зубами в грязи.

Разом двинулись двое от стен, и вот тут-то Ярополк и заговорил у меня в черепе тоном человека, объясняющего дорогу приезжему, и заговорил под первым же ударом, от которого я сел на колено в лужу.

— Гляди на таблицу и не смей закрывать. Видишь строку про статус? Это твоя мерка, и ступеней в лестнице девять, а первая, это ты, вчерашний, у кого только-только открылся источник.

— Не время! — выдохнул я, уходя плечом от второго и получая тем же плечом о стену.

— Самое время, потому что тебя вот-вот убьют по незнанию, а это обидно. — Голос его не дрогнул. — Вот тот, с бельмом, вторая ступень, погляди на него языком, не глазами. Чувствуешь? Жесть и полынь. Двое других пустые, мясо.

Горько было и остро, и я, барахтаясь у баков, вдруг понял, что различал всех троих врозь, как три супа на одной кухне, и что Кривой на вкус тот же, что мой вчерашний бокал, только слабее. Кривой шагнул, сбил колпачок с ампулы большим пальцем и ткнул инжектором в шею сбоку, коротко, без замаха, и в шею мне вошло холодное, а после горло сдавило так, что свет в переулке сузился до щели.

— Тяни его в себя и мели, дурень, — сказал Ярополк буднично. — Тебе можно, жернов на то и жернов, что мелет. И запомни, покуда горло не отпустило: то, что ты сейчас делаешь, в законе зовется демонологией, и в мое время за нее не судили, а жгли, и вряд ли закон с той поры сильно подобрел. Мели, а после гляди, кто на тебя смотрел.

Дальше было так, будто в живот мне сунули горячий уголь, и от него по телу пошло не тепло даже, а злая сухая сила. Сзади один из пустых схватил меня за шиворот, и я, разворачиваясь вместе с его рукой, ударил локтем в переносицу, и он сел в лужу, дыша в ладони. Второго, с ножом снизу, я перехватил за кисть, довернул ее не туда, куда она гнулась, и приложил лбом о крышку, и он сполз по железу, постанывая. На языке к жести с полынью прибавилось третье, мутное, но не гаснущее вовсе, и слышно было, как оба дышали и как вставать им нынче было нечем.

— Ах ты, — выговорил Кривой и попятился к седану боком, целый и невредимый, не спуская с меня единственного глаза, и глядел он уже не как на груз, а как на то, о чем предстояло докладывать. Позади него один сипел в ладони, другой подтягивал колено.

— Во двор, — велел голос. — Калитка слева, ты в нее заглядывал, когда шел сюда, и там стучали ящиками, а поверх забора торчал железный козырек. Не геройствуй, ты пока никто.

Быстро прошел я двор, взлетел на ящики, оттуда на козырек над черным ходом, и жесть подо мной загремела на весь Китай-город, а с козырька я перевалился на крышу пристройки и пополз, слушая, как внизу били ногой в калитку и как за стеной ровно молотил мотор.

Лежа щекой в мокрой жести, полез я за материным лицом и не нашел ничего, кроме платья в мелкий горох, а тепло под затылком было густое и сытое, будто он в такие минуты обедал.

На Варварке я слез, отдышался, сплюнул кровью в снег и пошел вдоль стены к Знаменским воротам, потому что утреннее сидело во мне занозой. Плита нашлась слева, вросшая в кладку по нижний край и обмытая талой водой до того, что читалась через букву, и я обвел пальцем оставшееся: Ярополкъ Чернышевъ, год под именем и короткое убiенъ. Долго стоял я над ней, и в затылке было тихо дольше нужного.

— Плита, стало быть, — выговорил он. — Кто ее клал, того мне не знать: меня к той поре уже не было. А год верный.

Потом я сложил одно с другим, как складывают на кассе чек: варили это при уральских печах, где серебро гребли горстью, а на Москву шло оно одной колеей, с солью, и вся соль на реке лежала в терминалах на Балчуге, откуда нынче ходили по Солянке двое и спрашивали с наличкой про прожженный рукав. За балчугскими складами записан был дом, и дом этот всякий московский пацан знал с малых лет.

— Морозовы, — выговорил я вслух серой стене, и от стены ничего не отозвалось, и никто не свалился с крыши, а слово встало на место туго и точно, как ключ в скважину.

— Морозовы, — повторил Ярополк без всякого веселья. — Колесо ихнее, и птица ихняя, и официанта тебе вчера показали затем, чтобы ты дальше официанта и не смотрел. Только и они кое-что унесли: кривой ушел на своих ногах и до ночи расскажет, как мальчишка принял полную дозу, не помер и разложил по грязи двоих, а после эдаких рассказов в мое время слали не ножи, а бумагу с печатью и людей, при которых не сопротивляются.

Прямо у стены вытянул я перед собой таблицу и увидел, что она уже не вчерашняя. Наверху читалось легко, до последней запятой, а вот ниже набралось еще несколько строк, и все они были заплывшие, будто кто прошелся по ним свечкой и дал воску сесть.

Мысленно налег я на нижнюю строку, будто на примерзшую щеколду, и буквы под воском даже не шевельнулись.

— Не лезь, — сказал Ярополк не сразу, а погодя, будто досмотрел до конца, как я вожусь.

— Что там?

— Счет.

— Чей счет?

— Твой, Всеволод. — Он осекся, и молчание вышло на полвздоха длиннее нужного. — Ярослав. Жернов внутри есть у всякого одаренного, и мелет он всякую дрянь, какую в человека влили, на том ты вчера и выжил, и нынче в переулке тоже. Только у людей он мелет чужое, а у тебя поверх него сидит та самая родовая печать, обод глухого литья, и с этого обода жернов берет в помол тебя самого.

— Долго мне?

— Иди домой, — сказал он.

Уже в сумерках вышел я к Покровке, решив, что отказной не подпишу ни к вечеру, ни после: опекун торопил с бумагой ровно в то утро, когда от его ворот отходил морозовский посыльный, и торопил не за себя.

Черный внедорожник стоял у самых ворот опекунского дома, боком, чтобы видны были все окна разом. Стекла темнели до черноты, а сбоку, по лаку дверцы, шло тиснение: колесо со спицами и птица поверху, то самое, что нынче утром провернулось на перстне. Мотора там не глушили, а со стороны водителя стекло было опущено на ладонь, и тянуло оттуда дымом, и видно мне было только рукав да задранный к верхним окнам подбородок, ходивший слева направо и обратно.

Стоял я, укрытый водосточной трубой и её тенью, ощущая тянущиеся через всю улицу ароматы жести и полыни и наблюдая за домом. По свету в окнах можно было понять сколько кого и где, в также ложится ли кто спать. И лишь мокрый снег был свидетелем моих раздумий на тему того: к воротам идти аль прочь от них.

К воротам я так и не пошел, а обошел дом задами и просидел до серого света на лестнице черного хода, слушая, как наверху у Пестовых спускают воду и кашляет опекун. Утром внедорожника у ворот уже не стояло, только мокрое пятно там, где всю ночь капало с глушителя, и по этому пятну я понял, что ждать они умеют лучше меня. Долго ли они намерены были так стоять и чего дожидались под самыми окнами? Сервант с материными бумагами Аркадий Ильич держал в большой комнате, за стеклом с птичками, и замочек в нем открывался ногтем, если поддеть сбоку и не спешить.

Коробку из-под зимних сапог я вытянул на ковер и разложил по стопкам все, что там слежалось за двенадцать лет: полис, справка о смерти, выписка из клиники на Плющихе с лиловым штампом и подписью от руки. Криво шла подпись, буквы валились одна на другую, но фамилия читалась целиком.

Е. Л. Гордеев.

Ну и что мне было с этим делать? Ничего умного, кроме того, что делает всякий в нынешнем веке: я вбил фамилию в поиск, потом в приложение с врачами, и нашлось лицо — старик в бежевом свитере, эфирная диагностика, частный прием, Плющиха, и рядом кнопка «записаться». Свободное окно стояло на утро, а прием съедал треть того, что лежало на карте. Много ли это — треть карты, когда все прочее у тебя уже отобрали и остатка все равно не хватит ни на что путное?

— Ты в моем серванте роешься, — проговорила Вера Пестова от двери.

Стояла она в халате, с телефоном в опущенной руке, и смотрела не на меня, а на разложенные по ковру стопки. Молча присела, сгребла бумаги в коробку, не разбирая, и выписку из моих пальцев вынула двумя пальцами за угол, как вынимают у ребенка нож.

— Это материно, — сказал я.

— Это в доме лежало, Ярослав.

— Тетя Вера…

— Ты руки помой, — уронила она и понесла коробку в спальню.

За дверью щелкнул шпингалет, и я услышал, как она набирает номер и говорит вполголоса, быстро, тем самым тоном, каким докладывают, а не жалуются. И кому это докладывают в такой час, если не тем, кто всю ночь простоял под окнами и умеет ждать? Стоял я посреди комнаты, и лопатка под рубахой тянула ровно, как тянет натянутая леска. Выписку я успел сфотографировать раньше, чем ее отобрали, и этим единственным и кончилось мое утро в этом доме.

До Плющихи ехал я на метро, и напротив села девица с клановой заколкой.

«Не пялься, — обронил Ярополк изнутри. — Ручеек, да и тот заемный. А старику ты за что платишь? За мои же вчерашние слова: печать родовая, родовую берет одна кровь рода, а чужая рука ее только затягивает».

— Ты голос у меня в башке, а он человек с прибором и мать мою вел, — выговорил я про себя. — Мне надо снаружи.

«Ну и езжай, купец», — уронил он, и до Плющихи я больше слова из него не выпросил.

Кабинет оказался в старом доме с лепниной, на втором этаже, за дверью с табличкой из матового стекла. Внутри было тесно: кушетка, стол, два прибора на стойке, и все это в комнате с высоченным потолком и с камином, заложенным кирпичом. Сам Гордеев поднялся мне навстречу, и я увидел, что он ниже, чем на фотографии, и старше.

— Чернышев, — произнес он наконец, не спросив.

— В карточке другое написано.

— В карточке у меня написано «Ярослав Пестов», по опекуну, — старик обошел стол и остановился близко, разглядывая мой лоб и переносицу. — А Чернышева я вижу и без карточки. Я твою мать вел, парень. И до нее весь ваш дом вел, покуда дом был.

Сесть я не сел, а взялся за спинку стула, потому что пол под ногами качнулся вбок.

— Так вы знали…

— Знал, — Гордеев вернулся за стол и щелкнул кнопкой на стойке. — Прежде чем ты начнешь надеяться, слушай главное. Статус твой я не вижу. Никто не видит — ни я, ни прибор, ни князь. Что там у тебя внутри написано, знаешь только ты, и врать себе про это будешь тоже только ты. Понял?

— Понял.

— Вот и славно. Рубаху наверх, спиной ко мне.

Сканер был похож на утюг, серый, с проводом в планшет, и вел им старик медленно, вдоль хребта, дважды по одному месту. Ровно, на одной ноте, гудел прибор, а кожу под лопаткой сперва холодило, потом резануло, будто под ней провернулась леска, и я стиснул край кушетки.

— Терпи, не помрешь, — буркнул Гордеев. — Гляди сюда.

На планшете лежала серая спина, а на ней светился рисунок: не пятно, а плетение, кольцами внутрь, с узлом в середине. Гордеев вел пальцем по кольцам и говорил ровно, как читают ценник.

— Печать. Не порча, не проклятье — работа, работа старая, в семь заходов. Замок, а не запрет, и стоит он в обе стороны: наружу твое не выпускает вовсе, а внутрь пропускает щелью, по мерке. Вот тут — что под ней.

— И что под ней?

— В том и штука, что не пусто, — старик поднял на меня глаза. — Обычно под такой печатью пустота, ребенка запирают впрок. А у тебя плотно, спрессованного под узлом много. Прибор говорит два слова — «плотно» да «узко», и узко это про горло: щель мерится не силой, а ступенью, сколько ступень держит, столько и пройдет.

— Снять можете?

— Нет.

— Я заплатил.

— Ты заплатил за то, чтоб я посмотрел и сказал правду, а правда невыгодная, — Гордеев отложил сканер и вытер руки салфеткой. — Родовую печать берет только кровь рода, парень. Чужая рука ее не берет вовсе, а тянет за собой, как узел на леске. Хочешь покажу?

Кивнул я раньше, чем подумал, и это была моя вторая глупость за утро.

Старик положил ладонь мне между лопаток, и с ладони пошло тепло, тихое, докторское, и дошло оно до узла и там встало. Потом узел дернуло внутрь, разом, будто кто-то в глубине груди подтянул шнуровку на две дырки, и в глазах у меня стало бело, а горло сдавило так, что я хлебнул воздух ртом, как из-под воды.

— Все, все, — Гордеев убрал руку. — Дыши. Видишь? Стало хуже, чем было. Я делал вполсилы и с умыслом остановиться, а другой бы дожал и порвал тебе не печать, а тебя.

Сидел я на кушетке, свесив голову, и слушал, как под лопаткой оседает.

— Тогда зачем оно все, — выговорил я.

— Затем, что ты теперь знаешь: к знахарям не ходи, деньги не трать и надежду не корми, — старик присел на угол стола. — Дальше спрашивай, чего пришел. Ты ведь не печать пришел лечить.

Спросил я то, что жгло со вчерашнего вечера. Почему тело мое делает то, чему его никто не учил? Откуда оно берет уход от удара раньше, чем я успеваю испугаться, и с чего хватает чужой стакан, зная наперед, что там налито? И как оно, наконец, выпило яд и не легло?

Гордеев слушал, не перебивая, и потом долго молчал, глядя в заложенный кирпичом камин.

— Это моя догадка, а не показание прибора, и ты так ее и держи, — начал он. — Печать вяжут поверх наработанного, понимаешь? Не по чистому. И то, что было наработано, никуда не девается, а лежит под ней спрессованное, как сено под гнетом. Тело сидит на этом гнете и чует его через кожу. А когда телу страшно, оно не думает, оно идет по готовым дорожкам, потому что дорожки под ним есть.

— Чьи дорож…

«Родовые, — сказал Ярополк внутри, быстро и коротко, не дав мне договорить. — По крови. Не топчись тут».

— Родовые, — проговорил он спокойно. — Ваши, чернышевские. Такое по крови идет, парень, и в вашем дому шло всегда. Дед твой в шестнадцать лет ставил мне блок, которого не учил.

Так ведь дух не дослушал вопроса и ответил тем же словом раньше старика, и вот это меня и царапнуло, потому что за два дня он ни разу не отвечал ни быстро, ни коротко. С чего бы ему торопиться отвечать вместо чужого человека, да еще и в чужом кабинете?

Гордеев тем временем поднялся, повернул ко мне терминал и набрал сумму, и я приложил карту, и ушла с нее ровно та треть, что я себе с ночи отмерял.

— Ефим Лукич, — сказал я от двери. — А почему вы ее замком назвали? Печать.

Старик посмотрел на меня поверх очков, и лицо у него сделалось усталое.

— Потому что запрет ничего не держит, а замок держит, — проговорил он. — Запрет говорит «нельзя». А замок стоит на двери, и за дверью что-то есть. Иди, парень. И у меня тут не был, ладно?

Дверь за мной закрылась, и сквозь нее я услышал, как он говорит в трубку — негромко, но с той поспешностью, с какой звонят не другу и не по записанному в контактах номеру. Звонил он, стало быть, не другу, а кому тогда? Слов не разобрал, а тон разобрал полностью.

Снаружи было сыро и людно, март подходил к концу мокро, и по Плющихе шли к метро с зонтами и стаканчиками кофе. Этих троих я увидел сразу, потому что они и не прятались.

Кривой стоял ближе всех, руки в карманах, и лицо у него со вчерашнего переулка не переменилось. За ним переминался парень моих лет в дорогом пуховике, беловолосый, и от него шло на язык такое, что я узнал не думая: чистый холод и железо, Ручей, если мерить по лестнице, полновесный Ручей, а не заемный. А третий вышел из-под козырька с планшетом под мышкой и в пальто, и он один поздоровался.

— Ярослав Дмитриевич? Крыж, Порфирий Ильич, стряпчий, — представился он и даже приподнял шляпу, а шляпы на нем не было. — Уделите четверть часа, тут вам не грозит ничего.

— Мне и так неплохо.

— Разумеется, — согласился Крыж и мягко взял меня под локоть. — На улице нам с вами не поговорить, а надо просто посмотреть один документ.

Тут я и понял, что на Плющихе он не скажет ни слова о деле. Шли мы вчетвером два квартала, и Крыж всю дорогу рассказывал про весеннюю сырость, а беловолосый держался за плечом и рук из карманов не вынимал ни разу, потому что на людной улице клановый боец рук не вынимает. Сбоку и чуть сзади шел Кривой, отрезая переулки.

Привели меня за синий забор со снятыми воротами, где прежде стояло трамвайное депо, а теперь лежала битая плитка, торчала арматура и ржавел вагон без колес.

— Вот здесь можно, — сказал Крыж и достал планшет. — Участок в реестре нежилой, а на нежилом мы никому не мешаем.

Экран он повернул ко мне, и я успел увидеть три вещи. Первое — заголовок про отказ от прав на участок за Клязьмой. Второе — строку принимающей стороны, и стояло там не имя, а промысел: кристаллическое дело «Гнездо», морозовское. Третье — схему участка, и вот на схеме залито было не все наше поле, а узкая полоса от границы с промыслом, и тянулась она не по забору, а прямиком к усадьбе, к дому.

— Зачем горнякам развалины? — спросил я.

— Подпись ставится пальцем, вот здесь, — Крыж развернул планшет к себе и постучал ногтем по краю. — Срок у нас с вами до полуночи сегодняшнего дня. После полуночи предложение снимается, а дальше все делается без вас и хуже для вас.

— А почему не через суд? В суде оно бы вернее вышло.

— Верно, вернее, — согласился стряпчий с удовольствием человека, которому попался понимающий собеседник. — И дольше. Ставьте палец, Ярослав Дмитриевич.

Тянул я время как мог: спросил, кто с той стороны ставит подпись под моей, спросил, отчего у отказной срок в одни сутки, будто дом горит. Крыж отвечал вежливо и ни на один вопрос не ответил, а потом посмотрел на часы и кивнул беловолосому.

Холод пришел раньше движения — мне на язык плеснуло железом и мокрым камнем, и в воздухе между нами сгустилось белое, а потом с ладони его пошло вперед, коротким плоским пластом, вполсилы, ровно настолько, чтоб я сложился и подписал. Блок я ставить не стал. Блока я и не умею.

Умею я другое, и тело мое это знало раньше меня.

Ладонь моя поднялась навстречу пласту, и горло — не то, чем дышат, а другое, стоящее у меня под лопаткой узлом, — открылось на вдох. Лед вошел в ладонь и не разбился, не отскочил, а втянулся, как втягивают воду сквозь стиснутые зубы, и я услышал изнутри звук, с каким тянут через соломинку последнее со дна стакана. В глотку прошло немного. Прочее рвануло вверх и в стороны, побелело, осело паром, и над битой плиткой поднялся туман по колено.

Беловолосого дернуло вперед, будто его потянули за ту же леску, и видел я одно внешнее: как его сложило пополам и как он осел на арматуру, держа ладонь на отлете, будто обварил ее кипятком.

Жара изнутри не поднялось, и руку не свело. Под лопаткой было тесно и холодно, как бывает, когда глотнешь ледяного залпом, и это стояло поперек, но не жгло и не рвало, а просто стояло. Так что же, всякий раз оно будет обходиться мне так дешево?

— Хм, — обронил Крыж, и первый раз за все утро в голосе у него что-то дрогнуло. — Кривой.

Коротко ударил Кривой, без замаха, сбоку, кулаком под ребра, и вот тут во мне хрустнуло. Сложился я не от боли даже, а от того, что кончился воздух, и упал на колено в мокрую плитку, и мир качнулся вбок.

— Довольно, — велел стряпчий. — Уходим.

— Он же демонолог, Порфирий Ильич, — проговорил Кривой, не двигаясь. — Ты видел, что он сделал?

— Я видел, что он к ночи подпишет, — Крыж уже шел к воротам и застегивал пальто. — Ярослав Дмитриевич, до полуночи. Ратмир Владимирович ждет вашу подпись лично.

Имя это при мне до сих пор не звучало ни разу, и уронил он его нарочно, как роняют ключ на стол, чтоб все посмотрели.

Долго поднимался я, держась за ржавый бок вагона, и туман над плиткой к тому времени осел. Беловолосого увели под руку, и он оглянулся через плечо, а Кривой не оглянулся вовсе.

«Считай, повезло, — сказал Ярополк, и голос его звучал тише обычного. — Слушай, парень, потому что дважды я это объяснять не стану. Считается не сколько ты выпил, а сколько сверх твоей ступени в тебя вошло. Ступень у тебя — Искра, и вошло ровно на Искру, ни каплей больше, а прочее ушло паром, потому что горло у тебя узкое. Узел этот, который ты с утра бегал снимать, тебя нынче и сберег. Не мастерство твое, мастерства у тебя нет».

— А если бы не узел?

«А если бы не узел, вошло бы все, — помолчав, отозвался он. — И тогда бы мы с тобой разговаривали иначе. Или не разговаривали».

— Что бывает, когда сверх ступени?

«Ничего хорошего не бывает».

Ребро отзывалось на каждом шаге, и думал я медленно, по одной мысли. А мысль была хорошая: кто поднимет на меня руку с даром, поднимет ее вместе с угощением. Только сложил меня не беловолосый, а Кривой, кулаком, и под это правило кулак не подходит. Да и видели мое угощение трое, а так делают демонологи. Много ли надо времени, чтобы слово это дошло от Кривого до тех, кто ему платит?

До Таганки я добрался к вечеру, и замок в двери был новый, светлый, с непотертой личинкой.

Ключ мой в него не пошел даже наполовину. Недолго я стучал — Вера открыла не дверь, а вынесла на площадку мою спортивную сумку, поставила у стены и в глаза не посмотрела ни разу, а посмотрела в сторону лифта.

— Тетя Вера.

— Там все твое, — уронила она. — И куртка зимняя, и зарядка.

Дверь за ней приоткрылась на цепочку, и в щели показался опекун, небритый, в домашней кофте.

— Ты пойми правильно, Ярослав, — заговорил он торопливо, как говорят заранее сочиненное. — Земля эта мертвая, на ней быльем поросло, а у меня Верка и Ленка, и мне под Морозовых всей семьей ложиться не с руки. Подпишешь бумагу — приходи, ужин будет. Не подпишешь — так ты им никто, а мне и подавно никто.

— Двенадцать лет, Аркадий Ильич.

— Так двенадцать и кормил! — крикнул он и тут же понизил голос до шепота. — Иди, а? Замок я менять не хотел, мне велели.

Цепочка звякнула, и в глазок мне стало видно только светлое пятно.

Сумка была тяжелой, плечо с той стороны, где ребро, ее не держало, и тащил я ее в левой руке до Солянки. Сел на парапет у аптеки, полез за зарядкой, а в кармане нашлась пачка бумажек под аптечной резинкой, без записки. Собирала сумку Вера, и в руки она бы мне этого не дала ни за что, а в карман сунула молча и немало. На карте мелочь, а пропущенных столько, что экран не вмещал, и кто же меня так обзванивал с утра — опекун, Крыж или те, кому я нужен до полуночи?

Мальчишку я приметил еще у арки на Таганке, и шел он за мной весь путь, а на Солянке прятаться ему надоело.

— Слесарь к вам днем приезжал, — обронил Сенька, подсаживаясь. — Я ему кофр наверх волок за полтинник, а личинку меняли вашу, я и сообразил, чью.

— А за мной зачем шел?

— Затем, что об тебе с утра во дворе спрашивали: мужик в пальто и с ним двое, с бумажкой по подъездам, а бабки им все и выложили.

Верхнюю бумажку из пачки я вытянул, но отдавать не спешил.

— Тогда и мой вопрос. Родовую печать где ломают? Снимать мне уже отказали.

— Нигде не снимают, а ломает на Дровяных складах, за путями, — Сенька забрал бумажку и спрятал в носок. — Дыра там неучтенная, в реестре ее нету, потому туда и лазят глотатели. Они говорят, там печати ломает. Само. — Помолчал он и добавил без страха: — Только назад выходят не все. Прошлой осенью трое зашли, а вышел один и без ног.

Ушел он, а я остался сидеть и понял, что дверей у меня осталось две, и обе плохие.

Подписать — значит остаться живым, целым и приживалом при чужом роде: ни земли, ни имени, ни повода когда-нибудь спросить с них за мать. И печать при этом никуда не денется, а будет точить меня дальше, до срока, которого мне никто не назвал.

Не подписать — значит идти к Дровяным складам, в неучтенный Разлом, а за такое сажают вернее, чем убивают твари.

— Ярополк, — позвал я. — Чья это во мне память? Дорожки эти, по каким тело мое ходит без спросу, — чьи они? Гордеев сказал: родовые. А ты слишком быстро с ним согласился, и вот это мне и не нравится.

Молчание было полное. Не то молчание, каким он тянул паузу перед очередной подковыркой, а глухое, будто в голове у меня заложило ватой, и длилось оно долго.

В аптеке я взял обезболивающее и бинт, в хозяйственном рядом — фонарь и монтировку, и платил Вериными бумажками, и деньги эти жгли руку. Кое-как обмотал я себе ребра прямо в подъезде, зубами придерживая конец бинта, и стало можно вдохнуть почти до конца.

Голосовое Сеньке записал уже на ходу, у путей, под грохот электрички.

— Сеня, слушай. Если к утру не напишу — сумку мою заберешь за насыпью, у сетки, где дыра, отнесешь на Плющиху, врачу Гордееву. Скажешь ему: это чей был долг. Не «от кого», а «чей был долг», он поймет.

Промзона начиналась сразу за насыпью, и ночь там стояла не мартовская, а ноябрьская: мокрый бетон, лужи с радужной пленкой и темень между фонарями. У сетки я поставил сумку, посветил телефоном и нашел место, где проволока отогнута и загнута обратно кем-то до меня.

Сзади, у въезда, хлопнули двери машины. Одна, потом сразу же и вторая.

Я полез наверх по сетке, и монтировка за поясом била по бедру, а ребро отозвалось так, что в глазах поплыло. Тем временем голоса за спиной уже шли в мою сторону. Шли неспешно, не торопливо и без окликов.

Сетка тут стояла в три моих роста, и добрался я поверху до трех ниток колючки, а там обнял столб левой и повис, потому что ребро при каждом подтягивании проворачивалось внутри.

Внизу, у самой сетки, стояли двое и не спешили.

— Ярослав Дмитриевич, — позвал через проволоку знакомый вежливый голос, и узнал я его раньше, чем поднял голову. — Вы бы слезли. Мокро, темно, а вы с железом за поясом.

Крыж держал планшет под мышкой, как папку с квитанциями, и свет от фар ложился ему на плечи сзади, оставляя лицо в тени. Рядом с ним, не глядя на меня, стоял Кривой и разминал пальцы правой руки, будто она у него мерзла.

— Через верх, значит, — сказал Крыж и качнул планшетом туда, откуда я пришел. — А дыру свою обошли, и правильно обошли: въезд сюда один, и мы у него встали.

— Тогда ждите у въезда, — отозвался я сверху.

— Подождем, — согласился он легко. — До полуночи, Ярослав Дмитриевич. Нынче случай особый: подпись принимаю не я. Ратмир Владимирович ждет ее лично, машина отвезет вас прямо к нему, и я потому и приехал сам, что без вас мне возвращаться нельзя.

Слово это он выговорил отдельно, придержав, как придерживают дверь перед тем, кто несет коробку.

— А если не приеду?

— Тогда мне нельзя возвращаться, а я все равно вернусь, — Крыж вздохнул и переложил планшет из-под мышки в руку. — И знаете, что тут хуже всего? Что бумага останется непорванной. Порванная бумага — это спор, а просроченная — это уже не спор, это просто ваше отсутствие.

Кривой за все это время не сказал ни слова, только посветил телефоном на мою сумку в траве и носком ботинка подвинул ее к столбу, будто пристроил вещь на хранение. Сумку я оставил там, где поставил, потому что под землю она все равно не шла. Да и куда мне было идти, кроме как через промзону?

Боком перевалился я через колючку, оставив на проволоке лоскут рукава, и трава выбила из меня вдох, а дальше пошел я не оглядываясь, и сзади мне сказали, что выйду я все равно тут.

Дровяные склады стояли черные и длинные, без единого целого окна, и пахло от них не деревом, а мокрым железом и застарелой гарью. Пролом в заборе нашелся там, где и обещал Сенька, за штабелем бетонных колец, и в проломе на перевернутом ящике сидел мужик в брезентовой куртке и грел руки о кружку.

— Стой там, — велел он, не вставая. — Деньги вперед.

Деньги я отдал все, что были, Верины бумажки, и он пересчитал их дважды, слюнявя палец, а потом протянул ладонь лодочкой еще раз.

— Телефон!

— Телефон мне нужен…

— Наверху он тебе нужен, а внизу связи нет, и внизу он мне залог, — мужик поболтал кружкой. — Мотыль я. У Мотыля правило простое: спускаешься с пустыми руками — не спускаешься вовсе. Что у тебя?

И что мне было делать, торговаться с ним из-за трубки, когда стрелка шла к полуночи? Фонарь я вынул из кармана куртки, монтировку из-за пояса, и он оглядел то и другое при свете своего налобника. Долго вертел он монтировку, взвесил и вернул.

— Хозяйственный на Таганке, — хмыкнул он. — Ну хоть не палкой. Стой в очередь, третьим пойдешь.

Впереди у лаза стояли двое «глотателей», и старший из них, в резиновом фартуке, глянул на меня один раз и больше не глянул ни разу, а второй, щербатый мальчишка, наоборот, разглядывал в открытую и все чему-то ухмылялся.

— Кубарь, гляди, — протянул он старшему. — Барчук пришел.

— Пришел и пришел, — Кубарь даже не обернулся.

Мотыль сбросил в дыру общий трос, закрепив верхний конец за скобу в бетоне, а своим глотателям выдал по короткой стропе с карабином, короче собственного роста, а мне не выдал ничего, потому что залога моего хватило ровно на трос и лишних строп у него не водится. Коротко объяснил он, что если пойдет вода или пойдет тварь, то цепляться надо за что дотянешься, а если не дотянешься, то и стропа не поможет.

Спускались по одному, и первым ушел вниз Кубарь, за ним щербатый, и трос в дыре ходил туго. Лаз уходил вниз бетонной глоткой, обломанной по краю, и трос под руками был скользкий, а вскоре он кончился, и подошвы встали в мягкое.

Внизу темнота стояла не такая, как наверху, и разницу эту я понял не глазами, а кожей. Наверху ночь все-таки серая, а тут она стояла плотно, и фонарь мой пробивал в ней узкий белый рукав, а по краям рукава не было вовсе ничего. Стены шли неровные, будто бетон и кирпич кто-то жевал и выплюнул, и пол под ногами пружинил, потому что ковром лежала на нем слизь.

Вкус эфира тут стоял такой, что я сплюнул, и слюна легла на слизь и не впиталась. Сладковатый, тухлый, с металлом на заднем крае языка, и все это на вдохе лезло в горло, и узел на выходе отзывался знакомой тесной болью, как всегда, когда рядом много чужого.

— Ярополк, — позвал я одними губами. — Ты это чувствуешь?

Ответа не пришло ни звуком, ни движением, ни тем малым шевелением в затылке, знакомым мне сызмальства. Молчал он с середины дня, с той самой минуты, как я спросил, чья во мне память, и молчание это было не его манерой держать паузу перед подковыркой, а глухотой, будто в голове заложило ватой. И чего я, спрашивается, ждал от того, кто не отзывается с обеда?

Кубарь шел первым, у главного хода, и когда я поравнялся с ним у развилки, он повернулся ко мне и толкнул плечом, без злобы, как двигают мешок.

— Туда, — показал он в боковой рукав, узкий и низкий. — Там твое.

— Слух был, что гнездо тут одно?

— Слух был, что тут печати ломаются, — щербатый заржал сзади, и смех в бетоне пошел плоско, без эха. — Ты за печатью пришел, барчук? За печатью вон туда, там она у стеночки лежит, дожидается.

Спорить было нечем и незачем, и полез я в боковой рукав, пригибаясь, и слизь под ногами чавкала громче, чем мне хотелось. Свет у меня был один, свой, и выхватывал он впереди то мокрый бок трубы, то скорлупу, вмятую в стену, и чем дальше, тем гуще она лежала под подошвами.

Крик догнал меня со спины и оборвался раньше, чем я успел обернуться. Не крик даже, а вдох, оборвавшийся посередине, и следом хруст, короткий и сырой, будто наступили на ящик.

Назад фонарь я развернул уже на ходу, и в белом рукаве стояла пустота, а по краям ее шевелилось, и то, что шевелилось, было длиннее человека и двигалось не как зверь, а как вода, перетекая. Щербатый лежал поперек хода, и ноги его лежали отдельно от того, как лежат ноги у живого.

— Кубарь! — крикнул я, и голос ушел в слизь и не вернулся.

Кубаря в ходу не было, и звать второй раз я не стал. Свет его качался далеко впереди, у главного, и качался ровно, ни разу не дернувшись назад. Он что, не слышал?

Дальше я не думал, а бежал, и бежал не от твари, а туда, куда шел, потому что развернуться в этой кишке было все равно негде, и потому что за спиной у меня оставалась одна темнота и тот, кто ее занял. Рукав повернул, расширился, и фонарь уперся в гнездо.

Гнездо оказалось похоже на разбитую печь, набитую тряпьем, и печь эту топили давно и не дровами. Скорлупа шла кольцами, слизь свисала нитями, и в середине, в углублении, лежало ядро и светилось сквозь оболочку тускло-желтым, как лампочка в тумане. Наотмашь ударил я монтировкой по скорлупе, раз и другой, вкось, и она подалась с треском, как лед на луже, и еще раз, и края разошлись.

Голыми руками брать было нельзя, и взял я голыми, потому что перчаток у меня не было, а времени не было тем более.

Жгло сразу и не так, как жжет утюг, а изнутри ладони, будто под кожу насыпали углей, и ядро дернулось в пальцах, и вкус эфира ударил в горло такой густой, что я захлебнулся. И оно пошло в меня, и уперлось во что-то, чего я туда не ставил.

Узел стоял на месте, тот самый, из-за него я утром бегал на Плющиху и получил вежливый отказ, и стоял он ровно, и работал ровно, и входило в него ровно по Искре и не больше. А ядро билось об него, как кулак в запертую дверь, раз за разом, и дверь не открывалась ни на волос. Ни трещины, ни щели. Печати здесь не ломались, и слух врал, и врал он не наполовину, а целиком, и на что я, дурак, рассчитывал?

— Ярополк! — выдохнул я вслух, и ладонь свело. — Ну скажи хоть слово?

И ничего мне на это не ответили.

Сбоку от углубления, в слизи, лежала вещь, которой там быть не могло: короткая, граненая, в половину ладони, вроде ключа с бородкой без прорезей. Пальцами левой я выковырял ее и сунул в карман, не глядя, потому что была она теплая, и теплота эта была человеческой.

Сзади ударил свет, и по тому, как он лег на скорлупу, я понял, что Кубарь пришел на треск. Пришел он быстро, а ядро жгло уже так, что пальцы разжались сами.

Оно упало ему прямо под ноги, и поймал он его на подставленный фартук ловко, будто ловил не в первый раз, и на секунду мы оба смотрели, как оно катится по резине и как желтое в нем гаснет и разгорается. Пальцы мои к тому времени не разгибались вовсе, и правую я держал на весу, как держат чужую.

— Хват у тебя дурной, — сказал Кубарь почти ласково, заворачивая ядро в тряпку. — Ты его как хлеб взял.

Ответить я не успел, потому что он шагнул и толкнул меня в грудь ладонью, точно так же, как толкал плечом на развилке, и толкнул он меня не в сторону выхода, а в сторону хода, откуда шло шевеление. Фонарь вылетел из руки, покатился, и Кубарь наступил на него каблуком, походя, как гасят окурок.

Темнота встала полная, без единой щели, и в ней сразу пропало, где верх.

Дальше рассказывать нечего, потому что рассказывать надо глазами, а откуда им взяться в такой темноте? Полз я на слух и на слизь, держась левой за стену, и правая горела так, что нес я ее у груди, и другой дороги наверх из нее не имелось. Далеко ли до лаза? Шум я услышал раньше, чем понял, что он идет мне навстречу: не шаги, а ровное тяжелое скольжение, с каким тянут по мокрому набитый мешок.

Втиснулся я в пролом в стене, в старую нишу под щиток, и ребро отозвалось так, что вдох пришлось придержать на полпути. Мимо оно прошло не спеша, и холодное и мокрое тронуло меня по плечу вскользь, без всякого интереса, как трогает вода плывущее бревно, и стоял я и не дышал, покуда шло это длинное и конца ему все не было. А за ним волокли щербатого, и понял я это по брезенту, проехавшему по коленям, и по поясу под пальцами.

За пояс я и взял, левой, вслепую, и в горсти у меня осталась стропа с карабином, отошедшая сама, потому что мертвого тянули дальше и мешать было некому. Скольжение ушло в сторону гнезда и сделалось там другим, частым, и шел я от него на четвереньках долго. А что Кубарь ушел наверх с ядром и вытянул за собою общий трос, это я понял только под самым лазом, когда повел рукой по стене и не нашел там ничего.

Чужая стропа была короткая, и лез я на ней в три приема, цепляя карабин за скобы, вбитые в бетон кем-то до меня. Ребро при каждом рывке отзывалось так, что темнота делалась красной, и обожженная ладонь не держала железа вовсе, и держал я вес на локте и на зубах.

Из лаза меня выдернули за ворот.

— Тихо, тихо, — бросили сверху, и меня перевалили через край, как мешок, и положили на бетон лицом вниз. — Лежи, дыши.

Фонарь у него был хороший, яркий, и он посветил мне в лицо, потом мимо, в дыру, и послушал.

— Один вышел, — заключил он. — Вас трое лезло.

— Кубарь вышел до меня…

— Кубарь вышел, да. Кубарь мне за выход отдал, — он присел на корточки и начал меня обшаривать спокойно и умело, по карманам, по поясу, как обшаривают не грабя, а проверяя. — Сивый я. Тут мое место. Кто из лаза вышел, тот со мной делится, а кто не делится, тот в лаз возвращается.

Монтировку он вынул у меня из-за пояса и отложил себе за спину сразу, без разговора. Потом пальцы его нашли в кармане граненую вещь, и он вынул ее, поднес к фонарю, повертел, понюхал зачем-то и сунул мне обратно в карман, ровно туда, откуда взял.

— А это? — спросил я.

— А это не добыча, — Сивый выпрямился. — Твоя доля в чем? Ядра нет, железо я взял, денег на тебе нет. Значит, за выход ты мне должен, и за молчание тоже, потому что видел я, как ты вылез один. Молчание нынче дороже выхода.

И чем я с ним поделюсь, ладонью? Спорить я начал не потому, что было чем, а потому, что стоять молча было холоднее, и в этот момент от ворот, от единственного въезда, развернулись фары и полоснули по мокрому бетону и ушли за угол склада, к шоссе, и мотор истаял вместе с ними. А в том, что осталось от света, обозначилась фигура, идущая к нам не спеша и одна.

Медленно шел Кривой через лужи, не выбирая дороги.

— Иди отсюда, — велел ему Сивый и поднял фонарь. — Тут занято.

Отвечать Кривой не стал и даже шага не сбавил. Повел правой рукой снизу вверх, коротко, как машут от себя, и от ладони его пошел белый плоский пласт, шириной в лопату, и пласт этот выбил фонарь у Сивого из пальцев и ушел дальше, и лужа под нами взялась коркой с треском, и корка добежала до моих подошв.

Второй пласт он послал уже в меня, с трех шагов, и сделал я то же самое, что днем на битой плитке, потому что другого не умел: подставил ладонь и потянул горлом.

В глотку прошло на Искру, не больше и не меньше, и узел отработал ровно так же, как отработал по ядру, только с другой стороны. Половина пласта, уже оторвавшаяся от руки и жившая сама по себе, встала над лужей белым паром и повисла. А прочее дернуло его вперед, по тонкой связке от приема к хозяину, пока хозяин не отпустил: Кривого сложило пополам и уронило на колено, и правую ладонь он отвел на отлет и держал ее навесу, как обваренную.

Пар над лужей стоял и не расходился, и в горле было тесно и пусто, а днем я брал через шаг, и туман тогда встал по колено.

Молча поднялся он сам, без опоры, вытер ладонь о полу пальто и посмотрел на меня уже не как на работу, а как на человека, с которым будут говорить всерьез.

— Второй раз не вполсилы будет, — выговорил он хрипло, и хрип этот шел не от боли, а от того, что он еще не отдышался. — Демонолог.

Ладонь я держал у груди, и обожженная ядром кожа на ней уже пошла пузырем, и стоял я без света, без железа и без единой годной мысли. Считать было нечего: пар над лужей и был весь мой ответ. С трех шагов половина ушла в воздух, и того, что вернулось, хватило согнуть его и не хватило остановить, а с пяти шагов чего ждать? Уходит паром то, что оторвалось от руки, и чем ближе к руке взять, тем меньше уйдет.

Значит, брать надо раньше, пока держится у ладони.

Кривой подошел ближе, и я не двинулся, и он этого будто и ждал. Планшет он вынул из-за пазухи, где он лежал сухим, и положил его на ржавую катушку у стены и рядом положил часы, наручные, циферблатом вверх, чтобы видно было обоим.

— Порфирий Ильич уехал, — сообщил он. — Бумага при мне. Ставишь палец — и он за тобой вернется, и повезут к Ратмиру Владимировичу. Он нынче принимает лично и людей с бумагой пустыми не отпускает.

— А без бумаги?

— А без бумаги мне туда нельзя, — Кривой пожал плечами и подвинул планшет ко мне ближе. — Мне за бумагу платят, парень. За побои не платят никому.

Экран горел ровным белым, и стояло на нем все то же, что у Крыжа в кабинете: отказ от прав на землю, поле для пальца внизу, курсор мигает. Наверху, на воротах промзоны, висели часы, с решеткой на стекле, и минутная стрелка на них шла к двенадцати уже без всякого запаса.

Подписать — значит выйти отсюда живым, пустым и целым, без земли, без имени, приживалом у тех, кто меня травил. А дальше что? У кого больше нечего взять, того добивают следующим, и добивают не со зла, а по хозяйству.

Не подписать — значит вот это все, что стоит передо мной и уже знает мой единственный прием.

— Ярополк, — попросил я про себя. — Ну хоть теперь?

Тишина.

Планшет я взял двумя пальцами левой, за угол, аккуратно, и положил его обратно на катушку экраном вверх, ничего на нем не тронув.

— Передай Ратмиру Владимировичу, — выговорил я, — что подпись он получит от того, кто у него ее просит. А я не прошу.

Ударил он сразу, как я и рассчитывал, и ударил не вполсилы, и правая пошла снизу, от бедра, разворачивая пласт в широкую белую полосу, и полоса эта родилась прямо у ладони.

Шагнул я не назад, а вперед, и ребро при этом дернуло так, что в глазах поплыло, но шаг вышел длинный, под самую его руку, и ладонь моя легла на его ладонь раньше, чем лед успел отойти хоть на палец, и потянул я горлом.

Уйти паром было некуда. Все, что он вложил, стояло еще при нем и держалось за него, и вошло в узкое мое горло на ту же самую Искру, а весь остаток пошел назад по связке целиком, не разделенный на два, и вошел он в него так, как входит в стену машина.

Кривого выгнуло дугой, и выгнуло разом, от самых пяток. Изо рта у него пошел белый пар, короткий, и корка встала на его же губах, и на секунду я почувствовал ладонью, как под кожей у него все делается твердым и как оно перестает быть человеком. Крика не было вовсе, а был короткий сухой звук, и он осел на мокрый бетон, боком, и голова его стукнула о бордюр, а рука так и осталась поднятой и не упала, потому что уже не гнулась.

Часы на воротах ударили первый раз, и стоял я и считал, потому что считать было легче, чем смотреть. На третьем ударе я понял, что дышу, а на шестом — что ладонь мою жжет уже с двух сторон, снаружи от ядра и изнутри от того, что я в себя пустил. Ни жара, ни ломки, и ступени как не было, так и нет. И что я, спрашивается, взял с этого гнезда?

Двенадцатый удар отзвенел, и в промзоне стало тихо совсем.

Сзади зашуршало, и Сивый поднял свой фонарь из лужи, обстучал его о колено, и луч прошелся по мертвой поднятой руке, по белому налету на воротнике пальто.

— Своим же и положил, — проговорил он негромко, разглядывая. — В упор. Ты хоть знаешь, как это называется?

— Знаю. Днем слышал.

— Демонолог, — Сивый выговорил это без всякого выражения и посветил мне в лицо, и я не отвернулся. — Такое по эфиру читается, и читается долго. Кто он был?

— Морозовский…

Фонарь дрогнул, и луч ушел мне на грудь. Сивый постоял, глядя не на меня, а на въезд, где мокрый асфальт держал два свежих следа шин, разошедшихся к шоссе.

— Значит, к утру его хватятся, — сказал он и вдруг взял меня за рукав, чуть выше локтя, крепко, как берут в толпе ребенка. — Уходим. Не туда, у лаза нам с тобой стоять нельзя, у лаза нам с тобой теперь…

И, так и не договорив, он потянул меня отсюда прочь. Пришлось мне идти боком от него, придерживая правую руку у груди, а левой я держал в кармане куртки граненую вещь, что ни сколь не остыла за это время…

Спал я плохо и урывками, потому что правая ладонь то и дело съезжала с колена, пузыри на ней задевали брезент, и от этого я просыпался и снова слушал, как за стенкой каморки погромыхивал по путям порожняк. Потом сон отвалился совсем, и я сидел, привалившись затылком к доскам, и слушал, как состав ходил туда и обратно, а небо над складскими крышами делалось из черного серым.

Мотыль пришел сам, и уже по тому, как он вошел, без стука и не глядя на Сивого, стало понятно, что ночь у сторожа выдалась не лучше моей.

— Забирай, — он выложил мой телефон на ящик, рядом с фонарем, и подтолкнул пальцем, будто отодвигал от себя чужую тарелку. — Вот он, залог твой, и больше он мне не нужен, и сам с моей земли иди подобру.

— Уговор был до вечера

— Уговор был, пока у лаза никто не стоит, — Мотыль пожевал губу и все-таки посмотрел на меня, коротко, как смотрят на побитую собаку в чужом дворе. — А там стоят трое, и машина не наша, и спрашивают они не про железо. Мне что, объяснять им, кто у меня концы под залог берет?

Сивый на это ничего не ответил, только откинул с ящика тряпку, и в каморке сразу стало светлее. Под тряпкой лежал планшет, широкий, в резиновом бампере, и экран на нем горел ровно и гаснуть не собирался. Сапоги у Сивого были мокрые по голенище, и на рукаве налипла серая труха, какая сыпалась с уплотнителя, если дверцу поддевать снизу.

Мотыль посмотрел на планшет, посмотрел на меня и вышел, и дверь за ним стукнула тихо и осторожно, будто он и сам не решил еще, ушел отсюда или вышел ненадолго.

— Ходил за ним, пока ты валялся, — Сивый повернул планшет ко мне углом. — Стряпчий ихний торчит у забора и спит в машине с приспущенным стеклом, потому что курит. Планшет лежал на сиденье под курткой, я взял его одного, а сумку застегнул.

— А как хватятся?

— Тогда и посчитаемся, — он подвинул планшет ближе. — Сессия не закрыта, работал он и не вышел, а раз не вышел, то и не заперто. Читай вслух, с самого верха, и не пропускай, где мелко.

Экран был холодный и подсвечивал снизу, и от этого пальцы у меня на нем казались чужими, а первая строка шла крупно, с гербом наверху, и в ней стояло мое имя полностью, с отчеством, какого мне вслух никто не выговаривал с самых похорон.

— Отказ от притязаний, — я повел ногтем по строке, чтобы не соскочить глазами. — От земельного участка при селе Стужино, с постройками, известного как родовое гнездо Чернышевых, в пользу приобретателя… нет, погоди. Тут и не то написано, и не столько.

— Чего не сходится?

Бумагу эту мне подставляли под нос на пустыре за синим забором, где ржавел вагон без колес, и экран держал передо мной сам Крыж, повернув его углом и из рук не выпуская, а люди его стояли кругом и не лезли. Схему он мне тогда развернул отдельно, и залито на ней было не все наше поле, а узкая полоса вдоль границы с промыслом, зато строку принимающей стороны я разобрал до последней буквы, потому что стояло в ней не имя человека, а промысел: кристаллическое дело «Гнездо», морозовское.

— Вчера у них была межа, — я вернул ноготь на строку выше и перечел ее медленно, а после еще раз. — Полоса вдоль промысла, и все, а тут участок целиком, и с постройками, то есть и дом заодно. И приобретатель не тот: на этом самом месте светилось «Гнездо», а тут какое-то общество с ограниченной ответственностью, три буквы да цифра, и Морозовых нет нигде, ни в шапке, ни под подписью, ни в реквизитах.

— И что тебя удивляет? — Сивый чиркнул ногтем по краю ящика. — Бумагу перебелят скорее, чем ты ее дочитаешь. Хозяин остался тот же, а рука в ней теперь чужая и грязная, чтобы у хозяина были чистые. Полосу тоже раздули той же рукой, а за одну межу так не бегают и по темноте не гонят.

— А мелко где?

Ниже пошло мелкое, серым по белому, и читалось оно скверно, но читалось: что подпись принималась в электронном виде до конца календарных суток, что по истечении срока предложение снималось без возобновления и что сторона предложения не считала себя обязанной обращаться в суд ни при каком развитии дела.

— Не понимаю, — сказал я и сам услышал, до чего глупо это прозвучало в холодной каморке. — Зачем им гнать до самой полуночи? Суд решил бы вернее, у них бумаги, у них дом, а у меня прожженный рукав и все.

— Ты не понимаешь, а ниже, может, и написано, — Сивый сел на корточки у ящика, и фонарь снизу разложил его лицо на светлое и темное. — Листай, где к бумаге подшито от руки. Стряпчие себе всегда пишут отдельно, для памяти, и пишут честнее, чем нам.

Подшито было к самому низу, называлось это памяткой к сделке, для приобретателя, и первые же строки в ней объяснили мне то, что я примерял к себе неправильно.

— Тут сказано, что земля мне и так не вернулась бы, — выговорил я и перечел еще раз, потому что буквы вроде складывались, а смысл сначала не лез. — Безродному земля не полагается никакая, и просрочка не возвращает ничего. Участок просто виснет ничьим до конца квартала, а после уходит в реестр Совета Бояр как выморочное имущество, и оттуда его берут уже без всяких обществ и без подписей.

— То есть они торопились впустую?

— Нет, не впустую.

Дальше в памятке шел отдельный пункт, вынесенный жирным, и вот его я перечитывал и перечитывал, прежде чем открыл рот, потому что от этого пункта у меня внутри сделалось горячо и стыдно, как бывает от пропущенного очевидного.

— Пока родовое гнездо числится за родом, — прочел я вслух, — прошение о восстановлении рода принимается от лица, проживающего в этом гнезде и внесенного в домовую книгу по месту нахождения имущества. Ты слышишь, что они тут написали? Не от наследника по крови, не от того, у кого печать, а от того, кто там живет и в книгу вписан.

Сивый молчал и смотрел не на экран, а куда-то мне поверх головы, и слышно было, как на путях сцепка гуляла по составу от головы к хвосту, длинно и с оттяжкой.

— Так вот зачем меня выселяли в один день, — выдохнул я. — Не земля им нужна была, а чтобы я в книге не значился, когда квартал закроется. Опекун сменил замок, тетка вынесла сумку на площадку, и в бумаге теперь чисто: не проживает, не внесен, просить некому и неоткуда.

— Дошло, — Сивый забрал у меня планшет и положил экраном вниз, и в каморке снова сделалось темно. — А раз дошло, давай про нынешний день, потому что до квартала тебе еще дожить надо, а живут на деньги.

— Денег у меня нет никаких.

— У тебя есть язык, — обронил он ровно, без всякой насмешки, и оттого вышло хуже, чем с насмешкой. — Ты у меня на глазах, в упор, сделал то, за что взрослых людей ищут всем домом, и я стоял рядом, и я, заметь, никуда не пошел. Половина.

— Что половина?

— Половина всего, что заработаешь, мне, — Сивый вытянул из моей куртки, брошенной на ящик, граненую вещь из гнезда, покатал ее в пальцах, поднес к лицу и повел носом над гранями, как повар над крышкой. — И не за то, что я тебя вытащил, а за то, что я молчу и молчать буду. Молчание нынче дороже железа.

Долго вертел он ключ в пальцах, дольше, чем у лаза, и это был второй раз, и оба раза он клал его обратно, вот и теперь положил и подтолкнул ко мне по ящику, ровно как Мотыль подталкивал телефон.

— В счет не берешь? — спросил я осторожно, потому что монтировку он у меня забрал без единого слова.

— Не беру, я тебе не лавка.

Больше он про ключ ничего не сказал, а пошел к двери и уже на пороге бросил, что на Солянку мне нельзя ни ногой. Спорить тут было не с чем: алхимик Игнатий сдал меня ровно за то, что я вслух прочел чужой состав, а после по рядам ходили двое с Балчуга и спрашивали про пацана в пиджаке с прожженным рукавом, и рукав на мне был тот же самый.

Ехали мы через реку с пересадкой и стоя, и всю дорогу я держал правую руку в кармане, чтобы никто в вагоне не увидел пузырей, а от вагонного тепла ребро сперва отпустило, потом принялось за меня всерьез и отзывалось на каждой стрелке.

Лавка стояла на Зацепском валу, в полуподвале жилого дома, без вывески и без витрины, а вместо витрины к решетке изнутри был приклеен лист с распечаткой цен на дешевую эфирную мелочь, выгоревший до желтизны. И пахло там ровно тем же, чем в каморке у Сивого, пылью и холодным железом, только поверх этого тянуло еще паяльником и мокрой ветошью.

Никанор Ходырев оказался человеком широким, в стеганой безрукавке поверх свитера, и разговаривал он с Сивым, а меня разглядывал так, как разглядывают дрова: годятся или сырые.

— Это ты кого привел?

— Со мной, — Сивый оперся о прилавок обеими руками. — Ставь его к весам, Никанор. Он тебе партию разберет быстрее твоей Малки.

— Мальчишка ведь совсем.

— Мальчишка, да не всякий

— Безродный мальчишка, — Ходырев уронил это спокойно, как называют вес или сорт. — За него никто не стоит, жаловаться ему некуда, и я его хоть сейчас за порог, и мне за это ничего не будет. Ты мне зачем такого приводишь?

Сивый не ответил ему вовсе и посмотрел на меня, и я понял, что вот она, вся моя торговля, целиком, и длиться она будет ровно столько, сколько я простою молча.

На прилавке стоял лоток с крошевом, мутноватым, с сизым отливом по сколам, и я взял щепоть левой рукой, потому что правая никуда не годилась, положил на язык и подержал.

Вкус пошел сначала знакомый, холодный и железистый, тот же, что был у меня с ладони на сетке, а под ним встало второе, глинистое и чуть сладковатое, как вода из старой скважины. И это второе не было ни школой, ни приемом, а было местом, откуда взяли, а следом за местом поднялось третье, кислое и ровное, от промывки, и вот оно принадлежало уже не Разлому, а рукам, которые с этим работали, и рук было много, и работали они одинаково.

Глину эту я знал не по рядам на Солянке, а ртом, потому что вода из колодца за нашей баней отдавала ею всю мою жизнь, и отдавала точно так же, чуть сладко на самом донышке глотка. Всякий раз, приезжая из города, я узнавал эту сладость раньше, чем успевал поставить сумку на крыльцо. Значит, крошево у меня на языке взято не откуда-нибудь, а с той самой воды, из-под нашего пруда, где холодный Разлом лежал прямо за околицей.

А дальше и думать было нечего, потому что промывали у нас в округе одни, и промывали они сменами, без роздыха, и оттого руки у всей партии выходили одинаковые. Промысел их стоял ровно на моей меже, и называли его в Стужине всегда одинаково, и это же имя мне светили с экрана за синим забором, в той строке, под которой меня просили расписаться.

— Не с рынка, — я глотнул и вытер губы тылом ладони. — Взято из холодного Разлома, из-под воды, и мыли не дома в тазу, а на промысле, потоком. И промысел на той воде один, и называется он «Гнездо».

В лавке стало тихо так, что слышно было, как в углу гудела холодильная витрина, и Ходырев медленно повернул голову к Сивому, а после так же медленно ко мне, и все дровяное и веселое с его лица сошло.

— Малка, — позвал он, не отводя от меня глаз. — Перевесь за ним.

Сзади, из-за занавески, вышла весовщица, сухая, в черных нарукавниках, молча пересыпала мою щепоть обратно, поставила лоток на чашку, и стрелка качнулась, и Малка переписала цифру в разлинованную книгу карандашом, а потом послюнила карандаш и переписала еще раз, аккуратнее.

— Садись, — Ходырев кивнул на табурет у весов. — Разберешь партию по промыслам, получишь долю с разницы. И язык при себе держи, парень, потому что назвал ты сейчас не сорт, а хозяина.

Сидел я на этом табурете, пока в лавку заходили и выходили какие-то люди, и работа шла хорошо и почти не пачкала рук: щепоть на язык, лоток на весы, слово Малке, и Малка писала, и от этого письма в книге у меня впервые завелось что-то похожее на завтрашний день.

А потом дверь открылась сразу на всю ширину, и вошли трое, и первый нес перед собой не оружие и не деньги, а сложенный вдвое лист с синей печатью, и по тому, как поднялся Ходырев, стало ясно, что лист этот тяжелее всего, что было у него в лавке.

— Отгрузка на «Гнезде», — старший развернул бумагу на прилавке, придавив ладонью угол. — Ушла налево, и ушла не вчера. Дом забирает свое, вот перечень, вот вес, вот подпись управляющего. Показывай, что у тебя.

— Показываю, — Ходырев и спорить не стал, сам поднял с пола лоток, поставил на прилавок и повернул к ним боком, чтобы удобнее было смотреть.

— И книгу давай сюда

Старший был не старый, стриженный под машинку, с обветренным красным лицом и в куртке не по погоде легкой, а двое других за его спиной ни разу не сдвинулись с места и стояли, глядя один в дверь, другой в окно.

— Ерш, вес сходится, — сказал тот, что склонился над книгой, и я услышал, как старшего зовут, и запомнил, потому что запоминать мне было больше нечего.

Медленно обошел Ерш прилавок, отодвинул меня от весов ладонью в плечо, не грубо, а как отодвигают стул, заглянул в книгу сам и повел пальцем по строкам, и палец остановился там, где Малка писала за мной.

— Кто разбирал партию?

— Он, — кивнула на меня Малка.

Тогда Ерш взял меня за подбородок и повернул мое лицо к лампе, что висела над весами, и держал ровно столько, сколько нужно было, чтобы разглядеть, а я стоял и не дергался, потому что дергаться было некуда: за спиной у меня была стена с полками.

Телефон он достал левой рукой, снял меня разом, посмотрел на снимок, снял еще, ближе, и убрал телефон в карман, и все это молча, и от такого молчания у меня по спине пошло холоднее, чем на сетке под током.

— Как звать?

— Оценщик, — отозвался за меня Сивый от двери.

— Оценщик так оценщик, — Ерш вынул из-под скрепки накладную, положил ее на прилавок и дописал внизу строку ровным почерком, рядом с весом партии, а дописав, подул на чернила и сложил лист вчетверо. — Долю его тоже забираем, она с этого товара.

Ушли они так же, как вошли, и дверь за ними не хлопнула, и в лавке еще никто не двигался, а после Ходырев сел на свой табурет и потер лицо обеими руками, и видно стало, что руки у него дрожали мелко и противно.

— Свежий товар, — простонал он в ладони. — Еще не остыл, а уже бумага, и уже с весом. Кто им сказал, где искать?

Ответа у меня не было, и у Сивого, судя по лицу, тоже, и мы вышли на улицу, где мартовский ветер тащил вдоль вала мокрый песок, и я успел отойти от двери всего ничего, прежде чем в голове у меня зашевелилось то, что молчало с самого лаза.

«Где мы?»

Голос был не громче обычного, и не было в нем ни насмешки, ни привычной язвительности, а была одна голая растерянность, и я остановился посреди тротуара так резко, что идущая сзади женщина обошла меня с бранью.

«Замоскворечье, — ответил я про себя. — Зацепский вал».

«Какой нынче день?»

«Тот же, что был, только уже к вечеру».

«Не тот же».

Он замолчал, и я стоял и ждал, чувствуя, как под ребром при каждом вдохе поворачивалось что-то острое, а потом он спросил еще раз, и вопрос был короткий и очень нехороший.

«Что я делал полдня?»

«Молчал, как убитый».

«Я не молчал, — отозвался Ярополк, и в этом «не» было ровно столько уверенности, сколько у человека, который проснулся в чужой комнате. — Я не молчал, потому что не помню, чтобы я молчал. Я вообще не помню ничего между тем лазом и этой твоей улицей».

Отвечать на это мне было нечем, а расспрашивать дальше не хотелось, потому что я уже успел выучить: чем прямее вопрос, тем вернее он замолкал совсем, и сейчас, когда меня сняли на телефон и вписали в чужую бумагу, оставаться без него было страшнее, чем с ним.

Сивый догнал меня у трактира на углу, где из подвального окна тянуло горелым маслом и капустой, и сунул мне в левую руку деньги, сложенные пополам и при мне не считанные.

— Тут не половина, — я взвесил пачку ладонью.

— Тут твое, — он посмотрел мимо меня, на улицу. — Половину я снял с того, что успели свесить до них, а с забранного не беру, я не собака. Слушай сюда, Ярослав, я тебе у себя не договорил и таскал это в себе всю дорогу.

Мимо прошли двое, и Сивый переждал, и переждал еще машину, что разворачивалась через двойную у самого поребрика, и заговорил тише, наклонившись к моему уху так, что я чувствовал табак и холод от его воротника.

— За то, что ты сделал, не судят, — сказал он. — Ты вбей это себе в башку и не жди повестки, не жди пристава, не жди суда, потому что суда не будет. За такое жгут. Дом считает своих, находит, кто их положил, и приходит с огнем, и приходят не судьи, а вот такие, с бумагой в кармане и с твоим лицом в телефоне. Огонь тут держат не по закону, а по обычаю, и обычай старше закона на пару сотен лет.

— И долго они будут искать?

— А это как повезет, — он выпрямился. — Только они не ищут долго, они ищут точно. Пересидишь у меня в промзоне, я тебя пущу, у меня там и место есть, и еда, и никто до тебя не доходит.

Пачка в левой руке была тонкая и теплая от кармана, и вот тут я впервые посчитал не то, чего у меня не было, а то, что у меня оставалось. Выходило скверно: пересижу и доживу до конца квартала без лица и без имени, а Стужино уйдет в реестр, и просить о роде мне будет неоткуда, потому что просят от адреса, а адреса у меня не станет.

— Не пойду в промзону, — буркнул я.

— Куда ты денешься?

— Утром еду в Стужино, — выговорил я, и от собственного голоса стало и легче, и хуже разом. — Приду в дом, найду, кто там ведет книгу, и впишусь под своей фамилией, при свидетелях, чтобы в бумаге стояло: проживает. Пока квартал не закрыт, гнездо еще числится за родом, и просить я могу только оттуда.

Сивый смотрел на меня без всякого выражения, и я видел, как он взвешивал не мою жизнь, а свою долю в ней.

— В тот самый день, — хмыкнул он, — когда их дом считает своих. С открытым именем, в родовом доме, куда любая собака доедет без пересадок.

— Другого адреса у меня нет.

— Ключ тогда отдай, — он протянул раскрытую ладонь, и я впервые услышал в его голосе что-то похожее на просьбу. — Отдай его в счет молчания, и я тебе сверх того еще и должен останусь.

Граненая вещь в кармане была теплой, словно живой, и я крепко сжал ее ладонью прямо через подкладку…

Кондуктор оторвал мне билет, посмотрел на грязь по куртке и на то, как я держусь за левый бок, и больше в мою сторону не смотрел. Ребро отзывалось на каждой яме, а ям на загородной трассе набралось столько, что к повороту я перестал их считать и просто ехал, привалившись плечом к холодному стеклу и глядя на мокрые поля, где снег сошел неровными пятнами, оставив после себя черную воду в бороздах.

Пачка от Сивого разошлась вся и разошлась за сутки: фельдшер у складов взял за перетянутое ребро как за настоящую больницу, а куртку взамен изодранной и ботинки не по ноге пришлось брать там же, на толкучке. Оставалось у меня на обратный билет и на хлеб, и никакого другого имущества при мне не было, если не считать граненой вещи в подкладке, которую я Сивому не отдал и о которой старался не думать.

Автобус выплюнул меня на обочину и укатил, мигнув поворотником. Ярополк не отозвался ни на мысль, ни на прямое слово, молчал он так с самой той ночи, и острить про наследника в чужих ботинках приходилось мне самому.

Проселок начинался за столбом с покосившимся указателем и шел через мокрый ольшаник вниз, к речке, и грязь на нем стояла такая, что каждый шаг приходилось вынимать из земли с чмоканьем. Колея была разбита свежая, глубокая, с высоким гребнем посередине, и разбита не в одну ходку, а десятками, потому что глина по краям лежала выдавленной вверх волной и еще не успела схватиться коркой. Долго я шел по гребню, балансируя и придерживая бок, и по дороге успел прикинуть, кому тут ездить, кроме молоковоза и почты, и ничего утешительного не прикинул.

