Прачка на краю реки

Меган Шейд

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Данный перевод является любительским и не претендует на профессиональный. Перевод выполнен для ознакомления. Все права на оригинальный текст принадлежат автору и правообладателям.

Ответственность за скачивание, хранение и распространение несет сам читатель.

Просьба не выкладывать русифицированные обложки и текст в социальные сети

(Instagram, Tik Tok, Pinterest, Fb

др.)! Приятного чтения!

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О КОНТЕНТЕ:

Эта книга содержит темы для взрослых, включая нецензурную лексику, жестокое физическое насилие, кровь и жестокость, суицидальные мысли, упоминание смерти ребенка и сексуальный контент, и предназначена для читателей старше 18 лет.

ГЛОССАРИЙ

Термины:

An Diabhal: Дьявол

An Diabhail!: Ругательство; приблизительно «чёрт!» или «блять!»

Triùir na Slighe: Троица Пути

Anam Cara: Родственная душа

Bàsail: Смерть

Brae: Склон холма; возвышенность с покатым склоном

Dìdeanair: Защитник / солдат

Ceatharnaich: Мятежники

Dàn (дан): Магические руны, выбитые на коже подобно татуировкам, дарованные Судьбами

Geallta: Обрученные

Mallachdaichte: Проклятый; обреченный

Mallachd: Проклинать

Mallachd ort!: «Будь ты проклят»

Mo chreach: Моя погибель; выражение горя или отчаяния

Mo chridhe: Мое сердце

Mo ghràidh: Моя любовь

Mo rùn: Моя дорогая / мой дорогой

M’ anam: Моя душа

Smir: Мелкий моросящий дождь; туман, липнущий к коже

Tha mi ’gad mhallachadh: «Я проклинаю тебя»

Eiridh: Пробуждение

Персонажи:

Athair: Дракон Каллех

Brìghde: Одна из трех Судеб, Ткачиха

Cailleach (Каллех): Одна из трех Судеб, Жемчужница / Иссекающая

Measaire: Одна из трех Судеб, Измерительница

Прачка / Bean-Nighe /: Прачка на берегу реки, связанная необходимостью омывать одежды мертвых

Богини: Сестры

Ban-dia a’ Bhàis: Верховная Богиня, старшая сестра, Богиня жизни и смерти

Dìonadair: Богиня защиты. Младшая Богиня

Dorchadas: Богиня тьмы. Младшая Богиня

Mire: Муза любви и безумия. Младшая Богиня

Solas: Богиня света. Младшая Богиня

Uisge: Богиня воды. Младшая Богиня

Blàr: Богиня битв и чудовищ. Младшая Богиня

Ceò: Богиня тумана. Младшая Богиня

Talamh: Богиня земли. Младшая Богиня

Beathag: Богиня зверей. Младшая Богиня

Места:

Na Trì: Королевство Трех

Tìr an Gearradair: Владения Иссекающей

Tìr an Tomhais: Владения Измерительницы

Tìr an Fhigheadair: Владения Ткачихи

Vengach (Венгача): Родная деревня Бреннена

Dalbàsail (Дальбасайл): Деревня у реки Басил

Dùn an t-Snàth: Столица Тир ан Гирредар

Taigh na Beathaga: Столица Тир ан Фигедар

Caisteal na h-Ùine: Столица Тир ан Томиш

Воинские звания:

A’ Chiad: Первые

An Dàrna: Вторые

An Treas: Третьи

An Ceathramh: Четвертые

An Àrd (Ан Ард): Высшие; высшее воинское звание

Трое с пути: Братья, Древние Боги

An Glèidheadair: Хранитель; бог и привратник Потустороннего мира

An Treòraiche: Проводник; бог, ведущий души по тропе Потустороннего мира

Am Breitheamh: Судья; бог и судья Потустороннего мира

Молитва Трех: Да встретит его Хранитель, да укажет ему путь Проводник, да помилует его Судья.

Кэти и Шанни — тем, кто действительно помог этой книге стать такой, какая она есть.

А также Белмонту Камели: я буду вечно мечтать о том, что однажды он сыграет Бреннена в будущей экранизации «Прачки».

1 БЕА

Кровь никогда не отмоется с моих ладоней.

Не в ледяных водах реки Басил, где долина спускается в каменистую лощину, а туман клубится и ползет среди сосен. И не слезами, что жгут глаза, когда я рассматриваю крапинки красного на мягком детском платьице в моих руках.

Это красивое платье, с цветами болотной календулы, но капли багровой крови портят кружево, их темные серединки выцветают до ржавчины, расплываясь наружу, подобно венцам чертополоха.

Пятна упрямы, но я не унываю. Это платье, в отличие от моих рук, я смогу очистить.

Магия скользит по моему языку, холодная и горькая, исторгая песню из моего горла, пока я работаю, но я не боюсь ее. Без моего голоса, призывающего эту душу домой, она будет вечно блуждать по верескам, не в силах обрести покой.

Иди за рекой. Не бойся.

Хозяйка найдет тебя к концу дня.

От нее не сбежать, будь ты богиней или служанкой.

Так ступай за моей рекой. Не бойся.

Я продолжаю петь, проверяя карманы, и тяжелый ком разочарования оседает в желудке, когда я обнаруживаю их пустыми, но мне не привыкать к этому чувству. Я быстро отгоняю его. Кончина этого ребенка не должна быть омрачена моим собственным эгоистичным стремлением к свободе. И все же крошечная его часть остается, задерживаясь.

Откашлявшись, я начинаю песню сначала. Я вожу тканью по усыпанному галькой дну реки, заставляя себя сосредоточиться на пятнах, а не на собственных невзгодах, и коря себя за этот проблеск надежды. С чего бы младенцу тащить с собой хоть что-то, не говоря уже об одной из реликвий, необходимых для снятия этого чертового проклятия, привязывающего меня к этому берегу?

Кровь наконец отступает, превращаясь в киноварные¹ дорожки, которые танцуют лентами в течении, плывя вниз по реке и исчезая в густом черном тумане Потустороннего мира. Туда, где кончается река, где темный туман ниспадает во все то, что ждет нас после того, как мы сделаем последний вдох.

Я не тороплюсь с очищением души малютки, осматривая каждый дюйм платья. Если ко мне попали ее одежды, Иссекающая уже готовится оборвать ее нить. Она уйдет через несколько минут, как и другие души, которых я уже омыла сегодня. Души, что вскоре обретут покой на старом храмовом кладбище в Стерларге, за полкоролевства отсюда.

Храм, который с минуты на минуту рухнет, сокрушив каждого человека внутри своих священных стен. Я видела это в своем воображении тридцать три раза за сегодняшнее утро. Тридцать три лица, искаженных ужасом, когда они тянутся к своим близким. Тридцать три имени, тихо прошептанных ветром.

Моя хватка на ткани усиливается, когда катастрофа снова разыгрывается в моем воображении, зрение затуманивается, а слезы скатываются по ресницам и бегут по щекам.

Нечасто я оплакиваю умирающих. По крайней мере, больше нет. После столетия этого бесконечного круговорота смерть просто стала частью жизни — нити ткутся, измеряются и в конце концов обрываются.

Но сегодня все иначе. Так много людей разом лишатся жизней, и их смерть не будет мирной.

Думаю, в этом худшая часть моего проклятия. Быть вынужденной знать причину каждой смерти в королевстве до того, как она произойдет, но не иметь возможности ее предотвратить. Даже такое чудовище, как я, не застраховано от подобной скорби, а потому я плачу по младенцу в платье с желтым кружевом. По всем ним.

Лишь когда я убеждаюсь, что одежда кристально чиста, я позволяю ей выскользнуть из пальцев и даю реке унести ее. Я смотрю вслед платью, и сердце мое сжимается от боли, когда длинные чернильные тени тянутся ко мне, увлекая наряд быстрее, чем способно нести течение, пока он не исчезает в черном тумане.

Я погружаю руку в реку, а затем прижимаю пальцы к ноющему сердцу. Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья. — шепчу я, после чего касаюсь губ. — Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья. — И наконец касаюсь лба. — Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья.

Ветер наконец стихает, мягкий фиолетовый вереск, устилающий лощину, замирает, и я закрываю глаза, давая себе последнюю минуту на скорбь, прежде чем взять себя в руки и продолжить работу. Я вздыхаю, опускаясь на пятки и вытирая ладони о шерстяной фартук. Это старая привычка, которая ничего не меняет. Ярко-красная кровь, пачкающая мои ладони и поднимающаяся по предплечьям, никуда не девается, как и воспоминания о том, откуда она взялась. О причине, по которой я буду прикована к этой реке до конца своей бессмертной жизни.

Все это с пугающей ясностью всплывает в памяти — люди, которых я убила, их крики, — словно Иссекающая попросила свою сестру вплести этот звук в мои воспоминания, чтобы я никогда, никогда не забыла содеянного.

Словно я могла.

Я опускаюсь на холодные камни, сдвигая тяжелую, толстую цепь на лодыжке так, чтобы было удобно поджать под себя ноги. Ледяная вода пропитывает мою юбку, и я медленно выдыхаю, возвращая реке эхо криков, звенящих в черепе. Нет смысла зацикливаться на прошлом. Особенно когда его невозможно смыть.

Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить время, когда мое стирание белья казалось столь скорбным. День, когда лица мертвецов оставались в памяти дольше тех минут, что уходили на пение песни и очищение их душ.

Это было десятилетия назад. Может, больше.

Год за годом, что тянулись, пока я отбывала свой срок, и мое жалкое подобие жизни превратилось не более чем в легенду. В миф. В сказку, которую матери рассказывают детям по ночам, чтобы те вели себя хорошо.

Я — Прачка. Убийца с реки Басил. Прачка, и не более того.

Я бросаю взгляд на деревья. По крайней мере, сегодня никто не пришел меня искать. Эта часть моего проклятия, пожалуй, даже хуже предчувствий смерти. Способ Судеб позаботиться о том, чтобы я вечно балансировала на грани тревоги, не имея возможности почувствовать себя в полной безопасности.

Найди меня, поймай меня — и я обязана ответить на твой вопрос. На любой, кроме того, как остановить смерть. Именно этот вопрос задают почти всегда. Причина, по которой большинство храбрецов ищет встречи с чудовищем у реки, а когда я не могу им помочь, они не оставляют меня невредимой.

Тень проплывает надо мной, и меня пробирает озноб, когда я смотрю вверх: огромная дракониха, длиннее целой пихты, пролетает над солнцем. Она потрясающа — настолько глубокого синего цвета, что кажется почти фиолетовой, с длинной шеей и шипами от рогов до хвоста. Большинство дней она проводит здесь на рассвете и закате, а ее крылья настолько тонки и переливчаты, будто в них вкраплены миллионы крошечных алмазов.

Иногда она зависает над долиной на несколько часов, и мне кажется, будто она моя. На самом деле, полагаю, она здесь лишь для того, чтобы я снова не сбежала, выполняя приказы дракона Иссекающей, Атайра, но мне нравится притворяться иначе.

Притворство — одна из немногих свобод, что у меня остались.

Я поднимаюсь на ноги, раскинув руки и устремив лицо к туманному, затянутому облаками небу. Мое сердце заходится в груди, словно позабыв, что я прикована к этим скалам. Словно оно думает, что стоило мне лишь оседлать ветер, я могла бы взлететь вместе со своим драконом — так далеко и высоко, что даже сами Судьи не смогли бы нас отыскать.

Словно читая мои мысли, тени Потустороннего мира тянутся ко мне длинными лентами. Вытягиваются и извиваются, словно жаждут утянуть меня на дно. В тысячный раз я закрываю глаза и прислушиваюсь к воде, которая исчезает в обрыве. Она журчит, а не падает с шумом, и хотя длины моей цепи недостаточно, чтобы заглянуть в черноту, мне кажется, я отчетливо представляю это — череду ступенек, ведущих вниз, пока они не достигают конца этого царства и начала следующего.

Темнота — мой друг, а эти тени — моя единственная компания.

Иди ко мне, дразнят они, и твоя боль закончится. Иди ко мне и наконец отдохни.

И о, как же я этого жажду! Это мое вечное желание — положить конец этой проклятой, бессмертной жизни. Я так часто представляла смерть, что она кажется мне старым любовником. Тем, по кому я не могу не тосковать. Тем, с кем я до безумия близко знакома, и все же каким-то образом он остается для меня чужаком, вечно ускользающим от меня.

Было время, когда я думала, что смогу найти путь в Потусторонний мир без заклинания. Или, по крайней мере, надеялась на это. В те дни, когда агония моего заключения была сильнее моего разума, а о покаянии или искуплении я еще не заботилась. Когда я не чувствовала ничего, кроме полного отчаяния.

«Забери меня!» — кричала я, умоляя, борясь с цепью в отчаянном стремлении добраться до него. Натягивая цепь в сторону темноты, как бешеное животное, сосредоточившись исключительно на прекращении неумолимых мук.

Я пыталась покончить с собой сотней способов. Голодовкой. Утоплением. Перерезав вены острым краем разбитого камня. Другие поступали еще хуже.

Но я больше не пытаюсь. Неважно, что я делаю с собой или что кто-то еще делает со мной. Я всегда исцеляюсь, независимо от тяжести травм. Я могу истощать себя до тех пор, пока не стану слишком слабой, чтобы стоять, но даже тогда мое тело не меняется. Я никогда не умираю, и я не могу перестать стирать. Проклятие этого не позволит.

Ветер снова поднимается, и мои руки тяжело падают по бокам, сломленные поражением.

«Только не снова», — шепчу я. Как может быть еще одна смерть так скоро, когда у меня все еще сводит пальцы от омывания душ из храма?

Магия тянет мое уставшее тело, пока я бреду обратно к берегу, хватая свой камень и наклоняясь вперед, чтобы опустить руки в поток. Я жду появления одежды, как делала это тысячи раз. Все всегда одинаково. Имя на ветру и лицо в воде, чья смерть проносится в моем голове, и знание о том, когда она произойдет.

За исключением того, что на этот раз все иначе.

Мое зрение плывет, голова кружится, река растворяется, превращаясь в залитый солнцем склон холма. Я отчаянно пытаюсь встать, ощущение мягкой травы под ногами кажется настолько чужеродным, что вызывает зуд. Внизу холма молодая девушка в зеленом кружится на солнце, улыбаясь и тянусь к бледно-розовому полевому цветку. Над долиной вокруг нее звучат волынки — мелодия, которую я никогда раньше не слышала. Мать гладит своего маленького белокурого сына по голове, и он смеется — всего на мгновение, прежде чем радостный звук трескается и видение рушится.

Я снова у своей реки.

Я отшатываюсь назад, тревога бурлит в желудке. То, что я видела, была не смерть.

Это была жизнь.

— Нет, — срывается с губ. Мой первый отказ за более чем столетие.

Вода замирает — слишком гладкая. Неестественно, словно на нее наложили внезапное заклятие, и я задерживаю дыхание, а где-то глубоко в груди зарождается надежда.

Разве река прислушивается к моей мольбе?

В ответ она бурлит — резкая перемена вмиг удушает любой проблеск надежды, поскольку вода закручивается неестественными водоворотами, поднимая со дна ил и окрашивая реку в буро-красный цвет. Запах болотного мирта распространяется повсюду, пока я не начинаю задыхаться от него, а странное подводное течение дергает за мой промокший подол. Что-то появляется выше по течению, и я отшатываюсь, когда до моих рук добирается одежда — платье нежнейшего зеленого оттенка.

Точь-в-точь такое, какое было на молодой женщине, собиравшей полевые цветы.

Я пытаюсь встать, забраться как можно дальше от реки. Ужас проникает в мою кровь, и тело раньше разума понимает, что я не смогу выстирать это платье.

Этой девушке не суждено умереть. Я не знаю откуда мне это известно, но уверена в этом так же, как в собственном имени. Ей предназначено жить. Кружась под музыку и смеясь со своими близкими.

И все же вот ее одежда.

Боль пронзает мои мышцы, когда я боюсь с магией, удерживающей меня на месте. Мое тело дергается вперед, ногти царапают холодный камень, когда я пытаюсь оттолкнуться назад, но меня снова рывком бросает на колени, будто подтаскивая за крюк под ребрами. Из моего горла вырывается безобразный звук, пугающий меня саму — нечто среднее между криком отчаяния и всхлипом агонии.

Я не хотела стирать одежду тех, кого прямо сейчас насмерть давит в храме. Я не хочу стирать ничьи вещи, но по крайней мере они, как и все остальные, были отмечены Судьбами. Эта смерть — должно быть, ошибка. Я должна была услышать ее имя. Увидеть причину ее гибели.

Закрыв глаза, я пытаюсь разжечь огонь, который когда-то жил глубоко в моем животе. Мне нужно остановить то, что происходит, но этот огонь почти погас, залитый водой, в которой я стою на коленях день за днем, год за годом.

Мои пальцы протестуют, сводя судорогой, когда я сильнее сжимаю ткань, а дыхание становится поверхностным, пока я изо всех сил пытаюсь притянуть платье к берегу. Возможно ли, что Иссекающая не оборвала эту нить? Это шло вразрез с узором. Быть может, если не очистить ее одежды для смерти, женщина продолжит жить. Ее душа не будет призвана в Потусторонний мир. Хранитель никогда не узнает, что нужно ждать ее. Проводник не укажет ей путь, а Судье не придется ее судить.

Может быть, она проживет остаток своей жизни так, как было изначально отмерено, и много лет спустя, после долгой и счастливой жизни, ветер призовет меня выстирать ее одежду, когда действительно настанет ее час.

Выпрямившись, я выравниваю дыхание, и моя решимость превращается из саржи² в железо.

Я не отправлю душу этой девочки на дно.

Используя все свои силы, я сминаю ткань в комок и тяну, но река сопротивляется, отказываясь позволить мне забрать то, что принадлежит ей.

— Пожалуйста, отдай его, — умоляю я. Мои мышцы горят, пока я стискиваю зубы и с силой тяну его вверх. Платье приподнимается над потоком, и на одно мгновение мне кажется, что я победила. Что, возможно, я сильнее, чем меня заставляли верить.

Но мощь реки превосходит мою.

Всегда превосходит.

Вспышка магии выгибает мне спину и заставляет руки погрузить одежду глубже в воду. Я не более чем марионетка на ниточках, когда против моей воли из горла рвется песня, а пальцы принимаются оттирать пятна. Пение звучит хрипло и болезненно, но я не могу сопротивляться. Я боюсь с этим на исходе оставшихся сил, мышцы горят, кровь окрашивает язык, когда я закусываю губу, но я не могу остановить себя и очистить это платье точно так же, как не могу заставить реку перестать течь в туманную тьму.

— Будь ты проклята! Это несправедливо, что у меня нет собственной воли. Что я беспомощна.

Воздух содрогается. Высоко вверху мой дракон издает скорбный вопль, и вода вздымается, бурная и требовательная. С яростным рывком река вырывает платье из моих дрожащих пальцев, словно голодный волк, бросающийся на добычу. Горе волной проносится во мне, и я упираюсь в речное дно, тяжело вздымая грудь и глядя, как оно кружится в течении, пока его не поглощает тьма.

— Tha mi duilich³, — шепчу я, мне жаль, но мой голос тонет в шуме стремительной реки. Я вздрагиваю, когда над головой раздается рев. Мурашки бегут по рукам, когда я смотрю наверх. Что-то изменилось. Мой дракон летит ниже обычного, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть шрам, которого никогда раньше не замечала — узкий и блеклый на нижней стороне ее брюха.

Она делает еще один круг, еще ниже, и на этот раз издает отчаянный стон.

Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на пульсацию в лодыжке.

Воздух под ее крыльями давит на лощину. Вода покрывается рябью, а деревья вокруг реки гнутся под этой тяжестью. Мои длинные рыжие волосы хлещут по лицу, и сердце колотится о ребра. Во мне поднимается ужас. Или благоговейный трепет?

Что бы это ни было, это величественно.

Мой дракон ревет, кружит и описывает дуги, пикирует и кружится, ее движения судорожны, почти так, будто она что-то ищет.

Неужели она ищет меня?

Эта мысль приводит меня в трепет.

С очередным ревом она посылает в небо струю огня, озаряя сумерки ярким взрывом оранжевого и золотого.

Мне следовало бы испугаться. Ее мощь настолько огромна, что опаляет мои щеки жаром, по которому я так долго скучала, но у меня нет желания сжиматься от страха. Вместо этого я взбираюсь на небольшой валун, чтобы оказаться ближе. Это самое невероятное зрелище, что я видела за целый век, и я хочу насладиться каждой секундой. Насладиться каждым мгновением этой красоты.

Но под этой красотой я чувствую нечто зловещее и опасное. Что-то меняется. Почему она ведет себя так только сейчас? Годами она была лишь спокойной, ровной и настойчивой фигурой, лениво исследующей туманное серое небо.

— Ты ведь тоже это почувствовала, Лолли? — кричу я ей вслед, а волосы все еще треплются на ветру от потоков воздуха под ее крыльями. — Эта смерть… Она была неправильной.

Голова моего дракона резко поворачивается в мою сторону, и на секунду мне кажется, что она мне ответит. Что, возможно, после стольких лет односторонних разговоров она наконец признает мое существование. Но ее взгляд скользит мимо меня, ничего не замечая, пока не останавливается на Потустороннем мире.

Я прослеживаю за ее взглядом, гадая, не находится ли душа девочки уже внизу.

Жуткое, томительное молчание опускается на лощину, и я замираю. Там, где мгновение назад Лолли кричала и била крыльями, теперь царит абсолютное и полное спокойствие.

Волоски на затылке встают дыбом, когда я отрываю взгляд от Потустороннего мира и снова смотрю наверх.

Впервые за столетие мое желание исполняется.

Мой дракон приземлился.

2 БРЕННЕН

Чтобы добраться до мертвых, требуется шестьсот девяносто семь шагов.

Каждый Самайн я считаю их.

Каждый раз, поднимаясь наверх — проклиная старейшин деревни за то, что выбрали для захоронения ушедших вершину холма в небесах, — я задаюсь вопросом: ради всех мест на свете, почему именно здесь? Первые несколько подъемов я думал, что мы обязаны хоронить наших мертвецов на этих холмах, чтобы приблизить их души к Солас, но этого не может быть. Единственные богини, которым есть до них дело, находятся внизу.

Мои мышцы горят от напряжения, пока я продолжаю путь наверх, и единственное, что ведет меня вперед — это жажда мести, поселившаяся внутри моей грудной клетки. Этот переход тяжелее любых тренировок, и каждый раз, преодолевая его, я думаю о тех, у кого нет молодости или выносливости для такого путешествия.

Думаю, в этом и заключается истинная причина, почему кладбище находится здесь. Здесь нужно заслужить свою скорбь, а затем однажды, по мере того как время идет и тело устает, ты вынужден отпустить ее.

Только вот даже когда мое тело откажет мне, я этого не сделаю.

Ни в этой жизни, ни в следующей.

Горе — это все, что у меня осталось, и я не сдамся.

Туман становится все гуще по мере того, как я поднимаюсь выше, но мой дар зрения согревает мое плечо, пробиваясь сквозь плотную мглу и темноту, когда я достигаю мрачной макушки холма. Морось студит мои кости, а ветер бросает волосы мне в глаза, но я не убираю их, протягивая руку, чтобы коснуться калитки.

Под моими пальцами она холодна, но это ничуть не остужает обжигающе-белую ярость, что клокочет в моей крови каждый раз, когда я устремляю взор на камни внутри нее.

— Мир покоящимся здесь, — шепчу я.

Мой голос резок, сердце колотится, когда я с мертвенной хваткой сжимаю пальцы на железе.

Металлические петли визжат, словно вопль банши, когда я толкаю ее, и этот звук эхом разносится по клочку земли, вмещающему почти семьдесят могил; некоторые настолько старые, что рассыпаются в прах, а другие столь новые, что сидят даже при самом скудном лунном свете. Запах торфа поднимается из-под моих ботинок, когда я направляюсь в дальнюю часть кладбища, шагая по неровным участкам земли и поросшим лишайником камням.

Холод щиплет нос, и белые клубки воздуха вырываются из моих легких, когда я поворачиваю к могиле женщины, ради которой совершаю этот путь.

Марсайли Леннокс.

У меня перед глазами все плывет, когда я читаю имя своей обрученной — моей невесты, — а воспоминание о том, как она хватала ртом воздух, пока из ее горла клокотала кровь, заглушает стук моего сердца.

Я никогда не забуду этот звук.

Я опускаюсь на колени и рукавом вытираю грязь, прилипшую к краям надгробия, пока оно не становится чистым. Теснота в груди нарастает, когда я открываю свой спорран и выкладываю то, что в нем находится.

Ритуал уже знаком, но я не нахожу в нем утешения. Не тогда, когда прошло пять Самайнов, а богиня смерти отказалась услышать мою мольбу.

Дрожащими руками я складываю шесть гладких камней в пирамидку-керн — по одному за каждый год с той ночи, когда Марсайли перерезали горло. Перед ней я кладу другие дары: тис, можжевельник, вереск, рябиновую кору и толстую белую ленту, что некогда украшала длинные светлые волосы моей любимой. Мое дыхание становится поверхностным, когда я погружаю пальцы в холодную землю над ее могилой, зачерпываю пригоршню почвы и рассыпаю ее сверху.

Последние лучи солнца скрываются за холмами, и я кладу руку на горку камней, вытягивая магию из своего дара тепла и концентрируя ее в ладони.

Я сглатываю.

— По мере того как истончается завеса в эту благословенную ночь Самайна, Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, услышь мою мольбу, — молюсь я. Отчаянные нотки в каждом слоге звучат как просьба о милосердии, но мне все равно.

Если мольба принесет мне месть, которой я жажду — нет, месть, которую я требую, — так тому и быть. Если мне придется разрушить этот мир камень за камнем, корень за корнем, прокладывая себе путь вниз, пока я не забарабаню в ворота Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти, значит, я так и поступлю.

Дым поднимается из-под моих пальцев, жар в руке становится почти невыносимым, и кучка хвороста вспыхивает, оранжевые языки пламени лижут мою кожу.

Закрыв глаза, я представляю лицо Марсайли. Я понижаю голос, и мрачные нотки в моем тоне требуют, чтобы богиня услышала меня. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, услышь меня. Я обыскал озера и вересковые пустоши, но чудовище, убившее мою обрученную, остается в тени. — Волна ярости вскипает в моей крови, и я делаю паузу, глубоко вдыхая, чтобы успокоиться. — Она прячется во тьме, вне досягаемости моей мести. Мести, которая по праву принадлежит мне. Укажи мне путь, чтобы найти ее. Позволь мне восстановить справедливость, которой заслуживает Марсайли.

Огонь потрескивает, искры летят в небо и исчезают среди звезд, пока я жду ответа от богини. Я не знаю, чего именно жду — толчка, указывающего, куда идти, знания о том, где искать, — но ничего не происходит.

— Послушай меня! — кричу я, гадая, не забрался ли я слишком высоко в небо, чтобы богиня услышала меня внизу, и поднимаюсь на ноги. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти!

Имя эхом разносится по ночи, взмывая во всех направлениях, и мой рев прокатывается по просторным холмам.

— Услышь мою мольбу! Я добьюсь мести. Направь меня на верный путь! Отправь меня к той, что убила мою Марсайли!

Я стою там, раскинув руки, тяжело вздымая грудь. Где-то вдалеке кричит кроншнеп, и облако проплывает над луной.

Я задерживаю дыхание, но никаких шепотов не слышно. Никаких знаков. И на мгновение мне кажется, что я снова пришел сюда зря. Что пройдет еще один год, не приблизив меня к поимке чудовища, на которое я охочусь.

Но прежде чем я успеваю выдохнуть, ветер врывается на кладбище — порыв настолько яростный, что меня сбивает с ног. Он прохладен для кожи, но надежда, которую он зажигает в груди, горячее пламени, вмиг рассеивая озноб. Огонь гаснет, дымок поднимается от кучки тлеющих углей, а ветер стихает так же внезапно, как и появился.

Наступает долгий миг, когда склон холма словно затаивает дыхание вместе со мной. Звезды не мигают. Мягкое серебристое свечение поднимается среди пепла, мерцая в ночи и маня меня, словно блуждающий огонек.

Дрожащими руками я протягиваю ладонь и хватаю его. Жар обжигает кожу, но я не отпускаю. Магия моего дара исцеления достаточно быстро залечит ожоги.

Затаив дыхание, я переворачиваю предмет — это кинжал, такой же древний, как земля, на которой я стою на коленях. Я счищаю сажу и пепел, разглядывая переливающееся лезвие. Мое сердце колотится, когда заключенная в нем магия покалывает кожу, и я понимаю, что клинок вовсе не металлический, а выкован из драконьей чешуи, а латунная рукоять вырезана в форме ворона.

Я чуть не роняю оружие. То самое, о котором ходят легенды, но которого никто никогда не видел.

Личный кинжал Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Клинок уз.

Ветер, холод и морось отступают, когда мои пальцы смыкаются на узорчатой рукояти.

Я поднимаю клинок к лунному свету, разглядывая его. В металле отражаются мои глаза — того же зеленого оттенка, что и у всех моих братьев и сестер. Маленькая Саорси, которой всего пять лет, и которую я почти вырастил после гибели родителей в крушении повозки всего через несколько недель после ее рождения.

Мысль о ее сияющих глазах и ямочках заставляет меня заминки — едва ли не единственное, что способно на это. Она — причина, по меньшей мере, того, что я все еще жив. Родившаяся всего через несколько месяцев после того, как я потерял Марсайли, она стала причиной, почему я не последовал за своей любовью в Потусторонний мир, когда ее отняли у меня.

Тогда я был ей нужен, но нужен ли я ей теперь? Я представляю лица своих братьев и сестер. Их руки, испачканные землей возле нашего дома, от сбора пшеницы и картофеля.

Если я заключу эту сделку, этот нерушимый обет с богиней смерти, и потерплю неудачу, это будет стоить мне не только жизни, но и самой моей души, а также любой надежды когда-либо воссоединиться с семьей в Потустороннем мире. Я буду принадлежать Верховной Богине, старшей сестре и Богине жизни и смерти вечно, не имея возможности обрести покой, запертый в роли ее слуги смерти. Но пока я поворачиваю кинжал в лунном свете, решимость крепнет во мне, укрепляя мою твердость.

Я давным-давно поклялся, что добьюсь справедливости для Марсайли. Это обещание уже было для меня нерушимым. Пусть оно будет записано моей кровью и скреплено обетом с клинком Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Я не боюсь, потому что не потерплю неудачу.

Как когда-то я ласкал щеку Марсайли, я обвожу пальцем буквы ее имени на могиле, а затем провожу кинжалом по коже, рассекая ее прямо там, где, будь Марсайли со мной, однажды наверняка проявился бы дар родственных душ.

Символ, который подтвердил бы то, что я и так знал. Что в тот Белтейн, когда луна замирает — ночь, когда влюбленные затаивают дыхание, узнавая, сплелись ли их сердца воедино, — на наших ладонях появились бы парные дары, отмечающие нас как суженых, связь, выбранную самой богиней любви.

Я смотрю на эту кожу, ярко-красная кровь сочиться из глубокого пореза, и не могу отделаться от мысли, насколько это символично. Пусть моя плоть будет изуродована так же, как мое сердце. Если у меня не может быть родственной душóй моей возлюбленной, пусть это станет знаком, чтящим ее.

Лужа крови в моей ладони увеличивается, пока не начинает капать с пальцев, и я выпускаю кинжал, прикладывая кровоточащую руку к надгробию Марсайли. Темно-зеленые лозы прорываются сквозь землю, начиная обвивать оружие.

— Ты не забыта.

Кровь сочится по изогнутому верху, и я наблюдаю, как одна-единственная струйка стекает по лицевой стороне камня, проходя прямо по ее имени, пока не достигает земли.

— Клянусь жизнью, я отомщу за тебя.

Кровь начинает дымиться, а затем пузыриться, могила становится горячей, как раскаленный уголь, и я с абсолютной уверенностью понимаю: пути назад нет. От следующих слов, что сорвутся с моих губ, уже не отступить. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, прими мою сделку. К следующему Самайну я уничтожу того, кто украл тебя у меня — или пусть моя душа будет потеряна.

В груди раздается щелчок. Гудение оседает в легких и сжимает сердце, пока моя сделка предлагается и принимается в крови и намерении. Лозы, обвивающие кинжал, скручиваются, втягивая его в мягкую землю, а порез на ладони вспыхивает агонией, проходя сквозь кожу, мышцы и сухожилия прямо до костей. На мгновение я не могу вдохнуть. Меня едва не тошнит — интенсивность магии, меняющей сам мой костный мозг, невыносима, но я стискиваю зубы, отказываясь перед ней пасовать.

Вместо этого я приветствую ее, купаюсь в ней, потому что эта боль имеет значение.

Наконец-то я получу свою месть.

Я представляю в мыслях лицо Марсайли — мягкие губы, карие глаза и светлые волосы, изящный нос, — пока боль наконец не утихает. Лишь тогда я оттягиваю руку, чтобы осмотреть рану. Порез все еще кровоточит, но кожа вокруг него стала темнее ночи, и бледные черные линии змеятся по моей ладони, словно яд в венах.

— Спасибо, — шепчу я богине, поднимаясь, чтобы уйти. Мне не хочется задерживаться теперь, когда мой обет завершен. Пусть здесь покоится тело Марсайли — клочок земли, который она больше никогда не покинет, — но это не то место, где живет ее дух.

И не то место, где будет свершена моя месть.

— Твоя смерть будет отплачена, моя любовь, — обещаю я ветру, гадая, как долго придется ждать, пока Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти укажет мне путь к мести, пока я шагаю через холодные железные ворота. Горячая кровь капает с кончиков моих пальцев, но я не вытираю ее. Пусть она отметит каждый из шестисот девяносто семи шагов обратно к живым.

Пусть земля хранит мое обещание, пока я не вернусь.

— Бреннен, — голос прорезает ночь, когда я дохожу до последних ступеней, к Венгачу. К моей семье.

Адреналин вливается в вены, голова резко поднимается, а рука инстинктивно тянется к длинному клинку на бедре. Я щурюсь во тьму, и мой дар зрения согревается.

— Это всего лишь я.

Я замираю.

— Гаррик? Что ты здесь делаешь?

Я должен был почувствовать облегчение, узнав своего старейшего друга, но вместо этого кожа покрывается мурашками от тревоги. Мне не нравится, что я не услышал его приближения. Что позволил себе настолько отвлечься, что оказался застигнут врасплох.

Я поднимаю подбородок, заставляя руку опуститься, и гадаю, почему он вернулся домой.

Гаррик одет под стать мне в форму защитника — черно-красный тартан с широким мечом за спиной. Из всех стражей, с которыми я служил, мы с ним ближе всего. Он из моей деревни, друг, у которого всегда наготове добродушная улыбка и шутка в кармане, именно поэтому моя грудь сжимается, когда я замечаю мрачную линию его губ и напряженные плечи.

— Что случилось? — спрашиваю я, и паника просачивается в кровь. Неужели что-то случилось с моей семьей? С Саорси? Я не вынесу этой мысли.

Он встречается со мной взглядом, а затем выдает весть без долгих вступлений, такую же чистую, как удар клинка Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти по моей ладони.

— Иссекающая призвала тебя.

3 БЕА

Лолли устроилась на вершине хребта, всего в пятнадцати или около того драконьих шагах от меня. Ее когти впиваются в камень, отправляя валуны катиться вниз по лощине, а мои легкие сжимаются от трепета. Смеси замешательства и восторга. За весь век, что я прикована к этому проклятому Судьбами месту, она не приземлялась ни разу, и я понятия не имею, что это значит. Почему именно сейчас, только после смерти женщины в зеленом? Может ли это быть простым совпадением?

Вряд ли.

Она низко опускает голову, и я задерживаю дыхание, когда она издает глубокий, скорбный вопль, разносящийся эхом по долине. Стараясь не спугнуть ее, я слезаю со своего насеста, следя за тем, чтобы движения оставались плавными и выверенными, но даже оказавшись ближе, чем когда-либо прежде, она словно не замечает меня.

Она водит головой из стороны в сторону, выискивая что-то. Неужели она ищет меня?

— Лолли? — зову я, но ее взгляд скользит прямо мимо меня, лишь подтверждая то, о чем я давно догадывалась. Из-за какой-то магии она просто не видит меня. Быть может, ее предназначение действительно сводится лишь к тому, чтобы остановить меня в случае побега?

Вытянув шею, она снова ревет, и земля под моими ногами дрожит. Я делаю шаг назад, затаив дыхание, но вместо того, чтобы вновь взмыть в небо, она ложится, и из ее ноздрей поднимается пар, когда она укладывает голову на густую охапку вереска.

Я стою неподвижно, зачарованно наблюдая за ее дыханием, за тем, как чешуя переливается в угасающем свете, и, несмотря на то что мне положено испытывать страх, я не чувствую его. Мне хочется подойти к ней. Коснуться ее мерцающих крыльев и проверить, теплая она на ощупь или прохладная.

Из ее ноздрей снова клубится дым от глубокого выдоха, а затем она засыпает. Я устраиваюсь на речном дне, завороженно следя за ней. Усталость наваливается на тело — глубинная, костная усталость, заставляющая свернуться калачиком и отгородиться от всего мира, но оторвать взгляд от величественного создания я не в силах. Что, если я засну, а когда проснусь, ее уже не будет? Что, если это мой единственный шанс оказаться так близко к ней?

— Отдыхай тогда, Лолли. Я тоже устала, — говорю я, но не ложусь, а усаживаюсь на речном берегу, обхватив колени руками.

Глубокое урчание доносится из груди дракона, словно она отчитывает меня.

— Ты права. Уверена, у тебя уже есть имя, — произношу я, чувствуя себя глупо оттого, что мне так отчаянно нужен друг, раз я притворяюсь, будто действительно знаю этого прекрасного зверя.

Я смотрю на нее в угасающем свете добрых несколько часов, не в силах успокоить сердце. Морось над темной водой становится гуще, по мере того как солнце опускается за горизонт. Где-то вдалеке ухает сова, а река замирает — такая чистая и неподвижная, что в лунном свете можно пересчитать каждую веснушку на переносице. Можно разглядеть мои дикие рыжие волосы и серо-голубые глаза так отчетливо, будто я смотрю в зеркало.

Все идет так, как и должно быть.

И все же, даже несмотря на отвлечение в виде дракона, женщина в зеленом платье крутится у меня в голове. Я пытаюсь прогнать образ ее длинных, изящных пальцев, тянущихся к ярким полевым цветам. Ее широкую улыбку, когда она подставляла лицо солнцу.

Желчь подступает к горлу.

Почему я не увидела ее гибели? Была ли это ошибка, и Иссекающая не оборвала ее нить? Или она пытает меня, показывая проблески радости и счастья?

Я подбираю палку и провожу ею по грязи. На это должна быть причина. Даже Лолли, казалось, почувствовала это. Каждый раз, когда душа отправлялась в Потусторонний мир, меня заставляли видеть именно это. Смерть.

Так что же я видела? Последние мгновения женщины? Счастливые, оборванные слишком рано? Меня тревожит неведение относительно того, что прервало ее жизнь.

Она была на холме среди полевых цветов. Может, это укус пчелы? Именно так забрало отца моей любимой подруги Эммы, когда мы были детьми.

Может, падение?

Вероятно, я так никогда и не узнаю.

Возможно, никакой причины вовсе нет. Вполне вероятно, что Иссекающая просто издевается надо мной. Меняет условия проклятия, заставляя меня сомневаться в собственном рассудке.

И все же меня не покидает ощущение неправильности происходящего.

Отчаянно пытаясь отвлечься от кружащихся в голове мыслей, я сильнее веду палкой по земле — одна длинная вертикальная черта, затем изогнутая поперек. От правого края этой отметки линия идет вниз под углом, закручиваясь внизу петлей.

Мои руки замирают. Я не могу вспомнить остальную часть дара. Полузаконченный символ смотрит на меня, но он ничуть не помогает избавиться от тревоги. Лицо женщины снова всплывает в памяти, и я закрываю глаза, пытаясь заменить ее улыбку остальной частью рисунка — даром, что был дарован мне в день наречения именем, в день, когда меня посвятили Иссекающей, той самой Судьбе, что приговорила меня к этому месту.

Я стараюсь мысленно воссоздать завершенную форму дара — черные линии, что некогда покрывали мою кожу, наделяя меня магией, которую я уже не могу вспомнить, — но теперь она утрачена для меня, словно крик ворона на ветру.

Покачав головой, я стираю изображение босой ногой, грязь чавкает между пальцами, и начинаю заново.

Я смещаюсь, и моя цепь цепляется за дыру у подола платья. Тяжело вздохнув, я достаю иглу и катушку из тайника под каменной подушкой, отматывая последние дюймы нитки. Я не особенно переживаю о том, где достать еще. Мертвецы редко отправляются на покой с теми вещами, о которых я действительно мечтаю, но в их карманах часто находятся иглы и шпульки.

Я поднимаю некогда кремовую шерсть моей юбки к лунному свету, теперь всю в грязи и торфе. Она тяжело повисает в руке, пока я ищу дыру.

Со временем юбка истончилась, разрывы стали появляться гораздо чаще, чем много лет назад, и я задаюсь вопросом, настанет ли день, когда ее уже нельзя будет зашить.

От этой мысли меня бросает в дрожь, когда я протыкаю иглой влажную ткань и вплетаю красную нитку, стягивая края вместе. Это напоминает зашитую ножевую рану — сморщенная кожа с красной корочкой в центре.

Если бы только все раны заживали так легко.

Ветер усиливается, и я крепко зажмуриваюсь, собираясь с силами, прежде чем завязать нить и подняться на колени.

Грешникам нет покоя.

Я всматриваюсь в воду, опускаясь на колени. Что, если она снова станет мутной? Едва ли я смотрю в силах пережить еще одно видение жизни после стольких смертей, но когда одежда появляется выше по течению, река остается прозрачной. Никаких кружащихся водоворотов. Никаких бурных течений, и тогда острая боль пронзает область за грудиной. Ветер шепчет имя — Виктор, — и я вижу в ряби лицо мужчины.

Облегчение, которое я испытываю при виде его смерти — утопления, — поразительно. Эта смерть предрешена судьбой. Это не ошибка.

На этот раз я не боюсь с рекой.

Я не свожу глаз со спящего дракона, опускаясь на колени, а в мои руки плавно опускаются клетчатый синий килт и белая туника. Руки настолько измазанные кровью, что, хотя я проведу вечность с руками, погруженными в реку Басил, они никогда не отмоются дочиста.

Я запускаю пальцы в карманы, и на этот раз они не пусты.

Мое сердце стучит о ребра, пока пальцы шарят по предмету внутри. Какое-то ожерелье, судя по длинной цепочке, касающейся моего запястья. Дыхание учащается, когда я крепко сжимаю его в руке. Река утягивает килт, но я успеваю вытащить вещицу до того, как она исчезнет вниз по течению.

Золото старого медальона блестит в лунном свете, когда я вынимаю его из воды, и я замираю, а сердце едва не выпрыгивает из груди.

Предмет в моей руке оказывается не просто медальоном.

Похоже на подвеску наречения. Я задерживаю дыхание, сильнее сжимая ожерелье. Каждый ребенок получает такую на церемонии наречения. Брошь или медальон с символом Судьбы, которой родители решили его посвятить, вместе с даром, которым эта Судьба его благословила.

Мое сердцебиение ускоряется, в груди прорастает опасное зернышко надежды. Вот оно. Имя, данное с любовью, — четвертый из пяти предметов, необходимых мне для заклинания, чтобы разрушить мое проклятие и положить конец этой бессмертной жизни полнейших мук. Прежде чем я смогу умолять Судью о милосердии за свои преступления. Доказать ему, что я искупила свою вину за неповиновение Судьбам и лишение жизней, и показать, что я изменилась.

Я рассматриваю символ выгравированного на передней панели круга с тремя линиями — дар ловкости. Это уникальный дар. В то время как некоторые требуют от владельца осознанного выбора для его активации, этот просто становился частью человека. Этот ребенок был наделен проворными, твердыми пальцами и, скорее всего, вырос бы швеей или портнихой. Может быть, плотником или ремесленником.

Дрожащими руками я поддеваю медальон, дыхание срывается на частые вдохи.

Медальон щелкает, и я задерживаю дыхание, стирая воду, размывающую поверхность. Внутренняя сторона потерта, словно пальцы бесконечным ритмом гладили металл, как талисман: потускневшее золото на узорчатой кромке окружает портрет прекрасной маленькой девочки. А на другой стороне — имя.

Я судорожно втягиваю воздух.

Только… Я стираю грязь, и в желудке завязывается жгучий и едкий страх. Там, где когда-то было выгравировано имя, буквы оказались стерты, едва заметными остались лишь буквы Д и О.

Я переворачиваю медальон в поисках другого места, где могло быть выгравировано имя, ведь это просто ошибка. Это подвеска наречения. Имени не может не быть.

И все же его нет.

Разочарование пронзает мое сердце острее зазубренной стрелы. Я снова открываю медальон, глядя на портрет маленькой девочки. Как судьба могла быть столь жестокой, чтобы принести мне эту подвеску, но воспользоваться ею я не могу? Поглаживая крошечную фотографию, я гадаю, где сейчас этот ребенок. Неужели я уже выстирала ее одежду? Именно поэтому ее имя стерто, а металл вокруг портрета затерт от прикосновений?

Может быть, я выстирала их много лет назад, и Виктор решил последовать за ней в Потусторонний мир сегодняшней ночью, потому что больше не мог выносить мысль о том, что его оставили позади.

Я вновь заставляю себя проглотить разочарование. На то, чтобы отыскать предметы для заклинания, есть причины — это непросто. Я должна страдать в их поисках, если хочу искупить свои грехи. Прихватив медальон с собой, я возвращаюсь к холмику из мха, пушицы, папоротника и вереска, который служит мне постелью. Пусть он и не пригодится для моего заклинания, он все равно прекрасен, выполнен из золота и в будущем вполне может сойти за разменную монету.

Возможно, какая-нибудь добрая душа забредет к моей реке, и я смогла бы обменять его на буханку хлеба. На какую-нибудь обувь или плащ. Это маловероятно, но я нахожусь достаточно близко к Дальбасайлу и нескольким другим маленьким деревням, так что это возможно.

Я приподнимаю камень, который использую вместо подушки, и запускаю пальцы на пару дюймов в сырую землю под ним, где спрятаны остальные мои пожитки. Мое имущество скудно: костяная иголка, половина бруска мыла, несколько латунных монет и огарок пчелиной свечи — хотя зажечь его у меня все равно нет возможности.

И тогда, спрятанные глубже под моей коллекцией, я нахожу их.

Два старых свернутых пергамента. Старая деревянная трубка — сосуд, что хранит дыхание. Куриный бог, частичка родного дома и очага. Ржавая траурная брошь — оплаканный конец.

Причина, по которой я обыскиваю карманы мертвецов.

Слова заклинания давно выцвели на пергаментах, но это не имеет значения. Они высечены в глубинах моей души.

С зарождения королевства На-Три магия Басила очищала грехи умирающих по собственной воле. За твои преступления против Судеб отныне твоим костям нести украденную ношу. Ты будешь очищать одежды мертвых во веки веков, и кровь каждой проходящей души пройдет через твои пальцы, навсегда окрасив твои руки.

Руки, которые больше никогда не познают покоя.

Ты будешь желать смерти.

Пусть она никогда не найдет тебя.

Я с кристальной четкостью помню тот момент, когда прочла это. Какая же я была дура. Я была уверена, что никогда не пожелаю смерти, и все же теперь, когда она мне недоступна, это единственное, чего я хочу. Я закрываю глаза, представляя вторую записку, которую нашла зажатой между двумя камнями на расстоянии драконьего полета, словно Судьбы и вовсе не хотели, чтобы я ее нашла.

У каждого проклятия есть противоядие.

Собери осколки завершенной жизни: сосуд, что хранит дыхание, имя, данное с любовью, частичку дома и очага, нарушенное обещание и оплаканный конец. Свяжи их в тартан. Скрепи искренней верой и изменившимся сердцем, а затем отправь в Потусторонний мир.

Лишь тогда, если река примет твою мольбу, ты сможешь выбрать последовать за ними.

Нарушенное обещание.

Имя, данное с любовью.

Это все, что мне осталось отыскать.

С новой волной разочарования я прячу медальон среди прочих сокровищ и гадаю, отыщутся ли когда-нибудь последние части заклинания или пройдет еще целое столетие без того, что мне необходимо, чтобы отправить собственные одежды вниз по реке и обрести свободу. Разве Судьбы просто не убьют меня, когда я это сделаю, лишая меня еще одного выбора?

Надеюсь, нет. Мне хотелось бы уйти на покой на собственных условиях и лишь тогда, когда я буду уверена, что сделала все возможное, чтобы искупить свои преступления. Я хочу обрести мир после смерти. А не продолжать страдать внизу точно так же, как страдала наверху.

Ветер снова порывисто дует, я убираю пожитки обратно в мягкую землю и поворачиваюсь к реке.

Моя песня проплывает по долине — шепот на воде, — и я замираю.

Потому что пою ее не я.

Никакой вспышки боли. Никакого имени на ветру или смерти в мыслях.

Лишь мелодия, которая становится громче, ползя по камням и обвивая мои лодыжки. Она поднимается вверх по позвоночнику, и по коже бегут мурашки.

Я поднимаю голову, поворачиваясь к концу реки. Мелодия взмывает ввысь, и тут я вижу ее.

Женщину, наполовину погруженную в воду; ее черное платье расстилается вокруг нее так, что напоминает извивающиеся черные пальцы Потустороннего мира. Ее волосы настолько длинные, что концы касаются воды — яркие белые пряди резко контрастируют с ее ягодными губами и светло-карими глазами.

— Кто ты? — спрашиваю я, и ее губы трогает улыбка. Она затягивает песню сызнова — мелодию, которая принадлежит мне.

Иди же за речкой. Не бойся, постой.

Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.

От неё не уйти ни богине, ни деве.

Иди за рекой, страх гони свой и гнев.

Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.

Омою тебя среди каменистых вод.

И примет она тебя в руки свои.

Душу река унесёт в мир иной.

Иди же, мой ангел, дорогой речной.

— Перестань… — испуганно произношу я, но она поднимает руки над головой, покачиваясь в такт жутковатой мелодии. Слова моей песни меняются, и я цепенею.

Он идет по реке. Он идет на твой след.

Он зол и он жаждет исполнить обет.

Остерегайся меча и правды во тьме.

Он идет по реке. Он идет к тебе.

Последние слова мелодии замирают, отражаясь эхом по воцарившейся в лощине тишине.

Я оборачиваюсь на своего дракона на хребте, но та выглядит не более осведомленной о присутствии женщины, чем я сама.

— Кто ты? — снова спрашиваю я дрожащим голосом. — И кто этот он?

Она проводит пальцами по воде, словно щекоча ее. Женщина смеется, поворачивая голову, и лишь тогда я замечаю ее ошеломляющую красоту. В ней есть неземная, потусторонняя легкость: кожа светится мягким сиянием, а глаза вовсе не карие, как мне показалось, а чистейшего золота. У нее пухлые губы и высокие скулы, а резкий изгиб челюсти почему-то смягчает острые черты ее лица.

— Ты богиня, — шепчу я, вскакивая на ноги, когда до меня доходит осознание.

Она склоняет голову набок.

— Я многое. Если хочешь, можешь считать меня Музой любви и безумия.

Она делает круговой поворот и вскидывает голову к луне, а затем резко замирает, улыбка исчезает с ее лица. Она сужает глаза, и ее манера поведения мгновенно меняется.

— Но вопрос этот задавать не стоит. Ты знаешь, кто ты?

— Я прачка, — произношу я, стараясь держать голос ровно.

— Ах, неужели это все, кто ты есть?

Она постукивает себя по подбородку, а ее глаза блестят чем-то неуловимым. Злобой?

Нет. Все именно так, как она сказала — безумием.

Она цокает языком.

— Почему ты выглядишь так испуганно? Ты ведь знаешь, мы с тобой не так уж различны. Разве ты не помнишь каково это — быть сведенной с ума?

Тошнота подступает к горлу от ее насмешек.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, обнимая себя за плечи. Мне не нужны ее загадки. Ее ребусы.

Она делает один шаг вперед.

— Я пришла с предупреждением. Готовься — он идет.

— Кто? — спрашиваю я, чувствуя, как колотится сердце. — Кто идет? Кто тебя прислал?

Улыбка богини становится шире, обнажая слишком много неправдоподобно белых зубов.

— О, разумеется, тот, кто вспомнит.

Ее голос падает до ледяного шепота:

— Тот, кто положит конец истории твоего кровожадного правления.

— Я никого не убивала. С тех пор как…

Я не могу заставить себя произнести это слово вслух. Венгач. Деревня, где я совершила свои преступления в тот день, когда мой рассудок помутился.

Она запрокидывает голову в смехе, и в одно мгновение цвет ее платья меняется с черного на…

Зеленый.

В точности такое же платье, как у женщины из моего видения.

Мои ноги едва не подкашиваются.

— Нет. Я ее не убивала.

Брови богини хмурятся от недоумения.

— И все же, разве она не мертва? — спрашивает она, подтверждая мои худшие страхи. — В конце концов, именно это запустило все механизмы. Он идет.

— Кто этот он?! — кричу я, а в ушах шумит кровь.

— Тот, кто вспомнит.

Она наклоняет голову.

— Тот, кого ты уничтожила.

Моя кровь стынет в жилах. Тот, кого я уничтожила? Я никого не уничтожала, кроме тех, кого убила. Их смерти могут омрачать мою душу, но они мертвы. Они не могут вернуться за мной.

Разве могут?

— Ты и я не такие уж и разные, — повторяет она, склоняя голову, и у меня внутри все переворачивается.

Видение. Дракон.

— Это что же, безумие? Мой разум снова меня предает?

— Все мы немного безумны, дорогая, — произносит она, и ее глаза весело блещут.

Она хихикает, и этот звук становится почти маниакальным, пока она погружается в воду с головой.

— Он идет! Он и… — ее слова обрываются, когда она полностью уходит под воду.

Я спотыкаюсь, бросаясь вперед, чтобы схватить ее, но… Она вовсе не тонет. Она растворяется. Белизна ее волос становится прозрачной, тело исчезает в завитках пузырьков, уплывающих в Потусторонний мир.

Течение дергает за ноги, и я ныряю в воду в поисках женщины, отчаянно желая потребовать от нее ответов, но мои руки касаются лишь каменистого речного дна.

Я замираю, а слова богини кружатся в голове.

Тот, кто вспомнит.

Тот, кого ты уничтожила.

Ветер неестественно затихает, и в жуткой тишине я остаюсь лишь с двумя осознаниями.

Богиня исчезла.

И он идет.

4 БРЕННЕН

Я лишь отчасти уверен, что не иду на собственную казнь, хотя не могу представить, в чем мог бы заключаться мой проступок. Не то чтобы Каллех, Иссекающая, нуждалась в причине. Если она или ее сестры, Ткачиха и Измерительница, увидели в моей нити что-то такое, что им не понравилось, я считай что мертв.

Некоторое утешение приносит лишь то, что дарующий предупреждение об опасности дар в виде ветви на внутренней стороне бицепса не обжигал жаром. И все же по спине пробегает дрожь, когда я приближаююсь к огромным арочным дверям коттеджа Иссекающей. Так она его называет, но это самый настоящий замок — «коттедж» настолько велик, что в нем смог бы разместиться каждый житель в радиусе тысячи полетов стрелы.

Предо мной возвышаются узорчатые черные двери, высотой по меньшей мере футов тридцать и такие тяжелые, что на открывание каждой уходит по четыре защитника. Я откашливаюсь и расправляю плечи, даже не пытаясь вглядываться в лица товарищей-стражей, когда те склоняют головы и отступают назад. Было бы бессмысленно искать какой-то смысл в их выражении лиц. Они знают о причинах моего вызова не больше моего.

Сила, которую я чувствую при отворении дверей, обрушивается на меня подобно мрачному ветру. Мое сердце вздрагивает, а кожа покрывается мурашками; это могущество лишь нарастает, когда я вхожу в освещенную факелами залу, где с потолка свисают тысячи мерцающих нитей, а их магия живет и дышит. Давящая тяжесть столь велика, что я падаю на одно колено прежде, чем успеваю принять осознанное решение сделать это.

Я закрываю глаза, борясь с порывом поднять взгляд. Их магия зовет меня. Испытывает, но я не поддаюсь. Это неизменно первое испытание. Каждый раз, когда я входил в эти покои для получения дара от Каллех за повышение в звании, они пели мне. Умоляли взглянуть.

Но еще никто не выживал, глядя прямо на нити Иссекающей.

Я выжидаю мгновение, делая медленный, размеренный вдох, а затем поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ледяно-голубыми глазами Каллех.

Это дерзкий и в то же время просчитанный шаг. Я хочу, чтобы Иссекающая знала: ей нечего опасаться с моей стороны. Что я — не более чем ее верный слуга, явившийся выполнить любую порученную задачу.

И если я здесь ради собственной казни, я хотел бы видеть ее приближение.

— Подойди, — голос Каллех холоден, как лед, но вовсе не от этого мои волосы встают дыбом. В Иссекающей отродясь не было тепла. Из трех Судеб она всегда была самой откровенной в отношении своей истинной сути — безжалостная до мозга костей. Опасная, и не только из-за черного дракона, возвышающегося за ее спиной.

Атайр. Вот истинная причина, почему мои легкие отказываются расправляться в полную силу.

Он огромен, его голова почти касается сводчатых потолков — хотя я не смею поднимать глаза, чтобы проверить, насколько близко его рога подобрались к нитям, боясь случайно взглянуть на них, — а шипастый хвост обвивает трон спереди и сзади.

Я, разумеется, знаю о нем. Я видел, как Каллех рассекает на нем небеса, выплевывая огонь во время охоты, но мне еще никогда не доводилось стоять так близко к этому чудовищному зверю.

Жар его дыхания касается моего лица, когда я поднимаюсь на ноги — настолько горячий, что на лбу выступают капли пота. Я отвожу глаза и от него тоже, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, на что можно посмотреть. Я уже выразил свое почтение Иссекающей. Если бы я продолжил пялиться на нее, это сочли бы за вызов, а Атайр, я уверен, воспринял бы прямой зрительный контакт с моей стороны как приглашение зажарить меня на месте.

Я выбираю самый безопасный вариант, устремив взгляд на неровный пол, сделанный из перетертых в пыль костей, и стараюсь не думать о том, по чему именно — и по кому — я ступаю. Серебряные глаза Атайра размером с кулак следят за мной периферийным зрением, из его ноздрей клубится дым, пока он, словно змея, раскачивает головой из стороны в сторону, а черный раздвоенный язык то и дело высушивается наружу, словно пытаясь распробовать мои намерения.

Я перевожу взгляд на трон Каллех — вычурное зрелище, сооруженное из костей, с той лишь разницей, что в отличие от пола кости здесь не измельчены, а цельны. Верх трона венчает арка из семи черепов, и я невольно задаюсь вопросом, чьи же это несчастные души были обречены день за днем наблюдать за происходящим в этих покоях.

Отогнав эту мысль, я продолжаю приближаться, сосредоточившись на костях, образующих ее подлокотники.

Каллех даже не приподнимает брови, когда я останавливаюсь в считанных футах и вновь опускаюсь на одно колено, коротко склонив голову в знак уважения. Я сглатываю, когда снова поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами. Ее длинные белые волосы сегодня заплетены так, будто она собралась в бой, что резко отличается от ее обычного распущенного вида, а глаза сияют особенно ярко.

Она миниатюрная женщина, красивая в той же манере, что и совершенно новый кинжал, а ее алые губы цветом напоминают кровь, которую пролил бы этот острый клинок, — разительный контраст с ее длинным черным платьем. Настолько темным, что оно словно поглощает окружающий свет.

— Ты счастлив, Бреннен? — спрашивает она, не отрывая глаз от нити, перекрученной между ее длинными пальцами. Я не смотрю прямо на нее, пока она ласкает нить, словно любимого питомца — бережно и нежно, но боковым зрением успеваю заметить переливы цветов. Оттенки черного, синего и фиолетового, каких я никогда раньше не видел.

Моя челюсть отвисает от удивления при виде ее вопроса, и, несмотря на все попытки сохранить беспристрастное выражение лица, брови невольно хмурятся.

— Конечно, — произношу я, снова склоняя голову в попытке скрыть шок. У этой женщины в ее украшенных драгоценностями руках сосредоточены судьбы всей вселенной, и все же она вызвала меня, чтобы спросить о моем счастье? Я ни на секунду не верю, что нахожусь здесь по этой причине, но не смею указывать ей на это.

— Ты сделал себе неплохое имя как защитник, — оценивающе произносит она. Она наклоняет голову набок, а ее взгляд скользит по моим рукам вверх к вытатуированным на коже дарам: моему дару посвящения — знаку Иссекающей — и дару правды, которым она одарила меня в тот день. Выше располагаются те, что я заслужил своей службой — дары, скрывающиеся под моими доспехами.

— Знаешь, я была весьма довольна, когда твои родители в день твоего наречения решили посвятить тебя мне, а не моим сестрам. Стоило мне лишь взглянуть на тебя, я поняла — ты особенный.

Я сглатываю, не понимая, к чему все это клонится.

— Благодарю.

— Надеюсь, дарованный мной в тот день дар сослужил тебе хорошую службу?

Она кивает на мой дар правды — магию, которая предупреждает меня о лжи и позволяет скреплять клятвы как истинные.

— Да, — отвечаю я, вкладывая в голос как можно больше благодарности.

Она улыбается.

— Думаю, я знала еще тогда, что ты используешь его хорошо. Что ты рожден для великих дел. — Она ерзает на троне, откидываясь назад. — Я следила за тобой, — продолжает она, и мои плечи напрягаются. — Удивительно, как быстро ты дослужился до Ан-Траса. Но я понимаю почему. Ты необычайно трудолюбив. Ты запрашиваешь самые опасные задания, самые суровые путешествия. И ты хорошо использовал свой дар, защищая это королевство.

Намек на удовлетворение, опасный и редкий, смешивается с замешательством, поселившимся в моем желудке. Зачем я здесь?

Иссекающая постукивает пальцами по подлокотнику трона.

— Как ты, я уверена, знаешь, континент На-Три сталкивается с периодом великой опасности.

Я завожу руки за спину.

— С приближением Эпохи это неудивительно, — говорю я, мысленно подсчитывая дни, оставшиеся до того момента, когда луны снова выстроятся в идеальную дугу, как это бывает раз в столетие, принося с собой монстров, которые проложат себе путь снизу.

— Мне говорят, ты преуспел в ликвидации любых формирующихся групп мятежников.

— Да. Было лишь несколько небольших очагов, как всегда бывает перед Эпохой. С ними разобрались должным образом.

Мои плечи расслабляются, пульс возвращается практически к норме. Такой круг вопросов меня не удивляет. Последние два года я провел в сборе разведданных об этих мятежных группах.

Каллех соединяет кончики пальцев домиком, качая головой.

— Приятно это слышать. Потому что нити предупредили нас об угрозе нашему континенту, которая еще страшнее Эпохи. И я считаю, что именно ты должен стать тем защитником, который поможет мне противостоять ей.

Она указывает на свисающие вокруг нее струйки, но я не свожу глаз с того, что впереди.

Гордость расцветает в моей груди, но тревога покалывает кожу. Эпоха славится своими жертвами. Тысячи мужчин и женщин будут уничтожены монстрами, спускающимися в королевство в поисках своей доли плоти.

— Хуже? — Я не могу придумать ничего более опасного для жителей На-Три, чем Эпоха. Сама эта мысль опустошает мой желудок.

Каллех кивает.

— Чем я могу послужить? — спрашиваю я, сохраняя беспристрастное выражение лица, чтобы скрыть беспокойство, и она поднимает палец, давая понять, что я должен встать. Зловещий огонек гордости вспыхивает в ее глазах, когда она наблюдает, как я поднимаюсь на ноги.

— Я уверена, ты слышал о женщинах, пропадающих по всему королевству.

— Да. Слышал. Есть новости?

Она возобновляет постукивание ногтями по подлокотнику трона, и моя кожа горит, когда ее взгляд падает на мою ладонь.

— Ты часто ездишь в Венгач. Почему? — спрашивает она, и я каменею от резкой смены темы. Я не свожу глаз с ее лица, пока нить парит под потолком, и, не глядя, она хватает ее, скользя пальцами по всей длине. Она замирает на мгновение, сузив глаза, и периферийным зрением я замечаю, как она несколько раз двигает пальцами вверх-вниз, а затем делает щипок. Больная улыбка искривляет ее губы.

Я замираю: от вида того, как она так непринужденно обрывает жизнь, у меня внутри все падает.

— Говори свободно, — произносит она с легким взмахом руки. Ее голос звучит непринужденно, словно она подбадривает меня, но крючья ее магии вонзаются в мою плоть, вытягивая ответ из моего горла.

— Это мой дом, — говорю я, в то время как отрезок нити под ее кончиками пальцев чернеет и рассыпается в прах. — Мне нравится навещать его, когда я не на задании.

— Это единственная причина? — спрашивает она легким голосом, словно мы обсуждаем погоду.

Я сглатываю.

— Я хожу навещать могилу моей обрученной. — Моя грудь сжимается от этого признания.

Она прижимает руку к сердцу.

— Ах да. Твоя милая Марсайли.

Я отшатываюсь от звука ее имени — так чуждо оно звучит в холодном рту Иссекающей.

— Убита вместе с пятью другими. Ее семьей. Я права? — Она протягивает руку, чтобы погладить шипастую корону Атайра, ее ладонь кажется такой крошечной по сравнению с головой зверя, и глубокое урчание вырывается из его груди, когда он трется о нее.

Моя челюсть подергивается от легкомысленности ее тона при разговоре о смерти женщины, которую я люблю, но я храню молчание. Нет причин говорить. Каллех знает ответ, и смерть для нее не чужда. Именно она запечатала их судьбы, хотя я не виню ее. Возможно, она и перерезала их нити, но не ее руки лишили их жизни.

В этом даже нет вины Измерительница. Она отмеряет наши жизни, но лишь тогда, когда причиной смерти не становится другой человек. Это единственное, что вне ее контроля, — убийство. Нить просто попала бы в руки Каллех в момент окончания ее жизни, и у нее не осталось бы выбора, кроме как оборвать ее.

— Да, — произношу я, пока адреналин бурлит в крови.

— Расскажи мне, как они умерли, — требует Иссекающая, ее голос превращается в камень.

Я каменею, сердце колотится, а разум борется, пытаясь угнаться за ходом ее мыслей. Мне требуется секунда, чтобы осознать ее приказ — что она хочет, чтобы я заново пережил их смерть.

Атайр поднимается, когда я не отвечаю сразу. Он опускает голову, из ноздрей клубится дым.

Я стискиваю зубы, когда магические крючки дергают снова.

— Это случилось ночью. Ее семья была найдена мертвой в собственном доме, но Марсайли… Она пыталась бежать. Я направлялся к месту службы. Меня не должно было быть два месяца. Я ждал до самого последнего момента, потому что она не хотела моего ухода. — Я проглатываю воспоминание о том, как Марсайли просила меня остаться еще немного. Мы были обручены всего несколько недель, и она еще не была готова к моему отъезду.

Если бы только я послушал.

— Я был как раз за холмом, когда почувствовал это. Толчок в груди, требующий вернуться. Я не мог этого объяснить, но у меня не было выбора, кроме как послушать. Она пыталась добраться до меня, думаю. — Мне требуется вся моя выучка, чтобы голос звучал бесстрастно, но кровь в жилах закипает. — Я нашел ее лежащей в траве возле ее горящего дома, с перерезанным горлом. Она испустила последний вздох на моих руках. Я опоздал и не смог спасти ни ее, ни остальную ее семью.

— Кто их убил? — спрашивает она, и на мгновение я колеблюсь. Мое горло горит, а губы кажутся непослушными. Но крючки дергают снова, и я понимаю, что сопротивляться бесполезно. Она заставит меня произнести это так или иначе.

Имя, которое я отказывался произносить с тех пор, как похоронил Марсайли.

Я борюсь, пытаясь подавить поднимающуюся к горлу ярость, но ее вкус уже обволакивает мой язык.

— Прачка, — мой голос звучит почти как рычание.

— Да, — Каллех подается вперед. — Прачка.

Имя пронзает меня копьем в грудь, и с внезапной ясностью я осознаю, зачем меня сегодня сюда позвали.

Огонь бурлит в моей крови. Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти исполняет свое обещание.

— Она снова сбежала? — спрашиваю я.

— Нет, — отрезает Каллех. Атайр припадает к земле, но она кладет руку ему на морду, успокаивая зверя. Она делает глубокий вдох. — Хотя я понимаю, почему тебя это волнует, учитывая, что именно во время первого и единственного, — она бросает это слово в меня, словно дротик, — ее побега она убила твою драгоценную Марсайли. Скажи мне. Что ты знаешь о ее наказании?

Мне хочется швырнуть в нее кинжал. Велеть ей проявлять уважение, когда она произносит имя Марсайли, но я прикусываю язык.

— Она была привязана к Реке Смерти после того, как лишила жизни человека, которому ты предрекла смерть более века назад, — друга, который предал ее. Она увидела в реке одежды друга, которого собиралась убить, и вытащила их, чтобы смерть свершилась от ее собственных рук. Она вмешалась в судьбу и убила как своего друга, так и возлюбленную вопреки твоей воле. Она бросила тебе вызов, и ты прокляла ее стирать одежду мертвых во веки веков, очищая их грехи и позволяя душам переходить в потусторонний мир.

В глазах Иссекающей вспыхивают искорки.

— Уникальное наказание, не находишь? Я весьма им горжусь.

Я сжимаю ладони в кулаки, чтобы они не дрожали.

— Могу ли я действительно говорить свободно? — спрашиваю я напряженным голосом.

Голова Атайра поворачивается в мою сторону, и на мгновение мне кажется, что Каллех лишь шевельнет пальцем, и от меня останется лишь кучка пемянкой золы, но она похлопывает дракона по носу и кивает.

Я выдыхаю с дрожью в голосе.

— Почему не смерть? — спрашиваю я, глядя прямо на Каллех. — Почему не покончить с ее жизнью?

Судьба на мгновение поджимает губы, прежде чем заговорить, и когда она отвечает, ее слова звучат сурово, как и всегда.

— Я скажу тебе, но лишь для того, чтобы ты осознал всю степень грозящей ей опасности.

Я киваю.

— Конечно.

Атайр фыркает, но Каллех поднимает руку.

— Смерть была приговором, вынесенным ей изначально, с согласия нас всех трех. Но, — она делает паузу, ее пальцы судорожно сжимают подлокотники трона, словно произнесение этих слов причиняет ей физическую боль, — когда я попыталась перерезать ее нить, она не поддалась.

Ее признание выбивает воздух из моих легких. Я не смею произнести ни звука, боясь, что любой вопрос вызовет вспышку гнева, которая закончится обрывом моей собственной нити. Иссекающая хорошо скрывает свой стыд, подняв подбородок и расправив плечи, но он таится в тенях ее лица.

Она взмахивает рукой, словно не придавая этому значения, но морщинки в уголках ее глаз говорят об обратном.

— Как такое возможно? Ты ведь это хочешь узнать, не так ли?

Я открываю рот, но слова не идут. Это действительно то, чего я хочу узнать, но я определенно не могу спрашивать об этом, когда Атайр опускает голову до моего уровня, а его когти впиваются в мрамор так, будто он собирается броситься вперед и вцепиться мне в горло.

Она гладит его по шее, успокаивая так, будто это может помешать ему превратить меня в кучку обугленных костей, и опускает подбородок.

— Я разрешила ему говорить свободно.

Он фыркает, и из его ноздрей клубится дым.

— Вы знаете, почему нить отказалась резаться? — спрашиваю я, тщательно подбирая слова, и губы королевы трогает одобрительная улыбка.

— Нет, — отвечает она.

— Есть ли шанс, что Измерительница не отмерила ее нить так, чтобы она оборвалась в тот момент? — спрашиваю я, перебирая в уме возможные варианты.

— Это не имело бы значения, даже если бы она этого не сделала. Хотя я связана честью с ее мерками в большинстве случаев, магия, которую она использует в своих обязанностях, текуча и позволяет этим меркам меняться при определенных обстоятельствах. Дело в намерении. Если бы я сочла тебя угрозой для королевства, законы между моими сестрами и мной не применялись бы. После того, что она совершила, я должна была иметь возможность покончить с ее жизнью, а следовательно, и с этой угрозой.

Она драматично вздыхает, словно играя на публику.

— Увы, ни одна из нас не смогла выяснить, почему ее конкретную нить нельзя оборвать. Такого не случалось ни до, ни после.

Я киваю, переваривая услышанное.

— Ее нельзя убить. — Слова жгут горло, когда они срываются с губ. — И поэтому вы поместили ее туда, где можете за ней наблюдать.

Улыбка Каллех в ответ жестока.

— Именно так. И больше ста лет она не доставляла никаких хлопот. Но, как ты знаешь, она сбежала, бежав в твою деревню, где устроила кровавую бойню. Ее поймали, и теперь она привязана к тому берегу не только магией, но и физически. Бесконечное наказание. Возможно, даже худшее, чем смерть.

— Понимаю, — киваю я, но в голове свербит мысль, зачатки которой я не могу сформулировать до конца. Судьбы: Ткачиха, Измерительница и Иссекающая. Те, кто создает саму ткань вселенной, и все же ответ ускользает от них. Эта мысль вызывает у меня тревогу.

— Зачем прятать ее?

Каллех склоняет голову.

— Деревни у реки знают о ней, но магия запрещает им рассказывать о ее местонахождении за пределами этих мест. Как и любому, кто случайно натыкается на нее. Она — призрак, таящийся во тьме. Поучительная история. Предупреждение для тех, кто решит бросить вызов моим сестрам и мне. Угроза куда острее, когда она преследует тебя в кошмарах. Когда ты не знаешь, где прячется чудовище, не так ли?

Я смотрю обратно на трон, в то время как сверху опускается еще одна нить, а с пальцев Каллех сыплется черный пепел.

— Тебя переводят к реке Басил, — продолжает она, прежде чем я успеваю ответить.

Я замираю, дыхание замерзает в легких.

— К реке… Чему?

— К реке Басил. Вот где ты ее найдешь. — Она встречается со мной взглядом, ее глаза сверлят меня насквозь. «Ты не забыта. Клянусь жизнью, я отомщу за тебя». Разве это не твои собственные слова?

Обещание, которое я произнес сотню раз, стоя на холодной земле среди туч Венгача, слетает с ее губ. То самое, которое я превратил в нерушимый обет с помощью клинка Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Моя челюсть отвисает от шока.

— Уж не удивление ли я вижу на твоем лице? Я — Иссекающая. Могущественнейшая из Судеб. Нет ничего в моем королевстве, о чем бы я не ведала.

— Конечно, моя королева, — говорю я, склоняя голову в знак почтения, хотя сказанное ею не является полной правдой. Судьбы могут улавливать проблески нити, мгновения из жизни человека, но они не способны видеть все, что произойдет. На это способна лишь богиня смерти. Иссекающая не знает, что жизнь подходит к концу, пока нить не окажется в ее пальцах.

Я не смею поправлять ее, а на губах играет улыбка. Потому что вот оно. Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти вывела меня на путь к Прачке. К реке Басил. Вот почему я не мог отыскать ее. Место, куда она была приговорена, не нанесено ни на одну карту. Лишь деревни, окружающие ее, знают, где она прячется, прикованная к реке, о существовании которой я и не подозревал до этого момента.

Иссекающая позвала меня сюда не для того, чтобы ставить под сомнение мой обет мести. Она позвала меня, чтобы воспользоваться им.

Мое сердце колотится, мышцы напрягаются, пальцы сжимаются в кулаки, а обет на ладони жжет огнем.

— Вы сказали, что ее нельзя убить, — произношу я, оставляя вопрос недосказанным.

Атайр рычит, и глаза Каллех сужаются.

— Я уверена, ты найдешь способ исправить это. — Она подается вперед, прикладывая руку к груди. — Я чувствую глубину твоей ненависти. Жажду мести в твоем сердце. В конце концов, ты рискнул своей душой, чтобы дать нерушимый обет убить ее. Я уверена, ты отыщешь способ сделать это.

Она откидывается на спинку трона.

— Ты должен выяснить, что она сделала, чтобы изменить свою нить. Любую информацию, которая может оказаться полезной. Я хочу знать, способна ли она менять чужие нити. Делала ли она это. И после того, как соберешь всю доступную информацию, ты найдешь способ убить ее. До тех пор ты будешь следить за тем, чтобы она оставалась в надежном месте. Как я уже говорила, женщины пропадают, — повторяет она, и до меня наконец до конца доходит смысл ее слов.

Я сглатываю.

— И я нужен вам, чтобы убедиться: Прачка не окажется среди них, пока вы не узнаете все, что вам нужно.

Она кивает.

— Мы не знаем, где эти женщины. Они не могут быть мертвы. Я не обрезала их нити. Мы с сестрами не уверены, связаны ли эти исчезновения с действиями групп мятежников или чем-то еще. Но это не имеет значения. Крайне важно, чтобы Прачка не сбежала. Ты же помнишь, что случилось в прошлый раз.

Холодная ярость опаляет мои легкие от этого напоминания, и та ночь проносится перед глазами. Кровь Марсайли. Крик ее сестры, когда та узнала, что остальные члены ее семьи не выжили.

— Да. Я помню.

— Разумеется, в случае твоего согласия ты будешь немедленно повышен до Ан-Ард. Мало того, я также вознагражу Венгач дополнительным оружием и четырьмя дополнительными стражами в том месте, которое они выберут.

Моя челюсть отвисает. Повышение означало бы каменный дом для моих братьев и сестер вместо той хижины, где они живут сейчас. Ежемесячное денежное пособие на еду и одежду. Обучение для младших.

Наемник для них на время Эпохи.

Благодаря средствам, а также оружию и защитным чарам у моей деревни появится реальный шанс на выживание.

Каллех опирается на подлокотник кресла, ковыряя край какой-то бедренной кости.

— Это огромный скачок с Ан-Траса до Ан-Арда. Но он оправдан. Прачка мерзка. Злобна и опасна. Ее нельзя недооценивать. Она попытается искусить тебя своей скорбью. Будет рассказывать великолепные, чарующие лживые истории и играть на доброте твоего сердца. Она…

— Я согласен, — произношу я, прежде чем она успевает закончить предупреждение. — Я вас не подведу.

Каллех кивает, закрывая глаза. Огонь вспыхивает вдоль моих ребер и позвоночника, на руках, шее и теле, поскольку новые дары выжигаются чернилами на моих руках, ногах и торсе. На спине. Один за другим пустые метки воспламеняются — и пусть я еще не знаю, какими способностями был благословлен, их магия проникает в самые мои кости. Я не помню этого при наречении, но помню, когда меня повысили до Ан-Дарны и Ан-Траса. В одно мгновение я чувствую себя иначе — сильнее. Мое зрение становится острее, а разум — яснее.

— Я знаю, что не подведешь, — Каллех улыбается, но когда она открывает глаза, я не вижу в них доброты.

Она взмахивает рукой над головой, и несколько нитей парят в воздухе, танцуя и переплетаясь, пока не падают в ее длинные, похожие на когти пальцы. Мне приходится бороться с собой, чтобы не смотреть на них. Не пересчитывать.

— Но на случай, если тебе понадобится дополнительный стимул сохранять бдительность, пожалуй, я придержу их поблизости. Такие длинные, прекрасные струны, — произносит она. Она дергает за одну из них, и та звучит чище арфовой мелодии. — Моей сестре не нравится, когда все идет не по плану, знаешь ли. Было бы обидно, если бы она решила изменить свои мерки из-за того, что твоя миссия провалилась.

Атайр трется носом о нити, из его ноздрей клубится дым.

Во рту пересыхает. Семь струн. Этого не может быть…

— Киллиан, Эйден, Киан, Саорси, — продолжает она.

Воздух покидает мои легкие, волна головокружения накрывает меня так сильно, что я пропускаю последние три имени, но мне и не нужно их слышать, чтобы понять — это остальные мои братья и сестры. Угроза Каллех кристально ясна.

Оступлюсь — и она перережет нити.

Оступлюсь — и остальная моя семья погибнет.

Оступлюсь — и во всем этом буду виноват только я.

5 БЕА

Я не ложусь спать снова и не перестаю думать о богине. Ни когда встает солнце и Лолли слетает с гряды, чтобы покружить над головой, ни когда я чувствую первый укол боли и слышу первое прошептанное имя утренней поры. Я смотрю на то место в воде, где стояла богиня, выискивая хоть рябь. Перевернутый камень. Хоть что-нибудь, что доказывало бы, что она действительно здесь была. Я отчаянно жажду подтверждения, что снова не схожу с ума, но точно так же боюсь оказаться в здравом уме.

Потому что, если богиня не была плодом моего воображения, то не было им и ее предупреждение.

Он идет.

Я слышу эти слова с каждым вдохом. Шарахаюсь от каждого шороха в деревьях.

И все же никто не появляется.

Я ложусь на свою постель, морщась, когда камень впивается в ребра. Тяжело вздохнув, я снова поднимаюсь. Мое тело жаждет отдыха, но слой зелени, из которого состоит мое ложе, стал скудным, местами даже голым — сквозь растения проглядывают серые пятна камня.

Если сон и сморит меня, то лишь тогда, когда я смогу лечь на что-нибудь мягкое.

Свернув фартук в подобие чаши, я иду вдоль кромки реки, собирая каждый клочок, какой только удается найти. Моя цепь натягивается примерно на расстоянии двух драконьих длин от того места, где она вбита в огромную каменную плиту, заставляя меня остановиться, и я тоскливо смотрю на зелень, растущую чуть в стороне от досягаемости и словно дразнящую меня. Она бурная и густая, и на ней было бы куда мягче склонить голову, чем на те жалкие хилые обрывки в моем фартуке, сорванные до того, как они успели созреть.

Я хватаю длинную палку, подаваясь вперед, чтобы подцепить острым концом пласт зелено-синего мха. Край его приподнимается, но когда я пытаюсь притянуть его к себе, он отлетает еще дальше, вне досягаемости.

— Арх! — кричу я от досады, швыряя палку так далеко, как только могу, но она пролетает едва ли восьмую часть драконьей длины — моего тела не хватает даже на то, чтобы выплеснуть ярость.

Поднимается ветер, и, выругавшись, я спешу обратно к постели, чтобы сложить пучки мха и вереска до того, как магия, заставляющая меня стирать, повалит меня на колени. Будь я проклята, если позволю реке отнять у меня хоть крохотную крупицу комфорта.

Вода становится мутной, в воздухе витает запах болотного мирта.

Мое сердце пропускает удар, страх покалывает кожу, когда ко мне не приходит ни единого имени. Ни лица в воде, ни причины смерти.

— Нет, — шепчу я дрожащим голосом. — Только не снова.

В считанные мгновения река свирепеет, течение закручивается кругами и водоворотами, а не идет прямо. Со дна поднимается муть, а запах торфа заставляет меня задохнуться.

Мой дракон ревет наверху, а мои руки затягивает в воду, и я готовлюсь к видению, которого, надеюсь, не будет. Одного было достаточно жутко, но еще одно? Дважды — это уже не случайность, которую можно объяснить, а закономерность.

Я борюсь с ощущением кружения головы и кренящегося мира, но в одно мгновение оказываюсь внутри теплого коттеджа. Мой желудок урчит, когда до носа доносится запах рагу. Женщина склонившая колени у очага, поджаривая хрустящий хлеб. У меня во рту выделяется слюна, и на мгновение все, о чем я могу думать, — это жестокость Судеб.

Разве мне было недостаточно проклятия голодать, замерзать и жить жизнью, поглощенной смертью, но при этом никогда не умирать? Должна ли я теперь лицезреть жизни тех, чью смерть приближу очищением их одежд?

Иссекающая истязает меня. Я в этом уверена. Но зачем?

Доносится звук свиста, когда входная дверь открывается. Мелодия царапает память, но я никак не могу ее узнать.

В дом входит высокий мужчина, и женщина поднимается, сияя от радости.

— Пахнет чудесно, — говорит он, наклоняясь и целуя ее в макушку. Она встает, обвивая руками его талию, и нежность в их объятиях заставляет мое сердце сжаться от боли.

— Загнал всех? — спрашивает она, поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть через его плечо в еще открытую дверь. Я прослеживаю за ее взглядом до пустошей за ней, где десятки пушистых, как хлопок, овец усеивают ярко-зеленый пейзаж, а блеяние овец несется по ветру.

— Да. Из-за вчерашнего шторма забор рухнул. Впрочем, пастуший пес их загнал обратно. Кстати о собаке. Куда он делся? — Он выглядывает в дверь.

— Я его не видела. Наверное, изводит кур, — говорит женщина, возвращаясь к очагу и подкладывая еще одно полено. Огонь вспыхивает, и я инстинктивно делаю шаг ближе, жадная до его тепла. Я протягиваю руку, отчаянно желая ощутить восхитительный жар.

Громкий свист заставляет меня вздрогнуть — мужчина подзывает своего питомца. Я отшатываюсь назад, когда в комнату вбегает черно-белая собака с голубыми глазами, направляясь прямо ко мне. Она лает на меня, я отпрыгиваю, и бок моего бедра с размаху врезается в стол. Пара деревянных подсвечника с грохотом падает на пол.

Две пары глаз устремляются на меня, и мужчина делает шаг вперед, заслоняя собой женщину.

— Ты кто т…

Но прежде чем он заканчивает фразу, я снова оказываюсь у реки, а спина ноет от удара о стол. Звук его свиста и ласковые слова, сказанные жене, кружатся в голове.

Они меня видели.

Я коснулась стола.

Как это возможно?

Мое сердце колотится, пока я пытаюсь понять, что происходит. Неужели Иссекающая и впрямь истязает меня, или дело в чем-то другом? Ведь эта смерть вновь кажется жутко неправильной. Я настолько отвлекаюсь, что едва не упускаю проплывающую мимо одежду, но магия проклятия сгибает меня пополам, заставляя ухватиться за нее.

Я не смотрю на одежду, пока стираю ее.

Я не могу вынести мысль о том, кто именно из увиденных мной влюбленных умрет.

Одежда уплывает из моих пальцев, но даже когда она давно опускается в Потусторонний мир, я не могу постичь смысл этого видения.

Эти люди видели меня.

Они заговорили со мной.

Но как? Разве я покидала реку? Мне казалось, что первое видение на холме было больше похоже на сон. Что я перенеслась куда-то лишь в собственных мыслях, но я ведь чувствовала спиной стол. Сбила подсвечники на пол, и собака бросилась прямо на меня.

Но если я была в том коттедже, то как оказалась снова у реки, а цепь натянулась так же туго, как и прежде?

Мой дракон ревет, выписывая крутые петли. Чувствует ли она тоже перемену в воздухе? Ощущение приближающейся грозы, энергию потрескивающей в небе молчания? Должно быть. Она становится все более беспокойной, ее круги с каждым витком сужаются. Все круче и круче она закладывает дуги, свирепо выдыхая пламя, от грохота которого дрожа рябины.

— Как ты думаешь, что происходит, Лолли? — спрашиваю я.

Она ревет, и я выдавливаю из себя смех, пытаясь отмахнуться от тяжелой тревоги, но он звучит хрупко.

— Если ты не назовешь мне свое настоящее имя, мне придется звать тебя так, — говорю я. Она, конечно, не отвечает, но я все равно слежу за ней.

Я настолько сосредоточена на блеске ее переливчатой чешуи на солнце, что едва не пропускаю треск ветки. Шорох заставляет меня вскочить на ноги, лодыжка отзывается болью, а из-под манжеты сочится теплая кровь.

— Кто здесь? — кричу я, выпрямляя спину.

Еще один хруст. Шуршание одежды. Вздох.

Человек.

Кто-то здесь — он здесь.

Меня чуть не вырывает.

— Покажись, — требую я, чувствуя, как в желудке скапливается тревога. Я вглядываюсь в сосны, выискивая любые признаки движения. Неужели это оно? Тот самый человек, о котором предупреждала богиня? Тот, кто вспомнит?

Тот, кого я уничтожила?

Из тени выглядывает белокурая голова, сначала робко, и я задерживаю дыхание.

Но из-за границы леса выходит не мужчина. Это женщина.

Я судорожно вдыхаю, видя ужас в ее зеленых глазах.

Она слишком молода, чтобы знать такой страх.

— Ты Прачка? — спрашивает она дрожащим голосом. Каждые несколько секунд она оглядывается через плечо, ее поза напряжена, словно она готовится бежать.

Я выдыхаю — не от облегчения, что это не тот «он», прихода которого ждала по предупреждению богини, хотя эта мысль и пульсирует где-то на задворках, — а от горя.

Потому что стоящая передо мной женщина избита так жестоко, что под опухолью едва виден ярко-зеленый цвет ее левого глаза. Губа разбита и покрыта корочкой, а на виске и руках синяки цветут, словно цветы. Она не улыбается, но и не плачет.

Она прекрасна под запекшейся кровью и синяками, а ее длинные матово-светлые волосы ниспадают мягкими волнами почти до самого пупка.

— Я, — шепчу я.

Она делает шаг ближе, ее взгляд падает на мою кровоточащую лодыжку. На мгновение между нами проносится понимание — две женщины в боли.

И все же, хотя я, возможно, и заслужила свои страдания, она — нет. Тяжелая печаль комком застревает в горле, сжимая легкие так, что становится трудно дышать.

— У тебя есть вопрос, — мягко произношу я, и она кивает, не сводя с меня глаз. Я протягиваю руку, и она сглатывает, ее брови сдвигаются, когда она делает шаг назад.

— Тебе нужно коснуться меня, чтобы магия сработала, — я смягчаю голос, чтобы не испугать ее. Большинство не знает об этой части моего проклятия. Кажется, осведомлены лишь жители близлежащих деревень, словно они решили держать это в тайне от чужаков.

Ее глаза становятся настороженными, когда она смотрит на мою руку, но она все же делает шаг вперед, осторожно обхватывая пальцами мое запястье. Ее дар посвящения Ткачихе темнеет на светлой коже.

— Скажи мне, Прачка, ответ, который я ищу.

Она сглатывает, ее глаза наполняются слезами, и я ободряюще киваю.

— Скажи мне, куда мне отправиться, чтобы быть в безопасности… от моего мужа. — Ее голос срывается на последнем слове, и по щеке скатывается единственная слеза. — Туда, где он меня никогда не найдет.

Мое сердце разбивается, но в трещины быстро просачивается надежда. Ответ затопляет мой разум с абсолютной уверенностью, магия проклятия вибрирует в моих костях, гудит в черепе и течет по кровеносным сосудам. Вспыхивает видение: золотой солнечный свет и сверкающая вода. Рябины и сфагновый мох.

— Волшебные бассейны, — говорю я. — Не возвращайся. Наверху скал спрятана хижина, укрытая в тени сосен. Там живет добрая женщина. Она тебе поможет.

Молодая женщина наконец не выдерживает, из ее избитого горла вырывается всхлип.

— Ты уверена? — спрашивает она.

— Да, — выдыхаю я, впервые за столетие чувствуя благодарность за свое проклятие.

Я подталкиваю ее вперед, указывая правильное направление, но моя цепь резко останавливает меня. Боль пронзает лодыжку, и я судорожно втягиваю воздух. В голове разносится гул, и внезапный ужас сжимает мое сердце.

— Сейчас. Тебе нужно идти прямо сейчас, — говорю я. Я не знаю, откуда во мне такая уверенность, просто знаю — и всё. Тот, кто сотворил с ней это, идет.

Он идет.

Она колеблется, ее взгляд снова падает на мою цепь. Она указывает на нее.

— Могу ли я чем-нибудь…

Гул в моей голове становится громче, причиняя боль, вибрируя изнутри черепа.

— Тебе нужно идти, — повторяю я. — Сейчас же.

Ее глаза блестят, но она кивает.

— Спасибо.

Гул превращается в рев, и перед глазами начинают плясать черные точки, когда я толкаю ее вперед.

— Беги! — кричу я, и во мне поднимается срочность, какой я никогда раньше не чувствовала. Я не могу этого объяснить, но по венам разливается ужас, преследуемый невозможным чувством, будто я уже пережила этот момент раньше и заранее знаю, чем он закончится.

Ее глаза расширяются, но она не теряет ни секунды. Женщина исчезает в деревьях так, словно ее здесь никогда и не было.

Я бросаюсь обратно к кромке воды, плеская на лицо холодную воду в попытке усмирить тяжелое дыхание.

Если то, что должно случиться, настолько ужасно, что муза любви и безумия пришла предупредить меня об этом, это определенно будет больно. Я пытаюсь сжаться внутри себя. Заставить свой разум унестись туда, где я смогу перенести агонию, которая, я уверена, приближается.

И тут я слышу это.

Птицы, распевавшие утреннюю песню, умолкают.

Звук чьих-то шагов, пробирающихся сквозь лес, заставляет мои волосы встать дыбом, и ужас оплетает сердце, когда я поднимаюсь на ноги.

Мой взгляд падает на цепь — мою пуповину, привязывающую меня к этому проклятому Судьбами месту. Я не могу бежать. Я не могу спрятаться.

Мужчина вваливается в лощину, на его лбу вздувается вена, а лицо покраснело от ярости. Я делаю шаг назад, кровь стынет в жилах от неразбавленной ярости в его глазах. Я шепотом произношу молитву.

Нечасто я обращаюсь к богиням. Они отвернулись от меня давным-давно, но это заступничество — не для меня.

Оно — для женщины, для Защитника, чтобы он сберег ее в безопасности. Чтобы этот мужчина не спросил меня, куда она направляется. Чтобы он не произнес слов, которые заставят меня сказать ему правду.

— Где она? — говорит он, надвигаясь ближе и водя головой из стороны в сторону.

— Кто? — спрашиваю я, притворяясь невиновной, но мне приходится сжать руки в замок, чтобы они не дрожали.

— Я знаю, что она приходила сюда, — выплевывает он, тыча обрубком пальца в мою сторону. — Моя жена, Кенна. Она шла искать тебя. Мясник в Дальбасайле сказал, что она ушла в этом направлении. А здесь, кроме тебя, ничего нет, — выплевывает он. — Скажи мне, где она.

Я качаю головой, отступая назад.

— Никто не приходил ко мне уже несколько недель. Я не знаю, о чем ты…

— Скажи мне, Прачка, ответ, который я ищу! — ревет он.

Горячий и маслянистый страх проливается в мою кровь, когда он надвигается, а я отступаю от него, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между нами. Я не скажу этому человеку, куда ушла Кенна. Я буду бороться с магией, которая заставила бы меня это сделать.

— Я задал тебе вопрос! Ты обязана мне сказать! — кричит он, ударяя меня по лицу так сильно, что в ушах начинает звонить. Кровь заливает мне рот, ее так много, что меня тошнит, но он не тянется ко мне. Не обхватывает своими потными пальцами мою руку.

Мужчина больше не двигается, его грудь вздымается, а ноздри раздуваются, пока он дышит то втягивая, то выталкивая воздух, ожидая моего ответа.

Я не смею заговорить, плотно сжимая губы, чтобы скрыть улыбку. Полное облегчение и радость притупляют боль в челюсти.

Мне не нужно давать ему ответ.

Если только он не поймает меня.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — наконец произношу я, а кровь стекает по подбородку.

— Лгунья! — шипит он, но я вижу сомнение в его глазах. Говорят, я не могу лгать. Это часть легенды о Прачке, даже если это неправда.

— Прости, я…

Он замахивается, и на этот раз это не пощечина. Он бьет меня кулаком, хук в висок, и когда я падаю на землю, я даю волю своей улыбке.

Я наконец-то сделала что-то хорошее. И по мере того, как все погружается во тьму, я тону в утешительном осознании того, что Кенна в безопасности.

Темнота — мой друг. И меня нельзя заставить ответить, если я заблудилась в ней.

6 БЕА

Когда я просыпаюсь, моя щека прижата к холодному речному щебню, а волосы колышутся в течении. На мгновение я не могу понять, почему я здесь. Это не моя постель, и у меня нет никаких воспоминаний о том, как я заснула.

Запах меди ударяет в нос, и все сразу же возвращается ко мне. Женщина, Кенна. Ее муж. Его нападение.

Я судорожно сажусь, втягивая голову и инстинктивно поднимая руки, но ничего не происходит. Осторожно приоткрыв глаза, я расслабляю плечи, обнаруживая, что в моей долине я благословенно одна.

Мужчина ушел.

И Кенна тоже.

Торжествующая улыбка искривляет мои губы, когда я встаю и ковыляю к мелководью реки, хотя держится она недолго. Вспышка боли пронзает мою голову, и я морщусь. Насколько возможно медленно я опускаюсь в воду, позволяя прохладной струе обволакивать тело, чтобы притупить боль.

Мой язык сух, как древесная кора, а в основании черепа и в виске пульсирует тупая боль. Я поворачиваюсь, оценивая свои травмы. Ребра ноют там, где мужчина, должно быть, пинал меня, когда я потеряла сознание, но это пустяки по сравнению с тем, что мне доводилось испытывать раньше, и малая цена за безопасность женщины.

Я откидываюсь на камни, позволяя солнцу согревать лицо, пока мое туловище и ноги все еще погружены в воду, и наслаждаюсь своей победой. Проходят часы, мой дракон кружит вверху, и я благодарна за то, что смертей немного. Еще больше я благодарна за то, что ни одна из них не вызывает вопросов.

Мои веки тяжелеют и начинают смыкаться, когда голова дракона резко поворачивается влево, и из ее пасти вырывается предупреждающий сгусток пламени. Прежде чем я успеваю даже приподняться, чтобы посмотреть в сторону того, на что она указывает, она скрывается за гребем. Долину наполняет ярость — горячая и острая, как только что выкованный клинок. Птицы каркают, взмывая в воздух и уносясь прочь, а рыба прячется в укрытиях.

Лощина погружается в абсолютную, жуткую тишину.

Даже воздух кажется чужим, а лучи солнца почему-то не могут справиться с ледяным холодом, подбирающимся по моим рукам.

Кожа покрывается мурашками, когда я медленно поднимаюсь на ноги, а на плечи ложится тревога. Что могло заставить моего дракона отреагировать столь бурно?

Неужели муж возвращается, чтобы закончить начатое?

Страх просачивается в кровь, но вовсе не за себя. За Кенну. Он так и не поймал меня, но что, если поймает? Меня заставят выдать ее точное местонахождение, как бы сильно я этого ни сопротивлялась.

Но станет ли он возвращаться так скоро? Быть может, это вообще не он. Может быть, это кто-то или что-то совсем другое. Надеюсь, что так. Я с радостью стерплю еще одно избиение, лишь бы не выдать укрытие Кенны.

Если только… Что, если муж — вовсе не тот «он», о котором говорила муза? Что, если он все еще где-то там?

Я протягиваю руки вперед, надеясь, что следы крови смогут отпугнуть того, кто приближается.

Потому что они идут.

Я чувствую это с каждым их шагом. Это ощущается в тяжести воздуха. В том, как он давит на кожу — так сильно, что становится трудно дышать. Назойливый гул дергает за кожу, требуя внимания.

Ненависть просачивается в мои кости. Колотящаяся ярость заставляет сердце бешено колотиться, а легкие — сжиматься.

— Кто там? — кричу я, но ответа нет, лишь самая зловещая тишина из всех, что мне доводилось испытывать. В ней чувствуется тяжесть — обещание чего-то грядущего, и что бы это ни было, вряд ли оно сулит приятное. Я вкладываю в голос как можно больше уверенности. Если кто-то пришел за своей долей плоти, я отказываюсь облегчать ему задачу.

— Если ты ищешь ответ на свой вопрос, тебе нужно лишь задать его, — говорю я, нарочно упуская часть про необходимость поймать меня. Мой голос дрожит, выдавая меня, и разочарование вихрем поднимается в груди. Еще в начале своего срока я уснула: показной страх только все ухудшает. Он служит лишь топливом для мужской ярости, и все же злость в воздухе настолько сильна, что я не могу ее сдержать. Тот, кто приближается, хочет причинить мне боль.

Я уверена в этом сильнее, чем в собственном проклятии.

Но почему?

Я жду, но тот, кто наблюдает, не произносит ни слова, и эта плотная, давящая тишина рождает во всем моем существе непреодолимое желание бежать. Это чувство мне незнакомо. Мне не привыкать к тому, что люди ненавидят меня, но я смирилась с этим. Смирилась даже с нападающими. В своем горе люди творят безумные вещи, но здесь чувствуется нечто большее.

— Что угодно, — повторяю я, изо всех сил стараясь удержать голос ровным. Я вглядываюсь в березы и рябины, окружающие реку, выискивая хоть что-то, что могло бы подсказать, кто или что за мной следит. Человек ли это вообще? Или, может, зверь?

Сначала мне показалось, что я чувствую ярость, но вдруг это голод?

На мгновение мне почти хочется, чтобы это было так. Чтобы из леса выпрыгнул зверь и положил конец этому проклятию. Я знаю, что не могу умереть, но что, если меня сожрет волк или медведь? Как я буду жить тогда — разорванная на части и переваренная? Останется ли здесь лишь мое сознание, привязанное к этому берегу? Думаю, так было бы лучше. Моему сознанию нельзя причинить вред. Может, останься я лишь душой, я смогла бы парить над долиной вместе с моим драконом.

Может… я была бы свободна.

Я представляю свои вычищенные добела кости, разбросанные среди вереска. И все же, по мере того как ощущение нарастает, я понимаю — это не зверь.

Только люди способны на такую пробирающую до костей ненависть.

Я дрожу, вглядываясь в тени.

— Назови себя. Чего ты хочешь? — спрашиваю я, высоко поднимая подбородок. Я отказываюсь выглядеть слабой.

И я не буду добычей.

Он уже близко — его ярость гневно пульсирует на моей коже в ритме сердцебиения.

Я сжимаю кулаки, смертельно устав от роли дичи, и что-то внутри меня надламывается. Одно дело, когда кто-то приходит сюда, чтобы отомстить за стиранную одежку любимого человека, но совсем другое — играть со мной в кошки-мышки. Я предпочитаю встретиться лицом к лицу с неизбежным и покончить с этим. А не стоять здесь в ожидании, пока тот, кто прячется во тьме, наберется храбрости и выплеснет всю запланированную жестокость. Собственная ярость вспыхивает у меня в груди.

— Хватит трусить, покажись! — кричу я, кружась на месте и оглядывая долину.

На мгновение повисает абсолютная тишина — тяжелая, пророческая.

А затем одна из теней сгущается. У меня внутри все сжимается, когда она преображается из неопределенного темного пятна в крупного, широкоплечего мужчину. Он останавливается ровно на таком расстоянии от света, что я не могу до конца разглядеть его черты.

Жутко осознавать, как отчетливо я чувствую его взгляд на себе. Он изучает меня, словно выискивая слабости. Высчитывает уязвимые места.

Я выпрямляюсь во весь рост и пытаюсь ответить тем же. Мужчина высок, с толстыми, узловатыми руками и мускулистой грудью, и даже не видя его лица, я знаю, что его челюсть сжата в жесткую, напряженную линию. Тень делает шаг ближе, и детали проступают резче.

Мое дыхание застревает в горле. Мужчина поразителен, а его несовершенства придают ему почти неземной вид. Похоже, в какой-то момент ему сломали нос, и он так и не сросся правильно — переносица слегка искривлена, а от правой брови к линии роста волос тянется блеклый шрам. Он загорел, словно проводит большую часть времени на открытом воздухе, и густые волны каштановых волос падают ему на глаза.

Вокруг талии обернут темный клетчатый килт — глубоких зеленых оттенков с тонкими полосками кроваво-красного цвета, подпоясанный в талии и падающий складками до колен. Поверх него на нем надета приталенная шерстяная туника, укрепленная кожей на плечах, предплечьях и запястьях.

Одежда воина. Защитника.

На его руках выбиты дары — их больше, чем я когда-либо видела прежде. Один выглядывает из-под туники на груди, а другой пульсирует в такт биению жилы на шее.

Настоящий страх вспыхивает в моей груди. В этом королевстве очень мало людей, обладающих столь мощной магией. Магией, способной по-настоящему навредить мне. Заставить меня желать смерти еще яростнее, чем сейчас.

— Кто ты? — спрашиваю я, но незнакомец не отвечает, только его глаза движутся, скользя по моему телу сверху донизу.

Я борюсь с желанием поежиться под яростным взглядом мужчины. Он остается неподвижным, словно бросая мне вызов. Отвечай мне! — хочется закричать мне, но темнота в его глазах останавливает меня на полуслове.

— У меня нет ничего, что ты мог бы забрать, — я подавляю дрожь, когда его ненависть заостряется, направленная прямо мне в грудь.

Мужчина не отворачивается. Не двигается вообще. Он все еще изучает меня, и его лесно-зеленые глаза нагревают мою кожу, буравя насквозь, но что именно он ищет — я не знаю.

Его угловатая челюсть напрягается, и волоски на затылке встают дыбом.