Сзади зашумело, и мимо, не сбавляя, прошел порожний самосвал, обдав меня жидкой глиной от колена до подбородка. Кузов у него мотался вздернутым не до конца, а на дверце краснела косая наклейка с птицей и словом «Гнездо», и водитель, проезжая, головы не повернул.

Слово это я знал наизусть. Стояло оно строкой принимающей стороны в отказной, что мне совали под перо, и его же я выговорил вслух над чужой партией у весов, разобрав на языке воду из-под нашего пруда. Промысел держал разработку за речкой, с нашей землей у него шла общая межа, и по ней его самосвалы ходили теперь порожняком в мою сторону.

Усадьба открылась с горушки, вся сразу, как открываются вещи, которые долго себе представлял, и оказалась меньше, чем в памяти. Дом стоял в глубине двора, длинный и приземистый, с обвалившимся крыльцом-верандой и заколоченным средним окном, за ним темнели липы и провал пруда. Справа, за баней, торчала в серое небо жердь колодезного журавля и покачивалась, хотя ветра внизу почти не было. Крыша местами была перекрыта заново, свежим темным железом, и вот этого я не ожидал совсем, потому что перекрывать ее по бумаге было некому и не на что.

Ворот, собственно, не осталось, торчали только столбы, и между столбами я и встал.

У левого столба, забирая половину проезда, стоял синий бытовой вагончик на полозьях, рядом с ним желтый экскаватор с грязным ковшом, воткнутым в землю, а по двору, наискось, от межи и к дому, тянулась натянутая на колышки бело-красная лента. Рабочие в оранжевом били колышки кувалдой, еще один разматывал моток, и лента, провисая, дрожала на ветру. Оттуда же, от вагончика, ко мне уже шел немолодой, в чистой каске и с планшеткой под мышкой, и шел он спокойно, как человек, которому тут до вечера все равно все переделывать.

— Мужик, тут работы, — бросил он, не дойдя. — За ограду давай.

Никакой ограды тут не было давным-давно, и мы оба это видели.

— Я к дому, — ответил я.

— К дому нельзя, — он вытащил из планшетки сложенный вдвое лист, но разворачивать не стал, а просто подержал на весу, как показывают собаке палку. — Участок с постройками, в реестре числится нежилым, наряд у меня на расчистку и на съем грунта под ленту. Жильцов по бумаге тут нет. А на нежилом мне никто не указ, ни ты, ни полиция, ни господь бог.

— Кондрат Ильич, шпалу таскать? — крикнули от экскаватора.

— Таскай, — не оборачиваясь, отозвался он.

Хлопнула дверь, и на крыльцо вышел старик в телогрейке, а следом за ним, толкаясь в дверях, вышли и остальные: баба в платке и с ухватом, взятым явно не для печи, парень с красным лицом и кривым плечом и хромой мужик с руками по локоть в засохшей глине. Разом спустились они, встали между лентой и техникой, ровно по линии колышков, и встали молча, а Кондрат на это молчание поморщился и переступил с ноги на ногу.

— Опять? — буркнул он им. — Я вам вчера объяснял.

Старик его не слушал. Смотрел он мимо, на меня, и лицо у него делалось таким, как делается у человека, который узнает и никак не может согласиться с тем, что узнал. Потом он снял шапку, чего я не понял, и выговорил в полный голос, так, что услышали и рабочие, и я, и, наверное, речка:

— Ярослав Дмитриевич. Приехали.

Рабочие в оранжевом остановились с кувалдой на весу. Медленно, будто через силу, Кондрат повернул ко мне голову и впервые посмотрел не на куртку, а в лицо, и смотрел долго, шевеля губами, как шевелят ими над столбиком цифр.

— Родня, что ли? — протянул он.

— Захар, — вырвалось у меня, потому что имя выплыло само, из ниоткуда, вместе с запахом махорки и лошадей, — я тут живу.

— Живете, — кивнул старик, надевая шапку. — В угловой комнате, батюшкиной, там окно целое.

И вот тут я сообразил, что делать, хотя не знал ни единой строчки закона и знать ее не мог.

— Слышали? — я шагнул через ленту, и она хлопнула меня по бедру и провисла. — Чернышев Ярослав Дмитриевич, проживаю в этом доме, а вот эти люди — свидетели. Дом жилой, живут в нем, и работы у вас на нем нет. Сворачивайте.

Кондрат не ответил мне ни слова, а обернулся к вагончику и что-то там прикинул, и от этой его спины, повернутой ко мне, я понял, что попал куда надо. Парень с мотком ленты сплюнул, бросил моток и пошел к экскаватору, где на гусенице лежала монтировка, и взял ее, и пошел не ко мне, а к Захару, потому что Захар стоял на колышках и мешал.

Ждать я не стал и драться честно тоже не стал.

Легко вышел из глины ближний колышек, и я ударил им сверху, не по голове, а по кисти, поверх монтировки, и попал хорошо, потому что монтировка ушла в грязь, а он взвыл и присел. А следующего я не увидел вовсе. Сбоку послышалось тяжелое дыхание, меня снесло с ног ударом в плечо, и я поехал спиной по мокрой земле, и тут же в левый бок вошел ботинок, аккуратно и точно туда, где у меня уже было сломано. В глазах стало бело, и я даже не закричал, а втянул воздух и не смог его выпустить обратно, и ударить еще раз он не успел, потому что на нем повисли сзади кривоплечий парень с Захаром, и оттащили его волоком, и баба орала что-то про милицию и участок.

Лежал я недолго. Высоко надо мной стояло низкое серое небо с проступающей синевой ближе к речке, и лип над собой я не увидел никаких, а увидел угол вагончика и провода, и смотрел на них, пока не смог сесть, придерживая бок ладонью.

— Васька, брось его, кому говорю, — окликнула сына баба в платке, и кривоплечий парень разжал руки и отошел, вытирая ладони о штаны.

— Стоять всем, — негромко распорядился Кондрат, и все встали. — Ты, Витек, руку покажи. Ага. В машине посидишь.

— Так он же первый начал, — просипел тот, кому я разбил кисть.

— Он-то первый, — согласился Кондрат и оглядел меня сверху, а потом Захара, а потом колышек, который я так и держал в руке, и выговорил уже не Витьку, а вообще двору, ровным голосом человека, который считает деньги: — А вот ты, дурак, вбил его после того, как парень назвался и свидетели услышали. И теперь я работаю не на нежилом, а на жилом, где меня послали при людях, и отвечать за это железо будет не наряд, а я лично.

Еще постоял он, глядя, как я поднимаюсь, и добавил без всякой злости:

— Ленту не рвите, ночью не жгите ничего, я по ней утром отчитаюсь. До утра меня тут не будет, а утром будет разговор с конторой, и вот тогда, парень, ты мне бумагу покажешь, а не глотку.

Нехотя развернулся на месте экскаватор, помяв гусеницами дерн, и уполз к речке, вагончик потащили за ним трактором, и от бригады остались лента, колышки и вдавленная в глину монтировка. Я сидел на приступке крыльца, держал бок обеими руками и никак не мог поверить, что все, оказывается, кончилось, и что кончилось оно не мордобоем, а тем, что старик снял шапку и назвал мое отчество вслух.

Ярополк за всю драку не проронил ни слова и молчал еще долго.

На крыльце, пока меня не увели в дом, случилось другое, и я про это никому не сказал. Ступеньки были те самые, с выломанной серединой у верхней, и тянуло от них мокрым деревом и известкой, и мать здесь пела, вечером, всегда вечером, когда меня загоняли спать, а она садилась тут и пела. Голос я помнил весь, до трещинки на верхней ноте. Слов не было. Я полез за ними, как лезут в карман за ключами, и наткнулся на пустое место, ровное, чистое, будто страницу выдрали по линейке, и посидел так, и решил, что двенадцать лет есть двенадцать лет, а память не сейф.

Под вечер Захар повел меня вдоль ленты.

Шли мы от межи, от старых столбов с обрывками проволоки, и лента шла оттуда же, от промысла, прямой полосой через выгон, через яблони, через все, что попадалось, и на дорогу ей было плевать. Эту прямую я уже видел залитой красным на схеме в планшете у Крыжа, и тогда она мне ничего не сказала, а сейчас я шел по ней ногами и понимал, что это одно и то же.

— Прямая, — сказал я. — Через сад напролом.

— Она самая, — согласился старик. — Только у дома вильнет.

У дома она вильнула. Не доходя крыльца, полоса обходила его широкой дугой, обходила бережно, как обходят яму, и снова выпрямлялась. Дальше она уходила за угол, к липам, где на пригорке стоял склеп — низкая кирпичная будка, вросшая в землю по окна, с провалившимся козырьком и с наглухо заколоченной дверью. Там лента и кончалась, последним колышком у самого порога, и колышек этот был вбит недавно, но не сегодня.

Крест-накрест лежали на двери доски, толстые, серые, и прибиты они были изнутри, я это увидел сразу по тому, как вышли гвозди. Кто-то работал по ним ломом, и не раз: щербины на кромке, вырванная щепа, вмятина в кирпиче, куда упирали. Пробовали и огнем: середина доски обуглилась на ладонь, и уголь был старый, а копоть шла и поверх свежих щербин. Шва между створками не тронуло ничего, и по шву тянулась темная линия, гладкая, будто ее протерли тряпкой.

Осторожно я приложил ладонь. Сожженная ядром кожа еще не зажила, корка треснула, и в шов ушло с моей ладони немного крови, и линия под ней потеплела, не сильно, как чашка через час после чая, и осталась как была.

— Не лезь туда, — обронил Захар за спиной. — И до тебя пробовали.

— Кто пробовал?

— Люди пробовали, — он сплюнул в сторону. — Пойдем, темнеет.

Мы пошли, а я по дороге зачерпнул с колышка глины и лизнул, потому что уже понимал, что делаю, и глина отдала железом и той холодной пустотой, что остается на языке после ледяного приема. Про воду из-под пруда я знал и в городе, у чужих весов, и, вытянув у бани ведро, напился без удивления: тот же холод, только гуще и ближе. Удивляться пришлось после. Двор я обошел весь, от межи до лип, пробуя землю в разных концах, и к темноте у меня сложилось то, чего никакая карта не показала бы: холодная полоса не стояла в пруду, а уходила из-под него дальше, под сад, под двор, под пригорок с кирпичной будкой, и обрывалась там, потому что дальше язык не брал ничего.

Ступеней мне это не прибавило и в драке не помогло бы никак, но с этой минуты я знал про свои развалины то, чего не знал никто из них, а именно, что торгуются со мной не за развалины.

В доме была печь и лампочка под жестяным абажуром, и горела она потому, что провода Захар кинул сам, воровски, от столба на выгоне. Сидели мы за длинным столом, они и я, и на столе лежала домовая книга, толстая, в клеенчатой обложке, разлинованная от руки. Аглая, та самая с ухватом, макала перо в чернильницу-непроливайку и писала медленно, выводя каждую букву.

— Год рождения, — не поднимая головы, потребовала она.

Я назвал.

— Прибыл откуда?

— Из Москвы, — улицу называть я не стал.

— Улицу-то?

— А обязательно улицу?

— Необязательно, — она перевернула перо и постучала им о край. — Напишу «из города». Захар, Прокоп, Васька, подходите, руку ставьте. Своей рукой тут не отделаешься.

Поочередно они подходили и расписывались, кто крестом, кто фамилией, и книга вернулась на середину стола, открытая, и чернила на ней блестели.

— А ее где-нибудь принимают? — я кивнул на клеенчатую обложку.

— А кому? — Аглая дунула на страницу и захлопнула книгу. — Барыни нет, управляющего нет, а в город с ней ездить не на что. Как при барыне завели, так и пишем, и ни одна душа ее у нас за все годы не спросила.

Вот отчего в реестре двор стоял пустым, хотя жили в нем, и было в этом что-то настолько глупое и настолько прочное, что я засмеялся и тут же схватился за бок.

— Смешно ему, — фыркнула Аглая в сторону.

— Мне не смешно, — я утер глаза. — Повезло мне.

Захар ушел в угол и вернулся оттуда не с пустыми руками, и поставил принесенное передо мной, одно на другое. Внизу легла расходная книга, амбарная, распухшая от вложенных бумажек, а сверху — материна шкатулка, палисандровая, с медным замочком, оторванным с мясом еще при мне, в прошлой жизни, и это я помнил, а вот кем оторван — нет.

— Ты теперь хозяин, — сел напротив старик. — Вот и хозяйствуй. Овса нет, сена до среды, керосин кончился, кобыла у меня хромает, и муки на донышке. До закрытия квартала четыре дня. Чем кормить будем?

Открывать шкатулку при них мне не хотелось, и я все равно открыл, потому что за столом сидели те, кто уже поставил за меня подпись, и прятаться от них было поздно. Сверху лежали платки, переложенные бумагой, и пахло от них чем-то сухим и травяным, а под платками — мелочь, катушка, наперсток, детский зуб в бумажке, и уже под всем этим, на самом дне, между сложенных писем, — бланк.

Бланк был серый, с гербом Совета в углу, с продавленной печатью и с косой лиловой отметкой «уплачено». Прошение о восстановлении рода, пошлина в казну Совета Бояр, уплачена двенадцать лет назад, ее рукой заполнено, ее подписью подписано. Только никуда оно не ушло, потому что в ту весну ушла она сама.

Внизу бланка, отдельной строкой, стояло условие, и напечатано оно было мелко: подтвержденный доход с родовой земли за истекший год.

А в графе с суммой пошлины стояло сто двадцать тысяч.

Я держал эту серую бумажку и считал не деньги, а то, чего у меня нет. Дохода с земли за истекший год не было, и за позапрошлый не было, и вообще никакого дохода двор не давал с той самой весны, а сумма перекрывала все, что я держал в руках за всю жизнь, включая долю от Ходырева и то, что мне не отдали.

— Захар, — я отложил бланк лицом вниз. — Дом на что живет?

Он потянул к себе амбарную книгу, раскрыл посередине и развернул ко мне. Листал я сам, разворот за разворотом, назад, к первым страницам, где рука стояла тверже, и вперед, до последнего февраля, и везде выходило одно: жалованье приходило каждый месяц, без задержек, ровными суммами, а в графе стояло не «получено от», а просто «прислано».

— Кто присылал?

— Присылали, — проворчал он и перевернул страницу. — Ты вот сюда смотри, сюда. Крышу перекрыли в позапрошлом, железо казенное, дешевое, а работали свои.

— Захар. Кто присылал деньги?

— Переводом присылали, — старик закрыл книгу и придавил ее ладонью. — Кобылу лечить надо, Ярослав Дмитриевич. Утром бы ветеринара.

Больше я из него ничего не вытянул и понял, что и не вытяну сегодня.

Ночью, когда все улеглись, я остался на кухне один, и лампочку выключил, и сидел при печи, слушая, как оседают в ней угли. Шкатулку я перебрал заново, всю, и платки перетряхнул, и письма развернул каждое, а было в них про огород, про чью-то свадьбу, про цены на дрова, и ни строчки того, что я искал. Чего я жду, я честно не знал. Слова песни не лежат между наперстком и катушкой, и все-таки я перебирал, потому что голос ее у меня в голове стоял целый, до трещинки, а под голосом было пусто, ровно и чисто, как выдранная страница, и это пустое место не заросло за день ничем.

Ярополк молчал и на прямой вопрос не отозвался.

Под утро я вышел во двор, потому что сидеть дальше стало нельзя. Ленту было видно и в темноте, белые куски на ней светлели, и я прошел по ней до кирпичной будки и обратно, прикидывая на ходу, кому ее тут держать, когда автобус увезет меня на поворот. Монтировку, вдавленную гусеницей в глину, я выковырял носком и поднял, и была она холодная, тяжелая и вовсе бесполезная против бумаги из конторы. Что я ему покажу? Кого поставлю на колышки, Захара с ухватом Аглаи?

Потом я обошел дом кругом и постоял под угловым окном, батюшкиным, с целым стеклом. Фамилия моя лежала теперь в книге под чужими подписями, и узнать адрес мог всякий, кто спросит на почте про Чернышевых. Сивый говорил не про повестку и не про пристава, а говорил спокойно, как о деле решенном, и дом за спиной у меня стоял деревянный, старый, и спали в нем те, кто сегодня за меня расписался. Досижу я тут до конца квартала или до чужого огня под окном?

Уехать значило оставить им ленту, бригаду и чужой разговор. А остаться значило дождаться и того и другого прямо тут, в угловой комнате, где окно целое.

Я разбудил Захара затемно.

— Уезжаю с рейсовым, — предупредил я в темноту. — Книгу держи у Аглаи и никому в руки не давай, хоть с полицией придут. Ленту не трогайте. Кондрату скажешь: хозяин в Москве по бумагам, вернется до квартала.

— А вернешься? — приподнялся на локте старик.

— Мне нужны деньги и нужен доход с этой земли за прошлый год, — я слышал, как это звучит, и все равно договорил, потому что называть вслух было единственное, что я умел делать бесплатно. — Пошлина такая, что вслух и повторять смешно, а сроку мне четыре дня. Где взять деньги, я, может, и придумаю. А где взять доход за год, которого не было, я не знаю совсем.

Захар долго молчал в темноте, и я слушал, как он дышит.

— Печь топить будем, — выговорил он наконец. — Ты одевайся теплее, Ярослав Дмитриевич. С реки тянет.

Я не стал ему отвечать, что тянет вовсе не с реки. Холод шел снизу, из-под половиц, ровно по той невидимой линии, что уходила через сад к заколоченному склепу.

Я смотрел в черный потолок, и разрозненные куски сегодняшнего дня — мертвая, стылая вода на языке, старые вмятины от лома на двери и ровные безымянные суммы в клеенчатой тетради — вдруг сложились вместе.

Все эти двенадцать лет чужие деньги приходили сюда не на ремонт крыши и не на жизнь усадьбы. Ими оплачивали сторожей. Кто-то платил из своего кармана только ради того, чтобы земля над этой пустотой оставалась ничьей, а дверь на пригорке — закрытой.

И судя по бело-красной ленте, пущенной напролом через мой двор, вчера этот кто-то платить перестал.

Печь у Аглаи занялась еще затемно, и к воротам я вышел с дымом в волосах, дожевывая хлеб на ходу и слушая, как под горой на просеке хрустит наледь под колесами. Кондратов пикап выкатился из-за поворота один, без бортовой, без вагончика на прицепе и без тех, кто вчера держал ленту, и по одному этому уже читалось, чем кончился обещанный утренний разговор с начальством.

Заранее встал Захар в воротах так, чтобы створка была у него за плечом, а Васька, ничего не спрашивая, отошел к поленнице и там и остался.

Стояли мы молча, и от конюшни тянуло теплым навозом и сеном, а на верхней ступени крыльца, привалившись к косяку, ждала Аглая с домовой книгой под фартуком и держала ее так, будто на нее сейчас кинутся.

Наконец Кондрат вылез, хлопнул дверцей и пошел к нам, разворачивая на ходу смятый лист.

— Не ко мне претензии, Сажин, — выговорил он, не глядя ни на кого из нас. — Промысловое управление отписало. Читай сам, если грамотный.

— А ты словами скажи, — не взял бумагу старик.

— Словами будет короче. Колышек тот, вбитый, повесили на меня, и премию с бригады сняли за март, а полосу велено размечать заново. — Лист он все-таки сунул Захару в руки, и тот принял, держа на отлете, как чужое. — Работы отложены. Вагончик стоит где стоял, я его не потащу и обратно не сдам. Через три дня выйдем и начнем с реки.

— С реки, — повторил Захар, будто примеряя это к берегу, который знал получше него.

— С реки, Сажин. И людей приведу больше, чтобы закрыть разметку разом, а не топтаться тут с вами до распутицы.

Косо посмотрел Захар на лист, потом на меня, и я успел мотнуть головой раньше, чем он открыл рот.

Про ленту вдоль сада, про склеп и про то, что у него под ногами тянется холодная жила, Кондрат не сказал ни слова, и я слушал это молчание внимательнее, чем все остальное, потому что вчера он о полосе говорил охотно и много.

— Три дня, — повторил Кондрат, будто пробуя срок на прочность. — Ты, парень, не радуйся. Оно не отменилось, оно только отодвинулось, и в следующий раз приедет не бригада, а бумага посерьезнее.

Пикап развернулся у самой канавы, вильнул задом и потащился вниз, а я стоял и смотрел ему вслед, пока Захар не тронул меня за рукав. Ровно на мой день ложился срок Кондрата, край в край, и всю дорогу до остановки я это совпадение мерил, шагая по колее и прикидывая, сколько в него помещается.

Рейсовый шел через Домодедово, дребезжа на стыках, и в салоне пахло соляркой и апельсинами. Ярополк молчал с той самой ночи и молчал сейчас, и я поймал себя на том, что уже привык разговаривать с этой тишиной, как с человеком, просто отвернувшимся к стене.

Считал я всю дорогу и считал одно и то же, поворачивая с разных сторон. Пошлина брала сто двадцать тысяч наличными и брала их до закрытия квартала, а из всего, что я заработаю, половину снимал Сивый, и значит, начислить мне должны были вдвое больше, чем нужно. Аванс гильдия платила четвертью цены наряда, и отсюда выходило простое и наглое: годился только наряд не дешевле миллиона. Другого хода у безродного без ступени не было вовсе, потому что занять было не у кого, продать нечего, а на второй заход времени не оставалось.

Гильдейская контора на Зацепском валу занимала первый этаж красного дома с решетками по окнам, и очередь из нее вытекала на тротуар, стояла под козырьком и курила, переминаясь, потому что дверь пускала по одному, а изнутри тянуло мокрой одеждой и бумажной пылью, и никто тут не спрашивал, кто последний. Знали здесь друг друга в лицо и так, и меня, чужого, пропустили назад, не сказав ни слова, одними плечами.

Внутри зал был низкий и длинный, с крашеной панелью по стенам, с рядом стульев вдоль батареи и с окошками в дальнем конце, из которых открыто было только крайнее. Над ним висел монитор с бегущей строкой, и строка эта, добежав до края, начинала сначала и опять сообщала, что квартал закрывается, что наряды со сдачей после закрытия принимаются на следующий период и что подпись под нарядом снимается только обеими сторонами. Крепко пахло тут мокрой шерстью, чаем из пакетика и той особенной казенной пылью, что копится на бумагах, а не на полу.

У окошка стоял старик в брезентовой куртке и кричал в стекло, не наклоняясь.

— Который раз, Сысоев! Я в списке с прошлого понедельника, а выдал ты уже полконторе, и никто из них раньше меня не записывался!

— Мокей Данилыч, список общий, а очередность рабочая, — донеслось из-за стекла ровно и скучно.

— Порядок мне объясни, а не слова!

— Порядок висит на стене.

Действительно, регламент висел на стене, в рамке, и я, пока старик набирал воздуху, успел прочитать его сверху донизу. Про рабочую очередность там было сказано так, что понять можно было и так и эдак, а последним пунктом стояло, что наряд выдается связке не менее чем из двоих и что за ступень участников отвечает приказчик выдачи.

Окно захлопнулось, звякнув, и очередь качнулась вперед, а потом откатилась и вынесла меня боком к стене, к пробковой доске, где на кнопках висели листы нарядов, и я оказался прижат к ней плечом.

— Стоишь-то чего тут, малый? — обернулся ко мне тот самый Мокей, отдышавшись. — По объявлению пришел? Иди отсюда, пока пальцы целы.

— Стою, как все.

— Как все, — фыркнул он и отвернулся.

Впереди, у стульев, двое в одинаковых серых куртках обсуждали чью-то сдачу, и я слушал их, стоя боком и глядя в стену, потому что слушать было единственным, чем я мог тут заняться.

— Кузьмины сдали на день раньше и получили полный расчет, а с них еще и вычли за разряд.

— Так они разряд не спорили. Кто разряд не спорит, того и стригут.

— А кто спорит, тот стоит вон, как Данилыч, и стоит который месяц.

Снова открылось окошко, и через мою голову, через все головы, приказчик кивнул человеку, вошедшему с улицы последним, и человек этот прошел зал насквозь, никого не задев, потому что перед ним расступались.

Крыжа я узнал по спине и по тому, как он на ходу перекладывал планшет из руки в руку.

— Порфирий Ильич, доброго, — сказали из-за стекла уже другим голосом.

— И вам, Аверьян. Мои позиции забираю, а нижнюю снимите совсем.

Стоявшие впереди даже не переглянулись, и никто не крикнул и не полез, а старик Мокей сплюнул на пол и растер сапогом, и в этой их привычности было хуже, чем в самой очереди, потому что уклад, в котором меня просто нет, не обижается на меня и не спорит со мной.

Когда Крыж отошел в сторону, к подоконнику, я протолкался и положил ладонь на прилавок.

— Наряд на квартал. Один. Ступени нет.

Нехотя поднял на меня глаза приказчик, посмотрел на ладонь в свежих пузырях, потом снова в бумаги.

— Одиночкам не выдается. Безродным не выдается. Следующий.

— В регламенте про безродных ни строки.

— В регламенте про пару. — Он даже не поднял головы. — Пары у тебя нет, а брать тебя в пару никто не станет. Следующий, я сказал.

К двери надо было отходить, а я отошел к доске.

Листы висели рядами, свежие поверху, и по краям их уже подвернуло от батарейного тепла, а под свежими темнели старые, и никто их не перевешивал. Самый нижний, торчавший из-под остальных, пожелтел по сгибу и был приколот двумя кнопками крест-накрест, будто его снимали и вешали обратно не один раз, а к нему на суровой нитке была подшита плоская коробочка с пробой, залитая по шву сургучом с гильдейским оттиском.

Разряд у листа стоял высокий, а цена под ним такая, что за нее в этом зале дрались бы, и именно поэтому висел он непринятым дольше всех прочих.

Осторожно снял его с кнопок вместе с коробочкой.

— Не тронь, — сказали из очереди.

Сургуч поддался под ногтем, крышка отошла с сухим щелчком, и на ладонь высыпалось серой породы с рыжей искрой по излому, и пыль эта пахла погребом. Медленно поднес горсть ко рту, тронул языком и прикрыл глаза, потому что оно пошло сразу и пошло глубоко.

Никакая не партия, не чужие руки, не промысел и не через кого прошло, а сам Разлом, снизу вверх, весь целиком, как холодная вода из колодца: пьешь и чувствуешь, откуда она идет.

Кормили участок давно, а с тех пор его не трогали, и вкус этой давности лежал поверх всего остального, как жир на остывшем бульоне.

Кругом шумел зал, а я стоял с породой на языке и читал ее, и Ярополк молчал, и в тишине этой было слышно, как за стеклом кассир щелкает купюросчетчиком.

— Разряд неверный, — выговорил я в сторону окошка, не оборачиваясь. — Проба честная, ее при постановке на учет брали, а разряд ей приписали чужой.

Купюросчетчик замолчал.

— Чего ты там нюхаешь?

— Нижний слой пустой, вода стоячая, отдачи нет. — Породу я держал на ладони открыто, чтобы видели. — Такой участок продают под верхнюю жилу и молчат, что снизу дно. Потому и висит он у вас. Брали его в руки, вскрывали пробу и вешали обратно, и не один раз.

Очередь замолчала не вся сразу, а слоями, от доски к двери, и в этой тишине мне стало отчетливо холодно между лопаток, потому что смотрели теперь все и смотрели на руки.

Из-за стекла вышел Сысоев, невысокий, с брюшком под жилетом и с карандашом за ухом, и лист он взял у меня из пальцев бережно, ладонью снизу, как берут горячее.

— Оценщик, значит.

— Возьмите свою цену вниз до настоящей, и я подпишу его сегодня.

— А ты, малый, соображаешь, что говоришь? Ты цену вниз просишь. Люди наоборот просят.

— Мне нужен наряд, а не хорошая цена, — и вот тут я договорил до конца, хотя горло уже пересохло. — Вам нужно, чтобы он не висел. Он у вас с прошлого квартала висит, и вы его ни одному одаренному не отдали, потому что тут любой с языком не хуже моего, только пробу вскрывать при всех им гордость не позволяет.

Сзади хмыкнул Мокей и тут же закашлялся.

Долго держал Сысоев лист на весу, смотрел сквозь него на лампу, будто там была водяная метка, и пошел обратно за стекло, не сказав ни да ни нет. Породу с ладони я ссыпал в коробочку до крупинки и сургучную крошку смахнул туда же, чтобы никто потом не сказал, будто я взял чужого.

— Ты ему цену сбил, — проговорил над ухом Мокей, придвинувшись и глядя туда же, куда все. — А чего ж ты не сообразил, что он теперь этот лист по новой цене кому угодно всучит, а тебе спасибо не скажет?

— Теперь не всучит он его никому, потому что все слышали.

Старик подумал над этим и ничего не ответил, только переступил с ноги на ногу, и стоял он теперь ко мне ближе, чем до того.

Фамилию он выкликнул скоро, на весь зал, громко и по бумаге.

— Чернышев! Ярослав Дмитриевич. К окну.

Собственная фамилия, произнесенная вслух при чужих, ударила меня по загривку сильнее, чем отказ. Громко ее не говорили ни разу за все эти дни, ее выговаривали вполголоса, в кабинетах и в подворотнях, а тут она пошла по низкому потолку и вернулась от дальней стены.

— Цена четыреста восемьдесят, — читал Сысоев, макая перо ручки в воздух перед каждой строкой. — Аванс четвертью, аванс на связку, расчет полный по сдаче. Вторым пишу Лаптя, Спиридона. Спиридон, ты живой там?

Со скамьи в углу, куда до этой минуты не смотрел никто и я в том числе, поднялся человек в ватнике и в кроличьей шапке, снял шапку и пошел к окошку, приглаживая пятерней остатки волос.

От двери засмеялись в голос. Мокей, стоявший ко мне вплотную, отступил на шаг и стал смотреть в сторону.

— Подписывайте оба, — Сысоев развернул лист. — Подпись общая, снимается двумя. Один назад не сдаст.

Лапоть расписался первым, быстро и мелко, и рука у него не дрожала.

Ручку он мне подал сам, вытерев ее о полу ватника, и я расписался ниже, разбирая свою фамилию в напечатанной строке и стараясь не глядеть на очередь.

Кассир отсчитал аванс через лоток, купюрами, отделяя каждую пачку резинкой, и пододвинул мне, а Лапоть даже не потянулся, только кивнул на мою сторону лотка.

— Ты бери, ты помоложе. Мне до вечера не потерять.

— Половина ваша.

— Ну так вечером и сочтемся, — он даже руки из карманов не вынул. — Сперва спустись за нее.

От соседнего окошка, где выдавали бумаги, обернулась девушка в белом пуховике с меховой опушкой, с кожаной папкой под мышкой.

Обернулась она на фамилию.

И пошла через весь зал, наискось, и очередь перед ней расступилась так же, как перед Крыжом, только быстрее, а сапоги ее стучали по крашеному полу отдельно от всех прочих звуков.

Анастасию Волкову я знал в лицо с того самого приема, где меня не заметил ее отец.

— Чернышев, — выговорила она, не подходя ближе и разглядывая меня сверху вниз, хотя была ниже. — Надо же. Живой.

— Здравствуйте.

— Ты слышал, как это звучит? — Она обвела зал папкой, не глядя. — Здесь стоят люди с ремеслом и с родом за спиной, и они ждут в очереди по неделе. А безродный без ступени берет наряд с доски, потому что у него хватило наглости лизнуть чужую пробу при свидетелях. Место безродного — за весами, у скупщика, и оно тебе было дадено. Ты в него не сел.

— Я подписал бумагу, и меня записали, — и голос у меня, к собственному удивлению, не сорвался. — Все по регламенту, он на стене.

— По регламенту. — Слово это она повторила так, будто оно было испачканное. — Ты фамилию свою вслух услышал, и тебе понравилось, да? Сегодня ты ее носишь по конторам, а после нее двенадцать лет никто не отвечает. Запомни: тебя пустили не потому, что у тебя есть право. Тебя пустили, потому что никому не было дела.

Досказала она и ушла, не дожидаясь ответа, и папку из-под мышки перехватила в руку уже у двери.

Сысоев дождался, пока за ней закроется, придвинул наряд обратно к себе и дописал две строки поверх напечатанного, шевеля губами.

— Участок правим. Дальний край, за третьим гребнем, туда рейсового нет, добираться сами. И сдача на день короче.

— Почему?

— Потому что связка новая и непроверенная. — Он поставил печать и хлопнул по ней ладонью. — Не нравится — снимайте подпись оба и идите. Спиридон, ты снимаешь?

Снять подпись он предлагал так, как предлагают то, чего наверняка не возьмут, и я это слышал, и он слышал, что я слышу.

Лапоть надел шапку и промолчал.

На крыльце пахло мокрым камнем, и я пересчитывал деньги мокрыми пальцами, отвернувшись к стене, потому что при всех считать было нельзя.

Аванс вышел четвертью цены, аванс был на связку, и моя половина этой четверти легла в карман тонкой пачкой. Половину от нее забирал Сивый по уговору, и оставалось у меня на руках столько, что до пошлины было еще три таких кармана. Полный расчет по сдаче добавлял ровно недостающее и добавлял его к самому закрытию квартала, копейка в копейку, без запаса ни на рубль, и только если наряд сдать целиком и в срок, укоротившийся на день.

Я стоял и ждал, что мне сделается страшно за человека в кроличьей шапке, которого мне приписали и заживо похоронили тут при всех. Страшно не делалось, а вместо этого внутри щелкало и складывалось, и я ловил себя на том, что вычитаю, дроблю пополам и переношу через разряд не людей, а числа, и что перестать считать не могу, как не могу перестать дышать.

Ходов оставалось всего ничего, и оба были хуже друг друга. Или идти завтра вниз с напарником, которого списала целая контора, и вешать весь срок на двоих, из которых один негоден, а другой без ступени, или уговорить его снять подпись, вернуть наряд, отнести Сивому граненый ключ, выпрошенный им у меня под обещание остаться сверх того должным, и сесть просителем к человеку, видевшему на бетоне то, чего не видел больше никто. Второе решалось сегодня и не решало ничего дальше, а первое хотя бы шло вперед.

Следом вышел Лапоть, застегиваясь на ходу.

— Спиридон, — представился он, подавая руку. — Ты не слушай их. Сбор у ворот промысла, с рассветом, автобус ходит один. Живу на Дербеневской, дом с аркой, спросишь Лаптя — покажут. Если не приду к сроку, ты за мной зайди, а не думай на меня плохого.

— Почему вас в пару не берут?

— Дык вот не берут, — он посмотрел мимо меня, на решетку окна. — Я по гребню хожу тихо и в воду не лезу. У меня Настасья и девка малая, девке весной в школу, обувку надо. Ты приходи, парень. Я до свету на ногах.

За стойкой у входа я заполнил анкету связки, вписал в графу жительства Стужино и отнес лист в окошко, а после достал телефон и, стоя у двери, отправил переводом в Стужино половину того, что у меня было, на овес, керосин и ветеринара для конюшни, что все эти годы держал чужой человек. Приложение подумало и подтвердило перевод, и счет, сходившийся впритык, поехал вниз собственной моей рукой, и теперь даже полная сдача в срок не закрывала пошлину до конца.

Дверь я толкнул плечом.

— Ярослав Дмитриевич, — проговорил Крыж от окошка, не оборачиваясь и не повышая голоса. — Я передам, где вы теперь ночуете.

Створка туго закрылась за моей спиной.

Я стоял на мокром крыльце, а внутри меня всё наконец щёлкнуло и сошлось. Анкету связки я заполнял у него на глазах, и Стужино вписал своей рукой.

Мне не просто так всучили дальний край и напарника, с которым никто в конторе не хотел стоять рядом. Меня убирали с земли. Завтра до рассвета я спущусь туда, откуда безродные без ступени не выходят, а к старикам, оставшимся в усадьбе, приедут те, кому Крыж сейчас диктует мой адрес.

Капкан захлопнулся. И чтобы мне было куда возвращаться, придется выжить там, где меня только что похоронили при всех.

Автобус до промысла ходил один, и шел он так, будто водитель всю дорогу решал, стоило ли ехать, а у просека решил, что дальше не поедет, и высадил нас с мешками картошки в темноту. До ворот я добрался пешком, по грязи, за ночь схваченной коркой, и ломалась она под подошвами с тем же звуком, с каким ломался по весне лед на бочке. Считать я кончил еще вчера, на крыльце конторы, и с тех пор ничего не поправилось: даже полная сдача в срок оставляла меня без пятнадцати тысяч, а половина всего, что подниму, была Сивого по уговору. Да и что там было пересчитывать в темноте, если счет этот я знал наизусть и от пересчета он мягче не делался? Пахло талой землей и соляркой, а где-то за забором ровно молотил дизель.

Ворота у казенного промысла были самые обыкновенные — шлагбаум, будка, лампа под козырьком и мокрый флаг гильдии, и никакой тебе морозовской охраны, а один учетчик в ватнике поверх кителя. Да и чего тут стеречь, если весь фарт лежит далеко за гребнем?

— Чернышев и Лапоть, связка вторая? — прочел он с листа, поводив пальцем по строке. — Гуров Аким, учетчик, я тут и за бумагу, и за фонарь. Бирки на связку, вернете обе, потеряете — вычту, а время входа ставлю по своим. Выходить велено до темна, и не мной велено. Не выйдете — я обязан звонить в управление, а звонить я не люблю.

— Да выйдем мы, Аким Тимофеич, куда денемся?

Спиридон стоял тут давно, судя по тому, как притопывал, и был он в брезенте поверх телогрейки, со скребком за голенищем и термосом под мышкой.

— Аким Тимофеич, ты нам второй фонарь дай, — начал он, не здороваясь, будто разговор шел с вечера. — Ну что ты казенным добром давишься?

— По наряду один.

— По наряду один, а ход там коленчатый, и я тебя, дорогой, потом сам искать пойду, и найду не тебя, а расписку твою…

Гуров подышал в кулак, посмотрел на мою перебинтованную ладонь, на телогрейку не по росту, и выдал второй фонарь, записав его в графу и повернув журнал под подпись.

— Ты мне другое скажи, — Спиридон постучал ногтем по листу. — Сысоев эти строки вчера при нас вписал от руки, поверх печатного: связка, дескать, новая. И дальний край нам вышел, и сутки долой, и все с его слова да его же рукой. У тебя в журнале так же стоит?

— Слово в слово, по его руке и переписывал, — Гуров отвернулся к печке и стал греть о нее ладони. — Только участок правят бумагой из управления, и бумага идет через меня первой, а нынче рука есть, а бумаги нет, и жду я ее с вечера… Ну да мне за нее и не платят, а вам-то чего рассиживаться на моем крыльце?

— С премии проставишься.

— С премии я проставлюсь так, что ты после и не подпишешься. Ярославу Дмитричу тоже выпишем, он у нас с образованием… Пропьем с получки, а Настасье скажем, что на инструмент, — она ведь поверит, как думаешь?

Холодный фонарь он сунул мне в руки, хлопнул по спине, и мы пошли.

За нашей спиной у шлагбаума стояла еще одна связка, Наума Скворца, и Скворец с напарником читали доску, а после говорили с учетчиком негромко и недолго, и ни слова до меня не долетело. Видно было только, как Скворец разворачивал лист, тыкал в него пальцем и мотал головой в сторону гребня, а Гуров разводил руками. Потом Скворец сплюнул, свернул лист вчетверо и пошел к остановке, и напарник за ним, и автобус взял обоих и ушел уже пустой в город.

— Чего это они разворачиваются?

— А вон того, — Спиридон кивнул на гребень, черный на светлеющем небе. — Им, видать, ту же строку выправили, что и нам, а Скворец мужик старый, ему по дальнему краю ползать неохота, пенсия на носу. Ты на него не гляди. Нам ведь оттуда и со стен снять можно, а со стен в сдачу не пишут, понимаешь?

Понимал я лучше, чем он думал, потому что за тем и шел: заявленное с верхней жилы, а сверх того — сколько унесут руки, и сдать через Сивого, и тогда пятнадцать тысяч, может, наберутся. Проба, вскрытая мной вчера при конторе, лежала на языке памятью, как лежит вкус железа после разбитой губы: нижний слой пустой, вода стоячая, и участок держится верхом. Оттого правленая строка меня и не отпугнула, а скорее подтолкнула, потому что дальний край — это стены, а стены никто не считает. Да и что мне было с той строки, если я знал породу на язык? У будки я поймал ноздрями что-то домашнее, шерстяное, пыльное, материну шаль из шкатулки, и отпустил, потому что Спиридон уже лез под шлагбаум.

Первые гребни прошли посветлу и молча, и я успел наглядеться, как он ходит: тихо, боком, обходя воду даже там, где ее курице по колено. И чего это он воду обходит? Спросить бы тогда, на ровном месте, да я поленился, а после стало не с руки.

— Настасья мне говорит, бросай ты это, — заговорил он на подъеме, не оборачиваясь. — Иди, говорит, в депо, там оклад. А в депо, парень, оклад голый, а девке к весне обувка нужна, и школа. Ты в депо был?

— Не был.

— И не ходи ты туда, сделай милость. Там за смену ни разу не страшно, а к старости человек с лица делается как вареная репа… Ты чего вчера в конторе на пробу налетел? Ее ведь никто из наших на язык не берет.

— Меня учили.

— Кто ж тебя такому учил?

Отвечать было нечем, и я промолчал, а он не настаивал, потому что мужик был не любопытный, и пошел дальше, глядя, куда ставить ногу. Да и что бы я ему сказал, мертвого прадеда назвал бы?

За гребнем нашлась горловина, заваленная плитняком, и Спиридон разгреб ее руками, поставил распорку и развел ключом, пока камень наверху не сел на упоры. Обе бирки он повесил на крюк снаружи, у створа, как положено, и подергал, и они звякнули.

— Первым пойду.

— Пусти меня, я легче.

— Ты дороже, — он усмехнулся в темноту под ногами и полез, и я слышал, как под ним осыпалась мелочь.

Спустился я следом, упираясь спиной в одну стенку и коленями в другую, и под конец съехал, ободрав ладонь.

Внизу было тепло, теплее, чем наверху, и воняло не тухлым, а сладко, как из забытой бочки с вареньем. Свет фонарей ложился на стены полосами, и по полосам блестел натек, свежий, будто стену смазали маслом. Спиридон снял с голенища скребок, повел им по камню плашмя и сунул мне в ладонь соскоб, теплый и тяжелый.

Я взял на язык.

Вкус пошел чужой, и понял я это раньше, чем прижал соскоб языком к небу. Вчерашняя проба стояла кисло-железной, стоячей, пустой до донышка, а этот шел жирным и набитым, будто его принесли с другого конца земли и подсунули мне для смеха. Откуда бы ему взяться таким за сутки? Не наливалась пустая порода, хоть залейся, и знал я это не из книжки, а тем же языком, каким брал вчера.

— Спиридон Игнатьич…

— Молчи, — он уже застегивал брезент под горло, и голос сделался ровный и скучный, каким говорят, когда решили. — Кормленое тут. Наверх идем оба и сейчас же, покуда нас не учуяли.

— Мне со стен снять надо, я за этим…

— Знаю, за чем ты.

— Ты пойми, у меня половина уже чужая, — я держал его за рукав и говорил быстро, как торгуются на валу. — Мне пятнадцати не хватает, и брать негде, а тут со стен снимается голыми руками, тут работы на час… Где я их возьму до завтра?

— На час, — повторил он и убрал мою руку с рукава, спокойно, как убирают ветку с дороги. — Подсыпку сюда возят возами и не задаром, парень, а кто кормит, тот и приходит кормленое проверять. Наверх.

Спорить с ним я стал, и на споре мы потеряли время, потому что он развернул меня за плечо и толкал к горловине, а я упирался и говорил про сдачу и про срок, и он не отвечал, а только толкал.

Из бокового хода вышло молча.

Первое, что я понял, — Спиридона рядом не стало, потому что ударило воздухом и его унесло влево, и он там закричал коротко, по-звериному, и хруст был слышен отдельно от голоса. Второе — оба фонаря погасли разом, и мой, вырванный из руки, и его, и темнота встала такая, что я зажмурился и открыл глаза и разницы не нашел.

Дальше я не видел ничего до самого конца.

Пахнуло тем же вареньем, только горячим, и с запахом на грудь пошла тяжесть, будто открыли дверь в жаркую комнату. Ладонь я подставил раньше, чем сообразил, ту самую, обожженную, как под лед Кривого, вплотную и не отпуская, и оно ударило в ладонь. В горло прошло ровно по мерке, сколько пропускает узел, ни каплей больше, и от этого в затылке щелкнуло, а по языку разлилось сладкое до тошноты. Остаток пошел назад по той же ниточке, в хозяина, и хозяин взвыл так, что с кровли посыпалось.

Со стороны, где остался Спиридон, донеслось шуршание и после ничего, и на этой тишине во мне похолодело сильнее, чем от удара. Живой он там или уже нет?

Меня мотнуло, приложило боком о стену и потащило по слизи, как таскают мешок. Тащило ровно, и ладонь моя не отходила, и я не отпускал, потому что отпустить было страшнее: пока держал, оно тянуло из себя, а отпусти — взялось бы за меня, за всего. Проволокло изрядно, а после хватка сама разжалась, и в темноте застучало когтями, отходя.

Лежал я после этого невесть сколько, лицом в мокрое, а щеку холодило сквозняком из бокового хода, откуда оно и вышло.

— Спиридон!

— Тут я, — откуда-то снизу и справа, сквозь зубы. — Нога у меня, кажется, вся вышла… Ползу помаленьку, а ты говори чего-нибудь, я на голос пойду.

Полз он и правда, я слышал скрежет брезента по камню и дыхание, короткое, в четверть груди, и пошел на звук на четвереньках, шаря рукой, и нашел сапог, а выше сапога — то, что уже не было коленом. Взвалил его на плечо, и он не охнул, а сказал в ухо, где горловина, и мы пошли туда вдвоем, отсчитывая стену ладонью.

Створ был сведен.

Рука уперлась в холодный плитняк там, где мы оставили распорку, и я шарил, и вел вверх, и вбок, и нигде ладонь не проваливалась, а саму распорку нашел ногой, внизу, с погнутым упором. Щель все-таки нашлась, у верхнего угла, узкая и косая, и в нее я просунул мизинец, достал до крюка и повел пальцем от загиба к основанию. Крюк был голый, гладкий, обтертый до блеска, и не висело на нем ни его бирки, ни моей. Куда же им деться с крюка, если вешал он их при мне?

— Выбило, — выговорил я в темноту. — Само, стало быть.

— Само, — согласился он и замолчал, и в его молчании я услышал больше, чем хотел.

Такую распорку ставили снаружи, снаружи ее и снимали, а изнутри было не подобраться никак, и я это знал, и он знал, и оба мы вслух этого не сказали. Да и что бы переменилось от лишнего слова?

— Скребок дай, — попросил он, и я вложил ему в ладонь рукоять, и он подержал ее, будто взвешивая. — Ты вот что, парень, слушай и не спорь. По стене иди влево, там карниз низкий, под ним щель…

— Вместе полезем, я тебя вытащу.

— Ну да, вместе.

Оно вернулось не то на запах, не то на звук, но не спеша, вразвалку, постукивая по камню, и на этот раз не било с ходу, а обошло нас по дуге, отрезая от горловины, и дышало теплом, как печка. Подниматься я стал и не поднялся, потому что ноги держали плохо, и меня тут же взяли за грудь и втолкнули вниз, в щель под карнизом, где камень надавил на плечи.

— Сиди, — Спиридон отжал меня спиной, вставая. — Настасье скажешь, я не пил.

Ударил он не наугад, а точно, и я слышал, как скребок вошел сначала мягко, а после уперся, и он налег, и провернул, и оно завизжало на такой ноте, что у меня заложило уши и по зубам пошла оскомина. Потом Спиридона подняло и ударило о камень надо мной, и крошка посыпалась за шиворот, и он еще держал, я слышал это по хрипу. А потом хрип кончился, а хватка нет: пальцы его сомкнулись на предплечье, повыше запястья, и остались там, мертвые, и разжать я их не смог.

По стуку когтей выходило, что оно теперь между мной и горловиной и что умирает медленно, потому что стук все сбивался и заваливался набок, а в промежутках слышно было, как из него толчками лилось на камень.

Встать я уже не мог, и потому пополз.

Пополз на запах, на жар, шедший, как из поддувала, и руки мои по локоть вошли в мокрое и рваное, в горячее и живое, и там, под ребром или что там у него было ребром, ладони нашли ядро. Не вырезанное, не остывшее, не чужое, как под складами, а свое, при хозяине, бьющееся в такт с тем, что еще оставалось в туше. И взял я его в упор, обеими ладонями, как берут голыми руками горячее.

Под складами оно долбилось в меня снаружи, как кулак в запертую дверь. Здесь дверь потянули за ручку с той стороны.

Оно рвануло свое обратно, через мои руки, через ту же ниточку, по которой я ему остаток вернул, и потянуло не в меня, а из меня, наружу, в ту сторону, куда узел стоял горлом и куда всю жизнь пропускал по капле. Горло у меня было узкое, ставленное не мной и не для такого, а тяга оказалась больше горла. Что-то во мне подалось и поехало, как ехала вмерзшая створка, когда ее брали трактором, и с внутренней стороны рвануло по всей длине, и двенадцать лет, что стояли за дверью и ждали, вышли разом.

Дальше был жар и белый шум, и кричал я или нет — не помню.

Туша осела мне на руки и придавила к камню всей своей мокрой тяжестью. Ядро в ладонях спеклось, ссохлось и просыпалось между пальцами трухой, легкой, как зола. А что не вошло в меня, ушло вперед, в сведенный створ, и створ вышибло вместе с камнем горловины, и по мне ударило воздухом и щебнем, и в лицо лег холод.

Наверх я выбирался долго, на локтях, через завал, через мелочь из-под колен, и на середине остановился и стал отдирать от руки мертвые пальцы Спиридона, по одному, и отгибались они туго. Тащить его я пробовал и так и этак, упираясь в камень коленом и здоровой рукой. Лежал он под тушей, и туша не сдвинулась ни на палец, а силы во мне не осталось даже упереться.

Двор наверху стоял пустой, и пустота эта была не ночная, а брошенная посреди работы. Шлагбаум подняли и не опустили, будка стояла запертая, лампа горела на пустое место, а далеко на повороте уходили красные огни последнего автобуса, и дизель за забором молчал. Ни Гурова не было, ни сторожа, ни собаки, ни единого свежего следа на грязи, кроме моего. Куда они все подевались разом, и почему ворота бросили настежь? Стемнело давно, и не только что стемнело, а по моему счету и полдень еще не прошел: лезли мы на рассвете, гребни прошли посветлу, а внизу пробыли всего ничего. Куда же девался целый день? Спросить было не у кого, и я пересчитывал заново, и всякий раз выходило одно и то же и не сходилось с небом.

Журнал висел под козырьком на цепочке, и ручка была привязана шпагатом.

Я нашел строку с нашими фамилиями, с номерами бирок и с временем входа рукой Гурова, а графа выхода стояла пустая. Вписал я туда время на обеих строках, сперва Лаптю, после себе, и посмотрел, что вышло, и на строке Лаптя перечеркнул написанное одной чертой, аккуратно, чтобы читалось. За связку расписался я один, и подпись вышла чужая, заваленная набок, потому что рука не держала пера.

— Она тебя не выпустила, — проговорил Ярополк, молчавший все это время, где-то за левым ухом. — Это ты ее не выпустил. Чуешь разницу, правнук?

Отвечать я ему не стал, а сел на ступеньку будки, привалившись к косяку, и поднял Статус, потому что больше поднимать было нечего.

Строка стояла новая.

Стояла в ней Искра, первая ступень, та самая, которой я добивался два месяца и ради которой лазил к Гордееву, к Игнатию и в Разлом, и стояла она не меркой того, сколько пропускает печать, а тем, чем меряют одаренных, — источником, и был он мой. Ниже стояло еще, и это еще я перечитал дважды, водя глазами по строке: поглощение — ядро. Таких строк у людей не бывает, и за такую строку в законе есть отдельное слово, и слово это никак не «охотник». Кем же я теперь выхожу по этой строке?

Строку эту я выпрашивал у всех подряд, у диагноста на Плющихе, у алхимика в Китай-городе, у мертвого прадеда, и все разводили руками и брали деньги, а дала мне ее тварь на казенном участке, за одного тихого мужика, ходившего по гребню и не лезшего в воду.

Обрадоваться я попробовал честно и не смог.

Правое предплечье жгло там, где держали мертвые пальцы, и рукав я закатал до локтя. На коже, вокруг всей руки, лежал темный охват, будто след от туго стянутого ремня, и был он теплый, теплее ладони и щеки. Поплевал я на палец и потер охват краем рукава, сильно, до красноты. Не сошло, а под пальцами потеплело еще, само, ни с чего, будто внутри что-то дышало по своему счету. И что там у меня под кожей могло дышать? Рукав я опустил и застегнул на пуговицу, и стало от этого не легче, а только темнее.

Породы наверху со мной не было ни горсти. Ни в карманах, ни в мешке, а мешок остался внизу, и скребок остался внизу, и Спиридон остался внизу. Сдавать нечего, добирать нечем, срок кончается, и половина того, чего нет, все равно Сивого. И с чем я завтра приду на вал, с пустыми руками? На Дербеневской, в доме с аркой, женщина по имени Настасья до ночи ждала мужа, а девке весной в школу, и обувку надо.

Распорку кто-то выбил, пока мы были внизу, и выбил снаружи, откуда до нее только и достанешь. Обе бирки с крюка сняли — не одну, а обе, чтобы по журналу мы сюда и не спускались вовсе. Подсыпку возили сюда возами и кормили дальний край, пока контора держала наряд непринятым, а после срок нам укоротили, и Скворец, глянув на правленую строку, уехал обратным автобусом. И кто держал ворота весь день без единого человека?

Мне хотелось домой, и я потянулся за тем, чем сызмальства затыкал такие дыры, — за шалью из шкатулки, за шерстью и пылью, за тем запахом, который еще утром был при мне.

Запаха не было вовсе, ни следа, ни памяти о нем, ни даже усилия, каким его достают. Слова остались, и шкатулка осталась, и шаль лежала в Стужине на дне, а запах ушел начисто, как вытертый, и не за годы, а за один этот день.

Ноги подняли меня сами и понесли к воротам, а у ворот я стал, потому что дорога дальше делилась надвое и обе половины были одна другой хуже. Пойти утром к Гурову — и разговор сразу свернет на пустой крюк, на две снятые бирки и на то, что по журналу мы и не спускались, а запись сделал я сам, ночью, без единого свидетеля. Пока контора станет разбирать, чья тут рука и чья бумага, Спиридон пролежит под тушей еще сутки, а то и не сутки. А если пойти сперва на Дербеневскую, что я скажу ей с порога, чужой, с отпечатком мертвых пальцев на руке, — что он не пил? Она ведь спросит про мужа первым же словом, и отвечать придется словами, а слова у меня были такие, что после них в дом уже не входят.

Так я и пошел, не решив, потому что до поворота дорога была одна на обе стороны, а решать можно было и на ходу.

Но решать на ходу не вышло. Ноги сами гнали меня сквозь темноту, мимо поворота, по мерзлой колее прямо к нашему двору. И стоило мне тяжело ввалиться в сени, как спрятанный под правым рукавом темный охват вдруг дернулся, стягиваясь намертво.

Жар от него ударил под ребра — ровно туда, где двенадцать лет стояла глухая запертая дверь. Теперь там зияла пробитая брешь, и в эту брешь разом, без всякой меры, хлынуло всё то, что я вобрал в себя под землей. Оно ударило изнутри так, что перехватило горло, распирая грудь и сжигая остатки воздуха. Темный дощатый пол качнулся навстречу, и, проваливаясь в пустоту, я успел испугаться лишь одного: ступень я, может, и получил, но пережить эту ночь мое тело уже не сможет.

Разбудило меня не солнце и не двор за окном, а собственная правая рука: её вело от локтя к плечу ровным тугим током, будто в кость налили горячего и забыли выпустить. Лежал я на лавке в задней, поверх овчины, в той же рубахе, в какой ввалился со двора, и, не открывая глаз, полез пальцами под рукав. Теплый охват был на месте и под пальцами теплел сильнее, а вокруг него кожа отдавала так, как отдает натянутая парусина, если по ней щелкнуть.

Ну и ладно, подумал я, поднимаясь с лавки и ощупывая себя всего разом, как ощупывают чужую поклажу, у которой не найти ручек. Ребро отозвалось привычно и почти по-родному, зато под грудиной ворочалось что-то новое, чему я названия не знал, и ворочалось оно само по себе, не в такт дыханию, как зверь под половицей.

Во дворе натаяло и снова схватилось, и вся земля от крыльца до конюшни лежала стеклом поверх грязи, и стекло это похрустывало под каждым шагом. Захар уже выводил кобылу, и хромота у неё была та же, что у Прокопа, только на другую сторону, отчего эти двое, шедшие через двор рядом, качались навстречу друг другу и никак не могли сойтись.

— Запрягаю, — бросил Захар, не оборачиваясь. — Успеете к первому, если сейчас.

Стало быть, помнили и без меня, помнили тверже моего, и напоминать никому не пришлось. Никто на этом дворе бумаг не читал и в реестры не заглядывал, а сроки тут держали в голове, как держат погоду. И по лицам видно было, что нынешний день у них считается последним, за который ещё можно куда-то поспеть.

— Езжайте один, — выговорил я и не узнал собственного голоса, сиплого и чужого. — Везти на сдачу нечего.

Захар оглянулся на меня через плечо, накинул супонь и стал тянуть молча, будто слов моих и не было вовсе, а был один хомут. Тянул он с оттяжкой, и по тому, как он не отвечает и не смотрит, было ясно, что запрягать он всё равно докончит, потому что распрягать при мне ему легче, чем со мной спорить.

Пошел я к бочке умыться, и на середине двора меня остановило.

Не боль, нет, и не то знакомое нытье, каким отзывалось на всякую перемену погоды сломанное ребро. Просто из-под грудины кверху пошло, как идёт вода, когда в трубе сорвало заглушку, и всё, что стояло под ней тихо и смирно, поехало вверх снизу доверху. Я успел выставить руку — не в человека, ни в кого, просто в воздух, чтобы куда-нибудь деть, — и рука легла на верею у ворот.

Столб был вкопан ещё при старом хозяине, дубовый, в обхват, с железной накладкой под верхним шкворнем. Тихо, без треска, свернулся он под ладонью, как сворачивается гнилая жердь. Дерево не разлетелось, а провернулось волокном вдоль себя, створка ворот пошла вниз и стала углом в наледь, а накладка вылезла из паза и повисла на одном гвозде, тонко звеня.

— Держи! — заорал Захар где-то за спиной. — Прокоп, в ноги ему, в ноги!

Валили меня двое, и валили честно, без обиды и без злости, как валят падучего посреди улицы. Тяжело упал вместе со мной Прокоп на своей хромой ноге и подмял мне локоть под живот, а Захар лег поперек плеч и вжал меня щекой в наледь. Лед подо мной с шипением ушел в воду, и вода эта была горячая, как из чайника. Слышно было, как хлопнула дверь в сенях, как Аглая рявкнула на сына короткое и злое, как заскрежетал по скобе засов. И по одному этому скрежету я понял, что Ваську загнали в дом и заперли снаружи, чтобы на двор больше никто не вышел.

— Пустите, — выговорил я в грязь. — Само пройдет.

— Пройдет, — согласился Захар, не отпуская. — Полежите, барин. Земля холодная, ей всё равно.

Смирно лежал я, пока верхнее не ушло обратно, и вставать мне не хотелось совсем, потому что я уже понял, что оно не ушло, а просто поднялось до края и остановилось, дожидаясь. Кобылу распрягли, и Прокоп унес из-под навеса дугу и хомут, а к повороту от нашего двора так никто и не поехал.

Тогда и заговорил Ярополк, молчавший с самого промысла.

«Встань, Ярослав».

Голос его я не слышал ушами ни разу, а узнавал по небу: оно немело, будто я прижал языком медную монету, и немело сильнее прежнего.

«Встал. Что дальше?»

«За конюшню. Там плац, старый, с моего ещё времени. Пока не свалишься, оттуда не выйдешь».

Плац оказался ровной проплешиной за конюшней, шагов на полсотни, обнесенной остатками жердяной ограды. Под талой коркой лежал в нём утоптанный до камня песок, никакой травой так и не взятый. Молча пришел следом Захар, поглядел на меня, на сорванную верею за спиной, ничего не спросил и встал у угла конюшни, сложив руки.

«Теперь слушай тело, а не меня, — сказал дух. — Пусти по капле».

Разумеется, пустил я не по капле, потому что никакой такой меры во мне не было и в помине. Первый же выдох вынес наружу столько, что меня перегнуло пополам и повело назад. Сел я прямо на песок, а ограда напротив дрогнула, и с трех жердей разом слетела наледь. Внутри саднило так, будто мне протащили за горло железную гребенку и потянули обратно.

«Мало? — спросил я, отплевываясь. — Или много?»

«Много. Ещё раз».

И покатилось всё по одному кругу, и выходило из этого круга одно и то же. Пока я держал маленькое, тонкое, вполсилы, оно шло послушно и ложилось, куда я его клал, и жерди только качались. Стоило взять сверх той меры, которую тело откуда-то знало и мне не называло, на полпути от груди к ладони делалось узко. Узкое захлебывалось, остаток шел не наружу, а вбок, в меня, и рвал изнутри так, что в глазах становилось бело. Обе ладони я разбил в кровь о песок, потому что падал всегда вперед и всегда на руки, и пальцы под конец уже не разжимались до упора.

«Опять взял больше, чем проходит».

«А сколько проходит?» — спросил я, лежа щекой на песке.

Ответа на это не было, и я его, если честно, не ждал. Дух умеет молчать так, что молчание слышно отдельно от тишины. В этом молчании я лежал, дышал и считал не время, а то, как медленно возвращается к пальцам чувствительность.

Васька сунулся на плац с ведром и кружкой, боком, вдоль ограды, и я даже успел ему обрадоваться. Крикнуть я не успел: отдача сорвалась с левой руки на первом же его шаге в круг. Его отбросило к жердям вместе с ведром, а поднялся он уже с рассеченной бровью, заливая себе глаз и глупо улыбаясь, как улыбаются от неожиданности, когда ещё не больно.

— Мамке скажу, что о ворота, — сказал он, зажимая бровь ладонью.

Крепко взял его Захар за шиворот, вывел с плаца и стал в проходе сам, спиной ко мне, и больше на песок не ступил никто.

Отлеживаясь между падениями лицом в песок, поймал я себя на такой вещи, о какой сроду и не думал. Слов у меня от матери не осталось, их выдрало начисто и ровно, будто страницу вынули по линейке. А голос был всегда, и носил я его при себе, как носят в кармане что-нибудь мелкое и теплое. И вот, потянувшись за этим голосом из-под усталости, вытянул я не голос вовсе, а ходыревскую весовщицу, Малку, как она стоит над своей чашкой и молча пересыпает мою щепоть обратно. Ни слова от неё во мне не было, одна эта тишина над весами, ровная и подробная, как счет по книге, и легла она ровно туда, где всю жизнь лежало материно. Подмену я отбросил, потянулся снова и снова уткнулся в Малку, а под конец уже и сам не знал, за чем именно тянусь. Никому я об этом не сказал, потому что сказать было некому, и потому что двор у ворот загудел и заговорил в голос.

Издали, от угла конюшни, разглядел я женщину: серый платок, городское пальто не по грязи, резиновые сапоги с чужой ноги. Рядом с ней стояла девочка, держалась за карман пальто и смотрела в землю. Захар держал уцелевшую створку и говорил ей что-то ровное и негромкое. А она не уходила и не отвечала, просто стояла и ждала, будто ей и правда некуда было больше идти.

По солнцу выходило, что сдача уже началась и что стоять мне полагалось у ходыревских весов, а не тут.

— Пропусти, — сказал я Захару.

Медленно подняла она на меня глаза, и по этим глазам выходило, что никакой новости у меня для неё нет. Знала она, надо думать, с той минуты, как он не вернулся домой, а сюда пришла за словами, и выговорить эти слова вслух приходилось мне.

— Вы Настасья?

— Он не пьет, — выговорила она вместо ответа. — Второй день. Он и раньше пропадал, но он не пьет, вы поймите.

— Я знаю, что не пьет.

— Как вы дом-то нашли?

— На скупке сказали, — и она потянулась поправить девочке шапку. — Там пару в книгу пишут, обоих разом, и книгу мне открыли, потому что я не уходила и уходить не собиралась. Ваше имя в ней и стоит, и Стужино при имени, и мне же растолковали, каким автобусом до поворота, а от поворота я пешком, оно недалеко.

— Вы с ним были?

Спрашивала она уже не по правде, а как спрашивают, чтобы оттянуть. Девочка подняла голову, и я на неё не смотрел, а держал глаза на повороте, где дорога уходила за гребень. И врал бы сейчас с удовольствием, если бы хоть на грош умел.

— Был. И вышел один.

Она не заплакала, не села в грязь, не закричала — ничего из того, к чему я себя готовил всю обратную дорогу с промысла. Только тронула у девочки завязки шапки и положила руку на створку рядом с рукой Захара, будто ей нужно было за что-то держаться.

— Он там лежит?

— Лежит.

— В земле или так?

— Так.

Кивнула она, и кивок вышел не мне, а куда-то мимо, в створку. Кивала долго и мелко, а я стоял и понимал, что дать ей у меня нечего, ровно ничего. И что ответить можно одним: сказать вслух то, в чём я не уверен и сам.

— Я его вынесу. Не сегодня, но вынесу и отдам вам.

— Вы обещаете?

— Обещаю.

Аглая вынесла к воротам кружку, сходила в сени и вынесла крынку. Настасья на крынку посмотрела так, будто ей предложили расписку, взяла девочку за руку и пошла обратно по проселку пешком. До самого гребня она ни разу не оглянулась, и вода осталась стоять в воротах.

Обратно на плац я шел с такой злостью, что она поднялась вместе с напором, и вышло у меня хуже прежнего. Жердь из ограды я вынес вон вместе с двумя соседними, а после сидел на песке и слушал, как в горле щелкает на каждом вдохе, будто там пересыпают битое стекло.

Васька пришел под навес со своей заклеенной бровью и стоял в темноте, пока я его не заметил.

— Мать говорит, вас бы к знахарке.

— Знахарке я двор разнесу.

— Так и я говорю. — Он подумал и переступил с ноги на ногу. — А оно у вас надолго?

Ответить мне было нечем, и я не ответил, а он постоял ещё, оставил на бочке краюху и ушел, стараясь не шуметь сапогами по наледи.

Второй день прошел так же, только тише и злее, и к концу его я уже не падал вперед, а умел садиться. Голос у меня сел начисто, так что говорить я мог разве что на выдохе и вполголоса. Ладони мне Аглая перевязывала дважды, ругаясь себе под нос про барские забавы, и от её воркотни во дворе делалось почти обыкновенно. За речкой ухало и потрескивало: там кто-то работал техникой, чисто и коротко, с той ленивой правильностью, какая бывает у людей на жалованье. Но к нам на двор оттуда никто не свернул, и я слушать перестал.

И тогда начало у меня выходить ровно.

Стоял я на середине плаца, отпустил ту самую малую меру, что проходила без боли, и понял, что вместе с ней идёт не только моё. Наружу шло холодное, и холод этот был не по-мартовски сырой, а сухой, железный, с тем самым вкусом на языке. Вкус я запомнил ещё на той площадке, где парень моих лет в дорогом пуховике, беловолосый и явно клановый, ударил меня вполсилы. Удар я тогда выпил, и под лопаткой сделалось тесно и холодно, как бывает, если глотнешь ледяного залпом.

Не пропало оно, выходит, и не растворилось во мне без следа. Лежало отдельным слоем, как ил на дне, и, когда снизу пошло своё, ил этот поднялся.

Звонко схватилась лужа перед носками сапог, будто по ней провели пальцем. Наискось от лужи побежало через весь плац, ровным узким языком, каким я в жизни не бил и бить не умел. Добежало до полной бочки под водостоком у конюшни, и бочку эту вспучило изнутри разом. Обручи слетели один за другим, доски разошлись веером, и вода вышла наружу уже льдом, широким белым лопухом, и легла поверх наледи.

Стоял я посреди плаца и смотрел на собственные руки, не понимая, что с ними. Ладони были замотаны тряпками, и от тряпок этих шел пар.

— Это Снегиревых школа, — сказал Захар от угла конюшни.

Голос у него был не тот, каким он говорил со мной прежде. И не хозяину он это говорил, а себе самому, вслух, потому что не сказать не мог.

— Так узко и с оттяжкой в наших краях били двое, — продолжал он. — Старший помер. А кто ставленный, тот у Морозовых на жалованье, и вся их дружина этой рукой бьет. Барин, вас так любой встречный прочтет.

— Прочтет что?

— Что вы чужого рода боец. — Он помолчал и добавил ровнее: — Или что вы у чужого рода взяли.

Тут оно во мне и сошло, разом и до дна, будто из бочки выдернули затычку. Лед на плацу остался, а слой внутри кончился, как кончается керосин в лампе, и вместе с ним ушла половина всего, что во мне стояло. Колени сели сами, и я сел на песок, и весь запас, набранный за двое суток, стек в этот один язык льда.

В доме уже засветили лампу, и свет её лежал через порог полосой. Прошел я через сени, не разуваясь, и Аглая обернулась от стола с полотенцем в руках.

— Шкатулку, — сказал я. — С верхней полки.

— Барин, поесть бы.

— Шкатулку.

Молча сняла и поставила, и я, не садясь, взял её обеими перевязанными руками и вытряхнул на стол всё. Посыпались квитанции, катушка, сережка без пары, крестильный шнурок, тряпица с иголками, и последней вывалилась шаль, сложенная вчетверо и лежавшая на самом дне.

Развернул я её под лампой.

Запаха не было и быть не могло, и знал я это заранее, ещё до того, как поднес шаль к лицу. И всё равно ткнулся в неё, как дурак, и всё равно ничего: ни следа, ни памяти о нём. Зато под лампой, на изнанке, у самого угла, где кайма подвернута и прострочена в два ряда, вышло наружу другое. С лица такого не разглядишь и на дне шкатулки не сыщешь: тонкий росчерк, вышитый нитью в цвет шали, в один волос толщиной, с петлей и коротким подрезом внизу.

— Аглая Никитична.

— Тут я.

— Кто чинил?

Она стояла у печи и вытирала руки о полотенце дольше, чем их можно вытереть.

— Двенадцать лет чиню.

— Не про то спрашиваю. — Голос сорвался, и вышло шепотом, и от шепота она вздрогнула сильнее, чем от крика. — Метка чья? И когда легла?

— Барин, вы бы сели.

Не сел я и не отошел, а взял лампу и поставил её так, чтобы свет лег на угол шали. И стоял над столом до тех пор, пока Аглая не подошла сама, а подошла она не вдруг. Медленно нагнулась, поглядела, поднесла руку к лицу и опустила, и лицо у неё сделалось старое.

— Барынина рука, — выговорила она. — Своей рукой шила, при мне. Я ей нитку подбирала.

— Когда?

— В последнюю неделю. — Она села на лавку сама, без спросу. — За неделю до конца и шила. Три вечера сидела, а сказала — узор мелкий, вот и медленно.

Дальше я её не слушал, а вышел на крыльцо, взялся за ворот и рванул рубаху сверху донизу. Развязывать было нечем и незачем, и шаль я вынес на свет, падавший из окна.

Под кожей, от предплечья вверх и через ключицу, проступало тонкое и темное, читаемое только на просвет. На свет я себя ни разу в жизни не поворачивал, а потому и не видел на себе ничего. Держал я шаль у самого плеча, поворачивал так и этак, и сличать было проще простого. Одна и та же петля, один и тот же короткий подрез внизу, и рука одна.

Следом вышел Захар и стал в дверях, и за его спиной топталась Аглая с полотенцем.

— Идите в дом, — сказал я.

— Пойдём, — согласился он и не двинулся. — Только скажу. Квартал нынешней ночью закрывается, барин. Оба дня вы пролежали на плацу.

— Знаю.

— Я не в укор. — Он снял шапку, подержал и надел обратно. — Я к тому, чтоб вы это от меня уже слышали, а не сами додумывали.

Дверь за ними закрылась, и я остался с шалью в одной руке и с рубахой на локтях.

«Ярополк».

Молчание.

«Метка материна. Шила своей рукой, за неделю до смерти. Печать на мне — той же руки. Скажи вслух».

«Скажу, — отозвался он, и такого голоса у него не было ни разу. — Ставила мать. За неделю. Своей рукой и без чужой помощи, потому что чужую она бы не позвала».

«Зачем?»

Тишина стояла глухая, и в ней было слышно, как в конюшне переступает кобыла.

«Не спрашивай».

«Зачем она меня заперла?»

«Не спрашивай, — повторил он, и ни злости, ни силы в этом не было, а была одна усталость. — Двенадцать лет молчал, ещё помолчу».

«А то, что я через это чуть не сдох, — это как?»

«Это как есть».

Стоял я на крыльце, злость поднималась вместе с напором, и я уже открыл рот, чтобы спросить его про третье — надолго ли этого во мне хватит и что будет, когда накопленное кончится, — а он ответил раньше, чем я успел.

«Хватит на одну ступень сверх нынешней. Потом станешь как все, и вот тогда посмотрим, кто ты».

И следом, тем же голосом:

«Что там за метка на шали? Чья рука?»

Стоял я и смотрел в темный двор.

«Ты только что сам мне и ответил».

«Разве?»

Спросил он это без хитрости, без насмешки и без того короткого злого нажима, каким обычно уходит от разговора. И вот от этого мне стало по-настоящему нехорошо, потому что разговора нашего он попросту не слышал. Не было для него ни моего вопроса, ни собственного ответа, ни материной руки, а всё начиналось заново, с той же шали. Стоял я на крыльце с разорванной рубахой и не знал, что страшнее: что мать заперла меня своей рукой или что единственный, кто это подтвердил, тут же и забыл.

Вот тут и пошло.

Пошло не как прежде и не как на плацу, а сразу поверху, минуя всякую мерку и всякий счет. Снизу поднялось всё разом, а горла, чтобы пропускать по капле, у меня больше не было. Из-под ключицы прошло по руке горячим, шаль в кулаке дернулась и обвисла, и перила крыльца под левой ладонью сели вниз, как тесто. Я успел подумать, что в доме за стеной спят четверо, и что стена эта в полкирпича, и что до плаца отсюда бежать через весь двор.

Побежал я не туда, а от дома, к пустой середине двора, и на бегу стал загонять поднявшееся обратно. Загонял тем самым тонким и малым, что выучил на плацу, и шло оно на убыль так медленно, что я понимал: не успею. За воротами не осталось уже ни квартала, ни срока, ни сдачи, ни ходыревских весов. Была ночь, была наледь под сапогами, и было то, что перло изнутри и никуда не помещалось.

Тяжело сел я на колени посреди двора, вжал разбитые ладони в лед и стал держать.

Держать намертво. Стена за моей спиной была в полкирпича, а за ней спали четверо, и если я сейчас разожму пальцы хоть на волос — от Стужино останется только мокрая воронка, и выселять конторе будет некого. Материн замок сорвало до основания, горла больше не было, а чужая ледяная сила перла наружу так, словно Разломом теперь был я сам. Мне оставалось только одно: до капли вжимать это в мерзлую землю и ждать, что хрустнет раньше — глухая ночь, моя выдержка или мои кости.

Держал я до серого, пока наледь под ладонями не сошла водой и вода не ушла в глину, а поднявшееся не улеглось где-то под ключицей ровно и мелко, как остывающий чайник. Понемногу спина отходила частями, будто ее отпускали по одному позвонку, и разгибаться пришлось долго. Поднимаясь с колен посреди двора, слышал я за конюшней ведро и хромой прокопов шаг, а потом и саму кобылу. Ее выводили в поводу, и она упиралась, потому что запрягать ее сегодня было незачем, и знала она это лучше всех нас.

Мимо провел ее Прокоп, не поворачивая головы.

— Куда это? — окликнул я, разгибаясь.

— За речку сведу, к Мироновым постоит, — и не остановился, только перехватил повод короче. — Тут ей нынче делать нечего…

За его спиной по двору шли Аглая с Васькой, и несли они свернутые тюфяки, придерживая их подбородками, и прошли к бане молча, и молча вернулись за вторым разом. Потом ключница обошла дом кругом, притворила ставень на кухонном окне и повернула ключ в наружном замке, налегая на него плечом. Васька стоял у бани и глядел на меня через двор, не отрываясь, пока мать не взяла его за плечо и не увела внутрь.

Ближе всех подошел Захар и все-таки встал не вплотную, а так, чтобы между нами оставалась вытоптанная за ночь глина.

— Тебе тут до вечера не место, — выговорил он ровно, будто сообщал про погоду.

Отвечать сразу я не стал, потому что во рту стояло железо и говорить было нечем, а когда сплюнул и вытер губы рукавом, вышло у меня хрипло и глупо:

— Двор чей?

— Твой двор. И дом твой, и мы твои, — согласился он, не двинувшись. — А постели Аглая уже унесла, и кобылу Прокоп увел, и мне на этом дворе еще людей кормить.

Ветер тянул от пруда мокрым, и от плаца за конюшней, где земля была разбита в кашу и присыпана песком, тянуло тем же. Ни один из нас туда не посмотрел, и обоим это далось без всякого труда.

— Ну а деваться мне куда? — спросил я.

Вот тут он и назвал место, и назвал так, будто держал его при себе с самой ночи.

— На Ходынку езжай. Нынче там берут, как каждую весну берут, — и повел подбородком в сторону проселка. — В лицей императорский. Боем берут, слышишь? Не родом, не бумагой, а боем, и рода там не спрашивают вовсе.

— А с чего ты взял, что меня туда пустят?

— Третий день через поворот автобусы идут битком, полные парней, — Захар пожал плечом. — Значит, всех пускают. Казенная рука, Ярослав Дмитриевич. Ее у нас в округе никто не перекупает.

— А если не возьмут?

— Тогда к вечеру придешь, и постели обратно перенесем, и Прокоп кобылу приведет, — и он наконец посмотрел мне в лицо, и смотрел долго. — А ты сделай так, чтобы взяли.

Молча вышла на крыльцо кухни старуха-стряпуха, сунула мне в руки узелок и ушла обратно, не сказав ни слова. Хлеб в тряпке был снизу еще горячий, и держать его сожженной ладонью выходило неудобно, а бросить я не мог.

До ворот проводил меня Захар и ворота за мной сам притворил, и слышал я, как он накидывает крюк изнутри, и шел по проселку не оборачиваясь, потому что оборачиваться было незачем.

Поворот — это столб без таблички и лужа во всю обочину, и стоять там пришлось долго, пока из-за пригорка не выкатился рейсовый, весь в мартовской грязи. Шумно открылась дверь, и дохнуло на меня чужим теплом, куртками, кофе и мокрой шерстью, а изнутри поглядели без всякого интереса. Внутри стояли плечом к плечу такие же, как я, парни, только у каждого второго была спортивная сумка, а у иных и провожатые с телефонами в руках.

Влезал я последним, и кто-то из передних, в форменной куртке с кантом по вороту, отпихнул мою руку от поручня и взялся сам, коротко и без злобы, как отодвигают вещь.

— Держись за что-нибудь другое, — обронил он, не глядя.

Толком держаться было не за что, и всю дорогу я стоял враспор, упираясь в потолок ладонью, а коленом в переднее сиденье, и слушал, потому что говорили они не таясь как раз то, чего я не знал.

— Барьер по веревке, а веревка на столбиках, — толковал сзади густой голос. — Пяткой ступил за нее, и все, вычеркнут, хоть ты его до того на колени поставь.

— А выносят как?

— Ногами вперед и выносят. У нас в прошлую весну одного унесли еще до полудня, и никто из-за этого поле не закрыл.

— Дементьев в этом году?

— Викентий Ильич, а кто ж еще, — фыркнули из другого конца. — Он и в позапрошлую был.

— Снегиревский приедет, говорят. Ему-то зачем, он и так у них в списках со своими?

— Руки размять и приедет, ему больше ничего и не надо.

— Да он же вне череды выйдет, кого захочет.

— Пусть себе выходит, мне бы своего пережить, а до чужих мне и дела нет…

Фамилия эта прошла у меня по языку холодом, и стало вдруг мокро под лопатками, а автобус качнуло, и я приложился плечом о тот самый поручень.

— Ходынка, — сказали впереди не то в третий, не то в четвертый раз, и вот тут внутри у меня зашевелилось молчавшее со вчерашнего.

— Ходынка, — повторил Ярополк с явным удовольствием. — Славное поле, и я его помню. Ставили там шатры от края до края, и государев стоял выше прочих, а с полудня выводили коней, и по цели били пешими, от колокола и до колокола.

— Каких коней? — сказал я одними губами, отвернувшись к стеклу.

— Обыкновенных, каких же еще. Кто сядет и удержит чужого некованого, того и записывали, а после уже смотрели руку.

— Какую руку?

— Руку, хозяин, руку, — и слышно было, что он тут оживился, потому что про это ему говорить приятнее, чем про коней. — Вода приходит не голая, а с тем, кто ее носил, и у одного она идет сверху и широко, а у другого коротко и от бедра, и, взяв ее у живого полной мерой, берешь ты заодно и то, как он ею владел, и оттого нас и глядели по руке, а не по одной силе. Только сама она к тебе не выйдет, пока не прижмет.

— Со вчерашнего у меня ничего такого не выходило, — сказал я в стекло, и стекло от этого запотело.

— Вчерашнее твое снятое и остывшее, с него, кроме воды, взять нечего, — отозвался он спокойно, будто объяснял младшему в дружине. — А с живого, хозяин, приходит целиком, и рука с ним вместе, и ты ее не спутаешь ни с чем.

— Ярополк. Сейчас-то там что?

Долго он молчал, и молчание это было редкое, потому что обычно он перебивает.

— Про нынешнее не скажу ничего, — выговорил он наконец, и весь давешний кураж куда-то у него делся. — Двести лет, хозяин. Я твоими глазами погляжу вместе с тобой.

Разом открылось поле за последним домом, и никаких шатров на нем не стояло, и ничего похожего на давешний рассказ там не было. Была серая, вылизанная ветром равнина с рыжими проплешинами, был бетонный забор по дальнему краю, были фургоны с откинутыми бортами, где торговали кофе. И где тут шатры от края до края, где государев стан, где кони от колокола и до колокола? Спрашивать я не стал, потому что и так было слышно, как он там у меня внутри замолчал. Густо шел народ от автобусов, и меня внесло в этот поток, как щепку, и несло чужими плечами и спинами, пока не выперло к самым веревкам.

Шли впереди меня, шли рядом со мной и обгоняли, и по дороге разминались прямо на ходу, будто ничего особенного впереди не было. У одного с ладони срывалась и гасла в грязи короткая рыжая струя, а другой держал перед собой воздух так, что над рукавом дрожало и плыло. Следом за ним шла мать с термосом и уговаривала его не тратиться до круга, а он отмахивался, не оборачиваясь.

Кругов на поле было размечено несколько, и у каждого стояла своя толпа, и гудела она по-своему.

— Чернышев! — прошло через поле, поверх голов и гула, командным голосом, привыкшим перекрывать ветер. — Ярослав Дмитриевич!

Никому я не назывался — ни у автобуса, ни в толпе, ни у веревок, и во рту у меня все еще стоял хозяйский хлеб, а меня выкликали через все поле, полным именем, с отчеством и без запинки, будто читали давно и не в первый раз. Откуда он взял мое имя? И кто ему его подсказал — Захар, что ли, или кто повыше?

Лица обернулись разом, и это было хуже голоса.

Тот, кто выкликал, стоял у среднего круга вполоборота, и был он рослый, с крупным лицом, в казенном пальто без знаков, с непокрытой седой головой, и в руке у него не было ничего, ни телефона, ни папки. Ровно столько посмотрел он на меня, сколько нужно, чтобы убедиться, что услышали, и тут же отвернулся к кругу.

— Викентий Ильич! — сунулся к нему кто-то сбоку. — А по какому он…

— К столбам, — сказал Дементьев мимо него и показал подбородком.

Поодаль, у самого края, стояли столбы, врытые давно и криво, с обрывками веревок на них, и туда меня и определили, и никто меня не вел, просто толпа расступилась в ту сторону и не расступилась ни в какую другую, и встал я, куда показано. Двое парней, стоявшие у столбов раньше меня, поглядели, переглянулись и отошли на шаг, а после еще на шаг, и сделали они это сами, без всякого распоряжения, и рядом со мной так и оставалось пусто.

Стоявший ко мне ближе прочих все-таки не выдержал и обернулся.

— Ты чей будешь? — спросил он, разглядывая мою куртку, прожженную на боку еще на Талом Логу.

— Ничей я, ни за кем не числюсь.

Отвечать он не стал, только подобрал сумку с земли и передвинулся туда, где стояли двое, а те приняли его к себе, и уже втроем они оказались от меня дальше, чем были поодиночке.

Дрались тем временем в среднем круге, и по тому, как там дрались, все и становилось видно.

Скоро вынесли первого, и вынесли просто: здоровенный стриженый парень поставил противника на землю одним ударом, и от этого удара воздух в круге дернулся и по веревке пошла волна. Потом поднял он его за ворот и приложил во второй раз, и Дементьев ничего не сказал и не двинулся с места. Уносили вчетвером, на руках, и пронесли мимо столбов, и лицо у унесенного было мокрое и незакрытое, и болталась рука.

Быстро кончился и второй бой, и обошлось на этот раз без крови, потому что решать там оказалось нечего. Тот, кто помоложе, отскочил от чужого огня, отскочил удачно и красиво, только пяткой стал за веревку, и тут Дементьев поднял руку, и все.

— Прохоров, — назвал он следующего, а отскочившего просто перестало быть на поле.

Еще стоял парень и еще пробовал говорить, доказывая, что попал туда не сам, а его вынесло, — и не слушал его никто, и толпа сомкнулась перед ним, и он пошел к автобусам мимо меня, глядя себе под ноги.

А в третьем бою тому, кто пониже, взяли и сломали руку на самой середине, и никто этого не остановил. Хруст я услышал от столбов, через головы, и потом слышал, как он кричит, коротко и не по-человечески. Дементьев подошел, посмотрел, взял его за запястье, повернул, отпустил и отступил обратно к веревке. Парня в круг вернули, и он остался, прижимая руку к животу, и достоял до конца левой, и его не вычеркнули.

Вот тогда я и понял, куда попал, и понял без всяких объяснений.

Уйти отсюда было можно, и уйти было просто, и никто бы мне за это слова не сказал. Автобусы стояли за фургонами, и дорога назад была та же самая, а до вечера меня домой все равно не пустят. А что там будет к вечеру, когда пустят? Придешь ты на свой двор, и будет там Захар у колодца, и будет Аглая с ключом, и будет за конюшней разбитый плац, где я двое суток загонял в себя то, чего в доме держать нельзя. И надолго ли меня хватит с таким приданым за пазухой? Только уйти отсюда я мог одним-единственным способом: пройти мимо вон того, вычеркнутого, и повторить его дорогу шаг в шаг, глядя себе под ноги.

Беловолосый вышел к барьеру не в свою череду, и вышел он тогда, когда его никто не звал и звать не собирался.

Сбоку вышел, не с той стороны, откуда выпускали остальных, перешагнул веревку там, где ему было ближе, и никто ему за это ничего не сказал. Ветер трепал ему белые волосы, и был он одних лет со мной, в тонкой черной куртке не по погоде, и снял ее на ходу, и бросил в руки кому-то из своих, не глядя, зная, что поймают.

— Дементьев, — позвал он через круг, — этого зови. Чернышева.

— Не твоя череда, Тимофей Снегирев.

— Моя, — и он повернулся к столбам, ко мне.

Гул на поле упал сразу, и стало слышно, как за фургонами шипит кофейная машина.

— Вы на кого смотрите, господа? — начал он громко, и голос у него оказался высокий, ломкий, но брошенный далеко и умело. — Стоит у столбов приблудыш. Рода нет, отца нет, поручиться некому. И этого сегодня выкликают по имени-отчеству, как человека!

Смеялись негромко и не все, но смеялись.

Пошел я к кругу, потому что стоять и слушать было хуже, чем идти, и с каждым шагом по веревке справа и слева поворачивались головы, и телефоны в руках поднимались, и видел я себя в чужих экранах, и рукав у меня был опущен, и под рукавом было тепло.

— Ну поближе, поближе, — поманил он и дождался, пока я перешагну. — А у депо, на той неделе, ты был бойчее.

— Не помню тебя у депо.

— Врешь ведь, и недели с того дня не прошло, — и он улыбнулся, и улыбка вышла у него нехорошая, потому что глаза остались пустые и внимательные, как у человека за работой. — Только тебя тогда не били, слышишь? Тебя мерили. И мерил не я, и не по своей охоте мерил, а меня послали и велели посмотреть, сколько ты держишь.

За веревкой не понял этого ни один человек: стояли, ждали драки и переминались с ноги на ногу. А у меня прошло по спине сверху вниз, потому что там, за синим забором, где снесли депо, всего несколько дней назад мне казалось, будто меня просто бьют. Кому же понадобилось меня мерить и что они там намерили?

— Кто послал? — спросил я.

Отвечать он не потрудился и ударил первым.

Ударил без всякого начала, без слова Дементьева и без замаха, с полуоборота, и лед пошел от его правой не струей, а плоско, веером, забирая половину круга, и низом, по земле, чтобы срезало ноги. Назад уходить было некуда, потому что сзади веревка, а за веревкой чужие руки, которые меня не поймают и обратно не подтолкнут.

И пошел я вперед, потому что вперед оставалось в этом кругу единственное свободное место.

Пошел в самый веер, приняв левым плечом, и от плеча до локтя обожгло холодом, и куртка встала колом, и в тот же миг я услышал вкус, знакомый, вчерашний, железо и вода из проруби, тот самый, что уже лежал у меня в старом слое. Но старый слой был снятый и остывший, а этот шел живой, при хозяине, натянутый от его ключицы до моей скулы, как трос между двумя лебедками.

Схватил я не его, а тот самый трос, схватил обеими руками и потянул на себя.

Вплотную, под руку, локтем в локоть, грудью в грудь, так, что бить ему стало нечем и некуда, и он рванулся отойти, как отходят все, кому надо расстояние, и вот тут по натянутому и пошло в меня. Пошло не паром в воздух и не остатком по связке, а все целиком, потому что между нами не осталось ни шага, ни ладони, и вливался этот лед прямо в горло, которого у меня больше нет, вливался ровно, страшно и полно, будто пили не мы, а кто-то третий, приставивший нас друг к другу.

Держал он, сколько мог, а держать это дольше нескольких ударов сердца нельзя ни одному человеку, и я почувствовал, как под курткой у него ходит грудь и как он пробует достать меня коленом, не разрывая, потому что руками уже не выходило.

И вместе со льдом пришла рука, та самая, про которую толковали в автобусе.

Не сила пришла, а именно рука, чужая постановка: кисть сама повернулась не так, как я умею, локоть сам ушел вниз и внутрь, и плечо село, и стало ясно, вот прямо телом ясно, а не головой, что бить надо коротко, от бедра, и не в голову, а в ту точку под скулой, куда я сам бы никогда не додумался. Так у нас в округе бьет вся морозовская дружина, и бьет с той самой поры, как ее не стало. Этой самой рукой меня у конюшни узнал Захар и назвал вслух, чьей рукой в этих краях так бьют, и не поверил я ему тогда, а поверил сейчас, в чужом кругу, собственным локтем.

Ударил я его этой самой рукой, не выбирая и не примериваясь, потому что выбирать было уже нечем.

Ударил коротко, снизу, от бедра, и добавил второй, грязно, локтем, уже сверху, когда он поплыл, и белая голова мотнулась, и колени сложились, и Снегирев сел в круг боком, упершись ладонью в мерзлую землю, и он лег щекой в песок. Быстро сошла изморозь на его рукаве, обратившись мокрым пятном, и по песку под локтем расползлась темная лужица. Пар с моего плеча поднялся ровным столбом, и весь круг это видел, и видел он также, чем именно я ударил, потому что стояли там люди, умеющие читать не хуже моего вассала.

Редко и вразнобой хлопнули где-то у дальнего края, и хлопки эти скоро оборвались сами собой. А передние ряды, самые близкие, замолчали вовсе и подались назад, отступив от веревки, и получилось вокруг меня то же пустое место, что было у столбов, только теперь оно стояло со всех сторон.

Кто-то за веревкой выговорил вслух короткое слово, и слово это было не про меня и не про Снегирева, а про руку, и его подхватили, и по ближним рядам оно пошло тише и быстрее прежнего гула, и передавали его, не отводя от меня глаз. И что же это было за слово? Расслышал я его не с первого раза, а когда расслышал, под мокрой курткой у меня стало холоднее, чем было от чужого льда.

Дементьев шагнул между нами прежде, чем я разогнулся.

— Довольно, — и он отвел меня ладонью в грудь, посмотрел вниз, на белого, потом на мой правый рукав, потом мне в лицо. — Принят. Чернышев принят, слышали?

Своих Снегирев поднимал сам, отталкивая руки, и что он там говорил, я не разобрал, потому что Викентий Ильич уже вел меня прочь, забрав повыше локтя, и вел быстро, поперек толпы, и толпа перед ним расходилась, а за нами сходилась обратно.

За оградой, у коновязи, где жандармские лошади стояли под попонами и парили, наткнулся я на ходу взглядом на человека. Немолодой, невоенный, в сером пальто, стоял он с той стороны железных прутьев, отдельно от всех, и не смотрел ни на круг, ни на поднимаемого Снегирева, ни на Дементьева, а смотрел на мой правый рукав. Кто он такой и чем ему сдался мой рукав? Смотрел спокойно и внимательно, как перечитывают строку во второй раз, и когда я поймал его взгляд и остановился, он отвернулся первым, поднял воротник и пошел к машинам, не подойдя ко мне и ни о чем не спросив.

Наконец Дементьев остановился у коновязи и развернул меня к себе.

— Стой-ка. Скажи мне, Чернышев, и не ври, потому что я все равно видел, — и локтя он не отпустил. — Чьей рукой ты сейчас бил?

Молчать было можно, а деваться некуда, и я молчал. И что бы я ему сказал — что рука пришла ко мне сама, вместе с чужой водой, и что взял я ее у живого?

— Ты хоть знаешь, — выговорил он тише и ближе, — как в этом городе спрашивают за такую руку?

Про погоду у аптечной витрины говорили двое, и говорили так основательно, будто ничего важнее в городе с утра не случилось.

— К вечеру, слышь, град обещали, — тянул тот, что постарше, поправляя воротник плаща. — А небо-то, глянь, вымытое…

— Врут они с самой весны, — отозвался второй, не поднимая глаз от телефона. — Мне вон в приложении солнце до субботы.

Мимо них я и двигался, вдоль витрин, с лицейским делом, ради которого Захар выпихнул меня со двора затемно. Рукав у меня был спущен до самых костяшек, потому что под рукавом который день грелось то, чего в этом городе показывать нельзя никому. Кузнецкий стоял битком: кофейные стаканы, курьерские сумки, девчонки со штативом у книжного, трамвай, ползущий к перекрестку. Ну и хорошо, думал я, чем гуще толпа, тем меньше во мне интереса, да и кому в этакой давке есть дело до чужого рукава, спущенного не по погоде?

И кофе в стакане у идущего впереди парня схватился коркой.

Парень успел удивиться и наклонить стакан, и корка стукнула изнутри о пластик глухо, как камушек. С той стороны улицы, от перекрестка, покатился по витринам треск, и стёкла гасли одно за другим, и свет в них умирал вместе с изморозью. Трамвай, доползший до середины перекрестка, встал так, что его повело юзом на обмерзших рельсах, и в вагоне разом заорали. Холод ударил не сверху, а из-под ног, через асфальт, будто улицу подключили к чему-то очень большому и очень пустому.

И мостовая посреди Кузнецкого вспучилась.

Она поднялась горбом, подержалась так, будто раздумывая, и лопнула поперек улицы с тем звуком, с каким рвут мокрое полотно. В трещину дохнуло паром, и из пара потянуло наверх холодом, от которого у меня заныло клеймо под тканью. Толпа качнулась назад одним телом, и меня вбило спиной в чужую спину, а чужой спиной в стену между витриной и водосточной трубой.

— Газ! Газ рванул, братцы, уходи!

— Какой тебе газ, метро там проваливается, метро…

А старуха рядом со мной, вцепившись в мой локоть, повторяла «свят, свят» без всякого выражения, будто отсчитывала.

— Разлом! — крикнули от перекрестка. — Разлом, уходите, разлом!

Побежали они все разом и по-настоящему.

Меня несло вместе со всеми до угла, а на углу я уперся, пропустил через себя тех, кто бежал следом, и стал смотреть. Смотреть было на что: за трещиной лежала на боку машина с открытой водительской дверью, и от нее по мостовой тянулся длинный, будто нарисованный, иней. Была она не простая, грузная, с гербом на дверце, из тех, что паркуются где хотят. И кого это, спрашивается, занесло на торговую улицу с этаким гербом, да ещё и в такой час? Никакого дела мне до нее не было ровно до той секунды, пока из-под нее не полезли наружу двое.

Охранника я узнал, хотя видел его до этого мельком и со спины: широкий, в расстёгнутом пиджаке, стриженный под машинку, из тех, что ходят за хозяйской дочерью чуть сзади. Он выворачивал ее из-под опрокинутого борта за плечи, упираясь коленом в камень, и вывернул, и потащил волоком, и уложил у самой трещины, а после сел на корточки и развел над ней ладони.

С ладоней не пошло ничего.

Он повторил, как повторял всю свою службу, с той же короткой отмашкой, и опять ничего не вышло. Посмотрел он на собственные руки тупым тяжелым взглядом человека, у которого посреди дела вынули из кармана то, чем он всю жизнь работал. Что же это, и у него не идет, у здорового мужика с княжеского двора?

Поспела стража быстро, надо отдать ей должное, и подошла не порознь, а целой колонной от перекрестка. Улицу перехватили двойным кольцом, красно-белую ленту раскатали от аптеки до книжного, а поверх ленты пустили канат на скобах. Вдоль каната стояли, расставив ноги, ребята в бушлатах с нашивками городской стражи. Голос у них был один на всех, и командовал этим голосом унтер с седой щетиной, без шапки.

— Линию держать! — гремел он, идя вдоль каната и толкая ладонью каждого второго. — Никого внутрь, слышали? Ни врача, ни родню, ни господ! Внутри выбирает досуха, я за каждого башкой отвечаю! Бахтин я, кому непонятно — ко мне!

— Там же люди, командир, — сунулся к нему мужик в куртке курьера.

— Люди и у меня, — не глядя, буркнул унтер. — Или ты за них ляжешь?

Поначалу кто-то из стражников перелез через канат с бухтой на плече, прошёл немного и встал, будто уперся в стену, а после сел на корточки и начал заваливаться набок. Его выволокли обратно вдвоем, за ремень и за воротник, и он сидел потом у тумбы, серый лицом.

— Бухта где? Мужики, бухту-то мою куда дели…

— Вот и весь разговор, — процедил Бахтин, проходя мимо и не останавливаясь. — Внутрь никому. Кто полезет, того вынесут вот так же, а то и не вынесут вовсе.

Меня отжали от каната чужой рукой поперек груди, и тот, кто отжимал, даже не посмотрел, кого он отжимает. Поднырнул я под канат ещё раз и прошёл сколько-то шагов по стылому асфальту, прежде чем меня взяли за плечи и вынесли обратно, как выносят стул.

— Пусти, — выдохнул я в чужое плечо. — Я вниз, к ней, я не по дару…

— Все не по дару, — просипел стражник, разворачивая меня лицом к толпе. — Ты куда лезешь, а? Стой и не мешай, парень.

— Я уже вызвала, кому надо, — приговаривала под нос женщина слева от меня. — Теперь-то приедут, теперь-то куда они денутся…

— На такое из округа дежурную дружину поднимают, — объяснял всем сразу мужик с курьерской сумкой. — Будет она, к бабке не ходи!

Где же она, эта дружина, и много ли выйдет от нее проку на такой улице?

За канатом у трещины охранник пробовать ладонями перестал и сидел на корточках, уронив руки между колен.

— Севастьян! Севастьян, слышишь ты меня?

Звали его сверху не как чужого, а как своего, знакомого по службе. Он сорвал с себя пиджак, сунул его хозяйке под голову и заорал наверх, и голос у него сорвался на самом простом слове:

— Конец! Конец давайте, конец!

А улица под ними опустилась во второй раз.

Она пошла уступом, как идет мокрый песок: осел квадрат мостовой у самой машины, и камень под ними сложился внутрь ступенями. Плита, на которой они оба были, поехала вниз медленно и ровно, с шорохом, и в шорохе слышно было, как крошится под ней край. Севастьян успел упасть на живот и распластаться по камню, а хозяйку придержал за руку, и плита утянула их на глубину этажа. Там она задержалась, косо встав на чем-то невидимом, но останавливаться не думала, и я видел, как из-под ее края тонкой струйкой сыплется щебень, и как темнота его не отдает.

— Севастьян! Конец кидай, справа!

Концы кинули с нескольких мест, и ни один не лег так, как надо. Первый ушёл мимо и остался на камне пустой петлёй, другой не долетел вовсе и повис с верхнего края. Последний Севастьян поймал сходу и намотал на локоть, и вот тут стало видно то, чего наверху вслух не сказал никто: длины хватало ровно до края плиты. Стоял он на этом краю, натянув канат в струну, и тянулся свободной рукой вниз, под нависший козырек мостовой. Глубже, под козырьком, лежала на боку княжеская дочь, забранная сползшим камнем по самое колено. До плеча он доставал, до кисти доставал, а обвязать ее не мог никак. Для этого надо было выпустить канат, а выпустив канат, он поехал бы вместе с плитой в ту самую темноту.

Он попробовал все равно, хотя понимал не хуже прочих, чем такие пробы кончаются. Отпустил канат на ладонь, съехал подошвами к самому обрезу и ухватил хозяйку за запястье. Потянул на себя, и плита под ним качнулась и просела ещё на ладонь. Снизу, из-под козырька, посыпалось так, что сверху завыли в голос, и он вернул руку на канат.

— Ремень! Ремнем ее!

— Куда ремнем? Короткий он у тебя!

— Ефрем! Ефрем, слева обходи, там ниже!

Снялась с линии половина оцепления разом, будто кто дернул за нитку. Ребята в бушлатах побежали вдоль трещины к книжному, где край был ниже, топоча и оскальзываясь на инее. Бахтин побежал с ними, крича на ходу про скобы и про то, чтобы вязали двойной. А у аптеки, где канат был прихвачен к чугунной тумбе, не осталось ни одного человека.

Внизу, под козырьком, шевельнулась ткань.

— Анастасия Игнатьевна… Анастасия Игнатьевна, слышите вы меня, ну?

Звал он ее сверху ровно и часто, как зовут в беспамятстве, и половину слов на таком гуле было не разобрать. Сам он не шевелился тоже, потому что двинуться ему было нельзя ни на палец, и он это знал получше моего.

Кто вообще вскрывает жилу посреди мощёной улицы? Под Кузнецким нет ни промысла, ни выработки, ни ямы: тут кофе и часы за витринами. Жила тут не заводится сама, а если она все-таки вышла, то вышла ровнехонько там, где стояла княжеская машина. Или, скажете, камень сам выбрал себе место и час?

Думать об этом было некогда, да и думал я вовсе не о жиле. Нырнул я под канат у пустой тумбы, и на этот раз меня никто не взял за плечи.

На осыпи, съезжая по битому камню боком и обдирая ладонь, я почувствовал тягу. Была она не как холод, а как сквозняк в пустую комнату: улицу, стёкла, людей, Севастьяна на плите — все тянуло к дыре, и все свободное шло туда. Вот, значит, почему охранник Волковых стоял с пустыми руками и почему в кольце не нашлось ни одного одаренного? Из них тут пили, выбирая досуха, и знали они об этом не хуже Бахтина.

С меня тоже потянуло, потянуло жадно и в упор, и не потянулось ничего. Печати во мне больше не было: под складами она выстояла, в нее били снаружи всю ночь, как кулаком в запертую дверь, и не открыли ни на волос. Разошлась она после, в казённом промысле за створом, когда ту же дверь потянули за ручку с другой стороны. Настежь она и стояла, и сквозняк, ударившись в открытое, пошёл обратной стороной, внутрь, тонкой холодной ниткой по горлу.

Ярополк за плечом молчал.

Внизу, в яме, было светло не по-дневному, и свет этот шёл снизу, от самого дна. Ядро сидело в пару над дном, и было оно с кулак, темное, будто закопчённое. От него уступами уходил вниз камень, и края ямы двигались: не рушились разом, а именно шли, слоями, будто улицу втягивали в горло. Плита с Севастьяном скрипнула надо мной справа, и скрип этот был долгий, с потягом.

— Ты куда, дурак?! — крикнул он сверху, и это был единственный человек, кто со мной за всю ту минуту заговорил.

Ответить я не успел и не собирался.

Взял я его голыми руками, как брал под складами вырезанное: сунул обе ладони в пар и сомкнул их на закопчённом боку. Оно даже не сопротивлялось, потому что было ничьё, и отдавать остаток некому. То, что в упор возвращают бьющему обратно, здесь возвращать было некуда. И все, что двенадцать лет копилось за печатью, встало у меня в груди дыбом навстречу тому, что пошло снаружи.

Вошло оно не по мерке, а целиком, сколько было.

Было оно горячее меня и больше меня: рёбра развело изнутри, старый перелом слева хрустнул и провалился туда, где уже не болело. По правой руке от локтя вверх поднялось, обжигая, живое, и я слышал собственный крик со стороны, будто кричали в соседней комнате. В глазах стояло белое и держалось долго, как держится свет после вспышки, и сквозь него не проступало ничего. Всплыла в этом белом и погасла тонкая строка, и было в строке одно слово, Поток, и посмотреть на нее толком я не сумел, потому что смотреть было нечем.

Улица над ямой садилась.

Холод ушёл из камня, как уходит вода из ванны, разом и с воронкой, и пар над дырой втянулся вниз. Провал сошёлся, зажевав собственный край, и уступы стали не уступами, а просто изломанным камнем. Та плита, что ползла и не думала вставать, встала и замерла в полушаге от черноты. Камень под нависшим козырьком, тот самый, куда сверху доставали и не достали, вышел наверх широкой ступенью и стал вровень с дном. Витрины наверху отпустило, и по стёклам побежали, оттаивая, кривые дорожки.

Клеймо у меня стояло теперь поверх мокрого рукава, и прятать его было нечем. Ткань сползла на локоть, когда я сомкнул руки, и охват вышел наружу весь, до последнего завитка. Стоял он выше прежнего, ушёл по руке от предплечья к самому сгибу, темный и живой, как след от раскалённой проволоки. Куда же он двинется дальше, если прошёл столько за одни сутки?

Наверху, у края, кричали уже не «уходите», а «спускай», и кто-то лег животом на камень и свесил голову в яму.

На вставшем камне шевельнулась и подняла голову Анастасия Волкова.

Смотрела она снизу вверх, и глаза у нее были совершенно ясные, а по виску шла кровь от рассечённой брови. Не на яму она смотрела и не на Севастьяна, а на мои руки, с ладоней у которых ещё сходил пар, и на голое клеймо. Взгляд ее поднялся выше, к лицу, и держался там столько, сколько я не выдержал.

— Держись! — рявкнул на нее сверху Севастьян, спускаясь по вставшему камню на четвереньках. — Анастасия Игнатьевна, держись, все уже, все!

Меня оттерли плечом, походя, как оттирают с дороги мешок. Кто-то из стражи съехал по осыпи следом, кто-то тянул сверху крюк на конце, и вниз посыпались люди. В этой толчее я успел только опустить рукав и подтянуть его к костяшкам, а мокрая ткань идти обратно не хотела и липла к руке.

Наверх меня выпихнули чужими руками, вместе с санитарами и носилками. У ленты я встал в толпу и попробовал сделаться в ней никем, но толпа сомкнулась плотнее прежнего и взяла меня с трёх сторон разом, дыша в затылок.

— Ты из какой дружины, парень? Что там внизу-то горело?

— Да отстань ты от него, не видишь, он сам еле стоит!

Наверх Севастьян вынес хозяйку сам, на руках, и никому ее не отдал, и уложил у аптечной витрины, поверх чьёй-то куртки. Врачи у книжного только вылезали из машины.

И вспомнил я про платье.

Стоял я у самой ленты, с опущенным рукавом, и пробовал вспомнить, что было на матери в тот последний день. Синее с горохом или просто синее, и мелкий ли был горох, и был ли он вообще? Ничего не нашлось, ни платья, ни гороха, ни того утра, а нашлось только ровное серое место, будто там кто-то аккуратно провел ладонью.

— Кончилось, малец, — обронил Ярополк. — Дальше своим горбом.

И замолчал, и молчал уже до самого конца, сколько я его ни звал.

У аптеки Анастасия поднялась на локте, и Севастьян держал ее за плечи и не пускал, а она отвела его руки и села, вытянув перед собой перебитую ногу. Трогать ногу она не давала никому и пошла глазами по оцеплению, по бушлатам, по чужим лицам за лентой. Остановились глаза на мне, и не на лице, а на рукаве, мокром от локтя до кисти.

— Ты, — выговорила она хрипло. — Подойди сюда. Подойди, я сказала!

Стража стояла столбом, и я подошёл.

— Ваша светлость, врача бы, — сунулся кто-то сбоку.

— Погоди с врачом. — Опершись ладонью о стылый тротуар, она села прямее и повела плечами так, будто стояла во весь рост. — При страже и при людях. Я, Анастасия, дочь князя Игната Волкова, рода Волковых, объявляю: на Кузнецком, при всех, с меня сняли улицу, и жизнь моя досталась мне из чужих рук. Долг жизни на мне. Признаю его открыто, полным родом, и род мой его признает.

Толпа не поняла ни чёрта, но гул на пару секунд просел.

— Кому? — уронил в просевшей тишине Бахтин, подходя к ней вплотную и вынимая из нагрудного кармана телефон с включенной записью. — Ваша светлость, повторите при мне и назовите, кому. Я на этой улице старший, и мне это в рапорт.

— Ему. — Она подняла руку и показала на меня, не отводя глаз. — Повторяю при вас. Долг жизни на мне перед ним.

— Имя? — не отставал унтер.

— Чернышев, — сказал я. — Ярослав Дмитриевич Чернышев.

Смотрел Бахтин на меня долго, потом на правую руку, потом опять на меня, и я увидел, как у него дернулась щека.

— Ярославу Дмитриевичу Чернышеву, — выговорил он в телефон, ровно и громко, как выговаривают в протокол. — При свидетелях, сего числа, на Кузнецком. Записано.

И повернулся ко мне спиной, и начал орать на своих про носилки, и по тому, как он орал, было слышно, что орет он не про носилки.

Толпа за лентой не отхлынула ни на палец, а раздалась вширь и загудела в полную силу.

— Демонолог это, говорю тебе, самый и есть демонолог!

— Руками брал, руками, я сам от начала до конца видел…

Спорили при мне, будто меня рядом не стояло: одни доказывали, что я из тайной дружины, другие смеялись им в лицо.

— Руку покажи! Слышь, ты, руку свою покажи, если не врут!

Вчера на Ходынке круг разглядел все до последнего и спорил после до самой ночи, чем это взято, и Дементьев спрашивал меня о том же, потому что след он видел, а руки за следом не видел.

Здесь спрашивать было нечего.

Из дыма над трещиной вышёл человек.

Шел он со стороны провала, оттуда, где ходить было незачем и некому, шёл не торопясь, и полы серого пальто были в белой пыли по колено. Немолодой он был, невоенный, с непокрытой головой и совершенно спокойным лицом, и лицо это не выражало ровно ничего. Никто перед ним не расступился и не оглянулся: он сам обошёл носилки и поднырнул под канат, а стражник у скобы отвернулся, будто вспомнил про неотложное. Кто же пропустил его туда, за ленту, и почему ни один не окликнул его в спину? Стоял я на месте и смотрел, как он идет ко мне через всю эту орущую улицу, и понимал, что видел это пальто вчера, за железными прутьями, у коновязи.

— Ты позволишь, — обронил он и, не дожидаясь никакого позволения, поддел двумя пальцами край мокрого рукава.

Самой руки он не тронул вовсе, и в этой аккуратности было хуже, чем в любой хватке. Спокойно, в два движения, как заворачивают рукав больному, он отвернул мокрую ткань до сгиба. Наклонил голову и стал смотреть на клеймо, ведя взглядом снизу вверх, от кисти к локтю, туда, где охват стоял выше вчерашнего.

— Выше, чем вчера, — заметил он тихо, будто самому себе, и склонился ниже, разглядывая верхний обод охвата. — И это за сутки. Ну-ну.

Руку я убрал за спину, коротко и зло, как убирают от чужого свое. Он за ней не потянулся и головы не повернул, а так и стоял, глядя туда, где рука была.

— Кто вы такой?

Голову он поднял, и я увидел, что смотрит он мне в лицо, и что смотрит без всякого удивления, а так, как смотрят на человека, вернувшегося из отпуска:

— Долго же ты бегал, Всеволод.

Скамья в коридоре была привинчена к полу, и я успел вызубрить на ней каждую заклёпку и то место у края, где казённая краска сошла до железа. Вчера мне назвали час и адрес, не взяли под руку и никуда не повели, и вся тяжесть была именно в этом: пришёл я сам, на своих двоих, отсидел под лампой у чужой двери и до сих пор не знал, выйду ли отсюда так же.

За стеной допрашивали не меня.

Слышно было мутно, будто через подушку, но разобрать удавалось каждое слово, и я сидел и разбирал, потому что больше делать было нечего. Голос за стеной был стариковский, торопливый, и сбивался он постоянно на одно слово, «отпустили», а второй голос, ровный и негромкий, каждый раз пережидал и спрашивал заново. Спрашивал он про весы, потом про какого-то Прохора с Ордынки, потом опять про весы, и старик отвечал длинно и жалко, а ровный голос слушал, не перебивая, и возвращался к тому же. И кого же там раскручивали, если весь разговор упирался в аптечные весы?

Дверь открылась, и оттуда вывели алхимика Игнатия из Китай-города.

Того самого, к которому я приходил с бумажкой и с четвертью формулы, он-то меня тогда и сдал. Ссутулился он сильнее, чем помнилось, и двигался, придерживая расстёгнутый ворот, а караульный вёл его не под локоть, а рядом, как ведут своего, и посадил на скамью прямо напротив меня.

— Начальник, долго ещё? — окликнул я караульного, когда он проходил мимо скамьи в очередной раз.

— Сколько понадобится, столько и просидишь, — не оборачиваясь, буркнул он. — Не ты первый.

— А меня вызывать думают?

— Вызовут.

— Онисим, выдачу пиши, — крикнули из-за двери.

Караульный поставил на скамью картонный лоток, вынул оттуда сложенный вчетверо лист и начал читать вслух, ровно, без выражения, будто отпускал товар в лавке.

— Весы аптечные настольные, в футляре. Коробка с навесками, латунь, в комплекте. Ключи от лавки, связка на кольце. Печать личная, сургучная. Всё?

— Всё, — выдохнул Игнатий.

— Тогда распишись вот тут и вот тут, и сиди жди, пока за тобой спустятся.

Игнатий расписался, положил ладони на футляр, будто грел их об него, поднял глаза и увидел меня. Секунду он смотрел прямо, и по лицу его прошло сразу и узнавание, и то, чего я ждал. Потом он медленно повернул голову к стене и стал смотреть в неё, в глухую казённую крашеную стену, и просидел так, ни разу больше не шевельнувшись.

— Игнатий Саввич, — позвал я негромко.

Не ответил он ни звука, и не то чтобы боялся или там гордился, а просто вычеркнул меня из комнаты, как убирают лишнюю строку, и от этого мне стало холоднее, чем от казённой краски под ладонью. Чего он боялся-то, что я его при караульном окликну по имени?

Караульный убрал лист в карман, посмотрел куда-то поверх моей головы и открыл дверь.

— Чернышев.

Кабинет был маленький, с одним окном во двор, и стояли там стол, два стула и железный шкаф без единой бумаги на виду. Человек за столом поднялся мне навстречу, и я узнал его раньше, чем он повернулся к свету, по серому, по немолодому лицу, по тому, как он держал руки. Тогда, на Кузнецком, он вышел из пыли и первым назвал имя, которого я вслух не произносил никогда, а до того стоял у коновязи на Ходынке и смотрел не на круг и не на Снегирёва, а на мой правый рукав.

— Гронский, Феликс Андреевич, следователь, — представился он и показал на стул. — Ваше дело веду я. Садитесь, у нас разговор не короткий.

— Мне бы понять, за что.

— Поймёте.

Сел он не сразу, сначала выдвинул ящик, вынул оттуда плоскую жестяную коробку, поставил на угол стола и только потом опустился на стул, и делал он это без спешки, как делают люди, которым некуда торопиться. Бумаг он не открывал, да и не лежало на столе ни папки, ни листа, ни планшета, ничего, кроме этой коробки и его наручных часов, снятых с руки и положенных перед собой циферблатом к себе.

— Двадцать первое марта, — уронил он и выложил на стол снимок.

Обычная распечатка на офисной бумаге, с телефона, косо и через плечо: зал у Волковых, свет, спины, поднос — и я, вкладывающий бокал в руку официанту. Себя на чужом снимке признаёшь не сразу, а всё-таки признаёшь.

— Бокалы с того раута к ночи вымели все до одного, и стекло ушло в бой, — прибавил он ровно. — Официанта прибрали следом, а кем прибран, в бумагах не значится, и это, Ярослав Дмитриевич, единственное место в вашем деле, где у меня пусто.

— Я его не травил.

— А я вас в этом пока и не обвиняю. Дальше.

Снова он опустил руку в коробку и выложил рядом со снимком наручные часы. Дешёвые, с треснувшим стеклом, с полосой ржавчины на браслете, и я их знал: они лежали циферблатом вверх на ржавой катушке у стены возле лаза, рядом с планшетом и рядом с телом, и по ним мне отсчитывали срок до полуночи.

— Двадцать третье марта, Дровяные склады, — назвал он число. — Лежали они там, как их положили, и вы на них смотрели, долго смотрели.

Внутри у меня стянуло в один узел, и я держал лицо ровно, как учили держать во дворе у Захара, и понимал при этом, что держу его плохо. Много ли он ещё вытащит из этой жестянки?

— Дальше?

— Дальше.

Из коробки на стол легли две номерные бирки на кольцах, обе в подсохшей глине, обе с гильдейским клеймом «Талый Лог» по ободу, моя и Спиридонова. Вешал их Спиридон, сам, на крюк снаружи, у створа горловины за третьим гребнем, и подёргал потом за кольца, чтобы звякнули, как положено. А вернулся я к тому крюку один и нашёл его голым, обтёртым до блеска, и сняты были обе, не одна, и снимал их кто-то посторонний, пока мы сидели внизу. Журнал же в будке лежал где лежал, и время выхода я вписал в него сам, на обеих строках, сперва ему, после себе.

— Двадцать шестое марта, — прибавил Гронский.

— Откуда они у вас?

Не ответил он и на это, а положил ладонь на обе бирки сверху, накрыл их целиком и подвинул к себе, другой рукой уже разворачивая ко мне снимок с раута, и по лицу его нельзя было прочесть ничего, потому что читать там было нечего.

— Вернёмся к рауту.

— Я спросил, откуда у вас эти бирки.

— Слышал, — обронил он. — Смотрите на снимок, Ярослав Дмитриевич, и слушайте про навеску, потому что это единственная вещь в вашем деле, работающая на вас.

И я стал слушать, а вопрос свой убрал внутрь и придавил, как придавливают камнем бумагу на ветру, и никуда он от этого не делся.

— Аптекарь, уведённый с той самой скамьи у вас на глазах, показания дал полные, — продолжал Гронский. — Он пересчитал навеску на своих же весах, при мне, дважды. Доза отмерена на человека без источника. Одарённого такой мерой не свалишь, ему от такой дозы сутки худо, и только. Понимаете, что это значит?

— Что травили пустышку.

— Заказывали смерть пустышки, — поправил он. — И заказчик знал не только, кого травит. Он знал, что источник у этого человека стоит под печатью, знал меру печати и отмерил ровно по ней. Такое знание в открытом доступе не лежит.

Я смотрел на снимок, на свою руку с бокалом, на белый рукав официанта, и доходило до меня медленно и криво, как доходит вода в старую трубу. Травили меня не как Чернышева, а как то, чем меня записали в конторе, и тот, кто платил, был уверен, что берёт пустое место, и ошибся ровно в одном. И кто же тогда платил за пустое место, если пустого места не было?

— Он ошибся, — проговорил я.

— Он ошибся, — согласился Гронский. — А теперь я скажу вам то, ради чего звал. Всеволод Чернышев.

Комната не качнулась и лампа не мигнула, но воздух в ней стал другой, и я услышал собственное дыхание.

— Дело за девятьсот седьмой год, архивное, в общий доступ никогда не выдавалось, — говорил он так же ровно. — Я его читал целиком, и приметы оттуда увидел у вас на предплечье, только стоят они выше по руке. Вот почему я смотрел на Ходынке на ваш рукав, а не на то, как вы били Снегирёва. Больше мне на вас смотреть было незачем.

— И потому вы меня так назвали?

— Потому и назвал. Мёртвые оговариваются, Ярослав Дмитриевич, а я работаю с описями.

Внутри я ждал, что Ярополк отзовётся, а он не отозвался ни словом, ни насмешкой, ни тем сухим смешком, каким обычно встречал чужую догадку, и в голове у меня было пусто и гулко, как в остывшей печи. Оглох он там, что ли, на собственном имени?

— Ведомству нашему для костра суд не нужен, вы это знаете и без меня, — продолжал Гронский, складывая вещи обратно в коробку по одной. — Есть трое свидетелей из оцепления, есть унтер Бахтин, записавший имена, и есть улица, в голос назвавшая вас одним словом. Этого хватит с запасом. Только жечь я не умею, а подшивать умею хорошо.

— И что вы подошьёте?

— То, что лежало на столе, плюс вчерашнее, плюс аптекаря. И ляжет оно не в общий архив, а в отдельную опись, называется она «Возвраты».

— Что за возвраты?

— Люди, вернувшиеся не своей дорогой, — ответил он, и это было единственное место за весь разговор, где он смотрел мне в глаза дольше секунды. — Опись тонкая. Пополняется редко.

— Наверх вы это до сих пор не отдали, — выговорил я, глядя на жестянку. — Ни одной бумаги на столе, и в шкафу у вас пусто. Вы держите это при себе.

— Держу.

— Зачем?

— А вот это, Ярослав Дмитриевич, не сегодняшний разговор, — обронил он, и жестянка ушла в ящик.

Наконец он закрыл коробку, придвинул к себе часы и поглядел на них не мельком, а внимательно, как глядят на прибор.

— Двое суток, — назвал он срок. — Через двое суток или ваша подпись под службой, или дело идёт наверх, и наверху его читают уже без меня. Служба обыкновенная: разбирать чужие клейма. У вас на это язык, а у ведомства ни одного человека, кто делал бы это быстрее чем за неделю.

— Своим языком разбирать чужие клейма, — повторил я. — А за меня в это время кто будет? За Стужино, за четверых во дворе, за материно прошение о восстановлении рода?

— Никто, — согласился он. — За вас и сейчас никто.

— А если я не подпишу?

— Через двое суток вы беглый, и тогда землю, дом, людей и вдову у вас отберут законно и не спеша, — обронил он ровно. — Разница между двумя этими днями и всем, что было раньше, только в том, что раньше вас брали не по закону.

И тут он сделал то, чего я не ждал совсем: развернул часы циферблатом ко мне и постучал ногтем по стеклу.

— Прежде чем ответите, гляньте сюда. Вы сейчас молчали одиннадцать минут.

— Я молчал секунду.

— Одиннадцать, — повторил он. — Я переступил порог, назвал имя, а вы сидели вот так, с открытыми глазами, и не моргали. И я вас не трогал, потому что мне было интересно, сами вы вернётесь или нет. Вернулись сами. Это, между прочим, тоже приметы из дела.

Уходил я оттуда своими ногами, и никто меня не остановил ни в коридоре, ни на лестнице, ни у поста внизу, где мне вернули телефон и вычеркнули строку в журнале. Ярополк не отозвался ни у двери, ни на ступенях, и молчание его было плотное, без всякого дна.

На улице подмораживало, и ветер тянул со стороны реки. Кое-как я свернул за угол, встал у чужой ограды, и меня повело, и повело не от костра, не от описи и не от службы. И как оно вышло, что незнакомый человек в сером помнит мои дни по числам, а сам я про эти дни помню меньше, чем он?

Напротив, на фасаде банка, висели стенные часы с большим циферблатом, и минутная стрелка на них шла заметно, толчками. Поймал я стрелку на делении и стал ждать, привалившись плечом к чужой ограде. Понемногу она шла, и я успел продрогнуть, успел трижды переложить руки, успел увидеть, как из подъезда вынесли коробки и загрузили в фургон. Успел разглядеть и женщину у киоска, дважды пересчитавшую сдачу, и спорткар с оторванным брызговиком, и весь этот кусок улицы, проживший при мне свою жизнь целиком. Одиннадцать делений оказались куда длиннее всего, что я про них думал.

Столько кто-то держал за меня паузу в чужом кабинете, сидел вместо меня с открытыми глазами и не моргал, и кто это был, я или не я?

И что он знает про меня сверх того, что выложил на стол? Про Стужино, про склеп, про то, чем у меня кончилась ночь на Дровяных? Спросить было не у кого, а спрашивать пришлось бы у него самого.

Пока стрелка добирала последнее деление, я успел додумать до конца и то, чего додумывать не хотелось. Пойти к нему на службу — надеть на себя казённую руку, ту самую, что держит меня за то самое, за что жгут, и разбирать чужие клейма своим языком, пока за Стужино, за четверых во дворе и за материно прошение о восстановлении рода решают без меня. Не пойти — через двое суток стать беглым, и тогда отберут законно, не торопясь и с описью, и Захара с Прокопом, Аглаю с Васькой и вдову с девочкой отберут вместе с домом. Хуже было и то и другое, и выбирать предлагалось между ними мне одному.

До Дербенёвской я доехал на трамвае, стоя у задней двери, и всю дорогу телефон грелся в кармане без единого звонка. Дом был жёлтый, в четыре окна по фасаду, с приваренной решёткой у входа и с домофоном, у половины кнопок стёрты цифры. И что я ей скажу, если она спросит про число? Вдова открыла сразу, будто стояла в прихожей и ждала.

За спиной у вдовы, в глубине, я увидел девочку, ту самую, со стужинских ворот, и держалась она за косяк и молчала.

— Настасья Ильинична, — начал я и осёкся, потому что дальше порога меня не пустили.

Ни слова она не сказала, а стояла в дверях, в халате поверх свитера, и смотрела мне в лицо ровно и терпеливо, как смотрят на человека, от которого уже ничего не ждут, и в этом терпении было хуже, чем в крике.

— К субботе я его вынесу, — выговорил я. — Гильдейские туда не полезут, завал разбирать они не станут, а я найду людей и заплачу сам, и к субботе он будет наверху. А в субботу вечером я приеду за вами.

Долго она молчала, а потом поправила халат на груди.

— Этот день ты должен был назвать мне у стужинских ворот, — проговорила она. — Когда обещал.

— Я тогда не знал сроков.

— Ты тогда про него забыл, — уронила она, и дверь закрылась мягко, без стука, и щёлкнул замок.

Стоял я на лестнице, пока внизу кто-то не хлопнул дверью, и внутри было честно и просто: она права. От Ходынки до Кузнецкого, от плаца до серого кабинета я не вспомнил о Спиридоне ни разу, а он лежал под завалом и никуда оттуда не делся. Много ли стоит обещание, если вспоминаешь о нём только на чужом пороге?

В больницу меня пустили по фамилии, и это само по себе было новостью. В отделении пахло хлоркой и кофе из автомата, у окна дежурил парень в штатском, и коридор был чистый, широкий и пустой, если не считать каталки у стены.

Севастьяна я узнал ещё от лифта: правая рука у него висела на косынке, держался он у двери палаты так, как держатся у своей двери, и посмотрел на меня не зло, а тяжело.

— Стоять, — велел он. — Куда.

— Позвали.

— Она позвала, — согласился он и не сдвинулся. — А я тебя вчера видел, парень. Ближе всех видел.

— И что?

— И то, что я там с ладони поднять не смог даже её, — проговорил он глухо. — Пятнадцать лет мог, а вчера не смог, и до сих пор пусто. А ты голыми руками. Понимаешь, о чём я говорю?

Ответить я не успел, потому что из-за двери позвали, негромко, но так, как зовут люди, привыкшие, что их слышат с первого раза. Севастьян постоял, шевельнул челюстью и отступил от косяка.

Палата была одиночная, с телевизором под потолком и с опущенными жалюзи. Анастасия Волкова лежала на высокой койке, нога была забрана в аппарат с блестящими спицами и подвешена, а лицо было бумажного цвета. Волосы ей кто-то заплел набок, и от этой чужой заботливой косы остальное выглядело только хуже. На тумбочке стояли телефон, вода и нетронутый бульон.

— Севастьян, выйди.

— Анастасия Игнатьевна.

— Выйди и закрой дверь, — повторила она, не повышая голоса, и он вышел и закрыл.

Оставшись вдвоём, я не стал садиться, потому что стула у койки не было, а тот, что стоял у стены, был занят пакетом с вещами, и пока она собиралась с силами, я успел подвести весь сегодняшний итог. Двое суток на слове одного человека, и слово это ничем не обеспечено, кроме его же охоты держать жестянку при себе. Имя следователя, ведущего меня, и коробка, где мои дни разложены по числам, а сверх того имя из архива и год, и это первое подтверждение снаружи, что оговорка покойника была не оговоркой. И мерка на мои провалы: раньше я мерил их на глаз, а теперь знаю, что они меряются в минутах и что мерить их может кто угодно с часами на столе.

Приподнялась она на локтях, и я видел, как это ей далось.

— Вам нельзя, — выговорил я.

— Мне много чего нельзя.

Молча она подтянулась выше, села, и одеяло съехало, и она не стала его поправлять, потому что было ей не до одеяла.

— Мне вчера объяснили, что вышло, — начала она ровно, и голос сорвался только на середине. — Унтер Бахтин заставил меня повторить при нём вслух и записал имена, и теперь весь мой род связан формулой, и отменить её мне нечем. Долг жизни я не оспариваю. Я его отдала и отдам.

— Вы ничего мне не должны сверх того.

— Кто вас сюда пустил по фамилии? — перебила она вдруг. — Внизу сидит охрана и лежит список, и вас в нём нет, я его сама читала.

— Значит, вписали.

— Кто вписал?

— Не знаю, — ответил я честно, и из всего, что я услышал в сером кабинете и после, нравилось мне это меньше всего.

— А я должна знать кому, — вернулась она к своему, и голос у неё сорвался снова.

В коридоре провезли каталку, и колёса простучали по стыку, и стало опять тихо.

— Я лежала на камне и руку увидела раньше, чем лицо, — говорила она, глядя на меня в упор. — И на руке было клеймо, голое, без рукава, и оно было тёплое, я это чувствовала щекой. А потом меня несли к аптеке, и вся улица шла рядом, и улица говорила вслух, и говорила она одно слово.