— Чьи бы одежды я ни постирала, я не могу вернуть их назад, — говорю я. Мой голос звучит все слабее с каждым словом, и хотя я ненавижу эту слабость в собственном тоне, поделать с этим ничего не могу. Почему он не отвечает мне? Чего этот человек вообще может хотеть?

Он наконец движется.

Страх стучит в груди, как топор, а чувство ужаса и опасности становится больше, чем крылья моего дракона, когда мужчина уверенно шагает вперед, его клетчатая ткань шуршит при каждом шаге, а сапоги хрустят по камням.

Абсолютное отвращение исходит от него волнами, когда его глаза встречаются с моими, а зубы сжаты так крепко, что я гадаю, не треснут ли они под давлением. Это чувство не кажется расплывчатым — оно целенаправленно. Острое и нацеленное прямо на меня, и я невольно делаю шаг назад.

Рука мужчины взметается к бедру, где в кожаных ножнах покоится длинный сверкающий кинжал, и воздух покидает мои легкие. Я ищу на лице мужчины хоть малейший намек на узнавание. Неужели я недавно стирала одежду кого-то из его близких? Не думаю. Его черты мне совершенно незнакомы.

Его пальцы зависают прямо над оружием, но он останавливает себя и вместо этого сжимает руку в кулак — движение, похожее не на нерешительность, а на самоконтроль. Словно импульс пролить кровь был выбит из него годами тренировок.

— Ты она? — наконец произносит он. Его голос глубок. Силен, и его хрицовковатая бархатность почти болезненно отзывается гудением в моих костях.

Я не отвечаю, уверенная, что если попытаюсь заговорить, голос задрожит и выдаст, как сильно я на самом деле боюсь этого странного человека.

— Прачка реки Басил. Прачка. Ты — это она? — Его тон становится ниже.

У вопроса есть очевидный ответ, и мне хочется огрызнуться в ответ. Разве ты видишь здесь других женщин с обагренными кровью руками, прикованных к этому берегу? Я почти выплевываю эту отповедь, но прикусываю язык, когда его глаза темнеют.

— Ты. Это. Она? — Он чеканит каждое слово медленным, выверенным шагом вперед, а его хриплый голос обвивает мое тело и сжимает его — грубый и яростный, требующий ответов. Я сжимаю губы, и на этот раз он все же обнажает свой кинжал. В одно мгновение он оказывается передо мной, а кончик его клинка упирается в то место, где кожа моей шеи встречается с подбородком. Он слегка наклоняет лежащий в руке клинок, заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом, и металл царапает горло, когда я сглатываю.

Я отклоняюсь назад, но не могу избежать давления оружия.

— Да, — произношу я, и собственный голос звучит едва слышно. Отрицать это бесполезно. В конце концов, я здесь единственная, кто прикован цепью к этому берегу.

Он смотрит на меня, его челюсть сжата так сильно, что мне кажется, его зубы вот-вот треснут. Его грудь вздымается от частых вдохов, но рука, держащая кинжал, остается неподвижной.

— Кого бы ты ни пытался спасти, я не могу им помочь, — повторяю я.

Мужчина сужает глаза, и его молчание лишь сильнее выводит меня из себя.

— Да. Я достаточно умен, чтобы не ждать помощи от монстров. — Он выплевывает последнее слово, но резко отдергивает кинжал, и я едва не всхлипываю от облегчения. Я так устала от побоев. От того, что являюсь удобной мишенью, куда скорбящие приходят выплеснуть свой гнев.

Он тратит секунду на то, чтобы оценить меня взглядом: его стальные глаза скользят по всему моему телу, пока не добираются до цепи. Взгляд задерживается на том месте, где сочится кровь из раны — манжета врезается все сильнее при каждой попытке вырваться, прорезая кожу так глубоко, что та уже начала срастаться поверх металла. После долгой паузы он поворачивается, сует пальцы в рот и свистит.

— Кого ты зовешь? Зачем ты здесь? — спрашиваю я, оглядывая долину и деревья. Я жду появления новых солдат, но вместо этого из чащи появляется конь, черный как ночь, с переполненными седельными сумами по обеим сторонам.

Даже сквозь страх мои глаза цепляются за сумки. Могут ли предметы, нужные мне для завершения заклинания, быть внутри? Быть может, при нем его имя-подвеска…

Он вытаскивает меч из ножен на седле, и все мысли о заклинании разом улетучиваются из головы. Мое тело пронизывает дрожь, когда в памяти вспыхивает воспоминание о том, как в прошлый раз мне в грудь вонзили меч.

— Если ты собираешься причинить мне боль, давай покончим с этим, — говорю я, и мой голос дрожит. Любые попытки вымолить пощаду в прошлом лишь подстегивали моих мучителей, словно игнорирование моих мольб доставляло им дополнительное удовольствие. Я не хочу этого от мужчины. Особенно когда в нем сосредоточено столько магии и сердце его полно ненависти.

Это видно в каждой черте его лица. В напряжении его позы. То, как этот незнакомец презирает меня, настолько осязаемо, что кажется, будто его ярость обвивает мое сердце и сжимает его, пытаясь остановить его ровный ритм.

— Я не стану причинять тебе боль, — сурово бросает мужчина, вонзая меч в землю и хватая флягу.

Неверие пронизывает меня. Неужели он говорит правду? Он не задавал мне вопросов. Если не для того, чтобы причинить мне боль, то зачем он здесь?

— Ты не станешь… — произношу я, наблюдая за его жесткими, выверенными движениями. Меч все еще слишком близко для моего спокойствия, а я давным-давно усвоила — верить мужчинам на слово нельзя. Я делаю незаметный шаг назад.

Его челюсть напрягается, он трет лоб, но не смотрит на меня.

— Нет никакой доблести в том, чтобы нападать на женщину в оковах.

Это заявление заставляет меня замереть, ведь если он говорит искренне, то он первый за целый век, кто придерживается такого мнения. Меня калечили бессчетное количество раз, и каждый раз нападавший искренне считал свои действия оправданными.

Он наблюдает за мной, делая глоток воды. Его кадык дергается, когда он пьет жадно, а мышцы на шее напрягаются при каждом глотке. Это лишь подчеркивает, насколько он силен. Какую боль он мог бы причинить мне, реши он так поступить. Мужчина закручивает крышку и с глухим стуком бросает бутылку на землю.

Его взгляд останавливается на моей разбитой губе и синяке на виске.

— Что там случилось? — спрашивает он, вытирая рот.

— Помимо того, что сюда пришел еще один мужчина, чтобы избить меня? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, не заставит ли мой гнев его изменить свое решение.

Его губы кривятся в отвращении, и это разжигает огонь глубоко внутри меня. Неужели этим мужчинам, приходящим сюда за местью за то, что находится вне моей власти, никогда не будет мало?

— Что? Зол, что он не сделал со мной чего похуже? Что не убил меня? — добавляю я, и инстинкт самосохранения улетучивается вместе с нахлынувшим раздражением. Что худшего он может мне сделать? Ничего из того, чего я уже не пережила.

Его плечи распрямляются.

— Насколько мне известно, ты, Прачка, не можешь умереть.

Мои легкие сжимаются, и лощина внезапно кажется слишком тесной.

— Кто ты? — снова спрашиваю я, но он молчит, сохраняя вызов во взгляде. Неужели дело в этом? Неужели убийство меня — это вызов для него? — Так вот зачем ты здесь? Чтобы пытать меня, пока я не взмолюсь о смерти, которой у меня быть не может? Убедиться на собственном опыте, правдивы ли слухи о том, что лишь Судьбы способны положить конец моему жалкому подобию жизни?

Тошнота подступает к горлу.

Он скрещивает руки на широкой груди, его мышцы напрягаются и вздуваются, и в голове проносится образ его рук, сжимающихся на моей горле. Он мог бы сломать мне трахею. Нанести настоящий вред, который заживал бы куда дольше, чем синяки. Я выпрямляю спину, когда он не отвечает.

— Если ты здесь именно за этим, так давай, покончи с этим, — говорю я.

Если бы меня можно было убить, взгляд, которым он меня одаривает, наверняка справился бы с этим.

— Давай внесем ясность, — произносит мужчина, наклоняясь так близко, что его нос почти касается моего, и я чувствую тепло его дыхания на щеках. Его жар окутывает меня, но я все равно дрожу. — Я не испытываю сочувствия к убийцам, но пока мне не прикажут причинить тебе вред, я этого не сделаю. Однако мое терпение лопнет, если ты попытаешься навредить мне или кому-то еще. Тебе понятно?

Он не отводит глаз, выпрямляясь во весь рост, а я выдыхаю с дрожью.

— Пока тебе не прикажут… — говорю я, не отступая перед его взглядом, хотя в груди клубится путаница. — Кто может тебе приказать? Кто ты?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Бреннен.

Это всего лишь слово — имя, но почему-то оно звучит как угроза. Мое сердце сжимается, когда он продолжает.

— Меня послали Судьбы.

— Судьбы — что? — заикаюсь я, шок заглушает гнев. Судьбы никогда никого за мной не посылали, так почему же сейчас?

Тошнота подступает к горлу, а оно горит, ведь если они решили убить меня сейчас, я не успею собрать предметы для заклинания, и любой шанс на искупление будет вырван из рук в один миг. И хотя переход в Потусторонний мир — мое заветное желание, я не хочу уходить от их рук.

— Но… почему? — спрашиваю я, задыхаясь.

Мужчина кажется совершенно невозмутимым, одаривая меня лишь ледяным взглядом, который говорит громче любых слов.

О том, что здесь всем управляет он.

Дыши, — напоминаю я себе, но мир кружится перед глазами, а мысли несутся вскачь.

Мужчина поворачивается, достает из сумки яблоко и скармливает его лошади, а затем отстегивает остальные сумки с ее боков. Там оказываются спальный мешок, что-то похожее на палатку, несколько видов оружия и мешок с едой.

— Ты остаешься здесь? — спрашиваю я, озираясь в поисках какой-то другой причины, по которой он выкладывает столько припасов.

— Знаешь ли ты другое применение палатки? — выплевывает он.

Я не знаю, моргаю ли я вообще. Не знаю, дышу ли. Я застряла, замерла в жутком, бесконечном мгновении.

Лошадь тихонько ржет, когда ее отпускают пастись на речном берегу, и только тогда я выхожу из оцепенения настолько, чтобы заметить шесть золотых полос на рукояти меча, пристегнутого за спиной Бреннена. Меч Защитника, украшенный так, чтобы показать — он является генералом высшего ранга. А у самого основания виднеется череп — символ того, что он служит Каллех превыше всего.

Яма в желудке становится размером с кулак, и мой взгляд падает на его левое запястье, где, как я подозреваю, кожу отмечает дань посвящения. Как я и думала, знак Иссекающей — той самой Судьбы, что приговорила меня к этому месту, — смотрит на меня прямо из-под того, что похоже на дань правды.

Когда-то я тоже была предана ей, прежде чем меня сослали сюда, и любые знаки, украшавшие мою кожу, были содраны как с моего тела, так и стерты из памяти.

Я отворачиваюсь, мне нужно мгновение, чтобы подумать. Чтобы успокоить колотящееся сердце, но волоски на затылке встают дыбом от ощущения его взгляда на моей открытой спине. Та самая ненависть, которую я чувствовала, когда он приближался, только растет, давя изнутри так сильно, что мне начинает казаться, будто от нее вянут деревья.

— Скажи мне, зачем ты здесь. Зачем Судьбы прислали тебя? — шепчу я, не в силах усмирить бушующие мысли.

Его шаги приближаются сзади, и воздух искрит между нами, когда он наклоняется вперед. Его дыхание щекочет мне шею, когда он заводит разговор. Слишком близко.

— Иссекающая приставила ко мне стража, чтобы я не сбежала. Но что касается того, зачем я здесь… — он делает паузу, подбираясь еще ближе, пока его губы почти не касаются моего уха, а голос опускается до глубокого, смертоносного рокота. — Я сказал, что не стану причинять тебе боль. Но я найду способ тебя убить.

7 БРЕННЕН

— Убить меня? — выдыхает она, прижимая руку к груди. — Зачем тебе меня убивать?

Я игнорирую ее, толкая ее плечо рукой, когда возвращаюсь к своим вещам. Обет на моей ладони горит огнем, и я демонстративно поворачиваюсь к ней спиной, не веря ее фальшивому шоку. Меня не обманут ложь, слетающая с ее красивых губ.

Вытащив палатку из рюкзака, я бросаю ее на камни, и этот глухой стук эхом разносится по лощине, пытаясь заглушить тревогу, ползущую по моим венам.

Я не должен быть так напряжен. Верховная Богиня выполнила свою часть нашей сделки.

Но женщина, смотрящая мне в спину, совсем не похожа на то, чего я ожидал — не на проклятого, разлагающегося монстра с безжизненной серой кожей и когтями вместо пальцев, не на каргу с зубами-кинжалами и длинными сальными волосами, свисающими патлами до колен, — и это выбило меня из колеи.

Я был готов к любому из этих обличий и всему, что между ними. Но это? Испуганная женщина с волосами цвета рябины и лицом настолько неземным, что, несмотря на разбитую губу и синяк на виске, оно кажется сотканным из утренней росы и звездного света? Она совсем не похожа на те истории, которыми матери пугают детей, чтобы те вели себя послушно.

Меня поразило, когда я впервые увидел ее, выходящую из-за деревьев — такую совершенно человеческую, такую прекрасную и миловидную. В желудке ворочается отвращение от того, что я вообще заметил ее веснушки или мягкие глаза. Ее гладкую кожу цвета лилии. Но разве королева не предупреждала меня ровно об этом?

Она попытается искусить тебя своей скорбью. Будет рассказывать великолепные, чарующие лживые истории и играть на доброте твоего сердца.

Я держу предупреждение Иссекающей на переднем плане сознания, пока разворачиваю палатку.

Неважно, как выглядит женщина. Прекрасные вещи могут убить тебя так же легко, как и уродливые. Даже проще, потому что они застают врасплох. Вспышка молнии в ночи. Позолоченный меч у твоего горла.

Прачка может казаться слабой и неспособной насилие, но меня не проведешь. Она убийца.

Доказательство прямо перед моими глазами — в ее обагренних кровью ладонях. В оковах на лодыжке, настолько тугих, что кожа начала нарастать поверх металла.

Это выглядит мучительно, но ее заключение имеет свою причину.

Я наблюдаю за ней, доставая остальной скарб и выстраивая план.

Проверить охранные чары вокруг реки, призванные удержать ее, если она каким-то чудом освободится от оков. Осмотреть ее цепь. Съездить в Дальбасайль за припасами. Мне нужно поговорить с жителями, чтобы узнать, что они знают о Прачке. Кто-то должен знать, почему ее нельзя убить, и я сделаю все возможное, чтобы выяснить это.

Она сама заявляет о своем неведении, и мой дар правды не нагрелся, а значит, либо она каким-то образом умеет лгать мне незаметно, либо действительно ничего не знает. Так или иначе, я докопаюсь до правды.

От этого зависят жизни моей семьи.

Мысль ложится камнем в желудок, и я воздвигаю железную стену вокруг разума. Я не могу позволить себе отвлекаться на угрозу Каллех. Не тогда, когда это отвлечение может стать именно тем, что приведет меня к провалу.

Я осматриваю берег в поисках всего, что может сойти за оружие, а также возможных путей отхода. Мой дар предупреждения не сигнализировал об опасности, но это мало что значит. То, что она не собирается нападать на меня сейчас, не значит, что не соберется позже. Мы находимся в глубине огромной долины, вокруг вздымаются скалистые холмы, и хотя въехать сюда верхом на лошади было не особенно трудно, карабкаться наверх пешком окажется непростой задачей, особенно без прочной обуви.

И это при условии, что она вообще смогла бы снять цепь с ноги.

Прачка напрягается, когда я приближаюсь, но я не смотрю ей в глаза, удерживая взгляд на ее руках, пока опускаюсь на корточки рядом с переплетенными овалами железа, вбитыми в плиту речного камня.

Она немного отодвигается, подтягивая колени к груди и судорожно втягивая воздух, словно боясь того, что я обнаружу. На камне видны сколы — похоже, со временем она пыталась отколоть сланцевую породу, но металл кажется слишком прочно зафиксированным, чтобы его можно было вытащить, а исходящее от него гудение говорит мне, что он укреплен магией.

Я пытаюсь приподнять камень, активируя свой дар силы, но даже когда он горит на моих ребрах, глыба едва сдвигается с места. Она весит не меньше тридцати пяти стоунов. Для этой хрупкой женщины поднять ее или сдвинуть с места совершенно невозможно.

— Это добавили после твоего побега? — спрашиваю я, гадая, сколько этой конструкции — век или всего шесть лет.

Ее щеки алеют, но она кивает.

Хорошо. Тем меньше шанс, что она сломается или подведет.

— Вытяни лодыжку, — приказываю я, и она наконец встречается со мной взглядом, а ее выражение лица становится твердым, как камень.

— Зачем? Чтобы убедиться, что мои оковы достаточно тугие? Уверяю тебя, это так. — Ее слова полны злости, но в голосе звучит усталость.

Мои руки сжимаются в кулаки так сильно, что пальцы сводит судорогой.

— Вытяни. Лодыжку. Живо.

Она вздрагивает, колеблется лишь мгновение, прежде чем передвинуть ногу так, чтобы я мог ее видеть. Отклик боли прокатывается по моей собственной лодыжке, когда я смотрю на окровавленную, изуродованную кожу под оковами.

Металл толщиной с мой большой палец, похоже, сварен драконьим пламенем. Здесь нет ни замка, чтобы его взломать, ни болтов, чтобы открутить. Дергая изо всех сил, я проверяю каждое звено цепи.

Прачка изучает меня во время работы, ее поза и выражение лица — олицетворение нейтрального равнодушия, но легкая дрожь губ выдает ее напускное спокойствие.

Я не позволяю этому задеть меня.

Пусть злится.

Пусть трепещет от страха, точно так же, как, я уверен, трепетала Марсайли на исходе своих дней.

Я гоню прочь образ ее лица, но оно все равно встает перед глазами. Ее точеный нос и светлые ресницы. Пряди, обрамлявшие ее хрупкое лицо. Что-то в моей груди надламывается, и я силой отгоняю этот образ, сосредоточившись на текущей задаче. Я дергаю сильнее, проверяя последние звенья, но металл выглядит безупречно.

Убедившись, что цепь надежна, я хватаю ее за руку.

— Вставай, — приказываю я, но она сопротивляется.

— Чего тебе еще от меня надо? — раздраженно бросает она.

Я сжимаю сильнее, и она морщится.

— Я не люблю повторяться. Тебе было бы полезно это усвоить. — Я рывком поднимаю ее на ноги, ее колени подкашиваются, но я удерживаю ее, пока она не обретает опору. — Руки в стороны, — рявкаю я, и на этот раз она подчиняется.

Начав с плеч, я обыскиваю ее на предмет оружия, не опуская руки ниже того места, где одежда прикрывает кожу. Мои ладони скользят вниз по ее рукам к манжетам длинных рукавов, а затем обратно к подмышкам.

Она судорожно вдыхает, когда мое касание опускается ниже, задевая бока ее груди, а затем снова, проходя под ней. Она отшатывается от меня, но я удерживаю ее на месте, игнорируя то, как напрягается ее тело под моими пальцами.

Когда я поднимаю глаза, в них блестят слезы.

Будь она кем-то другим, любой другой женщиной, я бы остановился. Но она — нет, и в конце концов я поступлю с ней куда хуже.

Я обыскиваю карманы ее заляпанного грязью фартука и отступаю назад.

— Доволен? — спрашивает она, и голос ее звучит сдавленно, словно она пытается сдержать слезы. Или по крайней мере притворяется — ведь хотя ее лоб изрезан морщинами, а губы дрожат, ни единой слезинки так и не упало.

Я игнорирую ее, отказываясь замечать показное страдание. Подлинное оно или напускное — мне плевать. Я пришел сюда не для того, чтобы испытывать жалость.

Ветер поднимается мелодичным порывом, окружающие реку деревья склоняются, словно отдавая дань уважения несомой им магии, и Прачка резко втягивает воздух, прижимая руку к груди. Она падает на колени, течение теребит ее платье, а руки опускаются в реку.

Требуется всего мгновение, чтобы сверху по течению что-то приплыло, и я прищуриваюсь, пытаясь разобрать, что именно. Это какая-то ткань — мягкий лен, окрашенный в глубокий сливовый цвет. Во рту пересыхает, когда вещь подплывает прямо к пальцам Прачки, и она принимается ее тереть.

Мне не следует смотреть, но я не могу оторвать глаз.

Это ужасно — наблюдать за этим. И все же в этом есть нечто священное. Прекрасное и трагичное в равной мере. Я отступаю назад, чувствуя, как внезапная потребность дать ей личное пространство становится почти непреодолимой. Не потому, что мне ее жаль, а потому, что стоять так близко к смерти кажется неправильным.

У реки Басил есть причина скрываться от посторонних глаз. Глядя на Прачку сейчас, я не думаю, что смертным суждено лицезреть это очищение душ. Особенно когда это ощущается как приглашение смерти обратить на меня свой взор.

Прачка затягивает песню — пронзительную, тихую трель, от которой у меня по коже бегут мурашки.

Иди же за речкой. Не бойся, постой.

Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.

От неё не уйти ни богине, ни деве.

Иди за рекой, страх гони свой и гнев.

Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.

Омою тебя среди каменистых вод.

И примет она тебя в руки свои.

Душу река унесёт в мир иной.

Иди же, мой ангел, дорогой речной.

Она мурлычет мотив, продолжая тереть платье о камни, и, глядя на нее, я чувствую, что не могу вздохнуть. Печаль в песне настолько сильна, что кажется, будто от нее в моем собственном сердце открылась рана.

Моя кровь закипает от гнева, и мне хочется подойти к ней. Вырвать камень из ее рук и заставить ее замолчать. Потому что эта злая женщина не имеет права прикасаться к этим душам.

Да, быть прикованной сюда навечно — это наказание.

Но это и дар — быть той, кто очищает их, дар, которого человек с оскверненным сердцем вовсе не заслуживает.

Она заканчивает тереть, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда одеяние ускользает из ее пальцев.

Спи же, ты готов. Твой час умирать.

Река отыщет путь. Усталый взгляд не смей скрывать.

Не бойся. Не медли. Не плачь, не скорби.

Спи же, ты готов. Навстречу смерти иди.

Последние звуки песни замирают в долине, оставляя после себя тяжелую тишину. И тут она улыбается. Всего на долю секунды, но улыбается — так же отчетливо, как пятна крови на ее руках.

Прежде чем я успеваю моргнуть, улыбка исчезает, и маска скорби вновь надежно запечатлевается на лице Прачки.

Но если она думает, что я этого не заметил, она глубоко заблуждается.

8 БЕА

Я смотрю на сливовое платье, уплывающее вдаль. У мамы было очень похожее. Стоило мне коснуться его, как воспоминание о том, как она разрешила мне примерить обновку в детстве, сжало сердце. О, если бы те дни могли длиться вечно!

Но даже воспоминания не могут надолго отвлечь меня от стоящего за спиной стража.

Я чувствую его с каждым вздохом.

Платье скрывается за поворотом, и я закрываю глаза, пережидая боль в груди. На это уходит всего несколько секунд, но их хватает, чтобы заземлиться.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я резко поворачиваюсь к нему лицом. Расправив плечи, я собираюсь с духом, чтобы потребовать его ухода. Пусть это тюрьма, но она моя. Моя река. Моя лощина.

— Ты…

— Встань, — отрезает он, прерывая меня.

Ярость закипает в крови. Как он смеет заявляться сюда и командовать мной, как ребенком? Я остаюсь на месте, бросая ему вызов, и глаза Бреннена вспыхивают гневом.

Он надвигается, грубо хватая меня за руку и заставляя подняться. Его грудь прижимается к моей, когда он наклоняется, чтобы прошипеть мне на ухо:

— Не думаю, что ты понимаешь. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь подчиняться, или я заставлю тебя.

Я не отступаю перед его яростью, лишь выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди.

— Я никому не принадлежу. Уже очень давно. И то, что Судьбы прислали тебя сюда, этого не изменит.

Бреннен кипит от злости, его челюсть сжата, а глаза мечут молнии. Я пользуюсь его рассеянностью и проскальзываю рукой в карман его килта. Он пуст.

— Будь ты проклята! — ругается он, отталкивая меня назад. Боль пронзает лодыжку, но я не показываю виду. — Что, по-твоему, ты делаешь?

— Ты обыскал меня на предмет скрытого оружия. Справедливо, если мне позволено ответить тем же, — говорю я, хотя в его кармане надеялась найти вовсе не оружие.

Вся его осанка каменеет от подозрения, глаза сужаются, а подбородок опускается. Он шагает вперед, хватая меня снова, на этот раз еще грубее.

— Не испытывай меня, девчонка, — его пальцы болезненно сжимаются на моей руке. — Держи свои кровавые ручонки на виду и иди. Насколько позволит эта цепь.

Он толкает меня вперед, но я упираюсь ногами в землю.

— Ты, кажется, принимаешь меня за ту, что станет подчиняться приказам грубых мужчин, — заявляю я, вкладывая в голос браваду. Пусть его прислала Иссекающая, у меня нет ни малейшего желания облегчать ему жизнь. Моя обязанность — стирать одежду, приплывающую по реке, и ничего больше.

Мускул дергается на его челюсти, ноздри раздуваются, а выражение лица становится смертоносным.

— Ты будешь делать то, что я говорю! — ревет он, и мне стоит огромных трудов не вздрогнуть. — Так или иначе, я выясню, докуда ты можешь дойти, так что либо иди сама, либо я приволоку тебя к твоей границе за эту самую цепь на твоей лодыжке.

Я выдерживаю его взгляд.

— Ты не посмеешь.

Тьма проносится в его зеленоватых глазах, а пальцы сгибаются, словно он воображает, как обхватывает ими мое горло.

— Не недооценивай то, на что я способен, когда дело касается тебя. А теперь иди.

Мои брови взлетают вверх.

— С чего бы тебе переживать, докуда я могу дотянуться?

Он пригвождает меня взглядом.

— Потому что я не считаю тебя дурой, какой ты притворяешься, и сам я далеко не дурак. Если ты можешь дотянуться до моей палатки, значит, сможешь дотянуться и до того оружия, которое только что пыталась спереть, как бывалая воровка.

Я отмахиваюсь от обвинений. Мне вовсе не нужен его меч.

— Меня не интересует твое оружие. — Я снова кошусь на лежащие на земле сумки. Он уже явно решил убрать свои припасы подальше от меня, но если среди них действительно есть что-то для моего заклинания, мне придется искать другие способы до этого добраться.

— Даже если бы и так, — продолжаю я, — я не могу пройти за упавший ствол. Размещай свои вещи там, — говорю я, изображая полное равнодушие и указывая на поваленное дерево в двух шагах отсюда.

Он усмехается.

— Думаешь, я поверю тебе на слово?

— Зачем мне лгать? — спрашиваю я, мысленно проклиная Судьбы за то, что они прислали сюда этого невыносимого, упрямого мужчину.

— Зачем убивать? — почти рычит он. — И теперь я не намерен верить на слово. Если ты действительно не можешь переступить через ствол, тебе не составит труда доказать это.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю произнести ни слова, как дань на его шее вспыхивает, слабо замерцав. Ужас окатывает меня с такой силой, будто желудок провалился к самым пяткам. Мои руки начинают дрожать, когда он хватает меня за плечо и резко разворачивает, приставляя острие меча прямо к позвоночнику.

Он толкает меня вперед, и хотя клинок не режет платье или кожу, давление железа на кость неприятно покалывает.

Но еще хуже — унижение. Каждый раз, когда мне кажется, что отнимать у меня уже нечего, я ошибаюсь.

На этот раз, когда я делаю первый шаг вперед, отнимают мою гордость.

Его лезвие не покидает моей спины, пока я медленно иду к бревну, стараясь шагать ровно, чтобы не споткнуться и не упасть назад. Моя цепь натягивается прямо перед ним, и острая боль пронзает ногу. Я наклоняюсь, хватаясь за лодыжку и шипя от боли.

— Доволен? — сквозь зубы бросаю я.

— Иди дальше, — говорит он, и хотя страх понемногу отступает, я все равно цепенею.

Неужели он всерьез заставит меня пытаться идти дальше, когда цепь очевидно натянута до предела?

— Я не могу дальше.

Он слегка наклоняет меч, заставляя мое тело повернуться.

— Не вперед. Туда. Я хочу видеть твои границы.

Я качаю головой. Он точно не ожидает, что я стану выписывать круги, словно выставленный на продажу боров, доказывая, где мне дозволено ходить, а где нет.

— Ты хочешь, чтобы я прошлась кругом? — спрашиваю я, хмуря брови. Уж он-то мог бы догадаться и так, судя по тому, где я сейчас стою.

— Да, именно этого я и хочу.

Злость вспыхивает в животе, и я встречаюсь с ним взглядом. Его глаза полны решимости. Челюсть сжата в жесткую линию, плечи напряжены. Понятно, что отступать он не намерен, но я не доставлю ему радости видеть мою покорность и не хочу снова испытывать на себе его дань ужаса.

— Как скажешь, Защитник, — цежу я, вкладывая в голос как можно больше яда.

Я держу подбородок высоко, обходя периметр своей тюрьмы: цепь звенит при каждом шаге, а натяжение заставляет очертания кандалов впиваться в кожу куда больнее обычного. Время от времени Бреннен наклоняется, подбирает палку и втыкает ее в землю прямо возле моей стопы.

Наглядное напоминание о моих границах.

Мне почти смешно от его осторожности. Наверное, я бы и рассмеялась, если бы боль в лодыжке не заставляла голову идти кругом — неужели он и впрямь воображает, будто я способна сотворить что-то такое, из-за чего весь этот цирк имеет хоть какой-то смысл?

Мы заходим в воду, и я благодарна судьбе, что цепь тянется по более мелкому участку, так что плыть нам не приходится. Я завершаю обход на дальнем берегу реки, исчерпав те жалкие футы пространства, до которых могу дотянуться. Мы поворачиваем обратно. Металл впивается в кожу, горячая липкая кровь сочится из-под манжеты, и я замираю.

— Я показала достаточно, — говорю я, сдерживая слезы боли. С каждой секундой становится только хуже, в глазах по краям темнеет.

Бреннен не давит мечом сильнее в позвоночник, но и отступать не собирается.

— Мы не остановимся, пока я точно не узнаю, докуда позволяет дойти эта цепь. Лучше поторопись.

Я качаю головой. Очевидно, споры ничего не изменят, поэтому я продолжаю переходить реку, ускоряя шаг. Если нет другого способа прекратить эту пытку, мне хотелось бы покончить с ней как можно быстрее. Кровь из моей лодыжки струится по воде, пока мы перебираемся обратно, и с каждым шагом я хромаю все сильнее. Я борюсь со слезами, но боль слишком сильна, и к тому моменту, когда круг замыкается, сдерживаться больше не получается.

Он втыкает последнюю палку в землю и оглядывает метки. Наконец он опускает меч.

Я отворачиваюсь от него, прихрамывая к реке, опускаюсь на землю и опускаю ногу в прохладную воду. Облегчение едва уловимо, но желанно.

— Надеюсь, теперь ты чувствуешь себя в безопасности, — бросаю я, изо всех сил стараясь казаться невозмутимой. Бреннен не отвечает, но я чувствую, как его гнев разгорается с новой силой. Довольная улыбка трогает мои губы. Отлично. Пусть злится. Я его не звала и здесь он мне не нужен.

— Я пойду проверю чары, — бурчит он. — Ради твоего же блага молись, чтобы к ним никто не прикасался.

Мое удовлетворение лишь растет. Я действую ему на нервы.

— Приятной прогулки! — кричу я ему вслед. — А я тогда побуду здесь!

9 БРЕННЕН

Я наблюдаю из-за деревьев после того, как оставляю Прачку. Я ожидал, что она станет кричать. Бросать камни в мою палатку или проклинать богиню.

Но она просто сидит там, остужая ногу в воде и вычерчивая палочкой медленные, выверенные линии в грязи.

Кровь все еще струится от ее лодыжки вниз по течению, и я тру лоб. Кажется, ее даже не беспокоит боль, которую она несомненно должна чувствовать. Боль, которую причинил я, но в которой отказываюсь раскаиваться.

Я кто угодно, но только не человек, который пускает слова на ветер. Я всю жизнь гордился этим и пообещал не причинять ей вреда. Но заставлять ее вышагивать по всей длине цепи я стал не просто так. Мне нужно было знать ее точные границы. Как я мог спать, не ведая наверняка, докуда она способна дотянуться? Выкладывать периметр меня заставила необходимость, а не жестокость.

Еще один предмет для гордости. Я не верю в бессмысленную жестокость.

Я отворачиваюсь от Прачки, углубляясь в чащу и выискивая на коре вырезанные дары, ограждающие долину от ее побега, а память о времени, проведенном в Лохдаве, наводняет мой разум.

Я был совсем мальчишкой, но отец разрешил мне поехать с ним на торговый путь. Я так гордился тем, что сижу рядом с ним на повозке, готовый убеждать людей покупать его резьбу и мебель. Я считал его лучшим плотником в королевстве, и мое волнение росло с каждой минутой, пока мы пробирались в владения Измерителя.

Пока мы не прибыли в Лохдав, где у деревенских ворот к деревянному столбу был прибит человек: руки вверх, плечи вывернуты из суставов, ноги бьются в воздухе, пытаясь дотянуться до земли на несколько футов ниже. Отец закрыл мне глаза руками, но дело было сделано. Я уже видел его боль. Слышал его страдания.

Позже я узнал, что он украл полбушеля яблок. Столь незначительное преступление для оправдания стольких мук, и все же староста деревни выбрал именно это.

Когда мы уезжали два дня спустя, тот человек все еще висел там. Все еще живой. Он звал на помощь, и звук был настолько слабым, что я закрыл уши, не в силах вынести этого. Но отец остановился и вытащил из-за пояса кинжал.

— Не смотри, — велел он мне, вылезая из повозки, но я не послушался. Я смотрел, как он подходит к несчастному, заглядывая ему в глаза. Возвращая ему достоинство.

— Хочешь, я покончу с этим? — спросил он.

— Пожалуйста, — взмолился человек.

Взмолился.

Его боль и страдания были настолько сильны, что он умолял отца лишить его жизни.

Тогда, кивнув и прочитав молитву, отец быстрым движением вонзил кинжал в сердце мужчины, оставаясь рядом до тех пор, пока свет не погас в его глазах.

И наблюдая за этим, я поклялся себе, что буду похож на отца. Что я больше никогда не попустительствую проявлениям жестокости вроде той, что выпала на долю бедняги. И вот уже двадцать восемь лет я держу это обещание.

Я закрываю глаза, прогоняя образ прочь. Какое-то время, пока длились воспоминания, я стоял неподвижно. Не знаю точно, что именно пробудило это воспоминание. То, через что я провел Прачку, не имело ничего общего с тем, что случилось с тем человеком. Ее страдания были лишь неизбежной платой за защиту себя и любого другого, кто случайно забредет в ее долину смерти.

Выпрямив спину, я поворачиваю обратно к воде и карабкаюсь наверх, откуда открывается отличный вид на все сверху. Река огибает крутой, пологий поворот, срываясь вниз каскадом небольших водопадов, которые впадают в кипящую белую пену. Вода светлеет по мере того, как течет по каменистому дну, образуя мелководные участки глубиной от голени до пояса. Прачка по-прежнему сидит, опустив ногу в воду на одном из таких мелководий и что-то выцарапывая на грязи, но по обе стороны от нее простираются зоны глубокой воды, где дна почти не разглядеть.

Это потрясающе, словно сошло со страниц сказки. Марсайли наверняка оценила бы это умиротворение. Его суровую красоту.

Мысль приходит внезапно, незваная, и я тут же давлю ее в зародыше. Думать о ней — лишь отвлекаться, поэтому я возвращаюсь к окружающему пейзажу, подмечая каждую деталь.

Прачка крутит головой, вглядываясь в небо. Я прослеживаю за ее взглядом, но сквозь густые кроны деревьев ничего не разглядеть. Когда я снова смотрю на нее, то понимаю, что она сама с собой разговаривает. Бормочет, как безумная. Я активирую дар слуха, чтобы уловить бессвязный треп о варке варенья.

Во мне закипает раздражение. Как она может так легко говорить о такой роскоши, как варенье, после того, что она натворила? Я отвожу взгляд от Прачки, вновь сосредоточившись на ее окружении. Мне нужно изучить эту землю, чтобы убедиться: сбежать отсюда она действительно не сможет.

Берег усеян небольшими каменными пирамидками — их тут едва ли не сотня, от совсем крошечных в ширину ладони до стопок выше моей талии. Берега то широкие, каменистые, с пучками болотных фиалок, травой, вереском и мхом, то крутые и скалистые; течение же становится все сильнее по мере того, как река сужается ближе к Потустороннему миру. Я подаюсь вперед, вглядываясь в темноту. Это та же черная дымка, что окружает границу королевства, где земля обрывается в никуда, а далеко внизу таятся тени настолько черные, что сотворить их могла лишь сама богиня смерти.

Я прикрываю глаза, силясь расслышать журчание воды, но не могу понять, сколько еще она бежит, прежде чем уйти в небытие.

Это зрелище успокаивает. В нем есть свой порядок. Незыблемая граница — то, что мне понятно. То, что я уважаю. Я даю себе еще мгновение, чтобы насладиться этим, следя за положением солнца. Через несколько часов оно опустится за горизонт, а мне все еще нужно ставить палатку.

Я рассчитывал сегодня же добраться до селения и раздобыть письменный стол, но времени до заката уже не осталось, а возвращаться к чудовищу в темноте мне не улыбается. Тяжело вздохнув, я пытаюсь унять раздражение и переключаюсь насущные дела.

Я запрещаю себе отвлекаться, пробираясь по каменистому склону обратно к основанию лощины; перехожу реку выше по течению, чтобы отыскать охранные знаки на деревьях с противоположной стороны. Я замыкаю круг — все двенадцать символов отчетливо видят на стволах самых толстых, крепких деревьев. Чары держатся крепко, и это придает мне уверенности, пусть и ненадолго.

Ведь я все еще понятия не имею, как ей удалось сбежать шесть лет назад.

10 БЕА

— Ты можешь поверить, что он заставил меня это сделать? — спрашиваю я Лолли, выцарапывая палочкой узоры в грязи. — Словно он сам не видит, докуда дотягивается моя цепь, без всего этого показушного цирка. — Я оглядываю колышки, окружившие мою реку, и искра гнева разгорается в животе. Я никогда не думала, что это место может ощущаться тюрьмой еще сильнее, но наглядные границы заставляют меня чувствовать себя пойманным в ловушку зверем.

Я отгоняю эту мысль, опуская взгляд на все еще погруженную в воду лодыжку — холод смягчает жжение, пока я наблюдаю, как Лолли делает петлю в воздухе. Она закладывает вираж влево, и я делаю вид, что это знак согласия.

— Вот именно! Наверняка он понимает, что у меня нет никакой магии. Думает, я умею гнуть металл или вроде того? Выращивать цепи длиннее? — я фыркаю, и в груди дракона раздается глухое урчание.

— Именно так! — соглашаюсь я, бросая палочку. Опираясь локтями о землю, я смотрю на нее, чувствуя, как праведное возмущение захлестывает меня с головой. Живот громко урчит, и я кошусь на куст ежевики слева. До него слишком далеко, а вытаскивать ногу из спасительной прохлады пока не хочется.

— Эй, Лолли. Я когда-нибудь рассказывала тебе, как мама учила меня варить варенье? — спрашиваю я. Она не отвечает.

— Буду считать это за «нет». — Я улыбаюсь воспоминанию, и лицо матери вновь встает перед глазами. У нее были такие же рыжие волосы, как у меня, и, кажется, еще больше веснушек, но больше всего я помню ее глаза. Чистейшего голубого оттенка, какой мне доводилось видеть.

— Я сказала ей, что уже достаточно взрослая, чтобы сделать все сама, — начинаю я. — Видела тысячу раз, как она варит его от начала и до конца, так что сама пошла и набрала ягод. Целую корзину. На это ушли часы, но я так гордилась тем, что не съела ни единой ягоды. — Лолли проносится над гребнем холма, но не приземляется.

— Сколько мне было? Хм… — я постукиваю себя по подбородку, прослеживая взглядом ее полет в небе. — Лет пять? Мама разожгла для меня очаг, и я поставила ягоды на плиту с двумя чашками сахара. Этим я тоже гордилась — тем, что вспомнила точную пропорцию без ее подсказок. — Где-то позади тихо ржет лошадь, и я оборачиваюсь. Сумка Бреннена привлекает мой взгляд — как раз за упавшим бревном. Сдавленно выдохнув, я вытаскиваю ногу из воды, подбираю самую длинную палку и прихрамывая ковыляю к ней. — Я следила за тем, как они варятся целый час, едва моргая, а потом размяла и смешала их.

Подавшись вперед, я тянусь палкой, пытаясь подцепить ремень его седельной сумы. Плечи ноют, по спине катится пот, а рука вытягивается до предела. Близко. Всего в нескольких пальцах от сумки. Боль в лодыжке снова становится почти невыносимой, но я не обращаю на нее внимания. А вдруг там спрятан один из предметов для заклинания? Возможно, это мой единственный шанс добраться до вещей Бреннена без его присмотра, и я не упущу его из-за какой-то там боли.

— У меня так хорошо получалось, — продолжаю я, рассказывая историю, чтобы отвлечься от пульсирующего сустава, — и мама сказала, что гордится мной. Она оставила меня одну, пока вешала белье на веревку. И угадай, что случилось. Я заснула! — Я качаю головой, шире расставляя ноги. Перехватываю палку за самый кончик и делаю резкий выпад вперед, пытаясь подцепить сумку по инерции. — Прямо у очага. Варенье сгорело так сильно, что спасти его было уже нельзя. — От одной мысли об этом мой живот снова урчит, на этот раз громче, и я бросаю взгляд на куст ягод.

Сосредоточься, Беа, — мысленно отчитываю я себя. Ягоды никуда не денутся, когда ты закончишь.

— Ох, Лолли, что бы я отдала за ложечку варенья! Ты когда-нибудь пробовала его?

Она скрывается за гребнем холма.

— Что ж, полагаю, моя сказка окончена, — ворчу я.

Из леса доносятся шаги, и я поспешно отступаю назад, используя палку, чтобы сгладить землю вокруг себя — вдруг Бреннен догадается, что я что-то замышляла.

Я как раз успеваю сесть обратно и сделать вид, что продолжаю рисовать, когда он появляется из деревьев. Его движения быстры и точны, а глаза шарят по лощине, словно он снова выискивает угрозы. Я изо всех сил стараюсь говорить ровно, хотя сбивчивое дыхание выдает спешку, с которой я заметала следы.

— Так быстро вернулся?

— Прачка, — начинает он, очевидно собираясь отдать какой-нибудь новый нелепый приказ, но я поднимаю руку. Я больше не могу слышать это прозвище — сколько бы этот мужчина ни оставался моим тенью. Это постоянное напоминание о том, что омывательница душ — это все, что я есть и все, чем я останусь навсегда.

— Беа, — произношу я. — Пожалуйста. Зови меня Беа.

Челюсть Бреннена напрягается, но он никак не отзывается на мои слова. Не двигается с места, словно мое имя прозвучало для него как удар молнии. Неужели дело в том, что он не хочет признавать во мне человека? Ведь так легко отнять жизнь, когда веришь, что она принадлежит зверю. Чудовищу. Когда не нужно смотреть в глаза ближнему своему, проводя лезвием по его горлу.

Но зачем ему вообще лишать меня жизни?

Я откашливаюсь.

— Теперь, когда мы должным образом представлены, ты расскажешь, почему хочешь меня убить? — спрашиваю я с внезапным приливом храбрости. По крайней мере, терпеть его здесь было бы проще, знай я причину.

Бреннен изучает меня пару секунд.

— Да, Прачка, — произносит он, протяжно выделяя это слово, и я скриплю зубами. — Я расскажу.

Шок пронизывает все мое тело. Я никак не ожидала, что он согласится так легко. Более того, была уверена, что он станет спорить или вовсе промолчит.

Он опускается на корточки передо мной.

— Я скажу тебе, почему собираюсь тебя убить, если ты расскажешь, за что именно ты перебила жителей Венгача.

Мой желудок падает в пропасть. Стоило догадаться, что он не окажется дружелюбным и не ответит без предварительных пыток.

— Рассказывай, — требует он. Я жду, что он прижмет меня к стенке. Потребует ответа немедленно, но слова не следуют за этим.

— Это не твое дело, — говорю я, с каждой секундой обретая все большую смелость.

Его челюсть напрягается.

— Черт побери, еще как мое. Именно поэтому меня сюда и прислали. Чтобы ты не смогла сбежать и снова пуститься в кровавую бойню.

Я закрываю глаза.

— Это было очень давно.

Я бреду к своему ложу, заранее готовясь к отголоску криков, что начинают звенеть в моем черепе. Это случается каждый раз, когда я думаю о той ночи. Полагаю, так мой разум пытается защитить меня от ужасов содеянного.

Внезапно у меня не остается сил ни на попытки выпроводить его, ни на то, чтобы добиваться ответов. Последние дни вымотали меня до предела. Смерти, богиня, Кенна. И вдобавок ко всему — внезапное появление Бреннена. Мне не хочется думать ни о чем из этого, а тем более о своем прошлом. Я ложусь на сбитую траву и мох, сворачиваясь на боку и пытаясь заглушить его голос. Надеясь, что боль утихнет.

Не помогает. Крики, как я и знала, становятся только громче. Звук моих рук, обрывающих невинные жизни.

Ботинки Бреннена стучат по камням, когда он перемещается и останавливается прямо передо мной.

— Нам обоим будет проще, если ты расскажешь все сама.

Я крепко зажмуриваюсь, и крики сливаются в оглушительный хаос в моей голове, отзываясь острой болью в висках.

Когда он снова заводит разговор, его голос раздается совсем близко, прямо у меня за головой. Его дыхание теплой волной касается моей шеи, и меня пробирает дрожь.

— Не заставляй меня вытягивать ответ другими способами, — произносит он упавшим голосом. В этих словах кроется резкая, колючая угроза, и я отчетливо слышу то, что он оставляет недосказанным — пытку, словно причиняемая его расспросами боль еще не была достаточной мукой.

Я качаю головой, зажимая уши руками, пока агония из висков не устремляется вглубь мозга.

— Зачем ты перерезала им глотки? — говорит он громче, заставляя меня услышать этот вопрос.

— Хватит. — Крики становятся невыносимо громкими, оглушающими, в глазах темнеет.

— Почему ты оборвала их жизни? Мать. Отец. Дочери. Семья, которая не причинила вреда ни тебе, ни кому-либо еще?

— Хватит! — умоляю я, а в голове уже проносятся образы, грозящие выплеснуть желчь из пустого желудка прямо к горлу. Блеск лезвия. Кровь на моих руках.

— Отвечай, — рычит он, и это требование отзывается дрожью во всем моем теле.

Где-то под толщей криков я задаюсь вопросом, не держит ли он в руке кинжал. Быть может, на этот раз он пустит его в ход. Очень надеюсь на это. Боль от клинка предсказуема. Она острая, возвращающая в реальность и куда более терпимая, чем эта призрачная, магическая агония, растекающаяся по моей плоти, крови и костям.

— Скажи мне, почему ты без всякой причины убила этих людей? — не унимается он, непреклонный. — Расскажи, почему ты сожгла их заживо. Перерезала им горло.

Ярость в его приглушенном тоне нарастает, впиваясь в кожу так сильно, что становится трудно дышать. Я чувствую напряжение его мышц, даже лежа к нему спиной. Из ноздрей начинает сочиться кровь, боль становится совершенно невыносимой, и я взрываюсь.

— Хватит! — кричу я. Я вытираю нос, затем сажусь, поворачиваясь к нему. Выпрямляю спину, заставляя голос звучать ровно. — Как бы ты ни спрашивал, я не скажу, так что если ты собираешься сделать мне больно, просто покончи с этим, — бросаю я.

Его рот захлопывается, челюсть каменеет. Его глаза настолько темные и разъяренные, что я не сомневаюсь: сейчас он заставит меня пожалеть о дерзости. Я жду удара ногой или толчка.

Какую бы пытку он ни возомнил способной меня сломить.

Она так и не следует.

Волна шока прокатывается по мне, когда он отворачивается и направляется обратно к своим вещам.

— Я же сказал, что не причиню тебе вреда, — цедит он сквозь зубы.

— Но хочешь меня убить? — спрашиваю я, и мой голос хрипит от недоверия.

Он замирает, и голос его падает до тишины.

— Это не желание. Я убью тебя. Но когда это случится, смерть будет быстрой.

Горло сжимается от его слов. Не если. Когда.

Он говорит о лишении меня жизни так, словно рассуждает об отстреле зверя, хищника, рыщущего вокруг деревни, бешеного и голодного. Словно моя смерть необходима для безопасности остальных.

Но я вовсе не хочу уходить на покой таким образом. Ни по воле Судеб, ни из-за этого стража.

Когда я умру, это произойдет потому, что я завершила заклинание. Потому что искупила свою вину собственным усердием и освободилась.

Его шаги удаляются, и хотя угроза убийства все еще крутится в голове, я немного расслабляю плечи. Свое обещание не причинять физического вреда он держит. По крайней мере, пока.

Но у каждого есть свой предел.

Я знаю это лучше многих.

Я снова ложусь и закрываю глаза, но даже когда крики и боль утихают, сон ускользает от меня.

Все, на чем я могу сосредоточиться — это ярость, грозящая задушить меня. Я ухожу вглубь себя, надеясь, что если я стану меньше, до меня сможет достучаться хоть чуточку меньше его гнева.

Лолли снова появляется над гребнем, издавая крик — единственное, что могло заставить меня открыть глаза. Она идет на пике пикирования, ее зов отчаян. Она кружит снова и снова, вытянув длинную шею и оглядываясь по сторонам, словно что-то выискивая.

Скрежет металла подсказывает, что солдат обнажил оружие, и я тихо смеюсь. Неужели он думает, что справится с огромным драконом с помощью одного меча?

— Разве королевы не рассказывали тебе о моем втором страже? — спрашиваю я, и волна исходившей от него ярости перехватывает мне дыхание. Я задумываюсь на мгновение. Почему Судьбы не предупредили его?

— Можешь убрать меч, — говорю я. — Она не видит меня — нас. — Я сажусь, подбирая с земли камешки и принимаясь строить пирамидку. — По крайней мере, я почти уверена.

— Она никогда не приземлялась здесь? — Слова Бреннена звучат остро, расчетливо, и я гадаю, как долго он прослужил в армии королевы. Судя по тому, как он держится и разговаривает, он, пожалуй, родился и вырос среди солдат.

— Она. И никогда. — Технически это не ложь. Лолли приземлялась на гребень, а не в саму лощину, да и то всего один раз. — Полагаю, она должна меня сожрать, если я снова сбегу. Так что, Ан-ард, — произношу я с легким книксеном в знак издевательского уважения, а нервная энергия Бреннена дарит мне прилив храбрости. Самой жизни. — Если Судьбы привели ее сюда, чтобы помешать мне сбежать, зачем им понадобился ты?

11 БЕА

Гнев Бреннена не утихает, пока он ставит свою нелепо огромную палатку сразу за упавшим стволом, а его кобыла вольна пасти это место где заблагорассудится. Это приносит мне некоторое удовлетворение, доказывая, что я говорила правду о длине цепи, хотя наслаждаться этим трудно, пока в лодыжке продолжает пульсировать боль.

Я стараюсь не обращать на нее внимания, переключив все внимание на своего стража. Каждые несколько секунд его глаза бросают на меня взгляды, рука то и дело тянется к кинжалу, и уголки моих губ трогает улыбка.

С каждым часом вечера становится все комичнее то, с какой серьезностью этот мужчина заботится о собственной безопасности рядом со мной. Он потратил часы на то, чтобы ворочать валуны, заглядывать между камней и в заросли вереска в поисках спрятанного оружия. Он даже перевернул мою подушку. Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда он уставился на землю, но по милости Дионадар, богини защиты, он не додумался начать копать.

Даже имея на руках неоспоримые доказательства того, что я не могу до него дотянуться, он все равно на взводе. Его страх передо мной абсурден.

Не говоря уже о том, что он сплошь усыпан дарами, а я ниже его больше чем на голову. Слабая и изнуренная, я ношу на теле лишь один дар — дарование бессмертия между грудями. Нет во всем мире таких обстоятельств, при которых я смогла бы одолеть его или хотя бы оставить царапину.