Потом она перевела дыхание, и слышно было, чего ей это стоит.

— Кому я вчера отдала долг, Ярослав Дмитриевич? Чернышеву? Роду Чернышевых, а его в реестре нет? Или тому, кого при мне, пока меня несли, вся Кузнецкая в голос называла демонологом?

С гребня верхнего отвала промысел лежал подо мной весь, от весовой до нижних канав, и утренний свет стоял низко, так что каждая машина у ворот тянула за собой длинную тень. Огни на мачтах не гасили и при свете. Пыль над воротами стояла ровным столбом, не оседая, и по столбу этому было понятно, что внутри работают со вчерашнего вечера и не останавливались с тех пор ни разу.

— Лёг бы ты пониже, — проворчал Ярополк над самым ухом. — Гребень тебя держит на просвет, как муху на стекле…

Лежал я в промоине между двумя старыми кучами, на сером щебне, лицом вниз, щебень уже прогрелся под животом, а ребро под перетяжкой ныло ровно и привычно. Отсюда до ограды было ближе, чем мне хотелось бы, и дальше, чем добросил бы камень. Ветер тянул от промысла на меня, и ради этого я обходил всю гряду низом от самой межи, вместо того чтобы подниматься в лоб.

— Ниже лягу — двора не увижу, а мне двор нужен весь, до последней колеи, — отозвался я в щебень, не поднимая головы.

— Нужен ему двор… А кто вчера божился, что до полудня отлежится и пойдёт домой?

Внизу открыли ворота, и первая машина пошла на весы задом, тычась, как слепая, потому что водитель правил по чужой руке из будки. Ветер донёс голоса вперемешку с лязгом борта.

— Задом давай, задом! Куда ты правишь, тебе там не мёдом мазано!

— Стой! Стой, говорю, встала уже!

Весовщик руки не поднимал вовсе, а держал планшет у груди и смотрел в него, а не на кузов. Машину со второго захода поставили, подержали и выпустили дальше, и она покатила к отвалу, задирая передок на колее.

Породу с неё сбросили за милую душу, и серое поехало вниз по склону и встало у подошвы. Рабочий со шваброй двинулся вдоль борта смахивать остатки, а машина уже выруливала на второй круг. За ней шла следующая, и с той сбросили точно так же, и я успел подумать, что весь день просмотрю на одну грузовую карусель и уйду с межи ни с чем.

— Пошла! — крикнули из будки. — Заводи следующую, не спи там!

Ну и хорошо, что не ушёл.

Третья машина на весы не пошла: пустили её мимо будки, не останавливая, прямо через двор, к верхней площадке над штольней. Там уже стояли люди — сперва четверо, потом больше, — и стояли они не так, как стоят на разгрузке, а тесно, плечом к плечу, спинами наружу. Борт откинули, и с борта на руки приняли первый мешок.

— Взяли! Взяли разом, не волочи по железу!

Мешок был зашитый, длинный, и брали его вдвоём, и по тому, как у нижнего вело плечо, весил он немало. Клейма на мешковине я не разглядел ни на одном, а глядел, надо сказать, во все глаза. Клеймо на промысловой таре ставят всегда, хоть краской, хоть выжигом, и мешок без клейма на кристаллическом промысле — это не мешок, а чей-то приговор.

— А клейма-то нет, — заметил Ярополк без всякого удивления.

— Сам вижу, что нет. Что в них носят такими концами, как по-твоему?

— Мне почём знать? Я по чужим мешкам не ходок, я в роду по мечам числился…

И понесли их не в отвал, а вниз, в штольню, куда с утра спустили порожнюю вагонетку. Цепочка эта работала ровно и молча, без окриков и без перекуров, и заведена была явно не вчера.

Носили долго, ходку за ходкой, и цепочка не рвалась и не редела ни на человека. Площадка над штольней была истоптана так, что трава по краю легла в одну сторону, а ход уходил вниз темнотой, с рельсой посередине. Порожние машины уходили за ворота, и за всё это время снизу не подняли ни ковша. Возят сюда, а не отсюда — разве на кристаллическом промысле такое бывает?

Кондрата я узнал сразу, хотя и сверху, и со спины. Ходит он всегда чуть боком, правым плечом вперёд, и на моём дворе весной, размечая колышками полосу вдоль общей границы, ходил он точно так же, держа руки за спиной. Три дня он мне тогда отмерил на прощание, а бригада на межу так и не вернулась, и я всю неделю гадал, куда её отвели, — вот, значит, куда. Оттого я и вжался в щебень плотнее, чем следовало бы. Лицо моё эта бригада знает вся, и знает не по слуху, а с того самого дня, когда они мерили мою землю.

— Своими же колышками и меряет, — тихо сказал Ярополк. — Тебе бы его тогда со двора палкой, по хребтине…

— Палкой? И что бы из этого вышло, кроме описи имущества да казённого дома?

Один из мешков порвался на весу, по шву, у самого горла, и на утоптанную площадку из него потекло. Потекло не крупкой и не породой, а чем-то мелким и тусклым, и шло оно вязко, с задержкой, как расползается сырой цемент. Кондрат постоял над этим, поглядел, и дальнейшее я разобрал по одним рукам: махнул ладонью вдоль площадки, показал на бочку у сарая и рубанул сверху вниз, коротко и зло.

Крик над площадкой поднялся такой, что дошёл до гребня целиком.

— Куда ногами лезешь! Стой, где стоишь, тебе говорят!

— Швабру сюда! Да не эту, длинную неси, длинную!

— И землю снимай, слышишь? Землю снимай до глины, чтоб чисто было!

Смели подчистую, вместе с верхним слоем земли, ссыпали в железную бочку, бочку откатили к сараю, и вскоре над сараем поднялся дым, белый и низкий, ложащийся по земле. В отвал с той площадки не отнесли ни горсти, а ведь до отвала было куда ближе, чем до сарая, и любой на промысле сметает просыпь под ноги.

Что за порода такая, какую жгут вместо того, чтобы ссыпать? Лежал я и перебирал весь товар, какой перебрал руками на весах Зацепского вала, и ничего похожего не вспоминалось. Жгут бумагу, жгут ветошь, жгут тару, а породу не жгут, потому что порода не горит. Бочку они между тем прокалили до синевы и после залили водой, и пар над ней стоял дольше, чем стоит над золой.

— И часто на промыслах так жгут? — спросил я, не рассчитывая на ответ.

— У нас жгли одно только то, чего в опись не вносят, — хмыкнул Ярополк. — А опись, брат, у покойников всегда короче правды.

Часы у них тут были главнее бригадира. Люди на площадке бросили мешки разом, на середине, будто их потянули за одну верёвку, и разошлись по двое и по трое, а машины ушли за ворота порожняком. От вагончиков к весовой потянулись другие, в чистых робах, и шли они не спеша, зная свой час и свою минуту, и по одной этой перемене можно было ставить чайник.

— Кончай! Кончай работу, отработали!

— По местам давай, по местам! Чего встали посреди двора, как некрещёные?

Собака появилась раньше человека: вышла она на нижнюю дорогу вдоль ограды, потянула воздух и села. Только следом за ней показался обходчик, в брезенте, с палкой и с поводком, намотанным на кулак.

— Рядом! Рядом, кому говорю, лохматая…

Пошли они низом, вдоль канав, и ветер держал мою сторону, и я следил за собакой, пока она не скрылась за поворотом ограды, и после ещё немного смотрел туда, где она скрылась.

— Запомнил её? — спросил Ярополк. — Ты запомни, запомни хорошенько. Вечером она тебя запомнит первой.

Из ворот весовой выкатили установку, и тащил её тягач, задом, рывками, и шло это хозяйство тяжело, качая длинной мачтой, сложенной вдоль корпуса. Такую я видел зимой на Дербенёвской, когда там били скважину под фундамент, только та была пониже. Эта же стояла на новых гусеницах, и на щите под мачтой, поверх свежей краски, было выведено колесо со спицами и птица над ободом — тот самый знак, какой стоит у меня на всех бумагах от межевщиков.

Вывели её на середину двора и стали разворачивать, и левая гусеница встала, а правая пошла, и нос установки повело — мимо штольни, мимо отвалов, мимо ворот. Вело до тех пор, пока мачта не легла ровно по линии, идущей от весовой вверх, через нижнюю канаву, через ограду, к серому в дымке гребню, за каким стоит мой дом.

На мою межу. Не вдоль, не по забору, а поперёк, в глубину, и продли эту линию дальше, чем хватает глаз, она ляжет через пруд, через сад и упрётся туда, где обрывается чужая лента. Двое суток, отмеренных мне Гронским без спроса и без подписи, кончались завтра в полдень, и последние эти сутки шли сейчас, покуда я лежал животом на прогретом щебне и считал чужие ходки.

— Ну и куда они целят, как думаешь? — обронил Ярополк.

— Туда и целят, где я родился. Что тут думать?

Погрузили к установке в кузов колышки, связанные в пачки, и катушки с лентой. Ленту я узнал бы среди сотни, потому что вытаскивал такую же из земли у себя за баней, и рисунок тот самый — бело-красный, полоса через полосу, белое пошире, красное поуже. Кинули сверху моток шнура и брезент и закрепили борт.

Мастер у весовой ходил вдоль этого хозяйства и разводил людей. Кто он такой, я понял по одному тому, как ему уступали дорогу: двигался он через двор напрямую, и перед ним расступались не оборачиваясь, спиной чуя. В рыжей куртке, с непокрытой головой. Речь его ветер рвал в клочья и доносил через слово, и разобрать удавалось только то, что он кричал от плеча, коротко.

— …по двое! По двое, а не гуртом!

— …к мачте кто? Ты, ты и вон тот, с лампой!

Разводил он смены в несколько заходов. Одних отправил вниз, к штольне, и они пошли, разбирая на ходу лампы с крюков у входа. Других поставил у весовой и, кажется, пересчитал по головам. Остальных придержал у самой установки и держал долго, покуда с ними не поравнялся человек от ворот с бумагами под мышкой.

Отмашку установке дал мастер сам: поднял руку, подержал, уронил, и тягач отцепился и отполз, а мачта осталась лежать носом на мой гребень.

Дверь вагончика за его спиной открылась во второй раз, и вышел человек в городском плаще, в шляпе, и на промысле, где все ходят в брезенте, плащ этот смотрелся как ворона в снегу. Двинулся он по двору спокойно, обходя лужи, и от весовой ему навстречу поднялся кто-то из сменных, и не остановил, а посторонился.

Аким Тимофеевич Гуров.

Узнал я его по шляпе раньше, чем по лицу, а по лицу — когда он повернулся к мастеру и стал что-то говорить, придерживая поля. Стоял этот человек на воротах «Талого Лога», сличал наряд по строкам, выдавал бирки и записывал время входа в журнал на цепочке, а к моему выходу его у ворот уже не было, и створ был сведён снаружи, а Спиридон остался внизу. И за бумагу, и за фонарь — так он сам про себя сказал тогда, посмеиваясь, и наряда на этот двор ему никто не выписывал.

А он тут ходил как дома, и его пропускали без слова.

Мастер запер вагончик при госте, подёргал скобу и повесил ключ на поясное кольцо, и ключ этот качнулся у него на бедре, когда он повернул обратно к установке. Гуров постоял, оглядел двор, поглядел зачем-то вверх, на отвалы, и я вжался в щебень так, что песок скрипнул на зубах. Потом он сел в кабину машины, стоявшей у весовой, и машина ушла вниз, к нижним воротам, и пыль за ней долго висела над дорогой.

— Шляпа, — уронил Ярополк у меня над ухом. — Дед твой такому бы и руки не подал, а ты за ним из-под камня подглядываешь…

Ветер повернул и потянул с промысла вниз, вдоль гряды, и я двинулся под ветром, низом, по руслу, где щебень отсырел от ключей и не скрипит под подошвой, а проваливается мягко. Нижний отвал у них моложе верхнего и живой: сюда сваливают свежую породу прямо с колёс — свалят, обровняют лопатой и уходят, и никто у отвала не стоит, потому что стеречь тут нечего.

Свежее лежало сверху, длинным языком, нагретое за день и не прибитое дождём. Перчатку я снял, взял горсть с самого верху и подержал в кулаке, разминая, а после отправил щепоть на язык, как отправлял на весах и на опечатанной пробе.

Первым пошёл мел, жирный, набитый, ложащийся на нёбо тяжёлой плёнкой и не сходящий с него, сколько ни двигай языком. Узнал я эту тяжесть прежде, чем успел подумать. Ровно так стоял натёк на своде «Талого Лога», куда нас со Спиридоном загнала правленая строка: он тогда повёл скребком по камню плашмя и сунул мне в ладонь соскоб, тёплый и тяжёлый, а сам не пробовал и о вкусе не обронил. Одна рука. Не похожая, не такая же — та самая, с тем же перекосом в замесе, с той же ленцой в третьей доле.

И под мелом лежала вторая порода, чужая тут совсем. Городская, резкая, с холодком, с железным привкусом на изломе, какой даёт камень, всю жизнь простоявший в стене, а не в земле, — и знал я эту резкость по руке, по осыпи над Кузнецким, где такую же дробило и швыряло людям в лица. Возят из города сюда и сыплют в отвал под свежее. Что вынули там, привозят закапывать здесь, и мешки без клейма, надо думать, оттуда же.

— А третье слышишь? — спросил Ярополк. — Ты не глотай, ты подержи подольше.

Третье поднялось само, снизу, из-под двух первых, и было оно тонким, как след духов на чужом рукаве. Ореховое, вязкое, обволакивающее нёбо мягко и неспешно. Ровно так стояло в зале у Волковых, над зелёным сукном, где мне не потребовалось ни нюхать, ни пробовать: табличка дрогнула сама, покуда я держал руки за спиной и глядел мимо, и сложилась в короткую строку, и строку эту я с тех пор помню наизусть. И вот оно лежало третьим слоем в горсти отвальной породы, на промысле, где пьют из железных кружек.

Взял я вторую горсть ниже, из-под самого языка, где порода лежала со вчерашнего, и подержал во рту дольше. Слои легли в том же порядке и той же толщины. Разве рот меня хоть раз обманывал на весах, когда приказчик божился, что оба ящика взяты из одного Разлома? Тут сличать было и того легче, потому что мел этот я держал на языке под землёй, стоя рядом с живым Спиридоном.

Ну вот и всё. Земля моя не развалины и не прихоть межевщика, торгуются со мной не за битый кирпич, и бурить они собираются не забор, а вглубь. И ходит между «Талым Логом», Кузнецким и этим двором одна рука, и рука эта носит на промысле фамилию Морозовых, и есть у этой руки склад, есть бригада, есть бочка за сараем, где жгут то, чего в отвале быть не должно.

Собака взяла меня на канаве.

Сперва она не залаяла — сунулась с дороги вниз, стала носом в свежий след и уже потом дала голос, и голос этот пошёл по низине так, что отозвалось от ограды.

— Ищи, ищи! — донеслось сверху. — Пусти его! Пусти, кому говорю!

Скатился я в русло и двинулся руслом, пригибаясь, а поводок наверху лязгал по камням и цепь звенела на кольце.

— Бажен, придержи! — крикнули от ограды. — Собаку-то придержи, там канава!

— Да идёт он низом! — отозвался обходчик, и по голосу слышно было, что он бежит. — Кто-то был у отвала! Свежее всё разрыто, гляди сам!

— Мальчишки, кто ж ещё…

— Мальчишки у меня по канавам не лазают! Свети сюда, не в небо!

— Да что тут светить, гнилушки одни да лягушки…

— Ты свети, а не рассуждай, тебе за это плочено!

Луч прошёл над руслом и лёг на щебень в шаге от моего плеча, и я лежал под ним лицом в камень и слушал, как собака ходит кругом наверху и как ей не дают спуститься. Тянула она вниз, к воде, но держали её и звали назад, и она взвизгнула от рывка за ошейник.

— Ну, ну, — уговаривал собаку Бажен уже мягче. — Нечего там. Вода там…

— Ну и что, что вода? Она у тебя на воду не стоит…

— На воду не стоит, а на человека станет, — буркнул обходчик и двинулся прочь, и голос его отодвинулся. — Утром старшему скажу, пускай сам решает.

Ушли они верхом, вдоль ограды, и свет пропал вместе с ними, и я подался дальше низом, вдоль бурьяна, туда, где кончается ограда и начинается ничьё поле. Дорога эта вывела меня под самые бочки — те, что стоят у сарая с наветренной стороны, — и за бочками разговаривали, и разговаривали негромко.

— …к утру чтобы стояла, — говорил Кондрат. — Не мне это надо, и не тебе. Ткач вчера смотрел ход и сказал: бить будем от межи.

Стало тихо. Так тихо, что я услышал, как за бочками кто-то поставил кружку на железо.

— Слышали? — переспросил Кондрат в эту тишину, и голос его не поднялся ни на волос. — Ткач. Своими ушами.

— Кондрат Ильич, а если хозяин упрётся…

— Кто, эта пустышка стужинская? Ты слышал, что я сказал? К утру чтобы стояла.

И никто ему больше не ответил ни слова. Мастера отошли от бочек — слышно было, как отходят, шаркая по щебню в разные стороны, — и вскоре у сарая не осталось никого, а бочки стояли пустые, и в одной из них догорало.

Ткач.

Имени такого я не слыхал ни разу — ни у весов на Зацепском валу, ни в конторе, ни от Захара, а Захар в этих краях знает всех. И бригадир, объявляющий мне сроки на моём же дворе, произносит это имя вполголоса и не при чужих, и шестеро взрослых мужиков от одного слова расходятся от бочек, не допив.

— Незаявленная жила ничья, покуда бумага не легла в гильдию, — обронил Ярополк тихо. — А как легла, так и земля под ней вся, до последней сажени, того, кто донёс, — хоть ты на ней родись, хоть помри. Не оборачивайся. Иди себе.

Межа моя начинается там, где кончается их ограда, и метка на угловом столбе стёрта до железа. За столбом, на ничьей полосе, стояли двое с промысла и курили, и я лёг в бурьян за канавой, потому что обойти их было нельзя.

— …в город он выехал на первом рейсовом, — говорил один. — Рано стоял у поворота, я записывал.

— И назад когда?

— Назад к ночи, последним. Тут вот записано: у ворот стоял с ихним старшим, с хромым, и говорили недолго, а после ушёл в дом и свет в дому не зажигал.

— А днём где был?

— Днём его водили другие, не наше дело. У нас с поворота до поворота.

— Ты не части. Скажи ровно, как в тетрадке: сколько он вчера у ворот простоял?

— Да сколько… покуда кобылу заводили, столько и простоял!

— Вот и пиши: покуда кобылу заводили, — хмыкнул второй. — Тебя за это кормят, не меня.

— Меня кормят за поворот, а в дом я не полезу…

— В дом тебя никто и не гонит, дурак.

Бумага у них шуршала в темноте, и один посветил другому телефоном, и в этом свете я разглядел не бумагу вовсе, а тетрадь в клеточку. Исписана она была не на один лист: страницы под пальцем шли толстой стопкой и заворачивались с угла, как у тетради, которую таскают в кармане не первую неделю.

— А тетрадку кому нести?

— Известно кому, не тебе и не мне. Кондрат Ильич сам передаст, кому надо.

— Ладно, пошли, — зевнул первый. — Он теперь до утра дома.

Вот тут во мне и встало холодом. Двор у меня закрыт, ворота на брусе, а с дороги не разглядеть, горел в дому свет или не горел, и кобылу заводили за домом. Кто же им это носит, если дом двенадцать лет держали четверо?

Пошёл я своей тропой, поверху, вдоль бурьяна, и шагал ходко, и версту, наверное, отмахал, ни о чём не думая, кроме тетрадки в клеточку. На спуске к ручью нога поехала по глине, я взял в сторону и оглянулся на промысел — на мачты, на огни, на дым над сараем.

По тропе за мной шли.

Двое, далеко, тёмные на сером. Я прибавил шагу, а на повороте у сухой ветлы оглянулся снова, и холод, стоявший в груди, спустился в самые ноги. Расстояние между нами было ровно то же.

Они не пытались меня догнать. Они меня гнали. Гнали по ночной грязи прямо к моему двору, за закрытыми воротами которого сидел тот, кто весь вечер диктовал им в тетрадь каждый мой шаг. И встречать меня там собирались явно не с карандашом.

До двора я дотянул затемно, а те двое отстали у сухой ветлы, не доходя поворота, и спать мне в ту ночь так и не пришлось: сидел на крыльце с холодным чаем в кружке, глядел, как от речки поднимается серое, да вертел в голове тетрадку в клеточку. Своих у меня четверо, все спали под этой крышей, а с дороги не видать ни света в окне, ни того, заводили кобылу за дом или не заводили. Откуда же они берут то, чего с дороги не видно, если всю ночь простоять у ветлы?

Щеколда на воротах брякнула по сырому, от них через грязь протопал Прокоп, простоволосый, в облепленных глиной сапогах, а по одной его походке я понял всё раньше, чем он открыл рот.

— Мачту переставили, хозяин, — выговорил он, держась за верею. — Ночью утащили тягачом за угловой столб, и с тех пор бьёт.

— Давно?

— С полуночи, поди, и не переставая, — он вытер лоб рукавом и посмотрел мимо меня, на дом. — Гудит так, что у Васьки в бане стекло дребезжит.

Спрашивать, куда её навели, было незачем: полосу эту я видел на схеме межевщиков да и сам вёл языком по двору, от колодца за баней до склепа. Шла полоса не на забор и не на дом, а ровно на тот гребень, где земля отдаёт железом и холодом. И вот что скверно: пока мачта бьёт, у меня отсчитывается не забор.

Следом вышел на крыльцо Захар, в чистой рубахе, с материной шкатулкой под мышкой, и молча подал мне серый бланк, сложенный вчетверо, разлохмаченный на сгибах. Лиловое «уплачено» стояло на нём криво, наискось графы, оттиск был старый, а подпись под ним — материна, разгонистая, с длинным хвостом у последней буквы.

— Кобылу запрягать?

— Запрягай, — я развернул бланк на колене и снова его сложил. — Только не к меже.

— К меже и не поедем, — Захар это не спросил, а поставил, и пошёл к сараю за хомутом. — Там ставить некому и не за что.

Рядом, в дверях, стояла Аглая Никитична с клеёнчатой тетрадью под передником и держала её на весу обеими руками, как держат горячее. Домовую книгу она вела не первый год и в чужие руки не отдавала никому, а тут я и просить не стал: сунулся было, да она отвела локоть.

— Рука моя, — сказала она в сторону, не глядя. — Мне и держать.

— Куда вы, Никитична? Дороги до города нет, одна колея.

— Хозяина твоего я в этой колее крестила, — она уже спускалась с крыльца к телеге, и сын её, Васька, подставил ей руку под локоть. — Сяду.

Прокопу с Васькой я оставил двор, брус на ворота и наказ никому не открывать, будь тот хоть с бумагой, хоть с деньгами, хоть с дружиной, а сам сел на передок рядом с Захаром, и выехали мы в серое. За ольхами мачта гудела ровно, на одной ноте, и шло от неё не по воздуху, а понизу, через оглобли и через доски в поясницу.

Пока кобыла разбирала колею, я взвешивал то, что вёз. И что тут выберешь, если обе дороги ведут в одну яму? Подать бланк — значит извести единственное материно прошение о восстановлении рода, с уплаченной пошлиной и с подписью в углу, а не подать — оставить двор в реестре и потерять с ним четверых.

— Обе плохи, — обронил Ярополк из-под затылка, обронил лениво, будто ему всё равно, куда я поверну. — Только одна плоха для тебя, другая для тех, кто после тебя пойдёт. Бери ту, которую унесёшь.

Отвечать ему при Захаре я не стал, а он замолчал сам и до города голоса не подавал.

Впереди, у поворота, там, где просёлок выходит на грейдер, стояли двое, стояли спокойно, у обочины, будто ждали автобус, а автобус тут ходил по утрам да под вечер. Тех же самых я видел ночью на тропе: старший приземистый, в брезентовой куртке, младший долговязый, и у младшего из кармана торчал угол тетради в клеточку.

— Стой, — сказал я Захару и спрыгнул на глину, не дожидаясь, пока телега встанет.

Захар придержал вожжи и подобрался, а я видел, как у него сама собой поехала рука к топорищу под мешковиной. Но мотнул я головой — руку он убрал, хотя с передка не слез.

— Пиши, — велел я старшему, подойдя вплотную. — Час шестой, Ярослав Чернышев выехал со двора на телеге, при нём ключница и старший вассал, дорога — на город, дело — в Совет Бояр. Записал?

Старший не отступил и в драку не полез, а достал из кармана младшего ту самую тетрадку, послюнил карандаш и начал писать. Медленно писал, разборчиво, будто я ему диктовал накладную.

— Повторить?

— Не надо, — буркнул он, дописывая. — Слышу.

— Тогда скажи мне другое, — стоял я так, что тетрадь была видна сверху, а там шли строчки за две недели, столбиком, с часами на полях. — Кто вам носит из дому то, чего с дороги не видно? Свет в окне, кобыла за домом, ужин на столе — а двор у меня закрыт, и держат его четверо. Так кто же пятый?

Старший поднял на меня глаза: ни испуга в них не было, ни насмешки, одна скука человека на жалованье.

— У нас с поворота до поворота, — он захлопнул тетрадь и убрал обратно в карман младшему. — Что дальше поворота, то не наше и не твоё.

— А тетрадку кому?

— Известно кому.

Больше он не сказал ничего, уходить тоже не стал. Пока мы разворачивались на грейдер, оба стояли на месте и смотрели нам в спину, а всю дорогу до заставы я вертел в голове не их, а часы, проставленные на полях. Кто им называет эти часы, если часы в доме одни и бьют они на кухне?

Совет Бояр сидел в старом особняке на Пречистенке, и снаружи дом ничем не отличался от банка: стеклянные двери, турникет, охрана в костюмах, парковка забита чёрными кроссоверами, по ступеням сновали люди с папками. Привязали мы кобылу на задах у водокачки, к столбу, да и телега наша на этих ступенях смотрелась ровно так, как смотрелась.

В зале было душно и светло, десятка два человек сидели вокруг длинного стола, у стены на приставных стульях помещались чьи-то поверенные, под потолком висел погашенный проектор. Молчали они по-разному: кто уткнулся в телефон, кто разглядывал меня открыто, кто отвернулся к окну, чтобы не разглядывать вовсе. Кто из них знал наперёд, чем это кончится?

Устин Шаховской, старший в Совете, вёл заседание без бумаг, по памяти, а когда очередь дошла до нас, взял мой бланк двумя пальцами, поглядел на лиловый оттиск и двинул его через стол обратно ко мне.

— Пошлина уплачена, спорить не о чем, — голос у него был ровный, привыкший к залу. — Только участок ваш с закрытия квартала стоит в реестре выморочным, а выморочного Совет не возвращает никому. Ни за пошлину, ни за подпись, ни за красивое имя.

— Двор жилой, и не первый год.

— Реестр говорит иначе, а реестру я обязан верить.

— Реестр, Устин Кириллович, писал человек, ни разу до Стужина не доехавший, — говорил я стоя, в лист не смотрел, потому что читать вслух мне было нечего. — А в доме и топили, и пахали, и платили, и хоронили.

Аглая Никитична встала со мной вровень, вытащила из-под передника клеёнчатую тетрадь и положила её поверх бланка, разгладив ладонью обложку, а от движения этого в зале стало слышно, как за окном визгнули тормоза.

— Книга домовая, — сказала она в стол. — Веду я, с той весны, как хозяйку схоронили. Запись о хозяине моей рукой, а под нею три руки: Захар Сажин фамилией, Прокоп Игнатов крестом и сын мой Василий крестом же, как их учили, так и ставили. Все трое живые, двое здесь.

Книгу Шаховской в руки не взял и открывать не стал. Долго смотрел на неё, потом на Аглаю, потом на Захара, стоящего у дверей с шапкой в руках, а по залу пошло движение — не гул, а шорох, будто два десятка человек разом переменили ногу.

— Свидетели присягу давали?

— В книге, — Захар шагнул от дверей и остановился, как встал. — Мою руку хоть сейчас сличайте.

— Писарь, — Шаховской не повысил голоса, а писарь у торца стола уже тянул к себе ноутбук. — Поднять дело о выморочности Стужина, все листы, и заявителя внести в очередь по этому бланку. Пошлину зачесть.

Вот тогда я и понял, что добился, и понял же, во что мне это встало: бланк из-под книги забрали и подкололи, а с этой минуты материного прошения о восстановлении рода у меня больше не было. Ушло оно в дело целиком, вместе с пошлиной и с подписью, и второго такого никто уже не напишет.

— Позвольте, — поднялся человек напротив, сухой, в дорогом пиджаке, с перстнем на мизинце, и был он мне незнаком, а вот повадку эту, ленивую и сытую, я на морозовских насмотрелся довольно. — Прежде чем зачитывать, не худо бы Совету поглядеть, чем этот заявитель живёт. Или мы нынче верим на слово?

— Глядите, Эраст, коли охота, — Шаховской в его сторону головы не повернул.

Фамилию — Щербатов — подсказал мне сбоку чей-то поверенный, а чья она, я понял по тому, как боярин перед первым словом оглянулся на дальний конец стола и получил оттуда короткий кивок.

Щербатов выложил на стол накладную, повернув её к Шаховскому, — обыкновенную, лавочную, слежавшуюся на сгибах, с прошлогодней печатью, а внизу от руки дописана строка. Узнал я её не по печати, а по сгибам: складывали этот лист вчетверо у меня на глазах, на прилавке.

— Партия лавочная, с Зацепского вала, порода морозовская, ушедшая налево мимо промысла, — Щербатов говорил не мне и не Совету, а куда-то поверх голов, и это выходило у него обидней прямого. — Разбирал и оценивал её при лавке вот этот заявитель, за долю с товара. Взяли с него долю на месте, дела не заводили. А теперь введите Ерша.

Тогда дверь открылась, в зал вошёл мужик в рабочей куртке, с обгорелым лицом, стал у стола, не садясь, и шапки не снял, а как повёл он подбородком в мою сторону, я его и признал: он и дул на ту строку.

— Ёрш, старший подрядчик, — представил его Щербатов. — Скажи Совету, кто у тебя над той партией стоял.

— Он и стоял, кто же ещё? — Ёрш пожал плечами и глянул на меня без злобы, как глядят на телегу поперёк пути. — Породу с нашего поля я мимо себя не пропускаю, а как увидел её на чужом прилавке, так в тот же вечер и отписал в Дом: сколько мешков, чьё поле, кто разбирал. Бумага там с прошлой осени, номер ей выправили при мне.

И вот тут мне стало холодно посреди душного зала, потому что доля Совету была безразлична, а сказано было при двух десятках человек, что в Доме Морозовых меня знают по имени с прошлой осени и держат на бумаге с номером. Только с чего бы подрядчику считать мои вечера, если тетрадку в клеточку извещение это не объясняло никак?

— Долю показывали не Совету, — глядел я на Щербатова, и он поднял бровь, а Ёрш не понял вовсе.

— Мелко берут, — подал голос Ярополк, скучный, будто сквозь сон. — За долю с мешков родов не изводят. Погоди, выложат и не то.

Сверху, со стены, часы отбили полдень, и, пока они били, к торцу стола прошёл служитель, положил перед писарем сложенный вдвое лист. Писарь развернул его, прочёл, придвинул к себе заявку и вписал сбоку пометку в строчку, а лист убрал под сукно. Что там стояло, с моего места было не разобрать, видел я одно — как ходит перо.

— Внесено, — обронил он.

Заявку Шаховской взял, пометку прочитал про себя, и лицо у него не переменилось ни на волос, а в этом было хуже всего.

— Заявка Чернышева стоит второй, — объявил он залу. — И стоит не до решения Совета, а до срока, и срок этот короткий. Что к сроку причитается, напечатано у него на бланке мелкой строкой, внизу: подтверждённый доход с родовой земли, а следом идёт графа с суммой пошлины.

— С какой земли?

— С той, на которую вы подались.

Строку он продиктовал писарю вслух, не торопясь: заявитель Чернышев, Ярослав Дмитриев сын, Стужино, час двенадцатый, — а пометку, вписанную сбоку, читать не стал и объяснять её не стал тоже. Никто в зале не спросил, что там стоит, и молчание это было не растерянное, а хорошо знакомое.

— Совету любопытно и другое, — Щербатов вытянул из папки лист с инквизиторским грифом и приподнял над столом. — Копия роздана перед заседанием: отсрочка заявителю, данная лично следователем Феликсом Гронским, и срок на ней его рукой. — Он показал ладонью на человека в сером у окна. — Истекла она с боем часов.

Гронский с места не двинулся, руки со шляпы не убрал и слова не взял, а посмотрел на меня через весь зал так же, как смотрел когда-то от коновязи на Ходынке, и от взгляда этого у меня заныло под ключицей.

— Мне ответить? — спросил я в стол.

— Вас не спрашивали, — Шаховской постучал костяшкой по столешнице. — Дальше по повестке.

Дальше по повестке не вышло, потому что в коридоре за спиной загремело железо, двери развели с обеих створок, и в зал вкатили больничную каталку — на резиновом ходу, с поднятым изголовьем, с капельницей на стойке. Катил её Севастьян одной левой рукой, потому что правая у него висела на косынке, и по тому, как он налегал плечом, видно было, чего ему стоит каждый шаг.

На каталке лежала Анастасия Волкова, и нога у неё была забрана в аппарат со спицами, до самого бедра, лицо серое, губы белые, а поверх больничного наброшена чья-то мужская куртка, и волосы она успела убрать.

— Княжна, вам в палате положено, — начал было кто-то из зала.

— Из палаты я вышла под расписку, — она приподнялась на локтях, и Севастьян придержал изголовье. — Отказ подписан мною. Дайте говорить.

— Из стражи ей отбили до света, — Севастьян держался за поручень каталки, как держатся за перила. — Дело о Кузнецком стоит на этой же повестке, и кто по земле идёт вторым, там тоже прописано.

Дольше, чем следовало, Шаховской помолчал, потом кивнул.

— Трое суток тому на Кузнецком меня вынули из-под плиты и держали, пока не подняли улицу, — говорила она негромко, но зал был не такой большой, чтобы кто-то не расслышал. — Стража при мне заставила меня сказать это вслух. Повторяю здесь, при Совете, и повторяю полным именем: я, Анастасия Игнатьевна Волкова, обязана жизнью Ярославу Дмитриевичу Чернышеву. Долг жизни признаю и оспаривать не стану.

Тут зал шевельнулся весь, разом, а кто-то у окна проговорил негромко: «Ну и ну», — и слышно это было отчётливо.

— Долг записан, — Шаховской подождал, пока стихнет. — Чего вы просите у Совета?

— Три ночи я это в себе поворачивала, — смотрела она не на меня, а в потолок, и говорить ей было трудно, а останавливаться она не хотела. — Всё спрашивала себя: кому осталась должна, тому ли, кто снял плиту, или демонологу, как его при мне звали? И вышло, что человек один, а имён у него два, и второе выправили те же, кто за плитой не пришёл.

— Стало быть, и выбирать не из чего, — она перевела дух, и слышно стало, как капает в стойке. — Поручительства за его заявку не прошу, а даю. И приношу роду Чернышевых вассальную клятву, со всем, что за мной есть.

Князь Игнат Волков сидел через два места от Щербатова, и до этой минуты я его среди прочих не различал, а тут он поднялся, и стало видно, что он выше всех в зале на голову и что на дочь он не смотрит.

— Род Волковых за это не отвечает, — сказал он ровно и коротко, будто пункт зачитывал. — Ни имуществом, ни именем, ни словом. Заявление дочери — её личное. Прошу занести.

— Занесено, — отозвался писарь.

Волков вышел из-за стола, прошёл вдоль каталки вплотную, локтем едва не задев стойку с капельницей, и не сказал дочери ни слова и головы не повернул, а дверь за ним придержал охранник. Куда ей теперь, в отцовский дом?

— Поручительство принимается под личное имя Анастасии Игнатьевны, — Шаховской дождался, пока стукнет дверь. — Срок общий с заявкой. Заседание идёт дальше.

Севастьян развернул каталку одной рукой, я взялся за изголовье с другой стороны, так мы и выкатили её в коридор, а потом по пандусу на ступени, и никто из зала за нами не вышел.

Снаружи было солнце и ветер, внизу, у водокачки, стояла наша телега, кобыла жевала что-то из-под ног, а Захар с Аглаей встали по обе стороны каталки, и Аглая, ни слова не говоря, поправила княжне куртку на плечах.

— Слушайте, — сказал я им троим. — Скажу один раз, а дальше буду делать.

И выложил всё подряд, как оно у меня легло. Про полосу на схеме сказал, что не прихоть это межевщика, а линия, ведённая с промысла через мою межу под склеп, и что мешки без клейма Кондрат гоняет по ночам не куда попало. Городскую породу в нижнем отвале, чужую тому полю начисто, я пробовал сам и не спутаю ни с чем, а мачту переставили ночью за угловой столб и навели не на забор, а ровно на гребень, под которым земля отдаёт железом.

— Значит, бурят не участок, — выговорил Захар медленно. — Под нас бурят.

— В горло бурят, — поправил я. — У жилы есть горло, я его чую ртом, а больше в этих краях его не чует никто.

Тогда я и спросил — не про себя, а вслух, глядя мимо них, туда, где на карнизе топтались голуби, потому что деваться ему было некуда.

— Ярополк. Ключники — это мы?

Долго дух молчал, так долго, что я успел решить, что он опять провалился.

— Мы, — отозвался он наконец, и голос был не тот, каким он подначивал меня на дороге. — Чернышевы стояли на горлах. Запирали, кормили, отпирали по мерке. За то нас и держали, за то и звали к столу.

— Кто вырезал?

— Не знаю, — выговорил он это быстро, слишком быстро для человека, привыкшего к длинным речам. — Ремесло переписали на другое имя, а род извели за одно поколение, и мне от него не оставили даже имён, правнук.

Стало быть, вот от чего мать ставила мне печать своей рукой в последнюю свою неделю. Пряталась она не от Морозовых: те землю берут деньгами и мачтой, им проще выкупить. Мать знала, кто придёт и за чем именно, и заперла во мне не силу, а кровь, по которой ремесло это читается снаружи. А если читается оно так же ясно, как я теперь читаю землю, то с сегодняшнего полудня я стою в чужом реестре с именем, часом и пометкой сбоку.

— Ярослав Дмитриевич, — Анастасия смотрела на меня снизу вверх, и говорить ей было больно, а говорила она через силу. — Срок к доходу подвешен нарочно. Земли у вас нет, дохода не будет, и они это знают.

— Знают, — согласился я. — Только вчера они меня считали расходником, а сегодня я им встречный заявитель на ту же жилу.

— Хуже некуда.

— Зато яснее.

Издали мачта на бывшей меже гудела и сейчас, а слышал я её не ухом, поясницей, и стоял над этим горлом безземельный, с одной строкой в чужом реестре. Гнездо у меня отняли на бумаге, и на бумаге же вернуть его теперь нельзя, потому что бумаг у меня не осталось никаких.

— Домой, — я взялся за каталку. — Княжну сначала к нам, палату им отдавать нельзя.

— А дальше-то что, хозяин?

Поглядел я вниз, на телегу, на кобылу, на кроссоверы вдоль тротуара, и сказал так, чтобы слышали все трое и чтобы потом с меня спросили.

— Дальше межу я не отбиваю, межи у меня нет. Гнездо я не отдам, а заберу — с промыслом, с людьми, с вагончиками и с той мачтой. И начну не с бумаги.

Брус с ворот я снял руками, без лома, благо скоба держалась в гнезде, а другое разбило давно. Тихо разошлись створки, снег у входа был сбит машинами и схвачен коркой, и по этой корке я дошёл до верхнего ската, откуда к промывочным колодам вела лестница из вкопанных шпал. Ночь стояла ясная, звонкая, а внизу, под настилом, вода шла по канаве ровно и громко. Позади, на межевом столбе, висела жестянка с морозовской вывеской, прибитая криво.

Земля за столбом слыла стужинской, а по описи выморочных выходила ничьей, и колоды стояли на ней все. Мыли тут по чужой бумаге на промысел, а бумага на промысел земли под собой не покупала, и выучил я это накануне, отстояв очередь в присутствии.

Вниз я шёл ощупью, держась за перила из трубы, а внизу пахло мокрым камнем и соляркой. Горло жилы я нашёл ртом раньше, чем рукой: с языка пошло знакомое — камень, кормленный сверху и вскрытый неаккуратно, с придавленной стороны. Кровь моя это горло когда-то держала, а держать и запирать — работа одна и та же.

— С придавленной стороны и жмут, — обронил Ярополк из-под затылка, лениво, будто спросонок. — Не в лоб дави, а поперек, как ключом, и держи, покуда камень не привыкнет.

Ладонь я положил на мокрый плитняк у канавы и надавил поперек, как он и сказал, не силой, а так, как поворачивают тугой кран, когда боятся сорвать резьбу.

Сразу вода не встала. Сперва она пошла тише, потом стала спадать ступеньками, обнажая серый ил и застрявшую щепу, и, покуда я обходил нижний ряд, в лотках осталась одна жижа. Вагонетка наверху тронулась сама и встала на середине ската: ворот там крутила вода, а воды больше не было.

Наверху загремело железо, и по лестнице запрыгал свет фонарика, дергаясь по стенке.

— Стой, где стоишь! Кто там ходит? — крикнули оттуда с одышкой. — Тимоха, свети ниже, ниже свети!

Вышли из темноты мужики в ватниках поверх спецовок, у переднего лом, у заднего телефон в кулаке, и подняло их, похоже, не моё железо, а тишина в канаве.

— Пустышка стужинская, — опознал меня передний и опустил лом на ладонь ниже. — Ты, что ли, воду убрал?

— Я.

— А обратно?

— Могу и обратно.

Лом он не бросил, но и не поднял, а в свете фонарика стало видно, что руки у него разъедены до мяса и перчаток нет.

— Слышь, — подал голос второй и осекся на полуслове. — Ты нам канаву не мучай, а? Нам на ней добычу брать.

— Кому добычу?

— Конторе, кому же.

— Контора вам сколько не платит?

Молча переглянулись они, и передний в темноте плюнул под ноги.

— Третий месяц как не платят, — процедил он. — Сперва велели ждать конца квартала, потом сказали про пересчет. А ты сам-то как думаешь, долго я на этом протяну? Домой я хожу с пустыми руками, и жена уже не спрашивает, чего принес, спрашивает, чего не принес.

— Тогда слушайте сюда. Воду держу я и держу сам, потому что идёт она не по трубе, а по жиле. Отопру утром, при вас, и мыть будете вы, а платить буду я.

— Ты? — фонарик мотнулся мне в лицо и опустился. — Чем платить-то станешь? Ты же гол как сокол, вся округа знает.

— Знает округа и другое: у весовой мне отказали, а наряд я унес. Приведете старшего — при нём и назову цену.

Ушли они не сразу, покурив на ходу, и уже с лестницы задний крикнул, что Афанасия приведут к свету сами, потому как тот стоял на воротах ещё при Чернышевых-старших и барина не боится. Слово «барин» он выговорил без насмешки, и вышло хуже насмешки.

До света я сидел на ящике у нижней колоды, держа руку на камне, а горло закрытым, как держат собаку, упирающуюся всем весом.

Привели их с рассветом, и с ночными вышла бригада, а пересчитал я её по головам молча, потому что платить собирался с этого счета. Впереди шёл сухой старик в брезентовом плаще до земли и оглядывал по дороге всякую мелочь, как оглядывают чужой двор.

— Афанасий Егорыч, — назвался он, руки не подав. — Ты чей будешь? Барыню вашу покойную знал, а тебя знать не знаю.

— Ярослав Дмитриевич. Работа тут с нынешнего дня моя.

— Твоя, — согласился он и посмотрел на пустые лотки. — Только вода-то чья? Вода общая.

— Смотрите.

Медленно, чтобы не рвануло, я снял ладонь с камня, и вода пошла по канаве обратно, вспухая грязным валом, ударила в колоды и вскоре стояла в лотках по кромку. Бригада молчала, а ночной, с ломом, зачем-то стянул шапку.

— Вон оно как, — протянул Афанасий, и в голосе ничего не дрогнуло. — Ну, положим. А расчет?

— Две тысячи на руки каждому за день и десятая доля с промывки на бригаду сверху, делите как хотите. Расчет в субботу, с первой сдачи, а день пошёл с этого часа.

— В субботу, — повторил он и поглядел на меня так, как глядят на пустой лоток. — А до субботы чем? Обещанием барским? У нас в конторе оно давно лежит и не всходит.

— Деньгами не дам, потому что их у меня нет, и врать вам я не стану. Дам залог.

Захара я кликнул наверх, и он свел в ворота кобылу с телегой, распряг у насосной и намотал повод на скобу. Тягло на дворе одно, и на нём и дрова, и пахота.

— Кобыла с телегой ваши, если в субботу расчета не будет. Уводите и продавайте, а двор мой останется без тягла до лета.

Молча подошёл старик к кобыле, поднял ей губу, поглядел зубы, ощупал бабку, задержавшись на левой задней, и только после этого обернулся.

— Сам-то знаешь, что она у тебя припадает на эту ногу? — процедил он, отпустив бабку. — Ну да хромое, а живое, за живое дают. Положим, барин. Только знай: не будет субботы — уведем при всех.

— Ты вот чего не спрашиваешь, а спросить должен, — буркнул он. — Почему за ночь с промысла сюда никто не пришёл? Ты ведь ждал?

— Ждал.

— И не придут. Участок за межой контора сняла с довольствия зимой, железо перекинули на штольню и на весовую, а нас оставили мыть руками, потому что списанное железа не просит, и весовщик бывает тут объездом, и то редко. Вчерась у верхнего отвала тревогу подымали, собак пускали — так это у них, а до нас не докатилось.

— А телефон?

— А телефон был у бригадира, да бригадира с довольствия сняли раньше железа.

Коротко и невесело засмеялись люди за его спиной, и с этого смеха всё сдвинулось. Быстро разобрали лотки сами, старший развел народ по рядам, и промывка началась до солнца. Железо я взял тут же: в насосной под верстаком с давних пор лежало списанное конторой — грохоты с рваной сеткой, скребки без черенков да резина в трещинах, и правили это при мне, гнутое о рельс, а сетку сшивая проволокой.

«Газель» пригнал к полудню Захар, и пригнал не наемную: сговорился он на приемке в Гнезде, где намытое брали и без наряда. Поселок так звали с давней промывки, а морозовское дело того же имени тут ни при чём. А сговор вышел такой, что машина ходила под сдачу, приемщик же снимал за неё долю с каждых весов, покуда мы не отдадим разом.

Придирчиво принимал старик железо, штука за штукой, гнул скребок о колено и только после этого пускал в дело, а негодное складывал у настила.

— За грохоты спасибо, а резина-то на что годится? В такой люди по колено в воде простоят до первой простуды, — проговорил он, не оборачиваясь.

— Что нужно, называй сейчас, к вечеру будет и это. Только не купленное, а собранное, и с отдачей после первой сдачи.

— Сапоги на бригаду, бочку под топку и чайник, барин. Люди работают, покуда есть чай, а без чая они работают до обеда.

Бочку из-под соляра выкатили от насосной свою же, чайник Захар обещал снять с материной кухни, а за сапогами пошёл по дворам Гнезда под слово: у кого пара лишняя, тот отдаёт нынче, а берёт с первой сдачи и сверх того. Записал я это на обороте ведомости, и против каждой пары встало чужое имя.

На сером казенном седане приехал Феликс Гронский, когда бригада села обедать на отвале.

Конвойных он оставил у ворот, а сам прошёл к настилу и положил папку на доски, где мы взвешивали.

— Хорошее место, Ярослав Дмитриевич, — оценил он, глядя не на меня, а на колоды. — Тихое. Давно тут моете?

— Час назад было тише.

— Верю. Полдень был вчера, помните? — Он раскрыл папку и вынул лист. — Отсрочку я объявлял при всём Совете, там же она и истекла. Дальше сказки кончаются: сегодня дело либо оплачено вашей подписью, либо к вечеру уходит наверх, и читают его там уже без меня.

— Служба та же?

— Та же и самая узкая, какую я сумел выкроить. Внештатный разборщик чужих клейм, являться по вызову. — Он положил палец на строку и подвинул лист по доскам. — И объявлять письменно всякое применение дара. Всякое, без деления на большое и мелкое.

— А ваш-то в этом резон какой?

Он поднял голову, и лицо было усталое, без игры.

— Простой, — процедил он. — Пока вы под подпиской, вы мой. Без подписи вы ничей, а ничьими кто занимается? Другой отдел, и там я вам не помогу ни словом. Дело перестанет быть моим сегодня к вечеру.

Лист был обыкновенный, отпечатанный на плохом принтере, и прочитал я его весь, включая мелкое внизу, где стояло, что копии на руки не давали, а подлинник шёл в производство.

— Мне копию.

— Не дам, не положено, — он и не поморщился. — Подшивается в дело.

— А читать это, кроме вас, кто будет?

— Я и учет клейм, там подшивают по номерам, — он забрал лист и вложил его в папку. — Ложится всё в моё производство, а оно одно, то самое, кузнецкое, по которому вас и возили. Другого дела я не веду и не возьму, покуда это не закрыто.

Ручку он подал свою, а расписался я полным именем, как в домовой книге, и Гронский тут же перевернул лист и постучал ногтем по графе.

— Первая строка — сейчас. Что вы делали этой ночью на воротах прииска и после ворот.

— Запер горло жилы рукой. Утром отпер.

— Слово в слово так и пишите, — он смотрел, как я вожу ручкой, и на середине строки остановил. — «Рукой» уточните. Ладонью, обеими, через камень, через воду?

— Ладонью, через камень.

За спиной у меня в это время негромко разговаривали, и слышал я весь разговор: молодые спрашивали у Афанасия, правда ли, что серый из Инквизиции и что теперь тут казенный догляд, а старик отвечал, что доглядывать станут за хозяином, а не за ними.

Кончилось на середине обеда: двое поднялись, отряхнули колени, положили лотки на настил, и старший выговорил в мою сторону, ни на кого не глядя:

— Мы не воры, барин, ты не думай. Как тебе объяснить-то? Брат у меня под подпиской отходил свое и вышел чистым, а с тех пор его никуда не берут, кроме казенной артели, и платят там против людской смешно. Насмотрелся я, второй раз в доме такого не хочу.

— Расчет за день оставьте себе.

— И оставим, — буркнул он, и они пошли к воротам мимо конвойных, и никто их не тронул.

Пересчитал я снова, уже про себя, и поправил ведомость, зачеркнув прежнее.

— Второе, — Гронский сложил папку и придержал её в руке. — Промысел на кого пишете?

— На себя.

— Не выйдет. Род за вами какой записан? По реестру вы безродный, а безродный владельцем промысла не значится, ему в графе нет места. Землю вы подали, доход с неё считают, а заявку на промысел подписывает за вас тот, у кого род есть или кто в чьем-то роду записан.

Захара я позвал от «газели», где он возился с креплением грохотов, и он подошёл, вытер руки о штаны, выслушал и, не спросив ни о чём, взял ручку.

— Сажин Захар Кузьмич, — выговорил он, выводя буквы крупно. — Вассальный дома Чернышевых.

— «Вассальный» тут не пишется, — заметил Гронский.

— Пишется, — Захар дописал и поставил точку с нажимом. — Кому надо, тот прочтёт.

Вскоре серый седан уехал, и на прииске всё стало моё, кроме бумаг, а бумаги были чужие: одна на Захаре, другая в папке у следователя, и на обеих моя рука.

Намытое я взвесил сам, при Афанасии, и вписал в разлинованную от руки ведомость. Цифра вышла живая — небольшая, а живая, и первая с той земли, на которую я подался. Свёз намытое Захар на приемку, расписавшись за меня своим именем, и вернулся к сумеркам, отдав с весов приемщикову долю.

За третий гребень «Талого Лога» мы поехали, как только Захар вернулся с приемки. Взял я людей и его, и по дороге никто не разговаривал, потому что все знали, зачем едем и что придется вынимать.

Крепко завалило створ горловины: рухнула не порода, а вся деревянная обделка со стойками, и поверх лежала туша, оставленная мной ещё до Кузнецкого и на морозе сросшаяся с камнем. Разбирать пришлось от края, снимая по стойке и подпирая брусом каждый выход, и работали мы, пока фонари не стали давать больше тени, чем света.

Спиридона нашёл Афанасий, по сапогу.

— Тут, — позвал он и больше за вечер не сказал ничего.

Долго вынимали, зато вынули целым, что бывает нечасто, а куртку я снял свою, потому что накрыть было нечем.

На Дербеневскую приехали затемно, и во дворе горел один фонарь над помойкой. Наконец Настасья Лаптева вышла на стук в тапках и накинутом пуховике, отодвинула край куртки и постояла так, сколько ей было нужно, а дочка стояла в дверях и не выходила.

— Обещал к субботе, — проговорила она наконец.

— Раньше вышло.

— Раньше, — она застегнула пуховик и стала считать вслух, ровно, будто по бумаге: — Место на Даниловском — двадцать восемь тысяч, если рядом с его матерью, а не рядом дешевле, только я не рядом не хочу. Вынос и яма — восемь тысяч. Плита самая простая, с буквами, без карточки — тридцать одна тысяча, и это без установки, установка весной, потому что зимой земля ходит.

Слушал я и считал за ней, и выходило больше, чем дала первая промывка на колодах, и заметно больше.

— За место у меня внесено, — прибавила она тем же ровным счетом. — С последнего его расчета, что контора выдала осенью. Вынос берут после, с ямой вместе, остается плита, а плиту в камнерезной принимают с задатка, и задаток у них треть.

Достал я привезенное Захаром с приемки и отсчитал ей задаток прямо на капоте, при фонаре, а она пересчитала следом и остаток вернула мне в руку, не объясняя зачем.

— Остальное к весне, к установке, — сказал я. — Раньше не надо?

— Раньше и не примут, у них до земли работа стоит.

Кивнула она, не поблагодарив, и, повернувшись к подъезду, обронила в сторону, будто вспомнила:

— Знаешь, почему его в конторе в пару никто не брал? Думаешь, из-за нрава? Не из-за нрава. У него левая рука с давнего обвала не разгибалась до конца, он её в рукаве прятал и в паре тянуть не мог, вот и списали в одиночки. И воду он обходил по той же причине: руку в холодной сводило так, что лоток не удерживал. А в забое сухо, и в забое он был лучше многих, только одному там нельзя.

— Он мне про руку не сказал.

— Он и мне про неё не говорил, — она потянула дверь подъезда. — Всю жизнь не говорил, а я всю жизнь знала.

Закрылась дверь раньше, чем я успел сказать слово, и вышло правильно.

— Без сна ты который день, — обронил Ярополк, и обронил без жалости, будто вел счет чужому добру. — К ночи руку с горла снимешь не там, где метил, и вода пойдёт куда сама знает.

— До трактира дотяну.

— Дотянешь. А дальше не тяни.

Харитона я перехватил в трактире напротив присутствия, где служилые ужинали в долг под жалованье. Сидел он в углу, спиной к залу, перед ним стояли солянка и чай, а у локтя лежал сложенный лист, тот самый, что принесли ему вчерашним полднем, уже с чужой пометкой.

Ведомость и материн межевой план я положил на стол, накрыв ими меню.

— Ведомость с колод за межевым столбом, — объявил я. — Первый день. Вписывай в графу.

— Здравствуйте сначала, — он отодвинул солянку, развернул план и склонился над ним близоруко, водя пальцем по линиям. — Так… столб, канава, отвал старый… а промысел на кого записан?

— На Сажина Захара Кузьмича.

— И хорошо, что не на вас, вас бы завернули, — он выпрямился и потянулся за реестровой выпиской. — Доход, Ярослав Дмитриевич, в эту графу считают с земли, а не с имени того, на кого записан промысел. Земля ваша по заявке, колоды на ней стоят — значит, пойдёт.

— Пиши.

Долго писал он, приговаривая под нос каждое слово, а я смотрел сверху, как в графе появляется строка.

— А очередь? — спросил я, когда он поставил число. — Заявка моя какой стоит?

— Второй, — отложил он ручку и выговорил просто, без удовольствия: — Механика короткая. Видите пометку сбоку, вон ту? Казенный запрос от ведомства, и держит она заявку за тем, кем ведомство занимается, а снимается вместе с делом. Пока дело живо, вы вторым и никуда не денетесь, зато и подвинуть нельзя.

— Значит, пока я под ним, меня не пересидят.

— Именно. И держат вас, и берегут одной строкой.

Чай он допил и посмотрел на план снова, уже без надобности, как смотрят на старую вещь.

— Барыня ваша прошение подавала не раз, и последнее было толковое, с этим самым планом. А ходу почему не дали? Не потому, что кто-то злой, а потому, что после закрытия квартала Стужино пошло по описи выморочных, а выморочное лежит и ждёт наследника с бумагой. Прошение ушло в общий короб и лежит там, где такое и лежит.

— А земля?

— А земля ничья, оттого заявку и приняли. Была бы чья — вас бы и слушать не стали.

Промокнул он строку, закрыл журнал и придвинул мне план обратно через стол.

— И последнее, за что вы мне спасибо не скажете. Кто эту графу с утра, как отопрут, читает первым? Не Совет и не я, а тот, кто держит промысел по ту сторону межи, потому что у него в присутствии сидит свой человек и читает всё, что касается их линии. И спорить он будет не про доход, доход у вас теперь бумажный и чистый. Спорить он будет про столб.

— Столб стоит с барыниных времен.

— Столб деревянный и вкопан в мерзлое, — он поднялся и стал застегивать пальто, не глядя на пуговицы. — Ночью его выдернут и переставят на сажень в вашу сторону, а поутру потребуют нового межевания, и покуда землемер ходит, мыть нельзя ни им, ни вам. Так делали при вашей матери и до неё.

На улицу я вышел через кухню, в ясную и звонкую ночь, перебивающую выхлоп прогретой машины.

Серый седан стоял у присутствия без огней. Конвойный на переднем сиденье кивнул мне, как знакомому, и снова уткнулся в телефон. Спрашивать, кого Инквизиция дожидается у черного хода, я не стал. Гадать было некогда.

Захар ждал у выезда с заведенным мотором и тяжелым ломом в кузове. Выехали мы немедля, потому что графу отпирали с рассветом, и до этого рассвета мне предстояло отстоять собственную границу.

Всю дорогу я смотрел в темноту за лобовым стеклом и думал об одном. О тонком деревянном столбе с морозовской жестянкой, который чужие руки прямо сейчас выдирают из мерзлой земли, чтобы вкопать поближе к моим колодам. И объяснять этим людям, где проходит моя межа, я собирался не по закону, а тем самым ломом.

Гравий у волковского крыльца лежал свежий и крупный, кресло шло по нему тяжело, и последние шаги до ступеней я почти нёс его на весу, а Анастасия придерживала ладонью спицы аппарата, чтобы железо не било по ноге на каждом камне. У машины, как ему и было велено, остался Захар, и от ворот на нас глядели двое чужих шофёров, а делать им было решительно нечего. Наискось падал из высоких окон свет и лежал на камнях длинными жёлтыми полосами, и в этих полосах видно было, как несёт от реки мелкий колючий снег.

Всю дорогу от Стужина она молчала и смотрела в боковое стекло, а у поворота на аллею вдруг велела остановиться и поправила себе воротник обеими руками, придирчиво, как перед выходом к людям, хотя выходить ей было не на чем.

— Отец сегодня при гостях, — обронила она. — Значит, откажет вежливо, а не сразу. Вам это на руку, разве нет?

— А вам? — не удержался я.

— А мне всё равно, — усмехнулась она в стекло. — Катите.

Захар, вылезая, подал мне кресло из кузова, а Ярополк принял его снизу и разложил на гравии сам, потому что руки у меня были в подсохшей грязи с колод и вытирать их было уже негде и некогда.

— Ворота держат настежь, — кивнул Ярополк в темноту за фонарями, где кончалась аллея. — Стало быть, ждут ещё кого-то, и не одного. Тебе это как, нравится?

— Один пойдёшь? — придержал Захар створку вполголоса.

— С княжной, — отозвался я. — Стойте тут оба и мотор не глушите.

Юлиан вышел на верхнюю ступень раньше, чем я поставил ногу на нижнюю, и встал ровно посередине, сложив руки перед собой так, как складывают их люди, привыкшие не пускать вежливо.

— Вечер закрытый, любезный, — начал он, глядя поверх моей головы. — Подвозить велено с той стороны дома, там разгрузка, и там тебе всё…

Кресло я развернул к свету боком, и он оборвался на середине слова, потому что увидел аппарат, следом руку на подлокотнике и лицо.

— Юлиан Карпович, — уронила Анастасия, не поднимая головы. — Долго мне тут сидеть?

— Княжна… вас же не ждали, вас же в больнице…

— Порог у вас высокий, Юлиан Карпович, а колёса низкие, — перебила она. — Понесёте сами или кликнете кого?

Дальше он всё сделал быстро и правильно, как человек, двадцать лет не ошибавшийся с именами: сбежал вниз, придержал створку, крикнул кому-то внутрь про порог и объявил в залу поставленным голосом, что прибыла княжна Анастасия Волкова. А того, кто толкал кресло, объявлять не стал, губы у него при этом шевельнулись впустую, и я прошёл в двери следом за её именем, как проходит вещь, внесённая вместе с хозяйкой.

Залу эту я узнал раньше, чем поднял глаза, — по запаху горячего воска пополам с духами и по тому, как звенит хрусталь под потолком, где звук не глохнет, а поднимается и висит.

— Князь Волков! — окликнул я через головы, не дожидаясь, пока меня разглядят. — Дело к вам, и короткое!

Голоса у ближних столов оборвались не оттого, что кто-то меня узнал, а оттого, что через залу Волковых так не кричат, и человек у камина обернулся с бокалом, не донеся его до губ. Медленно, как поворачиваются к прислуге, разбившей посуду где-то далеко за спиной, повернулся от второго окна князь Игнат.

— Слово рода за меня в Совете, — продолжал я, идя к нему через расступившийся паркет и слыша, как за мной катится шёпот. — Плачу долей с приискового съёма, помесячно, с первой воды.

— Экая манера, — протянул князь и отдал бокал подошедшему лакею. — В дом входят молча, вас не учили?

— Меня в этот дом молча не впустили, — отозвался я. — Так что, князь?

Дорогу мне заступил плотный господин в летах, с орденской ленточкой на лацкане и с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших мирить за столом ссорящихся, и заступил мягко, боком, как заступают приятелю.

— Молодой человек, у нас тут вечер, а не присутствие, — улыбнулся он мне. — Дела делаются в понедельник и через управляющих, неужто не подождёт?

— В понедельник у меня вода пойдёт мимо колод, — обошёл я его. — Сударь, вы не подвинетесь?

Охотно он подвинулся, а после сказал соседу что-то короткое, отчего сосед оглянулся на меня уже с интересом.

Кресло Анастасии отвели к камину две женщины в платьях, и она даже не оглянулась, а отец на неё не посмотрел вовсе, и по тому, как он не посмотрел, было понятно, что не смотреть он собирается весь вечер. У колонны дама сказала своему кавалеру, что нынче, кажется, подают с разговорами, а кавалер ответил ей, что подают, во всяком случае, не скучно. Князь повёл подбородком в сторону оконной ниши, и я пошёл за ним, а гости за спиной заговорили заново, но тише и уже не про то.

В нише пахло сквозняком и мокрым камнем, портьера отсекла свет, и лицо у князя оказалось не сердитое, а скучающее, будто мы с ним торговались уже трижды и оба знали, чем кончится.

— Долю пополам, — обронил он, глядя в тёмное стекло. — И не морщься.

— За что пополам?

— За то, Чернышев, что в свете уже говорят, под чьим надзором ты нынче ходишь, а слово рода за поднадзорного стоит дороже слова за простого голодранца, и разницу платит тот, кто даёт слово, — он повернулся ко мне и посмотрел прямо, чуть сверху. — Или ты воображал, будто с прииска новость идёт медленнее, чем из присутствия?

— Я воображал, что цену назначают за работу, а не за слухи.

— Слух и есть работа, любезный, чужая и уже сделанная, — усмехнулся он и покачал головой, как качают ею, глядя на плохую лошадь. — Мне за тебя в Совете вставать, а после с людьми Морозовых у себя же в конторе разговаривать, и разговаривать не раз. Дёшево ли это, по-твоему?

— Съём с прииска идёт на полной воде, и половина этого съёма больше, чем ваша контора берёт с межи за год.

— Очерёдность нарядов в гильдии двигают не старшинством и не жребием, а тем, что у нас в конторе зовут смазкой, и смазку эту носят ко мне, — разглядывал он собственное отражение в тёмном стекле, — так что подумай на досуге, отчего твои колоды стоят в очереди третьими и стояли бы четвёртыми, вздумай я поморщиться.

— Ты мне ещё считать начни, — обронил он без злости. — Половина съёма, помесячно. И ещё одно.

— Какое?

Портьера за его плечом качнулась от сквозняка, князь помолчал ровно столько, сколько молчат перед тем, как назвать цену, поглядел мимо меня в залу, на камин, и не назвал ничего.

— Приедешь — скажу, — бросил он, отводя ткань рукой. — Слово моё за тебя будет.

Руки он не подал и вышел к гостям первым, а я постоял в нише, укладывая в голове, что торг мы кончили, а второе его условие висит непроизнесённым, и с этим непроизнесённым я отсюда и уйду. Обратно идти пришлось мимо тех же самых людей, что разбирали меня по косточкам на прошлом приёме. Замолкали они, когда я проходил, но не отворачивались, а это, в общем, была совсем другая порода молчания.