Он снова смотрит на меня, и я поворачиваюсь к нему, весело маняще взмахивая рукой. — Отличная работа, — говорю я, стараясь не хихикать, когда злость на его лице становится еще отчетливее. Он игнорирует меня, загоняя в землю последний колышек палатки, а я закатываю глаза. Если он так отчаянно не хочет здесь находиться, почему согласился на эту должность? Почему не перепоручил ее кому-нибудь другому?

Хотя должна признать: раз уж Судьбы решили прислать ко мне солдата в стражи, по крайней мере, им оказался чертовски привлекательный мужчина.

Он выглядит словно античный бог, когда ловко привязывает палатку к колышкам, его темно-русые волосы живо растрепанны ветром, а мышцы рельефны так, как я, кажется, еще никогда не видела. Он неоспоримо хорош собой, да так, что даже его вечно кислая мина и грубоватый вид не способны этого скрыть. В животе порхают бабочки, и я тут же отвожу взгляд.

Держу пари, на самом деле он никакой не красавец. Совсем нет. Я так долго была лишена какого-либо общества, что, пожалуй, нашла бы прекрасным даже лошадиный зад. Мой взгляд мечется к кобыле, и хотя из-за деревьев видна лишь ее голова, это поистине великолепное животное.

Я свищу, и ее уши тут же настороженно поднимаются.

— Не разговаривай с ней, — рявкает Бреннер, после чего строго смотрит на кобылу. — Ты же знаешь, Сейбл, так нельзя.

Кобыла фыркает, словно возражая, но поворачивается и скрывается в чаще, оставляя мне прекрасный вид на ее заднюю часть.

Хм… Не такая уж и красивая.

Я вздыхаю, подбираю палку и снова принимаюсь выводить на грязи свой незаконченный дар. Долго смотрю на него, но, как и всегда, не могу завершить рисунок. Тяжело вздохнув, я поднимаюсь на ноги. Свет начинает меркнуть, и хотя наблюдение за тем, как Бреннен суетится со своей палаткой до наступления темноты, меня немного развлекло, это уже надоело.

Я чувствую, как Бреннен напрягается, когда я пересекаю берег в поисках плоского камешка. Выбрав парочку подходящих, я прячу их в карман и направляюсь вверх по течению, почти к самому краю своей цепи. Достав камень, я поворачиваюсь к Потустороннему миру и отвожу руку назад. Задержав дыхание, я запускаю его.

Он ударяется о поверхность воды именно там, где я надеялась, и начинает скакать.

— Раз, два, три, четыре, — считаю я, и голос мой громче звенит с каждым новым прыжком по воде. — Девятнадцать, двадцать, двадцать один! — кричу я в тот момент, когда камень исчезает в черной дымке. — Новый рекорд, Лолли! — кричу я в небо, вытаскивая еще один булыжник.

Я чувствую взгляд Бреннена, когда произношу имя дракона.

— Думаешь, я смогу побить его? — спрашиваю я, оборачиваясь к нему. Его челюсть дергается, но он не отвечает, продолжая собирать хворост теперь, когда палатка уже установлена.

Я сжимаю зубы от досады. Он так и будет либо допрашивать и мучить меня, либо хранить абсолютное молчание все время, что проведет здесь, и никакого среднего звена?

Я снова отвожу руку для броска, но на этот раз камень падает слишком близко.

— Восемнадцать, — вздыхаю я. — Обычно около того у меня и получается. До обрыва маловато места, чтобы сделать больше бросков, хотя, если прицелиться как надо…

— Мне плевать, сколько раз ты можешь запустить чертов камешек, — прерывает меня его грубый голос.

Значит, отвечать он всё-таки намерен.

Я упираю руки в боки и поворачиваюсь к нему: его ладони зависают над кучей хвороста. Тот вспыхивает, в воздух поднимается дымок, а языки пламени взмывают выше.

Я ахаю. Не из-за осознания того, что у него есть дар тепла — хотя я и беру эту деталь на заметку, — а из-за красоты огня: синеватого у самого основания, переливающегося желтыми и оранжевыми оттенками в центре и на макушке. Это потрясающе, зрелище, которого я не видела уже целую вечность. С тех самых пор, как…

Меня пробирает дрожь, и я силой отгоняю воспоминание о жаре пламени, опаляющем мою кожу.

Я откашливаюсь.

— Не хочешь попробовать? — спрашиваю я, протягивая камешек, но Бреннен даже не смотрит на меня. Он садится, прислонившись спиной к бревну у костра, и достает яблоко, немного вяленого мяса и кусок дерева.

Мой живот урчит, но я сижу слишком далеко, чтобы он мог это услышать. Или он просто игнорирует. Я не ела яблок целую вечность. Пожалуй, с тех пор, как какое-то время назад по реке приплыло недоеденное надкусанное яблоко в кармане фартука какой-то служанки. Это было сладчайшее из всего, что я пробовала за долгие годы, и от одного воспоминания у меня во рту выделяется слюна.

Он откусывает кусок, затем берет дерево и принимается вертеть его в руках. Солнце опускается за горизонт, я бросаю камень и возвращаюсь к своему ложу, глядя на языки пламени, которые с каждой секундой становятся все ярче.

— Что ты там вырезаешь? — кричу я. Его взгляд метко скользит по моим глазам, но он по-прежнему хранит молчание. — Боги небесные, — ворчу я себе под нос. Уж если Судьбы собрались прислать кого-то следить за мной, могли бы выбрать собеседника поприличнее. Того, кто сделал бы мои бесконечные дни хоть немного веселее.

— Сама я никогда не увлекалась резьбой по дереву, — продолжаю я, поддерживая легкий тон. — Зато любила шить. Ну знаешь. Вышивать маленькие цветочки на одеялах и носовых платках. Всякое такое.

Бреннен проводит лезвием по дереву, и на землю падает стружка. Я вглядываюсь в кусок дерева пристальнее, но никак не могу разобрать, что именно у него получается.

— Ты точно не хочешь сказать, что ты там мастеришь? — спрашиваю я, и его ноздри раздуваются от глубокого вдоха. Его раздражение вызывает у меня улыбку. Пожалуй, даже без его слов я смогу найти в его обществе хоть какое-то развлечение.

Я демонстративно вздыхаю.

— Знаешь, у меня здесь не так много увлечений. Судьбы не снабдили меня ни костями для игры, ни книгами. Зато я люблю смотреть на звезды.

Шаг.

— Вон та, видишь, те шесть, что соединяются вместе? — я рисую пальцем в воздухе. — Это Веселая Молочница.

Его рука на мгновение замирает над поделкой, и мои губы едва заметно подергиваются.

— А вон та, правее — это Килтовый Воин.

Он на миг бросает взгляд туда, куда я указываю.

— Ты несешь чушь, — бросает он, возвращаясь к работе, но нож начинает срезать стружку куда резче и грубее. Улыбка трогает мои губы.

— Ну конечно, несу. Я ведь не изучала астрономию до того, как очутилась здесь. Настоящих их имен я не знаю.

Чирк. Чирк. Чирк. Ритм ускоряется. Становится острее.

— А вон ту звезду я зову Раздраженным Стражем. — Я указываю на точку в небе прямо над его головой и готова поклясться, что он только что по-настоящему зарычал.

Искорка победы греет грудь, и я улыбаюсь. Я пробиваю его броню.

— А та…

— А есть среди них та, что зовется девчонкой, которая никак не научится вовремя закрывать рот? — спрашивает он, и я громко смеюсь — настоящим, искренним смехом. Это так приятно. Еще одно ощущение, которого у меня не было чертовски давно. — Нет, я ее еще не заметила. Но обязательно дам знать, если увижу.

Он качает головой, сжав зубы.

— А вон та…

— Мне плевать, как ты их называешь! — бросает он, бросая свою деревянную поделку.

Я откидываюсь назад, совершенно не тронутая его гневом.

— Можешь назвать мне их настоящие имена.

Он тяжело вздыхает, подбирая фигурку с земли, с каждой секундой распаляясь все сильнее, и при этом упорно не замечая ничего забавного в своем поведении.

— Или ты их и сам не знаешь? — поддразниваю я, не в силах остановиться. Я подпираю подбородок рукой. — Это было бы логично. Ты ведь солдат, а не ученый.

Чирк. Чирк. Чирк.

— Можешь рассказать мне что-нибудь другое. Подойдет вообще что угодно.

Чирк.

— Например, о селении. Дальбасейле. Каково оно теперь? Я так давно там не была.

Он замирает, сузив глаза так, будто отказывается мне верить.

— Что, не о селении? Тогда о тебе? У тебя есть семья? Может, возлюбленная? — я выразительно подмигиваю, шевеля бровями.

Его рука вздрагивает, и кончиком ножа он откалывает от бруска лишний кусок. Ругаясь сквозь зубы, он швыряет дерево в костер.

— Чертова женщина, — цедит он. — Заткнись!

Взгляд, которым он меня награждает, отнюдь не кажется шутливым. Мне хочется дать отпор, посоветовать ему привыкать. Напомнить, что это не моя вина, будто он застрял здесь со мной, но я прикусываю язык. Что-то в его энергетике неуловимо изменилось, и почему-то мне кажется жестоким давить на него дальше.

По крайней мере, на сегодня.

Если он думает, что я буду молчать все время, пока он здесь — при том, что годами мне не с кем было перекинуться и словечком, кроме самой себя, — он глубоко заблуждается.

Я делаю вид, что зеваю, широко раскинув руки.

— Ладно, хватит твоей болтовни. Кто бы мог подумать, что на охрану ко мне пришлют такого языкастого солдата? Уверена, для тебя это станет шоком, но мне вообще-то нужен мой прекрасный сон, — заявляю я.

Он тяжело выдыхает, и по сжатым в кулаки ладоням я вижу, что он с трудом сдерживает ответную реплику.

Я ложусь и закрываю глаза, прислушиваясь к стрекочащим сверчкам и кваканью лягушек. Скрежет ножа по дереву перекрывает эти звуки, но в его размеренной земной монотонности есть что-то успокаивающее. Я уже почти проваливаюсь в сон, когда его грубый голос прорезает ночную тишину.

— Тебе хоть раз снились они? — спрашивает он, и я от неожиданности цепенею, широко распахнув глаза.

Ему не нужно уточнять, кто именно. Я мгновенно понимаю, о ком речь, и задаюсь вопросом: почему он так зациклен на тех, кого я убила? Неужели именно поэтому Судьбы и отправили его сюда? Чтобы узнать причину моих преступлений? Если так, то и он, и они будут горько разочарованы.

Я притворяюсь им и молчу. Если ему не обязательно отвечать на мои вопросы, то и я не обязана отвечать на его. Я ничего этому человеку не должна. Уж тем более — объяснений. Но он не двигается с места, ожидая моего ответа, и покалывание его взгляда на моей спине не дает мне покоя.

Я вздыхаю.

— Я представляю их лица каждый день, — признаюсь я, закрывая глаза от накатывающей волны печали, которая грозит поглотить меня целиком.

Ему требуется несколько мгновений на раздумья, прежде чем ответить, словно он взвешивает мои слова.

— Ты знаешь их имена? — спрашивает он, и это снова застает меня врасплох. Для него это звучит слишком лично.

— Откуда ты родом? — спрашиваю я в ответ.

Ночь замирает.

— Если ты скажешь, откуда ты, я отвечу на твой вопрос, — говорю я, стараясь выдерживать ровный тон.

Он делает паузу, но в конце концов уступает:

— Фьодхкаол. Самый край деревни возле большого холма, — произносит он, и я расслабляюсь. Это совсем другой конец королевства, глубоко в владениях Ткача.

Я собираюсь с духом, чтобы сдержать свою часть уговора.

— Хелен, Ханна, Кэти, Аманда. — Ком подступает к горлу, но я пересиливаю себя. — Патрик и Марсайли. — Мой голос трескается на последнем имени, имени моей последней жертвы, и я чувствую, как он напрягается. Правда, я не могу понять: то ли от боли, слыша, как я произношу каждое из их имен вслух, то ли от удивления, что я их помню.

От него исходит ненависть — пульсирующими волнами, которые вонзаются в мою кожу, впиваются под нее, но я понимаю, что это не делает мой стыд сильнее. Он просто не может ненавидеть меня за содеянное больше, чем я ненавижу себя сама.

Когда он наконец заговорил снова, голос его звучал еще жестче, чем прежде. — Ложись спать, — приказывает он. Скрежет его ножа по дереву остается единственным звуком на несколько долгих мгновений, прежде чем хруст камней под отступающими шагами не дает мне понять, что я наконец осталась одна. Но даже на расстоянии его ненависть не утихает. Если уж на то пошло, она стала еще гуще. Тяжелее и настолько мощнее, что я невольно задаюсь вопросом: а не отделяет ли его всего один волосок от того, чтобы вернуться и нарушить свое обещание?

Вдруг он решит перерезать мне горло, чтобы проверить, действительно ли меня нельзя убить?

Надеюсь, что нет.

Приходить в себя после такого потребовало бы чертовски много времени.

Я не видела снов уже очень давно. Ни разу с того дня, когда в двадцать три года меня приговорили к этому месту. С того дня, как меня прокляли и привязали к этому речному дну. Все будто замерло. Мое тело. Время. Мои воспоминания. Наверное, это тоже часть наказания — невозможность сбежать даже во сне. Напоминание о том, что я никогда не увижу ничего, кроме окружающих меня деревьев и неба, ставшего моей тюрьмой.

Но сегодня ночью, когда я проваливаюсь в сон, все меняется.

Блеклые, приглушенные цвета пляшут на периферии зрения, напоминая зачатки картины. Я тянусь, чтобы ухватить их, но они похожи на расползающиеся нити, и чем сильнее я тяну, тем быстрее они распускаются.

Какой-то звук пробивается сквозь густой, затуманенный мозг.

Воспоминание?

Нет. Оно не цепляет сердце так, как вещи из прошлого. Я не могу разобрать звук, но он мягкий и ритмичный. И слышится голос. Женский, судя по высоте. На этот раз я тянусь к нему осторожно, стараясь не спугнуть, но даже от самого легкого прикосновения он рассыпается на осколки.

12 БРЕННЕН

Я благодарен за пересеченную местность, пока Сейбл лавирует между деревьями. Это необходимое отвлечение после того, как вчера из уст монстра так небрежно прозвучало имя Марсайли. Я ворочался и не сомкнул глаз часами, не в силах выкинуть этот звук из головы. Даже сегодня, наблюдая за драконом и Прачкой, я не мог от него отделаться.

Ее голос дрогнул, когда она произнесла его. Фальшивая демонстрация сожаления, но почему именно на ее имени она решила показать эмоции? Возможно ли, что она знает больше, чем показывает? Неужели она каким-то образом догадывается, кем и чем Марсайли была для меня?

Сейбл перемахивает через упавшую ветку, и я подгоняю ее ударом ног в бока, заставляя двигаться быстрее.

Я уворачиваюсь от сучковатой палки, внезапно возникшей перед лицом, но реагирую слишком поздно, отвлеченный мыслями, и она царапает мне лоб. Я чувствую жар крови раньше, чем боль, и стираю ее со лба предплечьем.

Не позволяй ей отвлекать тебя от главного. Разве Каллех не предупреждала, что она попытается провести тебя? — напоминает подсознание.

— Предупреждала, — произношу я, хотя не уверен, сказал ли это вслух или про себя.

Я не позволяю себе думать о серо-голубом цвете ее глаз или о мягком изгибе ее верхней губы. Сам факт того, что я заметил что-то помимо ее окровавленных рук — уже предательство, и я заставляю себя представить, как кровь течет по ее предплечьям, будто она наслаждалась обрыванием жизней. Стараюсь запечатлеть этот образ в памяти.

Я придерживаю кобылу, когда в поле зрения появляется Дальбасейл. По дороге к реке я проскакал мимо без остановки, спеша поскорее взглянуть на чудовище собственными глазами, но теперь понимаю, что это была ошибка. Гнев может подпитывать меня, но он же способен и ослепить.

Мне необходимо точно знать, с кем именно я имею дело.

Мой дар зрения делает четче разрыв в листве, где вдали виднеются полуразрушенные каменные ворота со следами железа. Я проезжаю сквозь них и замечаю пожилого человека, копающегося в саду у ближайшего дома. Заметив меня, он приподнимает шляпу, обнажая залысины с сединой и покрытое пигментными пятнами лицо. Я спрыгиваю с Сейбл, беру её под уздцы, достаю из споррана несколько кусочков сахара и угощаю кобылу, похлопывая по гриве. Мужчина поднимается на ноги, стягивая выцветшие парусиновые перчатки, и вздергивает подбородок.

— Мы не любим неприятностей в наших краях, — говорит он, не сводя глаз с моего кровоточащего лба. Я поднимаю руки.

— Я бы лишь хотел найти место, где можно перекусить, и, пожалуй, раздобыть повязку, чтобы привести в порядок лицо после битвы с древесной веткой, — говорю я, стараясь говорить легко.

Мужчина оценивающе смотрит на меня, и я стараюсь не задействовать свой дар страха. Сделав пару глубоких вдохов, он опускает плечи и кивает.

— Эти леса любят подраться. Особенно если ты не знаешь в них дороги.

— Теперь знаю, — отвечаю я, касаясь пореза, который уже затянулся благодаря дару исцеления. — В селении есть таверна? Мне не нужно ночлег, просто место, где можно заморить червячка.

— Не откажешься и от эля, да? — спрашивает он, приподнимая густую седую бровь.

Я тепло улыбаюсь старику. Что-то в нем неуловимо напоминает мне отца, и во мне просыпается непреодолимое желание пойти ему навстречу.

— Думаю, меня можно уговорить.

— Тогда следуй за мной. Я как раз собирался пропустить по кружечке. Лошадь можешь оставить здесь, идти недалеко, — говорит он, взмахивая рукой и направляясь к калитке своего сада. — Мой правнук Уильям присмотрит за ней. Кстати, я Гарольд.

Он свистит, и из-за небольшого куста выныривает рыжеволосый мальчишка. Он совсем юный, лет восьми-девяти, и смотрит на Сейбл так, будто она — прекраснейшее создание на свете.

— Ладишь с лошадьми, парень? — спрашиваю я, и он кивает, восторженно засучивая рукав, чтобы продемонстрировать знак зверей прямо под локтем.

— Я ухаживаю за всеми собаками, за ослами и за коровой бабули. Когда вырасту, хочу этим и заниматься. Заботиться о животных.

Я улыбаюсь мальчику. Сейбл быстро к нему привыкнет.

— Ладно. Скоро вернусь, девочка, — говорю я ей, бросая поводья и несколькими широкими шагами догоняя старика. Мне приходится сбавить шаг, чтобы он не отставал, но я не возражаю. Я вполне уверен, что Прачка не сообразит, как сбежать за ближайшие пару часов, а расположение кого-то из местных может помочь другим жителям чувствовать себя со мной увереннее.

Селение яркое, утопающее в полевых цветах и пестрых палисадниках — куда менее мрачное и холодное, чем река. Проходя по булыжной мостовой, я разглядываю каменные коттеджи под соломенными крышами и замечаю между двумя домами тяжелую железную дверь, вровень с землей.

— Погреб? — спрашиваю я, склонив голову.

— Ага. У нас тут таких несколько на весь поселок.

— Они под защитой? — интересуюсь я, и он пренебрежительно фыркает.

— Только один. — Он кивает на другой погреб, притаившийся примерно в десяти драконьих шагах ближе к ограде, опоясывающей деревню. — Вон тот. В этом году мы не смогли полностью внести арендную плату. Урожай выдался скудным, и Иссекающая забрала остальные обереги. Но в уцелевшем погребе есть запасы еды и воды. Хватит на всю деревню на целую неделю, если каждый успеет добраться до закрепленного за ним убежища. Этого должно хватить, чтобы пережить Наплыв, — добавляет он.

— Чья это была идея? — спрашиваю я, впечатленный. Первые дни Эпохи — самые смертоносные, когда чудовища впервые спускаются в королевство, заполняя земли и обезумев от голода.

— Сейчас ты с ним познакомишься, — говорит Гарольд, толкая крепкую деревянную дверь таверны. Внутри яблоку негде упасть: в тусклом свете толпятся мужчины и женщины, старики и молодежь. Несколько уставших взглядов обращаются на меня при входе, но, заметив моего спутника, люди тут же отворачиваются. Народ здесь доверчивый — похоже, они ни капли не боятся чужака просто потому, что он пришел со своим.

Гарольд ведет меня вдоль барной стойки — лакированное дерево вконец истерлось, оставив торчащие в разные стороны занозы, — пока мы не доходим до двух свободных табуретов. Бармен зря времени не теряет: наполняет низкий стакан элем и грохает его прямо перед Гарольдом так, что пена переливается через край и стекает по бокам искривленного металла.

— А вот и главный затейник, — говорит Гарольд, кивая на бармена — худощавого, но жилистого мужика моих лет и роста, которому куда больше подошло бы служить Судьбам, чем разносить эль в темной таверне.

— Еще один бродяга, я погляжу, — произносит мужчина. В его словах нет ни капли злобы, но мне невольно становится интересно, как часто через эти места проходят странные гости.

Гарольд подается ко мне, и морщинки вокруг его глаз собираются глубже, когда он одаряет меня озорной улыбкой.

— Я и сам теперь вроде как страж, — заявляет он, и я мгновенно напрягаюсь. Свой меч и кинжал я намеренно оставил в палатке, да и форма на мне не надета.

— Понятия не имею, о чем… — отмахивается он.

— Ты — солдат, связанный с Судьбами, каких свет не видывал. Да и неважно это. Мы тут не кучка кетарных, устраивающих тайные собрания в лесу. Нам скрывать нечего. Я большую часть времени провожу в саду. Выращиваю там все овощи для таверны, — с гордостью говорит он. — А поскольку я вечно торчу на улице да к тому же живу в первом доме при въезде в селение, я взял за личное правило вынюхивать про чужаков до того, как они натворят бед. Тех, кто мне по нраву, я привожу сюда, — добавляет он, кивком приказывая бармену налить еще эля.

— А тех, кто не по нраву? — интересуюсь я, странным образом очарованный честностью старика.

— Ну, для этого и прятался мой правнук. Он быстрый и тихий. Один мой знак — и он бежит за отцом, а тот живо вываливает во двор с арбалетом.

— Вы стреляете в гостей, которые вам не нравятся? — спрашиваю я, пока бармен протягивает мне небольшой стакан с элем на пробу.

Гарольд пожал плечами, вздернув кустистые белые брови.

— Ну, сначала я прошу их уйти. Если не уходят — это их собственный выбор.

Я смеюсь, отпивая глоток. Питье оказывается терпким, словно его варили на пшенице с добавлением ягод, и я одобрительно киваю.

— Мой собственный особый замес, — гордо бросает бармен.

— Превосходно…

— Терон, — протягивает он руку. — Но зови меня Тео.

Я пожимаю ее, отмечая крепкую хватку.

— Отличный эль, Тео, — говорю я, а он достает большой стакан под стать Гарольду и наполняет его до краев. — Это ты придумал построить те погреба? — спрашиваю я.

— Ох. — Он отмахивается. — Не один. Идея моя, но трудилось над ними все селение, — отзывается он с ноткой скромности в голосе. Чувствуя его смущение, я меняю тему.

— Еда у вас найдется?

— Найдется. — Он проводит рукой по коротким рыжевато-каштановым волосам и опирается локтем о стойку. — Только на усмотрение повара. Выбирать не приходится.

— Ладно. Тогда мне порцию того, что решит повар, — отвечаю я сдержанной улыбкой в знак благодарности. Тео отходит, и я соображаю, что стоит спросить его имя, чтобы проверить его прошлое. Судя по сложению и нраву, Тео мог бы стать ценным союзником, если выяснится, что за ним не присматривают как за потенциальным кетарным или врагом Судеб.

— Ну так что, — говорит Гарольд, откидываясь на спинку стула. Я собираюсь сделать то же самое, но вовремя замечаю, что спинка есть только у его стула, и невольно задаюсь вопросом, не зарезервировано ли это место специально за ним.

— Расскажи, зачем ты на самом деле здесь. Мы уже целую вечность не видали стражей. А уж чтобы кто-то заявлялся без формы — и того дольше.

— Меня отправили Судьбы, — прямо отвечаю я. Не вижу причин лгать, ведь мое присутствие здесь не имеет к местным жителям никакого отношения.

— Дело в Эпохе? Как раз подошло время, — мудро замечает старик.

— Ты много знаешь о последней? — интересуюсь я.

— Прекрасно ее помню. Не сам день начала, конечно, но то, что было после. — Он мрачно кивает. — Я был молодым, родился всего через десяток лет после ее окончания. Долгая выдалась Эпоха.

Я киваю, впечатленный его осведомленностью. Обычно Эпоха длится год, максимум два, но последняя тянулась почти десять лет.

Он отпивает из стакана и продолжает:

— Слишком много насилия. Слишком много пролитой крови. — Он смотрит на меня в упор, и я ставлю питье на стол, полностью обращаясь в слух. — Здесь ты не найдешь кетарных. Мы просто мужчины и женщины, которые хотят жить мирной жизнью. — Гарольд выдерживает мой взгляд, говоря это — храбрый человек.

— Я вижу.

— Тогда будь со мной прям. — Он смотрит мне прямо в глаза, словно выискивая малейший намек на ложь. — Мы — цель для Судеб? Они думают, будто здесь творится что-то неладное?

Я качаю головой, опуская руку на плечо Гарольда — надеюсь, это прозвучит утешительно.

— Нет. Вы в безопасности. Ваша семья в безопасности. Мое появление здесь никак не связано с делами вашей деревни.

Старик сглатывает, и на его лице проступает волна облегчения.

— Хорошо. Но тогда почему ты здесь? — допытывается он, очевидно, все еще испытывая подозрения.

Я делаю большой глоток эля.

— По всему Королевству Трех пропадают женщины. Ты слышал об этом?

Он кивает.

— Слухи ходят уже несколько недель. Но какое это имеет отношение к нам?

— Никакого. Во всяком случае, напрямую. Я здесь из-за Прачки.

Глаза старика расширяются, и в таверне мгновенно воцаряется тишина: волна безмолвия расходится во все стороны, пока даже самые темные углы не погружаются в абсолютную тишину. На секунду мне кажется, что активировался мой дар страха, но он по-прежнему мирно дремлет на моем загривке.

— С чего бы Судьбам посылать тебя на ее поиски? — шепчет Гарольд, и я откашливаюсь, чувствуя себя неуютно от количества прислушивающихся ушей. — Зачем тебе вообще связываться с этим ужасным монстром? Разве ты не видел дракона, который кружит над ее рекой? Даже она не подбирается близко к этому проклятому существу, — говорит он.

Благодарный за подтверждение того, что дракон не станет приземляться, я продолжаю: — Пропавшие женщины растворяются в воздухе, не оставляя и следа. Я здесь, чтобы убедиться, что Прачка — не одна из них.

— Было бы благословением от Судеб, если бы эта ведьма исчезла, — бросает он, сплевывая на пол.

— Возможно. Вот только мы не знаем, куда деваются пропавшие. Каратель не перерезал их нити. А в последний раз, когда Прачка сбежала… — я замолкаю, закрывая глаза от хлынувшего потока воспоминаний.

— Да. — Он сжимает губы в тонкую линию. — Я не любитель делать ставки, но поставил бы все, что заработал, на то, что за этими исчезновениями стоит именно она. Эта Прачка — чистое зло. Я бы сам убил ее, если бы мог.

— Я собираюсь попытаться.

Тео каменеет — всего на мгновение, его рука замирает на протираемом стакане. Он сглатывает, поворачивается и снова принимается за работу, но движения его кажутся неестественными, вымученными.

— Если она не убьет тебя первой, — замечает Гарольд.

— Значит, боишься ее? — задаю я вопрос Гарольду, но краем глаза слежу за Тео. Я не могу разобрать, была ли его реакция вызвана пропавшими женщинами или самой Прачкой, но судя по его напряженной позе, он явно что-то знает.

— Боюсь? «Боюсь» — это еще мягко сказано.

Тео отходит от стойки, его плечи напряжены до предела.

— Мы запираем ворота на ночь, чтобы не пустить ее внутрь. Молимся богине, чтобы она держала ее привязанной к тому берегу. Мы не пьем воду из ее реки. Даже вверх по течению. Ты бы и сам не стал, если бы был умен. Ничего хорошего от встречи с ней ждать не стоит.

— Зачем вам запирать от нее ворота? Она ведь прикована к реке.

— Так она говорит. Ты утверждаешь, что прибыл сюда, чтобы убедиться в невозможности ее побега, но она уже выбиралась. Я сам ее видел. Женщина во тьме, с которой капает вода. Ты заметил, что забор окружает всю деревню?

— Заметил. Я думал, он защищает от диких кабанов.

— Ох. С кабанами мы бы справились. Мы держим оборону против нее. Она не может перешагнуть через запертые ворота. Через закрытую дверь. Ей нужно получить приглашение.

Тео возвращается и ставит на шероховатое дерево перед со мной тарелку с густым похлебкой из лука-порея и картофеля, а также несколько ломтей хрустящего хлеба.

— Так, возвращайтесь к своим напиткам. Дайте им немного уединения, а? — бросает Тео, взмахивая рукой в сторону подслушивающих посетителей. Напряженный, глухой гул голосов возвращается, и хотя я киваю в знак благодарности, меня не покидает мысль: не пытается ли он сделать это лишь потому, что не хочет лишнего внимания к Прачке?

— Все это глупости, — заявляет Тео. — Я прожил здесь всю жизнь и никогда ничего подобного не видел. Просто испуганные умы порождают видения.

— Ты в нее не веришь?

— Я верю, что она реальна. Верю, что она там. Но мне кажется, она просто женщина, искупающая свои грехи. Ничего сверхъестественного в ней не больше, чем в любом из нас.

Гарольд качает головой, вычерчивая на груди крест-накрест — защитный символ.

— Вот так она тебя и поймает, — сплевывает он.

— А ты сам не пробовал ее отыскать? — спрашиваю я Гарольда.

— Я не настолько глуп. И никто здесь не глуп. Мы насмотрелись достаточно: мужчины и женщины, которые пытались ее найти, убегали со слезами на глазах и с болью в сердце. Вот в чем истинный секрет. Никаких тебе исполненных желаний. Никаких ответов на вопросы. Попытайся — и она наведет на тебя пророчество. Сунешься помешать ей стирать — убьет того, кого ты любишь больше всего. Мой совет? Наешь досыта и отправляйся домой. Никакое желание не стоит той боли, что она причинит, если тебе не посчастливится ее отыскать.

Я делаю еще один глоток эля, наслаждаясь тем, как обжигает горло, и обдумываю его предупреждение.

— Не веришь мне? Это правда. Я видел ее в ту самую ночь, перед тем как у меня забрали Ислу, — говорит он, и его взгляд затуманивается. Он смотрит на свой стакан, крутя его в руках.

— Соболезную твоей утрате, — произношу я, вкладывая в голос как можно больше искренности. — Ты уверен, что видел именно Прачку? Как она выглядела?

Он трет виски, словно желая стереть боль воспоминания.

— Хрупкая такая, слабенькая. Не то чтобы худая, но слабая. Сгорбленная, с длинными черными волосами до самой талии. Я видел, как она стояла за садовой калиткой. Всего на мгновение, а потом я моргнул, — он закрывает глаза, будто заново переживая тот момент, — и ее след простыл. А на следующее утро пропала и моя Исла.

Я мысленно откладываю эту деталь. Черные волосы — тогда как у Беа рыжие. Настолько яркие и буйные, что перепутать их с черными просто невозможно. Я уже собираюсь сказать об этом, но вовремя останавливаю себя. Если дать Гарольду заполнить тишину, можно узнать гораздо больше.

Тео подается вперед, и кажется, будто возведенные им стены рушатся: он дружески похлопывает Гарольда по руке и подливает ему эль.

— Послушай, Исла же хворала очень долго, Гарольд. Лекарь отмерял ей считанные дни, а она продержалась целую неделю, прежде чем уйти. Прачка тут виновата не больше, чем ты или я.

Я жду, что Гарольд начнет спорить, станет сопротивляться, но он слишком погружен в воспоминания. Он продолжает крутить стакан за стаканом, думая о женщине у реки и о том, как она разрушила его жизнь — точно так же, как разрушила мою.

13 БРЕННЕН

Яркие рыжие волосы Прачки попадают в поле зрения, когда я приближаю Сейбл к реке. Седельные сумки кобылы забиты не только припасами, но и деталями письменного стола, который Тео любезно помог мне раздобыть.

Я не свожу с нее глаз, пока распаковываю тяжелые деревянные бруски, которые глухо стучат при падении. Она даже не смотрит в мою сторону, слишком поглощенная небольшой кучкой из двадцати или около того камней. Сидя на ровном участке речного дна, она складывает их в пирамидку, напевая что-то вроде детской песенки.

С поразительно твердой рукой она добавляет десятый камень, затем одиннадцатый. Башня начинает шататься, и она сжимает губы, будто боится, что от ее дыхания та рухнет. Камни все равно валится на землю, и один из них катится прямо в воду.

Она подается вперед, нашептывая что-то себе под нос, вытаскивает его обратно, выстраивает камни в ряд и начинает все заново.

Что она делает? Зачем нужны эти пирамидки? Я замечал их, когда исследовал долину, но тогда не придал этому особого значения. Они повсюду: какие-то просто лежат грудой после того, как развалились, другие стоят прочно.

Я беру две деревянные панели, составляющие основу письменного стола, соединяю шканты и пазы, как учил плотник, и жду, когда Прачка посмотрит на меня. Хоть как-то обратит на меня внимание, ведь она наверняка чувствует мое присутствие.

Но она просто начинает сначала, складывая камни в другом порядке. Я смотрю на нее, приколачивая одну ножку стола, затем вторую. Это какой-то ритуал? Магия, которую я не понимаю?

В голове кружатся слова Гарольда. Его описание Прачки — хрупкая женщина с черными волосами. Каменные пирамидки часто таят в себе магию — по крайней мере, могут ее таить. Возможно ли, что она научилась менять облик? Изменять свою внешность? Но это звучит неправильно. Даже если бы она могла, ее цепь слишком прочна. Мой взгляд снова падает на нее, и я подаюсь вперед, выискивая в звеньях слабые места. Металл выглядит точно так же, как и при первой проверке, но, пожалуй, стоит проверять его ежедневно — вместе с оберегами.

— Если ты ждешь, что произойдет что-то интересное, — подает голос она, разрывая тишину, — тебя ждет сильнейшее разочарование. — Она продолжает складывать камни, даже не удосужившись взглянуть на меня. И пирамидка вновь разваливается.

В памяти всплывает образ каменного тура, отмечающего вход в Венгач, и Марсайли, прислонившуюся к нему в день нашего первого поцелуя, но его тут же сменяет образ ее безжизненного тела. Я зажмуриваюсь от резкой боли в груди — тиски сжимают сердце так сильно, что мне едва хватает воздуха.

— Что ты делаешь? — срывается с моих губ помимо воли. Я не хочу с ней разговаривать. Предпочел бы потратить время на сбор информации и исполнение клятвы, но сейчас мне нужно заставить ее прекратить. Я не желаю крутить в голове эти образы.

— Я складываю камни, — отвечает она, покусывая губу и балансируя очередным булыжником на самом верху. — Мне казалось, это очевидно.

Я прикусываю язык, не желая показывать, как сильно ее дерзость выводит меня из себя. Снова опустив взгляд на стол, я скрепляю последние детали, не переставая следить за ней краем глаза. Ее башня снова рушится, и она, прищурившись, начинает перекладывать камни по-новому.

— Хватит, — рявкаю я, но она игнорирует меня и продолжает строить.

Я врываюсь в палатку, затаскиваю стол внутрь и ставлю его в угол. Разумеется, если я дам ей еще немного времени, это увлечение пройдет. Я жду пять минут. Десять. Но когда выхожу снова, она все так же сидит на земле и складывает камни.

Гнев закипает в крови: камни падают, и она начинает сначала.

И снова.

И снова.

И каждый раз они со стуком и грохотом разлетаются по земле.

— Во имя Судеб, какого черта ты этим занимаешься? — наконец не выдерживаю я.

— Тебе-то какая разница, что я складываю камни? — отпаривает она, даже не удобопопытавшись поднять на меня взгляд.

Ярость, поднявшаяся во мне, настолько сильна, что у нее нет названия. Я задействую свой дар страха, и она замирает, рука зависает над пирамидкой.

— Прекрати, — произношу я убийственным шепотом.

Она наконец встречается со мной взглядом.

— Нет. — Она подкрепляет слово тем, что дрожащей рукой водружает наверх еще один камень.

Я стискиваю зубы. Мужчины храбрее ее — те, с кем мне доводилось плечом к плечу сражаться в битвах, — реагировали на мой дар куда острее. Как ей удается почти не поддаваться?

— Перестань использовать на мне свой дар. Это не сработает, — бросает она, будто читая мои мысли.

Я не отключаю дар. Даже если она делает вид, что он ее не трогает, это не может не сказываться. Башня рушится на землю, и она принимается за работу заново.

— Зачем ты складываешь эти чертовы булыжники? — шиплю я, и мое раздражение нарастает до невыносимого предела. Не только потому, что она меня не слушает. Не подчиняется моим приказам. А потому, что это бессмысленно. Неужели она собирается бесконечно строить их всю ночь, прекрасно понимая, что они все равно не устоят?

— Что еще ты мне предложишь? — спрашивает она, склонив голову и водружая на конструкцию еще один камень. Он падает, она вздыхает и начинает сначала. — Слишком облачно, чтобы разглядывать созвездия.

— У тебя слишком много камней. И все они примерно одного размера. Слишком круглые. Они так и будут падать.

— Откуда тебе знать? — говорит она, снова принимаясь за дело.

— Да знаю. Как ты сама этого не видишь?

Она закатывает глаза. Камни падают. Снова. И снова, а мой гнев растет с каждой новой попыткой. Зачем она делает это, если результат заведомо обречен на провал?

— Разве это не самое точное определение безумия? — спрашиваю я, направляясь к ней быстрым шагом. Потому что я больше не могу этого вытерпеть. Звук падающих камней заставляет мою кровь закипать. — Делать одно и то же снова и снова, ожидая иного результата?

— Может, я и безумна, — отвечает она, и я замираю. Неужели все дело в этом? Что целый век одиночества свел ее с ума? Возможно, но я так не думаю. Она умнее. Хитра, и я не собираюсь ее недооценивать. Здесь кроется что-то еще.

— Зачем ты строишь эти туры? — спрашиваю я, чувствуя жизненную необходимость узнать ответ. Не только потому, что это может оказаться критически важной информацией, но и потому, что мне хочется понять ее — хотя бы затем, чтобы уничтожить наверняка. Она не отвечает. — Почему ты не принесешь другие камни? И почему их так много?

— Почему тебя это так волнует?

Я плотно сжимаю губы, и она тяжело вздыхает.

— Потому что мне скучно, — наконец поворачивается она ко мне. — Ты мог бы позволить мне порыться в твоих сумках и посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь более подходящего, чтобы себя развлечь?

В груди нарастает напряжение. Она прекрасно знает, что лежит в моих сумках — оружие. Вещи, которые она могла бы использовать, чтобы навредить мне или кому-то еще.

— Сочту это за отказ, — бурлит она в ответ на мое молчание. Башня рушится, и она начинает сначала, казалось бы, ничуть не расстроившись. Снова падение, цикл повторяется — строительство и крах, пока я больше не могу этого выносить. Я поднимаюсь на ноги, отчаянно желая уйти, но по мере того, как я иду к палатке, стук камней замедляется, и я ловим себя на том, что подсознательно считаю. Четырнадцать. Пятнадцать. Она замирает, и я останавливаюсь, поворачивая голову. Шестнадцать. Прачка приподнимается на колени. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.

Я задерживаю дыхание, пока она подбирает последний камень и поворачивается, встречая мой взгляд. Даже не глядя на пирамидку, она с легкостью водружает двадцатый камень на вершину, и в ее глазах вспыхивает вызов, когда конструкция выдерживает.

— Ты что-то говорил? — спрашивает она. Я стискиваю челюсти, отказываясь отвечать. Я не доставлю ей еще большего удовольствия и не покажу, что она оказалась права.

— Нет? Ну ладно тогда, — бросает она, опускается на колени, сбивает башню ударом ноги и принимается за дело с самого начала.

14 БРЕННЕН

Звук падающих камней преследует меня даже во сне — бесконечный круговорот мучений, пока на рассвете лучи наконец не пробиваются сквозь долину. Я пытаюсь заснуть, несмотря на пробивающийся в палатку свет: мне нужен отдых, чтобы сохранить ясность ума, но все без толку. Тяжело вздохнув, я поднимаюсь, одеваюсь и наскоро завтракаю фруктами и вяленым мясом. Позже я наверняка загляну в таверну за горячей едой, но пока и этого хватит.

Я едва удостаиваю Прачку мимолетным взглядом, когда отправляться на обход долины, проверяя каждый оберег, чтобы убедиться: магия под ними все еще пульсирует. Я задерживаюсь у последнего защитного знака — вырезанного символа, окрашенного в глубокий багровый цвет. Он вибрирует под моими пальцами, тепло разливается по ладони, заставляя кровать в груди отойти тупой болью.

— Странно, — бормочу я про себя, поворачивая назад к лагерю, и тут до меня доносится голос.

— An diabhal dubh ort! An diabhal dubh ort! Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Это детский голос, и внутри меня мгновенно вспыхивает тревога. Забыв про последний оберег, я со всех ног бросаюсь обратно к Прачке. Если она причиняет вред ребенку… я даже не могу додумать эту мысль.

Но когда я вылетаю к реке, картина сквозь ветви деревьев открывается совсем не такая, какой представлялась. Прачка не нападает на ребенка. Это он нападает на нее, а она сжимается от страха.

— Чтоб тебя забрал черный дьявол!

Проклятия, которые мальчишка швыряет в адрес Прачки, звучат неестественно из детского рта. С виду он сущий ангел — со светлыми кудряшками и румяными щеками, — но от его ругательств покраснели бы даже бывалые вояки. И тем не менее он без запинки повторяет их снова и снова, брызжа ненавистью в каждом слоге.

Я мог бы попытаться оправдать мальчика, зная, что его наверняка подбил на это кто-то постарше — бросил вызов на спор, подпитавшись вековыми слухами о злодеяниях Прачки.

Это продолжается лишь до тех пор, пока они не оказываются полностью у меня на виду. Бешеная ярость мгновенно вскипает в венах, пронзая тело помимо моей воли, и мышцы реагируют быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее.

Прачка сидит на берегу, скорчившись в максимально тесный комок. Из рассечения на ее руке сочится кровь, а на коже расцветают синяки от ударов камнями, которые мальчишка швыряет вовсе не куда попало.

В нее.

Булыжники размером с кулак с тошнотворным звуком врезаются в ее плоть снова и снова. И при этом Прачка даже не пытается дать отпор.

Голова закрыта испачканными руками, и даже не видя лица, я по содрогающимся плечам понимаю, что она плачет. Да и как иначе? Боль должна быть невыносимой. Прежде чем я успеваю толком обдумать происходящее, я спрыгиваю с Сейбл, и из моего горла вырывается рычание.

— Прекрати, — шиплю я, и даже для меня самого в этом голосе звучит неожиданная ярость. Мой дар страха вспыхивает на загривке, глаза мальчика расширяются от ужаса, и камни вываливаются из его рук.

Я делаю шаг к ребенку, кудри падают ему на карие глаза. Его ладони испачканы в грязи, а на ключице чернеет знак силы. В груди поднимается бешенство. Камни, брошенные обычной рукой, причиняют боль, но с добавлением магии силы? Это должно быть невыносимо. Я перевожу взгляд на его запястье, где на меня смотрит знак посвящения Измерителя.

— Ты смеешь использовать дар, дарованный Меасайром, во зло? — выплевываю я, хватая его за воротник рубашки и поднимая так, чтобы он встретился со мной взглядом. — Во имя Судеб, какого черта ты творишь?! — Мальчик отталкивается, пытаясь вырваться, но мой собственный дар стойкости прочно удерживает меня на месте, а хватка остается железной.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — спрашиваю я. — Каковы будут последствия твоей глупости?

— Она монстр! — выкрикивает он. — Она заслужила! Я вообще-то пришел помочь тебе! — От этих слов у меня перед глазами появляется красная пелена.

— Я не просил о помощи. А что насчет того, кто умрет из-за того, что ты видел ее лицо? Они тоже заслужили? — бросаю я, хотя сам до конца не уверен, правдива ли эта часть проклятия. Интуиция подсказывает, что нет. Едва ли Каллех отправила бы меня сюда, если бы из-за каждого взгляда на нее погибал невинный человек. Даже если бы это было так, она наверняка предупредила бы меня. Но сельчане истово в это верят, поэтому я все равно выплевываю эти слова, добиваясь, чтобы каждое из них попало в цель.

Лицо мальчика мгновенно белеет.

— Говори. Что происходит, когда ты смотришь на Прачку? — Заставить его произнести это вслух — вполне заслуженное наказание.

— Умирает кто-то из тех, кого ты любишь, — хрипит он, и в его глазах набухают слезы.

— Ты об этом не подумал? Даже не прикинул, к чему это приведет? — Я швыряю его на землю с такой силой, что ботинок слетает с ноги и катится в воду. Краем глаза я кошусь на Прачку. Она не сдвинулась с места, но подняла голову и внимательно смотрит на меня. Глаза покраснели, дыхание тяжелое, руки и лицо измазаны грязью. Из разбитой губы сочится кровь, и новая волна ярости прокатывается по моим костям.

Это злость не на нее. Это ярость при виде того, что я ненавижу больше всего — боли, причиняемой ради забавы, страха или мести, будто этому ребенку причитается фунт плоти и крови за ее прошлые грехи.

У кого-кого, а у меня есть все основания ненавидеть ее. И я убью ее, это правда. Но сделаю это быстро. И уж точно не стану пытать ее меж тем просто ради садистского удовольствия.

— Прости, — шепчет мальчик, и мой взгляд резко возвращается к нему. Он смотрится на Прачку. — Честно, прости. Пожалуйста, не убивай никого. Я не думал. Я просто…

Мальчик уже вовсю ревет, по его лицу текут крупные, безобразные слезы, из носа течет сопля.

Выражение лица Прачки смягчается.

— Никто не умрет из-за того, что ты видел меня, — тихо, почти ласково произносит она, и вся та крупица сочувствия, что во мне шевельнулась к ней секунду назад, испаряется без следа.

Потому что она врет. Она просто не может говорить правду. Она убаюкивает ребенка ложным чувством безопасности. В этом я уверен насквозь.

Ни один человек в здравом уме не станет столь милосердным к тому, кто только что так жестоко набросился на него, и я не верю ей ни на секунду.

Мальчик пытается подняться, но поскальзывается на камне и заваливается навзничь прямо в воду. Течение здесь быстрое, и оно мгновенно подхватывает его, унося прочь прежде, чем он успевает найти опору под ногами.

Я бросаюсь следом, выискивая место поглубже, чтобы нырнуть, но не успеваю: Прачка срывается с места и сама бросается в воду. Мальчик кричит, захлебываясь, но Беа не успевает перехватить его, а когда цепь натягивается, она испускает крик боли.

— Помогите! — вопит мальчик, и Прачка изо всех сил бьет ногами по воде, словно отчаянно пытаясь спасти ребенка, который только что проявил к ней такую жестокость. Я бросаюсь за ними в реку, активируя дар скорости. Он оживает на моей руке от одной лишь мысли. Обжигающий жар придает мне сил, и я добираюсь до мальчишки всего за пару грехов, в шаге от черной дымки и обрыва в Загробный мир.

Мальчик вовсю рыдает, и в моих руках он кажется таким крошечным, что я почти чувствую вину за всю силу обрушившегося на него гнева. Ничто из этого не было правильным. Дети не должны быть способны на такую жестокость. Не должны даже знать, что она существует.

И уж точно им нечего делать рядом с Прачкой.

У мальчика стучат зубы, пока я вытаскиваю его на берег, его уставшие ручонки цепляются за мою шею, а из горла вырываются всхлипывания.

— Мне жаль! Мне так жаль!

— Не переживай. Ты в порядке, — говорю я, ступая на сушу. Мальчик дрожит, и я смотрю на небо — солнце уже клонится к закату. Прачка выбирается из воды следом, обхватив себя руками за талию, ее губы почти посинели.

— Тебе нужно отвести его домой. Он замерзнет, — говорит она, и ее собственные зубы тоже выбивают дробь.

— Простите, — снова плачет мальчик, на этот раз глядя Прачке прямо в глаза. — Только не убивайте никого. Пожалуйста.

Она одаряет его мягкой улыбкой.

— Я не такая злая, как думают люди. Это всего лишь сказка. Можешь смотреть на меня сколько угодно, ничего плохого не случится. Клянусь тебе.

Я слышу в ее словах искренность, непоколебимую решимость.

Но что еще важнее — я осознаю, что мой дар правды не подал ни единого сигнала о лжи за весь этот разговор.

Либо Прачка говорит чистую правду, либо она куда более коварна, чем я мог себе представить.

— Иди, — бросает она.

Я киваю ей, не зная, что и сказать, даже если бы мог выдавить хоть слово. Я прижимаю мальчика ближе к себе.

— Пойдем-ка домой… — осекаюсь я. — Как тебя зовут, парень?

— Билли, — отвечает он, стуча зубами.

— Что ж, пошли, Билли.

Он кивает, уткнувшись мне в шею.

— Знаешь, что странно? — производит он, постепенно успокаиваясь, пока я несу его обратно к деревне. — Кажется, я ей верю. Что она никого не обидит.

Я каменею, крепче сжимая объятия, но молчу. Мне не хочется пугать ребенка, поэтому я позволяю ему верить, будто Прачка вовсе не монстр. Дети вообще верят во всякую чепуху.

Но я эту ошибку не повторю.

15 БЕА

Каждый рваный вдох отзывается острой болью. Правые ребра простреливает при малейшем движении, и я гадаю, сломаны они или просто сильно ушиблены. По крайней мере, тяжесть ненависти Бреннена немного утихает, пока он исчезает среди сосен вместе с мальчишкой.

Впервые с момента его появления его презрение не кажется направленным исключительно на меня. Он был так зол на ребенка. Слишком зол, пожалуй. Это же всего лишь малец, и он вел себя так только потому, что научился этому у кого-то другого. Дети не рождаются с подобной жестокостью в сердце.

Но Бреннен, казалось, даже не задумался о том, почему ребенок так себя повел. Он просто отреагировал, ведя себя так, будто нападение мальчика на меня было личным оскорблением в его адрес. Неужели все дело в том, что он здесь ради моей охраны? Если он воспринимает мои побои как собственный провал, это многое бы объяснило. Это сошлось бы с тем, как он отреагировал, когда я заговорила о причиняемой мне боли.

Нет чести в том, чтобы нападать на женщину в кандалах, — говорил он. Если я причиню тебе вред, то лишь потому, что ты не оставишь мне выбора.

Возможно ли, что Диденар на самом деле человек чести? Тот, кто не жаждет власти? Я и не думала, что такие люди существуют.

Я качаю головой, и боль в ребрах и спине становится невыносимой. Сейчас мне не разгадать мотивы Бреннена. Не тогда, когда я едва могу дышать.

Медленно и осторожно, насколько это возможно, я подползаю к лежанке, прикусив губу, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Я все еще насквозь мокрая, но это сейчас наименьшая из моих забот. Вода рано или поздно высохнет, а вот эта боль будет утихать гораздо дольше.

Лолли ревет, когда я поворачиваюсь на левый бок, и боль немного отступает, стоить мне замереть. Я поднимаю глаза к небу: там переливается пламя. Сегодня она зла.

Похоже, сегодня злы все.

Она скрывается за горизонтом, и я снова смотрю на реку, опуская пальцы в воду.

— Пожалуйста, — шепчу я, — только не смерти в этот раз.

Вода идет рябью, лаская кожу, и я надеюсь, что это ее способ принять мою просьбу.

Я закрываю глаза, во второй раз за последние дни оценивая свои увечья. Если ребра приняли на себя основной удар, то губа опухла, а на затылке красуется шишка размером с гусиное яйцо. Рука пульсирует, как и точка на пояснице. Мальчишка швырял камни на удивление сильно — даже для взрослого. Дар силы, — говорил Бреннен. Но еще хуже были слова, которые он мне бросал.

Оскорбления, напоминающие, что меня презирает все королевство. И вовсе не только те, кто приходит к реке, охваченные отчаянием и горем.

Все.

Это ранит сильнее, чем побитое тело, — осознание того, что я никогда ничего не смогу изменить в том, что они обо мне думают. Моя легенда будет только расти, а настоящая я, до последнего кусочка, перестанет существовать вовсе. Сколько пройдет времени, прежде чем я забуду саму себя? Прежде чем затеряюсь в собственном разуме и в той самой легенде, что меня определяет?

Ветер усиливается, река шарахается от моей руки, словно стыдясь собственной лжи, и слезы жгут глаза. Я больше не могу сдерживать крик, когда невидимые руки швыряют меня на колени.

Мое тело обмякает, но магия проклятия удерживает меня в вертикальном положении, и на этот раз я даже благодарна силе, подчиняющейся собственной воле. По крайней мере, мне не приходится тратить крохи оставшихся сил, чтобы держаться на коленях.

Вода ледяная, когда я опускаю в нее руки, и меня пробирает дрожь.

В воздухе отчетливо падает аромат болотного мирта, и река окрашивается в бурый цвет от поднятой со дна грязи. Мир кренится, и вдруг боль исчезает. Я делаю глубокий, полный вдох, зрение проясняется, а головокружение отступает.

Я оказываюсь в освещенной свечами таверне. Посетители вокруг уже изрядно выпили и горланят веселую песню, взмывая вверх поднятые стаканы. Мелодия скребет по краю памяти, но я никак не могу припомнить, где слышала ее раньше.

Сними-ка пальтишко и у двери постой.

Есть место за столом для песен и для нас с тобой.

Ночь не спешит уходить, дверь отперта.

И здесь никто не считает твои года.

В кружках вино, а в стаканах — эль.

Забудь о грехах, что в прошлом звенели словно метель.

Пусть жизнь коротка, но молчать не спеши.

Песню это запой от души.

За барной стойкой стоит женщина, ее бледные щеки раскраснелись, а глаза сияют, пока она поет. Мужчина наклоняется к ней, улыбаясь, когда она протягивает ему выпивку. Он расплачивается поцелуем, и мое сердце сжимается от тоски по такой простой и чистой жизни. По легкости их любви. Что бы я отдала хотя бы за кроху чего-то подобного?

Мелодия переходит в припев, и они оба подхватывают песню, их глаза блестят, когда они поднимают бокалы.

Песня не скажет, когда ей придет конец.

Пока ты поешь, зацветет новый венец.

Мы надеялись, ждали всю ночь напролет.

Последний куплет до тебя не дойдет.

Я отрываю взгляд от парочки, оглядывая комнату. Должна же быть причина, почему я здесь. Почему у меня эти видения, но какая? В тусклом свете трудно что-либо разобрать, однако ничего необычного не бросается в глаза. Меня кто-то толкает в спину, и я успеваю ухватиться за спинку стула.

— Простите, мисс, — говорит мужчина, и я замираю. Это подсказка? Он тот, кто умрет?

— Сударь, — произношу я, и собственный голос звучит хрипло.

— Да, дочка? — отзывается он, и хотя я уже догадывалась по прошлому видению, что меня смогут увидеть, все равно испытываю удивление. Мое сердце надламывается от тепла и доброты в его голосе. Если бы мы встретились у реки, эта доброта наверняка исчезла бы без следа.

— Будьте осторожны сегодня вечером, — говорю я.

Он хмурит брови, делая шаг вперед, словно хочет расспросить меня подробнее, но сцена тает, и мир снова кренится. Голова идет кругом, и в следующее мгновение я снова оказываюсь у реки.

Боль возвращается с ослепляющей вспышкой, я пытаюсь лечь, но проклятие не позволяет мне этого сделать. Агония пронизывает каждую рану с такой чудовищной силой, что меня начинает тошнить. Меня судорожно рвет всухю, желудок давно пуст, но магия не дает мне ни секунды на передышку. Она давит на кожу, тяжелая и неотступная, направляя мои руки к плывущим по течению лохмотьям, и я перестаю сопротивляться.

Сквозь пелену толстых слез на глазах я едва различаю мокрую ткань — и дело не только в боли от увечий, но и в жгучем коктейле из растерянности и стыда. Эти видения кажутся неправильными. Я чувствую это каждой косточкой, так почему же меня снова и снова затягивает в них, и почему я никак не могу остановить то, что происходит?

Неужели всё именно так, как я думала? Неужели Каратель пытает меня, показывая чужую жизнь и радость перед тем, как заставить стирать их одежду? Хочет ткнуть меня носом в то, чего я лишена, запертая здесь, вдали от остального мира?

Или же за этим стоит нечто совсем иное? Должна ли я предпринять что-то, чтобы предотвратить эти смерти, которые ощущаются столь несправедливыми? Неужели это проверка? Быть может, это моя епитимья, чтобы Судья рассудил меня по справедливости и даровал моему загробному миру покой? Наверное, если мне удастся оборвать эти видения — спасти людей, которым не суждено умереть, — меня простят.

Я цепляюсь за эту надежду, шаря по карманам и заканчивая стирку, крепко зажмурившись, чтобы не видеть доказательств моего провала — того, что я не смогла спасти того мужчину.

Когда я выпускаю вещи из рук, магия отступает, и я валюсь назад на берег. Мой стон боли эхом разносится по лощине при падении, но я едва слышу его сквозь мелодию песни, все еще звенящую в ушах.

16 БЕА

Камень холодит щеку, пока я смотрю, как успокаивается река. Запах торфа и болотного мирта слабеет, и муть оседает обратно на речное дно.

Что-то темное покачивается на мелководье, и я тянусь, чтобы схватить это. Даже боль не в силах помешать мне попытаться собрать осколки заклинания.

Предмет холодный и скользкий — сломанный ботинок, подошва которого отошла от тканевой основы. Кожа потрепана, судя по нескольким рядам перешитых стежков, это была вещь с чужого плеча.

В памяти всплывает образ обуви Билли, слетевшей с его ноги при падении, и тупая боль за мальчика отзывается под грудиной.

Именно это я подумала, когда впервые увидела ребенка, появившегося в долине с ненавистью в глазах. Что он всего лишь заблудший мальчишка, ищущий способ отвлечься от голодного желудка — ощущение, которое мне слишком хорошо знакомо. Прошли уже недели с тех пор, как мне удавалось поймать хоть какую-то рыбу, и я питаюсь лишь ягодами да водой.

Его одежда была потертой, прохудившейся, а щеки — впалыми. Меня мутит при мысли о том, как Судьбы купаются в роскоши в своих золоченых чертогах, в то время как в том самом королевстве, которое они якобы любят, голодают дети.

Я морщусь, отползая обратно к лежанке и прикусывая губу, чтобы не закричать от боли. Уходят минуты на то, чтобы выровнять дыхание и успокоить сердцебиение, но наконец боль притупляется настолько, что я могу поднять руку и развязать узкую полоску кожи, стягивавшую мои непокорные волосы.

Подняв лунообразный камень, который служит мне подушкой, я шарю пальцами по мягкому торфу в поисках иглы. Когда-то мне казалось, что это дар богинь, найденный между камнями у кромки воды. Вероятно, из тех времен, когда это место еще не стало моей тюрьмой, а женщины приходили стирать и чинить одежду на этот берег. Когда-то я была одной из них — болтала подругами, смеялась, выполняя повседневные хлопоты, и делала вид, будто проплывающая мимо одежда не предвещает чью-то скорую гибель. Воспоминание колет пальцы занозой — тупой, но неотступной болью. Если бы все могло оставаться прежним…

Я вдеваю тонкую полоску в иголку и принимаюсь за мальчишеский ботинок. Кожа сухая, она хрустит под острием, но шов каким-то чудом держится, и я невольно задумываюсь: не поделился ли бы Бреннен капелькой масла из своего фонаря, чтобы смягчить ее?

Бреннен.

От одного упоминания его имени по спине пробегает дрожь — то ли от страха, то ли от странного трепета. Я не могу выбросить из головы то, как он остановил избиение без малейших колебаний. Я знаю, дело наверняка вовсе не во мне, но это снова заставляет гадать, через что ему пришлось пройти, раз вид насилия вызывает у него столь животную реакцию. И все же он вступил в Диденар — решил служить Карательу, самой безжалостной из Судеб.

— Что ты делаешь? — Грубый голос царапает затылок — Бреннен. Я каменею. Сердце начинает учащенно биться, пока он уверенным, влажным шагом обходит меня, вглядываясь в иглу в моих руках.

— Откуда это у тебя? — резко бросает он, сжав губы в тонкую линию.

Даже сквозь пронизывающую все тело боль на моих губах играет ухмылка из-за проскользнувшего в его глазах недоверия.

Отлично. Пусть гадает, где я ее раздобыла. Этой иглы при мне не было, когда вчера он обыскивал мое тело, а его бесцеремонные руки касались мест, к которым он не имел права приказывать. Хотя… не заставит ли это его обыскивать тщательнее? Не вздумает ли он заглянуть под мою подушку?

Мысль об этом слишком пугает, чтобы даже допускать ее, но я не хочу, чтобы он видел мой страх.

— Зачем тебе? — спрашиваю я, добавляя в голос нотку насмешки. — Боишься, что я завалю тебя швейной иглой?

Он не отвечает, держа руку на рукояти меча и останавливаясь прямо у меня за спиной. — Ты чинишь детскую обувь, — произносит он это как утверждение, и в его голосе слышится неверие.

— Отличное наблюдение. Неудивительно, что ты дослужился до Ан-Арда, — бросаю я, не давая ему ничего лишнего. Кажется, он даже не замечает моего подкола.

— Это мальчика?

Я слегка приподнимаю ботинок, показывая его.

— Угу.

Несколько долгих ударов сердца проходят в тишине, но я чувствую, как он убирает руку с пояса.

Его брови сдвигаются в очевидном замешательстве.

— Почему? — спрашивает он. Слово звучит вовсе не гневно или насмешливо, а искренне озадаченно, и я беру пару секунд на раздумья, прикидывая, сколько именно ему стоит рассказать. Мне даже нравится, как сильно он меня опасается. Это привносит в его присутствие здесь такую иронию, от которой становится почти терпимо. Разве рассказ о моих истинных намерениях заставит его решить, что ему нечего от меня бояться? Что я не так опасна, как он считает?

А может, это придаст мне человечности в его глазах? Если он перестанет меня бояться, то, пожалуй, захочет вести со мной настоящие беседы. Это было бы куда увлекательнее, чем наблюдать за его страхом.

Надежда вспыхивает в груди при этой мысли. Может, мне удастся уговорить его рассказать мне истории? О том, что произошло в королевстве за последнее столетие, чего я лишилась. Это явно предпочтительнее, чем коротать время, вырисовывая в грязи полузабытый дар или бросая камешки в воду в тысячный раз.

Значит, честность.

— Думаю, у его семьи за душой гроша нет, — говорю я, не сводя глаз с ботинка, пока провожу иглу туда и обратно.

Я чувствую, как его взгляд перемещается с обуви на мою спину, и мне стоит невероятных усилий не вздрогнуть от того, как этот взгляд прожигает мою кожу.

— Не притворяйся, будто тебе есть дело до ребенка.

Его слова — прямой удар под дых, еще одна пощечина в дополнение к моему и без того избитому телу.

— Я и не притворяюсь, — отзываюсь я, сохраняя в голосе легкость и изо всех сил стараясь казаться равнодушной к его словесному выпаду.

Он выдыхает с досадой.

— Ты знаешь этого паренька? Он уже бывал здесь? — Я не могу разобрать, что кроется в его тоне на этот раз. Злость? Замешательство?

— Нет. Дети не заглядывали сюда уже очень, очень давно.

— Тогда с чего бы тебе знать о благосостоянии его семьи?

Я оказалась права. Каждое слово пропитано злостью, но теперь она звучит тяжелее, смешавшись с острой досадой.

Я поворачиваюсь, встречая его стальной взгляд.

— Его одежда была совсем истертой. Ты разве не заметил, какая она тонкая? А в глазах читался голод. И этот ботинок, — я снова поднимаю его, показывая задник, где дыру прикрывала заплатка из тартана, — он на размер меньше и явно сношен не одной парой детских ног.

Его челюсть дергается, и он чуть откидывает голову назад, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая пара рук.

— Но… почему ты его чинишь?

Я останавливаюсь, и тоска скручивает ребра. На этот раз не из-за мальчика, а потому что становится очевидно: этот мужчина не просто меня боится. Сама мысль о том, что мне может быть не все равно на чужого ребенка, кажется ему невозможной.

Я выпрямляю спину.

— Я не настолько монстр, чтобы не переживать, если у ребенка пустой желудок. Если у него замерзнут ноги без обуви. Если у его семьи нет денег на теплую одежду или еду, то на что они купят ему новые ботинки? — спрашиваю я, в последний раз протыкая кожу иглой и завязывая узел. Остается еще с палец длиной полоски, и я смотрю на нее с вожделением. Кто знает, когда теперь удастся найти хоть что-то, чем можно связать мои пряди.

Он качает головой, выхватывая ботинок из моей руки и заставляя меня посмотреть ему в глаза.

— Нет. Я имею в виду — после того, что он с тобой сделал. С чего бы тебе ему помогать?

Я выдерживаю его взгляд, надеясь, что он разглядит мою искренность, ведь внезапно мысль о том, что хотя бы один человек в этом королевстве увидит во мне нечто большее, чем убийцу, опьяняет.

— Он ребенок, — говорю я. — Я знаю, кто я есть — или по крайней мере, кем меня считают люди. Но мальчик просто вел себя так, как его научили. Это не его вина, и не его вина, что его семья бедствует. — Я тянусь вперед, выхватываю ботинок обратно и подбираю камень. Может, удастся срезать оставшуюся кожу? Там как раз хватит длины, думаю я, но камень оказывается недостаточно острым, чтобы прорезать плотный материал.

Бреннен делает шаг вперед и присаживается на корточки. Он вытягивает из ножен кинжал на поясе, и вопреки воле я вздрагиваю.

Он замирает, давая мне время понять его намерения, а затем — так медленно, словно я дикое животное, которое он боится спугнуть, — забирает ботинок и срезает лишнюю кожу. Он возвращает его мне, и этот простой жест заставляет защипать глаза.

Неужели сработало? Неужели честность в отношении моих истинных намерений заставила его, если не проникнуться жалостью к моему положению, то хотя бы осознать, что во мне нет никакой угрозы?

— Спасибо, — говорю я, смахивая слезу ладонью, пока он не заметил. Я откашливаюсь. — Отнесешь его ему? Ботинок?

Он колеблется долгую секунду, теребя лоб, а затем кивает.

— Спасибо, — повторяю я.

Он собирается повернуться, но останавливается, протягивая руку.

— Иглу, — требует он.

Я сжимаю костяную иглу в кулаке, и сердце падает в пятки — не только потому, что она мне жизненно необходима, но и потому, что становится ясно: моя искренность ничего не изменила.

— Мне не сбежать с одной швейной иглой, — сжимаю я ее еще крепче. — И если ты не собираешься покупать мне новую одежду, придется латать то, что есть.

Он молча стоит перед лицом, непоколебимый, продолжая держать руку раскрытой.

Я вглядываюсь в шрам, пересекающий его ладонь — морщинистый и багровый. Черные линии тянутся от раны, словно яд, просачивающийся сквозь кровь.

На мгновение мне хочется спросить его об этом, но его тяжелый, немигающий взгляд заставляет слова замерзнуть на языке.

— Прачка, — произносит он. Это приказ, и я с скрипом стискиваю зубы. Его взгляд тверд, челюсти с каждой секундой сжимаются все сильнее.

— Меня зовут Беа, — бросаю я, роняя иглу ему на ладонь. Он игнорирует меня, ловко пряча ее в карман. Разочарование горьким комком оседает в желудке. Как теперь латать платье?

Он решительно направляется к лесу, движения его уверенны и целенаправленны. Ткань на руках натягивается, когда он отправляет в рот два пальца и свистит — всего через пару секунд из деревьев выныривает его прекрасная вороная кобыла.

Бреннен взбирается в седло, разворачивая ее прочь от меня. Я едва слышу его голос, когда он бросает напоследок:

— Если тебе нужно что-то зашить, можешь попросить иглу.

Он пускает кобылу в ход, шенкелями призывая к галопу, и хотя внешне я сохраняю непроницаемое выражение лица, внутри расцветает победная улыбка.

Пусть крошечная уступка, но все же это победа.

17 БРЕННЕН

Я приближаюсь к дому мальчика совершенно по-новому.

На окнах висят разномастные занавески, с дырами во многих местах. Палисадник зарос, а наличники обветшали и гниют. Крыше явно требуется ремонт: заплаты налеплены как попало и полосами отслаиваются наружу.

Я останавливаюсь у входной двери и уже поднимаю руку, чтобы постучать, как до меня доносится шум. Грохот. Звук разбивающегося стекла и крик боли.

— Чертов тупица, поперся к Прачке! И ты — за то, что позволила ему! — Раздается еще один удар и женский крик.

Одним резким движением я выбиваю дверь ногой. Крупный, бледный мужчина, лицо которого побагровело от ярости, возвышается над плачущей женщиной, сидящей на полу и прижимающей руку к щеке. Синяк уже темнеет вокруг ее глаза, а у нее на коленях примостился Билли, пытаясь защитить ее своим телом.

Мужчина поворачивается ко мне.

— Ты еще кто такой? — Он делает шаг ко мне, но я оказываюсь быстрее: впечатываю его спиной в стену, прижимая предплечье к горлу.

— Какого черта ты смеешь поднимать руку на женщину и ребенка? — Я давлю сильнее, перекрывая ему воздух, и его лицо наливается кровью. Мой дар силы вспыхивает вдоль ребер, и мне требуется всё самообладание, чтобы не раздавить ему трахею.

— Это моя семья! — выплевывает он. — Мое право…

— Твое право — любить их и заботиться о них. — В каждом моем слове сквозит отвращение. Неудивительно, что мальчишка перенял такое жестокое поведение.

Из люльки, которую я раньше не заметил, доносится плач младенца, и перед глазами у меня все краснеет. Я пробуждаю свой дар страха — мужчина бледнеет, по его лысой голове катятся капли пота.

— Собирай вещи, — бросаю я женщине, оттесняя ее мужа в сторону. — Всё, что может понадобиться.

— Если ты думаешь хоть на секунду… — начинает муж, но я надавливаю сильнее. Он панически вцепляется мне в руку, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но он для меня не более чем назойливая мошка. Неудобный вредитель.

Я игнорирую его, бросая взгляд через плечо на женщину.

— Хочешь освободиться от этой жизни? — спрашиваю я. Она колеблется всего секунду. Ее горло дергается, но она сцепляет дрожащие пальцы в замок, встречается взглядом с яростными глазами супруга и кивает.

— Да.

Волна восхищения прокатывается по моим венам. Нужно обладать немалым мужеством, чтобы посмотреть своему мучителю в глаза и заявить, что с тебя хватит.

Облегчение, распирающее грудь, немного притупляет гнев, позволяя составить план.

— Принеси мне ленту для хэндфастинга⁴.

Ее муж дергается в моем захвате.

— Ты не имеешь права…

— Я — слуга Каллех, Ан-Ард. У меня есть власть расторгнуть ваш брак и твою жизнь. Одно из двух сегодня закончится. Выбирай сам, какое именно. — Он открывает рот для возражения, и я вновь активирую дар страха. Его лицо белеет, он судорожно сглатывает.

— Ублюдок, — цедит он сквозь зубы, голос его дрожит, но я не обратная внимания. Беру у женщины все еще завязанную свадебную ленту. Никаких церемоний — протягиваю ей свой кинжал.

— Разрежь ее.

На дрожащих ногах она исполняет мою волю, и я забираю у нее разорванную веревку.

— Как было записано в нитях, так оно и завершилось, — произношу я, закрепляя слова своим даром правды. Нечасто мне доводится пользоваться этой гранью моего дара — запечатыванием клятв, но сейчас я особенно благодарен ей, когда веревка в моих руках чернеет. Я возвращаю ее женщине. — На случай, если кто-то станет сомневаться, действительно ли ваш союз распался.

Билли проскальзывает мимо меня, подхватывает рюкзак, торопливо заталкивая внутрь книгу и игрушечную лошадку, и я гадаю, не выбирает ли он лишь это добровольно потому, что на нем единственная одежда, что у него есть.

— Пойдем, мама! — тянет он ее за руку. Мужчина вдруг резко подается в сторону, наотмашь бьет меня ногой в пах. Боль приходит мгновенно, ослепляя, но я не позволяю ей остановить меня.

Я делаю быстрый шаг назад, и в тот момент, когда он пытается ударить меня, впечатываю его руку в стену. Его ладонь раскрывается, и я пронзаю его насквозь острейшим кончиком кинжала — кости с хрустом ломаются, а лезвие входит в дерево почти по самую рукоять.

Если остановить его могут только страх и боль, пусть так оно и будет.

Мужчина взвывает, когда я отступаю. Кровь струится по его руке на пол — кап, кап, кап, — и от этого зрелища меня тошнит почти так же сильно, как от самого этого человека.

— Больше не пытайся, — бросаю я, поворачиваясь к нему спиной.

— Ты меня пырнул, — верещит он. — Ты, черт побери, меня пырнул!

Я игнорирую его.

— Вы готовы? — спрашиваю я женщину. Она кивает, прижимая укутанного в одеяло младенца к груди.

— Я найду вас! — орет он. — Я всегда вас найду!

Я выпроваживаю их за дверь, оборачиваюсь и одаряю мужчину ледяным взглядом.

— Если ты только подумаешь пойти за ними, это лезвие… — я подхожу к нему и выдергиваю кинжал из дерева, — …перережет тебе позвоночник. Ясно?

Мужчина не отвечает, лишь съеживается, прижимая окровавленную руку к груди.

Я отталкиваюсь от него и убираю кинжал в ножны. Я даже не утруждаю себя оглядываться — уверен, этот трус не посмеет следовать за нами.

Закрыв за собой дверь, я забираю немногочисленные пожитки, что они успели собрать.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Анна, — тихо отвечает она, и мне приходится заставить лицо оставаться бесстрастным. У нее то же имя, что и у моей мамы, но при этом она живет совсем не так, как жила матушка. Мама знала любовь и заботу. В памяти мелькает образ того, как она возится в саду, а ее смех звенит, точно колокольчик.

— Теперь вы в безопасности, — обещаю я, опуская руку ей на плечо, но страх по-прежнему запечатлен на каждом изгибе ее лица.

— У нас ничего нет. Некуда идти. Никакой другой родни, — говорит она, прижимая малыша еще ближе к груди. Я на секунду вглядываюсь в эту женщину, столько всего перенесшую. Глубокие синяки метят загорелую кожу ее рук и груди. И тем ни менее, на ее детях нет ни единого следа. Каким-то образом она уберегла их.

— Я знаю, куда вас отвезти, — произношу я, в молчании направляя их к таверне.

Я испытываю облегчение, когда, толкнув дверь, вижу, что внутри почти никого нет — лишь пожилой завсегдатай, погруженный в собственные мысли, сидит в самом дальнем углу у камина. Тео ухмыляется, заглядывая в то, что похоже на альбом для набросков.

— Уже вернулся? Скажи-ка, неужели Прачка перебила всех, кто заглядывал… — его слова замирают на полуслове, когда за моей спиной появляются Анна и Билли. — Что случилось? — спрашивает он, делая шаг вперед, чтобы заглянуть через порог во двор.

— Случился тот ублюдок, что называл себя ее мужем. Ты знал? — спрашиваю я.

Тео игнорирует меня.

— Эдгар тебя бил? — недоверчиво спрашивает он. Анна отводит взгляд, и я ненавижу то унижение, что вижу в ее ссутуленных плечах. Она сжимается в комок, стараясь стать меньше. Привычка, которой она, судя по всему, научилась, чтобы выжить.

— Что вам нужно? — обращается к ним Тео.

— Комната для них — столько, сколько потребуется. И проследи, чтобы от этого подонка здесь не осталось и духа. — Я достаю из кармана кошель, монеты звонко бряцают в тишине таверны. — Как только смогу, я устрою всё более надежно, — добавляю я.

— Чем я могу отблагодарить тебя… — начинает Анна, но я останавливаю ее.

— Ничего страшного, — отвечаю я, поворачиваясь и усаживаясь на табурет, тем самым прекращая разговор, пока Тео собирает их пожитки, берет ключ и уводит их в комнату. Я погружаюсь в мысли, но тут он возвращается и ставит передо мной щедрую порцию эля.

— Оставь свои деньги себе, — Тео бросает мой кошель обратно на стол. — Она не первая женщина, которой я помогаю в подобной беде, и далеко не последняя. — Он оттягивает воротник рубашки в сторону, обнажая на груди дар эмпатии. — Меня к ним тянет. Ближе к эпохе это только усилится. Мужчины уже сейчас засиживаются дольше. Пьют больше.

Он кивает в сторону пожилого джентльмена в глубине зала, и только тогда я замечаю стеклянный взгляд старика.

— Дерутся еще чаще. — Он тяжело вздыхает. — Слишком многие мужчины умеют скрывать свое истинное лицо. По крайней мере, пока жизнь не станет тяжелой. Если честно, это отвратительно.

Это больше, чем отвратительно. Это настоящее зло, но я не спорю с ним — отчасти из-за зародившегося уважения к его признанию в помощи таким женщинам, как Анна, а отчасти потому, что мой дар правды молчит. Тео не солгал мне ни разу с самого моего прибытия сюда. Анна и ее дети здесь в безопасности.

Я откидываюсь назад, оценивающе глядя на него, и в очередной раз ловлю себя на мысли, что из него вышел бы куда лучший солдат, чем трактирщик. Он крепкого телосложения, явно умен, раз придумал укрепленные погреба для защиты деревни от эпохи.

Хотя в нем нет заскорузлого вида воина. В его карих глазах кроется доброта, к которой я совсем не привык. Мягкость, вероятно, идущая от его дара эмпатии.

Он склоняет голову набок.

— С чего это ты вообще вернулся в их дом? Увидел что-то, когда отводил мальчика? Гарольд говорил, что малец вернулся целым и невредимым еще до твоего возвращения.

— Нет. Отца не было дома, когда я привел паренька, — я делаю большой глоток эля. — Он потерял ботинок, — я тру ладонью лицо. — И Прачка его зашила. — Даже вслух эти слова звучат дико. Убийца с Реки Смерти чинит одежду для ребенка.

Тео ничего не отвечает, продолжая протирать стойку мокрой тряпкой.

— Понимаешь, малец лупил ее до крови, швырял булыжники, будто она кусок торфа, — продолжаю я. — А она даже не пыталась защититься. Ни капли. А потом мальчишка упал в реку, и она попыталась его спасти, и… — я качаю головой.

— Выходит, Прачка не вполне оправдывает ужасы своей легенды? Ты об этом? — Тео приподнимает брови.

— Она определенно не такая, какой я ее ожидал увидеть, но это не меняет того, что она совершила. Людей, которых она убила.

— Да, не меняет, — тихо отзывается Тео, почти сочувственно глядя на монстра. — Хотя столетие, привязанное к ледяной реке, кого угодно способно изменить, полагаю.

— Она заслуживает каждую минуту этого столетия и даже больше, — говорю я, и это чистая правда. — Но все остальное… Мне не… мне не нравится, что мальчик так привык к насилию. Что он видит в ней меньше, чем человека.

— Ну, она ведь вовсе не человек, верно? — Тео обходит стойку, наливает себе выпивку и садится рядом со мной. — Она бессмертная. Проклятая. Призрак реки Басил. Они боятся ее, а потому ненавидят.

— Я ненавижу ее. Я презираю ее. Но я даровал бы ей быструю смерть. Я считаю, что даже монстры среди нас заслуживают этого.

Тео изучает мое лицо, оценивая, судя по всему, мою искренность. Но он не найдет причин сомневаться. Я говорю чистую правду. Жестокость вызывает у меня отвращение, и мне чужды садистские наклонности. Пусть нечестивцы погибают от одного точного взмаха меча, и на этом будет точка.

— Похоже, ты не выносишь страданий, — замечает он, и я едва не усмехаюсь.

— А кто их выносит?

— Те, кто сам прошел через них. Садисты. В мире полно страданий, и всегда находится тот, кто их причиняет.

— Я испытал достаточно. Я не хочу, чтобы кто-то еще мог сказать то же самое.

Он медлит, делая вид, будто протирает и без того безупречно чистый стакан.

— Ты и вправду убил бы ее, если бы мог? — наконец спрашивает он.

Ответ вырывается сам собой.

— Разумеется.

Он кивает — не осуждая, но и не соглашаясь.

— А ты нет? — спрашиваю я. Меня снова не покидает ощущение, что Тео знает о Прачке гораздо больше, чем показывает.

Он качает головой, и на его лице проступает странное выражение.

— Нет. Думаю, не смог бы. Но я не виню тебя за это желание. Для тебя всё слишком лично. Она никогда не калечила тех, кого любил я.

Я каменею.

— С чего ты взял…

Тео поднимает руку.

— Ты кажешься хорошим человеком, Бреннен. Кажется, ты хочешь поступать правильно. И ты не получаешь удовольствия от отнятия жизней. Есть лишь одна вещь, способная превратить хороших людей в убийц.

— И что же это? — спрашиваю я, допивая эль двумя большими глотками.

Он наклоняет голову и наконец ставит стакан на стойку.

— Любовь.

Я кручу пустой стакан по столу.

— Я прав, верно? — спрашивает он.

Сердце сжимается, стоит мне представить озорную улыбку Марсайли. Услышать ее звонкий смех. Вспышка ярости обжигает изнутри, и я с трудом сглатываю ком в горле. Это неожиданное напоминание о женщине, которую я любил, подобно броску в огонь. Я поднимаюсь из-за стойки, не отвечая. Эта рана принадлежит только мне, и никому больше. Я не хочу делиться ею.

И я отказываюсь бередить ее вновь. Особенно сейчас, когда боюсь, что кровь из нее хлынет до последней капли.

— Спасибо, что помог им, — бросаю я, высыпая на стол куда больше монет, чем стоил эль. — Я дам знать, как найду для них другое жилье.

— Прости. Я не хотел лезть не в свое дело, — говорит Тео, но я останавливаем его движением руки.

— Дай знать, если объявится муж, — бросаю я, чувствуя, как ладонь начинает гореть, и направляюсь к Сейбл, чтобы вернуться к женщине, которая отняла у меня всё.

18 БЕА

Солнечный свет пробивается сквозь толстые деревянные доски пола, разбухшие от времени и слегка покривившиеся. Я нахожусь в пустой комнате, от которой веет какой-то древностью, неуловимой, но ощутимой. В косых лучах из окна танцуют пылинки, а вокруг очага длинными линиями высечены древние символы. Воздух тяжелый, в нем смешался слабый запах сырости, прилипший к стенам.

Облако закрывает солнце, комната темнеет, и видение меняется. Помещение больше не пустует, но я не могу разобрать, что именно в нем появилось. Всё словно расколото на куски. Смутные цвета и очертания, а части картинки и вовсе отсутствуют.

И тут я слышу это. Ритмичный стук. Носок ботинка постукивает по полу.

А поверх этого — тихое мычание.

Фигура шевелится, и я вижу занавесь золотистых волос, длинных и прямых. Они падают вперед, скрывая лицо женщины.

Я пытаюсь заговорить, но голос не слушается, застревая в горле.

Мычание стихает, стук неожиданно прекращается.

Женщина поворачивается, и видение трескается, разлетаясь на осколки, подобные битому стеклу, и кусочки наотрез отказываются вставать на место. Я пытаюсь собрать их воедино, соединить заново, потому что это важно. Я чувствую это. Но трещины ползут дальше, расходясь всё шире.

Раздается глухой стук и затем — кровь.

Комната погружается в абсолютную тишину, а багровая лужа растет, расползаясь по покосившимся половицам. Крови слишком много, и я точно знаю: тот, из кого она вытекает, уже мертв.

Это женщина.

Я пытаюсь добраться до нее, но тело не подчиняется. Я заперта внутри себя, не в силах сделать ничего, кроме как созерцать этот кровавый ужас перед глазами. Из горла рвется крик, но он беззвучен.

Пока не становится иначе.

Потому что я больше не кричу во сне. Я снова у реки, и этот крик — настоящий.

Я вскакиваю на ноги, пытаясь бежать — перед глазами всё еще стоит образ крови, ее так много. Мои ребра пронзает острая боль, щиколотку сводит судорогой от неловкого движения, и я валюсь обратно на землю, а усталый разум медленно возвращается в реальность.

Камни у реки холодят щеку, в ноздри ударяет густой запах торфа. Шум стремительной воды и шелест вереска на ветру возвращают почву под ноги.

— Кошмар. Это был всего лишь кошмар, — шепчу я, все еще задыхаясь от страха.

Но так ли это?

Я поворачиваюсь к реке, с замиранием сердца ожидая появления одежды женщины, которую видела убитой, но ничего не плывет. Волна облегчения окатывает тело.

Этого еще не произошло.

Мысль приходит сама собой, но звучит пугающе правильно. По рукам бегут мурашки. Конечно же, этого вообще не случится. Это был просто сон, вызванный присутствием стража. Разве нет?

— Видишь в снах тех, кого зарезала? — Я каменею от звука его голоса — низкого, хриплого голоса Бреннена.

Волоски на руках встают дыбом. Должно быть, он вернулся из деревни среди ночи, но мои тело и разум были слишком измотаны, чтобы заметить это. Я поворачиваюсь набок, испуская стон — боль в ребрах вспыхивает с новой силой.

Бреннен сидит в нескольких ярдах от меня. Его костер полыхает вовсю — желто-оранжевые языки пламени высотой в фут танцуют чуть в стороне, дразня меня теплом, отчего меня пробирает новая дрожь. Что бы я отдала за то, чтобы ощутить это тепло, пусть даже на мгновение!

Он прислонился спиной к своему мешку с провизией, колени согнуты, руки положены поверх них, пальцы переплетены. Он смотрит на меня с таким напряжением, что мне хочется отползти назад.

Я почти делаю это, но даже малейшее движение вышибает слезы из глаз. Мое тело все еще ломит от побоев, и теперь, когда я долго лежала неподвижно, боль стала только хуже. Мы молча смотрим друг на друга несколько мгновений, пока я больше не выдерживаю.

— Ты отдал мальчику ботинок? — спрашиваю я, голос звучит нерешительно.

Его челюсть напрягается, но он кивает.

За этим кроется что-то еще, я чувствую это. Его глаза уставшие, в отсветах костра отчетливо видны темные круги, плечи напряжены. В руках он держит небольшой нож и брусок дерева, время от времени делая резкий, злой срез, и стружка падает ему под ноги.

Тишина тяжелым грузом ложится на мои плечи, и я невольно ежусь под этим неуютным дамокловым мечом.

— Что ты выреза… — начинает было я.

— Почему деревенские верят, что человек умрет, если увидит твое лицо? — перебивает он.

Я опускаю голову обратно на камни, изучая его. Он зол, но эта злость не направлена непосредственно на меня. Прежняя удушающая ярость, что следовала за ним по пятам, сейчас не столь ощутима, хотя я все еще вижу ее в складках его лица и зажатости плеч. Все еще чувствую, как она фонит от него волнами, покалывая кожу.

Я вздыхаю. Никакой тебе приятной беседы.

— Люди боятся того, чего не понимают. За прошедшее столетие предание о моем проклятии сильно исказилось. Я знаю причину каждой смерти в этом королевстве. Почти каждой, — добавляю я последнее слово едва слышно. — И еще ни разу причиной не был чей-то взгляд на меня.

Он пережевывает мой ответ пару секунд, переводя взгляд с моего избитого лица на реку.

— Я заслуживаю находиться здесь, — тихо говорю я, — но это не значит, что я представляю хоть для кого-то опасность. Я не хочу причинять людям боль. Никогда не хотела. Если во мне и осталось что-то истинное, поверь хотя бы в это.

Его руки замирают, он откладывает резьбу в сторону, поднимается и уверенно направляется ко мне. Он опускается на корточки, заглядывая мне в глаза. Когда он снова заговорит, его голос звучит мрачно, а взгляд становится пронзительным и ищущим.

— Значит, ты можешь ответить на мои вопросы, — произносит он, и липкий страх сжимает мне сердце. Я знаю, к чему он клонит.

— Не спрашивай меня, почему я это сделала. Я не скажу. — Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

Он качает головой и выпрямляется.

— Ты трусиха, — бросает он.

Я закрываю глаза, и грудь заливает облегчение от того, что он не стал допытываться дальше, но тут же на смену ему приходит жгучий стыд. Он прав. Я трусиха. Монстр. Но в то же время я просто женщина, которая изо всех сил пытается искупить содеянное. Этого должно быть достаточно, потому что большего я сделать не в силах.

Я подбираю несколько камней и принимаюсь выкладывать их друг на друга.

— Во мне много всего намешано, — произношу я, повторяя слова музы любви и безумия. Ветер усиливается, и следом за ним грудную клетку пронзает острая боль. Мне хочется плакать, пока я волоку себя к самой кромке воды. Всё болит, и я невероятно устала — но реке нет до этого дела. Смерть не спит, и уж точно не собирается делать скидку на то, что я жажду покоя.

Одежда подплывает ближе, и я чувствую облегчение, когда нахожу платье и шаль пожилой женщины. Она умрет во сне от больного сердца, но я не испытываю по ней скорби. Судя по лучам морщинок у глаз, она прожила долгую и хорошую жизнь.

Я стараюсь не дать разочарованию взять верх, когда в карманах не оказывается вещиц для заклинания. Завершив свою песню и отправляя ее одежды дальше в Загробный мир, я задерживаюсь на секунду, чтобы мысленно послать ей молитву о покое.

В желудке громко урчит, и, преодолевая боль, я готовлюсь встать. Я не ела уже несколько дней. Чтобы исцелиться, нужно хоть что-то для поддержания сил, но сегодня у меня нет ни капли энергии, чтобы попытаться поймать рыбу. И тем более нет желания есть ее сырой.

С тяжелым вздохом я поворачиваюсь в сторону куста дикой ежевики, что растет чуть дальше, чем в длину дракона. Даже на пороге голода это не кажется аппетитным. И уж точно не насытит, но это хоть что-то, а надеяться на большее, как всегда, не приходится.

Кое-как встав на колени, я вскрикиваю, пытаясь перенести вес на одну ногу и выпрямиться. Я не могу сдержать слез, брызнувших из глаз — не от жалости к себе или досады, а от чистой, невыносимой агонии.

Каким-то чудом мне почти удается подняться, но мучительный спазм в ребрах подкашивает меня. Я спотыкаюсь, не находя опоры на мокрой, скользкой от мха поверхности. Мои руки беспомощно взмахивают в воздухе, я инстинктивно готовлюсь к жесткому падению, но Бреннен успевает перехватить мою руку, резко дергая вверх.

В тот самый момент, когда наши кожи соприкасаются, между нами вспыхивает пламя. Но каким бы жарким и яростным оно ни было, оно не приносит боли. Ожог нарастает с каждой секундой, взметаясь вверх по руке, оседая в груди и падая камнем в живот.

Я судорожно втягиваю воздух, и его зеленоглазый взгляд мгновенно приковывается к моим глазам — широкий, дикий взгляд.

Он тоже это чувствует.

Его глаза скользят по моему носу, губам и линии челюсти, и на долю секунды мне начинает казаться, что он видит меня настоящую. Не убийцу. Не Прачку.

Беа.

На одно непомерно длинное мгновение в моей груди что-то замирает. Что-то опасно близкое к надежде. Он смотрит на меня не с привычным гневом или раздражением. В глубине его глаз прячется нечто иное. Эмоция, которую я не могу назвать, но от которой по коже пробегают мурашки.

Верхняя часть моей стопы начинает теплеть, и на этот раз жар действительно обжигает. Боль становится невыносимой, заставляя меня разорвать зрительный контакт и наклониться, чтобы схватиться за щиколотку. Ощущение такое, будто кто-то прижимает к коже раскаленное клеймо, и я с шипением задираю подол юбки, чтобы взглянуть.

Я судорожно ловлю ртом воздух.

На подъеме моей стопы, обвивая щиколотку спереди, залегла длинная прямая линия, пересеченная тремя волнистыми штрихами. В животе всё скручивается от путаницы мыслей. Это дар. Дан, которого на моей коже не было еще пару секунд назад.

Так как же, во имя богини, он у меня оказался?

— Будь ты проклята! — ругается Бреннен, резко отдергивая руку, и я едва не падаю снова. Должна бы. Но нет. Каким-то чудом я продолжаю стоять.

— Что ты натворила? — Он долго смотрит на мою кожу, затем опускается на одно колено, развязывает свой ботинок и срывает его. Под ним кожа чиста. Я ничего не вижу — и тем не менее взгляд, которым он меня одаривает, полон такой ярости, что я отшатываюсь назад.

— Как ты это сделала? — вскидывается он, поднимаясь на ноги.

— Что сделала? — отступаю я. Я поднимаю руки для равновесия, но на этот раз камни не кажутся скользкими, и удерживать себя в вертикальном положении стоит куда меньших усилий. Что здесь происходит?

— Верни его. — Бреннен делает агрессивный шаг ко мне, и я вскидываю руки, останавливая его. Он уже показал, что не собирается причинять мне вред, но сейчас в его глазах горит совсем другой огонь. Менее просчитанная злость и больше дикой, животной ярости.

— Не подходи ни на шаг. Я ничего не делала.

— Ты украла мой дан. — Он произносит это так, будто я сошла с ума, и вспышка гнева взрывается в моей крови. Почему каждая проблема вечно сваливается на меня? Неизменно вся вина падает на мои плечи, какова бы ни была ситуация, и с меня хватит.

— Ты сам меня схватил.

— Ты забрала мой дан стойкости.

Я фыркаю, и моя злость только растет от его упрямства.

— И в мыслях не было!

— Ты делала это раньше? Забирала магию у кого-то еще?

— Что? Нет! — выкрикиваю я, но он уже не слушает. Он закатывает рукава, разглядывая чернильные метки на кистях и предплечьях.

— Шесть, семь… — шепчет он про себя.

Он срывает с себя тунику, обнажая широкий, мускулистый торс, покрытый, наверное, доброй дюжиной других данов, оплетающих его ребра и грудь. У меня пересыхает во рту при виде этого зрелища. При виде всей мощи его тела. Это тело воина. Человека, который видел битвы и выходил из них победителем.

Его глаза сужаются, когда он изучает знаки, ноздри раздуваются, и он поворачивается ко мне спиной.

— Что ты видишь у меня на спине?

Я не отвечаю, завороженная совершенством его широких плеч. Тем, как рельефные мышцы сужаются книзу, устремляясь к тапочкам бедер. Он словно высечен из камня. Статуя, воздвигнутая с единственной целью — требовать поклонения.

Три толстые черные линии тянутся вдоль всего позвоночника. На каждом выразительном плече красуется свой символ — даны, которых я не узнаю. Четвертый изгибается под рукой, опускаясь по ребрам. И еще несколько заполняют пустое пространство вокруг остальных.

— Я вижу твои даны, — мой голос дрожит, но вовсе не от страха.

— Сколько? — рявкает он.

Я считаю, стараясь не обращать внимания на то, как у меня всё внутри сжалось в тугой узел.

Передо мной полуобнаженный мужчина, каких я не видела уже очень давно, но он, кажется, совершенно не замечает моего смущения: его руки сжаты в крепкие кулаки, а грудь тяжело вздымается.

— Э-э, кажется, семь, — произношу я дрожащим голосом.

Бреннен оборачивается, ноздри его раздуваются, пока он пытается обуздать ярость.

— Скажи мне, как ты это сделала.

Он делает угрожающий шаг вперед, снова вытаскивая кинжал, и на этот раз я уже не так уверена, что он не пустит его в ход.

Я заставляю себя стоять прямо и неподвижно.

— Я ничего не делала. Я не умею забирать чужую магию…

— Даны нельзя забрать. Их нельзя передать. Их даруют Судьбы, и только Судьбы. Так как же ты это сделала? — Он приставляет лезвие к моему горлу, но я отказываюсь показывать свой страх.

— Я. Не. Делала. — грудь тяжело вздымается от частых вдохов. — Разве у тебя нет дара правды?

Его глаза сужаются, а вторая рука от злости сжимается в кулак.

— Послушай меня внимательно: я. Этого. Не. Делала.

Он не отвечает, лишь раздувает ноздри, ожидая, пока я сломаюсь. Сдамся.

— Я не крала его, он мне не нужен и даром не сдался. Можешь забрать его обратно, — бросаю я, выставляя ногу вперед, но он смотрит на нее так, будто она измазана ядом.

— Больше не прикасайся ко мне, — цедит он сквозь зубы, яростно и отрывисто. Он поддевает кончиком кинжала мой подбородок, и я смотрю прямо ему в глаза. Я не собираюсь перед ним отступать. Особенно когда я ни в чем не виновата. С какой стати он обвиняет меня в злом умысле, если в случившемся с тем же успехом может быть виновен он сам?

Его взгляд на долгие мгновения падает на дар моей щиколотки, пальцы на рукояти сжимаются с невозможной силой, после чего он опускает кинжал. Тихо выругавшись сквозь зубы, он подхватывает свой ботинок и скрывается в палатке.

Я вновь ощущаю его ярость — но теперь она размыта, смешана с растерянностью и неуверенностью.

Я смотрю на палатку, выискивая в складках ткани мельтешение его тени, чтобы понять, чем он занят. Быть может, собирает вещи и готовится уйти.

Или, может быть, замышляет месть.

В животе громко урчит — голод сейчас сильнее гнева Бреннена. Проглатывая собственное замешательство, я медленно пробираюсь между камнями. Я уже никак не докажу ему, что в этом нет моей вины. Да и не уверена, что на его месте сама бы себе поверила.

Если я и усвоила что-то о Бреннене с момента его появления здесь, так это то, что он жаждет контроля. Буквально упивается им.

Что ж, можно дать ему иллюзию, будто этот контроль у него в руках.

Щиколотка, несущая на себе мой новый дар — дар Бреннена, — кажется крепче, когда я делаю шаг. Увереннее. Скользкие камни под ногами больше не заставляют меня покачиваться или падать. Пусть Бреннен бесится, но по крайней мере я больше не расшибу себе бока.

Стойкость.

Закрыв глаза, я приподнимаю одну ногу — и не делаю ни единого лишнего движения, даже не покачнувшись.

Не пытаясь сглотнуть улыбку, которую приносит ощущение магии на коже, я опускаюсь рядом с кустом и срываю ягоду за ягодой. Я почти не чувствую их терпкого вкуса — в голове бушует ураган из мыслей. Извилистые линии на подъеме стопы выглядят изящными и тонкими по сравнению с суровыми данами на руках и шее Бреннена. Когда я на мгновение касаюсь метки пальцами, она искрится и теплеет, излучая переливчатое сияние, до боли напоминающее переливы крыльев моего дракона.

Но как она оказалась на моей коже? Каким образом его сила просочилась в мои кости?

Совершенно очевидно, что Бреннен не отдавал его добровольно. Может, я в тот момент настолько отчаянно нуждалась в твердой опоре, что как-то подсознательно вытянула этот дар из него? Я мотаю головой. Нет.

Хватит с меня привычки во всем винить себя — по крайней мере, в том, в чем я точно не виновата.

19 БРЕННЕН

Я не утруждаю себя оглядываться, покидая палатку и направляясь вдоль реки, держась поодаль от суши, пока не скрываюсь из виду Прачки.

Выше по течению вода мельчает, и я нахожу полосу покрытых скользким мхом и водорослями камней. Я на мгновение колеблюсь, боясь подтвердить то, что и так уже знаю: магия, дарованная мне даном стойкости, действительно исчезла. Но ожидание неизбежного ничего не изменит. Глубоко вздохнув, я ступаю на скользкие валуны.

Моя нога соскальзывает еще до того, как я успеваю перенести вес, и мне приходится резко взмахнуть руками, чтобы не рухнуть в воду. Я замираю, пытаясь поймать центр тяжести, а затем делаю еще один нерешительный шаг. На этот раз обойтись без падения удается, но на поддержание равновесия уходит колоссальное усилие.

— Черт — ругаюсь я, чувствуя, как в желудке закипает коктейль из тревоги и злости.

Это был мой дан. Дар, который я заслужил годами верной службы Карателю. Годами жертв, боли и преданности.

И она забрала его одним прикосновением. Такого просто не может быть, и тем не менее — щиколотка чиста, а баланс отвратителен.

У меня нет сил пробовать снова. Не тогда, когда я чувствую себя сопливым мальчишкой, впервые в жизни пытающимся встать на ноги. Глупо. Как же глупо было не дать ей просто упасть. Зачем я вообще помог ей? Из-за того, что она зашила ботинок Билли? Один-единственный акт добродетели ничего не значит. То есть, если она вообще сделала это из доброты. Что, если она сама подстроила падение мальчика, чтобы разыграть из себя бескорыстную спасительницу?

Я одаряю Прачку яростным взглядом, возвращаясь к палатке, и запрещаю себе останавливаться, когда замечаю ее… замешательство. Даже сожаление.

Всё это лишь игра, пусть и чертовски убедительная.

Я сажусь за складной письменный стол, раздобытый в деревне, и достаю баночку с чернилами.

Перо дрожит в руке, чернила брызгают во все стороны, пачкая кожу, когда я слишком резко погружаю его в стекло. Я даже не утруждаюсь вытереть капли, вытаскивая чистый лист пергамента.

Каллех,

Пишу тебе как твой покорный слуга, желая поделиться новостями о Прачке. Меня беспокоит, что она может обладать магическими способностями, о которых нам ничего не известно. Она…

Я осекаюсь, не зная, что еще добавить. Рука зависает над бумагой, но пальцы наотрез отказываются выводить следующие слова.

Она забрала мой дан. Отрицать исчезновение метки на щиколотке бессмысленно. Но как?

Еще секунду назад она падала. Я поймал ее чисто на инстинктах, а после мой знак просто растворился.

Я прикасался к ней сам, а не наоборот. На самом деле, с момента моего прибытия она даже не пыталась коснуться меня. Если бы она знала, что прикосновение подарит ей магию — магию, способную помочь в побеге, — неужели она не попыталась бы сделать это раньше? Или она хитрее, чем кажется, выжидая момент, пока мои защитные барьеры падут, прежде чем нанести удар?

Каллех может вернуть дан обратно. Легко нанести на мою кожу новую метку. У нее есть такая власть. Но потеряет ли она веру в меня, если я попрошу об этом? Усомнится ли во мне, если мне потребуется помощь столь рано на посту? И что еще важнее — сочтет ли она это провалом? Это задание — всё, к чему я шел. Мой единственный шанс добиться справедливости для Марсайли.

На кону стоит не только моя месть. На кону жизни моих родных.

Киллиан, Киан, Саорси, Эйден.

Голос Каллех, перебирающей их нити, звучит в голове подобно барабанному бою, и сердце едва не останавливается. Я сминаю исписанный лист и отбрасываю его в сторону. Мне нужно подумать. Очистить разум.

Я вытаскиваю брусок дерева и нож, и дыхание постепенно выравнивается, пока я срезаю крошечные стружки. Малиновка обретает форму: клювик изящный, крылья широко расправлены, словно птица парит над озерцом возле дома.

Я работаю над этой резкой с самого приезда сюда. Потребность сделать всё идеально стала постоянной болью в груди.

Марсайли любила малиновок — говорила, что они символизируют ушедших близких, навещающих нас из потустороннего мира. Как иронично, что теперь я ищу ее в каждой встреченной малиновке. Я никогда не нахожу ее, поэтому пытаюсь вырезать сам, но у меня вечно ничего не выходит. В какой-то момент я непременно всё порчу.

Слишком глубокий надрез, лишнее движение — и приходится начинать сначала.

Возможно, невозможно создать достойную дань памяти женщине, которую я любил, пока убийца этой женщины находится всего в нескольких шагах. Я со злостью срезаю щепку у самого хвоста, глубже, чем планировал, и тяжело вздыхаю, откладывая птицу в сторону, пока не испортил и эту работу. Я не позволю этой убийце разрушить что-либо еще.

И я не позволю ее выходкам навредить моей семье.

Достав чистый лист пергамента, я принимаюсь за письмо снова.

Каллех,

Пишу тебе, как ты и велела, чтобы сообщить: я нашел Прачку. Она по-прежнему надежно заперта. Магия проклятия и ее цепь крепки, и, как ты и говорила, деревенские смертельно боятся ее. Она так же мерзка и коварна, как ты предупреждала. Я буду сохранять бдительность и с нетерпением жду возможности доложить о новых успехах по мере их появления.

Твой покорный слуга,

Бреннен

Я запечатываю пергамент воском, затем натягиваю рубашку. Мне не нужно оглядываться на Прачку, уходя, чтобы убедиться — она остается там, где ей положено. Я физически чувствую ее присутствие. Ощущаю жар ее взгляда между лопатками, словно тяжелую ладонь, прижатую к моей спине.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом.