У лестницы кресло стояло поперёк дороги, и объехать его было негде.

— Стойте, Чернышев, — проговорила Анастасия так, чтобы слышали у ближних столов. — Вы ведь не спросили, отчего в этом доме двенадцать лет не выговаривают вашу фамилию?

— Не спросил, — согласился я.

— И не спросите, я знаю, вы всё привыкли доставать сами, — повела она здоровой рукой, отсылая женщину с водой. — Ваша мать приходила сюда просить.

— Сюда?

— В эту самую дверь, зимой, пешком от тракта, в последнюю свою неделю, — говорила она ровно, полулёжа, приподнявшись на локтях, и рука у неё на подлокотнике не дрожала. — Её не приняли и велели не открывать, а она стояла у ворот дотемна, и в доме были гости, вот как нынче, и музыка была.

Стихли шаги у камина, кто-то поставил бокал на мрамор слишком громко, а князь Игнат за моей спиной продолжал разговаривать с гостем, и голос у него не сбился ни на слово.

— Ворота ей открыла девчонка, — договорила княжна и вот теперь подняла глаза. — А дворовым не велено, хозяйской же дочери никто и не думал запрещать, потому что хозяйской дочери такое в голову не приходит. Я её впустила в людскую и напоила чаем, её оттуда вывели при мне, а меня выпороли при дворне, чтобы прочие видели, и ключница считала вслух.

— И фамилию с тех пор в доме не говорят.

— Не говорят, — подтвердила она и усмехнулась одной стороной рта, и усмешка вышла злая. — А я двенадцать лет не поворачивалась ни на чью, в конторе же на вашу повернулась через весь зал, потому что мне её при мне и назвали. Так что не воображайте, будто я вам благодарна или будто мне вас жаль: я тут за своё. Понятно излагаю?

Отвечать на это было решительно нечем, и я не ответил ничего, а она сама тронула колесо здоровой рукой и отъехала к камину, освобождая мне дорогу. Сзади пошёл тот ровный гул, какой поднимается, когда два десятка человек одновременно делают вид, что не слушали.

Держался гул недолго и оборвался сам собою, потому что от дверей потянуло холодом с улицы и по паркету прошёл тот особенный шорох, с каким целая зала разом поворачивает головы в одну сторону. Юлиана среди гостей уже не было, я успел увидеть только его спину в проёме да лакея, бежавшего за ним боком и придерживавшего поднос. Во дворе хлопнули дверцы, раз и другой, по гравию прошли трое, тяжело и не спеша, и свет из высоких окон лёг им на плечи теми же жёлтыми полосами, какими ложился у крыльца на меня.

В залу он вошёл с двумя за плечом, и Юлиан объявил его громко, с удовольствием, как объявляют долгожданного гостя. Морозова знал я до сих пор только издали да по бумагам, а вблизи он оказался моложе, чем я думал, и одет был дороже всех в этой зале.

— Чернышев, — позвал он от дверей, не подходя. — Кривого помнишь?

Разом повернулись гости у камина, и мне пришлось выйти на середину, потому что отвечать из-за чужих спин было нельзя.

— Наёмник нашего дома, — продолжал Ратмир, идя ко мне ровным шагом. — Ночью, у Дровяных складов, лаз со стороны отвалов. Оставили его там живым, а нашли иначе. Я приехал спросить с тебя за него при людях, чтобы после не говорили, будто Морозовы спрашивают втихую.

— И спрашиваю я не как чужой, — прибавил он, не повышая голоса, но так, что слышно стало до самой лестницы. — На том отборе тебя выкликали по списку, а в список тебя вписал я, сам, своей рукой, безродного и поперёк старшины. Так чей это покойник выходит, твой или мой?

— Спрашивай, — отозвался я.

— И пусть зала знает, с кем стоит рядом, — остановился он в трёх шагах и заговорил громче, разворачиваясь вполоборота к гостям. — Чернышев ходит под казённой подпиской. Всякое применение дара обязан доносить письменно следователю, и здесь об этом, надо думать, никто…

— Хожу под подпиской! — перебил я в полный голос, раньше, чем он кончил фразу. — С понедельника. Ведёт меня следователь Гронский, а вы, князь, сказали это зале вторым, потому что первым сказал я.

Не сбился он ни на шаг, и по глазам было видно, что этого он ждал и что заготовлено у него было другое, — а лёд с ладони пошёл у него на середине моего слова, без замаха, коротким толчком в грудь, как бьют, когда хотят не убить, а положить при всех.

Ловить надо было в упор, и я поймал в упор.

Ладонь ожгло сухим холодом, и я потянулся за силой туда, где брал её у себя на прииске, — не в свой запас, потому что свой у меня выбран до донышка ещё на Потоке, а вниз и вбок, за много вёрст отсюда, к нижней колоде, где под мокрым камнем стоит горло жилы, взятое ладонью и отпертое при бригаде. Шла в нём вода на полную, и черпать оттуда оказалось делом простым и понятным, будто из своего ведра у крыльца, и никакого сопротивления я не почувствовал вовсе. Само откликнулось горло, без уговоров и без нажима, сила поднялась по руке снизу вверх, тяжёлая и холодная, с тем самым вкусом мокрого камня, знакомым мне по колодам, и лёд, вцепившийся мне в пальцы, стал мокрым и тёплым, а после его не стало вовсе, и только вода закапала на паркет между нами. Остаток я не удержал в себе и не выпил, а пустил его назад по той самой тонкой ниточке, какая всегда тянется от приёма к хозяину, и Морозов дёрнул плечом, будто его толкнули изнутри, разжал пальцы, и с его ладони на паркет закапало то же самое.

В голове коротко встала строка, которой раньше не было: Статус называл мою ступень Ключом.

Держать горло запертым для этого, выходит, не требовалось вовсе, хватка осталась за мной и на открытой воде, и стоял я не на своём запасе, а на реке, до которой полдня езды, и сообразил я это раньше, чем опустил руку.

Вразнобой выдохнула зала, где-то у окна женщина сказала «ох», лакей с подносом остановился на полушаге да так и стоял, а Морозов смотрел не на моё лицо, а на собственную мокрую ладонь, следом на мою, и смотрел долго, как смотрят на цифру, что не сходится.

У дверей, за плечами лакеев, стоял Ярополк, в залу мною не званый и, стало быть, вошедший следом за морозовскими. Глядел он на воду под моими пальцами и не сказал ничего, ни слова, ни полслова, а молчание это я разобрал лучше, чем разобрал бы любую сказанную им вслух вещь.

— Ты его не съел, а отдал назад, — проговорил Ратмир негромко, будто самому себе. — Это у тебя что было?

— Вернул, — подтвердил я. — Вам же и вернул, князь, до последней капли.

— Юлиан! — крикнул я, не оборачиваясь. — Лист и ручку, быстро!

Распорядитель принёс всё с бокового столика, где лежали карточки для гостей, и я объявил вслух, на всю залу, как подписка того и требует: что дар применён мною здесь, в доме князя Волкова, на гашение чужого удара, и что доношу я об этом немедля. У гостей за спиной кто-то сказал соседу, чтобы тот замолчал, и больше не заговорил никто. Писал я на подоконнике, ставя буквы крупно и разборчиво, потому что читать это будет казённый человек: час, дом и улица, что делал и чем, применение без вреда третьим лицам, полным именем — Чернышев Ярослав Дмитриевич, — и сверху, как учили в сером кабинете, кому: следователю Инквизиции Феликсу Гронскому.

— Юлиан Карпович, подпишите вторым, — повернул я к нему лист. — Что писано при доме и при гостях и что гости были.

— Позвольте, я ведь не…

— Вы распорядитель, вы объявляли обоих, — напомнил я. — Подписывайте.

Он оглянулся на хозяина, хозяин чуть повёл подбородком, и Юлиан подписал. Неровно вышла у него подпись, с длинным хвостом, а лист я сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, и ляжет этот лист в присутствии на стол, где его будут читать не спеша.

— Стало быть, вот как это делается, — усмехнулся кто-то у камина.

— Молодой человек, а вы не сядете за такую бумагу? — спросила дама от колонны, и спросила почти весело.

— За такую не сяду, сударыня, — ответил я ей через залу. — Садятся за ту, которую не написали.

Господин с ленточкой взял у Юлиана лист прежде, чем тот сложил его, прочёл сверху вниз, шевеля губами на имени следователя, и вернул мне двумя пальцами, как возвращают чужой счёт.

— Грамотно, — признал он. — А главное, при нас, любезный, ведь так и было задумано?

Кто-то у окна засмеялся коротко и сразу смолк, дама у колонны сказала, что вечер, право, удался, а мокрое пятно на паркете между мной и Морозовым лакей обходил стороной и вытирать не совался.

Тут уж князь Игнат подошёл сам и встал так, чтобы его видели и от дверей, и от лестницы, и заговорил не тише, чем говорил бы про погоду.

— Чернышев, — произнёс он раздельно, — ко мне обедать в четверг. И жилу свою до четверга не заприте, любезный, а то мне вас будет негде взять.

По зале прошло движение, потому что имя моё в этом доме назвали при гостях и назвали по роду, а не по фамилии из конторской книги, и разница между тем и другим здесь понималась всеми без объяснений. Гость у камина поставил бокал на мрамор и подошёл ближе, чем стоял, и следом подвинулись двое или трое от лестницы. Слушал Морозов князя, глядя на мокрый паркет между нами, и на лице у него ничего не двигалось.

— Князь Морозов, вы к столу или как? — спросил его Юлиан осторожно, и спросил единственно затем, чтобы кто-нибудь в этой зале наконец заговорил.

— Спрос за Кривого снимаю, — уронил он в тишину, раньше чем его успели о чём-нибудь спросить. — При тех же людях, при которых спрашивал. Дом Морозовых к Чернышеву по этому делу претензий не имеет.

Двое за его плечом переглянулись, беловолосый шагнул было вперёд, и Ратмир, не оборачиваясь, показал им большим пальцем на двери.

— Тимофей Снегирёв, стоять, — бросил он через плечо. — Оба во двор, к машине, и ждать там. Непонятно разве?

Вышли они, створка стукнула, и в зале стало слышно, как трещат свечи в канделябрах у окна. Морозов подошёл ко мне вплотную, так что говорить дальше он мог уже вполголоса, и пахло от него тем же воском и морозом с улицы, а ладонь у него была мокрая, точно такая же, как у меня.

— Ты сейчас брал не из себя, — разглядывал он мою руку. — В упор бил и видел, что у тебя пусто. Значит, есть откуда взять, и оно стоит не здесь. Далеко стоит-то?

— Стоит, — согласился я.

— Тогда мне с тобой драться незачем и невыгодно, — он мельком глянул на князя, потом на кресло у камина, потом снова на меня, и глаза у него были совершенно спокойные. — Слушай, Чернышев. Сколько у тебя дворов и кто ночует в Стужине?

Ковш с промытой породой я вываливал Демьяну в приемный лоток уже наугад, потому что вода на снегу под лампой отдавала рыжим, а рыжего в ней в такую пору не бывает, и глаза сами уходили с работы за отвалы. Лампа над окошком качалась на ветру и мазала желтым по мокрым доскам, так что я сперва списал этот отсвет на неё и вернулся к разряду, за который мы с приемщиком собачились который лоток подряд. Долго он держал на языке щепоть, выбранную из кучки, и глядел при этом мимо меня в темноту, где стучали грохоты.

— Четвертый, — протянул он, не сплюнув. — Ну, третий, если тебе от этого слаще станет.

— На языке у тебя третий, и ты его держишь дольше, чем четвертый, — я подпихнул лоток ближе к лампе. — Или у тебя за четвертый премия?

— У меня за четвертый спокойная жизнь, хозяин. А тебе она чем не хороша?

— А у меня с четвертого бригаде платить нечем, Демьян, и ты это знаешь не хуже моего.

Приемщик посопел и переправил в графе цифру так, будто у него зуб дергали, а из темноты уже шел по мосткам Афанасий, и по тому, как он шел, я понял, что разряд ему сейчас безразличен. Бригадир держал в руке скребок для наледи, и рукавицу с левой руки успел стянуть, а сунуть за пазуху не успел.

— Хозяин, — окликнул он ещё с мостков, — ты сюда глянь, а не в лоток. В какой стороне у нас Стужино, напомни?

Наверху, за дальним отвалом, небо стояло не черное, а понизу шло рыжим, выше бурым, и края у этой рыжины шевелились, и шевелились они там, где никакого огня ночью быть не должно, потому что за отвалами нет ни жилья, ни дороги, а есть только стужинская горушка и на ней мой двор. Ветер тянул от неё, и вместе с ветром пришел звук, не треск, треска на таком расстоянии не слышно, а низкий ровный гул, с каким тянет в открытую печную дверцу.

Афанасий развернулся и с маху ударил скребком по железному листу грохота, и удар этот пошел по всему прииску так, что у бочки поднялись откатчики.

— Захара сюда, — я уже шел, и голос у меня сел на середине слова. — Где машина?

— Захар у насосной кобылу поил, машина при нем, — бригадир не отставал, дышал в затылок. — Хозяин, у нас на смене…

— Смену домывайте.

— Так ведь суббота, — он всё-таки договорил, потому что человек он был честный и упрямый, — расчет в субботу, а если смену бросить, то и мыть будет нечего. Чем ты им платить станешь?

Отвечать я не стал, потому что отвечать было нечего, и это оказалось единственным, что я в ту ночь сделал вовремя. Молча Захар выкатил «газель» от насосной с непрогретым мотором, дверь мне открыл изнутри, локтем, и на горушку глянул коротко, а больше не глядел, потому что смотрел на колею.

Проселок от прииска до Стужина идет лесом, с гребнем посередине и колеями по бокам, и по нему ночами порожняк «Гнезда» ходит наверх, к своим отвалам. Столбы я считал, чтобы не считать другого, и на котором-то из них навстречу из-за поворота выкатились фары.

— Уступит, — Захар в стекло даже не пригнулся, — груженый уступает порожнему, а этот порожний.

Гребня порожний самосвал не уступил и прошел прямо по нему, как по своему, а Захар вывернул в кювет, и «газель» легла боком на снежный вал. Следом прошел другой, и ещё один, и каждый обдал нас снегом из-под колес, и никто не притормозил, а из кабины на нас глянули сверху вниз и глядели, пока не проехали.

— Своих предупредили, — Захар пробовал сдать назад, мотор выл, задние колеса сидели в снегу по мост.

Дальше мы шли пешком, и последнюю версту я бежал, и с этой версты уже было видно, что горит не сарай и не баня. Огонь стоял в трех концах сразу: над людской, где спали Прокоп с Васькой, над сенями и над крышей угловой комнаты, и между ними по двору не было ничего, чему бы гореть, а трава и снег лежали нетронутые. Такое я видел раз в жизни, у Дровяных складов, и там огонь тоже занимался в разных местах, врозь и вдали друг от друга.

У воротных столбов било железо, и била в него Аглая, ломиком по подвешенному на цепи лемеху, мерно, как бьют в набат, лицом за речку, к Гнезду, где в окнах горел свет и где нас было слышно, как самих себя.

— Иди сюда! — крикнул я ей. — Аглая, брось, никто не выйдет!

Ударила она ещё, прежде чем опустить ломик, и я увидел, что руки у неё в саже до локтей, а под мышкой она держит домовую книгу, и держит так, как держат ребенка.

— Барышню выкатили, — и голос у неё сел. — Прокоп с Васькой выкатили, через грядки, крыльцо горело уже.

Анастасию я нашел у забора, между гряд, на расчищенном пятне, и кресло стояло криво, потому что колесо ушло в мерзлую борозду. Аппарат на ноге у неё блестел от снега, плед она сбросила и сидела в свитере, а лицо у неё было такое же, как в зале у отца, ровное, и по нему только огонь ходил.

— Все на дворе. — Она не спросила ни про дом, ни про огонь. — Захар?

— Идет следом.

— Считай ещё раз: Аглая, Прокоп, Васька, я. — Она мотнула головой в сторону людской. — Севастьяна нет. С вечера был, кресло мне подкатывал, а как занялось, нет нигде, и в людской нет. Ярослав, задняя калитка была откинута. Кто её на ночь откидывает?

Про калитку я тогда не подумал ничего, и про Севастьяна подумал, что выскочил и найдется, и об этом мне ещё предстояло пожалеть. Прокоп с Васькой таскали воду из колодца, и таскали её вдвоем в одном ведре, потому что другое стояло в сенях, а в сени уже было не войти. Я отобрал у них ведро, вылил его в основание крыльца, и вода ушла в жар, как в песок, и от неё стало только больше пара и ни на палец меньше огня.

— Кишка в людской, хозяин, — прохрипел Прокоп. — Я за ней сбегаю?

— Стой где стоишь.

Из Гнезда не пришел никто, хотя свет за речкой горел во всех окнах и на мосту стояли люди, и было их там немало, и смотрели они, как мы носим воду вдвоем в одном ведре. Никто с моста не сошел, и понятно почему: у них там промысел, зарплата и вахта, а хозяин у этой зарплаты не я.

Аглая книгу из рук не выпустила ни разу за всю ночь. Я пробовал её у неё взять, чтобы отнести подальше от жара, и она перехватила тетрадь другой рукой и отступила на шаг, и посмотрела на меня так, как смотрят на чужого у калитки.

— Не дам. Приказ был?

— Аглая, я и есть хозяин.

— Тем более, — она даже губы поджала. — Тут под записью Захар и два креста, и покуда они живы, тетрадь у меня в руках, а не в кармане, и не у тебя, и не в машине. Машину жгут первой.

Захар пришел через двор бегом, и я его окликнул, и он не остановился. Старик прошел мимо меня, мимо колодца, мимо Прокопа, стянул с себя ватник, окунул в бочку у забора, накинул на голову и пошел в сени, а сени к тому времени стояли уже сплошным столбом, и в них не было вещи, ради которой стоило бы туда идти.

— Захар! — заорал я ему в спину. — Там нет ничего!

Сзади мне видна была только его тень в дверном проеме, и она наклонилась к полу, туда, где у него под лавкой стояла собственная его укладка, окованная железом, и он взялся за неё обеими руками и потащил волоком, и вытащил за порог, и вот тогда над ним и сошла балка.

Упала балка не сразу и не отвесно, а съехала с прогоревшего гнезда, как съезжает нога, и легла поперек дверного проема вместе с куском кровли. Захара накрыло от плеч до колен, и я услышал, как он крикнул, а потом крик оборвался и больше не начинался.

Дальше я помню кусками: Прокоп бил обухом по горящей балке, я разгребал руками угли, и рукава на мне занялись, и Васька сбил их снегом. Вытянули мы старика за подмышки, за укладку, за что попало, вытащили на снег, и тут я увидел его правую руку, на которую смотреть было нельзя, и я смотрел.

— Ярополк, — позвал я вслух, наклонившись, — Ярополк, ну!

Дух не отозвался, и молчал он уже со вчерашнего, с волковской залы, где смолчал в самую минуту, когда я тянул через горло. И теперь я звал его над Захаром, над человеком, которого он знает дольше, чем я живу, а в голове у меня было ровно и пусто, как в комнате с вынесенной мебелью.

— Мороз, — Захар был в себе, и это оказалось хуже. — Хозяин, снегу на неё…

— Молчи.

— Корешки там, — он ворочал головой, отыскивая укладку, — почтовые корешки в книжке, я их сам подшивал, моей рукой писано и моим именем. Вынесли её?

— Захар, кто платил-то? — я сам не знал, зачем спросил это тогда, над ним, с его рукой в снегу. — Двенадцать лет вам четверым, кто?

— Присылали, — и он закрыл глаза. — Васька, машину подавай задом, я сам сяду.

Сам он, конечно, не сел, да и машины во дворе не было: за ней я отправил Прокопа с Васькой сразу, как они сбили с меня огонь, а старик лежал у колодца на тулупе, и Аглая держала ему голову. «Газель» они выдавили из вала домкратом и пригнали задом, мы уложили его на разложенное сиденье, укладку сунули в ноги, и Аглая накрыла тулупами.

— В Гнездо, в амбулаторию, там фельдшер, Гаврилов. Скажешь, я приеду и заплачу.

Чем я собирался платить, я не знал, и мне это тогда не мешало нисколько.

Огонь к тому времени взял остаток кровли и пошел гулять по чердаку, и стало светло, как днем, и по всему двору лежали наши длинные тени. Потом я отошел от машины к колодцу, сел на колени в мерзлую грязь и положил ладони на землю, и это было то самое, что я делал в волковской зале и у нижней колоды.

Горло я нашел сразу. Искать не пришлось вовсе, потому что я просто опустил руки, и оно оказалось там же, где всегда, за версты отсюда, под приисковыми колодами, живое и теплое, и когда я взял, оно отдалось мне так охотно, что у меня свело челюсти. Сила пошла вверх широко и ровно, как вода идет в открытый лоток, и наполнила меня до горла, и выше горла, и я почувствовал, как под ладонями сходит наледь и мерзлая земля становится мягкой и мокрой, и от рук у меня по грязи разошлось темное пятно в аршин.

Над двором не поднялось ни капли.

Тогда я потянул еще, и меня налило так, что ломило зубы и в ушах встал ровный звон, и всё это осталось во мне, целиком, вся ночная вода прииска, и в ладони отдавало только глухим дальним толчком, где-то там, у колод, что-то повело и стронуло. Крыша над угловой просела внутрь, и оттуда вынесло сноп искр выше берез.

Вот там, у колодца, на коленях, я и узнал про свое ремесло три вещи, которых до этой ночи не знал ни от отца, ни от деда, ни от духа. Горло отдает все, что в нем есть, целиком и сразу, стоит только попросить, и ему всё равно, за версту ты просишь или в аршине от колоды. Дальше меня сила не идет вовсе: в меня входит, а из меня не выходит ни каплей, ни искрой, и обратить её в воду, в снег, в какое ни есть вещество я не умею. И платит за мою тягу мой же прииск, породой и колодами, потому что тянуть, это не взаймы брать, а выбивать.

— Ярослав, — позвала Анастасия от забора, — ты что делаешь?

Что я делал, объяснить я не мог, и не могу до сих пор без стыда: я стоял на коленях у горящего дома, набитый под завязку чужой ночной водой, и не мог обратить её ни в одно ведро. Я тянул еще и еще, пока не сорвалось дыхание, пока перед глазами не пошли черные хлопья вперемешку с настоящими, и в какую-то минуту я перестал держать голову и сел боком в грязь, и меня держали за плечо.

Держал меня Прокоп, и держал молча, и он же оттащил меня от стены, когда с неё пошел нижний венец, а я в это время не то чтобы не мог встать, а не видел, зачем вставать, и это со мной было впервые в жизни.

Огонь опал сам, к рассвету, доев все, что могло гореть. Никто его не потушил, и тушить в конце было нечем и незачем, и последним, что упало, была печная труба в людской: она стояла еще долго совсем одна, черная и целая, а потом сложилась внутрь себя, будто её потянули за ногу. Севастьяна так и не нашли, а задняя калитка стояла откинутая, и по целику за ней уходили к речке следы.

Рассвет пришел серый и с ветром, и на выгоне, там, где у нас летом пасли, стоял синий вагончик на колесах. Кузов у него был свежий, трактор еще дымил выхлопом, и от вагончика к нашей меже шли люди, и кто-то нес кувалду, а остальные несли колышки в охапке, как дрова. Кондрат шел сзади, в оранжевой куртке поверх полушубка, и в руках у него не было ни бумаги, ни планшета, и объяснять он ничего не стал.

Колышки они били по прежней спорной полосе, ровно, через шаг, и первый вбили на сажень в мою сторону от межевого столба, и я эту сажень увидел раньше, чем сообразил, что она значит. Харитон объяснял это в трактире простыми словами: покуда землемер не прошел, на спорной земле не работает ни один из двоих.

Ленту они размотали через двор, красно-белую, на кольях, поверх пепла, мимо черной печки, и конец её привязали к обгорелой яблоне, а другой к столбу ворот. Легла лента аккурат по тому месту, где у нас было крыльцо, и на ветру она хлопала, и хлопала всё утро.

— Кондрат, — окликнул я, — ты на пожар шел или на съемку?

Долго он смотрел, на меня, на печную трубу, на кресло с Анастасией у забора, потом снял рукавицу и потер лицо, и это был единственный человеческий жест за всё утро.

— Я шел, куда сказали. Тебе от меня чего сейчас, хозяин? — и надел рукавицу обратно.

С прииска пришел откатчик, тот, что помоложе, и пришел пешком, потому что машину я угнал ночью, и была на нем телогрейка, и он трясся. Тут же у ленты он и стал, под неё не полез, а говорил через неё.

— Хозяин, у нас там… ночью нижнюю колоду выбило.

— Как выбило?

— Как? — он развел руками. — Всю. Напором. И лотки снесло вниз, к отвалу. Вода дурная пошла, никто не понял ничего, все от воды бежали. Промывка стоит. Нам её к субботе поднимать или как?

Афанасий пришел следом и застал конец этого разговора, и по лицу его я увидел, что он всё уже сосчитал по дороге. Бригадир перешагнул ленту, не заметив её, встал рядом со мной и посмотрел на то место, где стоял дом.

— Двое ночью ушли, — доложил он. — Собрались и ушли, я не держал. Остальные смену домоют, я им сказал, домоют, а дальше как хозяин скажет. Колоду поднимать чем будем?

— А дальше суббота.

— Дальше суббота, — повторил он за мной.

Демьяна привез на мотоцикле кто-то из гнездовских, и через двор он шел медленно, и держал в руке свою книжку приемщика.

— Я от фельдшера, — выдавил он. — Гаврилов, Тарас. Он велел передать.

— Говори.

— Руку берут выше запястья, — Демьян смотрел мне в грудь. — Сегодня и берут, в городе, он уже вызвал. Говорит, ниже нельзя, там ничего не осталось. Ты к нему поедешь?

Стоял я после этого долго, а потом попросил у Аглаи карандаш и лист из домовой книги, и она листа не дала, а принесла из-под навеса свою тетрадку в клеточку и вырвала оттуда двойной. Сел я на обгорелую ступеньку крыльца, положил лист на колено и стал писать то, что обязан был написать по подписке.

Писал я так, как учили: число, место, имя, с какого часа до какого применял дар и в чем применение состояло. Написать «тянул силу через горло жилы и не смог обратить её ни во что» рука не поднялась, и я написал: «применял родовой дар на воду, безрезультатно», и подумал, что казенному человеку этого хватит, а если не хватит, то пусть приезжает и смотрит на трубу.

— Афанасий, подойди. И ты, Демьян. Свидетелями подпишетесь.

— Хозяин, я в этом не понимаю, — Афанасий взял лист за уголок, как горячий. — Мне тут что писать?

— Тут понимать нечего: ты видел, как я стоял на коленях у колодца?

— Видел, я уже подходил тогда.

— Значит, ставь фамилию и число, и всё.

Подписались оба, Афанасий крупно и с нажимом, Демьян мелко, в самом углу, и я сложил лист и отдал его Демьяну.

— На почту. Заказным, с уведомлением, на имя следователя Гронского.

— А деньги на отправку? — и тут же покраснел, потому что понял, что спросил.

— Из субботнего расчета вычтешь.

Аглая с Прокопом разбирали к тому времени укладку, вытащенную Захаром, прямо на снегу, на разостланном тулупе, потому что складывать её было некуда. Замок и петли уцелели, огонь снаружи только облизал железо и покоробил кожу на крышке, а внутри все лежало сухое. Расходная книга нашлась сразу, и корешки почтовых переводов лежали подшитые, пачка в палец толщиной, и все с одним и тем же почерком отправителя, и почерк был Захаров. Значит, спрашивать больше не у кого и незачем: все эти годы четверым платил старик, из своего, своей рукой, и на почту ходил сам, и мне не сказал об этом ни разу.

— Хозяин, — позвала Аглая, — а писем нет.

— Каких писем?

— Материных, из шкатулки. — Она перебрала укладку до дна, вынула чью-то запасную рубаху и старую бритву. — И тетради нет, прошитой, в клеенке, и шали материной нет, с росчерком по углу. Все они тут были, я сама видела в среду. Куда они делись за ночь?

Сгореть они не могли: укладку вынесли закрытой, я сам её волок, и внутри всё сухое, вплоть до газеты на дне. Аглая всё это время смотрела мне в руки и молчала.

На месте материной комнаты пепел лежал ровно, и в нем торчали пружины и чугунная ножка от кровати. Сундук стоял в углу, обгорелый до железа, и крышка на нем выгнулась и лопнула.

— Поддевать, хозяин? — Васька уже примерялся ломиком.

Крышка отошла с одного нажима, и верхний слой в сундуке выгорел в труху, а ниже трухи лежало сложенное платье, ситцевое, в мелкий горох, целое, только по краю тронутое коричневым, а под ним её шкатулка, раскрытая жаром, с уцелевшей оковкой, и в ней ничего, кроме золы. Я вынул платье, встряхнул, посмотрел, и оно мне ничего не сказало. Мне пятый год шел, когда её не стало, и платья этого я не помню совсем.

А кольцо я нашел рукой, когда шарил в углу, где стоял её столик. Черное от копоти, гладкое, без камня, оно оказалось теплым, едва я его поднял, не горячим, как всё вокруг, а именно теплым, и остывать не собиралось, хотя железная ножка от кровати рядом с ним уже брала холодом. В шкатулке такого не было, и в расходной книге, где Аглая писала всё, вплоть до гвоздей, такого не было тоже.

Показывать я его никому не стал, а просто зажал в кулаке. Тепло от него шло ровное, сухое, изнутри, а не от пожара. Всё, что нагрелось за ночь на этом дворе, к утру уже отдавало холодом, а кольцо грело, и до самого вечера я его из руки так и не выпустил.

Стоял я и смотрел, как Кондратовы люди на выгоне ставят треногу и тянут свою ленту. Она хлопала на ветру и загибалась через двор, наглухо отрезая меня от того места, где мне к субботе полагалось намыть и заплатить.

Считали они складно: бумаги из укладки украдены до огня, Захар в лазарете, дом сгорел, а земля отсечена. По их счету выходило, что оставили они меня на пепелище с пустыми руками. И копать мне теперь негде, и платить нечем.

Только они не знали того, что я ночью нащупал у колодца. За ленту и впрямь нельзя было зайти. Но чтобы вытянуть свое из-под чужой земли, лопата мне больше не требовалась — теперь я умел брать жилу за горло голыми руками, и рукам этим было плевать на их заборы.

Ворота я толкнул плечом, потому что створку за ночь повело от жара и снизу прихватило наледью, и не успел выйти на дорогу, как сзади по мокрому насту зачавкали сапоги.

— Ярослав Дмитрич, стойте! — Васька догнал меня уже за столбом и сунул мне в руки узел, замотанный в клетчатую базарную сумку. — Матушка велела в руки отдать, а сказать самому, при вас…

— На ходу говори, — стоять посреди этого двора было тяжелее, чем идти по нему, и я пошел.

— Ремезова, Ольга Ремезова, — он оглянулся на людскую, будто мать могла услышать его через весь выгон. — За околицей Гнезда, у старой промывки, последний двор, а дальше одни ямы да вода.

Имя это я услышал впервые, зато про знахарку он мне уже говорил — у конюшни, еще до Совета, одним материным словом, вас бы, мол, к знахарке, — без имени и без двора, и отмахнулся я так, что парень с тех пор не подходил.

— Чего ж ты двор не назвал сразу?

— Матушка не велела, пока сами не спросите, — Васька полез в карман за телефоном, будто там лежал ответ, и сунул его обратно. — Да и звонить туда некуда, аппарата у неё нет. К ней ездят.

Телегу он выпросил у соседей, пока я лазил по головешкам, и выпросил без денег, потому что денег в то утро не было ни у кого. Возчик сидел боком, свесив ноги наружу, и курил в кулак, а мерин под ним был старый, мокрый до брюха и весь в серой каше с отвалов. Васька перекинул сумку через борт и полез третьим, меня не спрашивая.

— Тебя не звали.

— Чужого она на двор не пустит, а меня пустит, — он устроился на соломе, как дома. — Я с матушкой к ней ездил, когда у Прокопа нога открылась.

Дорога на Гнездо — не дорога, а промоина между отвалов: снег лежал по низам грязными языками, но вода шла поверху всюду, и колесо то и дело садилось в неё по ступицу. Со дня, как схоронили Спиридона, не стаяло и вполовину, а по мне так прошла с тех пор целая зима и еще зима сверху. Кобыла моя стояла в залоге, «газель» ночью увезла Захара в амбулаторию и назад не вернулась, и ехал я потому на чужой телеге и за чужой счет.

— Гаврилов утром что передал?

— С Демьяном передал. Живой, мол, а больше ничего…

— Ну хоть живой.

Поселок этот стоит на старой промывке, по ней и назван: гнездом тут зовут не птичье, а место, где порода легла кучно. Такое здесь когда-то нашли и выбрали до дна, а промысел, что нынче ходит под тем же именем, к поселку никаким боком не относится. Путают их постоянно, промывку бросили давно, ямы затянуло ивняком, и последний двор у бровки был тот, куда мы ехали.

Стоял двор в воде по самые мостки, кинутые от калитки до крыльца, и под ними чернело и не уходило. Собака гремела цепью у сарая и лаяла хрипло, без злобы, будто по обязанности. Хозяйка вышла раньше, чем я слез с телеги, — немолодая, в мужской телогрейке и резиновых сапогах, — и пошла ко мне по доскам, вытирая ладони о подол.

Здороваться она не стала и не спросила ни имени, ни рода, ни зачем приехал. Взяла меня за запястье, как берут ведро за дужку, отвернула рукав шубы вместе со свитером и перехватила предплечье обеими руками, сильно, снизу большим пальцем. Ладони у неё были горячие и сухие, и держала она так, как держат чужую вещь, прежде чем её оценить.

Медленно палец её пошел от кисти вверх по самому краю знака, стал, двинулся дальше и стал опять.

— Дважды, — обронила она в сторону, будто считала мешки на весах. — И недавно, и не по мерке.

— Что дважды?

Руку она бросила и вытерла свою о телогрейку, как вытирают после мокрой рыбы.

— Ступай, откуда приехал.

— Я на час всего, и не лечиться, — бросил я ей в спину.

— Тем более ступай, — она уже шла к крыльцу, и доски под ней качались. — Безродных не лечу и на слово не беру, а свезли тебя — пускай свезут обратно.

Васька соскочил с телеги прямо в воду, по щиколотку, и, шлепая, побежал за ней с сумкой на вытянутых руках.

— Тетка Ольга! Это от матушки, от Аглаи Никитичны, она в руки велела!

Хозяйка остановилась на нижней ступени, посмотрела на сумку, потом на мальчишку и уж потом на меня.

— Развяжи.

Он развязал на перилах: полотенце, узелок с сушеным, чистые тряпицы, стопка холста, а сверху — материнская записка. Писана она была той же рукой, что вела нашу домовую книгу с барыниных времен, и держала её Ольга на отлете, читая долго и не по одному разу.

— Аглая меня выходила в ту зиму, когда меня из Гнезда гнали, — она сложила листок и сунула в карман телогрейки. — За мной за это долг барскому двору, и я его не отпираю.

— Стало быть, посмотришь?

— Посмотрю, — кивнула она. — Даром не стану. Ни тебе, ни кому.

— Денег при мне нет.

— Мне и не деньги, — Ольга показала подбородком за угол дома, туда, где под срубом стояла вода. — С осени под полом озеро, венец гниет, зимой держало, а теперь пошло. Вычерпаешь до сухого и отведешь, чтобы назад не набралось, а сделаешь это сегодня, пока видно. Не управишься — уедешь, как приехал.

Кольцо у меня было зажато в левом кулаке, и не выложил я его ни на телеге, ни здесь, у чужого крыльца. Грело оно ровно и сухо, как со вчерашнего вечера, и разжимать пальцы я не собирался ни за какую воду. Работать же с кулаком, в котором лежит железо, — дело отдельное и злое.

— Ведро дай.

Подполье открывалось из сеней, люком в полу. Тянуло снизу тем самым духом, какой я с прошлой осени узнаю без ошибки. Воды там стояло выше колена, в ней плавали доски, мокрый картон и всплывшая картошка, и на всё это смотрела с провода лампочка. Шубу я скинул в сенях, свитер стянул следом и полез в одной рубахе, потому что мокнуть в шерсти — самому себе делать хуже.

Сперва я просто черпал и подавал наверх, как черпает всякий, кому дали ведро.

Потом встал под люком, положил ладонь на мокрый венец и потянул через горло, как тянул прошлой ночью у колод. И жила отдала сразу, теплой тугой волной, от которой на плечах вздыбило рубаху и зазвенело в зубах. Вода же не шевельнулась ни на палец, а стояла, как стояла, черная и спокойная. Налиться я мог хоть до краев, а сдвинуть её мог только ведром.

Ну и ладно, ведром так ведром.

Шло это долго. Я черпал и подавал наверх, Васька принимал и таскал за угол. Возчик сперва сидел на телеге, потом плюнул, привязал мерина и стал носить с нами, и вымахали мы из-под пола столько, что вокруг дома встало новое озеро. Ольга смотрела с крыльца, ни ведра не взяла и не подсказала, где легче. А когда я сел на нижнюю ступеньку, она просто перешагнула через мои ноги и ушла в дом.

Канаву мы били от угла сруба через огород, к низовой, а за низовой начинались старые ямы. Земля сверху отошла на ладонь, а глубже держала намертво, и лом брал её плохо, короткими белыми крошками. Кайла у знахарки не нашлось, а лопаты были негодные, и треснувший черенок пришлось прихватывать проволокой.

— Барин, а если наискось? — Васька мерил глазом от угла к бровке. — Так короче выйдет.

— Короче, да выше. Вода вверх не пойдет.

— А если…

— Копай, где сказано.

Мерзлую корку я приноровился откалывать ломом на весу, и дело пошло скорее, а возчик светил нам с борта фонарем. Ладони к тому времени были уже не ладони: сошла кожа под пальцами, полопалось на сгибах, а левая, с кольцом, разошлась поперек. Кровь на черенке подсыхала и делалась липкой, и держался он от этого даже лучше, чем сухой.

Прорвало под самый вечер, когда небо над отвалами дошло до цвета старого олова. Вода из огорода пошла в низовую сама, сначала тонко, потом с чавканьем, унося прошлогоднюю ботву, и слышно было, как под срубом оседает и тянет.

Кончил я на четвереньках, потому что руки не держали, и так и стоял над своей канавой, глядя, как уходит вода.

Ольга спустилась с крыльца, обошла работу кругом, ткнула сапогом в отвал и вытерла руки полотенцем.

— Теперь моя работа, — она подала мне это полотенце. — Иди в избу, руки покажешь после.

Натоплено в избе было жарко, пахло тем же сушеным, что лежало в материном узле, и на столе под клеенкой уже стояли таз, свеча в блюдце и полотняный жгут, свернутый кольцом. Меня она посадила под лампу, села напротив, взяла мою руку в свои и повернула так, чтобы знак лег на просвет.

— Больно будет по краю. Терпи, не дергай.

Жгут она держала над свечой, пока он не занялся, и тогда прижала тлеющим концом к самой кромке знака. Вела не по середине, а по обводу, медленно, как обводят карандашом по линейке. Пахнуло травой и паленым. Кожа взялась белым, зашипела и села, а знак под ней остался, как был, и край его выступил из-под ожога чище прежнего.

— Не берет?

— Вижу, что не берет, — она смахнула пепел на пол. — Значит, не по коже стоит.

— А по чему?

— Молчи пока.

Потом она резала. Лезвие Ольга обожгла в той же свече, взялась левой рукой у меня под локтем, чтобы жила поднялась, и пустила кровь у сгиба в таз, как пускают дурную. Шла та темная, густо, и я смотрел, как она вьется в воде, и ждал, что вместе с ней хоть немного сойдет то, за чем мы сюда лезли. Знак от этого не потускнел и на волос, и тепло от него шло прежнее, ровное, будто из-под кожи.

— Хватит, — она прижала тряпицу и завернула мне руку в локте. — Держи так.

— Ты этим и лечишь?

— Этим я пробую, а не лечу, — Ольга отставила таз и пошла к печи. — Лечить тут нечего, а посмотреть еще есть чем.

Оставалось серебро. Лежало оно за печью, в шкафчике, под тем самым ключом с гвоздя. Принесла его Ольга в тряпице и развернула на клеенке, и оказалось это не цепь и не ложка, а браслет. Старый, темный, с разомкнутым замком и с чужим клеймом внутри обода — родовое серебро, у которого хозяева были и, надо думать, до сих пор есть. Надела она его мне на предплечье поверх знака и свела края, и сперва ничего не сделалось.

Металл начал теплеть.

Теплел он медленно, потом скорее, и дошло до того, что я сквозь ожог по краю почувствовал, как греет он с изнанки. Сняла Ольга браслет не пальцами, а через тряпицу, отдернув руку так, как отдергивают от плиты. Лег он на клеенку и остался лежать теплым, и смотрела она на него дольше, чем на мою руку.

— Всё?

— Всё, что знаю, — отозвалась она без всякого выражения. — Теперь ты потянешь при мне.

Таз она поставила мне на колени, налила туда воды из ковша и села рядом, положив свою ладонь поверх моего запястья.

— Вполсилы. Как воду из чашки, а не как из реки.

Тянуть я начал, и жила отозвалась издалека, глухо, через все версты мокрой земли между её двором и моими колодами. Ольга сжала мне запястье почти сразу и не дала взять даже на глоток.

— Стоп. Слышал?

— Ничего я не слышал.

— Еще раз, и медленнее.

Со следующего захода я поймал только то, что она держит крепче, чем нужно, а после — почуял и сам. Была там ступенька. Сила шла ровно, как идет вода в ведро, и вдруг посередине хода делалась другой на вкус. Будто в чистое подмешали чужого, и вот на этом месте её пальцы и смыкались.

— Здесь по мерке, — она давила ногтем в жилу под кожей. — А здесь ты уже свыше берешь. Чуешь разницу или врешь мне?

— Чую.

— Дважды ты её проскочил, — Ольга отпустила руку и откинулась на спинку. — И оба раза не заметил. Заметил бы — не сидел бы у меня.

Вот тут у меня внутри и сошлось то, что до сих пор лежало врозь. Прошлой ночью я тянул через горло до утра, на пределе, до наледи под ладонями. Знак после этого не поднялся по руке ни на волос, зато выбило нижнюю колоду, встала промывка и бригада осталась без расчета. Значит, за тягу через горло платит прииск, породой, водой и людьми, а за взятое сверх мерки плачу я сам, вот этим, что мне весь вечер жгли и резали. Два счета, и оба мои, и третьего у меня нет.

— Теперь слушай, что у тебя стоит, — Ольга взяла мою руку в последний раз и повела пальцем поперек, короткими шажками. — Это не клеймо и не порча, а счет. Тут отмечено, сколько в тебе слилось чужого с твоим и сколько еще осталось до конца.

— И сколько отмечено?

— Две доли из пяти, — сказала она это ровно, как говорят вес. — Не больше и не меньше, а дальше пойдет выше по руке.

И в ту же секунду перед глазами, поверх её лица и лампы, отошла восковая корка с одной из трех запертых вкладок — сама, без зова, — и из-под неё встала строка:

Слияние 2/5.

А следом, изнутри, за левым ухом, откуда его не было слышно вторые сутки, отозвался Ярополк.

— Верно… считает.

Голос у него был чужой. Не тихий, а именно чужой, будто человек долго молчал и выговаривает слово через силу. Ольга к затылку моему не притронулась и в тот угол, куда я повернул голову, даже не посмотрела. Собрала браслет в тряпицу, отнесла таз к порогу и стала мыть руки над ведром. А разговаривал я при ней так, как разговаривают по телефону при постороннем.

— Двое суток, — сказал я в пустой угол. — Я тебя вслух звал над Захаром, когда его балкой придавило.

— Слышал.

— И молчал?

— Не молчал, — выговаривал он медленно, с остановками, будто набирал воздух между словами. — Отвечать мне было нечем. Вторая зарубка не сбросила меня разом, Ярослав, она подмыла. С той поры я держался всё хуже и говорил через раз, а сорвало меня совсем в зале, при князе. Оттуда и лезу к тебе вторые сутки, и всё никак не долезу.

— Межа стерлась, — Ольга плеснула из ковша и не обернулась. — Оно всегда так с этого счета, хозяину тела делается тесно.

Я на неё посмотрел, и она не ответила ни словом, зато я задал наконец то, что вертелось у меня с крыльца.

— Ты про эту руку ни разу не спросила, где я её взял.

— Не спросила.

— И знака не испугалась, и назвала его сразу. Почему это, тетка Ольга?

— Спрашивай про дело, — она вылила воду за порог и прикрыла дверь.

Ладно, про дело так про дело.

— Растянуть его можно хоть на сколько-нибудь? Не снять — снять я уже видел, что нельзя, — а хоть оттянуть, чтобы шло не так скоро?

Долго она вытирала руки, и я успел подумать, что не слышала.

— Не берусь ни сказать да, ни сказать нет, — выговорила она наконец. — А кто тебе скажет да, тот возьмет вперед.

— Выжечь? Отлежаться?

— Ты нынче видел, как я жгла. Хочешь, попробуй отлежаться, — она усмехнулась краем рта, — доли у тебя еще есть, лежи на них.

Три доли в запасе, стало быть. Брать сверх меня заставят еще не раз, потому что всякий раз, как жмут, под рукой у меня только это. И тратить мой счет за меня никто не станет, и придержать его тоже некому.

— Ярополк, — позвал я в угол. — Ту давнюю ночь помнишь? Под землей, когда меня складывало у камня и я спросил, чья во мне память, ты умолк. И ни слова, покуда мне было внизу хуже всего, и ничего потом, когда наверху всё кончилось.

— Помню.

— Нечего было сказать или не хотел?

— Нечего такого, — он помолчал, набирая на следующее слово. — Я вижу счет раньше тебя, Ярослав, на то и стою у тебя за ухом. И в ту ночь я его видел весь до конца. Скажи я тебе тогда хоть слово — ты бы взял еще. Ты всякий раз берешь еще, а моё слово ты обратил бы в силу, как обращаешь всё, что тебе говорят.

— То есть пожалел.

— Не жалел я тебя ни разу и не собираюсь, — отрезал дух, и голос у него вот теперь встал твердо. — Утешения у меня нет, а то, что есть, толкнуло бы тебя дальше по той же дороге и быстрее.

Приятного в этом было мало. Не то худо, что он смолчал, а то, что он и сейчас не взял назад ни слова. Объяснил, а вида, будто ошибся, не сделал, и выходило, что за спиной у меня не помощник, а свидетель: считает мне убыток и не мешает набирать.

— И вот еще что, покуда ты не ушел, — добавил он. — Ты держал в голове, будто платишь за это памятью, будто чужое, что в тебе стоит, и есть плата. Нет. Память в тебе от того, что ты выпил, а зарубки от того, что берешь сверх. Счета эти разные, и памятью тут не платят.

Ольга в это время резала холст на полосы и мотала мне ладони — сначала правую, потом левую, которую пришлось разжимать. Кольцо она увидела, а спрашивать не стала и о нём, замотала прямо с ним, поверх кулака.

— Ожог твой пойдет изнутри, а не снаружи, — она затянула узел зубами. — Будет казаться, что горло дерет. Пей больше, а работать не бросай, оно легче на работе.

В переплет застучали снаружи, часто и не в шутку. Возчик стоял под окном без шапки, с телефоном в руке, и кричал сквозь раму, и разобрал я свое имя.

— Ярослав Дмитрич! Из Гнезда звонили, с амбулатории! Очнулся ваш, Захар-то!

Я был у двери раньше, чем он договорил.

— Руку берут! Выше кисти, нынче же, а фельдшер требует хозяина, потому как расписаться некому! И ехать сей момент, иначе я тут до утра ночую, у меня мерин по темноте не идет!

Шуба висела в сенях мокрая, ледяная в рукавах, и напяливал я её на замотанные ладони, как чужую. Васька уже гремел на дворе бортом. У порога Ольга заступила мне дорогу — не удержала за плечо, а просто встала так, что мимо не пройти. И заворотила рукав телогрейки на левой руке, до локтя, показав то, что было у неё выше запястья. Была там старая зарубка, потемневшая от времени, с оплывшим краем.

— Одна, — сказала она и опустила рукав. — И живу с ней, сам видишь.

Больше к этому она не прибавила ничего: ни откуда, ни чья, ни когда, — повернулась и пошла к тазу, будто там еще оставалась вода.

Дорога назад шла под уклон, телегу несло, а несло всё-таки медленнее, чем мне было нужно. Стоял я в ней, держась за плечо возчика, и прикидывал по темноте, чем стану держать Гаврилова, если он уже взялся за пилу. Ладони под холстом жгло, и жгло изнутри, как она и обещала. В разжатом наконец кулаке ровно грело материно кольцо, а впереди, за отвалом, желтело окно, где меня ждали расписаться за чужую руку.

Васька осадил у самой насосной, и через борт я перевалился раньше, чем телега стала, потому что в конторке горел свет, а жечь его там было некому. Стол в немытом окне стоял накрытый, и лежало на нем два прибора, один против другого, как кладут в доме, где ждут гостя к часу. Сбоку, на мои ведомости, передвинули лампу и подкрутили ее ровно, без копоти.

— Распрягать? — крикнул Васька с козел.

— Погоди пока.

Дверь открыли изнутри раньше, чем я взялся за скобу, и в сени потянуло теплом от печки, не топленной при мне ни разу. На пороге стояла Лидия, в дорожном, с платком, спущенным на плечи, и разутая по-домашнему, а сапоги ее были составлены у косяка носками к двери — так ставят, когда собираются уехать засветло, да засиживаются.

— Замерз-то как, — протянула она, посторонившись, — ну куда ты в шубе к столу, скидывай…

— Успею.

На углу стола, отдельно от посуды, лежала сложенная материна шаль, и подвернута она была так, чтобы виден был росчерк по кромке. Аглая второй день числила эту шаль в сгоревших и не могла взять в толк, как она сгорела в закрытой укладке, вынесенной из огня целой.

— Из дому взяла, — обронила Лидия, поймав мой взгляд, — еще до огня взяла, на сохран. Чуяла я, что ли?

Ярополк отозвался сразу, коротко, без своей растяжки, будто стоял тут же и ждал, пока я войду: «На руки ее смотри, не в лицо. Лицо она тебе уже сделала».

Шубу я не снял и садиться не стал.

— Севастьяна вторые сутки нет, — сказал я. — Задняя калитка с той ночи откинута и стоит откинутая. От нее по целику след к речке, а по следу не прошел никто, кроме меня, да и я не дошел, потому что поехал в Гнездо расписываться за чужую руку.

— Захар-то как?

— Без руки Захар. Взяли выше кисти, а фельдшер говорит — коли жар пойдет, повезут в город смотреть, и это уж не нынче…

Она стояла и слушала, и по лицу ее ничего не шло, кроме обыкновенной домашней жалости, а жалость эту она привезла вместе с курицей.

— Васька! — крикнул я через плечо. — Фонарь у Прокопа возьми, тот, с ручкой. От задней калитки по следу пойдешь, и куда он ведет, туда и иди, до конца. Света не жди.

— Ночь же, хозяин, — донеслось от телеги. — А ежели он до Гнезда уйдет?

— До Гнезда так до Гнезда! Дойдешь — не суйся, посмотри и назад.

Лидия за спиной переставила солонку с края на край и села первой, как в этой конторке садилась она одна, потому что я тут за столом еще не сидел ни разу.

— Стынет. Ешь, Ярослав, тебе завтра людей держать.

Кое-как ел я правой, потому что холст на ладони не давал пальцам согнуться, и смотрел не в лицо ей, а на руки. Руки у нее были чистые, и ломала она хлеб ровно, отдавая мне тот кусок, что помягче, — так она ломала его двенадцать лет, приезжая в Стужино без зова и без счета, и все двенадцать лет никому во дворе не приходило в голову спросить, отчего она приезжает всегда в те самые дни, что после пересказывают на промысле поминутно.

Дожевав, я отодвинул миску и придавил ладонью ведомости.

— Бумаги, что из огня взяли, я в субботу повезу в присутствие. С утра и нижней дорогой, через Талицу.

— Через Талицу теперь мокро, — головы она не подняла, — там низом все поплыло, я нынче еле проехала.

— Значит, поплыло.

Сени стукнули, и в конторку сунулся Прокоп, белый по плечам, с фонарем в опущенной руке. Сильнее хромал он в тепле, чем на морозе, и от порога дальше не пошел.

— Хозяин, Васька фонарь взял, а куда его понесло, не сказывает?

— Куда надо, туда и понесло. Ты слушай про субботу. Подводу подашь не с утра и не нижней, а до свету, затемно, и пойдем через Мокрый съезд.

Снизу вверх поднял на меня Прокоп фонарь и подержал так, будто ослышался.

— Через Мокрый? Там намело выше оглобли, там и порожняком-то…

— Через Мокрый съезд, — повторил я громче, чем нужно было в этой каморке. — До свету. Слышал?

— Слышал, — буркнул он и вышел.

Лидия доела и стала собираться раньше, чем я долил себе кипятку. Платок она подняла на голову, завязала под подбородком и не помянула ни завтрашнего дня, ни Аглаи, ни того, чем я в субботу стану платить бригаде, — а расспрашивала она об этом каждый приезд, и в прошлый раз дважды.

— Мне до Гнезда еще ехать, — бросила она от двери. — Курицу доешь, не оставляй, а шаль убери куда посуше, она сыреет…

Подводу ее слышно было долго, до самого поворота, и, покуда доносило скрип, я стоял на крыльце и считал по звуку, где она. Наконец за поворотом звук пропал, как ему и полагалось пропасть, и с этого места ни свет в моем окне, ни лошадь, заведенная за домом, не видны ниоткуда, и человек, пересказывавший на промысле мои вечера по часам, брал их не глазами с дороги.

Опять подводу я услышал через сени, по скрипу, и вышел, накинув шубу на одно плечо. Мерин стал, не доходя до крыльца, и с козел никто не слез — только у колеса завозилась и стала выбираться из соломы женщина в двух платках, и я узнал ее, еще не разглядев лица, по тому, как она держала на весу локоть.

— Настасья Ильинична?

— Отказали, — выговорила вдова Спиридона, и голос у нее был сухой, будто это слово она нынче твердила не один раз. — В окошко объявили, бумаги на руки не дали. Наряд, говорят, связкой нарушен, стало быть, пособия за Спиридона не полагается вовсе.

— Кто говорил?

— А я почем знаю, кто. Окошко и говорило.

Сверху, с козел, мужик откашлялся в кулак и заговорил, не слезая и не оборачиваясь, — так тянут речь люди, кому за поворот еще ехать и все равно, как их слушают.

— Селиван я, гнездовский. Ты, хозяин, за нее не тревожься, я ее свезу назад без денег. У меня к тебе свое.

— Ну.

— А то, что за стужинским двором у меня непокрыто.

Вытянул он из-за пазухи книжку в клеенке, послюнил палец и стал листать ее, держа боком к фонарю.

— Концы я к вашему повороту возил и у ворот ждал, а ждал по домовой надобности, и простои мои на дом писаны, не на седока. Конец — полторы сотни, ночь у ворот — сотня. С Покрова набежало две тысячи двести, и хоть режь меня, а меньше не выйдет.

— Числа читай.

Читал он их с расстановкой, по одному, и после каждого пережидал, давая мне записать. Ведомость я вывернул чистой стороной и писал на ней огрызком, зажимая карандаш поверх холста, потому что в замотанные пальцы он не шел, а Настасья держала фонарь и молчала. Дважды я его останавливал и заставлял начать сызнова, и оба раза выходило то же самое, не убавленное ни на день.

— Теперь распишись под ними.

— Чего это?

— Того, что ты их сам назвал, а я за тобой записал. — Огрызок я подал ему в кулак. — Грамоте учен? Читай и подписывай, а не хочешь — вычеркну весь счет и поедешь порожняком.

Долго, слюнявя карандаш и высунув язык, выводил Селиван подпись, и вышла она с росчерком вниз. Книжку он убрал за пазуху, а меня спросил, будет ли ему за это хоть что нынче, и услышал, что нынче не будет ничего.

К скобе у конторки была привязана кобыла, а стояла она там залогом под субботний расчет, и держал ее до расчета Афанасий, потому что бригаде надо было чем-то показать, что хозяин не сбежит. Отвязал я ее сам, при фонаре, долго не попадая в узел, и повел через двор к соседу с выгона — тому самому, что давеча дал Ваське телегу без платы. Сосед вышел в исподнем, помял кобыле бабку и назвал цену вдвое ниже прошлогодней.

— Девять, — он вытер ладонь о тулуп, — и то по-соседски, и то из уважения, а нынче лошадей никто не берет, нынче все продают.

— Телегу с ней бери.

— С телегой девять и есть.

Деньги он вынес из дому в тряпице, отсчитал их себе на ладонь и подал мне, а я, не пересчитывая, переложил их вдове. Быстро она отступила, спрятала руки под платок и заговорила, что ей чужого не надо, что она приехала не за этим, а за словом, и что мужа ее в пару не брали, потому и связка на нем была не по правилу.

— Не чужое, — сказал я. — Обещанное. За место и за плиту вы отдали свое, а это на то, чем жить до весны, и разговора об этом больше не будет.

Молча стоял Афанасий тут же, у столба, и все это время не мешал. Досмотрел он до конца, до тряпицы, а потом посчитал вслух, ни к кому не обращаясь: артели за неделю выходило вчетверо против кобылы с телегой, да за прошлый месяц половина, да двоим на дорогу, потому что они уйдут в любом случае.

— Залога на скобе нет, и кобылы нет, и денег нет. В субботу я людей уведу, Ярослав Дмитрич, и ты меня не держи, я тебе не враг. Люди третий месяц без расчета, у людей дома тоже едят.

— В субботу увидим.

— В субботу и увидим, — согласился он и пошел спать в вагончик.

Васька вернулся, когда небо над отвалами стало серым, и вернулся пеший, мокрый по пояс, с погасшим фонарем. Сухие портянки Аглая сунула ему без слова.

— Ну, куда он тебя увел?

— Не к воде он пошел, хозяин, а поперек речки: по льду перебрался, а с того берега вылез на гнездовскую дорогу и там пропал в накатанном, и след санный, ровный, — выдохнул Васька и вытер губы рукавом.

— Санный?

— Санный. И вот еще что.

Из-за пазухи он вытащил рукавицу, черную от воды, положил ее на ступеньку и отступил на шаг.

— На льду лежала, у самой полыньи, а Севастьянова она, я ее знаю: у него правая на косынке была, он левой все и делал, вот левая и осталась.

Взял я ее и подержал на весу, и оказалась она тяжелая от воды, а вода прошла сквозь холст на моей ладони и стала жечь содранное, и держала мокрая шерсть форму чужого кулака. Молча стояла за плечом Аглая, только подобрала губы да перекрестилась мелко и ушла в баню.

— И машина стоит у Мокрого съезда, с проселка, где отвал, — прибавил Васька. — С ночи стоит, настывшая, и бирки на ней гнездовские, я номер запомнил, а внутри курят, потому что стекло опущено на палец.

— С ночи стоит, а к нам никто не сворачивал?

— Никто, я бы след увидал.

Ваську я отпустил спать, а сам вышел на середину двора, где рассвет уже вытянул из темноты забор, гряды и расчищенное пятно, на котором с ночи пожара стояло кресло. Анастасия Волкова сидела в нем, укрытая по пояс чужим тулупом, и забранная в железо нога ее была выставлена вперед и подперта чурбаком, а увозить ее со двора было некому и некуда.

— Переставь к забору, тут в спину тянет, — попросила она, не поздоровавшись, и я переставил, вместе с ней, с тулупом и с чурбаком.

Про Мокрый съезд и про час до свету слышали в тот вечер двое, и один из них, Прокоп, ушел спать в баню и до рассвета мне на глаза не попался, а другая уехала затемно в Гнездо, и много ли ей до Гнезда ехать, я не мерил. Спрашивать у хромого, выходил ли он ночью за ворота, значило показать ему, что я считаю, а считать я решил молча, и сел на обгорелую ступеньку с ведомостью и позвал Аглаю с расходной книгой.

Книгу она несла перед собой, как носила ее в Совете, и открыла сама, придержав пальцем страницу, а руки у нее были в саже по локоть, потому что с рассвета разбирала завал в людской.

— Овес, — и я ткнул огрызком в строку, — вот тут и вот тут, а чей мерин ел мой овес во вторник?

— Приезжий, — Аглая повела пальцем ниже, — стоял у ворот с вечера и до ночи, и такое бывало прежде, я всегда писала.

— А в среду?

— И в среду стоял, до полуночи торчал, я еще выносила ему попону, потому что мело.

Селиванов счет лежал у меня на колене, книга — на ступеньке рядом, и числа сходились на оба вечера, на вторник и на среду, и ни один из них не значился у подводчика за седоком. Вторник был тот самый, о котором на промысле после пересказывали, во сколько у меня в окне погас свет и во сколько за домом завели кобылу, а с поворота, где ждал мерин, ни окна, ни кобылы не видно вовсе, и знать это мог только тот, кто вышел со двора, дошел до ворот и сел в сани. А на среду пришелся тот самый день, и в ночь после него мой двор занялся сразу в трех концах, и простой за среду стоял у Селивана непокрытым, потому что седок к подводе не вернулся, а уехал иначе.

Собрал я бумаги и сидел с ними, и в голове было пусто и очень ясно, как бывает на вторые сутки без сна. Ну хорошо, крот у меня в руках, а держать я его чем стану? Держать было нечем, и в этом-то и была вся беда, а до субботы оставались одни сутки, и на скобе не висело больше ничего.

Ваську я поймал над миской.

— Поешь, переобуйся и езжай за ней в Гнездо, да вели взять с собой укладку, ту, что она из дому забрала. Спросит зачем — скажешь: хозяин просит показать, что уцелело.

Привез он ее к вечеру, когда от пожарища перестало пахнуть гарью, а запахло мокрым углем. Укладку Васька снял сам и поставил на обгорелую ступеньку, на ту самую, где утром лежала рукавица. Ровно шла Лидия от телеги, не оглядываясь на черные стропила, и остановилась не доходя, положив руку на перила, — а перил не было, была одна головешка, и рука ее это нащупала и убрала.

— Открывай сам, мне-то что, я и в дороге не открывала.

Откинул я крышку, и сверху лежали материны письма, перевязанные тесемкой, а тесемка была перевязана заново и не тем узлом, каким вязала мать. Под письмами, в клеенчатой обложке, нашлась прошитая тетрадь, а под тетрадью, сложенный вчетверо, лежал срисованный от руки план усадьбы, с двором, с людской, с погребом, и угол над склепом был обведен на нем дважды, а на обороте стояло число прошлой недели, писанное до пожара. Последней, в самом низу, легла мне в руку записка в четверть листа: числа и часы моих явок в Инквизицию, все до единого верные, включая тот, о котором знали трое.

— Письма на сохран взяла, тетрадь при них лежала, я и не глядела, что за тетрадь, а план мне сунули с бумагами в Гнезде, я и не разбирала…

Аглая подошла и стала так, чтобы видеть ее лицо.

— В среду утром я эту укладку укладывала своей рукой, и письма в ней были, и тетрадь, и шаль сверху. В среду вечером ты у нас чай пила, Лидия Романовна, а в ночь на четверг двор горел. Так когда же тебе сунули план?

— Мало ли что в среду.

Тогда положил я перед ней на ступеньку рукавицу. Посмотрела она сперва на нее, после на меня и опять на нее, и в лице ее в первый раз что-то сдвинулось — не испуг, а расчет, будто прикидывала она, сколько у меня на руках.

От гряд до крыльца шагов немного, и у забора слышно было все до последнего слова, а Волкова сидела прямо, ладонями на подлокотниках, и при чужих голоса не подавала.

— Калитку я не на брус закинула, всего-то. Приткнула и вышла.

— Дальше.

— И час выдала, в котором ваша машина уйдет на прииск, одна она у вас, машина-то, вот я час и назвала. Про огонь не знала, вот тебе крест на пепле, не знала я про огонь, мне про огонь никто…

— Уехала ты в ту ночь не подводой. Чем уехала?

— Не подводой, — согласилась она, помолчав. — Машина за мной пришла, и я в нее села, и в ней уже сидели двое, а Севастьян твой у калитки меня видел, один он и видел, и его при мне в ту же машину и взяли, и он не кричал, потому что ему не дали. Куда свезли, не обмолвились, и я не спрашивала, и не спрошу, и ты меня не спрашивай, потому что не знаю.

— А записку кто писал?

Молчала она долго и молчала твердо, глядя мимо меня на стропила, и понял я, что этого она не отдаст ни за рукавицу, ни за что другое, что у меня есть. От самой бумаги подал голос Ярополк, будто читал ее через мою руку: «Лист казенный, с сеткой. Такой в лавке не берут, такой берут со стола».

— Чем купили-то тебя?

— Егором, мужем моим, — выговорила она просто, будто цену называла на торгу. — Третий год он в работном закладе в Гнезде сидит, а выкуп мне не поднять и за весь мой век, и всякий раз, как приезжаю, мне его показывают через забор. Ты бы свою цену назвал, кабы у тебя кого за забором держали? Назвал бы, Ярослав, и не поморщился.

Холст, замотанный знахаркой поверх кулака, разматывал я зубами и негнущейся правой, а размотав, вытряхнул кольцо на ступеньку, рядом с письмами. Обгорелое, с оплывшим ободком, легло оно на доску, и накрывать его ладонью я не стал.

— Поднял в углу материной комнаты, из-под пепла, и ношу с тех пор в кулаке, а больше носить не стану. Чье оно и почему его нет ни в шкатулке, ни в описи?

— Барыня его при людях не надевала, — тихо вставила Аглая. — Ни разу за все годы, а в шкатулку не клала, я бы знала.