Она больше не смотрит на меня — ее глаза устремлены вверх по течению в ожидании новых одежд. Она поднимает килт и тунику, движения ее медленны и утомлены. Даже отсюда, сквозь густой туман и морось, я вижу синяки на ее лице и шее, оставшиеся после нападения мальчишки.

Я поворачиваюсь, чтобы свистнуть Сейбл, и моя нога скользит по влажной земле — не настолько сильно, чтобы рухнуть, но достаточно, чтобы напомнить обо всем, что она у меня отняла. Не только мой дан, но и Марсайли. Ту жизнь, что мы должны были прожить вместе.

Эта мысль преследует меня всю дорогу, наотрез отказываясь покидать голову, но стоит таверне показаться в поле зрения, как размышления рассеиваются, подобно пыли на ветру.

Здание забито до отказа, мужчины и женщины толпятся у входа, пригнув головы, а в их глазах плещется липкий страх.

Что-то пошло чертовски не так.

20 БРЕННЕН

21 БЕА

Бледно-лиловое платье уплывает в темноту ночи, в Загробный мир, пока я крепко сжимаю в руке осколок мелка. Это не предмет для моего заклинания, но все же лучик солнца в тусклом небе последних нескольких дней. Опустившись рядом с покатым валуном, я принимаюсь вычерчивать в памяти незаконченный дан. Я замираю там, где всегда, — рука зависает над камнем, — и смотрю на свою щиколотку, где изящные линии обвивают кожу.

Закрыв глаза, я пытаюсь вообразить остаток узора. Ничего не приходит на ум. В животе закручивается раздражение, и я приоткрываю один глаз, косясь на рисунок.

Я протягиваю руку и наугад добавляя еще одну линию, изогнутую книзу, после чего склоняю голову, разглядывая получившееся. Всматриваясь в линии, я покусываю губу, ожидая, не всплывет ли в памяти что-то еще, но, как водится, в голове абсолютная пустота.

С досадой выдохнув, я зачерпываю полные пригоршни воды и смываю рисунок. Передвинувшись к другому камню, я начинаю снова, но на этот раз даже не пытаюсь воспроизвести дан. Я зарисовываю ночное небо над головой. Звезды, что сияли надо мной на протяжении ста трех лет. Они напоминают мне рассыпанные по небу веснушки, и я заучила их наизусть так же, как мать заучивает черты своего ребенка.

Позади раздается покашливание, и я вздрагиваю, отдергивая руку.

Оглянувшись, я вижу Бреннена, стоящего в нескольких футах от меня — руки скрещены на груди, челюсть сжата. Его глаза суровее обычного, но в них нет той ледяной ярости, к которой я уже привыкла, и от этого мне становится не по себе.

Что-то случилось.

— Любуешься украденной магией? — спрашивает он, и по моему позвоночнику бежит мороз. Дело не в самом вопросе, а в тоне. Насмешливом. Злом и обвиняющем. Вечно он во всем меня обвиняет.

Я опускаю подол платья, прикрывая щиколотку.

— Я же говорила, я у тебя ее не крала. По крайней мере, не нарочно, — заявляю я, лихорадочно соображая, как заставить его поверить. Нам необходимо найти общий язык. Хоть какую-то причину для него довериться мне, пусть даже самую малость. Мне не улыбается проводить каждый день его пребывания здесь на иголках, балансируя на грани между его гневом и обвинениями во всех смертных грехах.

Он долго изучает меня взглядом, прежде чем сделать шаг вперед — под его сапогами хрустят камни.

— Я только что вернулся из деревни, — сужает он глаза. — Ты бывала там?

— С тех пор как меня приговорили сюда — ни разу. — Я заправляю прядь волос за ухо, радуясь смене темы. — Но сюда иногда приходят дети. Я помню, что деревня не так уж далеко. Иначе и быть не может, раз у них хватает сил осилить этот путь на таких маленьких ножках.

Его взгляд следует за моей рукой к синяку на лице, и в его выражении что-то мелькает. Вина? Досада? Я не могу разобрать конкретную эмоцию — идущие от него волны слишком перепутаны, чтобы их расшифровать.

Этот миг исчезает слишком быстро, оставляя после себя лишь неуверенность. Я понятия не имею, чем на этот раз заслужила его гнев. Ради богини, я сегодня только и делала, что стирала одежду да рисовала.

Он склоняет голову набок:

— Любопытно слышать от тебя такое. Ведь деревенские говорят, будто видели тебя там. Ночью. Под окнами и у ворот, всю мокрую.

Я издаю горький смешок, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. Неужели ему мало обвинять меня во всех смертных грехах? Он еще и по деревне ходит, выискивая грязные слухи? Выдумывая новые поводы для обвинений?

— Они много чего болтают, разве нет? — Я откидываюсь назад, пристально разглядывая его. Он напряжен, мышцы на руках бугрятся, будто он сдерживает себя из последних сил. Я постукиваю ногой, требуя перейти к делу. — Если у тебя есть вопрос, так задай его.

Он скрещивает руки, подходит к палатке и достает из дорожной сумки яблоко. У меня во рту мгновенно слюнки текут, пока он садится, изображая полное безразличие, но меня не проведешь. Я чувствую, насколько он взвинчен. Это покалывает кожу, а предвкушение завязывается узлом в животе. Что он задумал? Притворяется спокойным, чтобы я потеряла бдительность? Если он думает застать меня врасплох — словесно или как-то еще, — он глубоко заблуждается.

Он откусывает кусок. Небрежно. Расчетливо. Я откидываюсь на камни, копируя его позу.

— Пропадают женщины. Слышала об этом?

Мое тело предает меня: я мгновенно каменею, сбитая с толку. Он действительно интересуется, слышала ли я что-то, или это очередное обвинение?

— И откуда же мне было об этом услышать? — спрашиваю я. — От детей, которые приходят сюда бросаться в меня камнями? Или ты думаешь, мне носят почту с последними новостями королевства?

Его глаза вспыхивают от моего сарказма, но он мгновенно натягивает маску невозмутимости.

— Между прочим, это одна из причин, почему Судьбы отправили меня сюда. — Он делает еще один укус. — Они хотят убедиться, что ты здесь ни при чем.

В груди вспыхивает ярость. Как я вообще могла куда-то исчезнуть, если они приковали меня к этой долине заклинаниями, а сверху патрулирует дракон, готовый превратить меня в пепел при любой попытке побега?

— По-моему, они об этом позаботились более чем надежно, тебе так не кажется? — Я звякаю цепью. — Так вот к чему весь этот спектакль… — я обвожу его рукой, без слов давая понять, что ни на секунду не верю в его показное спокойствие. — Из-за женщин, которых я в глаза не видела и которые куда-то пропали? — Обжигающая волна гнева прокатывается по венам. — Знаешь ли, не все ужасы этого мира происходят по моей вине. Я не единственная в этом королевстве, кого коснулось зло.

Я не собиралась говорить так запальчиво, но слова всё равно срываются с губ, полные яда.

— Вот в этом-то я и не уверен, — произносит он, откусывая яблоко. — Муж одной из них, Хамиш, считает, что ты приложила руку к исчезновению его жены. Говорит, она пришла сюда — и больше ее никто не видел. Длинные светлые волосы. Зеленые глаза. Растворилась в воздухе?

В памяти проносится лицо Кенны, и я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимый вид. Я отчетливо вижу ее: длинные светлые волосы, сбившиеся в колтуны. Зеленые глаза, заплывшие от синяков. Страх ползет по плечам, но я выпрямляю спину и сцепляю пальцы в замок, чтобы они не дрожали.

Бреннен не должен узнать, куда она ушла. Никто не должен. Я поклялась себе уберечь ее, и даже если мне кажется, что Бреннену можно верить, рисковать я не стану.

— Я же сказала, сюда приходят только дети. Я никого не видела…

Его глаза устремляются на запястье, и уголки губ едва заметно вздрагивают в подобии улыбки. Первой улыбки, что я вижу у него, но радости она мне не приносит. Слишком уж много в ней торжества.

Он поднимает руку, демонстрируя мне свой дан.

Черт.

— Часто лжешь?

У меня перехватывает дыхание, а желудок ухает в пятки при осознании собственной оплошности.

— Я… — я смотрю на темные линии, силой проглатывая остальные неправдивые слова, вертевшиеся на языке.

— Сюда захаживают не только дети, верно? Ты сама сказала мне по прибытии, что губу тебе разбил мужчина. И при этом утверждаешь, что никого не видела. Это он тебя покалечил, да? Муж той пропавшей женщины?

— Я не подумала… — я спотыкаюсь на полуслове, сердце бешено колотится. — Ты же сам говорил, что женщины пропадают.

Он покачивает запястьем, одаривая меня сдержанной ухмылкой и склоняя голову. Я прикусываю язык, боясь сказать лишнего, но он просто сидит и ждет. Что я могу ему ответить? Что я помогла ей сбежать, но наотрез отказываюсь говорить куда?

— Он… Муж наверняка заблуждается, раз думает, будто я причинила ей вред, — тщательно подбирая слова, произношу я. — Я прикована к этому берегу. Как бы я заставила ее исчезнуть?

— Ну, видишь ли… — он поднимается, отряхивая килт с такой непринужденной грацией, что мне хочется его придушить. Да задай ты уже свой проклятый вопрос, мысленно ворчу я. Но не успеваю я этого произнести, как улыбка слетает с его лица, и он скрещивает руки на груди. — Он считает, что она не просто исчезла. Он думает, ты ее убила.

Эти слова бьют под дых, выбивая воздух из легких, и кровь в жилах закипает от ярости. Я сделала всё от меня зависящее, чтобы она не погибла. Я была уверена, что именно так и закончилась бы история Кенны, если бы та не сбежала. Я позволила ему вырубить себя, радовалась этой боли, потому что знала: она означает безопасность девочки. И вот теперь этот мужчина, не знающий обо мне ровным счетом ничего, обвиняет меня в расправе над ней?

— Как ты смеешь? — шиплю я.

Бреннен жестом указывает на воду.

— Что? Не притворяйся, будто это звучит неправдоподобно. Целая река под боком, чтобы ее утопить, и Загробный мир, готовый принять тело, — бросает он, подбрасывая яблоко и глядя в черную дымку.

— Я бы никогда никому не причинила вреда, — говорю я, но в этих словах нет никакой силы. Он знает, что это ложь. Даже без своего дара он понимает, на что я способна.

Бреннен заходит в воду, и я задерживаю дыхание, когда он переступает предел моей цепи. Тени извиваются рядом с ним, но он останавливается чуть раньше, подавшись вперед и пытаясь заглянуть в черноту. Он швыряет недоеденное яблоко в Загробный мир, и оно беззвучно растворяется в тумане.

— Видишь? — Он поворачивается ко мне, указывая на тьму. — Вода течет дальше. Ты могла убить ее и сбросить тело вниз по течению — никто бы и не узнал.

Я ощетиниваюсь, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то довод против его слов. Ведь я понимаю, каким он меня видит. Заключенная с окровавленными руками. Та, о которой деревенские шепчутся со страхом. С чего бы ему мне верить? Я уже соврала ему, и он это знает.

— Я никого не видела… — произношу я, уже не заботясь о том, что скажет его дар. Я приняла решение хранить тайну Кенны и буду держать ее до конца, какими бы ни были последствия.

Его голос падает до угрожающего шепота:

— Ты считаешь меня дураком? Я знаю, что ты лжешь. Я знаю, что она была здесь.

Рука Бреннена падает к поясу, и не успеваю я моргнуть, как в его пальцах оказывается острый, угрожающий кинжал. Впрочем, дальше этого он не продвигается.

И пока он стоит передо мной — с тяжело вздымающейся грудью и глазами, потемневшими от гнева, — я понимаю, что, как ни странно, совсем его не боюсь. Мне доводилось сталкиваться с угрозами куда страшнее этой, и я выжила. Мне все равно, рухнет ли в этот момент его жажда контроля. Я дала обещание. Себе. Кенне. И я его не нарушу.

Ноздри Бреннена раздуваются от моего молчания.

— Если ты ей не навредила, почему не скажешь правду? Ее видели здесь. Бармен отправил ее к тебе, чтобы ты ответила на вопрос девчонки. — Он делает шаг вперед. — Она обещала вернуться и так и не объявилась.

Я склоняем голову. С чего бы ей обещать возвращение, если она этого вовсе не планировала? Но еще интереснее: с какой стати бармен отправил ее сюда, зная мою дурную славу? У меня нет ответа, поэтому я даже не пытаюсь оправдываться, лишь крепко сжимаю губы.

Тишина, повисшая между нами, кажется удушливой, но Бреннен не отступает. Не моргает. Я уверена: если потребуется, он проторчит здесь всю ночь. Тело ломит, в голове шумит от бесконечных мыслей. Не уверена, что у меня остались силы продолжать эту игру. Он слишком сосредоточен. Одержим желанием добиться ответа. Но, возможно, если я выдам ему крошечную крупицу правды — то, что его дар сможет подтвердить, — он отстанет. Или, по крайней мере, мне хочется в это верить.

— Эта женщина в безопасности, — произношу я, чувствуя, как дрожит голос от этого признания.

Его глаза расширяются, и я едва не смеюсь. Он так уверенно обвинял меня в сокрытии улик, но сейчас в его изумлении нет ни капли фальши.

— Что?

— Она в безопасности, — повторяю я. — Жива и невредима. Она приходила, и я ей помогла. Это всё, что тебе нужно знать.

Он сильнее сжимает рукоять кинжала, приседая передо мной и заглядывая прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

— Скажи мне, где она, — требует он, и его голос звучит грубо, словно скрип гравия.

— Я не причинила ей вреда. Я помогла ей, — произношу я, вкладывая в слова всю свою уверенность. Как он не видит этого на моем лице? Не слышит в моем голосе? Я не сделала ничего, что заслуживало бы его подозрений, и все же они острее, чем его клинок, приставленный к моей спине.

— Разве ты не видишь, что я тоже пытаюсь ей помочь? — кричит он, и я замираю. Сможет ли он помочь? Пожалуй, я верю, что он искренне этого хочет. Но я также не могу быть уверена, что в порыве помочь он не сболтнет лишнего. Что, если он проговорится не тем людям, и слухи дойдут до мужа — Хамиша?

— Если хочешь ей помочь, оставь это дело, — мягко говорю я, выравнивая голос. — Я не скажу тебе, где она, что бы ты ни делал.

Я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь. Он протягивает руку, словно собираясь остановить меня, но замирает, косясь на дан у меня на щиколотке. Он взмахивает кинжалом.

— Скажи мне, — повторяет он, и смысл угрозы более чем прозрачен. Неужели в один прекрасный день он действительно приведет свои угрозы в исполнение? Или они пустые?

Так или иначе, мне все равно.

Мой голос дрожит, но я стою на своем.

— Ты можешь избить меня до полусмерти, вонзить этот клинок по самую рукоять в мое сердце, но это ничего не изменит. Эта женщина в безопасности. И чтобы так оно и оставалось, я не скажу ни тебе, ни кому-либо еще, где она прячется.

— Значит, она была в беде? Вот в чем дело? Расскажи мне, и я помогу ей! — кричит он, и в его неизменной выдержке наконец появляется трещина. — Говори, или я…

— Что? — я раскидываю руки в стороны. — Побьешь меня? Убьешь? Давай же!

Его пальцы судорожно сжимают рукоять ножа, костяшки белеют.

— У тебя нет причин скрывать, где она и что ей было нужно, если только ты не виновата в ее…

— Я не скажу тебе, потому что это единственный способ гарантировать, что она останется в укрытии! — кричу я.

Этот крик вырывается из самой глубины души, за ним стоят целые столетия беспомощности. Мои руки дрожат, дыхание сбивается. Как же хорошо сорваться — позволить ярости вытеснить бесконечную вину, стыд и безнадежность, которые изо дня в день точили мою душу.

Поэтому я позволяю этому пламени разгореться.

Я делаю шаг вперед, подступая к нему ближе и тыча в его сторону пальцем.

— Хочешь знать, почему я молчу?

Он шарахается назад, а его взгляд испуганно падает на мою руку — он боится моего прикосновения. Боится переноса еще одного дана.

Отлично. Пусть хоть раз побудет тем, кто испытывает страх.

Он продолжает отступать, спотыкаясь и пытаясь удержать дистанцию между нами.

— Я не скажу тебе, потому что муж, так сильно убивающийся по своей драгоценной женушке, избивал ее до полусмерти! Думаешь, он волнуется? Скорее, хочет отыскать ее и закончить начатое, пока его не прищучили за то, что он сотворил! — Слова срываются с губ — дикие, необузданные. Где-то на краю сознания мелькает мысль: выгляжу ли я сейчас столь же жуткой, какой меня считают? Рыжие волосы растрепались на ветру под луной, в окровавленных руках — угроза, а в глазах — чистая ярость.

Я понижаю голос до шепота:

— Я не скажу, потому что она пришла сюда с таким количеством синяков, какого я отродясь не видела. Потому что она умоляла — умоляла меня помочь ей спрятаться, и я пообещала защитить ее.

Я продолжаю наступать, и с каждой секундой во мне крепнет отвага. К черту общий язык. К черту этого мужчину, который не видит ничего дальше своего долга перед Карательом.

— Хочешь считать меня монстром? Пожалуйста. Все и так считают. И всегда будут считать. Если единственный способ уберечь эту женщину — вынести любые пытки, которые ты приготовил, чтобы выбить из меня правду, так вытаскивай свой нож. Я не уступлю. Я подвела слишком многих людей. Ее я не подведу.

Грудь тяжело вздымается, пока я держу его взгляд.

— И что ты предлагаешь мне сказать Хамишу? — наконец выдавливает он. — Что мне сказать Каллех, когда она спросит, куда делась женщина?

— Говори им что угодно. Можешь заявить, что я ее убила, мне всё равно. Но услышь меня: нет в мире таких пыток, которые заставили бы меня передумать.

Какое-то время он просто смотрит на меня. В его глазах больше нет ни ярости, ни подозрений — лишь что-то совершенно иное.

— Ты… — Он сглатывает, опуская взгляд на свой дан правды. — Она действительно в безопасности? Ты и вправду ей помогла?

— Конечно помогла. — Злость во мне сдувается, и голос звучит мягче. Тише. Облегчение оттого, что он наконец начал слушать, разливается по телу, плечи опадают под тяжестью накопившейся усталости. — Пусть я чудовище, но неужели ты не допускаешь мысли, что во мне есть что-то еще? — бросаю я и, не давая ему опомниться, ныряю в реку.

Ледяная вода обжигает усталое тело, но вмиг проясняет мысли. Я поступила так, как подсказывало не просто сердце — знание. Я защитила Кенну изо всех сил, и теперь я с радостью принимаю этот холод. Он заставляет меня чувствовать себя живой так, как я не чувствовала уже очень давно.

Я плыву изо всех сил, быстро и мощно, пока пальцы не касаются противоположного берега. Выбравшись на сушу, я делаю несколько шагов — ровно до того момента, пока цепь не натягивается с резким рывком, останавливая меня на полуслове.

Я ушла от него так далеко, как только могла, и по милости Судеб он не бросается в погоню.

22 БРЕННЕН

Я стою на берегу реки, глядя на промокшую фигуру на той стороне, которая демонстративно игнорирует меня, натянув цепь в отчаянной попытке оказаться как можно дальше. Она кажется такой маленькой, пока выкладывает каменный тур и что-то бормочет себе под нос.

И в то время как она вся кипит праведным гневом и возмущением, я могу описать свое состояние лишь одним словом: оцепенение.

Она действительно предпочла бы пытки тому, чтобы выдать мне информацию о пропавшей женщине. Я в этом уверен. Ярость в ее голосе — даже не просто ярость, а исступление — легко проникла мне под кожу, проложив путь до самых костей так, что отмахнуться было невозможно. Будто она никак не могла взять в толк, почему я просто не поверю ей на слово, что та женщина жива и здорова.

Но с какой стати мне верить? Она узница. Осужденная убийца.

Вот только мой дан правды за все это время ни разу не вспыхнул, указывая на ложь.

Разве что сегодня. Когда я допытывался, кто к ней приходил. А это значит, что все остальное было правдой. Что Хамиш избивал жену, а Прачка помогла ей сбежать. Что она хранит молчание лишь ради защиты беглянки.

Хотя… Могу ли я вообще теперь доверять дану?

Если она способна забирать их с моей кожи, может, она умеет управлять ими и иначе? Подавлять или заставлять умолкать.

Но и это не сходится. Дан вспыхнул лишь тогда, когда она солгала насчет того, что к реке никто не захаживал. Если бы она умела его контролировать, разве не заглушила бы его и тогда?

Я тру лоб, направляясь обратно к палатки и доставая полуготовый деревянный брусок. Мне нужно подумать. Успокоить бурю в голове, чтобы обрести ясность.

Нож в руке режет дерево как масло, пока я обдумываю слова Прачки. Марсайли тоже защитила бы Кенну. Без колебаний приютила бы ее и нашла способ помочь сбежать.

Отвращение бьет под ребра — сама мысль о том, что у этих двух женщин есть что-то общее, невыносима, и я веду лезвие слишком сильно, чуть не срезая птице клюв.

Я замираю, откладываю поделку и вместо этого беру пачку пергамента. Нужно зафиксировать мысли, пока я не начал сомневаться в увиденном. Записать всё, что произошло с момента моего прибытия.

Меня отправили сюда собирать сведения. Найти способ уничтожить ее, а пока — следить, чтобы она не сбежала. Ее связь с одной из пропавших женщин слишком очевидна, и мне это совсем не нравится. Связана ли она как-то со всеми ними? Или, что еще хуже, может, это она помогает им исчезать?

Я отгоняю эту мысль — загадка слишком сложна для одного вечера, — и начинаю с малого. Сделав глубокий вдох, я записываю даты исчезновения женщин, перечисляя подробности того, что случилось, когда она забрала мой дан. Как защитила Билли, починила его башмак. Как утверждала, что помогла жене тирана спастись.

Я записываю ее слова:

Хочешь считать меня монстром? Пожалуйста. Все и так считают. Я не уступлю. Я подвела слишком многих людей. Ее я не подведу.

Образ стоящей передо мной женщины — с развевающимися по ветру волосами, дикими от гнева глазами и яростной решимостью во взгляде — то и дело всплывает в памяти.

Пусть я чудовище, но неужели ты не допускаешь мысли, что во мне есть что-то еще? — сказала она.

Я записываю это.

Когда все изложено на бумаге, я перечитываю написанное. Затем еще раз.

Подавшись вперед, я прижимаю ладони к глазам. Если то, что она рассказала, правда, и она действительно помогла Кенне спастись от Хамиша, рискуя собственной безопасностью, то как это вяжется с образом женщины, убившей своего друга и возлюбленного век назад? Женщины, лишившей жизни шестерых за одну ночь? Убившей Марсайли?

Но она сама в этом призналась. Никогда не отрицала убийств.

Она сделала это.

И все же я никак не могу уложить в голове, как она на такое способна.

Эти две мысли отказываются уживаться вместе: что эта кроткая, миловидная девушка могла быть тем жестоким монстром, за которым я охотился годами. Как бы я ни пытался соединить их, они разделяются, как масло и вода.

Я отгоняю это смятение, потому что, по правде говоря, сейчас это не имеет значения.

Я здесь, чтобы выполнить задание и сдержать свою клятву. Меня едва не выворачивает от мысли, что я не могу покончить с этим прямо сейчас и двигаться дальше. И пусть я все еще не знаю, как ее убить, кое-что сделать я все же в силах. То, что поможет отвлечься от противоречивых эмоций, бушующих во всем теле.

Я беру второй кинжал, запихиваю его в голенище сапога и уже затягиваю перевязь меча, как вдруг слышу крик, а затем всплеск воды. Я отдергиваю полог палатки, рука сама собой тянется к клинку. Прачка — в воде, она как раз допевает песню и заканчивает стирку. Она поднимается на ноги, бредет обратно к этому берегу, прижимая руки к груди.

— Что случилось? — спрашиваю я, озираясь по сторонам в поисках угрозы.

— Ничего, — отвечает она, но голос сорван от слез. В желудке вспыхивает незваный, горячий комок вины. Она плачет? Из-за моего гнева? Моих обвинений?

На секунду у меня возникает непреодолимое желание сказать ей, что я верю. Что я не считаю ее убийцей этой женщины и намерен немедленно разобраться с Хамишем. Что в данном конкретном случае она поступила правильно.

Но я не позволяю себе этого. Не тогда, когда в голове еще бушует шторм, а логика и здравый смысл ведут войну с эмоциями. Осторожно обхожу ее стороной, давая ей широкий простор. Не потому, что боюсь нападения, а потому, что опасаюсь подойти слишком близко к ее боли — это окончательно затуманит мой рассудок. Она утирает глаза рукавом.

Она прижимает руку к груди, выбираясь из речки, а из ее сжатого кулака сочится кровь, окрашивая грязно-белую ткань платья.

— Ты ранена. — Грудь неожиданно сжимается.

— Я в порядке, — бросает она, избегая смотреть на меня. — Там был нож. В кармане каких-то штанов… — Она кивает на плывущую вниз по течению одежду. — Я полезла проверить, нет ли там… — она запинается, — монет. Ниток. Но нашла лишь маленький кинжал. Он распорол мне ладонь.

— Глубоко? — спрашиваю я, глядя, как кровавое пятно на ее груди увеличивается с каждой секундой.

Она колеблется, затем кивает.

— До кости. Но я исцелюсь, как всегда.

Мои мысли возвращаются к палатке, где лежат припасы. Годы тренировок подсказывают, что нужно взять что-то для остановки кровотечения, хотя со своим даром исцеления я и не подумал захватить бинты. И все же мне понадобится хоть какая-то ткань, чтобы обработать рану. Промыть и перевязать, чтобы не началось заражение. Река может казаться чистой, но в ней полно живности, грязи и всякой дряни.

23 БРЕННЕН

Дорога до деревни занимает совсем немного времени, но его хватает, чтобы собраться с мыслями, успокоить разум и подготовиться к тому, что предстоит сделать.

Я как раз собираюсь переступить порог таверны, когда Гарольд перехватывает меня за руку.

— Бреннен, на пару слов? — переминаясь с ноги на ногу и нервно озираясь по сторонам, говорит он. Я быстро оглядываюсь, проверяя, нет ли угрозы, хотя мой дар предупреждения молчит.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Ох, да. Я… хм… Я правильно понимаю, что ты хочешь собрать побольше сведений о Прачке?

Не дожидаясь моего ответа, он поворачивает и зашагивает в сторону своего дома. Я иду следом, позволяя ему и дальше сбиваться на нервный бормотаний.

— Видишь ли, я должен поступить правильно. Мне так кажется. — Он заламывает руки. — Прачка… Понимаешь, из-за нее умерла моя жена. Я знаю, Тео в это не верит. Ты, наверное, тоже. Но я видел ее в ту ночь. Я знаю, что это была она.

Я делаю несколько широких шагов, догоняя его.

— Тео говорил, что Айла долго болела…

— Да. Она болела. Но она не умирала, пока не появилась Прачка. — Его голос срывается. — Я видел ее у нашей калитки. Вот здесь, она просто стояла и смотрела.

Он останавливается у самой калитки и поворачивается ко мне.

— Ты кажешься мне хорошим человеком, Бреннен. Поэтому я покажу тебе кое-что, надеясь, что ты поступишь с этим правильно.

Глубоко вздохнув, он распахивает калитку и ведет меня прямо в дом. Внутри уютно, везде чувствуется присутствие покойной жены: в фестончатых краях занавесок, в цветочном заварнике у очага, в засушенных букетах, подвешенных под потолком.

— Хочешь чаю? — спрашивает он, но я качаю головой, слишком захваченный тем, отчего он так нервничает.

— Ладно уж. — Он еще на секунду мешкает, затем подходит к книжной полке и достает старый кожаный журнал. Кожа скрипит под его пальцами. Он снова колеблется, но встречается со мной взглядом и протягивает мне книгу.

Я чувствую это мгновенно. Причину его нервозности.

Магия, пульсирующая в волокнах пергамента. В самом переплете.

— Гарольд…

— Знаю, хранить его — большой риск.

— Риск? Это противозаконно…

— Эта книга веками передавалась в нашей семье, и в ней нет ничего опасного. Сам погляди. Честно говоря, я и сам толком не могу разобрать и половины написанного.

Я раскрываю обложку сборника заклинаний, проводя пальцами по имени, выцарапанному на первой странице: Бенджамин Тристром.

— Зачем ты отдаешь мне это? Ты же знаешь, что по чести я обязан о доложить. Хочешь, чтобы сюда заявилась Каллех? Она решит, что здесь формируется шайка мятежников. Или что ты…

— Что я кто? — резко бросает он. — Что я сентиментальный старикашка, который хочет сберечь память об отце? Он попросил меня сохранить ее перед смертью. Я дал ему клятву и не собираюсь ее нарушать. Эту книгу написал его отец. И отец его отца, и так из поколения в поколение. Это история моей семьи. Всего лишь несколько заклинаний, помогающих выжить в наши суровые зимы.

— Заклинаний, которые были искоренены, и весьма не зря. Заклинаний, к которым ты не имеешь права прикасаться.

— А почему нет? Потому что Судьбам так захотелось? Потому что они хотят подмять под себя всю магию, не оставив нам ничего?

Я каменею от его крамольных слов.

— Послушай, здесь ты не найдешь никаких мятежников. По правде говоря, все, чего мы хотим — чтобы нас оставили в покое. Но я человек честный, и хотя я смирился с тем, что живу в мире по законам Судеб, это не значит, что я должен с ними соглашаться. И уж тем паче не значит, что я позволю вешать себе лапшу на уши. Уж лучше ослепнуть.

Мои легкие словно каменеют, и между ребрами разливается тягостное чувство. Мне совсем не хочется сдавать старика за его слова. Особенно после того, как он проявил ко мне такое участие.

— Ты же знаешь, Гарольд, почему Судьбы контролируют магию. Что случилось, когда они этого не делали? — говорю я, надеясь вразумить его.

— Я знаю, что они говорят, будто случилось…

Я обрываю его на полуслове, пока он не наговорил чего-то еще более опасного.

— Войны. Смерть. Вот что случилось. Люди жаждут власти, и когда у них ее слишком много, они начинают злоупотреблять ею.

— Значит, Судьбы просто умирают с голоду.

Его слова бьют меня прямо в грудь, и я качаю головой, вспоминая прочитанные истории о временах до прихода Судеб. О временах жадности, когда магия никем не контролировалась, и чтобы получить ее, ее приходилось отнимать.

— Судьбы не зря решают, сколько силы давать каждому из нас.

Он выдерживает мой взгляд, но явно остается при своем мнении.

Я вздыхая, проглатывая раздражение.

Он постукивает пальцем по обложке книги.

— Мы с тобой хотим одного и того же, Бреннен. Вот и все. Мой долг — защищать жителей этой деревни. Я хочу, чтобы Прачка была мертва. Я не позволю ей забрать еще хоть одну душу.

Он раскрывает книгу где-то посередине.

— Где-то здесь упоминается Прачка. Мои предки писали о ней поколения назад.

Он листает страницы, пока не останавливается на листе, покрытом бурыми разводами от воды. На нем теснится убористый, наклонный почерк — буквы сжаты так, будто автор пытался сэкономить бумагу:

Мы попытались утопить ее сегодня. Держали под водой почти час, чтобы наверняка убедиться: она сгинула раз и навсегда. Когда она всплыла, ее кожа и губы посинели, а белки глаз были сплошь залиты кровью. Мы думали, покончили с ней. И тогда это создание восстало из мертвых прямо у нас на глазах. Вода хлынула из ее легких, из носа сочилась кровь. Это противоестественно. Но еще больше это доказывает ее истинную, злобную сущность.

Желудок скручивает от тошноты, но я забираю книгу из рук Гарольда и заставляю себя читать дальше.

Сожгли Прачку. Огонь заставил ее кожу покрыться волдырями, но дальше этого дело не пошло. Жар стоял такой, что мы не могли подойти к ней ближе чем на два драконьих шага. Пламя погасло спустя полдня, но в пепле осталась сидеть Прачка. И снова она не умерла.

Я едва не роняю журнал, поэтому вцепляюсь в него мертвой хваткой так, что костяшки белеют.

Зарезали. Больше сотни раз.

Пытались мечами —

Кинжалами —

Кортиками —

Топорами —

Список тянется и тянется. Мои руки дрожат от ярости, а во рту ощущается жгучий вкус желчи, грозящий вывернуть желудок наизнанку. Перед глазами встает Марсайли. Вся та кровь, что вылилась из единственной раны на ее шее. Быть пронзенной столько раз — это должно было стать чистейшей агонией.

Перерезали горло до самой кости —

Отравили белладонной —

Забросали камнями —

Я захлопываю книгу и тру лоб, не в силах прочесть ни строчки больше.

— Бреннен? — голос Гарольда доносится будто издали, заглушаемый стуком крови в ушах.

Я закрываю глаза, пытаясь не представлять всю жестокость того, через что прошла Прачка. Когда я пригрозил ей кинжалом, она даже не дрогнула. Не сжалась от страха.

Теперь я понимаю почему. Это ничто по сравнению с тем, что с ней делали раньше.

— Это… — мой голос звучит как рычание, и я откашливаюсь. — Это варварство. Беспощадность.

— Девчонка — убийца! — с изумлением восклицает Гарольд.

— Да. И что, вы пытали ее десятилетиями? Целый век? Она заслуживает смерти за свои преступления. Но чистой смерти. А не… не этого. — Я с отвращением встряхиваю книгу. — Это не правосудие. Это кровавый садизм. Это…

Я не могу закончить мысль, потому что как еще это назвать, если не чистым злом?

Я снова открываю книгу, находя последнюю запись:

Консультировался с текстами, одолженными мне книжниками. Обладатели дара бессмертия не могут умереть от обычных причин, но сами руны уязвимы. Уничтожь руну — уничтожишь силу. Мы вырезали дан с ее кожи, но он проступал даже в слоях под плотью, вплоть до кости. Похоже, тексты ошибались.

В глазах темнеет от одной лишь мысли о невообразимой боли, которую должны были причинять подобные зверства. Они не просто пытались ее убить. Они вырезали саму плоть с ее тела. Через мышцы и кости. Умоляла ли она тогда о смерти?

Гарольд продолжает говорить, но я едва ли разбираю слова. В голове круговорот мыслей — они кружат, как глубокий синий дракон над долиной, парящий в затянутом дымкой небе.

Эти люди истязали Прачку сверх всякой меры. Топили. Жгли, резали ножами и перерезали горло до кости — а она была обречена всё это выживать. Просыпаться на следующий день и сталкиваться с еще большим кошмаром.

Никто не заслуживает подобных мук.

И у этих деревенских не было никакого права их вершить. То, о чем написано на этих страницах, — вовсе не то наказание, к которому Судьбы приговорили Прачку. Ее приговорили стирать одежды мертвецов, а не подвергаться бесконечным пыткам.

Я поднимаю книгу.

— Я не могу этого оправдать.

— Никто тебя и не просит. Того, что сделано, уже не воротишь. — Гарольд выпрямляется.

— Тогда зачем ты мне это показал?

Гарольд указывает на страницу:

— Потому что это тебе поможет. Ты говоришь, ее нельзя убить? Мой дед в это не верил, и я тоже.

Я заставляю себя сосредоточиться на его словах, хотя мысли все еще спутаны.

— Сама Каратель говорила…

— А Каратель всегда говорит правду?

Его вопрос повисает между нами — тяжелый, как камень, упавший в воду, от которого расходятся круги.

И впрямь — всегда?

Она отправила меня сюда убить Прачку, заранее зная, что это невозможно. Если даже сама Каратель не способна с ней покончить, на что она рассчитывает, отправляя меня?

Гарольд, судя по всему, замечает перемену на моем лице.

— Ты же понимаешь. Не так ли? Магия не абсолютна. Власть работает иначе. Ты можешь продлить жизнь, но у каждого заклятия, у каждого проклятия должен быть способ их разрушить. Истинного бессмертия не существует.

Я замираю. Бессмертие. Слова из журнала наконец складываются в единую картину в моей голове. Обладатели дара бессмертия не могут умереть от обычных причин, но сами руны уязвимы.

— Так вот почему она не может умереть? Потому что у нее есть дар бессмертия? — спрашиваю я.

Гарольд кивает, и у меня внутри всё сжимается.

— Если это правда, то почему Каратель мне об этом не сказала?

В его глазах мелькает жалость, и меня захлестывает волна ярости. Я Дидинари высшего ранга. Воин, заслуживший свою магию кровью и потом. И все же он смотрит на меня так, будто я всю жизнь проходил с повязкой на глазах.

— Кто дарует нам наши даны, Бреннен? Скажи мне, — произносит он так, будто я неразумное дитя. Мне хочется уйти. Потребовать к себе уважения, но что-то в его тоне дергает за невидимые нити в моем разуме. Рассуждения Гарольда имеют смысл.

Мой взгляд падает на его собственный дар преданности.

— Судьбы.

— Но в этом ведь участвуют не все три сестры, верно?

Я сглатываю, вместо того чтобы ответить. Мне и не нужно отвечать. Я прекрасно понимаю, к чему он клонит.

— Ткачиха прядет наши нити, а Измерительница решает, сколь долгим будет наш век. Но именно Каратель обрывает жизнь в назначенный ее сестрами час. — Он делает паузу, следя за моим лицом.

Я ничего не говорю, но он не отводит взгляд.

— Ты слышишь меня, сынок? — Это обращение делает меня крошечным, едва заметным. — Каратель не может срезать то, что ее сестры не измерили и не спряли.

Его слова заполняют тесную хижину, и в черепной коробке начинает нарастать тяжелое давление. То, что он говорит, логично. Если Ткачиха или Измерительница наделили Бею даром, делающим ее неуязвимой, это объясняет, почему попытки Каратель провалились. Почему потерпели крах попытки деда Гарольда.

— Но зачем? Зачем им это делать? Зачем скрывать от Каллех?

— Вот в том-то и вопрос, верно? Судьбы — единственные, кто может даровать даны, но они же единственные, кто способен их отобрать. Либо Каратель вовсе не знает о даре бессмертия, либо она на самом деле не хочет ее смерти и лжет тебе. Если хочешь знать мое мнение, ты — пешка в игре Каллех. Раскуси ее следующий ход, и, глядишь, сможешь обыграть ее на ее же поле.

Я сжимаю ладони в кулаки.

— Ты ходишь по самому краю измены, Гарольд, — предупреждаю я, хотя он уже давно перешагнул эту черту. Основываясь на том, что он мне показал и рассказал, я мог бы отправить его в кандалы до конца дней.

Он качает головой.

— Мне не обязательно любить ее, чтобы подчиняться ее законам. Я же сказал: я человек честный, и я крутил эту мысль в голове раз сто. Нет силы выше Судеб, кроме самих Богинь. Но все мы знаем, что им до нас больше нет дела. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Выход один: кто-то из Судеб сделал ее бессмертной. Любую магию можно обратить вспять. Должен быть способ ее убить. — Он постукивает пальцем по книге. — Это поможет тебе разобраться, как это сделать.

Я стою неподвижно, челюсти сведены судорогой, в голове роится буря. У меня нет сомнений, что Каратель жаждет смерти Прачки. Ее ненависть к этой девушке видна невооруженным глазом.

Может, это Ткачиха? Или Измерительница, каким-то образом переписавшая волю Каратель? Обе вместе… Я сжимаю книгу крепче. Мне не следует ее брать. Она принесет лишь неприятности.

Или же она поможет мне докопаться до правды.

— Здесь все ответы, Бреннен. Перечень каждого способа, которым ее пытались убить.

Желудок скручивает от тошноты.

— Разве это не доказывает, что ее нельзя убить?

— Это доказывает лишь то, что никто еще не нашел правильный способ, — возражает он. — Ты же знаешь, что я прав. Возьми книгу и найди способ положить этому конец. Не позволяй ей забрать еще хоть одну жизнь.

Моя грудь тяжело и часто вздымается несколько секунд, пока я взвешиваю все «за» и «против», но прежде чем разум успевает затормозить меня, я уже запихиваю журнал в сумку и решительно направляюсь к входной двери.

— Бреннен? — окликает меня Гарольд. Я оборачиваюсь.

— Если ты все же решишь сдать меня, — он не отводит глаз, выдерживая мой взгляд, — знай: мой сын и внуки ничего не знают об этой книге. Они понятия не имеют о ее существовании. Оставь их в покое.

Я приподнимаю брови, а на губах играет горькая усмешка.

— Угрожаешь Дидинари? — спрашиваю я, хотя вовсе не виню его. Я бы тоже лгал, чтобы защитить тех, кого люблю.

— Ты мне нравишься, Бреннен. И ты сам прекрасно понимаешь, что угроза исходит вовсе не от меня.

Я смотрю на лежащий в сумке журнал, ощущая его тяжесть. И дело не только в физическом весе пожелтевших страниц — в том, что скрывают эти строки.

Годы пыток, аккуратно и сухо перечисленные в аккуратных строчках.

Женщина, которая не может умереть, как бы ее ни пытались уничтожить.

Судьба, заявляющая о своем желании избавиться от этой женщины, но отправившая меня с дамокловым мечом угрозы моим близким над головой, чтобы я сделал то, что деревенские не смогли завершить за целое столетие.

— Я больше не знаю, от кого исходит угроза, — признаюсь я, после чего поворачиваюсь и выхожу в ночь. Журнал глухо стучит о бедро с каждым моим шагом.

Я должен ненавидеть Прачку. Я и ненавижу ее — и все равно убью. Клятва на моей ладони не изменилась, как и жажда мести. Но пока я пробираюсь сквозь темноту обратно к таверне, в голове крутится лишь одна прочитанная строчка: Перерезали горло до самой кости. Та же рана, что унесла жизнь Марсайли. Только Беа чувствовала, как лезвие разрезает кожу и мышцы, пока не скребет по позвонкам. Тонула в собственной крови, а затем была вынуждена терпеть агонию исцеления — лишь для того, чтобы ее снова резали, жгли и забивали камнями.

Какой же монстр способен вынести все это и при этом сохранить доброту к ребенку, бросившему в нее камень? Какой монстр способен пережить век непрекращающихся истязаний и все равно рисковать собой ради защиты незнакомки?

Уж точно не тот, о ком я знаю.

Я мысленно рисую ее образ: нос в веснушках, буйные рыжие волосы, хрупкая фигура в потрепанном платье, руки, вечно погруженные в холодную реку, — и пытаюсь совместить это с только что прочитанным. Волдыри от огня на коже. Кинжалы, оставляющие слезы на костях.

Бессознательно я сую руку в карман, и шершавое дерево вырезаемой мной малиновки царапает шрам на ладони.

Я нащупываю грань, где птица в полете переходит в необработанный, угловатый брусок.

Напоминание о том, что как бы ни выглядел предмет снаружи, внутри может скрываться совсем другое. Точно так же, как женщина, подвергавшаяся невыразимым мукам, но шесть лет назад убившая мою геалту⁵.

Это единственная истина, которая имеет значение. Она обязана ею быть.

24 БРЕННЕН

Посетители таверны уже опрокинули по несколько кружек эля, судя по их раскрасневшимся лицам и шумным беседам. Тео кивает, когда я подхожу к стойке, а его взгляд скользит к крупному мужчине, сидящему в самом конце. Я понимаю, что он хочет сказать, еще до того, как он успевает раскрыть рот, — и вовсе не потому, что умею читать мысли, а потому, что заметил этого типа в ту же секунду, как переступил порог.

Он пьян. Орет слишком громко, слова жрёт и путает, словом — вылитый портрет из описания Тео. Но хуже другое: от него исходит какая-то опасная аура, словно в любой момент он может сорваться с веселого хмеля в буйное помешательство.

Я подсаживаюсь ближе, опираясь предплечьями о барную стойку.

— Пора бы тебе закругляться, — бросаю я.

— Ох, вали к черту, — отмахивается он. — Ты мне не мамочка. Еще по одной! — он уставился на меня в упор и так врезал ладонью по столешнице, что кружки подпрыгнули, а эль плеснул на дерево. Кое-кто из посетителей испуганно косится в нашу сторону, но тут же отводит глаза. Похоже, неприятности они чуют за верстак.

Мое и без того натянутое терпение лопается, и я сцепляю зубы. Этот мужик ничем не отличается от тех мерзавцев из старого дневника. В этом нет ни малейших сомнений. Ему наплевать на свои поступки. Наплевать, кому они причиняют боль, кроме него самого.

— Он на сегодня закончил, — говорю я Тео, после чего отталкиваю ногой его табурет. Мужчина едва не валится на пол. — Кажется, ты меня не расслышал. Ты уходишь.

Он замирает, ставит кружку и медленно поворачивается ко мне лицом.

— Буду пить столько, сколько захочу. Попробуй остановить меня еще раз — будут проблемы.

Я забираю его стакан, отодвигая его подальше.

— Пригрози мне еще хоть раз, и ты узнаешь, каких масштабов у нас могут быть проблемы. Мне плевать, сколько ты глушишь, но мне не плевать на то, чтобы такие, как ты, не отравляли эту деревню. Ты уходишь. И уходишь прямо сейчас.

Он начинает подниматься.

— Какого хрена ты возомнил…

Контроль изменяет мне окончательно. Выхватив кинжал, я прижимаю лезвие к его внутренней стороне бедра, прямо у паха, туда, где под кожей бьется пульс. Одно движение — и он истечет кровью за считанные минуты. Да что там, за секунды. Он цепенеет от давления холодной стали, а его глаза темнеют.

— Какого хрена ты возомнил о себе? — повторяет он низким шипением, и я позволяю своему дану ужаса высвободить всю мощь.

В таверне моментально стихают, а лицо пьянчуги мгновенно белеет.

— Во-первых, — произношу я, сдувая невидимую соринку с штанины, — я генерал Карателя. Тебе стоило бы проявить хоть капельку уважения. А во-вторых… ну, скажем так, я из тех мужчин, кто никогда не поднимал руку на жену. Да и вообще ни на одну женщину.

Его лицо заливается краской, он скалит зубы, но взгляд невольно падает на дан у меня на шее.

— Как ты смеешь? — шипит он. — Моя жена пропала. Наверное, уже мертва. И ты вот так разговариваешь с убитым горем человеком? Угрожаешь мне? Я вообще-то сюда за помощью пришел!

— Ты пришел сюда, чтобы найти ее и поволочь обратно в тот ад, откуда она сбежала, и закончить начатое, — повторяю я слова Прачки. Я сильнее вдавливаю клинок в его ногу, переходя на зловещий шепот. — Я знаю, что ты творил со своей женой, и я больше не позволю тебе калечить никого другого. Не здесь. А теперь проваливай. Убирайся далеко отсюда и даже не смей ее искать.

Его ноздри раздуваются от судорожных вдохов, а кулаки сжимаются до побеления костяшек.

— Тебе меня не остановить. Я найду жену.

— О, поверь, остановлю. Мало что есть на свете, чего я не смог бы сделать. И я тотчас узнаю, если ты сунешься ее искать, — подаюсь я вперед. — Это мое последнее предупреждение.

Я убираю нож и закатываю рукава, являя его взору свои многочисленные даны: боевое мастерство, следопытство, точность.

— А теперь вон.

— Мерзкий ублюдок, — сплевывает он, сваливаясь с табурета. — Ты еще пожалеешь об этом.

Я приподнимаю бровь и одариваю его ледяной ухмылкой.

— Нет. Не думаю. — Я выпрямляюсь, возвышаясь над ним почти на голову, и киваю на дверь. — Шагом марш.

Он вылетает из таверны, напоследок смачно плюнув мне под ноги.

Посетители молча смотрят в свои кружки, пока он протискивается мимо них. Я делаю глубокий вдох, сбрасывая с себя напряжение. Поворачиваюсь к стойке как раз в тот момент, когда Тео ставит передо мной кружку эля.

— Спасибо за это, — говорит он.

— Да уж. Как там Билли и его матушка? — спрашиваю я, переводя тему и мысленно приказывая дану ужаса снова уснуть. Тео заметно расслабляется и шумно выдыхает.

— Хорошо. В безопасности, благодаря тебе. — Он кивает мне и уже собирается отойти, но я останавливаю его.

— Почему ты не боишься Прачку? — спрашиваю я, неожиданно для самого себя.

— Кто тебе сказал, что не боюсь? — Он прислоняется спиной к стене. Я барабаню пальцами по стойке, приподнимая брови и ожидая ответа.

Тео вздыхает.

— Что тебе вообще известно о Прачке? — спрашивает он, а я пожал плечами, делая глоток эля.

— Она убийца. Привязана к реке и всё такое.

— Да. Но я говорю не о легендах. Я говорю о ней самой. Она никогда не казалась мне монстром.

— И с чего бы тебе это знать? — интересуюсь я.

— Потому что Билли — не первый ребенок, забредший в ту долину.

Я замираю, склонив голову.

— Ты с ней встречался?

— Ага. Мне было не больше пяти. Я пошел ее искать, а когда добрался до реки, мне показалось, будто я вижу в воде келпи. — Он смеется. — Мама рассказывала мне страшные сказки, вот воображение и разыгралось. Я испугался, ревел навзрыд, а она держала меня, пока я не успокоился. Казалось, она искренне переживает, что я совсем один шастаю по лесу.

Он замолкает, встречаясь со мной взглядом.

— Мне всегда было трудно связать воедино ту женщину, которая так ласково меня утешала, и ту, что убила всех тех людей.

— Подумать только. — Я вздыхаю, потирая затылок. — Погоди. Ты прикасался к ней. Что случилось, когда ты дотронулся до нее? — спрашиваю я, глядя на его дан преданности Ткачихе на руке.

Он опирается локтями на барную стойку.

— Ничего. Как я и сказал. Она просто держала меня, пока я не перестал плакать.

— Это твои единственные даны? Дан преданности и наречения на эмпатию? — уточняю я, и он качает головой.

— У меня есть еще один, на плече. Дан странника. Я с завязанными глазами найду дорогу куда угодно.

Я киваю, впечатленный. Большинство людей получают лишь одну руну, если только они не вступают в Защитники. Должно быть, Ткачиха разглядела в его нити что-то особенное, раз одарила несколькими.

— И Прачка… она не забрала их, когда коснулась тебя? — допытываюсь я.

Тео смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая пара рук.

— Нет. Но она попросила никому не говорить, что нашел ее. Сказала, ей страшно, что мне влетит, если кто-то узнает, где я был, — и она была права. Думаю, родители не выпускали бы меня из дому до двадцати лет, если бы прознали, к кому я сбегал.

Он подается вперед, опираясь предплечьями о прилавок.

— Знаешь, мне было не страшно, когда я впервые увидел ее, и с тех пор я ее не боюсь. Никто не умирал оттого, что видел ее лицо. На самом деле вообще ничего не случилось.

Я укладываю его слова в памяти, находя еще одно подтверждение тому, что легенда о ней превратилась в нечто искаженное.

— Ты был здесь, когда… Шесть лет назад, когда случились убийства. Ты был здесь?

Тео кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление.

— Да. Но мы ничего не знали, пока всё не закончилось. Понятия не имели, что Прачка куда-то отлучалась. Для меня это до сих пор лишено всякого смысла. Чтобы убить столько людей, внутри должно жить зло, — качает головой Тео. — Зло, которое невозможно укротить или исправить. Я не понимаю, как примирить ту женщину, которую встретил в детстве, со страшными историями о ее поступках. Может, всё проще, и правы те слухи? Столетие у реки свело ее с ума. В этом мире случались вещи куда менее правдоподобные.

Я не произношу вслух то, о чем думаю. Что я, как и Тео, пока не увидел в Прачке ни унции зла. Упряма — да. Уперта как баран, это правда. Но ни единым своим поступком она не показала, что желает кому-то зла.

— Может быть, — говорю я, допивая эль. Я поднимаюсь, чтобы уйти, но медлю.

Рука Прачки была распорота до кости, когда я уходил. Мне не должно быть дела до этого. Мне и нет дела. Но я не могу выбросить из головы кровь, сочившуюся между ее пальцев, и те десятки образов, что всплывали перед глазами, когда я читал дневник. Сотни ножевых ранений. Перерезанное горло. Сожженная кожа.

Желудок делает болезненный кувырок, потому что, вопреки всякой логике, мне почему-то не все равно. Хотя бы отчасти. Mallachd ort, — выругиваюсь я про себя, опуская ладони на стойку.

— У тебя найдется бинт? Или чистая ткань? И немного коры ивы? — добавляю я, не в силах себя остановить.

— Есть, — отвечает он, быстро окинув меня взглядом. — Ты ранен? Могу позвать целителя.

— Нет, — бросаю я, не вдаваясь в подробности. Тео не допытывается, кому предназначены припасы. Похоже, он и так всё понимает.