Смолчала Лидия, и по лицу ее нельзя было прочесть, знает она или нет, а допытываться второй раз было без толку. А нагнулась и подняла из-под ступеньки головню Аглая, и подняла ее не как палку, а как берут вилы, — и перехватил я ее руку в воздухе, у самого локтя, и в разбитой ладони рвануло так, что потемнело, а держал, пока она не разжала пальцы и головня не упала, рассыпавшись искрами по снегу. Кольцо я убрал в карман, размотанный холст сунул в рукав, письма и тетрадь отдал Аглае, а план и записку сложил себе за пазуху.

— Селиван! Подавай сюда, повезешь.

Нехотя подошел мерин, и Селиван развернул подводу у самого пепелища. Лидию я усадил сам, и села она без слова, подобрав юбку, как садилась в Стужине сотню раз.

— Конец запишешь на стужинский двор, сегодняшним числом, в ту же книжку, и простой запишешь, а дальше все как раньше, ничего не меняем, — велел я подводчику.

— Оно и лучше. А платить-то кто будет?

— Двор и будет, — и я повернулся к Аглае. — Бумагу и карандаш, писать станешь ты, при мне, а она подпишет и повезет с ближайшей почтой, как возила двенадцать лет, тем же концом и к тому же часу.

Лист Аглая примостила на укладке и обмакнула карандаш в рот. Прямо, не сгорбившись, сидела Лидия в подводе и смотрела ей на руку.

Поверх спин, за подводой, видно было у забора кресло, и глядела Волкова не на Лидию и не на карандаш, а на меня одного, и глаз я не отвел.

— Пиши так, — сказал я. — «Бумаги в субботу не повезли и не повезут, потому как хозяин болен и лежит». Написала? Дальше: «Кобылы на дворе больше нет, и залога нет, и в субботу артель уходит вся, до последнего человека». Это пиши слово в слово, тут у нас с ними правда одна на двоих. А после напиши про понедельник и про нижнюю дорогу через Талицу, и что поедет он один, и что бумаги при нем…

Молча мы с Прокопом стащили вниз шланг и бухту, молча сходили наверх за бочкой, и только у ограды, когда насос перевесил и потянул нас вбок, Прокоп велел мне перехватиться за нижние скобы. Склон разъезжался под сапогами талой кашей, и держались мы пятками, а не руками. Правая ладонь у меня была замотана в холст с четверга, Ольгину перевязку я не снимал, так что тяжесть шла на левую, размотанную вчера зубами и с тех пор мокнущую на ветру.

— Обруч слабый, боком не пускай, — легло под затылком буднично.

Говорить было не о чем, да и незачем. Насос мы сняли с приисковой насосной в темноте, вдвоем, и оба понимали, что наверх он отсюда не поднимется: что в этой глине завязнет, то в ней и остается. Прокоп оглянулся вверх, на пепелище, перечеркнутое кондратовой лентой поперек двора, и снова стал смотреть под ноги.

У забора над склоном стояло кресло. Выкатил его Васька еще затемно, и Волкова сидела в нем прямо, выставив вперед забранную в аппарат ногу и накрывшись по пояс чужим тулупом. Со дня пожара ее отсюда никто не увез, и спрашивать почему я бросил на второй день.

Следом спустилась Аглая Никитична, с домовой книгой под мышкой, и книги этой она не выпускала из рук с той самой ночи, даже когда носила ведро.

— Глубже вчерашнего, — Прокоп ткнул палкой у порога и вынул ее мокрой выше колена. — Тут не по щиколотку, хозяин, тут яма. Ты за ограду ходил смотреть, откуда она сюда приходит?

Вода у склепа стояла выше приступка и ходила по нему волной, как ходит в корыте, если корыто нести. За оградой, в старых глиняных ямах, той же воды было еще на три подклета, и видели это мы оба.

— Шланг короток, — сказал я. — Через бочку с переливом возьмешь?

— Возьму, куда денусь, только горючего в баке на полдня, если гнать без роздыху. А после чем гнать, хозяин?

Он сцедил в бочку остаток из бака движка, добавил канистру из-под навеса и вытер руки о снег.

— К доскам мы так и к ночи не подойдем, я тебе сразу говорю, чтоб ты после на меня не смотрел…

Соблазн стоял у меня под горлом с того часа, как я увидел эту воду: взять ее не насосом, а тягой через жилу, как в ночь пожара. Только под правым рукавом лежали на предплечье две зарубки из пяти, и чуял я их даже сквозь холст. Насос выходил дешевле.

Артель пришла поверху, порядком, как ходят к воротам за расчетом, и встала у ленты, не переступая ее, а вниз, к лазу, спустился один Афанасий.

— Ярослав Дмитрич, я тебя по дворам искать не стал, — он развернул сложенную вчетверо ведомость и держал ее на весу, чтоб видели те, кто наверху. — Читать при людях или тебе одному?

— При людях!

— За неделю артели выходит сто двенадцать тысяч. Да триста сорок висит непокрытым за прошлый месяц, и это без нынешней недели, я их не мешаю. Дальше читать?

— А непокрытое за месяц ты куда пишешь?

— Туда же, на двор, куда ж его писать, — карандаш у него был плотницкий, и вел он им медленно, вдавливая. — Насос твой и горючее я вписываю как забранное хозяином на свою надобность, потому как оно с промысла и в промысле его больше нет. Подписываться тебе не надо, я себе пишу…

— Пиши!

— И еще пишу так: кто с тобой остается, того я в свой счет больше не беру. Ни жалованья им, ни харчей. С ними ты считаешься сам, и они это знают, я им наверху сказал.

Наверху действительно молчали. Афанасий сложил ведомость, поднялся по склону, не подав мне руки, и повел людей мимо ленты, к гнездовской дороге. Ни один не оглянулся, и правы были все до последнего: третий месяц без денег держат не за совесть, а за надежду, а надежду я вчера сам и отменил письмом.

Остались двое. Крепильщик Матвей Шадрин сматывал на бухте с локтя на локоть какой-то обрывок, а водолив Тишка Кожин стоял у бочки и смотрел, как я на него смотрю.

— Мы не задаром, — Тишка выговорил это первым, и голос у него не дрогнул. — Ты не думай, что мы тут из жалости. Считаться сейчас будем или как вынешь?

— Называйте!

— Десятую часть с того, что вынешь из-под плиты, на двоих. И долей мы считаем все: камень — доля, железо — доля, бумага — тоже доля, — он подумал и добавил, глядя мимо меня, на воду: — Бумага нынче дороже камня выходит, сам знаешь…

— Матвей?

— Как он, — крепильщик поднялся и обмахнул колени. — Только запиши, Ярослав Дмитрич, не на словах. Кто третьим под этим подпишется?

Ведомость от прошлой промывки лежала у Аглаи закладкой в книге, и писал я на обороте сам, левой рукой, разбитой и негнущейся, оттого буквы вышли как у первоклассника. Расписались оба под своими же словами, Тишка размашисто, Матвей с нажимом, а Аглая вписала себя третьей и поставила число.

— При мне писано и при мне подписано, — она захлопнула книгу и прижала ее локтем. — А теперь ставьте насос, дотемна недолго!

Тишка утащил насос ниже по склону и взял воду с двух концов, сообразив то, до чего мы с Прокопом не додумались за утро: гнать не от порога, а из старых ям за оградой. Матвей тем временем рубил крепь у лаза, вгоняя стойки в глину коротким верным ударом. Вода пошла вниз толчками, будто ее уговаривали.

Наконец из-под нее показалась верхняя доска, а за ней вторая, черная, в наростах и с коваными шляпками.

Лом я взял в левую и ударил в шов. Железо отскочило, как от мороженого дуба, и рвануло руку так, что в плече хрустнуло, а на доске осталась белая царапина. Ударил еще раз, положе, поддевая, — тот же отскок и та же зевота двухсотлетнего дерева, которому я со своим ломом смешон.

— Заколочено изнутри, — Матвей провел ладонью по шву, будто гладил лошадь. — Я такое видал на старом кожевенном, там мы стену разобрали, а дверь так и осталась стоять. Ты в притолоку смотрел?

Кольцо легло в карман вчера, а с ночи пожара до вечера я не разжимал кулака, и Ольга замотала его в холст прямо с кулаком. Теплым и сухим оно было в любую погоду, ровно как чужая ладонь. Вынул я его при всех, и Аглая на кольцо посмотрела, а больше никто ничего не понял. Мох на притолоке снимался пластами, как войлок, и под третьим открылось гнездо, выбранное в камне по ободку.

Село кольцо без нажима, будто его туда и клали каждый вечер.

И не случилось ничего. Доски стояли, как стояли, вода журчала в шланге, Тишка за спиной переступил с ноги на ногу.

Тогда я провел по шву разбитой левой ладонью, как провел тут в первый свой день, когда не знал еще ни имени своему ремеслу, ни цены. Шов потеплел под пальцами не сильно, как теплеет чашка через час после чая, — только теперь, с кольцом в притолоке, теплом дело не кончилось.

Доски отошли внутрь. Все разом, вместе с коваными гвоздями, без треска, как отходит створка на хорошей петле, и из щели потянуло сухим теплым воздухом — сухим, оттуда, где по колено стояла талая вода.

— Ярополк, — позвал я. Позвал дважды, вслух, не пряча.

Пусто было под затылком, как в шестой мой день здесь, когда я стоял на этом приступке и звал так же. Наверху он ворчал про обруч, а со спуска смолк начисто, и я это слышал. Дух молчал.

— Я туда первым не полезу, — Тишка отступил от лаза и убрал руки за спину, по-детски. — Ты меня в воду ставь, я водолив. А в дыру, откуда теплом дышит, я не полезу и за долю, или ты меня силой погонишь?

— Фонарь дай, — Прокоп уже сидел на краю, свесив в темноту хромую ногу. — Мне по веревке все одно легче, чем тут над вами стоять. Вязать ее к стойке или к бочке?

Вода внутри стояла по грудь и стояла ровно. Насос ее не убавлял вовсе, сколько Тишка ни гнал сверху, и плавало по ней то, что двести лет назад было деревом: не доски и не щепа, а бурая рыхлая каша, расходившаяся от груди кругами.

— Крепь держит! — крикнули сверху. — Долго вы там сидеть собираетесь?

— Стой у веревки и не отходи!

Прокоп шарил ногами по дну вдоль стены и вдруг встал.

— Тут в полу дыра, и не дыра, а гнездо, и не круглое… — он присел, окунувшись по горло, и вынырнул, отфыркиваясь. — Граненое оно, хозяин, вроде под гайку. Ключ твой при тебе?

Узнал я его раньше, чем нащупал. Граненый ключ из тварьего гнезда у Дровяных складов лежал в том же кармане, что и кольцо, и не остывал с марта ни разу — ни в мороз, ни под чужими руками, когда меня обыскали на пустыре и сунули его обратно в карман. Повел я им под водой на ощупь, и вошел он в гнездо без зазора, как входит в паз своя же вещь.

Дальше ключ повернулся сам, вместе с рукой, и рука пошла за ним, а не он за рукой.

Вода ушла в один вдох. Не стекла и не убыла, а ушла целиком, будто ее дернули вниз за подол, и мы с Прокопом остались стоять на мокром полу, оглушенные тишиной. Под ногами, там, где стояло глубже всего, открылась в камне жила.

Не приисковая. Ту я знаю на зуб: чужая, глухая, ее надо выбивать, как выбивают воду из промерзшей трубы. Эта отозвалась на кровь на моей ладони прежде, чем я до нее дотянулся, — качнулась навстречу, как собака на голос хозяина, и держала ровно.

— Аглая! — крикнул я вверх, и голос ушел в свод, не вернувшись. — Тут писаное, спуститься сможешь?

Спустили ее на веревке под руки, и книгу свою она не отдала даже на спуске, а зажала зубами кожаный угол. Низко в стене, куда я посветил, открылась ниша, и лежали в ней прошитая в кожу тетрадь, укладка с родовым железом и оплывший набок огарок. Сухо тянуло оттуда старой кожей, и пыль лежала войлоком, нетронутая.

Матвей слез следом и сразу потянулся к граненому гнезду за ключом.

— Железка и железка, — он повертел ее и положил, где взял. — Холодная, скользкая, я бы за такую и рубля не дал. Она у тебя откуда?

— Не бери в руки чужого, — Аглая сидела на приступке с тетрадью на коленях и вела пальцем по строке. — Оно чужой руке и не дается, тут про это писано, погоди… Читать хозяйское или только про железо?

— Читай подряд!

Читала она вслух, потому что старого письма я не разбираю, а страницы забинтованными руками не берутся. Медленно шла она по строке, по слову, и на бумаге за пальцем оставался мокрый след.

Месяца марта во второй день взято из-под плиты на два узла, доливано опосля сутки, и вода стала, как стояла.

Того же месяца дано в кузню за скобы и за гвоздь коваными, а железо родовое чужой руке не дается и не греет, и того довольно.

— Опять про овес и про подводы, — Аглая перевернула лист. — А вот тут вбок, помельче, будто человек для себя пишет…

А что горла не прошло, то по открытой нитке уходит назад в тот же исток, откуда шло, и приходит туда тем же, чем было, и убытку в том никакого нет, и бояться того не надобно.

А что горло прошло, то писано счетом и наружу не выходит уже ничем, и вещества дар не творит вовсе, и кто ждет от него воды либо огня, тот ждет напрасно и людей смешит.

— Чья рука?

— Не берусь сказать, — она поднесла страницу к огню и повернула боком. — Барыня писала не так, я барынину руку знаю. А эта старая, и человек тут сам с собой говорит, как в записке для памяти.

— Ярополк. Твоя?

Тихо постоял над нами свод, и дух не отозвался ни звуком. Снова вышло то же, что наверху у порога: он не упрямится и молчать не выбирает, он тут глохнет.

— Читай про печать, — велел я Аглае.

Печать класть девятью узлами, а порядок им таков, и пишу для памяти. Первый узел на самое горло, сверху вниз, второй супротив первого, наотмашь. Третий и четвертый по краям, где жила шире, пятый под ладонь, шестой поверх пятого накрест. Седьмой и осьмой по нитке, куда она тянет, девятый же последний, и класть его, рук не отнимая, а отнимешь допреж времени — все распустится.

А своя жила дает взять за один раз по мерке, сколько в тебе ступени, и не боле того, а берет за взятое не счетом, а кожею, и то по-божески.

— Кожею, — повторила Аглая и подняла на меня глаза. — Ты слышал, Ярослав Дмитрич, что я прочла?

Дальше я не слушал и не переспрашивал. Тянуть было нельзя: артель ушла со двора, а те, кто обвел мой угол на срисованном плане, знают про него, и что тут делано, не скажет даже та, кто план выносила.

Опустился я на колени, положил обе ладони на камень, и жила пошла.

Горла выбивать не пришлось вовсе: не было ни упора, ни сухой боли за грудиной, с какой идет чужое, — своя поднялась сама, ровно и густо, как поднимается вода в колодце, когда снимают крышку. Держал я мерку, как учила Ольга над тазом: по краю, до черты, где начинает звенеть. Ровно на черте я снял с камня руки.

И повело меня через плиту, назад и вверх, как тянут за шиворот, — свод, веревка, чей-то крик над ухом. Левый рукав горел не огнем, а так, будто рукав этот и есть кожа, и ее тянут с меня чулком, от кисти к локтю, тем же движением, каким я только что брал.

Вытащили меня Матвей с Тишкой на веревке и посадили спиной к плите. Аглая резала с левой руки рубаху ножницами из укладки, а вместе с рубахой сходила кожа, лоскутом, от кисти до локтя, и видел я это сверху и сбоку, как видят чужое.

— Держи ровно, — резала она быстро, и руки у нее не тряслись. — Васька, воды теплой и полотно! И не бегом, а шагом иди, разольешь!

Силы во мне стояло больше, чем когда-либо, и она не жгла и не рвалась наружу, а лежала спокойно, как лежат в кошельке деньги. Считать надо было не ее, а счета. Зарубок под правым рукавом осталось две, и это я проверил, оттянув холст зубами: брал по мерке, и писать на предплечье было нечего. Небывалым вышло не количество, а то, что жила своя и что за нее не заплатил прииск — ни колодами, ни промывкой, ни людьми.

А цену все равно взяли, и взяли наличными, с меня, и в тот же час. Выходит, счетов у меня не два, а три, и третий самый быстрый: он не пишется и не откладывается, а снимается телом на месте. Сколько же таких глотков во мне есть? Додумать мне не дали, потому что снизу заорал Тишка.

— Прибывает! Снизу прет, у меня по колено уже, а я насос не глушил! Куда мне ее теперь гнать?

Жила пошла вразнос, и слышно ее было даже наверху, через камень: не шум и не гул, а подрагивание в зубах, от какого ноет пломба. Вода из-под плиты шла толчками, в такт подрагиванию, и приступок взяла у меня на глазах.

— Тетрадь неси, спускаемся оба, — и я взялся за веревку.

— Ярослав Дмитрич…

— Оба, Аглая. Ты будешь читать, я класть, а рук я отнимать не стану…

Опустили нас на одной веревке. Аглая встала на приступке, подняла тетрадь к огарку и читала по узлу, дожидаясь, пока я кивну, и голос у нее не сбился, хотя вода взяла ее по бедра. Туго лег на горло первый узел, как ложится ладонь на бьющуюся под кожей жилу. На пятом у меня повело правую руку, и я его переложил, а Аглая, не переспрашивая, прочла строку заново.

Девятый я клал, рук не отнимая, и класть пришлось дольше, чем все восемь вместе.

Жила села разом, как садится под рукой выключенный станок. Подрагивание в зубах кончилось, вода под нами встала и выше не пошла, а на камне, где я держал ладони, осталась темная сетка, вроде следа от печной решетки.

— Стоит, — Прокоп посветил сверху в лаз. — Хозяин, оно стоит!

Сидел я на приступке, пока Аглая дочитывала последнюю писаную страницу, и голос у нее сел, то ли от воды, то ли от огарка в горсти. Глухо отдавало сверху, через камень: Тишка завел движок и гнал воду из ям за оградой.

…резали же Ключников не те одни, чьи имена тут писаны, понеже сами они ремесла нашего не знали вовсе, а водили их на нитях чужие пальцы, и разбирали они ремесло по имени, как разбирают избу по бревну, и было тех пальцев

— Все, — Аглая перевернула лист, другой, третий и повернула тетрадь ко мне. — Тут чисто. И тут чисто…

— А дальше?

— Писано другим числом и с середки другого дела, про сено и про рядчика, и слова этого он не поминает. Будто человек сел и не помнит, на чем встал.

Обрыв этот и был ответом, и понял я его там же, по колено в воде, но вслух не сказал ничего.

Наверх мы выбрались уже в темноте, и была она не та, что под плитой: над отвалом высыпало звезд, а мороз прихватывал рукав к полотну. Тишка глушил насос, Матвей загонял последнюю стойку, а Прокоп ходил с фонарем вдоль отвала и встал.

— Ярослав Дмитрич, а глину-то мы вывалили белую. С гнездовской дороги ее за версту видать, и крепь новую, и насос твой брошенный. Прикрыть, что ли, лапником?

— Не поможет…

Волкова в кресле у забора сидела прямо и молчала, и тулуп на ней был другой, Аглаин. Смотрела она не на отвал и не на лаз, а на мою левую руку, замотанную полотном до плеча, и глаз не отвела, когда я взгляд поймал.

— Аглая, книгу. Пиши нынешним числом, при них четверых, и прочтешь вслух!

Криво пристроив книгу на колене, она обмакнула карандаш в рот, как обмакивала всегда.

— Пиши вынутое. Тетрадь, прошитая в кожу, укладка с родовым железом и огарок. Печать девяти узлов, взятая с бумаги и проверенная на живом. И жила под плитой, своя, отпертая и запертая моей же рукой.

— Пишу…

— Пиши плаченное. Насос приисковый, водоотливной, списан на хозяина, и горючее с ним. Артель, вся до последнего человека, и ушла она по праву, тут я против них ни слова не имею. Десятая часть с вынутого — Матвею Шадрину и Тихону Кожину, по писаному на обороте ведомости.

— А рука? — Тишка выговорил это негромко, себе под нос, но услышали все.

— Рука не пишется, ее никто не считает, кроме меня…

Молча довела она строку и подняла карандаш.

— Пиши, чего под плитой не нашлось, — и я досчитал день до конца, потому что счет без остатка не счет. — Не нашлось денег. Ни рубля, ни серебра, ни камня на продажу, ничем платить по субботам. Артели я не заплачу, вдове не заплачу, насос не верну.

— Дописала!

— И последней строкой пиши: второй половины записи под плитой нет, а без нее я знаю только то, что нас резали, и не знаю чьими пальцами. Зато знаю, чем плачу за силу, и платить этим начну завтра же.

Лед у полыньи вздохнул и ушел из-под правой ноги, и, валясь боком на закраину, я успел подумать одно — не подставить под себя левую руку. Сразу по бедро вода взяла и потянула вниз ровно, без всякой злости, как тянет мартовская вода перед тем, как забрать совсем. Багор лег мне поперек груди раньше, чем я хлебнул, а Васька, упираясь пятками в наледь, волок меня прочь от черного пятна и воротника не отпускал, пока я не встал на четвереньки поодаль.

— Тут же било вчера, тут же держало! — Васька сел рядом на корточки и дышал часто, как загнанный.

С меня текло на лед, и потекшее тут же прихватывало коркой, а левую руку от кисти до плеча жгло так, будто полотно намотали не на мясо, а на угли. Долго ли она мне еще будет рукой? Загадывать про это было некогда, и я поднялся сам, не опираясь ни на кого.

— Держало, да не тебя, — Тишка Кожин выдернул багор и обстучал древко о наст. — Хозяин, он бы всплыл. Куда ему тут всплывать, кроме как в эту дыру? Течения нет, а мы ее четвертые сутки колотим и ничего не выколотили.

— Значит, он не в воде, — я обошел полынью кругом, глядя не в воду, а под ноги, на серый рубец санного следа поперек речки. — Калитка откинута, след поперек, рукавица тут. Мокрого больше нет ничего, и по льду мне искать негде.

Ровно и не спеша, от свежей крепи у склепа, стучал шадринский топор: Матвей стоял там со вчерашнего дня и уходить не собирался.

— Тебя лед четвертый день просит по-хорошему, а ты его слышишь? — Ярополк подал голос коротко и трезво, будто читал по счету. — Не слышишь. Он тебя однажды дослушает.

— Пускай просит, — выговорил я вслух, отжимая штанину. — Севастьяна с речки сняли санями, а сани кто-то вел.

Издали, от поворота на гнездовскую дорогу, донесло скрип полозьев и тот звук, с каким подвода идет по мерзлой колее. Селиван правил стоя, а на съезде сел, придержал мерина и книжку вынул раньше, чем поздоровался, потому что всякий свой конец он записывает при том, кто платит.

— Хозяину Стужина доброго утра, — с козел он не слез. — Нынешний конец и ночь у ваших ворот я пишу на двор, как пишу с Покрова. Возражения будут?

— Не будет, — я подошел к оглобле и стал под мерина, чтобы говорить снизу вверх. — Пиши. Платить нечем и сегодня.

— Так я не за деньгами, — он послюнил карандаш и вывел строку разборчиво. — Я за порядком. А сверх порядка есть у меня для вас и даром, потому что за это денег не берут…

— У отвала, где ваша лента, третью ночь стоит машина с гнездовскими бирками, — договорил он. — Мотора не глушат, стекла в инее изнутри, и сидят там двое. А по бечевнику под Мокрым съездом всякую ночь ходит человек с фонарем.

— С какой ночи ходит?

— Вот тут и слушайте. — Селиван закрыл книжку. — Не со вчерашней и не с третьей. С той, когда у вас горело. Я его тогда же и видел, когда за вдовой ехал, только принял за пожарного.

— Ходит куда?

— Вниз до старой промывки и назад. Фонарем светит не под ноги, а в берег.

На том и кончили: я кивнул, а он тронул, не прощаясь: прощаться с должником у него в книжке не записано.

— Тишка, Васька! — крикнул я так, чтобы взяло весь берег. — Кончай долбить, снимаемся! Лошадь берите, багры берите, идем верхней дорогой, слышите?

— Хозяин, а полынья?

— Полынью оставлю тебе на завтра. Верхней дорогой, и говорите громко, не шепчитесь.

Шумно они уходили, как я и велел: лошадь ковыляла по обмерзшей колее, багры звенели о постромки, а Васька спорил с Тишкой про насос. Дал я им отойти до поворота, а после спустился обратно один и стал рыть наледь, стоя на коленях и спиной к берегу.

Плохо шла работа: правой я держал скребок через холст, а левую берег от нажима. Рыл я не для дела: с берега всякому был бы виден безродный дурак в мокрых штанах, ковыряющий лед на своей речке. И кто на меня сейчас смотрит с бечевника? Того мне знать было неоткуда, и я не оборачивался, а свет поднялся, стал белым и плоским, и теней на льду не осталось.

Первым до меня дошел не звук, а холод в шее.

Вышел он на лед сам и не прятался: шел ровно, руки на виду, полы куртки расстегнуты, и стал так, чтобы между нами оставалось чистое место.

— Ярослав Дмитриевич, — он поклонился головой, коротко и вежливо. — Не вставайте, я ненадолго.

Молча я положил скребок на наледь и встал.

— Прежде разговора — про вашего человека, — начал он, не дав мне открыть рта. — Севастьян жив, кости все при нем, и место его мне известно. С этого начнем, чтобы вы меня слушали, а не примерялись.

— Где он?

— Место в цену не входит. — Из-за пазухи он вынул сложенный вчетверо лист и развернул на весу, за верхние углы. — Аникей Гущин, вот тут в углу. Читайте, я подожду.

Бумага была казенная, с сеткой, и рябь эта легла мне поперек глаз знакомо: такая же лежала за пазухой у меня, на четвертушке из укладки.

— Нынче же двести тысяч, наличными, из машины, — Гущин свернул лист и убрал. — За то, что хозяин Стужина сегодня уходит с берега и до Пасхи сюда не приходит. Ни он, ни его люди, ни багры, ни насос.

— А до Пасхи что тут делается?

— До Пасхи тут ничего не делается, Ярослав Дмитриевич, — выговорил он без запинки. — В том и цена.

Достал я четвертушку левой, потому что правая была нужнее, и положил на лед между нами, придавив скребком.

— Числа и часы моих явок в Инквизицию, — я подвинул лист носком в его сторону. — Взято у меня в доме. Гляньте на сетку и скажите, что она другая.

Сверху он глянул на лист и наклоняться не стал.

— Сетка одна и та же, — согласился он спокойно.

— И стол, с которого такую бумагу берут, тоже один и тот же?

— Один. — Гущин поднял на меня глаза, и в них не было ни торга, ни угрозы. — Деньги в машине, Ярослав Дмитриевич. Берете?

— Нет.

Отказа он ждал и потому ударил сразу, не меняясь в лице.

Глухо и мутно встал между нами лед в мой рост, и по тому, как ровно он лег, я понял: школа тут не родовая, так не бьют, а работают, коротко и без красоты, за плату. Из-за стены донеслось два пальца в свист, длинный и наглый, и с проселка ему сразу же отозвался мотор.

Мотор отозвался и ушел.

Развернулся он на отвале и взял вверх на гнездовскую дорогу, и слышал я это через стену, а уходило с ним то, ради чего они тут и стояли. Гущин на этот звук не обернулся и второго раза свистеть не стал, потому что второй был не нужен. Спокойно, как на работе, он обошел свою стену, стал ко мне вполоборота, перехватил поудобнее правую и остался ждать, а мне от всего проселка досталось одно: человек.

Взял я его не силой и не ремеслом.

Ударил он в грудь ледяным клином, я принял его на плечо и, пропуская по касательной, вошел ему под руку низом, как входят в толпе, а не в поединке. Тут же полотном на левой я поймал в кровь: бил он по мясу и знал, где у меня мясо. Ноги ему вынесло подсечкой, через мое бедро, и, падая вместе с ним, я вывернул так, чтобы встать коленом на грудину, а не на ребра. Наледь под его затылком хрустнула и просела, и по хрусту стало ясно, что сам он не встанет.

Дальше пошло то, чего на живом человеке никто до меня не клал.

Первый узел лег легко и сам собою, потому что ладонь помнила плиту и повела без меня. Медленно я вел второй и третий, чувствуя под пальцами не кожу, а натянутую бечеву, и бечева эта отвечала на нажим, как всякая жила. Криво сел четвертый и потянул за собой третий, и я его перекладывал, слушая, как под ладонями идет чужое горло. Аглая читала мне это под плитой вслух, а на пятом узле перечитывала, потому что с первого раза я не взял.

Тетрадь осталась у нее на пепелище, читать было некому, и на пятом узле память встала.

Ладони я держал на месте и ждал: какая там идет пятая? Строка пришла, только другая, читанная мне Аглаей дважды и второй раз с нажимом: руки не отымать до девятого, а кто отнимет ранее, тот распустит все положенное. Пятый лег наугад, шестой следом, и на шестом я стал, потому что седьмой надо было или знать, или не трогать вовсе.

Печать села неполной.

Правая рука у него омертвела на моих глазах: пальцы разжались, кисть завалилась на лед ладонью вверх и осталась лежать, будто не его. Бить ему было нечем, и вышло у него на лице не испугом, а досадой мастерового.

А голос при нем остался.

И закричал он этим голосом на берег сразу же — длинно, в полную силу, не зовя никого по имени, а выпуская крик на речку, как выпускают гудок. Крик пошел по льду, поднялся на склон и вернулся от крепи чужим.

— Место, — я нажал коленом. — Куда свезли Севастьяна?

Кричать он перестал и посмотрел на меня снизу вверх, и смотрел без всякого страха.

— Не скажу.

— Скажешь.

— Ярослав Дмитриевич, мне за молчание заплачено вперед, — выговорил он раздельно, слизывая с губы кровь. — И заплачено не деньгами.

— А чем?

— Тем, чего вы мне не дадите и дать не сможете…

Крик его уже шел по склону, и там ему отвечали голосами, бросив топор посреди работы. Времени оставалось ровно столько, сколько человек бежит от крепи до речки, и я задрал рукав на левой, на голом мясе под полотном, и взял его досуха.

Не приемом на лету, не льдом и не своей водой через горло — весь чужой источник разом, до дна, как выбирают колодец ведром за ведром, пока ведро не пойдет по камню. Быстро оно пошло по камню, много быстрее, чем я рассчитывал. Над нами встал пар, поднялся столбом и не расходился, а сквозь него в меня валилось чужое, и валилось не по порядку, а как вываливается из опрокинутого ящика.

Гнездовская дорога ночью и объезд через Мокрый съезд. Полночь у ворот, четыре у отвала, а в четверг — «морозовским скажешь сам». Морозовы через раз и всегда в третьем лице, как поминают подрядчика: работу ему сдают, а совета у него не спрашивают. Фрол на переднем сиденье жжет мотор и не глушит. Тесовый забор работного заклада при Гнезде, будка у ворот, стол под лампой, и Севастьяна ведут к столу, и чужая рука держит его за кисть сверху, чтобы вывел, а что в листе, из-под руки не видно ни строки. И голос — вежливый, ровный, без имени и без лица, не грозящий и не торгующийся, и при нем люди отвечают стоя. «Аникей, готово?» И, дослушав, тот же голос кончил фразу так: «Хорошо. Не задерживаю».

Голос этот я узнал не умом, а так, как узнают запах в чужих сенях, — телом и раньше всякой мысли. Где он мне звучал раньше? Память на это не отозвалась ничем, будто спрашивали вовсе не ее.

Сзади, от берега, по льду бежали двое, Васька впереди, а Тишка отставал, оскальзываясь и не бросая багра.

Пришлось отнять ладони.

Отнял, потому что иначе рукав было не задрать, и под пальцами тут же поползло — так ползет намокший узел на бечеве, когда его отпустишь недовязанным. Три верхних пошли, и чувствовал я их так же ясно, как чувствуют расходящийся шов. А остальное осталось стоять, и стояло оно уже не моими руками.

— Не за что им цепляться, — Ярополк выговорил это негромко, с брезгливостью, с какой смотрят на пролитое. — Узлы держат то, что рвется наружу. А у него наружу чему рваться? Нечему. Ты не запер человека, ты его вычерпал, и печать твоя теперь стоит на пустом ведре.

Я попробовал пустить остаток назад — тем движением, каким пустил его на чужую ладонь в волковской зале, когда возвращать было куда. Вхолостую прошло движение, и повторил я его дважды, с тем же ничем на выходе. Нитка закрылась вместе с тем, из кого я тянул, и толкать было некуда: прошедшее горло наружу не идет уже ничем, а непрошедшее стояло во мне и остывало.

Гущин сел на льду сам, без чужой помощи и без стона. Дышал он ровно, моргал и даже отряхнул с плеча наледь. И смотрел он все время на свои руки — переворачивал их ладонями кверху, потом книзу, разглядывая пальцы близко, как разглядывают найденную на дороге вещь.

— Хозяин, — Васька встал и ближе не подошел. — Он чего?

— Вяжите его.

Тишка положил багор поперек наледи и вытер ладони о штаны, и вытирал он их дольше, чем надо.

— Я не буду, — выговорил он громко, чтобы слышали оба. — Ты его гляди, хозяин. Он на кого сейчас похож? Вязать надо человека, а это не человек уже.

— Веревку дай, — Васька выдернул конец у него из-под локтя, зашел сзади и стал вязать сам, обматывая запястья коряво и торопясь, и ни с кем не разговаривал.

Вдвоем они уложили пустого на волокушу, подоткнули под спину рогожу, и Гущин ни разу не дернулся, только смотрел на связанные руки с тем же ровным любопытством. А у меня под правым рукавом в ту же минуту пошло вверх, и пошло не щекотом, а тягой, как тянет затекшую жилу.

Рукав на правой я отвернул до локтя и видел все сам, в полном свете. Знак тронулся от предплечья, взял локоть, перевалил через него и сел на плече, и сел разом, будто кто-то повел по коже большим пальцем и не отнял. Третья зарубка стала рядом, на этой же руке, а мокла под полотном другая, левая, и злее всего было именно это. Ольга щупала мне правую в четверг, насчитала две и посулила, что пойдет выше по руке, только мерку она вела по старой зарубке на своем запястье, а выпитый досуха человек в ее счете не стоял. Много ли взяла эта, третья? Больше, чем первые две вместе, и взяла она это за один глоток.

В баню я его ввел в сумерках, когда от снега на дворе шел последний синий свет, а в окошке уже горела лампа. Уцелела она одна на все пепелище, и в ней теперь жили все, кто остался.

Пустого посадил на лавку под полком, лицом к столу, и он сел ровно и так остался.

— Аглая Никитична, бумагу и карандаш, — я стянул с плеча куртку и сел напротив. — Быстро, пока не ушло.

Поглядела она на связанного, спрашивать ничего не стала и пошла к столу за листом. Стол был занят, и, освобождая место, она сгребла к краю пачку материных писем — тех, что я в пятницу отдал ей из укладки. Бережно сгребала она их, обеими руками, и, сгребая, стала вполголоса напевать над ними, как поют над работой.

Пела она про белую птицу: села на воду и не пьет, и воды ей жалко не для себя.

Слова эти пела мать, пела их наверху, у окна, и я знал, что пела. А самих слов у меня в голове не лежало — ни одного, ни первого, ни последнего, и приходили они ко мне сейчас снаружи, чужим ртом, как приходит чужая новость. Где же они были до этой минуты? Нигде их не было, и достать их изнутри было неоткуда.

— Погоди, — я перехватил ее за локоть. — Не пой.

Аглая осеклась и положила стопку.

— Чья это рука? — я вытянул верхний лист и повернул к свету.

— Как чья? — она даже не наклонилась. — Барынина рука, Марьи Всеволодовны. Я ее двенадцать лет знала, я за ней списки переписывала. Тут и наклон ее, и «д» с петлей, она их вечно с петлей выводила…

Лист я поднес под самую лампу и прочел его весь, до конца, до подписи. Ровно шли буквы, петля на «д» была на месте, я разбирал каждое слово и понимал каждое, и было это письмо из Пятигорска, про воду, про доктора и про теплые вещи. А руки, что эти буквы вела, я не помнил. Не забыл — не помнил вовсе, как не помнят того, чего не видели.

— Она и теперь шалью пахнет, — Аглая тронула стопку. — Барыниной. Вон, от угла возьмите, тут сильнее.

Поднес угол к лицу и потянул носом.

Пахло бумагой и гарью, тем дымом с пепелища, — им тут пропахло все, включая рубаху на мне. Где же тут шаль? Не было ее ни в углу, ни в середине, и нигде не было.

— Ярослав Дмитрич, — Аглая смотрела на меня в упор и уже не на письма. — Вы не отвечаете.

Отвечать было нечего, а понял я в ту минуту одно, и понял быстро. Чужое, входя, места себе не выпрашивает: оно встает на готовое и встает на самое дорогое. Чем же плачено за нынешний глоток? Тем и плачено, что лежало дороже прочего, а заодно ушло и то, чем я себя весь месяц утешал. Утром у автобуса шаль еще пахла, а песню я потерял раньше и списал на годы. Малыми глотками оно входило и раньше — яд, вылизанный из собственной крови на рауте, чужой прием, снятый на лету у депо, — и оба свое место тогда же заняли, только счета мне никто не показал.

Значит, все чужое, что сейчас во мне, надо вынимать на бумагу немедленно, пока оно не встало и не заплатило собой за что-то еще.

Я подобрал письма и положил себе под локоть, стопкой, придавив.

— Пиши по порядку и не переспрашивай, — начал я. — Первое: гнездовская дорога, объезд через Мокрый съезд. Полночь у ворот, четыре у отвала.

— Пишу.

— Второе: в ночь пожара машину вел Фрол. Он же ушел нынче с проселка первым и увез все, что при нем было. Дальше пиши догадкой: сумка, а в ней снимки крепи, отвала и склепа, и сняты они не раньше вчерашнего, потому что крепь Матвей ставил вчера. Записала?

— Записала, — карандаш у нее не дрожал.

— Третье: работный заклад при Гнезде, тесовый забор, будка у ворот. Севастьяна свезли туда, и он там живой. Взяли с него подпись под листом — руку ему держали сверху, чтобы вывел.

— А что в листе? — Аглая подняла глаза.

— Не видно. Из-под руки не видно ни строки, и я не знаю.

Васька у каменки переступил с ноги на ногу, а пустой на лавке все разглядывал свои руки.

— Четвертое, — я встал, и, встав, почувствовал плечо целиком. — Пиши так: имя ему Аникей Гущин, и оно стоит в казенной бумаге с сеткой. А над ним есть второй, и второго я слышал: голоса тихого, вежливого, без имени. Ваську ко мне, и тетрадь мне сюда, прошитую…

Договаривал я это уже в дверях, натягивая куртку. До Гнезда было недалеко, и ехать туда следовало нынче же, пока меня там не ждут.

Мотор во дворе завелся с первого раза. Шагая к машине по обмерзшему снегу, я на ходу задирал правый рукав. Мне нужно было поглядеть при свете фар, докуда доползла горячая метка за выпитого досуха человека, и прикинуть, сколько меня самого осталось до того, как я кончусь.

Насилу кольцо вышло из гнезда, отскочило от притолоки и упало в мокрый снег Прокопу под ноги, а фонарь поехал за ним по земле, шаря между корней. Ночь стояла глухая, и от будки работного заклада меня завернули затемно, так что ног я под собой не чуял и ни разу не грелся. Зубило было свое, из родовой укладки, им же я снимал с притолоки мох.

— Нашел? — Аглая держала домовую книгу на локте и карандаш вынула заранее.

— Под лапой лежит, у самой воды, — Прокоп разогнулся и подал кольцо мне в горсть, не обтирая.

— Пиши так: кольцо с притолоки снято при тебе, при Прокопе и при Матвее, и лежит у меня в кармане…

Карандаш пошел по строке ровно, без остановки на моем имени, и я опустил кольцо в нагрудный карман и застегнул его на пуговицу. Матвей подхватил доски и повел их в шов, примеряя нижним краем, но створ ходил под руками, и доски не сели. Молча он налег на них коленом, повел нижнюю вбок и отступил, вытирая ладони о штаны.

— Не станут, хозяин. Держать нечем, дерево гуляет, а гвозди старые и в труху… Хоть на всю ночь тут встань — не сядут.

— Ну и пускай стоит открытым.

Открытым он и остался, и с гнездовской дороги его видно издали вместе с белой глиной и вчерашней крепью — вместе со всем, что мы тут наворочали. Внизу Прокоп повел фонарем по внутренней стороне досок, и я увидел то, чего от воды видно не было: кованые шляпки биты с этой стороны, изнутри, и биты нашим железом. Зубило я приложил к ближней шляпке, и след лег в след, зуб в зуб. Запирался, стало быть, свой, и запирал он не вход, а то, что под плитой.

— Изнутри заколачиваются, когда бежать уже некуда, — Прокоп подержал свет на шляпках, чтобы видно было всем, и выговорил это ровно и коротко, как считают убыток.

Граненый ключ я вынул из гнезда в полу сам и при всех, и плита под ним подсела на палец и встала намертво, а по краю ее пошел сухой шов, будто камень слипся с камнем. К своей жиле не подойти было ни от крови, ни от руки, покуда железка лежит у меня в кармане, и это я тоже велел записать. Аглая писала, а я стоял и смотрел, как на ее карандаше сохнет мокрая крошка.

— Аглая Никитична, — я взял книгу за угол, чтобы она подняла голову. — Обрыв в тетради — не вырванный лист. Тот, кто писал, дошел до имен и перестал их помнить, потому что платил тем же счетом, каким плачу я. И спрашивать имена больше не у кого, кроме него, а его нет.

Кивнула она так, как кивают на цену, названную кем-то до тебя, и дописала строку до конца.

Небо над баней не серело, когда стукнула калитка и во двор боком вошел Сивый, званый с вечера. Здороваться он не стал, скинул с плеча пустой мешок на крыльцо и первым делом протянул руку ладонью кверху, и я знал, за чем. Придирчиво он вертел граненый у фонаря, скреб ногтем грань, подносил к самому носу и нюхал, как нюхают крупу, а вернул мне в ладонь, ничего не назвав.

— Дорого?

— Не сегодня, Чернышев, — Сивый обтер пальцы о полу. — Половина всего, как по весне сговорено, и я за ней еще приду. Ты за нее не бойся, я не забываю.

— Я не боюсь. Ты за другим шел.

— За другим и шел. Веди, погляжу.

Аникея Гущина мы выводили из бани с Прокопом, и он вышел сам, только надо было поставить его на ноги и повернуть лицом к двери. Послушно Аникей встал, куда поставили, прошел, куда повели, и сел в короб, куда посадили, а руки все время держал перед собой и разглядывал их, будто примеривался, чьи они. Неспешно Сивый обошел короб кругом, взял пустого за подбородок, повернул к свету и опустил.

— Живой, целый, не буянит. Такого держать — одно кормить…

— Сколько?

— Деньгами ничего, у тебя их нет и не будет до весны. Долю возьму с промывки, как пойдет вода.

— Возьмешь.

— И вот еще что, — он полез в короб, поправил под Аникеем солому и поглядел на меня снизу. — За душу из заклада тебе назвали сто пятьдесят тысяч, я слыхал. Это семьдесят пять дней артельного заработка, по две тысячи на день. Есть у тебя столько дней, хозяин?

Тишка правил до поворота, вернулся молчком, отвел лошадь и стал держаться от меня на шаг дальше, чем держался прежде.

К назначенному часу я стоял на колее один, с сумкой бумаг под мышкой, на самом броду через Талицу, и вода шла у меня по щиколотку, потому что нижнюю дорогу за ночь развезло. В письме, писанном Аглаей под мою диктовку, а подписанном и увезенном Лидией, стояло ровно это: хозяин поедет нижней дорогой, один, и бумаги будут при нем. Подвода с Васькой, Тишкой и креслом стояла за поворотом в ольшанике, откуда виден брод и не видно колеи, а Анастасия сидела на ней, укрытая тулупом по грудь.

Пришли они той самой дорогой, какую сами и назвали, полной машиной и второй следом. Подрубленная с ночи лесина легла поперек колеи, едва передняя взяла подъемчик, и та встала, зарывшись носом в кашу, а задняя пошла низом, в объезд, как ходят все, кто эту дорогу знает, и села в талую воду по ступицу. С подводы, сидя и не поднимаясь, Анастасия положила по ней грозой — не по людям, а по железу, — и мотор захлебнулся и стал, и запахло горелой обмоткой.

Старший вылез из передней машины и ударил с ходу, в упор, без слова и без замаха, школой холодной и незнакомой. Приняв на правую руку, я не повел взятое в горло и не отдал назад по нитке — по нитке отдать значило бы назваться, потому что хозяин получает свое обратно в руки и знает при этом, чья рука ему вернула, и в зале у Волковых так и вышло, и там мне об этом сказали вслух, при всех. Под подошвой у меня была живая вода, и я повел чужое вниз, через ногу, в брод. Глухо вода приняла чужое и ничего не отдала обратно.

Дальше пошло руками. Старшего я взял через бедро и положил лицом в снег на обочине, а Тишка с Васькой уже волокли от подводы вожжи и вязали остальных подряд, начиная с тех, кто сидел в севшей машине и вылезал через окно. Легли они все в снег, обе машины стояли, крови не было ни на ком, и под правым рукавом у меня ничего не прибавилось — я это проверил, стоя в воде, потому что своего счета боялся больше, чем всех их, вместе взятых.

Ерша я ждал с обрезом и брал с ходу, а он полез за пазуху не за железом, а за бумагой и подал ее мне двумя пальцами, аккуратно, как подают в конторе.

— Наряд на осмотр груза, — выговорил он, отплевываясь снегом. — С печатью, с числом и с часом. Читай, грамотный…

Печать была не морозовская и рука не морозовская, а число под ней ложилось не на тот день, и вникать в это на броду было некогда.

— Осмотр чего?

— Чего покажут. Наше дело подъехать.

Тяжело старший приподнялся на колени и заговорил в снег, не поворачивая головы, ровным служебным голосом человека, привыкшего к тому, что его записывают.

— Гильдейский надзорный, при исполнении, — он назвал себя по имени и по конторе. — Чернышев, куда делся мой прием?

— Не понял тебя.

— Ко мне назад не пришло ничего. Совсем ничего, слышишь? Сорвался с руки на моем часу и на моей версте, и это уже не спор двух дураков на дороге, а строка…

Из-под полости задней машины вылез лишний, в мой счет не входивший: немолодой мужик в валенках, с клеенчатой книжкой и с карандашом, и он даже не встал в сторонку, а прямо там, стоя по щиколотку в талой воде, дописывал начатое. Писал он час, версту и наши имена, и чем взят выезд, и отдельными строками — весь примененный на дороге дар, свой на каждого, включая грозу с подводы. Молча я стоял и смотрел, как он пишет, и понимал, что чем чище я взял эту дорогу, тем полнее его книжка.

— Понятой со стороны, — объяснил он мне, не отрываясь. — Приглашен под наряд.

— Чья гроза с подводы? — он поднял голову и поглядел мимо меня, в ольшаник, где стояла наша лошадь.

Отвечать я не стал, и за меня ответил Ерш, сидя в снегу со связанными за спиной руками и даже как будто с удовольствием.

— Волкова, — выговорил он. — Княжна Волкова, с пожара у них на дворе живет, я ее там всякий день вижу. Так и пиши: Волкова.

— Сами писать будете? — понятой перевернул страницу и поглядел на меня поверх нее.

Писать я был обязан немедля и без деления на большое и мелкое, так стояло в подписке, и не написать значило порвать ее своей рукой. Листок я взял у него, встал на колено на подножку севшей машины и написал сам на себя: час, версту, что применил и как. Наскоро понятой заверил мое донесение своей рукой и своим часом, забрал оба листа, спрятал книжку под ватник и пошел в гору, к дороге, где его ждала машина.

Наряд с печатью я сунул во внутренний карман, к кольцу и к ключу, и, застегиваясь, понял, чего он стоит. Бумага была ихняя, взятая своими руками, а не купленная и не пересказанная с чужих слов, — и предъявить ее я не мог нигде и никому, потому что предъявить значило вслух назвать, как она ко мне попала.

Три волковские машины стояли у стужинского забора прежде, чем наша подвода дошла до ворот, и стояли не малое время: снег под ними подтаял и осел. Выходило, что посланы они были от самого дома, о нижней дороге не знали ничего и ждали не меня. Старший вышел навстречу, руки не подал и не поздоровался, а прошел мимо к подводе, и люди его сняли Анастасию вместе с креслом и вместе с чурбаком, подложенным Васькой ей под аппарат, и понесли к машине, ступая осторожно, как несут мебель.

— Аглае Никитичне, — старший положил ключнице на руки бумагу, не развернув ее и не прочитав вслух ни строки, и выговорил остальное сам, глядя поверх крыш. — Род не признает ни долга жизни, произнесенного на Кузнецком при страже, ни вассальной клятвы. Родового согласия на них не давали. Копия ляжет в Совет сегодня же и к ее строке в реестре.

— А поручительство? — Аглая держала бумагу на весу, не прижимая к себе.

— Поручительства род снять не может, оно принято под ее личное имя, — выговорил он это ровно, без всякого выражения, и добавил дальше то, ради чего, видно, и ехал. — Содержание княжны с сего числа выдается в отцовский дом. Девятьсот тысяч в год, и ни рубля из них по ее слову на сторону не идет. Все, что за ней стоит, стоит за ней одной.

— Куда вы ее?

— Домой.

Она не сказала ни слова — ни им, ни мне, ни Ваське, что держал ей дверцу и не знал, куда девать руки. Пока кресло вдвигали в багажник, я стоял у столба и держался за него правой ладонью, замотанной под рукавом, и в голове у меня вертелось одно: чем я ее держу, если у меня и себя-то нет ни на бумаге, ни на земле? Осторожно Васька принес от машины чурбак, так и не взятый у него, поставил его на крыльцо, и никто ему ничего не сказал. Машины развернулись по очереди и ушли, и ворота отцовского дома закрылись за ней, а мы остались при пустом дворе.

Приехали с бумагами, когда во дворе зажгли фонарь, и приехали порядком: канцелярский в пальто, при нем пристав, при обоих молоток и горсть гвоздей. Накрепко выпись прибили к воротному столбу, с наружной стороны, чтобы читалась с дороги. Земля отписана промыслу «Гнездо» по чертежу с прошения, без обществ и без подписей, и ведена не по забору, а полосой от столба вглубь двора, и угол со склепом и вчерашней крепью, обведенный на чертеже особо, встал внутри полосы весь, целиком, вместе с открытым лазом.

— А колоды? — Матвей стоял у выписи ближе всех и водил по ней пальцем. — Колоды-то наши и отвод у Талицы — они где?

— Снаружи полосы, — канцелярский даже не поглядел. — Чертеж покуда этот.

— Покуда?

Ответа он не дал, а вынул из портфеля лист и взял у столба расписку с Аглаи — что графа дохода с отписанной полосы с сего числа пишется не Чернышевым. Аглая расписалась, не спросив меня, и правильно сделала: не расписалась бы она, взяли бы у Прокопа, а Прокоп читает по складам. Другой лист канцелярский достал не из портфеля, а из-за пазухи, и подал мне его в руки лично, и держал на весу до тех пор, пока я не взял.

— Держателю заявки, под расписку и своей рукой, — он подышал на пальцы и полез за ручкой во внутренний карман. — За вас тут расписаться некому.

— Заявку отзывают?

— Заявку никто не трогал, стоит она за морозовской, как стояла, и будет стоять, — ручка нашлась, и он снял с нее колпачок зубами. — Только доход по ней считается с земли, а земля с сего числа за промыслом. Считать вам не с чего.

— Так я с нее сойду.

— Не сойдете, — пристав подбирал с крыльца рассыпанные гвозди, и канцелярский договорил мне одному. — Покуда по делу вашему идет казенный запрос, заявку не двинуть вперед и не снять, а запрос идет. Взнос за место вносится в срок, стоите вы на нем или лежите.

Расписался я стоя, чужой ручкой, на его планшете, и понял на середине росчерка, за что расписываюсь. Впереди в очереди стоял морозовский промысел, позади — зашедшие после меня, а между ними была моя строка, и выйти из нее нельзя, покуда живо дело, и держалась она за землю, прибитую гвоздями к моему же столбу. Пока канцелярский собирал портфель, за воротами стала приемщицкая машина, и Демьян из нее не вышел.

Ярополк подал голос только когда те уехали, и голос был скучный и трезвый.

— Землю у нас отбирали и в мое время. Просто тогда для этого приезжали верхом и с людьми, а не с молотком.

Терпеливо Демьян дождался, пока за приставом закроют створку, дошел до крыльца и снял шапку, и по лицу его я понял, с чем он приехал. Захара вынесли из амбулатории днем, не дожидаясь фельдшера и не спросив Гаврилова вовсе, и увезли в тюремный лазарет, а держится все на доносе, поданном стряпчим Крыжом, покуда я стоял на броду: кузнецкое дело и подпись, взятая с Севастьяна за тесовым забором, под листом, какого никто из нас не видел.

— Он и не понял ничего, — Демьян мял шапку. — Спал он. Васька-то с ним, а Ваську не пустили, он до самого поворота бежал…

— Васька тут, со мной. Он утром был на дороге.

— Тогда некому и бежать было, — выговорил Демьян и надел шапку.

За его спиной, у ворот, разворачивалась чужая подвода, и возчик не окликнул никого, не слез с козел и пошел со двора по своему же следу. Лошадь я узнал, потому что видел ее у морозовских ворот. На нижней ступеньке крыльца, там, где эта подвода стояла, лежал сверток в тряпице.

В тряпице лежала материна серьга, чистая и целая, без записки и без единого слова. Шкатулка сгорела дотла и стояла в пепле с одной золой внутри, а письма и прошитую тетрадь Лидия увезла открыто и на сохран, Аглая ей их сама укладывала, а подложили в ту укладку один только план, и подложили в Гнезде. Серьга пришла не ее рукой. Чьей — не знал никто, и спросить было не у кого.

Зовут меня Феликс Гронский, и ордер на Чернышева выписали, не спросив у меня ни слова. Кузнецкое дело за мной с той самой ночи на Кузнецком, я его никому не отдавал, а бумага пришла из моего же управления, из соседней комнаты, и легла в папку с донесением, написанным его собственной рукой на подножке машины и заверенным понятым в талой воде. Выписана она по моему делу и мимо меня, и моей руки на ней нет нигде.

Так и вышло, что ордер лежал у меня в столе неисполненный, а я взял его в карман, вывел машину со двора управления и поехал в Стужино сам, без конвоя и без понятых, чего мне никто не разрешал.

Сверток я еще держал в руке, когда во дворе хлопнула дверца и по крыльцу, не постучав, поднялся Гронский. Прямо в людскую он и прошел, обмел шапкой колени, сел напротив меня за стол и положил на доску бумагу лицом кверху, разгладив ее ребром ладони. Аглая встала было за самоваром, но он ей качнул головой, и она села обратно на лавку, к своей книге.

— Гляди, Чернышев, чего тут нет.

Я поглядел. Внизу, где полагалось стоять руке того, за кем числится дело, было чисто.

— Твоей руки.

— Моей руки, — он подвинул лист на палец ко мне и руки убрал. — Ордер выписан по кузнецкому делу, а кузнецкое дело за мной, и меня даже не позвали в ту комнату. Пока оно мое, исполнять эту бумагу некому, и ты сегодня ночуешь дома, а не в подвале.

— А когда не твое?

— Тогда ее исполнят, и не я, — Гронский поглядел на серьгу у меня в кулаке, но спрашивать не стал. — Дело у меня заберут вместе с бумагой, одной рукой и разом, и рука эта уже написала на тебя донос прежде, чем ты вышел на брод…

Я смотрел на ордер и не брал его в руки, и он это заметил и усмехнулся углом рта, невесело.

— Правильно, не трогай. А слушай, чего ты, я вижу, до сих пор не понял. Донесение свое ты написал сам, на дороге, при понятом, и оно уже в деле. Пришло оно вперед меня, вместе с чужой книжкой, где твоя утренняя работа расписана по строчке, и там же вписано, как ты в упор снял прием у надзорного при исполнении.

— Подписка велит писать немедля.

— Велит. И будет велеть впредь, всякий раз, как ты положишь руку на горло, — Гронский взял ордер со стола, сложил его и убирать не стал, а держал на весу. — Ты понимаешь, что ты теперь сам себе пишешь дело? Своей рукой, своим почерком, с числом и часом. Пока оно у меня, я эти листы кладу вниз и держу под низом. Отберут его у меня — а его отберут, Чернышев, и ты сам слышал, из какой это будет комнаты, — так вот, отберут, и следующая твоя строка, любая, хоть про свечку, будет лежать сверху. И тогда за тобой приедут с этой самой бумагой, и держать ее будет чужая рука, а не моя, и ждать этого тебе не годы…

— Не годы, а до первого моего донесения, — я подвинул лампу к его локтю, чтобы свет лег на стол, а не нам в лица. — Значит, писать я вам его буду нынче же.

Гронский ордер в карман не убрал и на стол не вернул, а держал сложенным и постукивал ребром по доске ровно и негромко. За стеной, в предбаннике, Аглая гремела вьюшкой и уходить не собиралась. Баня была нам и жильем, и конторой, и топили ее не для пара, а чтобы было где посадить человека.

— Одно уточню раньше прочего, — он положил ордер плашмя и накрыл его ладонью. — Откуда у безродного казенный наряд на осмотр? Такой бумаги тебе не дадут ни по заявке, ни по знакомству, и подарить ее тебе некому…

Наряд я вынул из-за пазухи и положил рядом с ордером, числом кверху, чтобы Аглая за стеной все слышала.

— Взял у человека на броду, при надзорном и при понятом. Лежал он в снегу связанный, а за пазуху полез сам и не за железом, и подал бумагу щепотью, как подают в конторе.

Вьюшка за стеной замолчала, а Гронский бумагу в руки не взял, только развернул ее к лампе и поставил палец на число. Что он вычитывал там столько времени, если строку под шапкой прочитывают в один взгляд? Лицо у него не менялось вовсе, и по лицу я не понял ничего, а понял по пальцу: он его так и не снял.

— Число стоит днем раньше, чем со двора ушло письмо, — я выговаривал это ему, а проверял на себе: про себя оно у меня не сходилось с самой дороги. — То самое письмо, что я диктовал Лидии при Аглае и с Аглаиной руки. Выходит, наряд выписали не по нему?

— Выходит, — ответил он не сразу.

— Тогда и на реку они шли не смотреть…

— На реку они шли на тебя, — Гронский снял палец с числа и вытер его о рукав, как вытирают пыль. — Ловушку твою ждали, Чернышев, и ждали не наспех.

Аглая внесла домовую книгу под мышкой, поставила на угол стола и не открыла, а карандаш положила сверху, поперек: чтоб видно было.

— Ночь, вторник пошел, — объявила она в сторону, не нам. — Кто у нас сидел и с какого часа, я запишу сама, чтобы после не было спора. Час-то который ставить, хозяин?

— Ставь по своим ходикам, они у нас одни на весь двор.

Гронский на книгу глянул коротко и трогать ее не стал. Из кармана пальто он вынул плоскую жестянку из-под леденцов, встряхнул ее у уха и вытряхнул на стол бирки с моего же «Талого Лога». Легли они рядом, звякнув о доску, а жестянку он закрыл и убрал.

— В прошлый раз ты про них помянул, а я накрыл их ладонью и завел речь о другом. Спрашивай.

— Кто вам их принес? — спросил я, уже понимая, что услышу имя.

— Их мне положили на стол из соседней комнаты, до всякого дела, без протокола и без описи, пока я ходил вниз, — ногтем он сдвинул обе бирки в линию, номер к номеру. — Положил письмоводитель Устин Дудин.

Имя это мне не сказало ничего, а запомнил я его сразу: выговорил он его не так, как выговаривают имя чужого. А кем ему приходится этот Дудин — сослуживцем, приятелем, родней? Допытываться я не стал: про такое спрашивают один раз.

— И чтобы ты рук не путал, — Гронский подобрал с доски крошку и щелчком сбил ее на пол, — донос на твоего Захара подал стряпчий Крыж. Рука покупная, морозовская, и с покупной рукой я знаю, что делать: ей можно перебить цену, ее можно посадить, ей можно показать хозяина. Дудин мне свой, казенный, сидит через стену двадцать лет, и за это ему не платили ни рубля. Оттого он и хуже.

— Хуже покупного? Чем же?

— Хуже всех, кого ты видел, — протянул он без нажима, как тянут о погоде. — Купленный делает ровно то, за что взял, и ни на волос больше, а этот делает, что считает нужным, и считает он давно, и не в мою пользу…

— И вы к нему пойдете сами?

— Пойду. Сам, без бумаги и без начальства над собой, потому что бумаги мне на своего же никто не выпишет, а начальству про это докладывать я не стану вовсе.

Аккуратно он сдвинул ордер и наряд углами вместе, повернул оба ко мне и придержал так, чтобы под лампой лежало поле, шапка и низ, а строк я не видел. Строк мне и не надо было. Сетка на обоих шла та же, лиловая, с той же рябью в углу и с тем же слепым оттиском под шапкой, и по краю на просвет проступал тот же водяной шов. Выходило по всему, что стол тут один, пачка одна и рука, писавшая обе шапки, тоже одна.

— Понял? — он убрал листы в папку.

— Понял. Обе бумаги из одной пачки.

— Клади сюда же свою четвертушку, — напомнил он и поднял голову. — Ту, с числами и часами, по каким за тобой ходили. Про нее я знаю не от тебя, так что не отпирайся.

Аглая ждать, пока я отвечу, не стала. Ладонь она положила на домовую книгу, а открывать ее так и не открыла.

— Лист этот пришел в укладке из Гнезда и лег хозяину в руку при вскрытии, и в опись я его внесла при нем же, — пояснила она ровно, как поясняла при Совете. — На реку хозяин унес его с собой и назад с ним не пришел. Там он и остался, на льду. Взять его тут не с чего, и я вам не покажу того, чего в доме нет.

— На льду, — повторил Гронский и потер бровь. — Ну хоть где-то она лежит честно.

Васька сунулся в дверь погреться, увидел казенного и вышел, а за ним в проеме мелькнул Тишка, глянул на нас и не вошел вовсе. Слышно было, как он отходит от крыльца дальше обычного. Гронский на дверь не оглянулся, расстегнул пальто, сел свободнее, будто у себя, и стал платить мне за то, что я выложил. Платил он не словами и не обещаниями, а перечнем того, чего у него уже нет.

— Смотри, во что мне твое дело встало. Из дела у меня забрали вещевую опись и оба протокола с прииска. Секретаря с машинисткой перевели наверх, с прибавкой обоим, и они мне в глаза не смотрят. Ордер на тебя, по моему же делу, выписали, провели и отправили в город, покуда я ездил на прииск, и подписи моей не искали.

— А внизу у него так и пусто.

— Который день пусто, и держится он на одном этом, — Гронский поднял ордер за угол и уронил обратно на доску. — Внизу полагается стоять руке того, за кем числится дело, а числится оно покамест за мной, и исполнять эту бумагу некому. Княжну увезли к отцу. У отца врач, у врача бланк, а на бланке пишут не то, что она наговорила в горячке, а то, что ей угодно. Долго ли на это уйдет, как думаешь?

— Про сроки я вам не судья.

— Меньше, чем ты успеешь съездить куда собрался…

Аглая налила ему из чайника и поставила кружку рядом, и он ее придвинул, но не выпил ни глотка за весь разговор. Печь потрескивала, от каменки шло тепло в спину, и в этом тепле было слышно, что во дворе не спят. Прокоп волок что-то по мерзлому, ведро стукнуло о колодезный сруб, собака взлаяла на дорогу и замолчала.

— Теперь мое, — Гронский повернулся ко мне всем корпусом. — Подписку с тебя брал я сам, и выкроил ты ее себе самую узкую, какую сумел: разборщик чужих клейм, внештатный, являться по вызову, доносить о всяком разе, как положишь руку на горло. Служишь ты, стало быть, уже, и об этом мы не торгуемся. Перепишем ее на моего человека по моему делу: ходишь, куда пошлю, смотришь, на что укажу, отчитываешься мне, а не в очередь и не по вызову. Понимаешь, чего я прошу?

Ярополк отозвался у меня внутри впервые за вечер, и голос у него был не сонный и не ленивый, а такой, каким называют цену: служилый без своей земли есть чужая рука, а кто руку отдал, тот землю после не держит.

— Нет, — я собрал со стола обе бирки и положил их перед ним, номерами вверх. — Подписка останется, какая есть. По вызову приеду, про всякий раз напишу своей рукой, а ходить, куда пошлете, не буду.

— Почему не будешь? Чем тебе плохо под моей рукой?

— Потому что вашего человека по вашему делу отберут у вас вместе с делом, и ходить он будет туда, куда пошлет соседняя комната. Вы мне это сами и сказали.

Гронский молчал дольше, чем молчат от обиды, и в этом молчании я успел испугаться, что перегнул, и решить, что не перегнул. Верхнюю пуговицу на пальто он застегнул так, будто собрался выйти, и не вышел.

— Ладно. Тогда возьму вещью, — пуговицу он расстегнул обратно и сел плотнее. — Мне нужен живой человек, тот самый, с реки, и двор, где он лежит. Не рассказ про него, не твоя опись, не твое слово при ключнице, а он сам, лежащий, и адрес, куда ехать сейчас.

Отдавать надо было все и разом: половина тут не покупалась, и понимал я это еще до того, как он вошел. Я и отдал: зовут Аникей Гущин, ходил по бечевнику с ночи пожара, лежит пустой, живой, ест с ложки, голос при нем остался. Держат его в промзоне, у Дровяных складов, в коробе, у сталкера, взявшего его за долю с первой промывки. И за пазухой у него казенная бумага, свернутая вчетверо, — на льду он ее разворачивал сам.

— Что ты за него хочешь? — Гронский повел плечом.

— Часы. Не бумагу, не милость и не поблажку, а время, в которое за мной не приедут.

— Сколько тебе их надо?

— Двое суток, и меньше не возьму.

— Сорок восемь часов я тебе дам и дам их собой, а не бумагой, — он повернул руку и посмотрел на циферблат, но часа не назвал. — Бумаги на такое не бывает, и не проси, а если бы и была, ей цена та же, что ордеру без подписи. Пока дело за мной, за тобой не приедут: ехать по моему делу без меня им неудобно. Станет удобно — я тебя не удержу и врать про это не стану.

— Мне и этого хватит с избытком.

— На что тебе двое суток? В Гнездо, что ли? — он усмехнулся углом рта, невесело. — Туда обернуться и назад — дело полудня.

— Съездить я и вчера съездил, — выговаривать это было противно. — К закладу меня не пустили. Провели вдоль тесового забора от угла до угла, показали ворота с той стороны, где ворот нет, и назвали цену: полтораста тысяч за душу, и не за мою. Время мне нужно не на дорогу, а на забор и на эти деньги, которых у меня нет ни рублем.

— Полтораста, — он хмыкнул в сторону, без всякого веселья. — За такие деньги артель ломит породу всю зиму. У тебя, Чернышев, нет ни артели, ни зимы.

Он расстегнул папку, вынул чистые листы и подвинул их ко мне со своей ручкой.

— Пиши, — велел он. — По подписке, про воскресенье, про лед и про то, что ты там с человеком сделал, — своей рукой, с числом и с часом.

— Сутки просрочены. Какое число мне ставить?

— Ставь верное, а сутки я беру на себя.

Писал я долго: правая ладонь под холстом держала ручку плохо, а левой я не писал вовсе. Гронский за спиной не стоял и в лист не заглядывал, а ходил от стола к каменке и обратно, и половица под ним всякий раз попадала та же. Аглая унесла кружку, вернулась и села в углу с домовой книгой на коленях, лицом к двери.

— Кузнецкое дело я веду не первым, — уронил он мне в спину, не оборачиваясь. — До меня его вел человек, и человек этот мне не чужой…

На этих словах я поднял голову и посмотрел ему в спину. Он стоял у каменки, грел ладони над плитой, и по спине его не читалось ровно ничего.

— Пиши, не оглядывайся.

Дописанное он прочел стоя, у лампы, ни строчки не выговорив вслух, сложил вдвое и убрал в папку. Внизу он приписал сбоку свой час и несколько слов, подписал приписку сам, и вот тут заверенное число впервые встало не против меня. Наряд Ерша он толкнул мне через стол обратно.

— Забирай назад и вози при себе, не вынимая.

— Зачем он мне?

— Затем, что сличать мне будет нечем, а сличать придется, — молния на папке пошла у него разом. — У себя в управлении такой бумаги я не достану: выпишут, проведут и подошьют без меня, как ордер. Держи в кармане и не показывай никому, даже мне, пока не попрошу.

Васька вывел машину со двора задом и до промзоны гнал, как гоняют, когда сзади сидит казенный: ни разу не тормознул на колдобинах и ни разу не оглянулся. Гронский сидел прямо, папку держал на коленях, а телефон вынул, глянул на окошко и погасил, не поднося к уху. И кому же он не отозвался при мне, если окошко погасло, а руку от кармана он так и не убрал? Гадать было некогда: у переезда стоял тягач с погашенными фарами.

Сивый вышел на стук не сразу, а когда вышел — встал в створке грудью и казенного во двор не пустил, хотя тот и шагнул.

— Погоди, начальник, — проворчал он Гронскому в лицо, а рукой показал на меня. — С хозяином сперва перепишем, при тебе же, чтоб после не было разговора.

— Переписывай, коли надо.

— Долю с промывки я с тебя снимаю, — Сивый повернулся ко мне и говорил уже только мне. — Прииск твой стоит, промывки нет, и доля моя стоит ровно ноль. Пиши мне день артельщика: две тысячи в сутки, с той ночи и по сей час. И отдельно за то, что двор мой увидит казенный человек, а цену этому я назову не сегодня.

— Согласен, пиши с той ночи.

— Слово при своем парне и при нем, — он мотнул подбородком на Гронского, а створку отвел. — Заходи.

Двор был засыпан снегом с угля, черным поверху и белым в изломе. Матрена вывела пустого, держа его за локоть, как водят слепых, и посадила на короб у стены. Сел он ровно так, как его посадили, и сидел, положив на колени мертвую руку и живую. Молча она поправила ему шапку и отошла к сараю, а на нас не глянула вовсе.

Спроса Сивый ждать не стал, а шагнул к коробу, оттянул на пустом полушубок, вынул у него из-за пазухи сложенный вчетверо лист и положил его на крышку, разгладив ладонью от середины к углам.

— Я его вез сутки и обшарил сразу, как всякого, — на крышку рядом с листом легли дешевые часы на резинке, портмоне и кольцо с камушком. — Часы взял, деньги взял, кольцо взял. Бумагу вернул на место, потому что бумага не деньги, а с чужой бумагой в кармане человека и продать никому нельзя.

Рядом я выложил свой наряд, Васька посветил телефоном сверху, и оба листа легли под общий свет: бумага та же, до последней ряби в углу и до слепого оттиска под шапкой. В левом верхнем углу отпускной стояло от руки имя — Гущин Аникей, — а ниже имени шла подпись, короткая, с длинным хвостом, заваленным влево.

Гронский наклонился к крышке, посмотрел на эту подпись и выпрямился. Ни слова про нее он не проронил, а проронил другое, тихо и себе под нос.

— Двадцать лет через стену, — сказал он себе, не мне.

Крепко он взял пустого за подбородок, повернул его лицо к фонарю и держал так, пока не убедился. Гущин не сопротивлялся, смотрел мимо, и в глазах у него ничего не двинулось.

— А этого я знаю и в лицо, — он выпустил подбородок и вытер пальцы платком. — Он у меня проходил свидетелем по кузнецкому, и отпустили его вот этой самой бумагой, из соседней комнаты, перед самым вашим пожаром. Оттуда он ушел живым и на своих ногах. Нового производства я на него заводить не стану.

— Как это не станете?

— А вот так. Кладу его в свое дело, тем же отпущенным свидетелем, каким его и выпустили, и везу не в морг, а в казенный короб и в казенную опись. Пока он дышит, он улика на того, кто его выпил.

— И на меня заодно.

— И на тебя, Чернышев, — он выговорил это без всякого нажима, как выговаривают очевидное. — В описи, под номером. И предъявить его сможет всякий, у кого окажутся ключи, — хоть я, хоть тот, кто сядет на мое место.

Матрена сунула пустому в карман полбуханки, Гущина взяли под руки и повели к машине, и он пошел сам, переставляя ноги и не оглядываясь. Короб мы грузили вдвоем с Васькой, а Сивый стоял в стороне и смотрел, как казенный человек забирает со двора то, за что с меня взято по дню артельщика. Ни слова он не проронил, а по лицу его было видно, что двор этот он бросит.

Гронский поднял рукав и посмотрел на часы под фонарем, и смотрел нарочно долго, чтобы видели все во дворе.

— Сорок восемь часов тебе идут от этой минуты, — рукав он опустил и одернул. — Не будет тебя к этому часу — приеду сам, и приеду не один, и часы твои пойдут уже казенные.

Папку он понес под мышкой, а у дверцы остановился, расстегнул пальто и переложил одну из бумаг за пазуху, во внутренний карман. Нарочно он переложил ее так, чтобы я видел, и подождал, пока досмотрю.

— Которую вы взяли?

— Ту, что мне пригодится, если ты не вернешься, — дверцу он придержал и в машину не сел. — Переспросишь — услышишь ровно то же самое.

Машина ушла со двора раньше нас, и по фарам было видно, как она взяла не на город, а на объездную. Изнутри Сивый закрыл створку и задвинул брус. Матрена стояла у сарая с пустой шапкой Гущина и не уходила.

— Куда, хозяин? — Васька уже держал руку на ключе.

Домой было ближе, и дома оставались Аглая с книгой, Прокоп, крепь у лаза и пустая заявка. За Севастьяна просили столько, сколько мне неоткуда было взять, и не было ни человека, готового дать эти деньги под мое слово, ни бумаги, по какой их занять. Чем я собирался брать этот забор — голыми руками? Часы мне отмерили вслух, при свидетелях, и останавливать их никто не собирался.

— Не в Стужино, — я сел вперед и хлопнул дверцей. — Гнездо обойдешь низом, по старой отвальной, а фары погасишь у моста.

Первый час из отпущенных ушел у меня не на дорогу и не на сон: мы встали в темноте с задов работного заклада, там, где меня днем не водили, и я, не выходя из машины, стал считать тесовые доски от угла до фонаря.

Сапоги на лестнице были чужие, и шли они по ступенькам хозяйской походкой — не нащупывая, а сразу на всю подошву. Наверху Лидия придержала люк, и в жёлтое пятно свесились сперва полы чужого пальто, а следом опустился и сам Афанасий Егорыч. Его я не звал и ждал меньше всех. Снаружи мы шли задами и пешком, снег за ночь сошел с крыш и хлюпал даже на мёрзлой грядке, и злило меня вот что: ночь вся впереди, а делать на нее нечего, потому что в кармане пусто и до промывки полнее не станет.

— Селиван сказал, ты нынче считаешь, — бригадир сошел до земли и посторонился, пропуская своих. — Вот и считай при мне.

Следом за ним спустились свои, и свидетелей он притащил не зря. Кого он в них берет? Панкрата Лыкова я знал по забою, а старика узнал не сразу: Никифор Ошурков стоял в чужой телогрейке до колен и держался за перекладину дольше, чем ему было нужно.

— Егорыч, у меня тут потолок низкий, — я подвинул ему табурет ногой. — Шапку сними, а то расшибешься об чужое гостеприимство.

Подпол у Ольги Ремезовой был глубокий, хоть стоя ходи, с земляным полом и горбыльным настилом вдоль стены, а лампа на столе брала только середину. Внизу, у дальнего угла, вода стояла в яме и поднялась выше кольев. На той неделе я вычерпал эту яму ведром до сухого дна и таскал ведра мимо вон тех кадок, покуда не сели плечи, а стена за кадками была для меня просто стеной — дикий камень, кладка на глине, побелка поверх, и все ровно, как ладонь.

Люди сходили порознь, и Лидия наверху заводила их с огорода сама. Тишка Кожин пришел раньше всех и сел у лестницы, у Матвея Шадрина за плечом торчало топорище, Прокоп хромал по ступенькам боком и держал фонарь на весу, а Васька встал у стены, потому что табуретов больше не было.

— Ну, — Афанасий положил кепку на колено. — Сто двенадцать за неделю, Ярослав Дмитрич. И триста сорок непокрытым за прошлый месяц.

— Так.

— Что — так? Ты мне это «так» с самого поста говоришь. А дальше что?

Рубля в этом подполе не было ни одного, и врать было некуда. Что я им выложу на стол? Землю отписали промыслу выписью, заявку заморозили казенным запросом, промывка стоит, а последнее железо лежит в глине у склепа и наверх оттуда не поднимется. Медленно, чтобы слышали все, я взял со стола огарок, поставил его между нами и стал называть подряд, по той же мерке, по какой у меня платится день артельщика.

— Артель — сто двенадцать. Вдове Спиридона Лаптева зимнее содержание с дочерью до Пасхи — шестьдесят. Захару в лазарет кошт и передачи, пока лежит. Селивану за зимнюю езду набежало тысяч восемь, и он их считает лучше всех нас вместе взятых.

— Дальше.

— Дальше плачу долей с гнездовской промывки, как ее пустим. И раньше всех в доле вдова — прежде артели и прежде меня.

Панкрат шевельнулся у стены и промолчал. Афанасий смотрел на огарок, не поднимая глаз, и мял кепку так, что мне стало ясно: наверху он все это уже пересчитал и спускался с готовым. С чем именно он спускался? Этого я не знал и ждал, как ждут у чужого крыльца.

— Те девять, — я подвинул огарок ближе к нему, — что я в пятницу при тебе переложил ей с рук на руки за кобылу с телегой, содержанием не называю. Это было то, что оказалось у меня в руке, и ничего больше. Сосед увел лошадь со двора при тебе, и ты видел, куда пошли деньги.

— Видел, — согласился Афанасий. — Оттого и говорю с тобой, а не с приставом.

— Ну так и говори.

Наконец бригадир поднял голову и поглядел на меня прямо, чего за весь разговор не делал.

— Доля не кормит, Дмитрич. Долей не топят, и в лавке ее не берут. У меня полная изба ртов, и у каждого свои.

— Знаю.

— Не знаешь. У Лыкова баба на сносях, у меня зять всю зиму без места. Промывка твоя — она когда будет? На Пасху? На Троицу? Ты мне назови месяц, я его людям скажу.

— А если назову и совру?

— Тогда я тебе поверю, Дмитрич, и вот это будет хуже всего.

Назвать я не мог, и он это понимал не хуже меня. Афанасий встал, и Панкрат поднялся следом, а старик остался сидеть, разглядывая кладку у себя над плечом. Сейчас он пойдет к настилу и начнет отбирать натурой, подумал я, — так делают все и всегда, и я уже прикинул, что отдам крепь и оставлю лоток. К настилу он не пошел.

— Ничего не возьму, — Афанасий надел кепку. — Ни лотка, ни ведра, ни бруса, ни брезента. Ты залог со скобы в пятницу сам снял, при мне же, и с той пятницы у меня на руках пусто.

— Крепь бери. Доски бери. Топор возьми, Егорыч, топор денег стоит.

— Кто у тебя возьмет хоть железку, тот распишется, что рассчитались, — он поглядел на меня сверху и без злости, и от этого было хуже. — А я не распишусь. Я строку унесу туда, где за такие строки платят.

Вот теперь стало тихо по-настоящему. Тишка у лестницы отвернулся к стене, Матвей завозился с топорищем, а Прокоп поставил фонарь на пол и накрыл его ладонью, будто там дуло. Чем тут ответишь? Ответить мне было нечем: прав он был кругом, и правота его весила больше любой моей.

— Хозяин, — голос у Ярополка был скучный, как у счетовода. — У него доски, а у тебя лестница. Считай, разошлись без обид.

— Спрошу напоследок, — Панкрат подал голос от лестницы. — Доля эта на бумаге пишется?

— Нет.

— Тогда мне вниз незачем.

Панкрат пошел вперед, не дожидаясь бригадира, и сапоги его простучали по ступенькам ровно, без спешки. Афанасий тронул старика за плечо, и они полезли следом, а люк наверху хлопнул и хлопнул еще раз, потому что Лидия придержала его и опустила сама.

Свет от лампы качался, и на месте бригадира было пусто ровно столько, сколько нужно человеку с улицы, чтобы спуститься и сесть. Сивый сел.

— Две тысячи в сутки, день артельщика, — Сивый выложил перед собой шапку и разгладил ее, как бумагу. — Идут с той ночи и по сей час, и конца им пока не видно.

— Конец у ставки есть?

— Открытый.

— Красиво живешь.

— Живу пока, — Сивый смотрел мимо огарка, куда-то в кладку. — И вот еще что. Обещал я тебе давеча назвать, во что мне встал казенный у меня во дворе, да так и не назвал.

— Помню.

— Цена не деньгами. Куда бы мы там ни вышли, в первую дверь иду я, и что за ней — мое. Дальше считай по своей мерке.

— А ты нескромный.

— Я живой, — он хмыкнул и подтянул к себе шапку. — Передачи твоему Захару беру на себя и пишу на свою же долю. Не из доброты. Мне человек без руки должен, а мертвый мне не должен ничего.

Ольга все это время стояла у печного столба и не садилась. Руки она держала под передником, и когда я повернулся к ней, она вынула их и показала пустые ладони прежде, чем я успел открыть рот.

— Ладони я вижу, — руки со стола я убрал и повернулся к ней так, чтобы слышно было всем. — Полотно и мазь ты мне отдала за яму, и той же ямой мы и сочлись. А нынче у тебя в подполе полно народу перед заходом на промысел, и накроют нас — отвечать станешь ты раньше всех. Чем я с тобой за это рассчитываюсь? Вот это и назови.

— Работой, — Ольга кивнула на яму. — Вода стоит с прошлой недели и все прибывает. Отведете нынче ночью — и мы в расчете. К утру не отведете — весной я тут вплавь ходить буду.

— Ночь у нас занята.

— Значит, займите ее заново.

Наверху опять пошли шаги, и по ним я понял, что несут тяжелое и что в люк оно идет боком. Васька с Тишкой сволокли по лестнице кресло, поставили его в углу лицом к столу, а Анастасия сошла следом на руках, ступенька за ступенькой, забранную в аппарат ногу волоча по краю и задевая спицами за дерево. Васька дернулся ее подхватить, но она поглядела на него так, что он убрал руки за спину и отступил.

Сперва она села на нижнюю ступеньку, отдышалась и уже оттуда перебралась в кресло, и заняло это столько, сколько заняло, и никто не заговорил, пока она не устроилась.

— Ты по лестнице зачем? — не выдержал я. — Тебя бы снесли.

— Донесли бы, — она положила на стол что-то маленькое и отодвинула от себя пальцем. — Клади в счет.

Гербовая заколка легла на доски волчьей мордой вверх. Серебро было тёртое, с темнотой в бороздках, и такие вещи с человека не снимают: их отдают сами.

— Волкова?

— Не Волкова, — она не убрала руку со стола. — С понедельника не Волкова.

— Во что тебе это встало?

Она не ответила ни словом, ни числом, по лицу у нее ничего не прошло, и повторять я не стал.

— Ладно, — я хлопнул по столу ладонью в холсте и сразу пожалел. — Вода. Васька, Тишка — настил вон, кадки в сторону, роете канаву от ямы к северной стенке. Прокоп, свети и не лезь.

Работали они быстро, потому что дело было простое. Горбыль пошел вверх охапками, кадки Ольга откатывала сама и ставила их к лестнице стопкой, а под настилом оказалась глина, сырая и жирная, и лопата шла в нее без звука. Канаву довели до кладки, и Тишка на коленях выбрал последнюю перемычку рукой. Вода потянулась по канаве лениво, взялась у стенки и вдруг ушла — не в яму, не вспять, а вбок и вниз, с тем самым звуком, с каким она падает в другую воду.

— Стоп, — Сивый был у стенки раньше меня.

Глину он смахнул ладонью, а после рукавом, и под ней оказалась не кладка. Полотно из полосового железа, в потеках, с обносившимся косяком, и была она замазана вровень и забелена вместе со всей стеной. Я стоял и смотрел на пустое место, где только что громоздились кадки. Сколько раз я прошел мимо этой побелки с ведром? Со счета сбиться можно, а тронуть ее мне и в голову не пришло.

— Ольга Тимофеевна.

— Стояла тут вода, — она не отвела глаз. — Ты ее из ямы черпал, а сюда не совался, потому что тут кадки да полки на кольях и все мое добро на них. Мазано глиной, бито побелкой, а низ и вовсе под настилом. Ты бы ее и через год не нашел, если бы пол не взломал.

Клеймо стояло в верхнем углу, под окалиной, и Сивый расчистил его свечой и ногтем: круг, а в круге бородка ключа поперек.

— Откуда знаешь? — спросил я, потому что она не удивилась ни разу.

— Дед мой это ставил.

Сказала — и ничего к этому не прибавила, а спрашивать, где я такое клеймо видел раньше, не стала ни в тот раз, ни в этот. Сивый между тем присел у створки и оглянулся на меня, и я вынул из-за пазухи то, что он за зиму не раз тянул к себе, а взять так и не взял, — гранёный ключ с квадратным жалом.

— От такой, — Сивый кивнул мне на личинку, и я приложил к ней жало, не вставляя. — Ключниковой работы дверь, Ключниковой работы ключ. Их две.

— Где вторая?

— Под Дровяными складами, — Сивый подождал, пока я уберу ключ за пазуху, и только тогда поднялся. — Я к ней смолоду чужую долю приношу и кладу под порог, потому что отпереть мне ее нечем.

— Что за ней?

— Пойдем — увидишь. А сейчас не скажу.

Ключа он у меня не взял и не попросил, и в этом было больше, чем во всей его открытой ставке. Свечу он поднял к щели над косяком и повел медленно, снизу вверх и обратно, и пламя у щели легло набок и стояло так, не мигая.

— Гляди сюда, — он не оборачивался. — Ляжет и стоит — ход живой и тянет вбок. Заваляется и выпрямится — за поворотом глухо, и дальше идти нечего. Больше тебе про это знать незачем, а этого хватит, чтобы не помереть дураком.

Долго пламя стояло набок.

Снова наверху стукнуло, и по лестнице пошли обратно те же хозяйские сапоги. Афанасий спустился до половины и остановился, а следом за ним, боком и держась обеими руками, полез старик Никифор.

— Голоса у вас, — буркнул бригадир. — На весь огород.

Молча Никифор сошел вниз, прошел мимо стола и мимо Сивого и положил ладонь на железо раньше, чем Ольга успела открыть рот.

— Ключниковых, — сказал Никифор. — Круг и бородка. Я через нее мальчишкой откатывал.

— Ты?

— Я. Тут промывка старая, гнездовская, посад на ней и стоит. Ходы под всем посёлком, только их снизу засыпали, где могли.

Он подошел к столу и провел по столешнице сухим пальцем, и все встали так, чтобы видеть, — даже Тишка, стоявший до того боком ко всему.

— Дверь — вот, — палец уперся в край доски. — Отсюда ход берет вбок, к речке, и ниже пойдет. Отойдешь порядочно — будет старая рассечка, ее водой заваливало и в мое время. Мимо. Дальше вот так, коленом, и вылезешь под самый заклад.

— Под заклад, — повторил я.

— Под работный заклад при посёлке, — старик посмотрел на меня из-под бровей. — Не под казенный промысел, тот выше и в другую сторону. Промывка шла аккурат под воротами и под тёсом. Забор ваш поверх нее и ставили, а внизу его нет.

Забора внизу не было. Я поднял глаза на люк, где стояла Лидия и не спускалась, и вспомнил, что за этим тёсом сидит ее муж, что она это знает и что мы с ней об этом не говорили и сегодня не будем.

— Так, — Сивый выпрямился от двери. — Ход живой, но он залит. Сушить его нечем: насос лежит в глине у склепа и наверх оттуда не пойдет. Значит, по воде и вслепую.

— По грудь?

— Где по грудь, где выше. Кровля местами низкая, и голову там придется нести на боку.

— Тогда разбираем места, — я оперся о стол здоровой рукой. — В дверь идет Сивый, по своей же цене. За ним я. Прокоп, свет твой, как всегда, и держишься ты за мной вплотную, чтобы у меня спина была освещена, а не затылок.

— Ладно, — отозвался Прокоп и подтянул фонарь ближе.

— Матвей — крепь. Что успеешь завести на ходу, то и заводи, а на рассечке решай сам. Тишка — вода, ты у нас в ней понимаешь.

— В воду полезу, — Тишка Кожин выговорил это громко и внятно, чтобы слышали все. — Хоть по горло полезу. А поближе к тебе не стану, Дмитрич, ты не обижайся.

— Не обижусь.

— А рассечку чем обходить, если она под завалом? — Матвей поднял голову от топорища.

— Поверху, если найдем поверх. Крепи там нет и не было.

— То-то и оно, — Матвей опять уткнулся в свое. — Что понесем на себе, тем и обойдемся, а понесем мы мало, потому что по воде много не унесешь.

— Понесем мало, — согласился я. — И назад тем же местом. Васька — веревка и обратный конец, наверх выходишь всякий раз, как она ляжет слабо. Никифор Матвеич, тебя не зову.

— А я пойду, — старик сел на табурет, оставленный бригадиром, и положил руки на колени. — Докуда ноги донесут. Вы там без меня в рассечку уйдете, и вода вас доест.

Последнего места я не назвал, потому что называть его вслух не собирался вовсе. Сивый назвал за меня.

— Ворота остаются. Наверху, у створки, кто-то должен стоять от начала и до конца, иначе нас встретят на выходе, — он поглядел на кресло в углу. — Ее туда не поставишь. Вниз я ее не пущу: ход низкий, залитый, а у нее в ноге железо. Она там сядет, и мы все сядем с ней.

— Ворота беру я.

— Не берешь.

— Беру, — она подкатилась к столу сама, обеими руками, и колесо чиркнуло по мокрой глине. — Вниз ты меня не пускаешь, и правильно делаешь. Наверху же ты хочешь поставить того, кто в случае чего убежит. С ворот не уходят, а мне и уйти не на чем.

— А ты подумала, что там за створкой стоит и с какой стороны оно к тебе выйдет?

— Подумала.

— Чем держаться будешь, когда выйдет?

— Тем же, чем и ты. Больше у меня ничего нет.

— Дура ты, барыня.

— Уже не барыня, — Анастасия положила ладонь на стол рядом с заколкой, но заколки не тронула. — Ярослав Дмитрич, я не спрашиваю. Я говорю.

Ольга сняла с гвоздя ведро и поставила его у клеймёной створки, и это был весь ее ответ на то, что тут при ней решали. Сивый посмотрел на меня, я на него, и думали мы одинаково: сказать тут нечего, а место это худшее из всех. Афанасий с лестницы кашлянул и полез вверх, и старика на этот раз с собой не позвал.

— Егорыч.

— Не распишусь, — бригадир не обернулся. — И строку унесу. А деда тебе оставлю, он сам напросился, и я ему не отец.

Люк за ним затворился негромко, и наверху Лидия задвинула щеколду.

— Час выхода, — Сивый уже стоял у лестницы и застегивал ворот. — Мне до складов и обратно, и я привезу веревки и лишний фонарь. Раньше меня не начинай, а позже полудня не жди.

— Ярослав Дмитрич, — Ярополк подал голос ровно, будто и у него был свой счет к этой ночи. — Ты им место назвал, а себе не назвал. Про третью зарубку они не знают.

— И не узнают.

Я оглядел свой подпол. Лампа догорала, мокрая глина под ногами блестела, вода уходила за клеймёную дверь ровно и без пузырей, а народ мой стоял и сидел вокруг стола так, будто мы тут подряды раздаем, а не лезем в затопленную выработку под чужие ворота. Смешного в этом было ровно столько, чтобы не заплакать.

— Значит, договорились, — я поднял огарок и погасил его пальцами в холсте. — Места разобраны, ни рубля на всех, и срок наш весь впереди, целый и до последнего часа бесполезный.

Перед рассветом Ольга Ремезова задвинула щеколду на люке изнутри и выставила наверх всех, кого держать в подполе не считала нужным. Лохань хозяйка вынесла сама и поставила на глину против клейменой двери, а свечу отдала Никифору Ошуркову и посадила старика у щели. Всю ночь напролет я гонял по кругу то, что осталось от снятого на отборе слоя, и гнездовская вода в лохани молчала теперь на всякий мой заход ровно и вежливо. Шла среда, и до предрассветья четверга оставалось уже меньше, чем я извел на эту лохань.

Пламя у него лежало вбок и не дрожало.

— Тяга ровная, — Никифор говорил не со мной, а с дверью. — Мальчишкой я в этой самой выработке откатывал, и тянуло тут так же, только глубже.

Держать лохань Ольга оставила Тишку Кожина: в воде из моих людей понимал он, а прочие только черпали.

— Сивый велел раньше него не начинать, — Тишка смотрел не на меня, а в воду.

— Он про ход велел, — Ольга разложила по столу сухое полотно и придавила край склянкой. — Лохань в подполе спуском отродясь не звалась, уговор цел, а ты держи ровно и не дыши в воду.

Слой с Ходынки лежал у меня в правой руке остывшим, будто чужая рукавица. Заводил я его снова и снова, вел от запястья книзу, как тогда, в упор и без замаха, а гнездовская вода булькала и стояла, будто кидали в нее камень, а не чужой переход.

— Гоняешь ты его с ночи, — Ярополк подал голос без обычной своей охоты подъелдыкнуть. — А ведро без дна и то полезнее, из него хоть капает.

— Что, дед, и у вас так бывало?

— У нас так бывало с чужой рукой всегда, — отозвался он и умолк.

Ольга подошла, взяла мою кисть и отставила ее от лохани в сторону, будто доеденную вилку.

— Хватит. С промысла мне их носили годами, обожженных этим самым льдом, и я их различаю руками, а не по рассказам. У ставленного ожог ровный по всей кисти, будто ладонь на плиту положили, а у родового посередине провал, словно туда вдавили пятак и вынули.

— И что мне с твоего провала?

— А то, что слой у тебя снят с ставленной руки, — она отпустила мою кисть и вытерла свою о передник. — Со снегиревской. Ею бьет вся дружина, потому что всю дружину ей и выучили, а князя ты ею не достанешь никогда: родовую руку не учат, ее наследуют, и учить в ней попросту нечего. Родовых ожогов я на своем веку видела наперечет и все помню. Ни один не похож на то, что ты тут с ночи месишь. Брось.

Про снегиревскую школу я знал не с ее слов и не из книжки: это лежало у меня в голове с воскресенья, вынутое из головы связного вместе с его долгами и адресом на Дербеневской. Чужая память подсказывала охотно и даром, а проку с нее выходило столько же, сколько с остывшего слоя: морозовский удар она знала наизусть, а ответа на него не знала вовсе. Бросить я мог хоть сейчас, только бросать было не в пользу чего.

Кресло стукнуло колесом о доску, и Анастасия подкатилась к лохани сама, не спросив ни дороги, ни позволения, и положила ладонь на воду плашмя, будто примеряя ее к себе.

Ольга глаз не отвела.

— Родовая рука в этом доме одна, и она сейчас на воде лежит. Только ты, барышня, сначала послушай, чем платишь. Тебя с Кузнецкого еле собрали, источник у тебя вернулся не весь и не скоро, а он его вычерпает досуха и не заметит, потому что иначе не умеет.

— И полный он мне до Гнезда зачем?

— Затем, что ехать.

— Мне не на чем ехать, — Анастасия ладони не убрала. — Ставь.

Ольга молча подвинула табурет и села за креслом, а на край стола выставила свечной огарок и придавила его пальцем.

— Мерить буду по нему. Сгорит — сниму тебя с воды за косу, если сама не сойдешь.

Никифор придержал кресло за спинку, Анастасия повела свой переход над лоханью, и от воды пошел холод такой чистый, что у меня заныли зубы. Слой я снял с живой руки в упор, тем же, чем брал на Ходынке, и лег он мне в ладонь живым: горячим, коротким и с явным сроком. Дано мне было ровно на огарок, и ни на волос больше.

Первым заходом я не дотянул: чужой переход шел у меня в пальцах правильно до середины, а на середине я вел его уже своим, и вода отвечала мне тоже своим. На другом ушел раньше, чем нужно, и рано выдохнул. Огарок осел, Тишка перехватил лохань удобнее, а Ольга не сказала ничего, что для нее было хуже любого слова.

Заходом позже я довел чужой переход до конца, не подменяя его собою нигде, и попал.

На вдох холод в ее форме пропал совсем. Не ослаб, не сдвинулся, а именно пропал, будто из вещи вынули середину, а вещь того еще не поняла и стояла. В эту пустоту у меня и лег узел «Печати девяти», сам, без спроса и без чтеца.

Лохань разошлась вдоль клепки с сухим треском, воду выбило в стену плашмя, и стена приняла ее звуком, от которого посыпалась глина. Тишку кинуло к настилу, и я видел, как ему прихватило кисть коркой, серой и с искрой, а сам он все держал в горсти обломок клепки. Свеча у Никифора легла набок, пока старик ее не поднял. Слой погас у меня в руке раньше огарка, откат пошел от локтя в спину, и глина под коленями поднялась мне навстречу быстрее, чем я успел упереться. Анастасию держали за плечи и за кресло, потому что сходила она боком и молча.

Пальцы у меня на левой были сложены в узел — тот самый последний, что я вынимал по книге и по чтице, и не помнил я ни как его вязал, ни чем за него платил. При всех я про это не сказал ничего.

— Не трожь, — Тишка отвел Ольгину руку плечом и стал заматывать кисть сам, затягивая узел зубами.

Ольга плеснула ему на корку кипятком с плиты, и корка не подалась. Свечу она поднесла вплотную, подержала и убрала.

— Ни огонь, ни кипяток, — проговорила она. — Значит, само сойдет, когда захочет.

— А когда захочет?

— Того я тебе не скажу, Тиша, и никто в Гнезде не скажет.

— В воду я полез бы хоть сейчас, — Тишка положил на стол свою бухту, ровно, чтобы не раскатилась. — И под лед полез бы, и в лаз, куда Прокоп не идет. А под это не полезу, Ярослав Дмитрич, ты меня не держи и в глаза мне не гляди.

Никифор проводил его до калитки и вернулся один. Наверху хлопнула огородная створка, и по звуку было слышно, что человек ушел не в ссоре, а насовсем. Мест мы вчера разобрали по людям, а к рассвету одно осталось пустым.

К полудню, когда я уже сидел за столом и держал левую в подвесе из полотенца, Сивый привез с Дровяных складов обещанные веревки, лишний фонарь и своих людей, и спустились они по лестнице раньше него.

— Мезенцев Трифон, водолив, — сталкер показал на первого подбородком. — Кутьин Родион, мешочник, при лошади наверху. Что у вас тут ночью рвануло, что глина с потолка сыплется?

Рассказал я коротко и без картинок: лохань, кисть, ушедший человек и то, ради чего это делалось. Мезенцев слушал, глядя на клейменую дверь, а Кутьин — на меня.

Сивый сел на угол стола и заговорил так, будто счет у него был уже написан на ладони.

— Мезенцев идет под воду за день артельщика. Две тысячи, конец открытый, работаем, пока не станет. Кутьин доли не берет вовсе и в подпол не сходит: он наверху при лошади, и ему деньгами и вперед, за пять дней артельщика — десять тысяч.

Выложил я это при них нарочно.

— У меня ни рубля. И промывки нет, потому что мыть некому и нечего.

— Знаю. Кутьину нынче плачу я, из своего, а с тебя возьму осенью и не деньгами, — Сивый поглядел на мою левую в подвесе и почесал бровь. — И вот еще что. Брал я долю с первой промывки. После нынешней ночи беру со второй тоже, и это не жадность, а прейскурант: у тебя тут посуда в щепки расходится и люди со двора уходят, а первым в ход иду я.

— Бери.

— Хорошо ты соглашаешься, — фыркнул он. — Быстро.

— А ты хотел, чтобы я торговался с человеком, которому нечем платить?

Кутьин выспросил, войдут ли в его дни ночи, и получил ответ, что ночи входят, а утра нет. Про воду в ходу допытывался уже Мезенцев — стоячая она или проточная и холодна ли, — и за меня отозвался Никифор, проведя ладонью по доскам дорогу от клейменой двери в сторону работного заклада, а мешочник поглядел на нее через плечо водолива и отошел считать веревки.

— Хозяйка, а хозяйка, — окликнул Кутьин уже от лестницы. — Тому, что у вас тут ночью рвануло, имя есть?

Ольга даже головы не повернула, и Кутьин полез наверх, а Мезенцев до сумерек перебирал бухты, разговаривая только с Никифором и о воде.

— Хозяин, — Мезенцев тронул бухту носком сапога. — Тот, у кого кисть прихватило, он твой был или Сивого?

— Мой был.

— И много у тебя мест, где вода не по-божески?

— Пока одно, — я показал глазами на клейменую дверь. — В него мы и полезем, и вода там стоячая, а стоячей ты не боишься.

— Дорого встала твоя лохань, Ярослав Дмитрич, — Ярополк говорил из-под потолка тихо и по-хозяйски. — Человек, кисть, посуда, чужой источник и новые ставки. Прежде за такие деньги брали село.

В сумерки Лидия спустилась в подпол, чего не делала с приезда, и положила на стол прошитую кожей тетрадь, а руку с нее сняла только тогда, когда Ольга протянула свою.

— Из сохрана, — Лидия осталась стоять. — И я тут сяду, если позволите. Наверху мне слушать хуже, чем видеть.

Ольга села против меня, взялась за холст на левой и содрала его разом, не мочив и не жалея. Полотно отошло с кожей, я подышал через нос, и в подполе стало слышно, как наверху переступала Кутьина лошадь.

— Ты вчера решил, что про третью они не узнают, — Ольга не подняла головы. — Узнают нынче все, кто тут сидит, потому что вслепую я больше считать не стану и одна считать не стану тоже.

Ладонь она повела от кисти вверх, через локоть, к плечу, медленно, останавливаясь там, где я дергался. У локтя простояла дольше всего, а на плече подержала и убрала.

— Лидия Романовна, откройте на закладке и прочтите мне вот отсюда и досюда. Больше не надо.

— «Своя жила отписи не ведет и на счет не берет, а снимает кожею на месте: за полный глоток от пальцев до локтя, за другой от локтя до плеча, — читала Лидия ровным почтовым голосом, будто чужой адрес на конверте. — А чем возьмет за пятый и кто станет держать идущего снаружи, того я не…»

— Обрыв, — Лидия закрыла тетрадь. — Строка кончается на середине, а дальше вырвано с корнем.

Ольга положила обе руки на стол и заговорила так, как считают при свидетелях, не пропуская ни строки и не глядя ни на кого отдельно.

— Слушай счет, и все слушайте. Счетов у тебя два, и ты складывал их вместе, оттого и обмишурился. Клеймо считает зарубки и берет после, с отсрочкой, потому оно и терпело. Своя жила ничего не отписывает: она снимает кожей, на месте, в тот же час. Кожа у тебя сошла от пальцев до локтя за глоток, взятый ровно по мерке и не сверх нее, — вот тебе глоток, вот его цена, и она уже уплачена. Дальше слушай. Щупала я тебя в четверг по своей мерке и насчитала тебе две доли, а знак взял и сел на плече раньше срока, и ты меня спрашивал, отчего он поспешил. Оттого, что в моем счете не стоял человек, выпитый тобою досуха. Он туда не влез, потому что я про такое сроду не считала, и он взял с тебя долю целиком, разом и с верхом.

— Оттянуть можно?

— Снять нельзя, — Ольга придавила мне плечо там, где я дергался, и держала ладонь, пока я не перестал. — И замедлить нельзя, а говорю я это не с потолка и не из тетради: носили мне с промысла обоих сортов, и тех, кто рвал свое разом, и тех, кто тянул по глоточку и жил тихо, боясь дохнуть лишний раз. Кожа сходила у них одинаково, только у одного за зиму, а у другого не скоро, и сходила ровно на столько, сколько человек взял поверх мерки. Время тут вовсе ни при чем. Оно тебе ни отсрочки не даст, ни зарубки не сотрет, и на тот счет, который кожа ведет, не влияет ничем.

— Стало быть, счет идет не по дням?

— По глоткам, и только по ним, — она провела большим пальцем от локтя к плечу, будто мерила остаток веревки. — Сколько взял сверх мерки, столько с тебя и снялось, а когда снялось, назавтра или через год, того ни клеймо не спрашивает, ни жила. Растягивается это одним-единственным способом, и способ ты знаешь не хуже меня: брать меньше. Каждый раз меньше, чем можешь, и меньше, чем надо, и меньше, чем в тот час хочется до зубовного скрежета.

— То есть быть слабее.

— Слабее ровно там, где тебе понадобится вся сила, какая в тебе есть, и слабее у той двери, где слабых кладут первыми, — Ольга наконец сняла руку с моего плеча и вытерла ее о передник, как вытирают после чужой крови. — Другого пути нет. Ни у меня, ни в сохране, ни у гнездовских бабок, и ты его больше не ищи и меня о нем больше не спрашивай, потому что дважды я такое не говорю.

Повторить прием я собирался назавтра, на той же воде и при Мезенцеве, чтобы не идти вниз с одной пробой за пазухой, и держал это в уме с полудня, а теперь пересчитал заново и вышло скверно. Платить за повторение пришлось бы кожей, той самой, которой я собирался платить у Ратмира, и никакая ночь между заходами мне ничего не вернула бы, потому что ночи в этом счете не стояли вовсе.

— До спуска не трогаю, — выговорил я медленно и при всех, чтобы после не переиграть по-тихому. — Ни воды, ни слоя, ни узла. Как проверили, с тем и пойдем вниз.

Никифор у щели поправил свечу, Мезенцев отложил бухту, а Лидия прижала тетрадь ладонью, будто там дописывалась строка.

— Сколько осталось?

— По коже — глоток и глоток, — Ольга ткнула пальцем сперва мне в плечо, а после выше, в ключицу, и на этом рука ее остановилась. — По зарубкам вышло бы куда щедрее, и по зарубкам ты бы дошел до Гнезда веселый. Считать надо по коже: кожу берут сразу, а зарубки выставят после. Дно у платы вот оно, я тебе его пальцем показала, и на нем не бывает ни отсрочки, ни жалости.

— А пятый?

— На пятом идущего держат снаружи, — обронила она без всякого нажима. — Человеком. И человек этот зовет его по имени, покуда тот не отзовется.

Ярополк, лезший со своими прибаутками даже под откат, замолчал ровно на этом слове. Ни на прочитанное вслух, ни на счет, ни на мое «слышал, дед?» он не отозвался ни звуком, и я перестал его окликать при людях. За весь остаток вечера дух не подал голоса, и это был ответ, а не капризы.

Мне бы сейчас сообразить, чем я стану платить за прием, проверенный на живую нитку, но в голове стояла лопнувшая лохань и Тишкина рука с искрой, и считались они, а не будущее. Стоил он посуды, человека, чужого источника и новых ставок, а годился на щель шириной в вдох и только сверху, с той мощности, которой у меня не было и не заведется, пока не заплачено телом. До рассвета Ратмир был непробиваем вообще и в принципе, а к сумеркам стал пробиваем однажды, и цена этого «однажды» лежала у меня на плече, где ей и было место.

— Якорем буду я, — Анастасия подкатилась к столу.

Просьбы не было. Я ее еще не додумал даже про себя, а кресло уже стояло рядом и ладонь лежала на досках плашмя, как утром на воде.

— Имя мое знает полдвора, — делать вид, что не понял, я не стал. — Аглая знает, Васька знает, Сивый в бумагах видел, Гронский на подписке писал не раз. Чем ты лучше их?

— Знать и получить — не одно и то же, — Анастасия говорила ровно, тем самым голосом, каким при отце называла цену чужой работе. — Твое имя брали многие: услышали, переняли, переписали. Услышанное не держит, и переписанное не держит. А мне ты назвал себя сам, вслух, при страже, когда я ставила формулу долга жизни, — иначе она бы у меня не встала, и мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Уехать мне не на чем. Ворота я уже взяла на себя, волковское имя с меня сняли бумагой, отец за меня не платит. Держать мне, кроме твоего, нечего.

— Цена держащему… — начала Лидия, глядя в тетрадь.

— А держащему что? — Анастасия повернула голову к ней, а спросила у Ольги.

Ольга накрыла тетрадь ладонью и заговорила про веревки: сколько бухт вышло с Дровяных и кому сидеть наверху при лошади, если Кутьин станет спать. Говорила она долго и толково, а Анастасия слушала не перебивая, потому что понимала не хуже моего, зачем это говорилось.

У лестницы Ольга подала мне сухое полотно на левую и вполголоса пообещала, что цену держащему назовет ей сама и не при мне, а я кивнул и не стал спрашивать того, чего спрашивать не следовало.

Анастасия ждала, положив ладонь на доски, и убирать ее не собиралась.

— Наверх тебя вынесут Мезенцев с Васькой, — я подвинул к ней огарок. — Стоять будешь у люка и в ход не пойдешь. И запомни, как меня зовут, целиком: Ярослав Дмитриевич Чернышев.

— Я и так знаю.

— Знай еще раз.

Ольга собрала со стола полотно и положила сверху тетрадь, а после посмотрела не на меня, а на нее, и смотрела долго, будто прицениваясь к тому, чего барышня еще не знала и нынче узнать не могла.

— Ладно, — руки она сунула в передник, и в подполе стало слышно, как наверху ходят по доскам. — Она тебя окликнет, положим, и голос у нее хороший, и имя твое у нее настоящее. А чем ты ей отзовёшься на пятой, Ярослав Дмитрич?

Ольга кормила меня с ложки, потому что правая у меня была в холсте и черенка не держала, а левой в тот вечер, считай, не было вовсе. На середине миски я все-таки отобрал у нее черенок теми пальцами, что гнулись, каша поехала мне на колено, и Ольга смотрела, как она едет, и не помогала.

— Ну и ладно, — тряпку она бросила в лохань не глядя. — Чего не удержишь тут, того не удержишь и там.

В подполе было тепло от людей и сыро от воды за клейменой дверью. Дверь эту с вечера никто не трогал и близко к ней не подходил, потому что глядеть было не на что: вода как встала с ночи, так и осталась, а качать ее нечем. Сбоку от лестницы Афанасий Егорыч вязал веревку в бухту, Никифор Ошурков дремал у бочки сидя, а Мезенцев чинил фонарь и все дул на стекло, будто от этого стекло делалось чище.

Наверху хлопнула калитка, по доскам протопали, и в люк спустился Васька — куртка мокрая, шапку он держал под мышкой, а в другой руке нес сверток в газете, перетянутый резинкой. Сверток он поставил на стол ко мне поближе и обе руки убрал за спину, как ставят чужое.

— Не взял, — сказал он.

Куртку он не снял и капал на пол, и Ольга подала ему тряпку, а он тряпку взял, но вытирать не стал ни себя, ни пол.

— Развернуть хоть развернул?

— Резинку не тронул. Сестре отдал назад и велел вынести в коридор, чтоб я видел.

— Тебя к нему пустили?

— Через стекло говорили, недолго. Он там ложку левой учится держать, — Васька смотрел мимо меня, в бочку. — Роняет, опять берет и злится, что каша стынет.

— Кто при нем?

— Солдат в коридоре да сестра. Сестра говорит, культя чистая, а он ее не бережет и рукав закатывает, чтоб все видели.

— Про меня спрашивал?

— Про вас ни разу, — Васька переступил с ноги на ногу. — Он про раскладку спрашивал. Кто где стоит, кто с ним рядом идет и чем дверь берем.

— А ты?

— Я сказал, что не знаю, и это правда, потому что мне никто и не говорил.

Понемногу каша у меня на колене стыла, и мысль эту я от себя отогнал, потому что толку в ней не было никакого.

— Что велел передать?

— Место за ним держать. В завтрашней раскладке.

Афанасий перестал вязать, и веревка у него в руках повисла, и я сказал так, чтоб слышали все, кто был в подполе, а не один Васька:

— Места за ним нет.

— Он говорил, вы так и ответите.

— Правильно говорил.

— Он одной левой больше вашего… — Васька осекся сам, без моей помощи.

— Кошт этот не мой, чтобы я его сам заворачивал, — сверток я подвинул к нему обратно черенком ложки, потому что пальцами не хотелось. — Передачи Захару Сивый взял на себя с первого дня, он их и собирает, и тебя посылает с ними, и что он с вечера велел, то и делай.

— Велел так: не возьмет — вези назад целым и по дороге не разворачивай, — Васька покосился на резинку и руки из-за спины так и не вынул.

— Значит, увезешь назад утренним концом, Селиван возьмет и довезет. А передашь другое, и вот это уже мое, тут я ни у кого не спрашиваюсь. Долю с Гнезда Захар Сажин берет первым после вдовы Лаптевой. Не за ход и не за раскладку, а за руку, которая там осталась.

Вслух Ольга взялась считать, и считала она не деньгами, а людьми, загибая мокрые пальцы: Сивому доля с первой промывки, Мезенцеву день с открытым концом, Матвею Шадрину его, вдове Лаптевой ее, теперь вот Захару. Возьмем мы оттуда, сказала она, живую душу да что найдется у сторожа в карманах, а роздано с этой души больше, чем в ней весу.

— Кутьина ты пропустила, а он один и берет вперед и деньгами.

— Не пропустила, — Ольга даже не обернулась. — Чайник твой цел, я в него не лазила, можешь заглянуть и пересчитать.

— Кто тогда ему отдавал?

— Сивый и отдавал, нынешней ночью, из своего кармана и при мне: Кутьину, говорит, плачу я сам, а с тебя возьму осенью и не деньгами.

— Стало быть, в моем счете этого расхода нет вовсе.

— В твоем нет, он за Сивым стоит, и осенью с тебя его вынут не рублями, а чем Сивому надобно.

— Запишут за меня без меня еще раз — говори хотя бы после.

— Я и говорю после.

— Считаешь ты так, будто я оттуда золото повезу.

— Я считаю, чтоб ты знал, чего должен, — она вытерла руки о передник. — Знать полезно и натощак, и сытому.

Дальше Васька слушать не стал, полез по лестнице через ступеньку, и люк за ним стукнул громче, чем следовало.

Кресло у Анастасии скрипело одним колесом, и по земляному полу она вела его сама, отталкиваясь от бочки и от ножки стола. Нога у нее была забрана в железо до бедра и на ходу цепляла все, что стояло на дороге. Афанасий подвинулся, освобождая ей край стола, и заговорил не с ней, а со мной, и заговорил ровно, как говорят про чужое:

— Раз пошел счет, я тоже посчитаю, чтоб не молчком выходило. Мои стояли на твоем прииске неделю без расчета. Восьмером, по две тысячи на день на человека. Сто двенадцать тысяч, Ярослав Дмитрич.

— Я помню.

— Записано у кого?

— У меня в голове и у моих. Бумаги я тебе не подам, не за тем пришел, — он снова взялся за веревку. — Мне надо, чтоб оно было названо при людях и не висело в темноте.

Анастасия положила ладони на столешницу и сказала в доски, а не мне:

— Мое годовое было девятьсот тысяч.

Никифор поднял голову от бочки, и в подполе стало слышно, как наверху Кутьин ходит вокруг лошади.

— Содержание княжны Волковой, — она говорила буднично, будто перечисляла расход по хозяйству. — Аппарат вот этот, врачи к нему, машина с водителем, зимой юг. Все осталось у отца вместе с именем, и назад я ничего не прошу.

— Настя, я…

— Все, — она оборвала меня на первом же слове. — Сказано один раз, чтобы вы знали, чем тут расплачено, и больше вы от меня про это не услышите. Ни нынче, ни после.

Больше она про это и не сказала.

Отдарить ее мне было нечем, и я знал это еще до того, как она подъехала. Ольга поставила огарок между нами и отошла к лестнице, а я сел так, чтобы говорить негромко и чтобы слышала она одна, хотя негромко в подполе не выходит ни у кого.

— У меня одно есть, чего никто не брал. Слушай и держи при себе.

— Держу.

— Мать звала меня со двора полным именем, если хотела рассмешить: Ярослав Дмитриевич, извольте к столу. Отвечать полагалось «репей», иначе не открывала.

— Почему репей?

— Потому что цеплялся за подол и не отцеплялся. Дальше слушай, я быстро. Варенье она варила и пену снимала в блюдце, и блюдце шло мне, а варенье гостям. Пела и в песне всегда путала в одном месте, и знала, что путает, и делала это нарочно. Через мост ездить боялась, выходила перед мостом и шла пешком, а водитель ехал следом. Писала стоя, потому что сидя у нее ныла спина. Кольцо носила не на пальце, а на шнурке под воротом.

— Голос помнишь?

— Голос ушел первым, — я подумал и сказал как есть. — Лицо помню по карточке, а голоса нет, сколько ни ищу.

Анастасия слушала, положив ладонь на стол ребром, и не перебивала ни разу, а когда я замолчал, спросила про кольцо: то ли это, что я поднял из-под пепла. Я ответил, что то, и что больше у меня из ее вещей нет ничего, кроме этих слов.

— Хватит, — Ольга подошла и накрыла огарок ладонью, чтоб не капало на стол. — Слово выбирай.

— Репей.

— Дурацкое.

— Тем и хорошо. Такого не подскажут.

Крюк на люке Ольга накинула сама и подергала, а меня посадила спиной к лестнице и велела не оборачиваться. Кресло она откатила к нижней ступени, поставила на тормоз и сказала Анастасии звать целиком, как звали бы чужого человека в чужом доме.

— Ярослав Дмитриевич Чернышев.

— Репей.

— Не годится, — Ольга даже не дала мне договорить. — Ты обернулся на голос. Там оборачиваться будет некуда, там вода и темень, и меня ты в ту минуту не услышишь вовсе. Зови снова.

— А если он не отзовется? — спросила Анастасия.

— Зови, пока не отзовется. Хоть до света, хоть пока горло не сядет. На пятой его никто не удержит, кроме твоего голоса, и удерживать будет нечем, кроме имени.

— А если он отзовется чужим голосом? Что ей делать?

— Кричать Мезенцеву и тащить меня за веревку наверх, — ответил я вместо Ольги, потому что тут ответ был мой.

Второй оклик вышел у нее злее и суше, и я отозвался, не поднимая головы и глядя в доски стола, а Ольга ничего больше не сказала, только сняла ладонь с огарка. Афанасий смотрел на нас, как смотрят на работу, которую делают неправильно, но чужими руками.

Свет фар лег на потолок через щель у люка, и по доскам наверху прошли чужие подошвы — сухие, не рабочие. Ольга сбросила крюк и откинула крышку, а гость вниз не пошел. Сверху, присев на корточки и положив перчатки на колено, он оглядел всех, кто был в яме.

— Пров Костромин, от князя Игната Юрьевича, — выговорил он это негромко и без нажима. — Спускаться не стану, у вас там сыро.

Снизу мне было видно только колени да подбородок, и торговаться он явно не приехал.

— Князь отложил до четверга.

— Среда вышла, — перчатки он разгладил на колене. — Четверга у тебя не будет, я так понимаю, а слово рода к утру должно стоять или не стоять. Бумаги на это нет, и слушать ты будешь наизусть.

Бумаги он и правда не доставал, а говорил, как говорят выученное, без выражения. Пока стояло слово рода, волковского имени нельзя было поставить ни в одной чернышевской бумаге и назвать при Совете. Все, что дала мне Анастасия Игнатьевна, оставалось под ее личным именем и ни под каким другим. Назад род ее не принимал ни живую, ни мертвую. Просить за нее перед Советом мне не полагалось никогда. Взамен никто, ходящий под волковским именем, не поднимал руки ни за меня, ни против меня.

— А кто это слово слышал, кроме тебя?

— Никто: оно нигде не написано.

— Княжеское слово за меня в Совете куплено, — снизу вверх говорить было неудобно, и я привстал. — Половиной приискового съема, и дорого.

— Оно и стоит, — кивнул он мне сверху. — Стоит и молчит, сколько ты за него отдал. Слово то же самое, тебе нынче показали, как оно выглядит с изнанки.

— А рука? Мне нужна рука, а не сторона, стоящая в стороне.

— Ордер по кузнецкому делу, выписанный мимо тебя и без тебя, — пальцы в перчатке он загибал не спеша, как считают чужие деньги. — Донос о демонологии, поданный и назад не взятый. Книжка понятого, где твоя работа на дороге расписана построчно чужой рукой. Твое собственное донесение, писаное тобою и по подписке. И княжеская дочь, ушедшая из отцовского дома вот в этот подпол, к воде и к свечке.

— Встать рядом с тобой открыто — значит расписаться под каждым листом, — говорил он вниз, а глядел уже мимо меня. — И под ее уходом расписаться заодно, чего князь не сделает, пока жив.

— Он знает, что тут нынче ночью делается?

— Князь знает, что среда кончилась. Прочего он знать не желает, а я ему не расскажу: меня о прочем не спрашивали.

— Ей передать что-нибудь велено?

— Ей — ничего.

Кресло стояло у самой лестницы, рука у нее лежала на перекладине, и отъезжать она не думала. Сверху ее было видно не хуже, чем мне снизу, и слышала она все до последнего слова. Никифор поднялся от бочки и шагнул из тени под самый люк, на виду.

— Принято, — и я назвал вслух, при ком: при Ольге Ремезовой, при Афанасии Егорыче, при Никифоре Ошуркове.

— Слышал, — Костромин поднялся, и колени у него хрустнули громче крышки. — Живой останешься — приезжай сам. Князь любит, когда ему возвращают.

Ярополк за весь вечер не подал голоса ни разу, а тут заговорил быстро и деловито, пока в яме тихо.

— Дешево отдал. Прабабка твоя за такое слово брала деревню с людьми, а ты что взял?

— Тишину. Другого там и не лежало.

— Вот и я говорю, — и он умолк на весь остаток вечера.

Крепко она держалась за перекладину, и пальцы у нее были белые.

— Он прислал Прова, — пальцы она сняла с перекладины не сразу. — Пров ездит, когда отец решает сам и не хочет, чтоб решение куда-нибудь записали. Отец никогда не…

Никогда прежде она при нас отца не поминала. Договаривать не стала и выговорила совсем другое:

— Не важно. Что дальше делаем?

Со двора застучали копыта, и лошадь встала у самого крыльца. Слышно было, как она переступала и как скрипели козлы под тем, кто не слезал. Ольга поднялась наверх и вернулась скоро.

— Селиван приехал. Конец записал на двор, как пишет с Покрова, а за простой взял с руки. Больше в доме нет ни рубля.

Лидия спустилась следом — в городском пальто, в чужих сапогах, и пахло от нее соляркой и жестью. Сложенный лист она положила на стол и села, не дожидаясь, чтоб ей сказали садиться.

— Разнарядка по сменам, — лист она развернула сама и придавила ладонью. — У весовой на щите висит, там же, где за почту расписываются. Списывала рукой, не за раз.

Никифор повел по листу пальцем и стал объяснять Афанасию вполголоса. Ночью у весовой народу стояло меньше, чем днем, и менялись они раньше полуночи, не как при нем. Верхний ряд оказался вовсе не сменами, а фамилиями тех, кто подписывал за смену.

— Иначе было нельзя, — Лидия смотрела на меня прямо. — Почту и переводы вожу по средам. Не приеду — к обеду спросят, чего это стужинские дома сидят.

— Правильно поехала.

— И еще одно, чего вы у меня не спрашивали, — ладони она положила на колени. — У забора заклада я сказала Егору, что за ним придут.

Столешницу я задел, вставая, огарок опрокинулся и покатился, а Мезенцев поймал его в ладонь.

— Кто тебе разрешил?

— Никто.

— Кто рядом стоял?

— Сторож у ворот, глуховатый, да баба с ведрами. Говорила я через щель и вполголоса.

— Что ты ему сказала?

— Что придут свои и чтоб не дергался. Ни ночи, ни имени, ни двери.

— Он тебе поверил?

— Он мне муж, — вышло это у нее без вызова, тем же голосом, каким она докладывала про почту.

— Проболтается — нас там ждать будут, — Афанасий поднял голову от листа. — И ждать будут не у весовой, а под землей.

— Третью зиму он молчит про то, что жена ездит в Гнездо не с пустыми руками, — Лидия глядела на бухту веревки. — Ночь еще помолчит.

Егора Тарусова я не видел ни разу, и счета за него у меня не было никакого. За Севастьяна счет был, и причина была. Чем платить за второго? Ответа у меня не нашлось, а решать надо было сразу. Мезенцев поставил огарок на стол, и я сел.

— Выводим двоих. Егора Тарусова вместе с Севастьяном.

Лидия открыла рот и закрыла, ничего не попросив, потому что просить я ей не дал.

— Двоих ты по воде не вынесешь, — обронила Ольга от лестницы.

— Вынесу не я.

— А кто?

Наверху калитка не скрипнула, а грохнула о столб, и по доскам пошли двое, и один шел тяжело. Сивый спустился первым и придержал за плечо мужика в резиновых сапогах, мокрого по пояс, без шапки, с фонарем на веревке.

— С гнездовской дороги привел, через калитку, — Сивый снял с него фонарь и поставил на стол. — Это Влас, водолив с промывки. Говори, что мне говорил, только не мне, а хозяину.

— Ночную смену согнали наверх и за ворота выставили, всю, — говорил Влас быстро и оглядывался на лестницу. — Насосы стоят с вечера, и пускать их некому. Меня старшой пихнул в спину и велел идти куда хочу, а куда я пойду, у меня там роба и деньги…

— Кто согнал?

— Морозов Ратмир Владимирыч приехал сам, со своими и на машинах. В суд он, видать, не собирается, раз и к конторе не подъехал.

— Ворота на ночь запирают?

— Запирают, и цепь на скобу. Собак прежде спускали во двор, а нынче их увели с ним.

— Кто на весовой остался?

— Стариков оставили да приемщика хромого, — ладонь он вытер о штаны. — Молодых он забрал всех.

Ольга сунула ему кружку, и выпил он ее до дна. Молча он вытер губы рукавицей и поставил кружку на стол.

— Дальше говори.

— У вашей усадьбы, в Стужине, работают с полудня. Крепь бьют по старому отвалу, костры жгут кругом, и круг замкнули еще засветло. Разлом вскрывают нынче ночью.

— Сам видел?

— Из-за отвала видел, как небо над ними красное. Оттуда до усадьбы полем идти всего ничего.

Никифор встал от бочки и заговорил не мне, а Сивому, как говорят с тем, кто не переспросит:

— Пока их насосы качали, вода в нашем ходу стояла по грудь. Встанут на ночь — к свету будет по горло, а по горло там не пройдет никто, ни ты, ни он, ни я.

— Дверь до спуска не трогаем, — Сивый уже разматывал свою веревку. — Потянет из щели, и наверху услышат, что тут дышат.

Ольга сняла с гвоздя ключ и зажала его в кулаке. Афанасий поднял с полу бухту и стал разбирать ее, моего слова не дожидаясь. Сзади скрипнуло колесо, Анастасия развернула кресло к столу, и взвизгнуло оно на всю яму.

— Зови, как условились, и рассвета не жди. Я иду сейчас.

К двери я не успел: наверху лязгнула огородная калитка, и Ольга, лампы из рук не выпустив, полезла по лестнице к люку. Кровь на правой ладони была не моя, а Анастасиина, с пробы, и обтереть ее оказалось не обо что. Крышка пошла вверх, в яму потянуло мокрым снегом, и вместе со снегом сверху пришел голос, знакомый мне по всей дороге от Стужина до города.

— Селиван воротился, — Ольга говорила вниз, с лестницы, не оборачиваясь. — Порожняком гонит в город, к поезду.

— За деньгами? — Сивый даже не поднял головы от своей веревки.

— За книжкой. У него под сиденьем Лидина сумка с домовой почтой и с переводами, а такое сдают в руки и под строку, не через забор.

Афанасий Егорыч бухту из рук не выпустил и разбирать ее не бросил. Уходил он по этой самой лестнице, не взяв ни рубля и ни единой вещи, а вернулся и стоял в чужом подполе снова, и веревка у него шла кольцо за кольцом ровнее, чем пойдет у меня.

— Держите его во дворе, — велел я. — Ольга, размотай мне правую.

Ловко она размотала холст слой за слоем и вложила мне в пальцы черенок, а лист положила на разобранную бухту, потому что стола в яме не бывало. Пальцы черенок взяли, держали его слабо и от слова до слова слабели еще. Косо буквы шли книзу и вбок, как пишут левой с непривычки.

— По подписке за два дня я не писал ничего, — руку я перехватил ниже, у самого пера. — Пишу за оба разом…

Писал я часы, потому что часы у Гронского в бумаге стоят первыми. На лист пошла чужая дверь под чужим полом, клеймо Ключников на ней и то, что дверь эту я считаю своей и отопру. За ними легло остальное: живой слой, снятый с руки человека, подставившего ее под слой сам, разнесенная вместе с обручами лохань и узел, завязавшийся у меня на левой без меня и раньше меня. Рука тяжелела к середине листа, буквы шли крупнее и хуже, а Ольга держала лампу так, чтобы тень от моего плеча не ложилась на строку.

— Имен там нет? — Сивый на лист даже не покосился.

— Ни одного. Только мои руки и мои часы.

— И вперед напишешь?

— И вперед.

Ниже, тем же листом, я написал, что собираюсь делать под землей и чем за это возьмут с меня, если возьмут не с кого другого. Подписку с меня брали, чтобы держать на коротком, и держали. А то, что отдано разом и до дна, держать больше нечем.

— Лидия, — я обернулся, не вставая с корточек, — на крыльцо и в руки. Пусть везет в управление, дежурному, под расписку и с часом.

Сверху донеслось, как Селиван требует поручиться за конец вслух и при людях: долг за стужинским двором у него старый, а взять покуда не с кого.

— Сто пятьдесят! — Сивый крикнул это в люк, с корточек не поднявшись. — Пиши на меня. С первой промывки.

— Слыхал я, как пишут на первую промывку…

— Ну и стой во дворе до Пасхи, — веревку он бросил на пол. — Полтораста, или езжай пустой.

Извозчик с козел так и не слез и про то, что под полом есть дверь, не узнал. Отговаривать меня никто не взялся, одобрять тоже, а Ольга опустила крышку и заложила ее изнутри. Мое признание в демонологии, писанное моей рукой, ложилось к дежурному под номер, и назад его было не взять. Чем такое выкупают? Деньгами, которых у меня нет, да временем, которого нет тем более.

Граненое я вынул из-за пазухи сам, где оно грелось у меня всю дорогу, а к клейменой двери первым подошел не я, а Сивый.

Молча он попросил его в руки, повертел в пальцах, поднес к лампе, и на гранях лампа не отразилась ничем. Не в первый раз он его держал и не в первый раз положил обратно ко мне в ладонь, а ладонь у меня после листа ходила мелко и часто.

— Холодная она в чужой руке, — Сивый вытер пальцы о штаны. — Мертвая. Цена ей ноль, покуда лежит в моей, потому и в уплату не просил. У тебя она теплая?

— Теплая.

— Ну и отпирай.