Он пару раз постукивает пальцем по стойке.

— Сейчас принесу, — говорит он.

Недорезанный деревянный брусок отягощает карман, пока я жду его возвращения, и пальцы так и норовят схватить его. Выплеснуть на дерево всю накопившуюся злость, но Тео возвращается быстрее, чем я успеваю это сделать.

— Держи, — говорит он, выкладывая на стойку аккуратный сверток. — Добавил тысячелистник, чтобы кровь быстрее останавливалась.

— Спасибо, — произношу я, поднимаясь.

— Это благородно с твоей стороны. Помочь ей.

Его слова заставляют меня замереть на месте.

— Она убийца. Я не считаю ее кем-то большим, — бросаю я, но мой дан правды тут же вспыхивает яркой вспышкой.

— Я и не утверждал обратного. — Тео внимательно смотрит на меня. — Но нужно иметь истинную честность, чтобы отличать справедливость от жестокости.

Я бросаю на стойку несколько монет.

— Да. Вот только так и должно быть.

25 БЕА

Я не вижу Бреннена уже несколько часов, и за это время успеваю убедить себя, что он вообще не вернется. Что он направляется к Карателю, чтобы доложить: Прачка надежно заперта, и его долг здесь выполнен. Я снова смогу остаться одна, не тревожась о похищенных данах и разъяренных стражах. Но даже думая о его уходе, что-то глубоко внутри называет меня лгуньей.

Мой дракон рычит, словно соглашаясь.

— Цыц, Лолли, — шикаю я, хотя она права.

Даже когда он злится — а это, по правде говоря, почти всегда, — с ним приятно не быть в одиночестве. Приятно иметь кого-то, кроме собственного дракона, с кем можно поговорить. Того, кто, пусть и с неохотой, отвечает тебе, даже если большую часть времени сердится. Так что, когда я слышу приближающие шаги Бреннена, вспышка облегчения меня вовсе не удивляет.

Я поворачиваюсь на его покашливание и замираю.

Он выглядит как-то не так. Его уставшие глаза налиты кровью, но дело, кажется, вовсе не в усталости. Его челюсти плотно сжаты, так что желваки на лице ходуном ходят.

Но привлекает внимание не только его выражение лица. То, как он смотрит на меня — глаза сканируют мое тело, пальцы нервно сжимаются в кулаки по бокам. Сейчас он кажется каким-то более крупным. Более сильным. Плечи под туникой напряжены, мышцы на руках бугрятся, будто он сдерживает себя от какого-то удара, хотя я не понимаю от какого.

— Ты в порядке? — Вопрос срывается с губ раньше, чем я успеваю себя остановить, и я тут же жалею об этом. Судя по отрешенному, пугающему взгляду в его глазах, знать ответ мне совсем не хочется.

— Я в порядке. — Он отводит взгляд, и в груди что-то болезненно екает. Возникает странное желание подойти к нему. Потребовать, чтобы он объяснил, что стряслось.

Он садится гораздо дальше обычного, словно одна мысль о том, чтобы оказаться на расстоянии вытянутой руки от дракона, вызывает у него отвращение. Эта дистанция ранит, хотя я и не понимаю почему. В боку вдруг вспыхивает резкая, колющая боль.

Неужели он мне не поверил насчет помощи Кенне? Я была уверена, что поверил, пусть даже был слишком упрям и горд, чтобы признаться в этом. Мне казалось, когда он уходил в деревню, между нами возникло некое подобие взаимопонимания. Он злился, как обычно, и я была зла. Конечно, мы только что поругались, но ссора вроде как исчерпала себя. Я думала, он знает: я помогла ей, пусть и не скажу где, и ему больше не нужно бояться, что я причиню кому-то вред.

Но теперь он едва может на меня посмотреть.

Может, дело в чем-то другом? Вдруг он узнал о заклинании? О том, что я пыталась шарить по его вещам в поисках того, что нужно для завершения ритуала?

Нет, и это исключено. Я никогда не произносила вслух названия нужных мне предметов. Ни разу не просила никого из заглядывавших сюда отыскать их, боясь, что если не искуплю вину своими муками, Загробный мир ничего не примет. Что если все будет слишком просто, искупления не получится.

— Что произошло, пока тебя не было? — спрашиваю я, не в силах больше гадать.

Он не смотрит на меня, продолжая ковырять свою деревянную поделку.

— Ничего особенного. — Голос звучит натянуто.

Я обхватываю себя руками за талию, пытаясь унять порхающую внутри дрожь.

— Тебе что-то обо мне рассказали, да?

Его глаза резко встречаются с моими, и я вижу это. Перемену. В них все еще плещется привычная злость, но под ней… жалость.

Я ненавижу ее еще сильнее, чем злость.

— Что они тебе наговорили?

Он качает головой, с яростью срезая ножом лишний кусок дерева.

— Это неважно.

— Очень даже важно, — произношу я твердо. — Если кто-то плетет против меня ложь…

Он поднимает свободную руку, снова мотая головой.

— Все совсем не так.

Я выдыхаю.

— Тогда в чем дело?

Он продолжает резать дерево, и под лезвием начинает проступать изгиб крыла.

— Мне нужно услышать правду, — наконец произносит он. — Ты забрала мой дан намеренно? И случалось ли тебе делать это раньше?

Он поднимает на меня глаза, и глубина его взгляда лишает меня воздуха. Вопрос застает меня врасплох. Я думала, мы уже оставили эту тему позади. Решили ведь, что мне нет никакого дела до его данов, и он может вернуть их, если захочет. Что же изменилось после его поездки в деревню, раз он снова мне не верит?

— Я не могу обсуждать это снова. Нет, Бреннен. Я не забирала твой дан нарочно. Я понятия не имею, как это произошло, и никогда прежде такого не случалось — только когда ты дотронулся до меня.

Я выдерживаю его взгляд, заставляя себя поверить на этот раз.

Он молчит какое-то время, пережевывая мой ответ.

— У тебя есть еще какая-то магия, о которой я не знаю?

Волна удивления проносится по моему телу. Я ждала, что он назовет меня лгуньей. Будет упорствовать в этом. Но его вопрос звучит осторожно, так, будто он, возможно, и верит мне, просто пытается проверить всё до конца.

В груди зарождается крошечная надежда. Общаться с ним было бы куда приятнее, если бы он не пропускал каждое мое слово через фильтр тотального недоверия.

— Нет. — Он продолжает смотреть на меня сомневающимся взглядом, и я поднимаю с земли палочку, чертя на грязи контуры дана. Пытаясь сообразить, как еще его убедить. — Мы же уже выяснили, что у тебя есть дан правды, верно? — Разумные доводы — кажется, это единственный способ достучаться до такого мужчины.

— Да. Но если ты умеешь забирать даны, откуда мне знать, что ты не способна сделать с ними что-то еще? Вдруг ты умеешь как-то подавлять их магию?

Я вздыхаю, массируя пальцами висок. Вопрос резонный, но он думает слишком сложно, и хотя, судя по всему, Бреннен хочет мне верить, его выучка просто не позволяет расслабиться.

— Подумай логически. Если бы я решила стащить твой дан, неужели я выбрала бы тот, что отвечает за равновесие?

Он склоняет голову набок.

— Почему нет? Отличный дан, учитывая, что я как раз спас тебя от падения со скользких камней.

Я отмахиваюсь, закатывая глаза.

— Ох. Я хожу по этим камням годами и никогда не падаю. Поскользнулась лишь потому, что мне было больно, а боль мимолетна. Мне не нужна руна равновесия.

Я замолкаю, чувствуя, как в голове зреет идея. Похоже, единственный способ заслужить его доверие — это абсолютная, ничем не прикрытая честность. Выпрямив спину, я решаюсь:

— Вот этот я бы взяла, — тыкаю палочкой в сторону дана, выглядывающего из-под его туники на плече.

Его рука инстинктивно тянется к метке.

— Тепло? — спрашивает он.

Мой взгляд задерживается на линии его шеи чуть дольше, чем следовало бы. На широком развороте плеч под этим знаком.

— Эм… да, — запинаюсь я, с трудом отрывая глаза и возвращаясь к своему рисунку на земле. — Вот его я бы забрала специально. Видишь ли, к голоду привыкаешь. Но холод… особенно когда наступает настоящая зима… — меня пробирает мелкая дрожь.

Он откидывается назад, скрещивая руки на груди, и на его предплечье вспыхивает дан исцеления.

— Хм. Наверное, я бы тоже не отказался от этого, — бормочу я, задумчиво постукивая пальцем по подбородку.

— Зачем? Ты ведь и так не можешь умереть, — произносит он, и в его глазах на миг мелькает тень жалости.

— Разве это руна бессмертия? У меня уже есть она. — Я указываю на центр своей груди.

Его взгляд вспыхивает, но не удивлением, как я ожидала. В нем читается узнавание. Каким-то образом он знает о моем дане. Я оттягиваю воротник платья вниз, обнажая область между грудей, где залегли серебристые спирали руны, стараясь показать только сами завихрения отметин.

Он смотрит чуть дольше, чем следует, словно изучая каждый миллиметр кожи вокруг, и мое тело покрывается мурашками. Борясь с желанием прикрыться от этой пронзительной тяжести его взгляда, я позволяю ему рассмотреть метку.

— Значит, это ты и выяснил? Что я действительно не могу умереть? — спрашиваю я. У него дергается желвак на щеке, что служит лучшим подтверждением. Так вот что я чувствую в нем сейчас? Отчаяние от того, что он на самом деле не способен меня уничтожить? Что он потерпит неудачу в своем долге? На это не похоже, но что еще может вызывать такую странную реакцию?

— Кто наградил тебя этим даном? — неожиданно спрашивает он.

Я возвращаю платье на место, озадаченная его интересом.

— Не знаю. Кто-то из Судеб, должно быть.

— Как это — не знаешь? — его брови хмурятся. — Появление данов причиняет боль. Настолько сильную, что я помню каждый из них.

Я пытаюсь сосредоточиться, но голову пронизывает острая вспышка боли.

— Я не помню. Этот знак уже был здесь, когда я очнулась здесь, проклятая рекой.

— Кто огласил тебе приговор? — подается он вперед.

Новая волна боли бьет в виски, на этот раз сильнее, и в глазах все расплывается.

— Этого я тоже не помню, — морщусь я.

Он поднимается на ноги.

— Но как ты можешь не знать? Почему ты прикована к этой реке?

— Потому что я совершила преступление против Судеб. Ты и сам это знаешь. Зачем заставлять меня повторять одно и то же? Я очнулась здесь, с даном между грудей и запиской в складках фартука.

Он замирает.

— Запиской? Что там было написано?

Я качу головой, зажмуриваясь и надавливая пальцами на пульсирующие виски. Боль нарастает с каждой секундой, в ушах начинает звенеть.

— Не заставляй меня…

— Ничего такого, чего ты и так не знаешь! Там говорилось, что меня приговаривают к реке. Проклинают стирать одежды мертвецов, — выпаливаю я, упуская подробности про заклинание.

Он умолкает.

— Хочешь сказать, Судимы никогда сюда не совались?

Я отрицательно мотаю головой, не открывая глаз. Тошнота подступает к горлу, а боль расползается к затылку.

— Я никогда не видела Судеб. Ни разу за всю свою жизнь.

Он замирает на секунду.

— Ты… никогда? — Удивление в его голосе подделывать невозможно.

— Никогда. По крайней мере, я этого не помню.

Он молчит, и в затянувшейся тишине боль постепенно отступает. Плечи опускаются, я делаю глубокий вдох. Когда я наконец открываю глаза, Бреннен неотрывно смотрит на центр моей груди.

— Мне рассказывали, — медленно начинает он, потирая затылок. — Говорили, что много лет назад деревня обошлась с тобой… жестоко. Что они пытались вырезать этот дан из твоей плоти.

Воспоминание обрушивается на меня с сокрушительной силой, и моя рука инстинктивно ложится на грудину — эхо той давнишней боли проносится по костям.

— Пытались, — хрипло вырывается у меня.

— Но у тебя не осталось ни единого шрама.

Я качаю головой.

— Мое тело не изменилось с того самого дня, как меня впервые приговорили к этому месту. Ну… разве что появились пятна крови. Они накапливались годами. Часть проклятия.

Я смотрю на свои руки, мысленно возвращаясь к косым строчкам той записки, что нашла, когда очнулась здесь: Ты будешь омывать одежды усопших вечно, и кровь каждой души пройдет сквозь твои пальцы, навек окрасив твои руки.

Поначалу пятна были блекло-красными, с каждым днем стирки становясь лишь чуть заметнее. И лишь в ту ночь, шесть лет назад, когда горячая, густая кровь залила мои ладони и потекла по предплечьям, они въелись так глубоко. Желудок болезненно сжимается, я отгоняю этот образ и мотаю головой. — Все шрамы на моем теле остались с прошлых времен.

Он словно взвешивает мой ответ, его взгляд скользит по моему телу, пока он вновь опускается на землю. Жар его внимания бросает краску мне в щеки, и я отвожу глаза, подбирая горстку мелких камней и выкладывая их в каменный тур. Краем глаза я замечаю, как его пальцы сжимаются в кулаки, но он молчит так долго, что я больше не выдерживаю.

— Знаешь, большинство людей приходят сюда вовсе не для того, чтобы убить меня. Им просто хочется сделать мне больно. Заставить заплатить за то, что я стираю одежды их близких. Они считают меня лгуньей. Убийцей и лгуньей.

Взгляд Бреннена поднимается.

— А ты?

Горький ком встает в горле.

— Ты же знаешь ответ, — произношу я. — Как мы уже выяснили, у тебя есть дан правды. — Я киваю на его запястье.

Он кивает, но медлит, прищурившись.

— Откуда ты вообще знаешь дан правды? Судьбы даруют его не так уж часто.

— Нет, но когда-то я изучала даны. В кармане какого-то килта к нам попала книга, и я зачитывала ее до тех пор, пока страницы не рассыпались в пыль. К тому же ты не первый, что заглядывает ко мне. Родные стражей защищены от Карателя ничуть не лучше, чем одинокие фермеры. Думаю, мужчин с даном правды неизменно тянет на военную службу.

Он выглядит удивленным, но люди вообще склонны творить безумства, когда отчаиваются — даже солдаты.

Он качает головой.

— Это противоречит нашему кодексу. Дидинари не причиняют людям вреда без веской причины.

Я смеюсь — зло, надломленно. Этот звук вырывается неожиданно, но грядущие его словами эмоции абсолютно оправданны. Как этот взрослый мужчина может быть настолько наивным? Человек, прошедший через битвы. Видевший смерть. И при этом он упорно отказывается замечать все оттенки серого, из которых состоит этот мир.

— Именно поэтому тебя так коробит от того, что со мной сделали деревенские? Потому что тебе положено не вредить людям просто так? Ты и понятия не имеешь, как все устроено, и похоже, ты единственный, кто еще пытается жить по этому кодексу. Скажи мне, если не считать того раза, когда я соврала, будто не видела пропавшую женщину, лгала ли я тебе хоть раз с момента твоего появления здесь? — спрашиваю я спокойно, силясь заставить его идти по моим следам логики.

— Нет, — цедит он, но это слово звучит так жестко, будто признание дается ему с боем.

— Так что на твой вопрос я отвечу так, — продолжаю я. — Убийцей я, может, и являюсь, но лгуньей — нет. — Я скрещиваю руки на груди и делаю глубокий вдох. — Мое предложение в силе. Можешь коснуться дана, если хочешь. Проверить, вернется ли он к тебе. Только я понятия не имею, что из этого выйдет — и это чистая правда.

Я выдерживаю его взгляд, вызывающе бросая вызов.

— Ну хорошо, — бросает он, подбирая новый брусок дерева и принимаясь за работу ножом.

Я откидываюсь назад, пораженная. Неужели он мне верит? Неужели он действительно готов оставить это?

Я опускаю взгляд на подол своего платья, чувствуя, как злость потихоньку отступает.

— Ну хорошо.

Между нами опускается тяжелая тишина, и пусть в ней есть доля неловкости, на этот раз у меня нет желания заполнять ее словами. Кажется, мы сделали маленький шаг к пониманию друг друга. Не к тому, чтобы все исправить или заставить его ненавидеть меня меньше, но по крайней мере теперь мы высказались вслух.

— Я ходил к нему, — нарушает тишину он. — К мужу той женщины.

Мои пальцы замирают на ткани юбки.

— Он все еще здесь? — сердце начинает биться быстрее. Чем дольше этот человек остается в деревне, тем выше шанс, что он сообразит: правило, по которому он упустил добычу, было нарушено, ведь он не смог меня поймать. А если он догадается… об этом даже думать не хочется.

— Я верю тебе, — говорит он. — Насчет Хамиша. Он плохой человек, и я не позволю ему больше никого обижать. — Его глаза темнеют, а на шее напрягаются мышцы, когда он сглатывает. — Тебе больше не о чем беспокоиться. Я с этим разобрался. Прямо сейчас он покидает деревню, и он больше сюда не вернется.

Меня едва не прошибает дрожь от накатившего облегчения. — Спасибо, — произношу я, и это искренне. Бреннен, может, и хочет меня убить, но я этого заслуживаю. А вот спасенная мной женщина — нет.

— Беа?

Я цепенею от того, что он впервые называет меня по имени. Не Прачка и не убийца.

Беа.

В глазах защипало от слез, но я не позволяю им пролиться, боясь спугнуть его, заставить снова отступить. Когда я поднимаю на него взгляд, тщательно пряча собственные эмоции, его суровая маска чуть смягчается, и там, где прежде тлеталась лишь злость, я вижу чистую скорбь.

— Да?

— Почему ты это сделала? — Его голос звучит тихо. — Почему ты убила всех этих людей? — снова спрашивает он, и мое сердце сжимается от боли, потому что мне кажется, я наконец начинаю видеть его настоящего. Наконец понимаю, почему он задает этот вопрос так часто. Почему ему так отчаянно нужно знать правду.

Этот человек свято верит, что есть только черное и белое. Что не существует полутонов, и если ему предстоит меня казнить, ему необходимо убедиться, что я — монстр, который этого заслуживает.

И все же я не могу ему этого рассказать.

Я выдерживаю его взгляд, в то время как эхо далеких криков начинает нарастать в моих ушах, но даже так я отчаянно пытаюсь отыскать слова, которые помогут ему понять. Как и всегда, безуспешно.

— Хотела бы я сама знать, — шепчу я. Крик становится громче, и я морщусь от боли.

— Это не ответ.

Я подбираю палочку, чтобы снова чиркнуть по грязи, тут же отбрасываю ее и хватаю пригоршню камней, принимаясь строить пирамидку-тур. Завершив башенку, я тут же сбиваю ее ударом ладони и начинаю заново. И снова, и снова — монотонные движения помогают приглушить хаос в голове. Я почти умоляю его, мне необходимо, чтобы этот разговор закончился, пока крики не свели меня с ума. Пока я снова не почувствовала чужую кровь между пальцами. Пока она не хлынула у меня из носа.

Он качает головой, и в его глазах вспыхивает печаль. Хотя я не уверена — из-за моего ли ответа или из-за его отсутствия.

— Прости, — говорю я, затыкая уши руками. — Прости. — Голос срывается.

Он не отвечает, и в наступившей напряженной тишине крики затихают. Я убираю руки от головы. Единственный звук в долине — это его тяжелое дыхание, словно от одного его присутствия птицы и рыба разлетелись и разбежались. Даже река, кажется, затаила дыхание.

Я смотрю на небо, выискивая глазами Лолли, пока крики окончательно растворяются в воздухе.

Он резко поднимается на ноги, и на секунду мне кажется, что он сейчас уйдет.

Вместо этого он подхватывает перекинутую через плечо сумку и протягивает ее мне, стараясь не касаться моей кожи. Его движения резкие. Почти выверенные.

— Для твоей руки. — Он смотрит на мою покрытую корками ладонь, его голос звучит грубо. — Столько крови… — Он откашливается. — Я не хочу, чтобы ее учуяли волки. Ты-то, может, и не умрешь, а вот я — да.

Волна удивления прокатывается по моей груди. Пусть даже он делает это ради собственной безопасности, в что я, впрочем, не верю — Бреннен способен разорвать целую стаю волков, даже не вспотев, — это проявление заботы. Он видит во мне человека, и само это обретенное достоинство действует как целебный бальзам.

Я тянусь за сумкой, мои пальцы останавливаются в дюйме от его руки, достаточно близко, чтобы ощутить исходящее от него тепло в пустом пространстве между нами. — Спасибо, — произношу я.

Он никак не реагирует, лишь резко разворачивается и направляется к деревьям, будто собрался набрать хвороста; его плечи напряжены до предела.

Я открываю суму, и сердце пропускает удар. Внутри лежат чистые, белые бинты и тысячелистник для остановки крови. Они значительно ускорят мое заживление.

Но заставляет дыхание сбиться, а сердце — затрепетать вовсе не это.

Там лежит кора ива.

Ком подступает к горлу.

Бреннен сказал, что принес всё это, чтобы остановить кровь. Чтобы отпугнуть волков. Но кора ивы не отпугивает волков, да и боль сама по себе не привлекает хищников.

Так зачем же он тогда ее принес?

26 БРЕННЕН

Напряжение сковывает мои плечи, когда я приподнимаю обложку журнала Гарольда. Фолиант, которого вообще не должно существовать — и не только потому, что владение им незаконно. Это преступление, караемое смертью, и хотя на страницах могут скрываться подсказки, способные помочь, я никак не могу отделаться от ощущения, что мне следовало бы бросить его в костер, заодно сдав самого Гарольда за укрывательство.

И все же, хотя долг требует от меня именно этого, я ничего подобного не делаю.

Гарольд — хороший человек. Да и судя по пожелтевшему пергаменту, выцветшим чернилам и сменяющим друг друга почеркам, книгу эту действительно передавали из поколения в поколение.

Будь на его месте слова Марсайли, записанные ее собственной рукой, я бы тоже ухватился за них изо всех сил.

Я переворачиваю страницу к разделу, где начинается перечень заклинаний. Простые руны, каких я прежде не встречал, с краткими инструкциями:

Для хорошего урожая репы: смажьте кончик ветки рябины медом и начертите в грязи три спирали, двигаясь против часовой стрелки.

Чтобы сбить жар: заваривайте крапиву в горячей воде под луной, пока вода не остынет. Здоровой рукой нарисуйте этим чаем по кругу на каждом виске и в центре лба.

Мои плечи расслабляются по мере того, как я листаю страницы, вчитываясь в каждую строку. По крайней мере, я чувствую облегчение от того, что заключенная в книге магия — если она вообще работает — совершенно безобидна. Утолить голод. Назвать хорошую погоду. Гарольд не лгал, утверждав, что эти заклинания служили лишь для выживания. Здесь нет ни намека на кражу чужой силы или причинение вреда другим.

Да, это все еще вне закона, но такие чары не помогут поднять бунт. Они не раскрывают секретов обретения истинной магии.

Я переворачиваю страницу.

Эпоха приближается, но из-за иссякающей магии я не знаю, как мы переживем ее. Предсказано, что эта будет хуже прежней, и если это так, как нам выдержать подобное? Дед рассказывал мне истории о чудовище, которое преследовало его в прошлый раз, и эти образы до сих пор преследуют меня в кошмарах — его раззявленная кровавая пасть и ярко-желтые глаза навечно запечатлелись в памяти.

Это жестокость в чистейшем ее проявлении — забрать нашу магию и оставить нас один на один с тварями, что придут во тьме. Как можно оставлять собственное королевство столь беззащитным?

— О чем этот человек вообще толкует? — бормочу я себе под нос. Слова кажутся бессмысленными. Забрать нашу магию? Дары нам даруют Судьбы. Неужели это бред сумасшедшего? Быть может, больной разум, галлюцинации или выдуманные воспоминания?

Я принимаюсь перечитывать абзац заново, отыскивая хоть крупицу здравого смысла в этих строках, как вдруг долина неестественно затихает — всего на мгновение, перед тем как подняться бешеному ветру, а река меняет свой нрав. Я вскакиваю на ноги: перемены настолько резкие, что мне становится страшно: а не затопит ли здесь все к чертям?

Синий дракон издает рев в небесах, в то время как вода приобретает ржаво-бурый оттенок, закручиваясь и бушуя. Течение становится настолько неестественным, что сама природа никогда не породила бы подобного.

Что бы это ни было, за этим стоит магия.

Я поворачиваюсь к Прачке.

— Что происходит? — спрашиваю я, но она, кажется, совсем меня не слышит. Ее глаза расширены, и в них плетется страх — острый, неподдельный страх, — вот только удивления в них нет. Она падает на колени, ее движения резки и неестественны, словно она преодолевает чужое сопротивление, и погружает руки в воду. Бросившись к ней и собираясь схватить за лицо, чтобы заставить посмотреть на меня, я в последний момент останавливаюсь, не дотянув пальцев до ее кожи.

Я не могу рисковать.

— Прачка, — выдыхаю я, опускаясь на корточки, но она смотрит сквозь меня. Ее взгляд стекленеет. — Беа!

Ее губы приоткрываются, но слов не следует. Вместо этого с них срывается мелодия. Она не похожа на те песни, что та поет за стиркой. Звучит что-то вроде застольной баллады, но в ней нет ни капли радости. Она покачивается из стороны в сторону, закатывая глаза.

Дружбы вдоволь меркой, старых сказок звон,

Давай поделимся былью, пока не пришел наш срок.

Все случится вмиг, в один лишь миг.

Река найдет тебя, когда придет пора уйти.

Песня не подскажет, где у жизни край,

Но пока ты жив, начнется новый май.

Мы знали, что ты придешь. Ждали всю ночь.

Придержали последний куплет, пока ты не ступил на порог.

Я хватаю ее за руки, следя за тем, чтобы пальцы касались только одежды. Ладонь обжигает теплом, но я едва замечаю это, потому что краем глаза вижу, как по течению сверху что-то плывет — алая ткань, которая медленно приближается к Бее.

Ее глаза остаются стеклянными, и по раскрашенному веснушками щекам медленно катится слеза.

— Беа?

Она резко втягивает воздух, часто моргая, и ее взгляд постепенно проясняется.

— Что это было? — спрашиваю я.

Ее глаза скользят мимо меня прямо к платью, и она уставилась на него с такой сосредоточенностью, будто меня здесь и вовсе нет. Ее руки дрожат.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Заставь ее прекратить это.

Я качаю головой, сбитый с толку.

— Остановить что?

Внезапно ее спина выгибается дугой, словно невидимые руки толкают ее вперед, и она издает крик боли. Ее дыхание учащается, пока она начинает стирать платье, а лицо искажается от отчаяния, когда она наконец отпускает его.

— Что это было? — сердце колотится где-то в горле. Я озираюсь по сторонам в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы объяснить такое странное поведение, но вокруг все тихо. Я немного отступая назад, проверяя свой дан предупреждения. Он молчит, но это ни капли меня не успокаивает. То, что я только что видел, было противоестественным.

Неужели это монстр внутри нее пытался вырваться наружу? От этой мысли моя рука сама тянется к рукояти кинжала.

Она подтягивает ноги под себя, ссутулив плечи. Она выглядит сокрушенной — сильнее, чем когда-либо прежде, даже после нападения Билли.

— Скажи Карателю, чтобы она это прекратила. Я больше не могу. Мое проклятие и так было тяжелым. Я не сделала ничего такого, чтобы оно менялось.

Мое замешательство только усиливается.

— Менялось что? О чем ты вообще говоришь?

Беа смотрит на меня взглядом, в котором сквозит что-то похожее на предательство.

— Не притворяйся, будто ничего не знаешь. Ты же ее правая рука, верно?

Эти слова звучат скорее как оскорбление, чем как похвала.

— Я ее верный солдат. Не более того.

Она усмехается, но я не позволяю этому задеть меня. С ней что-то не так. На ее лбу выступают капли пота, а кожа становится пепельно-серой.

— Каллех рассказывает мне только то, что нужно для выполнения моего задания. Если твое наказание изменилось, меня в это не посвящали, — продолжаю я.

Она ничего не отвечает, но по боли в ее глазах и упрямо сжатой челюсти ясно: она мне не верит.

— Что изменилось? — допытываюсь я.

Беа шмыгает носом, глядя в сторону Загробного мира, и я прослеживаю за ее взглядом. — Раньше Каратель показывала мне только смерти. Но теперь она показывает мне чужие жизни. Заставляет смотреть на их радость перед тем, как… — Ее голос срывается. — Я чувствую, что схожу с ума. Я привыкла видеть смерть. Она стала всей моей жизнью, но это? Заставлять меня смотреть на их последние мгновения счастья — как матери целуют детей, как обнимаются влюбленные, — только чтобы мгновение спустя стирать их одежды? Это пытка.

Его голос дрожит, и в каждом слоге сквозит подлинная боль.

По привычке я тянусь к ней, чтобы утешить, но она испуганно отшатывается.

— Не трогай меня, — говорит она, выставляя перед собой испачканные кровью руки. — Я не знаю… Просто не надо.

— Хорошо, я не буду тебя трогать, — отвечаю я, а в голове вихрем кружатся мысли. Неужели это то самое доказательство, которое я так долго искал — доказательство того, что она не хочет отбирать мою магию? Что даже сейчас, когда она сидит здесь, не в силах сдержать страх, у нее хватило рассудительности остановить меня?

Она немного расслабляется, опуская руки.

— Ты попросишь ее прекратить? Пожалуйста? Она должна уважать тебя, раз сделала Ан-Ард. Эта просьба заставляет мое сердце сжаться. С тех пор как я здесь, она ни о чем меня не просила. Ни о куске еды, ни о теплом одеяле. Ни о костре, ни о факеле. Она слишком гордая, думаю я, но сейчас она едва ли не умоляет меня остановить то, что только что произошло.

— Я больше не хочу видеть их жизни. — Она начинает покачиваться из стороны в сторону, а в глазах застывает призрачный ужас.

— Заставь ее остановиться, — произносит она, с трудом вытягивая воздух. Паника захлестывает ее, и мое тело двигается быстрее, чем я успеваю подумать. Я делаю шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь ей — и в ту же секунду ненавижу себя за это.

Моя преданность должна принадлежать совсем не ей.

— Дыши, девочка. Я не думаю, что Каратель пытается тебя пытать, — говорю я, хватая ее за руку поверх рукава. — У нее нет причин менять проклятие. Не тогда, когда она занята тем, как тебя убить. Не тогда, когда условия твоего наказания были утверждены больше века назад.

— Конечно пытается! Разве ты не видишь? Вот почему она тебя прислала! Ничто и никогда не сможет насытить эту женщину. Она хочет, чтобы я страдала? Вы хотите, чтобы я страдала? Что ж, поздравляю. Я страдаю. Я чертовски сильно страдаю!

Ее слова переворачивают все внутри. Разве я еще не доказал, что я честный человек? Что мой замысел — не причинить ей боль или вред, а вершить быстрое, заслуженное правосудие?

— Я не хочу, чтобы ты страдала, — произношу я так легко, будто это ничего не значит, сдерживая любые эмоции в голосе, но звучит это уязвимо. Словно признание, которое мне не следовало бы произносить вслух.

Она поднимает голову, и в ее полных слез глазах отражаются темные тучи. Порыв ветра усиливается, где-то вдалеке раскатывается гром. Приближается буря.

— Если это правда, — она поднимает взгляд, встречается со мной глазами и делает глубокий, выравнивающий вдох, — тогда заставь ее остановиться. Либо выполняй свою проклятую работу и найди способ меня убить.

27 БЕА

Гром раскатывается снова, на этот раз ближе, а я смотрю на бушующий Басил, и дождь бьет по мне остро и холодно, словно осколки льда. Ветер яростно треплет мои волосы, а промокшая насквозь одежда липнет к телу.

Впрочем, погода как нельзя лучше отвечает моему настроению.

«Найди способ меня убить», — бросила я ему. Шок на его лице был бы комичным, если бы не охватившая меня паника. Я и сама удивилась, что произнесла это вслух, но вид той матери, целующей свое дитя… знание того, что кто-то из них умрет…

Это едва не сломило меня.

В памяти снова всплывают последние два пункта заклинания. Я могла бы рассказать ему о них прямо сейчас. Попробовать заставить его добыть их для меня и отправить вниз по течению Загробного мира. И все же во мне крепнет уверенность: если Загробный мир должен меня принять, именно мои руки обязаны отыскать эти предметы.

Разве не в этом суть моего искупления? Или проблема вовсе не в этом?

Быть может, теперь, когда смерть стала реальностью, я уже не так уверена, что действительно ее хочу?

Я закрываю глаза, прислушиваясь к собственным мыслям. Хочу ли я все еще обрести покой?

Да, решаю я. Хочу. Но я желаю уйти на своих условиях — когда заклинание завершено собственными руками и с изменившимся сердцем. Это единственный шанс для Судьи судить меня справедливо. За последние сто лет у меня отнимали каждое решение.

Я не позволю отнять у меня и мой последний выбор.

Река лижет мои ступени, с каждым часом поднимаясь все выше.

По крайней мере, я здесь не одна. Мой дракон снова отдыхает на гряде — это ее новое убежище. Кажется, дождь ее ни капли не беспокоит, чего нельзя сказать обо мне. Прошло много времени с тех пор, как я видела такой ливень, и я с боков съеживаюсь, чувствуя, как дрожь пробирает все тело. Что бы я отдала за то, чтобы цепь была чуть длиннее! Чтобы дотянуться до деревьев или спрятаться внутри полого ствола. За любую возможность передохнуть.

Река подбирается к моему подолу слишком быстро, и я снова смещаюсь назад, отползая на несколько ладоней, но тяжелое от воды платье мешает двигаться.

Бреннен исчез внутри своей палатки — там сухо и тепло, и я завидую ему. Он поступил умно, поставив ее не только вне зоны моей досягаемости, но и на возвышении. Он может переждать бурю в тишине и безопасности, укрывшись как от меня, так и от непогоды.

Хотя вряд ли Бреннен все еще боится, что я смогу причинить ему вред. Выражение его лица, когда я велела ему убить меня, представляло собой странную смесь шока и растерянности — хотя я не уверена, что встревожило его сильнее: отчаяние в моем голосе или проступавшая в каждом слове правда.

Я зажмуриваюсь от очередного порыва ветра, и на мои плечи опускается что-то тяжелое.

Я замираю, поднося руки к груди — на мне оказывается толстое, прочное шерстяное одеяло. Я судорожно втягиваю воздух от неожиданности. И дело не только в том, что он принес мне одеяло, а в том, что он покинул свою сухую палатку ради этого.

Я поворачиваюсь и смотрю на стоящего надо мной мужчину. Его мускулистая грудь тяжело вздымается от каждого вдоха, челюсти плотно сжаты. Теперь он промок до нитки: волосы падают на глаза, а туника прилипла к телу, подчеркивая рельефные руки и широкий торс.

Мои пальцы судорожно сжимают ткань одеяла.

— Здесь немногое, — говорит Бреннен хриплым голосом, который едва слышен за шумом дождя. — Но предложить больше нечего.

— Этого вполне достаточно, — шепчу я, приподнимая одеяло. Замерзшие пальцы неуклюже оборачивают его вокруг плеч, натягивая повыше, чтобы укрыть голову. Тяжелый вес ложится на плечи, защищая меня. По крайней мере, на какое-то время.

Если дождь не прекратится, оно тоже промокнет насквозь, но сейчас это хоть что-то. Если не укрытие, то проявление доброты. Жест, которого я не испытывала уже целую вечность, и он значит для меня больше, чем он может себе представить.

— Спасибо, — произношу я, хотя не уверена, смог ли он разобрать мои слова сквозь застрявший в горле ком и стучащие от холода зубы.

— Скоро она утихнет, — бросает он, с натугой поворачиваясь и шагая обратно к палатке. Но на самом деле он ведь не знает этого наверняка. Шторм может длиться днями, а плотное одеяло принесет облегчение от силы на час.

Я с радостью приму этот час, а то тепло, что разливается внутри от его заботы, продержится гораздо дольше.

Шум бурлящей воды заполняет долину — внезапно и оглушительно. Я резко поворачиваюсь на звук, отчаянно отползая назад, когда сверху накатывает мощная волна.

— Прачка! — кричит Бреннен. — Беа! Уходи оттуда!

Но слишком поздно. В считанные секунды долину затапливает. Мутный поток обрушивается на меня и сбивает с ног.

Я даже не успеваю сделать последний вдох: меня с головой утягивает под воду, а бешеное течение стремительно уносит к Загробному миру. Я открываю глаза, пытаясь отыскать поверхность, но вода коричневая, полная грязи и обломков.

Моя цепь натягивается до предела, и боль пронзает меня ослепительной вспышкой. Я кричу, когда дикая агония разрывает лодыжку на части, изо рта вырываются пузыри воздуха, а сама я захлебываюсь рыданиями. Тело силой заставляет меня сделать вдох. Ледяная вода наполняет легкие — едкая и неправильная.

В памяти вспыхивают картины утопления, и я начинаю бороться с новой силой. Сквозь накатывающую панику пробивается лишь одна мысль: лишь бы Бреннен успел убежать. Лишь бы он был наверху, на гряде вместе с Лолли, в безопасности.

Пытаясь выплыть наверх, я отчаянно бью ногами, но конечности коченеют, а в глазах темнеет, сужая мир до крошечной точки. Боль становится невыносимой, пронизывая все мое существо, легкие отчаянно молят об кислороде, а по венам распространяются искры мучений, пока наконец тело не сдается окончательно и мир не погружается во тьму.

И в очередной раз река оказывается сильнее меня.

28 БРЕННЕН

Я не думаю о Марсайли.

Я не думаю о своей семье.

Я вообще ни о чем не думаю.

Я ныряю.

Прежде чем в голове успевает сформироваться хоть одна мысль, я бросаюсь в борьбу со стихией, будто иного выбора у меня никогда не было. Мои даны воспламеняются сами собой. Сперва мужество — оно раскаленным следом проносится вдоль позвоночника, затем выносливость. Скорость. Сила.

Я борюсь с течением, пока не добираюсь до каменного уступа, в который вмурована цепь Беи. Вынырнув на поверхность, я делаю глубокий вдох и снова ухожу под воду, следуя за цепью, пока в груди не начинает жечь. Мне нужно воздуха, но я мертвой хваткой вцепляюсь в металл, отказываясь отпускать. Мои пальцы соскальзывают, и на секунду я теряю цепь. Ужас подступает к горлу липким комком, я отчаянно мещусь под водой, шаря руками по дну, пока вновь не нащупываю металлические звенья. Тяжесть цепи тянет меня за собой, вода забивает рот, я безуспешно боюсь с мутным потоком, а легкие сводит от леденящего холода.

Рассудок твердит мне возвращаться, напоминает, что Беа не может умереть, а вот я — запросто, но тело отказывается подчиняться. Я гребу и рвусь вперед, пока наконец мои пальцы не касаются человеческой кожи. Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что оно кажется мощнее утягивающего на дно течения. Стиснув зубы, я обхватываю Бею руками и вытаскиваю на поверхность. Она безвольной куклой повисает в моих руках — мертвый груз. Если бы не мои даны силы и выносливости, я бы наверняка не смог добраться до берега.

К тому моменту, как мы наконец вываливаемся на сушу, меня вырывает водой. Цепь Беи едва дотягивается до края затопленной долины, и в этот момент я думаю: а сколько раз все это повторялось прежде? Я опускаю ее на землю, судорожно ища хоть какие-то признаки жизни. Ее лицо бледнее неотбеленного хлопка, губы синие. Грудь не поднимается и не опускается.

В груди поднимается незваная паника. По идее, это должно ощущаться как победа. В конце концов, именно за этим я сюда и явился. Но это совсем не так.

Это кажется неправильным.

— Прачка, — зову я, слегка встряхивая ее. — Беа! — Она не отвечает. Я прижимаю два пальца к ее шее, ища пульс, но его нет.

Этого не может быть. Прачка не может умереть.

И все же она мертва.

29 БРЕННЕН

Я жду облегчения. Жду, пока ком в горле развяжется, а буря внутри меня утихнет.

Оно не приходит.

Но прежде чем я успеваю осознать хоть что-то, Прачка вздрагивает, и из ее рта выплескивается вода. Ее глаза неестественно широко открываются, она перекатывается на бок и ее начинает рвать: мутные речные потоки извергаются наружу — точно так же, как дед Гарольда описывал это в своем журнале.

И вот тогда меня накрывает облегчение. А следом за ним — мгновенная, настолько яростная ненависть к самому себе, что меня чуть не выворачивает наизнанку. Моя ладонь горит раскаленным добела пламенем, а вина разъедает внутренности, будто я наглотался кислоты. Последнее, что я должен чувствовать, — это облегчение, когда клятва, данная на моей крови, так и не была выполнена.

Я отвожу взгляд, не в силах вынести того, как ее пепельная кожа и воспаленные глаза заставляют мое сердце сбиваться с ритма. Необходимость проверить, не ранена ли она, берет верх, и мой взгляд скользит по ее обнаженной коже в поисках крови или синяков. Она кажется невредимой, и я немного расслабляюсь — до тех пор, пока не замечаю это.

Мой желудок падает в ногах. Там, на ноге Беи, крадется мой дан памяти.

— Черт побери, — выдыхаю я, поднимаясь на ноги и осматривая собственные руки. — Проклятие! Мой дан правды тоже исчез.

Вспышка ярости прокатывается по моим венам, но на этот раз она направлена вовсе не на Бею. Она была без сознания, тонула в реке. Она никак не могла сделать это нарочно.

Я злюсь на самого себя.

Даже не злюсь. Я в бешенстве.

Потому что это был не обман и не измена со стороны Беи. Это была моя ошибка. Ошибка, из-за которой я лишился одного из важнейших данов, что у меня были.

— Что случилось? — хрипит она, когда рвота наконец прекращается, перекатываясь на спину и щурясь от павших на лицо крупных капель дождя. Ее дыхание все еще поверхностное, но на щеки возвращается хоть какой-то цвет, хотя ее продолжают бить судороги, а на губах все еще пузырится пена.

— Долину затопило. Тебя унесло течением. — Она смотрит на меня с пустых выражением, словно ничего не понимает. — Ты утонула… — говорю я, указывая на реку.

— Утонула… Вода…

Ее глаза расширяются, она резко вскакивает на ноги, отступает назад и снова бросается в воду, погружая в нее руки.

— Что ты творишь? — кричу я, но она продолжает идти — шаг, второй, третий, — а затем замирает.

Из ее горла вырывается всхлип, и она оседает в воду, которая поднимается ей чуть ниже груди.

— Слава богине, — шепчет она про себя. — Спасибо. Спасибо.

Волна шока окатывает меня, сменяясь неверием.

— Ты благодаришь богиню за то, что она чуть не утопила тебя?

— Я благодарю ее не за то, что она меня утопила. Я благодарю ее за то, что она спасла мою постель. Это все, что у меня есть. Единственное, что принадлежит мне.

— Ты рехнулась? — спрашиваю я. — Выбирайся из воды, Беа.

— Я не позволю ей уплыть. Здесь я буду в порядке, — бросает она, подтягивая колени к груди.

Я качаю головой и делаю один шаг вперед.

— Вернись на сушу, пока тебя снова не унесло, — приказываю я, вглядываясь в воду. Она значительно успокоилась, но все еще течет намного выше обычного, мутная от паводка.

Ее зубы начинают стучать, она морщится и инстинктивно хватается за плечо.

Я замираю, и до меня в одно мгновение доходит вся цена того прикосновения. Из-под выреза ее платья выглядывает полоска черного. Она забрала у меня не только дан памяти и правды, но и тепло.

Ее дрожь утихает в считанные секунды, дыхание перехватывает, а в глазах застывает изумление.

— Что происходит? Почему я… — Она поднимает голову, широко распахнув глаза. — Почему мне тепло?

Я касаюсь собственного плеча, где еще пару минут назад гневался мой дан тепла. Холод уже пробивается сквозь мокрую одежду, и по рукам бегут мурашки.

— Я коснулся твоей кожи, когда вытаскивал тебя, — произношу я. Ненависть к самому себе растет с каждой секундой.

— Ты… вытащил меня? Ты нырнул за мной? — спрашивает она. Я не отвечаю, и между нами повисает тяжелая, звенящая тишина.

— Спасибо, — шепчет она, и ее пальцы не отрываются от дана на плече — я слишком хорошо понимаю почему. Впервые за целый век она чувствует под кончиками пальцев настоящее тепло.

Часть моего гнева тает под этим изумленным выражением ее лица, но его тут же сменяет едкий стыд. Мне не должно быть дела до того, тепло ли ей. Не должно волновать, что она испытывает редкую передышку от своих мук.

— Если река снова поднимется, — понижаю я голос, — я тебя не спасу.

Эти слова звучат как угроза, но на самом деле все иначе. Это обещание, данное самому себе, хотя во рту после него остается горький привкус.

Беа кивает.

— Я понимаю, — тихо говорит она, едва заметно улыбаясь. Она подтягивает колени к груди и смотрит на небо — дождевая вода сверкает на ее усыпанном веснушками лице.

Мне хочется спросить, не сошла ли она с ума. Не повредил ли ей мозг недостаток кислорода, потому что я начисто лишен способности понять, зачем рисковать агонией утопления ради каменной подушки и нитки, что она прячет под ней. Я сквозь зубы ругаю себя, обхватив плечи руками — меня вдруг начинает пробирать леденящий озноб.

— Тебя предупредили, — бросаю я и скрываюсь внутри палатки.

Я сдираю с себя мокрую одежду, переодеваюсь в сухое и спешно забираюсь под одеяла. Закрываю глаза, пытаясь уснуть, но перед внутренним взором снова и снова всплывает ее лицо. Пепельная кожа и синие губы.

По идее, это должно было стать утешительным зрелищем. Но от него меня почему-то только тошнит.

Ветер проносится сквозь палатку, и меня вновь бьет дрожь. Мне потребовались годы, чтобы заработать те даны. Волна гнева снова поднимается в моей крови, но она не способна согреть меня и не может вытравить тошноту, ворочающуюся в желудке.

Я совершенно не привык чувствовать себя настолько выбитым из колеи, и меня от этого выворачивает изнутри. Зубы начинают стучать, и я натягиваю на себя еще несколько одеял. Тех самых, на упаковке которых так настаивала Саорси. В воображении всплывает образ младшей сестренки, аккуратно сворачивающей их с беспокойством о том, что я замерзну. Я говорил ей, что это пустая трата места, но она все равно запихала их в мешок своими маленькими ручонками. «Разве ты не хочешь уюта?» — спрашивала она тогда. Спорить с этим я не смог, и теперь мысленно говорю ей спасибо.

Ночь предстоит чертовски холодная.

30 БЕА

Я откидываюсь назад, чувствуя, как вода наконец отступает, и прижимаюсь щекой к илистому речному берегу. Слишком темно, чтобы проверять вещи под подушкой — луна скрыта за плотными, тяжелыми тучами. Вместо этого я провожу пальцами по участку кожи, где теперь обосновался подаренный даном жар, отзывающийся легким покалыванием. Это незнакомое мне чувство сытости и уюта укутывает меня, словно тяжелый плащ. Я забываю о том, что насквозь мокрая, забываю о боли в лодыжке и закрываю глаза, чувствуя, как усталость одолевает тело.

Но вместе с этим приятным теплом в животе неотступно гложет ужасное чувство вины. Я не имею права наслаждаться отсутствием холода. Не тогда, когда Бреннен так рисковал, вытаскивая меня. Я снова обокрала его, пусть даже и случайно. Мерзнет ли он сейчас в своей палатке? Наверняка да, учитывая, как сильно он отвык от холода.

С тяжелым вздохом я заталкиваю вину как можно глубже. Я не могу вернуть ему его дан точно так же, как не могу изменить свое прошлое, а убиваться из-за незаслуженного стыда все равно ни к чему.

Я закрываю глаза и едва успеваю погрузиться в дрему, как меня заставляет проснуться знакомое покалывание — волоски на руках встают дыбом. Слышится глухой стон. Со стороны Загробного мира доносится содрогание. Вибрация прокалывает землю, пробегает по моему телу, и я уже не понимаю, дрожит ли сама земля или я вместе с ней. Я приподнимаюсь, подавшись вперед, и вглядываюсь в черную пелену.

Стон затихает, но жуткое предчувствие не рассеивается. Загробный мир пульсирует, извиваясь так, будто его что-то тревожит, а его длинные черные щупальца тянутся дальше обычного. Туман редеет по мере того, как растягивается, и в нем что-то проступает. Силуэт — высокий и худой.

Даже дан тепла не может остановить кровь, стынущую в жилах.

В тумане Загробного мира неподвижно стоит фигура и смотрит на меня. Ее взгляд вонзается в мою кожу — острый и намеренный.

Уж не Хранитель ли это пришел забрать меня? Позволить мне пройти через его враги? Или богиня любви и безумия вернулась со своими крадеными песнями и бессмысленными предупреждениями?

Я бросаю взгляд на палатку Бреннена, втайне желая, чтобы он появился. Разве он не слышал этот стон и не чувствовал, как дрожит само царство? Я могла бы закричать, позвать его, но что тогда сделает эта фигура?

Когда я смотрю назад, скребя по сусекам души в поисках хоть капли мужества, чтобы потребовать ответа, фигура исчезает.

Я моргаю, протирая глаза и вглядываясь в темноту, но все вокруг такое, каким и должно быть. Я абсолютно одна. Никаких фигур, стоящих в тумане. Никаких пульсирующих, извивающихся теней.

Я снова ложусь, продолжая следить за Загробным миром. Неужели мое воображение снова разыгралось? Это было бы не впервой — сколько раз мне чудилось, что кто-то приближается, а из кустов выскакивал всего лишь кролик или лиса.

Стряхнув с себя наваждение, я пытаюсь прогнать этот образ из головы, стереть с кожи ощущение чужого взгляда, но сон не идет. Мое тело слишком напряжено, вслушиваясь в любой шорох, выискивая признаки того, что что-то не так.

Я смотрю в ночь, ищу очертания до тех пор, пока над грядой не показываются первые проблески рассвета. И лишь когда небо окрашивается в мягкий, успокаивающий розовый цвет, мне удается расслабиться. При дневном свете я чувствую себя полной дурой. За целое столетие я ни разу не видела живого человека в Загробном мире, да и вряд ли смертный смог бы выжить, прикоснувшись к черному туману. Я просто устала после наводнения. После утопления, к тому же я почти ничего не ела. Не говоря уже о том, что нахожусь на взводе с самого появления Бреннена. Вот почему мне везде мерещатся всякие ужасы. Не более того.

Легко отыскивать монстров во тьме, когда ты сам — один из них.

Я бросаю взгляд через плечо. Бреннен не показывался из палатки с тех пор, как укрылся там от бури прошлой ночью, но я физически ощущаю его раздражение, испускаемое сквозь брезент. Дождь перестал всего час назад. И хотя он, скорее всего, сух, а я до сих пор насквозь промокла, пожалуй, я — единственная из нас двоих, кому вовсе не холодно.

Я вытягиваю руки, пока рассвет продолжает заливать долину, и при достаточном для видимости свете наконец сдвигаюсь с каменной подушки. Бреннен, должно быть, счел меня сумасшедшей за то, что я осталась в воде, но облегчение, которое я испытала, обнаружив камень на месте, было самым сладким чувством за долгое-долгое время.

Я бы предпочла утонуть сотню раз, чем потерять элементы для своего заклинания. Даже если я пока не знаю, как и когда их применю, я потратила столько времени на поиски каждой вещицы, что одна мысль о необходимости начинать все сначала приводит меня в ужас. Я отодвигаю камень в сторону, разрываю грязь пальцами, и мое облегчение лишь усиливается, когда я нахожу свои сокровища ровно там, где они и должны быть. Тростниковую свирель, траурную брошь и змеиный камень. Они мокрые и залеплены грязью, но все же на месте.

Из палатки доносится шорох, и я торопливо засыпаю землей свои сокровища, возвращая подушку на место. Из-под рукава на запястье выглядывает вспышка черного, и мое сердце пропускает удар. Я оттягиваю ткань, чтобы рассмотреть получше. Семь изогнутых волн смотрят на меня — примерно с большой палец величиной. Еще один дан.

Дан правды Бреннена.

Мое сердце падает в грудь. Теперь он станет доверять мне еще меньше, лишившись утешения своей магии. И это как раз тогда, когда мне показалось, будто мы начали приходить к какому-то взаимопониманию.

Я торопливо закатываю рукава, осматривая каждый дюйм рук в поисках других, а затем опускаюсь на ноги. Я замираю. На икре красуется дан. Память.