Беззвучно замок пошел, легко и до конца, будто его держали смазанным и ждали, что придут. Из щели потянуло холодом и стоячей водой, и Никифор Ошурков сунул в эту щель раскрытую ладонь и постоял так, слушая ладонью, а заговорил мимо меня, к Сивому, как говорят с тем, кто не переспросит.

— Тянет вбок и вниз, стало быть, ход живой. Мальчишкой я тут откатывал, и тянуло точно так же, только посуху.

Восемь мест разобрали при всех, и встали они почти так, как их назвали: Сивый шагнул в дверь первым, по своей цене и без разговора, Матвей с Васькой поволокли бухту и крючья, а крепь, назначенную Матвею, переназвали заново.

— Крепь беру я, — Афанасий Егорыч бухту с плеча спускать не стал. — Матвею нести железо, а по мокрой крепи я ходил, когда его на свете не было.

— Бери и становись последним, — Сивый в дверь уже не смотрел. — Матвей, слыхал?

— Слыхал…

Мезенцев спустил фонарь на веревке, тронул воду носком и ушел в нее по горло. Глухо голос его дошел назад, тише, чем уходил. Вплотную Прокоп с фонарем стал мне за спину, как было ему сказано и как он согласился, ответив на все одним словом.

Сверх раскладки шли двое. Афанасий Егорыч места в раскладке не имел вовсе и взял себе то, что при всех и назвал, а Власа, гнездовского водолива, Сивый наверху не оставил не в долю, а потому, что таких не оставляют.

Наверх кресло вынесли на руках, и Кутьин откатил Анастасию к створке у тесового забора, а сам вернулся к лошади: доли он не брал. Место у створки было худшее из восьми, и взяла она его сама.

— Ход и дорога сходятся тут, — колесо она довернула одна, спицами наружу. — Кто выйдет, выйдет ко мне.

— А если выйдет не наш?

— Тем хуже ему. Иди.

Ольга заперла люк за спиной у девятерых, и первое, что сделалось с нами под землей, — пропал воздух со двора.

Вода стояла по грудь у порога и поднималась с каждым десятком шагов, а идти надо было туда, где насосы стояли мертвыми. Хуже всех приходилось Прокопу: нога у него короче здоровой на две ладони, и там, где мы шли, он плыл боком, держа фонарь над головой и хватаясь второй рукой за крепь, а крепь была мокрая и старая. Уходил он с головой не раз, и свет уходил вместе с ним, а Афанасий выдергивал его за шиворот и ставил, как ставят мешок.

— Прокоп, живой?

— Живой я, живой…

— Бросишь фонарь — брошу тебя, — предупредил его Сивый спереди, из темноты.

— Не брошу, — Прокоп выплюнул воду. — Ты иди, ты не оглядывайся.

Голову приходилось нести на боку, ухом по воде, и в ухе стояло собственное сердце. У старой рассечки Никифор велел брать вправо, и взяли вправо, и дно пошло вверх, а вода отпустила горло и сползла к груди.

— Никифор, долго еще? — вода забрала у меня половину слов.

— От рассечки недолго, а там подъем, и подъем этот я помню худо: при мне его крепили заново, а после, поди, крепили опять. Левой стены держись. Правая сыпалась и при мне.

— Стену эту били, когда я на воротах стоял, — Афанасий шел последним и говорил не громче, чем дышал. — Хозяин, тут хвататься не за что. Тут надо просто идти, и идти скоро.

Под тесом работного заклада все сошлось со списком, что Лидия списала со щита у весовой. Смену успели сменить до нас, у весовой оставили стариков да хромого приемщика. Пусто было в промывке под воротами, и пахло в ней щелоком и мокрой рогожей. Наскоро Матвей снял решетку на выходе крючьями, ни разу не ударив по ней железом.

Сверху хромой приемщик прошел по настилу, и настил просыпал труху нам за воротники. Тихо мы стояли в воде, не дыша, покуда шаги не ушли к весовой, и Сивый показал два пальца.

— Двое?

— Старики спят, а этот не спит, — выдохнул Влас мне в затылок. — Он и на свету не спит.

— Ему за это плачено?

— Ему за хромоту плачено. Один раз и навсегда.

Егора Тарусова назвал мне Влас, и назвал прежде, чем я разобрал лицо. Держали человека тут давно, руки у него стали цвета той самой промывки, а лицо не стало никаким.

— Чернышев, — он смотрел на меня снизу и не двигался. — Мне идти нельзя. Я закладной.

— А заклад твой где? Под тесом лежит? — я взял его под мышки. — Вот он тут и останется, а сам ты пойдешь.

— Есть еще кто под тесом?

— Один. Севастьян.

Севастьяна вынесли на веревке, потому что правая рука у него была перебита в двух местах и срослась как срослась, а держаться одной левой в воде нельзя. Держали его тут с пожара, и ни с кем, кроме приемщика, он с той поры не говорил, — это он выговорил сам, по слову на вдох.

— Барин, — узнал он меня уже в воде. — Живой…

— Молчи и дыши.

Кровля села на обратном ходу, у той же старой рассечки, и села без предупреждения: посыпалось мелкое, ушла вода из-под ног, ударило по плечам глиной. Снизу Трифон Мезенцев подставил плечо под второй венец, и венец на плече встал. Стоял он, пока по нему шли, и шли по нему все шестеро, и тот, кто шел последним, слышал, как венец идет вниз.

— Считай по головам! — Сивый шарил рукой в темноте, трогая каждого за плечо. — Сколько?

— Восемь.

— Кого нет?

— Трифона нет, — Влас досчитал первым и первым же это выговорил.

— Шевелись, — командовал Сивый, не оборачиваясь и не останавливаясь. — Вода за нами идет.

Фонарь на веревке ушел под кровлю вместе с ним, и света в ходу остался один — тот, что нес Прокоп, и нес он его и себе, и старику, и обоим выведенным. Мезенцев стоил две тысячи с открытым концом, и закрывать этот конец мне нечем. Двое выведенных, один оставшийся: такой вышел счет.

Наверх мы вышли не там, где входили, а у створки в тесовом заборе, и первое, что я увидел на воздухе, был человек в гнездовском полушубке, лежавший поперек дороги лицом вниз, с еще горячим фонарем в шаге от руки.

Молча Сивый нагнулся над ним, взял за подбородок, повернул лицо к себе и опустил его обратно в снег.

— Готов, — рукавицу он натянул назад. — И остыть не успел…

Анастасия сидела там же, где ее оставили. Кресло стояло боком к створке, спицами наружу, руки лежали на ободьях, и обода она не отпускала.

— Кто это был?

— С дороги вышел, на голоса и с фонарем, — головы ко мне она не повернула. — Отходить мне было некуда, и взяла я его сразу, не силой, ее у меня после Кузнецкого почти нет, а всем, что ко мне вернулось, разом и до дна. Он у меня первый, и я это знаю.

Мимо нее пронесли Севастьяна. Она повернула голову.

— Вода в ходу поднялась?

— По горло, — врать ей я не стал. — И еще поднимется.

— Значит, назад не тем же ходом, — она снова взялась за обода. — Иди, я тут.

Больше про лежащего на дороге не заговорил никто, и я не заговорил тоже.

Шурф под гнездовской весовой я узнал не крепью и не работой, а тем единственным, что видел на Кузнецком мосту. Снизу породу вокруг устья вспучило и вывернуло наружу, будто подперли кулаком, и в яму тянуло так же, как тянуло в провал посреди мощеной улицы, — не сквозняком, а тягой через подошвы.

— Тут бьют не гнездовские, — Влас проговорил это в яму, вполголоса, хотя вокруг стояли свои. — Наши так не умеют, наши сверху берут. А это снизу вскрыли и разом. У бочек про такое говорят тихо и имени не называют, потому что имя одно и оно…

— Ткач?

— Вы откуда…

Договорить ему не дали. Между мной и жилой встал старшой, и правая у него пошла вверх ставленной снегиревской школой — тот самый шов, на котором родовая рука пуста два счета, и холод на этих двух счетах пропадает.

Первый его удар я свел вниз, под подошву, в мокрую глину, и назад к нему не пришло ничего, а он и не посмотрел, куда оно делось, — стало быть, знал, к кому пришел, и знал заранее. Второго он начать не успел: холод с его ставленной руки пропал на два счета, и в эту пустоту у меня лег первый узел.

Печать девяти я клал по памяти. Ни книги, ни чтицы под землей не было, и на шестом узле память встала так, как встает нога в яме: седьмой лег, восьмой лег криво, а девятого не нашлось вовсе. Источник у старшого смяло и придавило, руки у него упали, но замка не было, а без замка смятое не пьется — оно только зажато, и зажато ненадолго. Сколько простоит неполная — покуда он дышит, покуда я стою? — считать было некому, и я уже лез левой в карман за граненым.

Ключ был теплый. Он всегда теплый, и потому Сивый всякий раз клал его назад.

— Не вяжи!

Крик пришел не из-под затылка и не сбоку, а изо рта, моими связками, и от этого крика у меня повело шею.

— Что хочешь вяжи, только не этот! Ярослав, не смей, слышишь! Брось!

Причины он не назвал никакой. Чего он испугался? Спросить было не у кого и некогда, а руки у меня шли уже своим ходом. Ничего громче усмешки я от него не слыхивал, а тут он кричал в голос. Сзади Прокоп поднял фонарь выше и посветил мне в лицо, ища, кто у меня за плечом.

Десятый узел я вязал руками, на граненом ключе, поперек всякой записи и поперек него. У Ключников такого узла нет и быть не могло, потому что Ключники запирали, а не пили, и на месте девятого, без книги не легшего, встало другое. Замок оно дало, но заперло не наглухо: в чужом смятом источнике осталась одна дверь, и дверью этой был я сам.

— Держит? — Сивый с места не двинулся и ближе подходить не стал.

— Держит.

— Долго простоит?

— Не знаю.

Вошел я в нее и взял сверх ступени.

Платила кожа, и платила на месте. Знак пошел от локтя вверх, перевалил плечо и сел под ключицей, и жгло его изнутри не с руки, а из середины. Прокоп что-то говорил мне в спину и звал по имени, а слово, которым я отозвался, вышло не вполне моим голосом, будто отзывался не я один.

Старшой сидел на глине и смотрел на свои ладони. Промысел стал мой — не бумагой, а тем, что жила подо мной не отзывалась больше никому другому, и Влас, поглядев в яму, снял шапку и надел ее обратно.

Рядом, у гнездовских ворот, двое выведенных сидели на бревнах, и Егор грел руки о фонарь, хотя фонарь был едва теплее его рук. Небо на востоке серело, а над стужинским отвалом стояло красное, и красное это не сходило. У ворот стояла казенная машина, и капот у нее успел остыть.

Гронский с подножки не сошел. Приехал он сам и приехал не один: рядом с ним стоял казенный человек, принявший конец от Селивана.

— Ордер при вас?

— Ордера при мне нет, и дело кузнецкое покуда числится за мной, а потому я обязан был явиться сюда лично, — говорил он длинно и с оговорками, как пишет протокол человек, привыкший, что слова его читают вслух чужие. — Ордер выписан мимо меня и в том же управлении, где сидит письмоводитель Дудин, и подписи моей на нем нет и не будет, о чем я вас уведомлял прямо. Ваш лист принят дежурным под расписку, с номером и часом. Я приобщил его к делу и подал дело наверх целиком. Сорок восемь часов, отсчитанные вам мною по моим часам, истекли, покамест вы были под водой, и я этими часами больше не распоряжаюсь.

Он подал мне корешок расписки с номером и часом, а ни конвоя, ни бумаги на меня при нем не оказалось.

— А лист? Что с ним будет?

— С ним будет то, что сочтут нужным те, кому я его подал, — Гронский тронул шофера за плечо. — Статья та же, а читать его будут другие глаза.

Разбирать сказанное мне не дали, и хорошо, что не дали: разбирать я был не в состоянии, а жгло изнутри так, что я держался за створку ворот. Клеймо сочло свое и взяло с отсрочкой, как берет всегда: на предплечье, где держались три, встала четвертая — сама, без крови и без ножа, будто ее вдавили с той стороны кожи. Памяти оно не тронуло на месте, а тронуло тем, что я полез проверять. Слово «мать» стояло где стояло, и стояло оно пустым. Что при нем осталось? Ни стужинского лета, ни вечера у печки, ни единого ее слова моими ушами — одно чужое: как Аглая напевала над письмами в бане и как она же говорила, что бумага пахнет барыниной шалью, и знал я это с ее голоса, а не со своего. Руку, водившую буквы, я не помнил и до спуска, а искать ее заново было нечем и некогда.

Через поле от отвала пошел гул, и пошел он низом, через подошвы.

Разлом на старом отвале обкладывали кострами и круг замкнули, но круга больше не было: с нашей стороны в огне зияла прогалина, и бревна свежей крепи лежали в ней наружу, комлями к полю. Люди у отвала отходили от прогалины пятясь и спиной к ней не поворачивались. Ни один не побежал, и это было хуже, чем если бы побежали все.

— Разлом рвали изнутри, — Влас говорил, глядя туда же, куда все. — Снаружи так не ломают, снаружи валят внутрь и на него же.

Наверху отвала кто-то встал во весь рост. Лица за версту не разобрать, да и не в лице было дело: круг у крепи расступился перед ним сам, и костры по всей линии погасили разом, будто гасили по счету.

— Кто? — Афанасий Егорыч приставил ладонь козырьком.

— Ратмир Морозов, — имя выговорил Влас, и выговорил первым, потому что видел приезд своими глазами. — Он самый. При мне и приехал.

Афанасий рядом со мной положил бухту на землю и выпрямился, а Сивый назвал цену, и назвал ее не деньгами. Прокоп поднял фонарь и потушил его, потому что стало светло.

Костры гасли по одному. Он сходил с отвала в поле, шел не спеша и шел один, а поле между нами лежало пустое и белое, и я стоял у гнездовских ворот, держась за створку сожженной изнутри рукой, и смотрел, как он доходит до разрыва в круге и входит в Разлом.

Из разрыва в круге он вышел не там, где входил, и лица через поле я не разобрал, а досталось мне одно: темная прямая фигура и шаг, не сбивавшийся ни на переметах, ни на буграх. Изнутри створка под ладонью взялась инеем, от моей же руки. Я оттолкнулся от створки, сошел с укатанного на целину и пошел наперерез, потому что шел он не ко мне, а мимо — к воротам, где сидели на выброшенных досках выведенные и стояло кресло.

Прокоп потащился следом с фонарем, хотя света в поле было уже вдоволь.

— Не ходи, — бросил я ему через плечо. — Стань у створки и держи ее руками, а если он до ворот дойдет, ты его не удержишь ничем, и я тоже.

— А вы?

— А я не дам ему дойти.

— Чем? — Прокоп фонаря не опустил и с шага не сбился. — Хозяин, у вас правая разбита, а левая под полотном до самого плеча.

— Ногами, Прокоп. Стань, где велено!

Ветер шел от Стужина и нес гарь, красное над отвалом еще держалось узкой полосой, и по этой полосе он и шагал — не быстро и не медленно, тем ходом, каким идут по своей земле к своему делу. Снег перед ним не таял, а вставал: белое ложилось под подошву и оставалось за ней коркой, и над коркой стлался парок, стлался понизу, потому что рядом с ним было холоднее, чем над полыньей. Четыре зарубки на правом предплечье тянуло у меня с самой ночи, а левая мокла под полотном там, где кожа кончилась и пошла роговой чешуей.

Слепок я снял этой же ночью у шурфа, со старшого, и снял, зная наперед, что держится он час и не дольше. Снегиревская школа била узко и в одну точку, в притолоку виска или под грудину, и старшой ставил ее правой, коротким выносом от бедра. Коротко, от бедра, я ее и поставил.

Удар в него ушел и следа не оставил. Не отскочил, не рассыпался, не пошел вкось — вошел в лед на груди, и лед его принял, как прорубь принимает брошенный камень, без звука и без круга. Оно погасло у меня в руке само и погасло раньше срока, потому что забирать назад было уже нечего.

Он и шага не сменил.

— Отойди. — Он смотрел мимо меня, на ворота. — Тебя в накладной нет.

Голос у него был занятой, домашний, каким переговариваются на промывке, когда через тебя лезут к ковшу.

— А кто в ней есть?

— Ворота, ход и люди при ходе. — Перечислял он не спеша, будто читал по строке, а строки перед ним никакой не было. — Ты идешь отдельно, ниже, и тебя я допишу, когда дойду.

Коротко он повел плечом, почти лениво, и от плеча пошло понизу, по самому насту, и эту волну я увидел, а сделать с ней не сумел ничего. Прокопа с фонарем сняло с ног и унесло к створке стеклом вперед, а меня подсекло под колени и положило спиной так, что затылок нашел мерзлую колею и в глазах стало бело.

Я лежал и успел сообразить единственное дельное за все утро: лбом его не взять, и второго слепка на такое не хватит, а хватит одного того угла за тесовым забором, где вскрытый склеп и лаз под плиту.

Я встал и пошел туда, не оглядываясь, потому что оглядываться было незачем: он двинулся следом, как идут за тем, кто все равно никуда не денется. Мимо ворот он прошел не свернув, и это было единственное, чего я добился за все поле: он выбрал меня прежде тех двоих на досках, и выбрал не из уважения, а по порядку, в каком списывают.

У порога склепа мы оба остановились, и оба увидели одно.

Отвал белой глины лежал там, где я его и оставил, когда вскрывал этот угол сам, и крепь у входа обгорела тогда же, с того же бока. Чужая работа была другая. Лом валялся у самой ступени, брошенный поперек, как бросают, уходя без добычи, а из лаза свисала узловая веревка с петлей на конце. Приисковый насос на стальных салазках стоял в глине носом вниз и с сорванным патрубком.

— Твои приходили. — Веревку я тронул носком сапога.

— Приходили.

— Когда?

— В ночь на среду, перед светом. — Выговорил он это не в оправдание и не с вызовом, а как выговаривают в наряде час выхода. — Четверо и старший. Плита их не пустила, а под кровью старшего шов взялся тверже прежнего, и вынесли они его вот на этой веревке.

— Взяли что-нибудь?

— А ты сам не видишь?

— Вижу. — Насос я обошел и стал так, чтобы порог остался у меня за спиной. — Кто чертил план?

— План двора мне лег на стол неделей раньше, с обведенным углом, и лег до пожара. Имени на бумаге не ставили.

— И ты по безымянной бумаге послал людей под чужую плиту?

— Я по ней послал четверых и старшего, а тебе-то что за печаль, чья рука? — Он поглядел на порог, на глину, на веревку, и поглядел так, как смотрят на убыток, уже списанный по книге. — Угол этот весь стоит внутри моей полосы. Ты в нем гость.

Стой я перед ним на своей земле неделю назад, я бы за такие слова полез сразу и лег бы тут же, у порога, рядом с ломом. Теперь я стоял и считал. Холод от него шел волнами, и волны эти ложились неровно, потому что раз в раз он их перекладывал, снимая с рук и заводя глубже.

Пропадал холод на два счета, и оба счета Ольга мерила мне по коже, покуда Анастасия держала руку под слоем. Били мы в шов дважды и дважды мимо, потому что ждали удобного, а ждущий приходит поздно всегда. Я это узнал не в подполе, а с лоханью: проба тогда пошла назад, я не дал ей уйти и дотянул до дна сам, чужое довел до конца своей рукой. Лохань разнесло по клепкам, а Тишке взяло кисть коркой, и не поддалась она после ни огню, ни кипятку.

Он начал перекладывать, и я его переход подхватил.

Взял я не его самого, а то, что с него сходило, — остаток, поползший с ладоней к запястьям, — взял и потянул на себя, доводя его дело до конца быстрее, чем оно делалось им. Второй контур встал у него раньше, чем хозяин к нему приготовился, и шов открылся не на его счет, а на мой, и в эту дыру я вогнал печать.

Первый узел лег, и второй лег следом, и дальше пошло само, тем порядком, каким читала Аглая, а рука знала дорогу до восьмого. Кончился порядок на восьмом, и девятый не пришел, и не то чтобы он забылся — его просто не оказалось там, откуда я его брал. Тетрадь лежала в Стужине, чтицы рядом не стояло, и в третий раз подряд печать села неполной. Восемь узлов не запирают. Они зажимают, и зажим держится сам, и сам же разжимается, а сколько продержится, того не сказал бы никто.

Лед сошел с него, как сходит рукавица.

Сошел он и назад не вернулся, а Ратмир опустил глаза на свои ладони — я видел, как он на них смотрит, — и на лице у него ничего не сделалось. Сделалось с шагом: стал он у него короче и тверже, как у человека, переходящего с работы на драку.

— Держится?

— Разожмется.

— Разожмется, — согласился я. — Только ты меня раньше не достанешь.

— А тебя доставать чем-то надо?

Достал он меня в тот же выдох и достал руками, безо льда и без всякой школы, потому что роста в нем на голову больше, а весу вдвое. Крепко он взял меня за отвороты, донес до косяка и приложил затылком о притолочный камень, а после держал там, где стоял сам, не давая ни осесть, ни вывернуться. Правой я ему в лицо не доставал. Левая, сожженная изнутри, годилась на одно — на пальцы.

Ключ я вынул из кармана и стал вязать десятый.

Вязался он под чужой хваткой хуже, чем шел у шурфа под гнездовской весовой, и все же вязался: граненый бок лег в ладонь тем же ребром, что и накануне. Первый оборот пошел куда надо, и второй пошел, и третий, а на середине четвертого рука перестала быть моей.

Не онемела она, не отнялась, судорогой ее не свело, а продолжила работать умело и уверенно и делать обратное. Ловко пальцы пошли назад по своему же следу и стали распускать связанное, оборот за оборотом, быстрее и чище, чем я это вязал. Ярополк голоса не подал. Ни слова из-под затылка, ни смешка, ни единой присказки — он влез в руку молча и молча распускал, и вышло это хуже всякого крика, потому что кричащего можно перебить, а руку не перебьешь.

Свою руку я отнял у себя локтем о камень.

Ударил я в притолочный угол с размаху, костью, и ударил дважды, и на втором в глазах опять стало бело. Зато пальцы встали. Ключ висел на последних оборотах, и обороты эти ползли, и ползли в разгон, и держать их было не на чем, потому что своего голоса у меня в горле уже не было. Чем я его дожму, если восемь узлов разожмутся раньше, чем плита пойдет вверх, а рука к тому часу опять будет не моя?

От створки в тесовом заборе меня позвали.

— Ярослав Дмитриевич Чернышев!

Позвали целиком, с отчеством, как звали бы чужого человека в чужом доме, и позвали еще раз, и еще, тем счетом, каким гребут против течения. Анастасия сидела там, где ее оставили с вечера, и встать она не могла, и рукой она до меня не доставала, а имя доставало.

— Репей, — сказал я в камень.

Слово это мы положили отзывом накануне, при Ольге, за запертым люком, а выбрал я его сам, из того немногого, что еще помнил о матери. Со двора она звала меня полным именем, с отчеством, и отвечать полагалось этим словом, иначе дверь передо мной не открывалась. Отзыв прошел. Рука сделалась моя целиком, от плеча до ногтя, и десятый узел встал на место невзятого девятого, встал плотно, и в зажатом источнике осталась одна дверь, и дверью был я.

Хватку он не разжал, и разжал ее я сам: вывернулся из отворотов, оставив ему в кулаке клок полотна, и ушел через порог внутрь, в лаз, по чужой узловой веревке. Веревка выдержала обоих, потому что он полез следом тут же, безо льда и без причин ждать, и глина под его весом посыпалась мне на плечи.

Внизу вода стояла по грудь и стояла тихо, без ряби, и была она чернее, чем ночью.

Плиту нашел я ощупью, и ощупью же прочел на ней чужой след: сколы от лома по краю, частые и злые, а поверху копоть. Насухо взялся шов под кровью старшого, тверже прежнего, и не разошелся он ни на волос. Своей ладонью я провел по нему вдоль всего края, и камень под ладонью потеплел.

— Что там у тебя? — окликнул он от веревки.

— То, за чем твои лазили.

— Они лазили за камнем.

— За жилой они лазили, — поправил я, — и вернулись с покойником, а ты это знал, когда посылал.

Печать я клал здесь сам, с Аглаей и по книге, и все девять узлов тогда легли. Теперь я взялся за девятый и стал распускать его руками, и распускал долго, стоя в воде и слушая, как сверху сыплется глина. Второй раз положить его было бы нечем: тетрадь осталась в Стужине, и чтица осталась там же, а без чтицы у меня выходило восемь.

Плиту, стало быть, я открывал навсегда.

Ключ вошел в граненое гнездо с первого раза.

Плита пошла вверх на палец, не больше, и стало этого довольно: из-под нее потянуло тем теплом, какое идет из-под мышки у собаки, и шов по краю расселся сам, и вода над ним встала пузырем. Пуговицу нагрудного кармана я отстегнул зубами, потому что левой уже не сгибалось, и кольцо матери взял в губы, а после в правую, и замкнул им круг по краю плиты, положив его в тот вырез, куда оно ложится.

Сверху, в лаз, упал голос.

— Ярослав Дмитриевич Чернышев!

— Здесь, — отозвался я в потолок, чтобы слышали оба, и она наверху, и он у меня за спиной. — Пятая зарубка моя, и беру я ее сам, беру сейчас, а после нее с меня взять уже нечего.

— Пятая из скольких? — Спрошено это было не для разговора, а как спрашивают, прикидывая цену чужому добру.

— Из пяти.

Он стоял в воде в шаге от меня и слушал, а что он при этом думал, знать мне было неоткуда. Я видел одно: он не полез ни на слово, ни на движение. Может, оттого, что понял, а может, оттого, что восемь узлов еще держали его за руки.

В дверь я вошел своей рукой.

Дверь была там, где я вязал узел, и пустила она одного меня, и за ней лежало то, чего я не пробил ни ударом, ни слепком: ядро, вросшее в чужой источник корнями, живое, тяжелое и теплое. Пить его пришлось не глотком, а тягой, и шло оно тяжело, и шло не все. Долго я вел через себя вниз то, что в меня не влезало, сквозь подошву, в отпертую жилу под плитой, и жила брала, потому что была моя и была открыта.

Кожа заплатила на месте, и заплатила дальше, чем Ольга мерила: мерку свою она довела до ключицы и ключицу назвала дном.

Знак вышел из-под ключицы, оттуда, где сел прошлой ночью, и пошел вверх по шее, и шел он не быстро, а внятно, каждым вершком, будто по мне вели горячей проволокой. Голову я задрал, чтобы не мешать ему идти, и от этого стало только хуже. На скуле он и сел. Такое не закрыть ни воротом, ни рукавом, ни ладонью, и ходить с этим мне теперь у всех на виду.

Ратмира снесло к стене ниже, чем он стоял, и посадило в воду по горло.

Крика от него не было, и вообще ни звука, а на одном выдохе он заговорил, и заговорил не своим складом. Медленно он повел речь, вежливо, с той приятностью, с какой говорят через стол в конторе, где вам сейчас откажут:

— Будьте так добры, назовите имя того, кто вас держал.

Голос этот я узнал телом, как узнают запах прежде, чем вспомнят дом, и спину повело холодом, не морозовским, а собственным. Откуда он мне знаком, я не вспомнил ни тогда, ни после, сколько ни разгребал.

— Кто спрашивает? — Я взял его за подбородок и поднял ему лицо. — Ты меня слышишь? Кто сейчас говорил твоим ртом?

Ответа мне не пришло никакого: он обвис в воде, лицо у него сделалось спящее, и больше из него не вышло ни слова.

Веревку я подал наверх и крикнул, чтобы тянули, и Прокоп с Власом вытянули его живым, вдвоем, упираясь ногами в глину и трижды роняя обратно.

— Хозяин, дышит! — Влас перегнулся в лаз с фонарем. — Хрипит, а дышит. Его куда?

— К крепи. И не вяжите!

— Как не вязать-то?

— А тебе есть чем связать источник?

Ключ из гнезда я вынул последним, и в руке он был холодный.

Плита села обратно на свой палец, шов по краю сошелся и слип, и жила ушла под камень, а второго запора у нее не осталось, потому что печать свою я распустил сам. Держал ее теперь один камень.

Наверху красное над Стужином уже погасло, и стало видно все разом: отвал белой глины у порога, обгорелую крепь, лом и брошенный насос на салазках. С гнездовской дороги любой проезжий прочел бы это с одного взгляда и увидел бы, что склеп вскрыт.

Анастасия докричалась и сняла руку с обода.

Рукав у нее был задран до локтя, и на предплечье стояла зарубка, свежая, с багровым ободком, — та самая, что и у меня. Ставила ее не она, и никто к ней не подходил, и я не подошел тоже, а стал поодаль, потому что ближе было нельзя.

— Больно? — спросил я.

— Уже нет.

Статус я открыл на ходу, и стоял в нем счет, а не объяснение.

Ступень: Река. Слияние: пять из пяти.

Три вкладки были заперты наглухо, и я толкнулся в них просьбой, а после мазнул по краю кровью с разбитой ладони, но они не отворились ни на то, ни на другое.

Рука у меня поднялась сама и сложила пальцы в незнакомую мне фигуру.

Я опустил ее правой, придавив к бедру, и подержал так, пока не отпустило. Телом своим я теперь владел не один. Это была не догадка, а случившееся при мне, в поле, на глазах у женщины в кресле, и ждать такого впредь придется всякую минуту.

За тем, ради чего все это делалось, я полез, стоя на месте.

Полез привычно, как лазят в карман за ключом, потому что там всегда лежало и чужое и мое: школа, порядки, имена, зала с колоннами и длинный стол. Лежало там и лицо человека, убившего меня, и знал я его лучше собственного, и вынимал каждую ночь с тех пор, как очнулся в чужом теле, и клал обратно.

Там оказалось пусто, и пусто не так, как бывает пусто спросонок.

— Ярослав. — Она тронула обод, но с места не двинулась.

— Погоди.

Я прошелся по всему, что помнил вчера, и вчерашнее не вернулось ни куском. Не туман, не провал, не темнота — темноту я бы взял руками и разгреб. Место было чистое, гладкое и на ощупь горячее, с твердой кромкой по краю, какая бывает у клейма, и держало оно форму того, что там лежало.

— У меня там выжжено. — Ей одной я это и говорил, потому что больше было некому. — Не забыто. Снято.

— Всеволод?

— Ни строчки. Ни лица.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе назвала?

— Ничего. Ты держала имя, а не память, и чужого ты мне не вернешь.

Она пересказывать взятое не стала, и правильно сделала, потому что это ей объяснили раньше, чем мне. Только положила руки на обод и не поехала, а осталась сидеть, и рукав так и остался задран до локтя.

Долг у меня остался весь, до последней копейки, и платить по нему я буду до конца. А того, кому я задолжал, больше нет: на месте прошлой жизни выжжена плешь, и края у нее твердые и гладкие, как у клейма.

— Здесь Чернышев.

Ответ вышел раньше, чем я разобрал, кто меня окликает, и уже на середине его я поймал себя на том, что не помню ни крыльца, ни гардероба, ни лестницы, по которой сюда поднимаются. Четвертый день после Гнезда, и за эти дни у меня в башке завелась дурная привычка проверять начало всякого своего движения. Откуда взялся шаг, кто его начал? Зал я узнал по гулу и по сквозняку от высоких окон, а выкликнули меня не в зал и не на заседание, а к столу в боковой палате и к одному человеку.

За столом сидел писарь в казенном сюртуке, локтем придерживая стопку в палец толщиной, а сбоку от него стоял Феликс Гронский с папкой под мышкой, и вид у него был как у человека, приехавшего по своей надобности и заставшего мою случайно. На меня он не смотрел. Молча Гронский положил папку перед писарем и раскрыл ее сам, не спросив ни у писаря, ни у меня.

— По кузнецкому производству, — начал Гронский, и голос у него шел так, будто он диктовал не человеку, а стене, — дело вернулось ко мне из округа непринятым, и вернулось с одной пометой: статьи по дару в нем не стоит. Ведомство наше, надо вам заметить, принимает к производству не событие, а состав, и без состава такое дело в округе держать не станут, о чем меня и уведомили. Поэтому закрываю его здесь и при вас, и закрываю той единственной формулировкой, под какую оно у нас проходит целиком: родовой дар неустановленной школы.

Медленно писарь потянул к себе лист, макнул перо и стал писать, не переспрашивая.

— Той же строкой, — договорил Гронский, — идет и покойник у лаза на Дровяных складах, взятый чужой школой при свидетеле, потому что состав там один и тот же, а разводить два состава по одному эфирному следу округ мне не даст и правильно сделает.

Вот тут я и сообразил, что при мне закрывают Кривого. Лежал он у лаза приметно, и всякий, кто умеет читать эфир, читал по нему одно и то же, а теперь это одно и то же назвали вслух и подшили. Ладно бы спросили про руку и не нашли ее, так ведь и не спрашивал никто, и спрашивать было некому: состав закрывал руку вместе со всем прочим.

Писарь дописал, отложил перо и придвинул к себе другой лист, длинный и разлинованный. Сбоку от одной из строк на нем стояла казенная помета, и об эту помету заявка моя стояла мертво. Заявку внесли в очередь при мне, и час ей проставили при мне, и помету завели той же рукой. Дальше он вычеркнул помету одним движением, поставил рядом час и промокнул. Чужие руки при мне делали со мной то, чего у меня не спрашивали, и делали быстро. Ну а мне что, встать и объявить, что я против?

— Запрос снят вместе с делом, — проговорил писарь, не поднимая головы. — Место в очереди держат за внесенным, а не за пришедшим. Взнос?

— Платить мне нечем.

— Это не ответ по форме.

— Прииск стоит, промывки нет, — я говорил в макушку ему, потому что головы он так и не поднял. — Артель из восьмерых не рассчитана. Хотите по форме — так и запишите: нечем.

Наконец писарь посмотрел на меня, и глаза у него были усталые и вежливые. Вежливо он придвинул третий лист, узкий, и повел по нему пальцем, отыскивая место.

— Пошлину по этой заявке внесли двенадцать лет назад, рукой вашей матери и за ее подписью, она зачтена, и второй раз ее с вас никто не берет, — выговорил он погромче, чтобы слышал Гронский. — Взнос за место — иное. Двести двадцать четыре тысячи. Берется долговой записью на род, под казенный срок и рост.

— Обеспечение чем?

— У невнесенного рода обеспечение одно. Поручительство, стоящее при вашей заявке под личным именем.

Земли под этой подписью не было, жилы не было, и не было ничего, кроме женщины в кресле: ходьбу у нее отняли, имя оставили. Чем я эту запись покрою, если с меня спросят? — а рука уже брала перо и вела его по строке, и перо шло легко, как по маслу. Расписался я за себя. Потом расписался за поручителя, не спросив его, и спокойно писарь принял оба росчерка, как принимают погоду.

Сидел я после этого на скамье в проходе и глядел, как мимо носят папки. Сверху, из зала, доносился гул, и гул этот то поднимался, то опадал, будто там открывали и закрывали дверь. Гронский ушел наверх и не оглянулся. Ладони я держал на коленях, вверх, и сгибал и разгибал пальцы, проверяя, слушаются ли, — привычка была свежая, и отделаться от нее у меня не выходило.

Заседание открыли, и старшина реестрового стола Загряжский встал за трибуну и повел по моей строке. Слова он не дал никому, и это было не грубостью, а порядком: строка идет целиком, а спорят после. Голос у него был сухой и хорошо поставленный, как у человека, привычного читать вслух чужие строки.

— Заявка Чернышевых. Номер и час записи свежие, помета казенного ведомства при ней снята, час снятия проставлен. Графа дохода пуста. Доход берется с родовой земли, а полоса вдоль межи отписана выписью промыслу Гнездо и стоит за ним. При заявке — поручительство под личным именем, общим с нею сроком, и при поручительстве положено объявление рода Волковых.

Зал слушал вполуха. Сзади шуршали газетой, у окна кто-то разговаривал по телефону вполголоса, и от этого делалось хуже, чем от вражды, потому что вражду видно.

Грузно боярин Щербатов поднялся с места, крупный, в хорошем костюме, и заговорил не со мной и не про меня.

— За морозовскую сторону прошу отсрочки по первой очереди, — он держал руки за спиной и стоял вполоборота к трибуне. — Сторона просит одного: не решать за отсутствующего, и до подписи держателя двигать очередь я почитаю неправильным.

— Держателя промысла нет на месте, — Загряжский повел пальцем по листу и придержал его на середине строки. — Подписи его под отсрочкой не стоит, а без подписи держателя отсрочка идет по статье, и статья эта отодвигает заявку в конец очереди, с первого места и через всех. Ставим?

Щербатов помолчал и сел.

— Отсрочка записана, морозовская сторона с первой очереди сходит, — старшина кивнул писарю и повел листом дальше.

Тогда с места, из присутствия, поднялся человек в темном, из тех, кого держат при управлении и не называют по имени, и подал отвод по моей графе. Отвод он выговорил гладко, тремя фразами, и было слышно, что мою пустую графу он читал раньше Совета и не один раз.

— Отвод без держателя не принимается, — старшина повернул лист. — Строка Чернышевых первая.

И вот тут она уперлась. Куда с пустой графой первое место? Первая в очереди и пустая по доходу — это, если перевести на человеческий, длинная дорога до запертой двери. Меня подняли отвечать по графе, я взялся за перила барьера, и дальше начинается то, чего я не помню.

В себя я пришел на середине собственной речи.

Ладонь лежала на перилах, и лежала спокойно. Голос шел мой, шел складно и неспешно, с той самой оттяжкой на середине фразы, какой у меня отродясь не было, а зал слушал — не гудел, не шуршал, а слушал, повернувшись. С трибуны мне отвечали, и отвечали на довод, какого я не приводил: на старый порядок, при нем род вносили не по доходу с земли, а по крови и по несению службы.

— Порядок этот отменен, — говорил Загряжский, — и в действующем уставе его нет ни строкой, а Совет держится устава, а не памяти.

Я стоял и собирал сказанное мною по тому, на что мне отвечали, и по тому, что писарь успел за мной дописать в строку, — сбоку, мелко, в две линии. Разобрать я их не мог. Позвал Ярополка — и не получил ничего, ни отклика, ни того холодка под затылком, каким он себя выдает, и в голове было чисто, как в комнате, откуда вынесли мебель. И куда он девался в мокрый ветреный день, когда я звал его и звал, а он отозвался и не объяснился, — вот это я понял не догадкой, а как узнают со стороны виденное. Пальцы на перилах я разжал и посмотрел на них.

Четыре минуты. Столько выходило по тому, докуда дошел старшина, и это была не догадка, а счет.

Из последнего ряда встал человек, никем не званный, — сухощавый, в форменном сюртуке с лицейским шитьем, — и попросил слова у старшины.

— Ознобишин, от казенного лицея. Бумага при мне.

Ему кивнули. Он прошел к столу, положил лист и выговорил коротко, как говорят те, кому не надо убеждать:

— Принятого в лицей казна берет на содержание. Содержание считается доходом рода и в графу становится с часа приема.

Зал зашевелился. Щербатов подался вперед, человек в темном что-то говорил соседу, прикрыв рот ладонью, а Загряжский читал бумагу, и читал он ее дольше, чем читают формальность.

— Чернышев, — он поднял голову. — Принимаете ли вы казенное содержание?

Ни срока я не знал, ни того, что казна берет за него взамен, ни чьей рукой меня в это число подали, — а что принят, я слышал своими ушами и не с чужих слов. Знал я одно: если сказать «нет», строка закроется пустой и второй раз ее откроют не при моей жизни.

— Принимаю.

Коротко зал застучал по столешницам, по обычаю, будто отметили погоду. Писарь дописал строку, промокнул и понес лист старшине, и по палате это прошло делом обыкновенным, каких тут не считают. Смотрел на меня один человек — Анастасия, от боковых дверей, где стояло ее кресло, и смотрела она не на лист.

Наполовину палата опустела, и писарь вызвал поручителя к столу. Держалось на этом поручительстве все разом — и заявка, и долговая запись, — а личное имя подтверждают лично и при казенных людях, иначе строку закрывают без него. Ольга подвезла кресло сама, не отдав его никому, и встала так, чтобы ручки были у нее под рукой.

Пров Костромин отделился от колонны и подошел — только к ней. Меня он не увидел, и это было сделано хорошо: имени моего он не назвал ни разу, к столу не приблизился и в реестр не сказал ни слова ни за, ни против. Я стоял в двух шагах, у торца стола, за Ольгиным плечом, и слышал каждое слово, потому что говорить тише он не считал нужным.

— Анастасия Игнатьевна. Уход ваш из дома род держал при себе, домашним делом, и в казенную часть не подавал.

— Знаю.

— Тогда знайте и остальное. — Костромин достал из кармана сложенный лист, но разворачивать не стал. — Назоветесь при казенных людях под чужой строкой и под чужим долгом — уход ваш ляжет в казенную часть письменно и нынче же. И при нем ляжет объявление наперед: если дойдет до работного заклада, род выкупать вас не станет — ни за какие деньги и ни в какой срок.

Ольга положила руку на спинку кресла и не сняла ее.

— Батюшка сам велел это сказать? — спросила Анастасия.

— Батюшка велел сказать это раньше подписи, а не после.

— Тогда сказано. — Она повернулась к писарю. — Поручительство подтверждаю. Долговую запись на род — принимаю на себя. Где?

Писарь показал где. Она подписалась своим личным именем, и подписалась поперек волковского объявления, как ложится строка поперек строки, а рукав ее пальто, слишком широкий для руки, сползшей с подлокотника, сполз к локтю. На предплечье, повыше запястья, стояла свежая зарубка — короткая, глубокая, еще розовая по краю. Она не поправила рукав и не отдернула руки.

Молча Костромин убрал лист обратно в карман и пошел к колоннам, не подняв руки ни за, ни против.

Ольга перехватила ее кисть, повернула к свету от окна и повела пальцем вдоль зарубки, сверху вниз, вслух и при чужих людях, — так же, как читала по клейму в подполе, тем же голосом мастерового, называющего вещь по имени.

— Взято через горло и разом. Держано не своей рукой. Зарубка чужая, а рубец твой, и заживать он будет по-твоему, а не по-ихнему.

Писарь эту руку видел. Прямо он на нее посмотрел, не отведя глаз и не сделав вида, что не смотрит, — так смотрят на вещь, о которой потом придется писать. Я не сказал ни звука и к столу не подошел. Просить за нее мне было нельзя, и нельзя было по счету, а не по совести, и счет этот я знал наизусть.

Лист унесли в зал. Старшина взял его, взглянул и закрыл мою строку, а у меня в Статусе, где три вкладки с осени стояли заперты наглухо и не подались ни просьбе, ни крови, отперлась первая. Ни ступени в ней не стояло, ни слияния. Стояла строка, заведенная на род, а при строке — число в четыре знака, и сравнить его было не с чем, потому что второй строки не было и объяснения не было тоже. Пока я на него смотрел, последний знак сменился сам.

— Подвези меня к окну, — велела Анастасия.

Ольга подвезла и осталась стоять рядом, не отходя. За окном шел мокрый снег и стояли машины у ограды, а внизу, во дворе, курили водители, и все это было до того обыкновенным, что резало глаза.

— Четыре минуты ты был не ты, — начала Анастасия. — Говорил ты складно, и говорил в твою пользу, и по делу, но там был чужой склад. Руки чужие. И довод из времен, о каких в этом зале никто не слыхал, — про кровь и про несение, будто устав тот при нем писали.

— Кто еще заметил?

— Никто. Смотрели на бумагу, слушали складное и радовались, что коротко. — Она подняла на меня глаза. — Заметила одна я, и молчать буду тоже одна.

Тут бы мне сказать спасибо, а вышло у меня другое.

— Из того, что я тебе отдал в подполе, назови одну вещь. Любую.

Она не стала спрашивать зачем.

— Мать твоя пела не тебе, а над корытом, и всегда одно и то же, и слова там были не русские, а ты их за ней повторял и думал, что это про воду.

Я слушал ее и понимал, что слушаю чужую историю. Ни корыта, ни песни, ни голоса — ничего у меня под этими словами не лежало, а лежала гладкая горячая кромка, какая бывает у клейма, и держала она форму того, что там раньше было.

— Скажи еще раз, — попросил я. — Тише и медленно.

Тихо и врастяжку она сказала это снова, а я стоял и слушал, как человек заучивает чужой адрес.

Решение из зала вынесли в спину уже расходящимся, и вынесли буднично, вполголоса, через служителя у дверей: род Чернышевых внесен, земля под Стужином и голос в реестре. Полоса вдоль межи как стояла за промыслом Гнездо по выписи, так и стоит. Ни рубля из этого не капало, ни жилы не прибавлялось, и все же по лестнице мимо меня пошли иначе: на скулу мою смотрели теперь открыто и не отворачивались, а знак со скулы не закрыть ни воротом, ни рукавом, и я это уже проверял.

На верхней галерее стоял Гронский и отдавал курьеру папку. Медленно он завязал тесемки, придержал углы и назвал курьеру, куда нести, и понес курьер не наверх.

— Дело закрыто, а идет в соседнее производство? — я подошел ближе, чем следовало.

— Закрытое дело в печь не идет никогда, — он говорил, глядя вслед курьеру, — оно идет туда, где его могут спросить, а спросить его могут в производстве смежном, и в это производство я, надо вам знать, не вхож ни по должности, ни по чину. Читать вашу формулировку будут там. Что по ней сделают, вам не скажу, потому что и мне не скажут.

— Записку с числами и часами моих явок кто писал?

Гронский повернулся. Он не помедлил и не сделал лица.

— Рука одна и та же — и на записке, и на той помете сбоку в реестре, вычеркнутой при вас. Письмоводитель Устин Дудин из соседней комнаты управления. Кому Дудин сдает работу, я не знаю, и это не оборот вежливости.

У лестницы меня нагнал Ознобишин. Тяжело он дышал, держа под мышкой ту же папку, а на нижней площадке еще толпились и оглядывались, и никого он не стеснялся.

— Вы приняли содержание вслепую, — начал он. — Слушайте, чем оно оплачено. Восемь лет службы по назначению казны, без выбора места и без права выкупа, считая с приема. Взнос, взятый вами в долг, казна вычтет из содержания первым, вперед всего прочего и не спросясь вас.

— Отказаться можно?

— Можно. Тогда графа снова пуста, а строка ваша закрыта, и вы это понимаете не хуже меня. — Он переложил папку. — И еще одно, чтоб вы не ломали голову. Объявления по подписке, какие вы пишете о всяком применении дара, читают там же, где решают, кого брать. Оттого лицей знал о вас раньше Совета.

Я выслушал его до конца, не перебив, потому что приучился выслушивать до конца всякое слово, которым меня окликают.

— В четверг вас ждут выше, — договорил он. — Смотреть будут казенные люди, и смотреть будут долго.

— В четверг поздно.

Он поднял брови и хотел что-то ответить, но я уже шел вниз, и перила под ладонью были холодные, и я говорил ему через плечо, на всю лестницу, при всех, кто еще не вышел:

— Передайте им, что я приду сам и приду в среду, с утра, — и пусть смотрят, сколько надо.

— Проходите. Не вы первый…

Стул мне пододвинули ногой, и разговор за столом от этого не прервался. Сел я напротив четверых и первым делом стянул с левой перчатку. Молча положил ее на стол ладонью вверх, чтобы никто не тянулся снимать сам. Ножка у стула была подпилена косо и качалась под коленом.

— Ждали вы меня позже. Я передавал с лестницы, что приду сам.

— Передавали, — согласился старший, не поднимая головы от бумаг. — Разденьтесь до пояса.

Комната была казенная, теплая и скучная, с фикусом на подоконнике и жестяным чайником у стены. Крепко пахло мастикой для полов и мокрым сукном. Буднично меня осматривали и долго, вчетвером. Один вел пальцем от ключицы до скулы, по знаку, и палец был сухой и теплый, как у портного в примерочной. Третий писал. Медленно он выводил слово за словом, перо цепляло бумагу. Четвертый разложил перед собой мои же объявления по подписке — те, что я писал своей рукой со дня подписки, — и сличал в них почерк с росчерком, поставленным мной у них в книге. Стопка была тонкая, в палец. А второй, молодой, считал зарубки на правом предплечье вслух и на последней стал.

— Пять, — проговорил молодой. — Свежая, края еще не сошлись.

— Из скольких?

— Из пяти, — подсказал я. — Доборного места на руке нет.

Перо стало посреди слова. Старший поднял голову и посмотрел на меня — до этой минуты не смотрел ни разу.

— Где взято? — спрашивал писавший.

— На дороге, у брода.

— С кого?

— С гильдейского надзорного. Он ударил, я поймал и в себя не брал…

— Куда дели?

— Свел через ногу вниз, в воду под подошвой.

— Вода чья?

— Брод. Ничей!

— А в волковской зале?

— Другой день и другой прием. Там я отдал взятое назад по нитке, на ладонь Морозову, и мне за это сказали при всех.

— Третья зарубка с чего?

— С клейма…

— Где встала?

— На льду речки, под крепью, при полном свете. Гущина тогда клали на волокушу пустого, выпитого досуха. Ставит клеймо само, а Ремезова счет только читает, и у вас он записан моей рукой.

Спокойно спрашивали, по кругу, не сговариваясь и не перебивая, будто читали с одной страницы. Ни разу он не переспросил. И ни один из четверых не спросил, согласен ли я, чтобы меня мерили, писали и заносили: тут это, видно, вообще не полагалось спрашивать. Чаю мне даже налили. Стакан был горячий, сахар лежал в блюдце кусками, щипчики обгрызены с одного бока, а руки у меня оставались холодные до самого локтя.

Бумажную ленту приложили мне к предплечью и повели вдоль кости. Тут он обычно и встревал — за плечом, вполголоса, с какой-нибудь дрянью про лошадь на ярмарке. За плечом было глухо. И от этой глухоты мне свело шею, как сводит на сквозняке.

Дверь открылась без стука. Вошел Гронский, в пальто и с мокрыми плечами, и по тому, как он не поздоровался, я понял, что во дворе он уже был. Сзади потянуло холодом с лестницы.

— Одевайтесь. Морозов заговорил!

— Досмотр не кончен, — уперся старший.

— Кончите завтра, — Гронский уже держал мою куртку. — Час назначьте и запишите в книгу, он придет.

— Придете?

— Приду.

Час мне назначили и записали. Расписался я еще раз, оделся стоя и пошел за Гронским через двор, мимо гаражей, застегиваясь на ходу.

Косо мело мокрым снегом, и снег садился водой на плечи. Наискось через грязь были протоптаны две тропы, обе к воротам. У ворот грелись две машины с казенными номерами, и соляркой несло на всю площадку. Гронский шагал быстро и ни разу не обернулся проверить, иду ли я следом.

Лазарет был при том же дворе, за котельной, и пахло там горелой ветошью. Ратмир лежал на столе, накрытый до пояса. Печать сидела на нем неполная, и видно ее было по горлу: горло у него ходило рывками, будто через него тянули веревку и все время придерживали. Тихо тут было, только шипела горелка под тазом. Смотритель при нем вел книгу и всякий раз ставил час, прежде чем записать слово. У изголовья возился лекарь, и рукава у лекаря были закатаны выше локтя.

— На выдохе говорит, — предупредил смотритель. — Вдоха ему хватает слова на два. Сядьте ближе, я пишу с ваших слов…

— Он меня слышит?

— Не знаю. Мое дело записать.

Сел я на табурет и взял Ратмира за запястье, чтобы слышать, как в нем идет. Меня он не видел. Глаза у него стояли открытые и сухие, и лекарь то и дело капал в них из пипетки. Сладко несло от него камфарой и мокрым войлоком. Изредка лекарь щупал ему шею под челюстью и качал головой.

— Здравствуйте, Чернышев…

Выговор был чужой. Вежливый, неспешный, такой, каким с вами говорят через стол в конторе, где вам сейчас откажут и предложат зайти после праздников.

— Мы ждем вас дольше, чем вы себя помните. Печать должна была доспеть. Мальчиком вы бы ее не подняли. Нынче и носите, и ходите, и даже работаете… Мы довольны.

— Кто — мы?

— У Морозовых на вас были свои планы, и планы, надо признать, недурные. Наши другие. Морозовы у нас подрядчик, и подрядчика этого мы больше не берем…

Резко лекарь надавил ему на грудь. Ратмир выгнулся, запястье в моей руке стало холодным до кости, а потом опять теплым.

— Имя, — сказал я. — Твое имя!

— Серьгу вам передали не Морозовы. Рукой выше. И передали затем, чтобы вы знали одно: чужую память у нас берегут… не выбрасывают. Материна лежит там же.

Полез я вспомнить, была ли у нее вторая такая же, и не нашел ни лица, ни уха, ни комнаты — гладкое место, будто столешницу протерли. Чем это проверишь, если проверять нечем и ни одной своей строки про нее у меня не осталось? Держал я чужое запястье, слушал чужой голос, и голос рассказывал мне про мою мать так, как диспетчер зачитывает адрес доставки.

— Гущин носил на Дербеневскую вторую работу. Не долг и не жилье. Там принимают…

— Имя, — повторил я громче. — Кто ты такой?

— Готово ли у вас к Пасхе — вот что нам важно.

Договорить ему не дали собственные легкие. Долго и зло лекарь работал над ним, смотритель писал, а я держал запястье и чувствовал, как зажим сходит сам, изнутри, будто рука разжала кулак и опустилась.

Дверь, оставленную моим десятым узлом, закрыло ничем. За ней стояло имя. Оно ушло вместе с телом, и меньше всех оно досталось мне — тому, кто вязал этот узел наспех, руками и на чужом источнике.

— Ключников резали за ремесло? — спросил я в пустоту над столом.

Спрашивал я не смотрителя. За правым ухом, где всю зиму сидело чужое внимание, не двинулось ничего. Во рту стало солоно, и я вытер ладонь о колено.

Наконец смотритель дописал книгу, развернул ее ко мне и подал карандаш.

— Распишитесь. Вы слышали — вы и подпишете.

Расписался я под чужими словами, в чужой книге, своим именем и своей рукой. Карандаш был тупой и рвал бумагу. И пока он ходил по строке, во двор въехал морозовский выезд. Князь Владимир вошел за телом сына сам, шляпу снял в дверях и не сказал никому ни слова. Молча он стоял и смотрел, как чужая рука ставит подпись под последними словами его сына.

Вышел я на воздух, и Гронский нашел меня у своей машины. В машине стояли его ящики, и один был перевязан бельевой веревкой, потому что дно у него разошлось.

— Ключи я сдал еще до вашего прихода, — начал он, не здороваясь. — От кузнецкого дела меня отставили, и отставили по форме правильно, поскольку дело закрыто и ушло в смежное производство, а туда я не вхож ни по должности, ни по чину. Я все равно пошел. Без бумаги и под чужую руку!

— Кто теперь его ведет?

— Соседняя комната. Фамилий вам никто не назовет, включая меня…

— А Дудин?

— Дудин остался сидеть, где сидел.

Гронский открыл заднюю дверь и стал выкладывать на крыло то, что собиралось при нем по этому делу. Ложились на крыло папки в тесемках, конверт с ключами от чужой квартиры, стеклянная банка с окалиной, чей-то сапог, обернутый в бумагу, и толстая пачка накладных под канцелярской скрепкой. Аккуратно он выкладывал вещь за вещью, не глядя на меня. Сверху он положил одну накладную и придержал ее пальцем.

— Вот эта партия — та самая, что у вас перекупили из-под рук в лавке. Смотрите сбоку от веса…

Сбоку от веса стояла строка, дописанная от руки и другим грифелем. К уголку был подколот снимок. На снимке был я — лицом к лампе, с мутными от света глазами, и лицо мне тогда повернул к лампе Ерш. Взял за подбородок и держал, сколько надо, а я стоял и не дергался.

— Строку дописали уже после раута, — Гронский глядел мне в лицо, мимо бумаги. — А та бумага, которой Дом держит вас на счету, выправлена с осени и при свидетеле. Расходником вы у них записаны задолго до всякой отравы. Строкой сбоку только отметили, что расходник цел и пошел дальше.

— Ремесло моей родни у вас как называется?

— Демонология, статья о запрещенном обращении с одержимостью, надзорная часть, — выговорил он это разом, как выученное. — Имени тех, кто водил резавших, нет ни в одном деле, что я держал в руках, а держал я их много. Стоит помета «по представлению», представлявшего в бумагах не значится. Той же пометой закрыт и тот, кто ставил вашему связному дни и часы…

— И ищут до сих пор?

— Ремесло ищут. Род им был неинтересен, потому что род без ремесла ничего не стоит.

— Дербеневская?

— Адрес у нас третий год. Дом стоит, за дверью пусто, конторы такой не заведено ни по одному реестру, и я вам, простите, не советую ехать туда одному…

— Вас из-за меня вынут?

— Могут. — Он захлопнул дверь. — Копии по кузнецкому лежат не в моем управлении. Их не достанет ни соседняя комната, ни моя отставка, и это, знаете, единственное, что я успел сделать вовремя.

— Ярополк, — позвал я, когда машина вышла со двора.

За плечом не отозвалось, и затылок мне заломило, как от холодной воды.

Автобус до развилки шел пустой, а от развилки я пошел пешком, по колее, полной черной воды. Стужино стояло погорелое, жильем и конторой у меня все еще была баня, и двор в этот раз оказался не пуст. От изб остались печные трубы да обгорелые венцы, и между ними уже натоптали тропки по грязи. Подводы стояли у крепи, лошадей выпрягли, а разбирать пожарище никто не начинал: людям было не до бревен. Сыро тянуло от углей, и запах этот никуда не выветривался. У крыльца стояла кадка, и в воде плавал обгорелый наличник.

Темно было в бане, и топили ее еле-еле. Лежали там рядком гнездовские — ночная смена с промысла, вся, какую Ратмир выставил за ворота и погнал к кострам у крепи. Родня приехала за ними из Гнезда. На имена они не отзывались и с полу не сходили. Собак угнали туда же и в ту же ночь, а нашли у самой крепи, и собаки были сухие.

Прокоп от двери не отходил. Дышал он хрипло, будто наглотался дыма.

Матвей привез на подводе Домну Мезенцеву с сыном. Сошла она сама, поставила мальчишку рядом и встала посреди двора, при этих людях и при их родне. Платок у нее был повязан по-дорожному, узлом на затылке. Крепко мальчишка держался за ее рукав и смотрел в землю.

— Тела нет и не будет, — начала Домна. — Из-под севшей кровли Трифона не достанет никто, и хоронить мне нечего… День у него был с открытым концом. Конец теперь закрывать тебе.

Плакать она не плакала и просить не просила. Твердо стояла на месте и ждала счета.

Денег у меня не было ни рубля. Прииск стоял, артель за неделю не рассчитана, а на роде висело казенных двести двадцать четыре тысячи под срок и рост. Аглая вынесла из бани домовую книгу, ту, что не отпускала от себя с ночи пожара, положила ее раскрытой на колоду и карандаш поперек. Сухо она глядела мимо меня, на ворота.

— Пиши сам, — велела она. — Раньше рука в этой книге была моя, потому что признанного главы у нас не стояло. С понедельника стоит.

— А чего сама не пишешь?

— Так незачем теперь…

Вписал я живую Домну Мезенцеву в домовую книгу Стужина при Матвее и вслух назвал, что ей отдаю: почту, закупки, переводы и ответ конторам как хозяину дома. Вычеркнуть ее оттуда мог теперь только я и только снова при свидетеле.

— Кошт и жилье тебе с парнем. И двадцать тысяч в месяц, покуда стоит дом, без срока. Десять дней артельщика на руки, считай, каждый месяц.

— А не устоит дом?

— Тогда с меня и спросишь, — я закрыл книгу. — Парень дорастет — станет на отцовское место в артели. При всех говорю, и все слышали!

Ворота были еще открыты, и в них въехал казенный курьер на мотоцикле с коляской. Мотор он не глушил. Сапоги у него были в глине по голенище. Пакет подал под расписку и с часом, именной, и с седла при этом не сошел. Терпеливо он ждал, не снимая перчаток.

— Вызов в Императорскую магическую академию. Распишитесь…

— А если отказ?

— Отказ подают не мне и не здесь. Мое дело подача, час и подпись.

Расписаться я не успел толком, потому что следом в ворота вошел морозовский выезд, идущий от казенного дома с телом. Князь Владимир сошел на землю сам. Теперь при своих людях, при курьере и уже не молча.

— Слушайте все! — голос он поднял так, что у бани обернулась родня и один из лежавших дернул щекой. — Роду Чернышевых объявляю кровную вражду! Всему роду, до последнего имени в книге! За подпись! При мне ставили подпись под последними словами моего сына, и рука была вот эта, я ее видел!

Ни удара, ни срока, ни числа он не назвал. Сделал он хуже: сказал так, чтобы взять сказанное назад стало не у кого.

— Отметь час и то, что ты стоял при этом, — велел он курьеру.

Корешок он забрал себе и сунул во внутренний карман. Потом повернулся к своим. Наперечет он повторял названное каждому в лицо, начиная со старшего подрядчика.

— Ерш! Слышал?

— Слышал, князь.

— Повтори им сам.

Уезжать он не спешил. А Ерш, повторив, взял с подножки фонарь и пошел со двора — не тропой, а мимо бани, за угол, на вскрытый склеп. Больше в той стороне идти некуда. И тут я вспомнил про их веревку с петлей в лазу, а во дворе стоял казенный человек с распиской.

Слышно было, как он спускается. Потом фонарь встал на одном месте и больше не двигался.

От плиты потянуло через подошвы, как тянуло в провал на Кузнецком, только теперь из живого. Отсюда было видно все. Ерша посадило на колени у самого камня. Веревку он еще держал, когда его начало вынимать, и вынимало досуха при двух дворах.

А от бани пошли лежавшие.

Поднялись они сами и все вдруг. Босиком, по мерзлой грязи, молча, мимо людей и прямо на плиту. Идти им было всего ничего.

— Держи! Держи Сеньку, куда он! — закричала баба у крыльца, и родня кинулась наперерез.

Повисли у них на руках всем весом и не удержали. Сеньку тащили назад вдвоем, а он шел ровным шагом и волок обоих.

Пошел я. За угол, наперерез, — а поспел все равно позже, чем надо. Лег ладонью на камень, нащупал под ним горло и зажал, как зажимают шланг. Идущие сели там, где их застало. Ерша оттащили за руки, и он не упирался.

— Запри ты его насовсем! — крикнул из-за угла Прокоп.

— Печать на переведенное не ложится! — крикнул я, не снимая руки. — Второго запора у жилы нет. Держится, покуда рука на камне!

Объяснять больше ничего не пришлось. То, чем Ратмир довел ядро до съема, шло сейчас по двору своими ногами, и лицо у выпитого Ерша сделалось то же, что у лежавших в бане.

Живого и пустого его погрузили к князю в машину, рядом с телом сына, и ни одного своего слова князь назад не взял. Машины разворачивались задом по мокрому, и свет фар мазал по бревнам бани.

А курьер у ворот мотора так и не заглушил: расписки нет, а час у него в бумаге проставлен.

— Прокоп! Клади ладонь рядом с моей!

Лег он на камень всей пятерней, тяжело. Под камнем не переменилось ничего. Снял я свою на палец — и в бане сразу заскребло по половицам, и не в одну пару ног.

— Не берет меня, — прохрипел Прокоп.

Ну, значит, бегом. К воротам я шел скоро, оглядываясь через шаг, и считал про себя, как считают под водой. Досчитать не дали. Стукнула дверь, и Сенька потянулся за мной босиком по мерзлому. Расписался я о крыло коляски, не глядя в строку. Обратно шел без счета. Ладонь села на место. Сенька качнулся и опустился, где стоял.

Быстро двор опустел. Аглая выкатила кресло за угол, к меже, — там же стояла колода с домовой книгой. Спицы аппарата на ноге у Анастасии задели дерево. От камня до колоды доставал голос, и больше мне теперь ничего не полагалось.

Свет во всем Стужине был один — окно бани. Туда я и сходил с пакетом, отняв руку и не досчитав до конца. Строка внутри стояла именная, от руки, и рука не лицейская. Дня явки нет. Срок — после Пасхи. Про восемь лет службы по назначению казны ни слова.

— Идут! — крикнула от колоды Аглая.

Успел я раньше них, с бумагой в зубах и с грязью на коленях. За баней стихло.

— Назови мне еще одну вещь из того, что я тебе отдал, — попросил я через межу. — И медленнее, чем в подполе…

— Вторая такая же серьга лежала у твоей матери в жестянке из-под монпансье, — выговорила она в темноту, ровно, как читают опись. — Жестянку она держала в буфете, за чашками, и ты доставал ее табуретом.

Слушал я свою мать как чужой адрес.

— Просить буду каждый раз, — сказал я ей. — Всю жизнь и каждый раз как впервые. И вот что запомни за меня еще: вражду он объявил роду. А первое имя под чернышевской строкой стоит твое, и он про это, похоже, не знает…

Она не ответила. Взялась за обод, стала разворачивать кресло к бане, и Аглая молча подошла сзади.

Отпустил я камень еще раз, довел кресло до угла и вернулся бегом. Понизу шел ветер, поверху стояло тихо. Ладонь легла в то же гнездо, и под ней сразу подобралось.

— Ярополк. Чей это был голос?

Тишина. Под ладонью шло тяжелое и живое, а за плечом не стояло ничего.

— Ты слышал его дважды. Чей?

Отнял я руку на пробу. И в бане тут же стукнула дверь, и по половицам пошли босые ноги — не одни. Вернул ладонь, и ноги стихли на полдороге, а под камнем стало тихо и тяжело, будто там улеглись. Завтра меня ждут на казенном дворе, час записан их рукой, и никто в той книге не отменит его из-за камня в чужом поле. Ярополк молчал. Молчание его звучало так же, как пустое место на месте ответа, и разобрать, что из двух, мне было уже нечем.