Я шарю руками по торсу. Там притаились еще два дана — один на ребрах, угловатый и резкий: меткость оружия. Другой на плече, расползающийся по ключице — тепло, текучее и мягкое. Жидкий страх разливается по желудку. За дан тепла я не могу не чувствовать благодарности, но забрать так много…

Вина снова поднимает свою безобразную голову, горячая и тяжелая. Рациональная часть моего разума понимает, что в этом нет моей вины, но моему телу плевать. Я обокрала Бреннена в тот момент, когда он рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня.

Если не от смерти, то по крайней мере от часов агонии. Это далеко не первый раз, когда я тону, но один из самых неприятных способов умереть — вернее, не умереть, — когда твое тело борется за кислород, а легкие горят до тех пор, пока ты не теряешь сознание.

Я опускаю рукав как раз в тот момент, когда из проема палатки появляется Бреннен.

Его волосы все еще влажные, волнистые и растрепанные, падают на глаза. Толстое одеяло, запахнутое на плечах, делает его еще крупнее, чем обычно, приковывая к нему все внимание. Даже укутанным в ткань, его мускулистое телосложение слишком очевидно, но вместо страха я ощущаю к нему интерес, которого, пожалуй, быть не должно. Напряжение в его челюсти. Пальцы, сжимающие края одеяла. Подъем и падение груди при каждом вдохе.

От него волнами исходит разочарование, но в нем нет ни капли злости.

— Ты в порядке? — осторожно спрашиваю я. Это все, что приходит в голову. Я жду сердитой отповеди. Обвинений. Мысленно готовлюсь к резким словам.

— Буду в порядке, — ворчит он. — Хотя придется идти в деревню за новыми одеялами. За теплой одеждой. — Он смотрит на то место, где до вчерашнего вечера горел костер, залитый ночным дождем. — Лучше бы ты забрала какой-нибудь другой, — бросает он с легкой дрожью в голосе.

— Я не хотела…

— Я знаю, — отвечает он, встречаясь со мной взглядом, и ударная волна шока прокатывается по телу. — Похоже, на этот раз вышло четыре дана.

— Я попытаюсь вернуть их, если хочешь. То есть, я понятия не имею как, но…

Он поднимает руки, прерывая мой сбивчивый бормотание.

— Не думаю, что ты сможешь, а рисковать и терять больше я не намерен. На этом закончим, — бросает он, направляясь к Сейбл, которая щиплет вереск у самой кромки леса. Мое удивление перерастает в полное неверие. Он действительно не сердится на меня за то, что я забрала его магию.

Он не произносит ни слова, взбирается в седло и исчезает в направлении деревни — полагаю, чтобы раздобыть те самые теплые вещи.

Я благодарна судьбе за то, что у него есть такой выбор. Роскошь, которой у меня никогда не было, ведь я слишком хорошо знаю, что происходит дальше.

После первого ливня всегда приходит холод. Такой холод, который пробирает до самых костей. Холод, способный убить тебя — если бы ты только была смертна.

Я даже рада случившейся буре, когда бреду вдоль берега реки. Паводок принес в долину самые разные обломки, и теперь в пределах досягаемости моей цепи обнаружилось больше зрелого мха, чем я видела за долгое-долгое время.

И пусть температура воздуха продолжает падать весь день, в небе светит солнце, и на душе становится так легко, будто наста Хогманай — праздник, полный подарков и доброй удачи. Я собираю каждый пучок, какой только удается найти, а заодно и хворост для костра. Огонь, который Бреннен так тщательно поддерживал, погас под дождем, но с моим даном тепла я вполне смогла бы сфокусировать жар так, чтобы высечь искру.

Пока я работаю, над головой кружит Лолли, и ее рокот звучит как мелодия, исцеляющая душу.

— Я сама в это не верю, — говорю я ей, подбирая палку за палкой.

К тому времени, как я заканчиваю, а тело начинает ныть от усталости, возле моего спального места вырастает двухфутовая стопка дров. Этого хватит на пару дней, если не больше. Я поднимаю несколько веток, все еще слегка влажных от дождя.

Мой дан тепла оживает, угадав мое намерение, и ладони наливаются жаром.

Палка в моей руке начинает дымиться, влага испаряется, пока древесина не становится почти хрупкой. Я смеюсь, и радость распускается в груди пузырьками воздуха, совсем как на речных перекатах. Я проделываю то же самое с еще несколькими ветками, а затем складываю их в кучу. Сосредоточившись на хворосте, я мысленно приказываю им вспыхнуть, но ничего не происходит.

Я закусываю губу, опускаю ладони на связку, но все без толку. Разочарованная, я опускаюсь на пятки. Даны должны становиться частью тебя — действовать на интуитивном уровне. В этом вся суть магии. Тебя не нужно учить ими пользоваться. Но, возможно, все иначе из-за того, что они достались мне не по воле Судеб, а были украдены у законного владельца?

Порыв ветра треплет мои волосы у лица, но меня даже не знобит. Вместо этого я прислушиваюсь к нему, позволяя стихии вести тело вперед, словно я склонилась в молитве. Кожа покрывается мурашками, когда в голову приходит идея — мысль падает в сознание, как камешек в воду.

Я поднимаю подбородок, делаю глубокий вдох и, прицелившись к основанию хвороста, дую. Мягко. Нерешительно.

Вспыхивает искра, и тонкие ветки цепляются за нее. Огонь мгновенно разгорается, озаряя мою улыбку оранжевым светом. До темноты еще далеко, но сумерки не заставят себя ждать. Бреннен вернется до наступления ночи, и тогда я смогу предложить ему хотя бы это. Хоть какое-то тепло в знак извинения за то, что украла принадлежавшее ему по праву.

Вскоре долину оглашает стук копыт, и из-за поворота появляется Бреннен с полными седельными сумками. На нем надето толстое суконное пальтишко, но даже под этой одеждой угадываются очертания его широких плеч и рельефных рук.

У меня внутри все сжимается, щеки горят, и я поспешно отвожу взгляд. Что со мной не так? Несколько дней рядом с мужчиной в моей долине — и я внезапно растеряла все остатки здравого смысла?

Он снимает седельные сумки и седло, угощая Сейбл несколькими кусочками сахара. У меня во рту мгновенно слюнки текут, пока лошадь хрустит ими, а Бреннен ласково гладит ее по морде. Стыд и неловкость жгучим пламенем разливаются в животе.

Я завидую лошади.

— Смотрю, ты зря времени не теряла, пустила в ход мой дан, — ворчит Бреннен, явно раздраженный холодом. — Хотя, по правде говоря, он тебе и не нужен. Магия и так будет согревать тебя — с даном или без.

— Я… эм… — заикаюсь я, чувствуя необъяснимую неловкость. — Ну… это приятно. Я мерзла уже очень долгое время. Но вообще-то я развела его для тебя. — Мой румянец расползается по шее, и я отворачиваюсь, пытаясь скрыться от его взгляда. — Погода портится, и к ночи станет еще холоднее.

— Я справлюсь, — упрямо бросает он, неизменно твердолобый, доставая из сумы еще одно одеяло.

Я вздыхаю.

— Разве не глупо упрямиться и мерзнуть безо всякой причины? — спрашиваю я, но он демонстративно игнорирует меня.

Я наблюдаю за тем, как он распаковывает вещи — движения у него скованные и напряженные. Его разочарование ощущается почти физически, словно клубок змей в груди, и я растираю ребра ладонью, пытаясь унять это тягостное чувство. Он не смотрит на меня и нарочно держится вне досягаемости моей цепи.

— В чем дело? Боишься, что я тебя подожгу? — поддразниваю я. Бреннен замирает, судорожно вцепившись в одеяло.

— Скорее боюсь, что ты утащишь еще пару данов, если я подойду слишком близко.

Я протягиваю руки к огню, наслаждаясь теплом.

— Ох, замолчи. Я уже столько раз подходила достаточно близко, чтобы коснуться тебя, и ничего подобного не делала. Это ты почему-то не можешь удержаться от того, чтобы не прикоснуться ко мне, — бросаю я с дразнящей ухмылкой. Жилка на челюсти Бреннена дергается.

— Как по-твоему, почему магия переходит к тебе именно от моих прикосновений? — спрашивает он, застигнув меня врасплох.

Я улыбаюсь, радуясь тому, что он наконец ведет со мной нормальный разговор, не обвиняя ни в чем ужасном.

— О, это прекрасный вопрос. Может, ты подсознательно хотел поделиться ими со мной?

Он фыркает.

— Последнее, чего я хочу, — это лишаться магии, а уж тем более делиться ею с тобой.

Я закатываю глаза.

— Я уже говорила тебе столько раз: можешь попытаться забрать их обратно.

Он скрещивает руки на груди и наконец смотришь на меня.

— Ты и правда отдала бы мне то тепло, которого не чувствовала целое столетие?

Мои губы трогает легкая улыбка.

— Ну, я развела для тебя костер. Надеюсь, если бы я вернула тебе дан, ты ответил бы тем же.

Языки пламени взмывают вверх и весело потрескивают, словно соглашаясь со мной.

Облака закрывают солнце, и температура падает еще сильнее. Бреннен вздрагивает от холода, разворачивает одеяло и кутается в него.

— Ради Судеб, ты упрям как баран. Можешь подойти ближе. Я не собираюсь тебя убивать. И даны твои забирать не буду. Я посижу по свою сторону костра, как хорошая послушная девочка… то есть, ладно, посижу тихо и буду держать руки при себе. Обещаю.

Бреннен долго изучает меня, неподвижный как статуя, сдвинув брови к переносице.

Ветер зовет, и я с вздохом поднимаюсь на ноги, чтобы приняться за стирку одежды человека, которому суждено погибнуть в драке. Я опускаю руки в ледяную воду, но не чувствую ее холода. Ощущения непередаваемы. Дар богини — меня почти непреодолимо тянет нырнуть в самую глубь реки, проверить, насколько далеко простирается сила этого дана. Но я все еще не ела, и сил почти не осталось.

Завтра, — говорю я себе. Завтра я искупаюсь. Неспешно, не дрожа от холода. Поймаю рыбу и запеку ее на костре. От одной этой мысли сердце радостно екает. Река успокаивается, и я шепчу молитву Троице Пути, отпуская одежды плыть по течению.

Когда я поворачиваюсь обратно, Бреннен сидит у костра, а его суровые черты лица освещены танцующими языками пламени. Он пристально следит за мной, пока я возвращаюсь на свое место. Я демонстративно поднимаю руки вверх, утрированно показывая, что держусь на безопасном расстоянии, и уголки его губ подрагивают в подобии улыбки.

Всего на секунду, но она была.

Мое сердце делает кульбит.

Быть может, мой дан — не единственное, что во мне оттаивает.

31 БЕА

32 БРЕННЕН

Температура продолжает падать, воздух становится холоднее с каждым часом. Я подбрасываю в костёр ещё дров, поднося руки так близко к пламени, что они вполне могут обжигаться. Я бы всё равно не почувствовал. Они онемели ещё несколько часов назад.

Беа наблюдает за мной весь день. Каждые несколько минут её взгляд цепляется за мою кожу, словно игла.

— Тебе стоит переставить палатку ближе, — наконец произносит она, склонив голову.

Я сжимаю зубы, но вовсе не потому, что подозреваю её в каком-то коварном плане убить меня и бежать. Просто в этой ситуации — как и во всех прочих — я должен всё контролировать. Но вместо этого я сижу здесь, лишённый дана тепла, и у меня нет ни малейшего способа это исправить.

— Ветер подует оттуда. — Она указывает вверх по течению. — Ты мог бы поставить её прямо здесь. — Она хлопает ладонью по мху под собой. — Положи спальный мешок у костра и оставь полог открытым. Палатка защитит от ветра, а спереди будет греть огонь. Это твой лучший шанс не замёрзнуть. — Она протягивает руки к языкам пламени, хотя ей это уже почти не нужно — точная моя копия.

— Дан не даст тебе замёрзнуть окончательно, но если станет ещё холоднее, ты всё равно почувствуешь стужу, — говорю я. Она поднимает глаза, её лицо озаряет мягкая улыбка, и у меня в груди неприятно сжимается.

— Мне ещё никогда не было так тепло за последние сто лет, — отвечает она, её щеки порозовели, а глаза сияют.

Уголки моих губ начинают приподниматься — её радость от того, что она больше не мёрзнет, заразительна, но я тут же возвращаю лицу бесстрастное выражение. Она поднимается на ноги.

— Давай. Передвигай палатку.

Она хлопает в ладоши, принимая нарочито суровый вид.

Я внутренне ощетиниваюсь на этот приказ, хмурюсь, но в глубине души понимаю, что она права. Без костра я действительно могу околеть, а моя палатка стоит слишком далеко от огня — и от Беи, — чтобы от неё была хоть какая-то польза.

— А где будешь спать ты?

— Если ты расположишься здесь, — она указывает на верхнюю границу своего ложа, — у меня останется место в ногах. Я справлюсь. Завтра наберу ещё мху, сделаю его шире. Даже позволю тебе помочь мне.

Сама мысль о том, что она будет спать на трёхфутовом лоскутке земли на холоде, пока у меня в паре шагов есть мягкая постель, вызывает во мне глухое беспокойство. Пленница она или нет, а это неправильно. Словно я дразню её тем, чего у неё быть не может.

— Со мной всё будет в порядке, — повторяет она, словно прочитав мои мысли. — А вот ты, — она бросает на меня многозначительный взгляд, — не обладаешь даном бессмертия. И даном тепла тоже. Этот холод убьет тебя. И дальше ночью станет только хуже. В ближайшие недели будет ещё холоднее.

Я вздрагиваю от этой перспективы. Долина удерживает ледяную сырость каким-то неестественным образом. Здесь намного холоднее, чем дома или даже чуть дальше в лесу у Дальбазаила. Мое дыхание вырывается облачками пара, и, несмотря на несколько накинутых на плечи одеял, зубы отстукивают чечётку.

Она отходит в сторону, освобождая место и указывая на свой ковёр из мха.

— Давай, — командует она. — Сделай это, пока меня не заставили постирать твою одежду раньше времени.

— А ты бы правда расстроилась, если бы пришлось? — ворчу я, поднимаясь на ноги. В конце концов, я сам говорил ей, что пришёл сюда убить её.

Она вздыхает и встречается со мной взглядом. В её глазах проступает такая печаль и такая честность, что у меня по коже бегут мурашки. Светло-серо-голубые радужки искрятся в отблесках огня, пронзая меня насквозь.

— Да. Расстроилась бы. Я и так причинила слишком много страданий. Мне вовсе не улыбается смотреть, как от них страдают другие — особенно если я могу это предотвратить. Вставай. Пошли, — говорит она так, будто только что не предложила поделиться своим уютом ради моего спасения, и махнула рукой в сторону палатки.

Я снова ощетиниваюсь на этот властный тон, но ворча подчиняюсь. У меня просто нет веского довода, чтобы отказаться.

Впрочем, у меня нет и ответа на вопрос, почему из-за ее предложения мне вдруг хочется найти побольше дров и построить для нее нормальное убежище. Чувство, в котором мне совсем не хочется копаться. Она ведь забрала мои даны, так с какой стати мне трястись над ее комфортом?

Переставить палатку удается быстро. Я ставлю ее именно там, где она подсказала: так, чтобы полог перекрывал ветер со стороны верховья и закрывал чуть больше половины ее постели из мха. Беа помогает мне устроить вещи внутри, а ее тяжелая цепь гулко позвякивает о металлические дуги. Кожа вокруг лодыжки покраснела и воспалилась от постоянного движения, и по спине пробегает неприятный холодок. Может, принести ей еще ивы? Кора поможет снять боль.

Мой походный мешок соскальзывает с импровизированного стола, прерывая мысли, и содержимое разлетается по полу: рыболовные крючки, кожаные ремешки, вяленое мясо и горсть монет. Она молча подбирает каждую вещицу, внимательно разглядывает их, прежде чем бережно сложить обратно в сумку.

Должно быть, она не видела таких простых вещей уже много лет, и на секунду у меня мелькает мысль отдать ей что-нибудь в знак благодарности за помощь.

— Так-то лучше, — хлопает она в ладоши, и ее лицо лучится довольством.

Она права. Разница в температуре поразительная. Жар от костра заполняет палатку почти мгновенно, а плотный брезент отсекает ледяной сквозняк. Я укладываю спальный мешок ближе к огню и набрасываю сверху пару одеял.

Беа одаривает меня робкой улыбкой, заправляя прядь волос за ухо, пока я обустраиваюсь внутри. Я прочищаю гордость, чувствуя, как в груди неприятно сжимается. Она выглядит такой гордой своей идеей, искренне счастливой оттого, что теперь мне будет тепло. И я снова не могу связать воедино образ той, что погубила столько жизней, с этой девушкой. Пусть даже всё это делали ее руки… Все, что я видел от нее здесь — доброта и самоотверженность. Эти две женщины просто не могут быть одним человеком.

И тем не менее — это она.

Мне нельзя об этом забывать.

— Тогда сладких снов, — бросает она вдруг смущенно, переступая через мой мешок. Она ложится на оставшийся клочок самодельной постели, кладет голову на тот самый камень, что служит ей подушкой, и сворачивается калачиком.

Мощный порыв ветра заставляет каркас палатки заскрипеть, завывание снаружи нарастает, и я напрягаюсь.

Ветер не стихает, и против собственной воли я бросаю взгляд на нее.

Она обхватила колени руками, плечи сгорблены, голова опущена — будто силой одной лишь воли пытается удержать остатки тепла. У костра она кажется совсем крошечной. Беззащитной.

Я сжимаю челюсти, перекатываюсь на спину и натягиваю одеяло повыше до самого подбородка. Пытаюсь заглушить голос совести. Эта Прачка видала виды и похуже, причем без всякого дана. Справится. Если температура упадет еще сильнее, а ветер не утихнет, ей, конечно, придется померзнуть, но умереть она все равно не умрет, да и костер у нее есть. То, чего у нее отроду не было.

Еще один порыв яростно бьет по брезентовым стенкам.

Каким-то шестым чувством я ощущаю, как она вздрагивает от холода, даже не глядя в ее сторону.

— Черт побери, — вырывается у меня, и я перекатываюсь на другой бок, спиной к ней. Ее тепло — или его отсутствие — меня не касается. В указаниях Ткачихи не было ни слова о том, чтобы «отыскать способ прикончить Прачку, но убедиться, что убийце при этом тепло и комфортно».

Очередной порыв ветра едва не гасит костер, унося раскаленные угольки во тьму ночи. Я чувствую, как спасительный жар покидает меня, и все тело каменеет.

Нет. Я не встану. Я не потеряю то крошечное тепло, что еще теплится подо мной под одеялами.

Ветер снова взвывает, еще яростнее.

— Побереги меня Судьбы, — шиплю я, сбрасывая с себя одеяло и хватая другое, прежде чем успеваю передумать.

Беа вздрагивает, когда я набрасываю сукно ей на плечи. Ее глаза распахиваются от неожиданности, губы приоткрываются, но я не даю ей заговорить. Мне не нужны ее благодарности или признательность.

Потому что я не должен этого делать. Мне плевать, холодно ей или нет.

— Просто возьми, — рявкаю я. — И на этот раз оставь себе.

Я вкладываю в голос как можно больше властности, заставляя его звучать как приказ и добавляя в каждое слово достаточно яда, чтобы она уловила скрытое предостережение. Я не хочу, чтобы она спорила или благодарила меня. Не желаю продлевать этот момент слабости ни на секунду. У меня входит в привычку раздавать ей одеяла, и я не хочу разбираться в причинах.

— Ладно. Т…

— Спокойной ночи, — резко бросаю я, обрубая любые разговоры.

В ее глазах на мгновение мелькает боль, когда я отворачиваюсь, но мне все равно. Не может быть иначе. Я поступил так, как велит моя честь. Как поступил бы любой порядочный мужчина, не более того.

Я рывком натягиваю одеяла на плечи, кутаюсь поплотнее, чтобы задушить на корню любые мысли о том, почему меня вообще волнует ее холод, и пытаюсь уснуть.

Но покоя нет. Я ворочаюсь с боку на бок, а в желудке оседает уже совсем другая тяжесть. Куда худшая, чем вина за замерзающую Бею, потому что — как ни больно в этом признаваться — я не могу отрицать: Прачка вызывает у меня отклик. И дело не только в той ярости, с которой я сюда явился, хотя она все еще тлеет на дне души.

Дело в сочувствии. В жалости. В эмоциях, которых человек, убивший Марсайли — или кого-либо еще, — абсолютно не заслуживает.

И все же, как я ни стараюсь, вытравить их не получается.

Жалость смешивается с яростью. Отвращение грызет изнутри. Память о Марсайли заслуживает большего.

Я закрываю глаза, мысленно умоляя обет на ладони вспыхнуть. Заставить меня почувствовать ту спасительную боль, что вновь разожжет жажду мести, но ничего не происходит. Пустота издевается надо мной, и прежде чем я успеваю осознать это, рука сама тянется к кинжалу. Я сажусь, уставившись в темноту, где у костра спит Прачка. В полумраке ее толком не разглядеть — голову тоже укутало одеялом, — но это неважно. Она там. Объект моей мести.

Я ей ничего не должен, и об этом нельзя забывать.

Я полосую лезвием по старому рубцу, знаменующему нерушимый обет, шепча беззвучное извинение Марсайли, пока острая боль пронзает ладонь. Этот укол жжения успокаивает бешеный стук сердца, возвращая опору под ноги. Я дал этот обет не просто так. И слишком хорошо знал, чем грозит его невыполнение.

Я могу сочувствовать женщине за пологом моей палатки, но как иначе? Я человек чести, а она — сломанная душа. Красивая, но сломанная.

Быть может, за век наказания она и изменилась, но это не меняет того, что мне предстоит сделать.

Я не нарушу свой обет.

Я не могу его нарушить.

33 БРЕННЕН

Я выбираюсь из палатки на рассвете с окрепшей решимостью. Последние дни я явно запустил свои обязанности и перестал собирать информацию. Боль и свидетельства чужих страданий позволили отвлечь меня от главной цели — от моего обета, который теперь должен измениться.

Если я собираюсь покончить с Прачкой — а я сделаю это, — мне необходимо понять, как именно она изменила свою нить. Почему она убила Марсайли и ее родных? Я больше не позволю ей скрывать от меня причины ее наказания.

Ведь именно за этим я сюда и пришел. Именно ради этого я потратил шесть лет на ее поиски, и я обязан самому себе и Марсайли заставить ее во всем признаться: и в том, что она сотворила, и в том, почему.

Свежий шрам на ладони саднит, когда я сжимаю флягу и делаю глоток. Я упиваюсь этой болью, цепляюсь за нее и прячу это жжение глубоко в груди. Это ровно то, что было мне нужно. Физическое напоминание о том, зачем я здесь и что я должен сделать. Напоминание об агонии, которую принесла мне Прачка.

Я поворачиваюсь, готовый потребовать ответов, но каменею, едва заметив ее. Жжение в шраме сменяется глухой болью, которая расползается по всей ладони; вид ее действует на меня так же, как сильный нажим на старый, глубокий си ушиб. Она сидит у костра и рисует на влажной земле. Крошечные крупинки грязи прилипли к щекам и застряли среди веснушек — судя по всему, она была настолько поглощена рисунком, что даже не заметила брызг. В лучах утреннего солнца она выглядит прекрасной, а ее растрепавшиеся рыжие волосы заплетены в свободную косу, хотя выбившиеся пряди небрежно обрамляют лицо.

Я ненавижу себя за эту мысль, но она приходит сама собой, обрушиваясь на меня, словно неистовый, внезапный порыв ветра. За ее ухо засунут яркий фиолетовый болотный цветок, и когда она поднимает на меня глаза, ее взгляд теплеет, а вокруг уголков глаз собираются лучики морщинок. Она улыбается, но улыбка тут же сползает с ее лица, стоить ей заметить мою окровавленную руку.

— Что случилось? — спрашивает Беа, поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы рассмотреть свежий порез. Я напрягаюсь, и она замирает на месте, но ее глаза полны такого искреннего участия, будто она сама чувствует эту боль.

— Ничего.

Ее брови хмурятся.

— У меня осталась кора ивы…

— Нет.

Я сцепляю зубы. Мне нужна эта боль. Она необходима, чтобы заглушить ее неожиданную доброту. Ее красоту.

Это слово вновь всплывает в голове из ниоткуда, и я широко растопыриваю пальцы, намеренно натягивая кожу на шраме. Корочка трескается, между пальцами просачивается кровь и капает на речной берег, а по стянутой линии расползается новая волна боли.

Ее брови снова сходятся от тревоги.

— У меня есть и повязки, — продолжает она. Ее слова выбивают меня из колеи, подтачивая решимость, которую я только что укрепил, и грозят расколоть ее вдребезги. Она снова проявляет заботу. — Волки…

— Я не боюсь волков, — почти рычу я, опуская подбородок.

Она сглатывает, сузив глаза. Вина грозит вырваться наружу из того тайника, куда я загнал ее вчера вечером, но я безжалостно давлю ее каблуком. Я не позволю себе чувствовать угрызения совести за свой гнев. Он праведен. Но что еще важнее — он оправдан.

— Почему ты сегодня такой злой? — нерешительно спрашивает она. — Если я сделала что-то не так…

Я стискиваю зубы. Если она сделала что-то не так… Она убила моих близких. Вот что она сделала.

Но она этого не помнит, — шепчет тихий голос в моей голове. Или помнит? Меня сводит с ума мысль о том, что я до сих пор толком не знаю, какими именно знаниями она обладает. Что она скрывает от меня намеренно.

Но я собираюсь это выяснить.

— Ты прекрасно знаешь, что натворила. И упорно молчишь об этом, — я встречаюсь с ней взглядом. — Я больше не могу так продолжать. Разговаривать с тобой так, будто ты не убийца. Делить с тобой один костер, зная, что твои руки обагрены пролитой кровью. Мне нужно, чтобы ты наконец рассказала, почему ты убила тех людей.

Мой голос звучит твердо, а вопрос задан расчетливо. Похоже, воспоминания о причинах ее убийств причиняют ей подлинный дискомфорт.

Может быть, если надавить сильнее, она сломается.

Она подтверждает мои догадки: зажмурившись, она морщится, а ее губы кривятся в болезненной гримасе.

— Сколько раз я должна повторять тебе одно и то же?

— В этом-то вся и проблема, — делаю я шаг вперед, а мой голос падает до сурового рокота. — Я знаю о произошедшем не больше, чем в тот самый день, когда явился к этой проклятой Судьбами реке. Ты не сказала мне ничего.

Она смотрит мне прямо в глаза, не отступая ни на дюйм.

— Ты тоже ничего не рассказываешь. С какой стати мне говорить тебе, почему я это сделала, если ты отказываешься объяснить, почему это имеет для тебя такое значение?

Я качаю головой. Не меня допрашивают. Не я должен давать кому-то ответы.

— Меня сюда отправили за информацией. Назови мне причину.

— Я не могу! — кричит она, зажимая уши руками и начиная раскачиваться из стороны в сторону.

— Да. Ты уже говорила это. Но почему? Почему не можешь? — настаиваю я, давя сильнее.

Я не отступлю. Не в этот раз.

Она качает головой, и по ее щеке скользит слеза.

— Ты не поймешь.

Я игнорирую то, как ее слезы завязывают узел в моем желудке, в то время как глубоко в груди вспыхивает искра надежды. Значит, причина все-таки есть.

— Тогда заставь меня понять! — я со злости швыряю флягу на землю, и от удара во все стороны разлетаются мелкие камешки.

Долина словно задерживает дыхание, замирает и сама Беа.

Я понижаю голос.

— Расскажи мне, почему ты их убила, — повторяю я с железной решимостью.

Сквозь очевидную боль она стискивает зубы.

— Пожалуйста, хватит, — умоляет она, шаря пальцами по земле, будто ищет за что ухватиться. За что-то, что вернет ей почву под ногами. — Перестань меня об этом спрашивать. Умоляю. Я не могу выворачивать себя наизнанку ради тебя. Неужели ты не видишь? — Она широко раскидывает руки, и ее лицо искажается от отчаяния. — Я не могу ковыряться в самых темных уголках своей души, продираться сквозь собственную боль только для того, чтобы ты обрел успокоение, нашел ответы или исполнил свой долг. Вот что ты со мной делаешь, когда спрашиваешь об этом. Ты причиняешь мне боль.

Тонкая струйка крови течет у нее из носа, и я замираю. Не только из-за крови — из-за ее слов.

— Беа, — произношу я, и ее имя ложится на горло осколком стекла.

Ее боль просачивается в меня, потому что я не такой. Я не тот, кто приносит людям страдания. И все же — разве она не заслуживает моих расспросов? Она утаивает ответы. То, что мне необходимо знать.

Жесткость в моем голосе пробивается сквозь ее страдания — ровно настолько, чтобы она снова посмотрела мне в глаза.

— Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь тот день? — спрашиваю я.

Она сглатывает. Я выдерживаю ее взгляд и делаю шаг ближе.

— Прошу. Что происходит в твоей голове, когда ты думаешь об этом? — повторяю я, на этот раз намного мягче.

Она вытирает нос тыльной стороной ладони, а затем долго-долго смотрит на кровь, словно прошла целая вечность.

— Я слышу их крики, — шепчет она, избегая смотреть на меня. Ее рука начинает дрожать. — Их мольбы о помощи. Они царапают меня изнутри черепной коробки, давят на стенки, пока не начинает казаться, что голова сейчас треснет пополам.

Она поднимает на меня глаза.

— Я чувствую их боль, их кровь — горячую и липкую на своих руках, стекающую до самых локтей.

Мои пальцы сжимаются в кулаки при одном упоминании крови Марсайли, и я перевожу взгляд на ее руки. На то, как багровые пятна покрывают всю поверхность ее ладоней, тонкими ручейками поднимаясь по предплечьям.

— Ты ведешь себя так, будто тебя мучает сам факт их гибели.

— Так и есть! — вырывается у нее со злостью, и в голосе вспыхивает подлинный огонь. Огонь, который, как мне казалось, она не может подделать.

Я в отчаянии провожу рукой по лицу. Разве убийца может так раскаиваться? Разве собственное тело станет восставать против того, что он совершил?

— Но ты же убила их. Разве нет?

Воздух становится тяжелым, пока я жду ответа, и какая-то часть меня отчаянно надеется, что она все отрицает. Надеется, что это дикое недоразумение и мое внутреннее чутье меня не подвело. Что она действительно не способна на такое насилие. Что произошло что-то другое, способное объяснить весь тот ужас той ночи.

И все же… разве она не убивала раньше? Сто лет назад, когда оборвала жизни своего друга и своего возлюбленного?

— Да, — говорит она, и ее глаза наполняются слезами. — Я сделала это.

Моя надежда падает вниз, словно капля раскаленного железа, брошенная в воду, и тут же затвердевает комочком злости.

— Тогда скажи мне почему, — требую я резким голосом. — Скажи почему, и, может быть, я смогу понять. Может быть, я сумею тебе помочь.

— Я не могу… — ее голос срывается.

— Скажи мне хоть что-нибудь. Что ты хотела от этого получить? Как ты выбирала жертв? И как, черт возьми, тебе удалось выбраться из этой долины?

Ее взгляд метко цепляется за мои глаза, и она судорожно втягивает воздух.

— Если я кое-что тебе расскажу. Всего одну вещь — ты перестанешь меня истязать?

Я делаю вид, что размышляю над ее предложением, хотя на самом деле всё так и было задумано с самого начала. Этот план родился у меня вчера ночью долгими часами, когда сон не шел ко мне, а порез на ладони не переставая пульсировал. Если я не могу заставить ее признаться, почему она это совершила, возможно, мне удастся дожать ее в надежде вытянуть хоть какую-то крупицу информации, способную закрыть бреши в этой истории.

— На какое-то время, — отвечаю я, скрещивая руки на груди.

Она кивает, сжав зубы до белых желваков, и поднимает с земли камень. Покрутив его в пальцах, она исподлобья смотрит на меня.

— Ну? — подгоняю я.

Она приоткрывает рот, но тут же умолкает.

— Пожалуйста, присядь. Я не могу думать, когда ты нависаешь надо мной вот так. Ты такой… — она неопределенно взмахивает рукой, но не договаривает.

Какой такой? — проносится в голове. Сердитый? Грозный? Я даже не активировал свой дан ужаса. Она понятия не имеет, каким страшным я могу быть, если захочу.

— Ладно, — бросаю я и тяжело опускаюсь спиной на бревно.

Она оставляет камень в покое и начинает шарить по земле в поисках других. Набирает несколько штук и принимается выкладывать из них каменную пирамидку — каирн. Проходит несколько мгновений, прежде чем она вновь обретает дар речи: к тому моменту башенка из камней вырастает уже на семь уровней в высоту.

— До того как я убила тех людей, у меня не было цепи.

Предвкушение покалывает плечи. Одно-единственное предложение дает мне больше информации, чем я узнал за всё время пребывания здесь.

— У меня, конечно, были границы внутри этой долины, но простирались они гораздо дальше. Подойти к Загробному миру так близко, как сейчас, я не могла, зато мне разрешалось подниматься вон туда, за поворот, — она указывает вверх по течению. — Я могла углубляться в лес, до самого подножья каменистого хребта.

Я убираю каждое слово в свою мысленный закрома.

— Ты никогда не переступала границы?

Она усмехается.

— Я пыталась, но не могла. Они защищены чарами Судеб: даны вырезаны прямо на стволах ножами, обмакнутыми в мою собственную кровь. Кажется, это связывает мою жизненную силу с самой долиной — моя кровь пропитывает деревья, уходит в их корни и в саму землю. Я чувствовала эту связь каждый раз, когда подбиралась слишком близко к черте. И все равно это было чудесно, — произносит она с неожиданной тоской. — По сравнению с теперешним — во всяком случае. Моя постель была мягкой, полной мха, сколько смогла бы собрать. Я могла охотиться. Следовать за рыбой и смотреть, как птицы летают над лесом.

Она замолкает, а ее взгляд случайно падает на противоположный берег реки.

— Однажды разразилась буря. Ветер был такой силы, какой я отроду не видывала. Деревья вырывало с корнями и перебрасывало через всю реку. На одном из них держалась охранная руна. Я почувствовала это, когда граница рухнула. В груди что-то оборвалось, и в одно мгновение я оказалась свободна. Я не думала ни о чем. Не предполагала, что побег из долины обойдется мне так дорого. Что это приведет ко всему этому ужасу, — ее глаза стекленеют, когда она указывает на берег и тяжелую цепь.

— Барьеры, закрывающие Загробный мир, устояли, так что я нашла упавшее дерево и проскользнула через брешь. Угнала лошадь и мчалась вперед, пока не выбилась из сил. Я была так голодна и так боялась не найти укрытия. Думаю, в глубине души я знала, что от Судеб не убежать. Не навсегда, — она умолкает, обрывая фразу на полуслове.

— Что было дальше? — спрашиваю я тихо, стараясь не нарушить ее хрупкий транс.

Она закрывает глаза, и я гадаю, не слышит ли она сейчас те самые крики.

— Помню, как заснула, прислонившись к дереву. А потом — ничего. Ничего, пока в моей руке не оказался нож, а пальцы не обагрились кровью, когда я полоснула им по чьем-то горлу.

Мой пульс сбивается, во рту пересыхает.

— Ты сбежала не для того, чтобы кого-то убивать? — уточняю я.

Она морщится.

— Нет. Я никогда, ни за что не пожелала бы прервать чью-то жизнь. Но это не отменяет факта: я это сделала. Погубила столько людей. Я все еще чувствую спину той женщины прижатой к своей груди. Холод рукояти кинжала в руке, — она содрогается, и лицо ее бледнеет. — Резать горло совсем не так, как кажется со стороны. Это не гладко, требуется на удивление много сил. Это ощущение преследует меня по пятам. Я выронила кинжал, как только поняла, что натворила, и попыталась ей помочь, но было уже поздно.

Меня мутит от слов Беи. От ее описания того, каково это — оборвать не просто чью-то случайную жизнь, а жизнь Марсайли. В глазах начинает двоиться, в голове шумит, словно я бреду сквозь густой туман, окутавший проклятую долину.

— Ты не можешь объяснить, почему ты их убила, потому что сама не знаешь. Ты не помнишь, — эти слова срываются с губ скорее как утверждение, чем как вопрос, хриплым шепотом, обращенным почти к самому себе.

Может ли то, о чем она говорит, оказаться правдой? Неужели она действительно не выбирала ничьих смертей?

Сердце колотится в груди, оплетенное неизвестным мне доселе чувством. Не растерянность. И не сожаление со стыдом, а странная, удушающая смесь их всех, крепнущая с каждой секундой. И впервые с тех пор, как она забрала его, я жалею, что лишился своего дана правды.

— Но причина все-таки есть, — произносит она, обхватив себя руками за плечи, будто пытается удержать разваливающееся на части тело. — Что-то со мной не так, Бреннен. Я просто не понимаю что. Я никогда не хотела никому причинять боль. Никогда. И все же, стоило мне перестать быть привязанной к этой реке, как все именно так и случилось. Быть может, проклятие, сковавшее меня здесь, отравило мою душу. Или она была испорчена еще задолго до этого. Может быть, у побега с этих берегов куда более страшные последствия, чем говорили девы Судьбы.

— Вот почему ты жаждешь смерти, — произношу я срывающимся голосом, и она наконец поднимает на меня глаза, одаривая печальной улыбкой.

— Да. Именно так. Я же говорила: я не хочу никого ранить, и это чистая правда. Но я не хочу и оставаться здесь, проживая жизнь в вечном стыде, когда вина выедает меня изнутри. Никто не должен жить вечно. Вечно страдать. Мне бы хотелось думать, что перед уходом я сумею отдать свой долг Верховной Богине. И что там, в Загробном мире, я наконец обрету покой, которого мне никогда не сыскать здесь.

Мои мысли несутся вскачь, и в защитном щите моей ярости появляются первые тонкие трещины.

Когда она снова отворачивается, ее глаза наполняются слезами.

— Этого достаточно, чтобы утолить твое любопытство? Ты перестанешь расспрашивать меня о той ночи? — спрашивает она, сглатывая слюну.

Она из последних сил старается не заплакать, удержать слезы на ресницах. Губы начинают дрожать, и она плотно сжимает их.

Я киваю, чувствуя: если надавить сильнее, я больше ничего от нее не добьюсь. Не сейчас, когда она выглядит такой надломленной и уязвимой. Когда она действительно словно бы ничего не помнит. О чем ее вообще спрашивать? Жалеет ли она о содеянном? И так ясно, как день, что жалеет. Что отдала бы все, чтобы повернуть время вспять.

Трещины в моей решимости расползаются дальше, пуская новые ветвистые побеги.

Я поднимаюсь на ноги.

— Я пойду поохочусь. — Я прочищаю горло, чувствуя, как плечи давит тяжкий груз. — Принести тебе чего-нибудь? — спрашиваю я.

Она ест редко. Хотя, возможно, ей это просто не нужно. Не так, как остальным смертным. Сама же говорила, что ее тело не меняется.

Она шмыгает носом, прочищает горло и украдкой вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Нет. Я не хочу есть.

— Ладно, — бросаю я, хотя самому кусок в горло не лезет.

Я не могу представить, как сейчас буду что-то есть, но мне необходимо двигаться. Выплеснуть хотя бы часть того дискомфорта, что разрастается внутри, потому что вдруг все вокруг стало невероятно сложным. Потому что Беа — вовсе не монстр. Быть может, она тронулась умом от своего проклятия. Опасна, безусловно. Но каждая клеточка моего тела сейчас кричит о том, что она никогда не собиралась никого убивать, и теперь у меня есть доказательства: она не та мерзкая, хладнокровная убийца, какой мне ее описывали.

Она — просто жертва собственного разума, и это меняет абсолютно всё.

Но что еще хуже — это не меняет ничего.

34 БРЕННЕН

Я забрасываю охоту спустя час блужданий по долине, слишком погруженный в собственные мысли, чтобы сосредоточиться на следе или вообще на чем-либо. Устроившись за своим письменным столом, я достаю перо и пергамент. И все же, глядя на бумагу, я не в силах вытолкнуть из себя ни единого слова. Она остается пустой, абсолютно чистой. Что тут вообще скажешь?

Кажется, будто я играю в игру, в которой у меня нет шансов на победу. Я должен хоть чем-то отчитаться перед Каллех, но чем? Рассказать ей, что у Прачки теперь несколько моих данов? Что та умоляла меня попросить Ткачиху прекратить истязать ее видениями радости и жизни?

Я вздыхаю, растирая щетину на подбородке, и всё же беру перо.

Каллех,

Надеюсь, это письмо застанет вас в здравии. Пишу, чтобы известить: с Прачкой что-то произошло. Ей являются видения жизни перед смертями, которые не укладываются в привычный узор.

Я останавливаюсь, не зная, как продолжить. Мне не хочется обвинять Ткачиху в том, что она теряет контроль над собственной силой, но что, если о переменах, о которых говорит Беа, ей ничего не известно? В таком случае мой долг — сообщить ей об этом. Даже если Беа убеждена, будто это делается нарочно, чтобы мучить ее, мне так не кажется. Происходит что-то еще.

Уверен, вам известны эти смерти и перемены умышлены, поэтому пишу с величайшей осторожностью — на тот почти невозможный случай, если эти кончины происходят как-то помимо вашей всемогущей воли. Я продолжу работу над нашей миссией.

Ваш покорный, верный слуга,

Бреннен.

Я торопливо складываю письмо и запечатываю его воском, пока не успел передумать и вычеркнуть написанное. Я мог бы часами разбирать каждое слово, убеждаясь, что его нельзя истолковать двояко, но толку от этого не будет.

Я достаю второй лист пергамента. Письмо к нему пугает меня почти с такой же силой.

Лиллиан,

начинаю я, но дальше не идет ни слова. На этот раз — совсем ничего. Я уставился на ее имя, ожидая, что в голову придет хоть что-нибудь. Соболезную вашей утрате? Звучит банально. Это вовсе не передает глубину моего понимания того, что случилось с ее сестрой.

Вспылив, я откладываю перо.

До моих ушей доносится позвякивание цепи Беи о камни, и она высовывает голову в полог палатки, а рыжие кудри падают ей на лицо. Мое сердце пропускает удар, воздух густеет, и палатка кажется уже вдвое меньше. Я заставляю легкие расшириться от глубокого вдоха, подавляя любые чувства, вызванные ее внезапным появлением, пока они не успели оформиться в полный рост.

Ее щеки розовеют, когда наши взгляды встречаются — похоже, наш недавний разговор все еще крутится у нее в голове.

— Эм… Холодает. И я собрала все дрова, до каких смогла дотянуться, — говорит она, позвякивая цепью. — Но надолго их не хватит.

— Я скоро соберу еще.

Мой голос звучит излишне резко. Она наверняка замечает это, потому что больше ничего не говорит, лишь кивает и пятится из палатки.

— Постой, — срывается с моих губ без всякого разрешения.

Она замирает, покусывая щеку изнутри.

Я смотрю на нее, пока она заправляет буйные рыжие пряди за уши, подчеркивая усыпанный веснушками нос и широко раскрытые глаза. Мои легкие снова сжимаются. Мне не хочется просить ее о помощи — особенно когда я все еще не могу увязать женщину перед собой с совершенными ею преступлениями, — но нельзя отрицать: она видела смерть ближе, чем кто бы то ни было, не считая самой Ткачихи.

Я выпрямляюсь.

— Я пишу письмо сестре Бетти, Лиллиан. Хочу выразить ей соболезнования. Мы не были особенно близки, но я знаю их семью очень давно.

Серо-голубые глаза Беи наполняются грустью.

— Ты знаешь о смерти многое, и ты была с Бетти в ее последние минуты, — продолжаю я. — Что мне… Что бы ты сказала?

Она делает робкий шаг вперед, вопросительно приподнимая брови, и я кивком приглашаю ее войти. Когда она переступает порог, палатка словно сжимается еще сильнее. Беа одаряет меня мягкой улыбкой, от которой в груди все переворачивается, и я прочищаю горло, снова утыкаясь в пергамент.

— Я видела много смертей, но мне приходилось переживать и много горя. Собственного, а еще горя родных тех, кто уходит или уже ушел и приходит ко мне. Да, они хотят остановить смерть или попытаться ее обратить, но у меня всегда было ощущение, что на самом деле им важнее всего знать: их любимый человек не исчез навсегда. Они боятся, что о нем забудут. — Она умолкает, поджав губы в задумчивости. — Потеря близкого — это рана, которая никогда по-настоящему не затягивается, и все же солнце продолжает подниматься над хребтом, а жаворонки выводят свои песни.

У меня пересыхает в горле от ее слов, потому что я сам чувствовал именно это. Чувствую до сих пор. Как вообще может этот мир жить дальше, когда чья-то жизнь обрывается так внезапно? Разве это не должно изменить саму ткань реальности?

— Ты когда-нибудь теряла кого-то? — спрашиваю я. Ее глаза стекленеют, но слезы не капают.

— Я потеряла многих. — Она прочищает горло. — А ты?

Я напрягаюсь.

— Разве не все теряли? — бросаю я. Слова звучат резче, чем я планировал, и она отшатывается.

— Прости. Это не мое дело, — тихо произносит она, и я гадаю: сочувствует ли она мне сейчас или знает, что сыграла свою роль в гибели того, кого оплакиваю я, стирая его одежды?

Если бы она только знала, насколько огромной была эта роль. И как сильно она должна раскаиваться.

— Потеря кого-то меняет тебя навсегда. Было ли хоть что-то, что кто-то мог сказать тебе, чтобы стало легче? — спрашивает она.

Мне даже не нужно думать над ответом.

— Нет.

Она кивает.

— Вот именно. Ты, кажется, тратишь уйму времени на то, чтобы поступать правильно, но правильный выход есть далеко не всегда. — Она нервно теребит пальцы. — Лиллиан никак не помочь исправить случившееся. Некоторые вещи просто нельзя сделать лучше. Так что ты делаешь всё, что в твоих силах, а затем отпускаешь. Позволяешь этому стать достаточным.

Она грустно кивает, оправляя платье.

— Сочувствую твоей утрате. Из-за Бетти. Пусть вы и не были близки. Я знала ее совсем недолго, но, думаю, ей было бы приятно узнать: ее жизнь коснулась тебя настолько, что ты вообще решил писать. Уверен, ее сестра почувствует то же самое.

Я киваю, впитывая ее слова, и тугой узел в груди немного ослабевает. Несмотря ни на что, в этом она права, поэтому я прижимаю перо к пергаменту и начинаю выводить строки.

Лиллиан,

Мне так бесконечно жаль слышать о смерти Бетти. Я всегда был к ней очень привязан. Пусть она обретет покой и тепло рядом с вашими родителями в Загробном мире. Хотя я сейчас и нахожусь в отлучке по долгу службы, моя семья с радостью поможет вам во всем, если это потребуется.

Пусть Хранитель приветствует ее, Проводник направит, а Судья явит ей свое милосердие.

Бреннен

Когда я заканчиваю письмо, Беа уже исчезает из виду. Я заворачиваю фотографию родителей Бетти и Лиллиан в пергамент и перевязываю ее бечевкой вместе с запиской.

Этого кажется катастрофически мало.

Я опускаю голову, пряча лицо в ладонях. Ничего из происходящего не кажется правильным. Тяжело вздохнув, я достаю третий лист пергамента.

Саорси,

Одно лишь имя младшей сестренки позволяет вздохнуть чуть свободнее. Я мысленно представляю ее пухлые щеки. Ее улыбку, способную растопить любую ледяную броню. Вспоминаю, как качал ее на руках совсем крохой после гибели Марсайли — ее крошечные пальчики цеплялись за мои, заставляя заново биться сердце, которое, казалось, умерло навсегда.

С днем рождения, малышка. Не верится, что тебе уже исполнилось шесть лет. Куда так летит время? Я вернусь домой, как только смогу, и жду не дождусь, чтобы отпраздновать этот день вместе. А пока я смастерил для тебя подарок. Надеюсь, он тебе понравится. Передай Исле и Мейри, чтобы они бароли тебя сладостями побольше. Ты этого заслуживаешь.

Я люблю тебя и невероятно тобой горжусь.

Бреннен.

Я вкладываю в конверт небольшую деревянную фигуркой ягненка, которую вырезал для нее сам, запечатываю воском, и по мере того как письмо ложится в общую стопку, часть моего внутреннего напряжения отступает. Саорси велела бы мне не тревожиться. Напомнила бы, что пока у нас есть семья, всё в конце концов наладится.

Мне нужно верить, что она права.

35 БЕА

Костер потрескивает, пока мы сидим по разные стороны от него: он на одном берегу, я на другом. Это физическая преграда, но все же чувствуется, как сегодня между нами что-то изменилось. Его гнев преобразился. Не то чтобы исчез совсем, но превратился в нечто менее острое. Теперь ему, кажется, не свойственно ненавидеть меня каждым ударом сердца, хотя я все еще ощущаю, как злость бурлит где-то на дне его спокойного с виду облика.

Я пытаюсь не обращать на это внимания. Игнорировать его самого, но мое тело меня не слушает. Каждые несколько секунд мой взгляд невольно скользит туда, где он сидит за чтением книги — какого-то подобия журнала в кожаном переплете. Его брови сошлись на переносице, словно он со всей серьезностью вникает в написанное. Но не я одна, похоже, не способна удержать глаза при себе.

Время от времени его взгляд тоже обжигает мою кожу. Что он пытается отыскать?

Ощущение его взгляда вновь покалывает плечи, я поднимаю голову, но он тут же отворачивается. Его крепкий подбородок напряжен, он проводит рукой по щетине, и на сгибах предплечий перекатываются мышцы, пока он переворачивает страницу. Где-то глубоко внутри вспыхивает жар, кожа внезапно становится донельзя чувствительной. От костра слишком жарко, а платье кажется колючим.

Какая глупость. Даже стыдно — то, как мое тело начинает реагировать на его близость. Быть может, все дело в том, что я слишком долго провела в одиночестве и теперь просто непривычно находиться рядом с кем-то. Наверное, я почувствовала бы влечение к любому мужчине его возраста и телосложения. Или, если не влечение, то по меньшей мере уважение.

Бреннен — солдат до мозга костей. Он силен той силой, за которой стоят упорный труд, рельефные, налитые силой мышцы, отточенные годами тренировок и самоконтроля. Чтобы стать таким воином, требуется стойкость, и я думаю: обладай я хоть малой долей его выдержки, сложилась бы моя жизнь иначе? Быть может, мой разум не надломился бы и не заставил меня совершить те ужасные поступки, что лежат на моей совести?

Я мысленно возвращаюсь к той ночи шестилетней давности. Что могло заставить меня сломаться так жестоко? Боялась ли я чего-то? Увидела ли угрозу там, где ее не было? Или все действительно так, как я подозреваю? Что проклятие, привязавшее меня к этому месту, раскололо мой разум, когда я совершила побег?

Стоит мне потревожить память, как в голове начинают эхом отдаваться крики, и я морщусь, отгоняя эти мысли. Каждый раз, когда я пытаюсь найти ответы, разум снова предает меня. Но неужели ответ действительно спрятан где-то в глубинах моего сознания?

От одной мыслей об этих воспоминаниях крики нарастают до оглушительного рева, и я закусываю губу, отталкивая их подальше, пока боль не стала невыносимой. Я хватаю несколько камней и пытаюсь сложить их в пирамидку, но успеваю поставить лишь четыре, прежде чем они с грохотом рассыпаются. Они слишком круглые, и я начинаю шарить в поиске более подходящих, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то отвлечении.

Но взгляд Бреннена снова заставляет мое лицо гореть, и я оставляя поиски, борясь с румянцем, ползущим по шее. Уголки его губ опускаются в выражении, похожем на беспокойство, и это далеко не в первый раз выбивает меня из колеи. Этот мужчина, чья единственная цель здесь — убить меня, кажется, искренне заботится о том, не причиняю ли я себе боль. Не страдаю ли.

— Тебе больно? — низким, хриплым голосом спрашивает он. Его взгляд падает на мою лодыжку. — Если железо до сих пор донимает тебя, я могу принести еще коры ивы.

Я тру виски.

— Нет. Дело не в этом. Просто… — я умолкаю и делаю глубокий вдоха.

Какая-то часть меня жаждет искренности с ним. Ранее мне уже было легче от того, что я призналась, как именно сбежала от реки. Поделиться с кем-то наболевшим — это приятно, и мне хочется рассказать ему, как сильно меня преследуют те редкие крохи памяти, что удается удержать.

— Крики вернулись, — качаю головой я. — Я думала о них. О тех людях, которых убила.

Он откидывается назад, изучая меня так, будто удивлен моей готовности к откровенности.

— Ты часто о них думаешь?

— Каждый день, — отвечаю я, хватаясь за подол платья и водя пальцами по ткани, лишь бы не смотреть на него.

Там зияет дыра, которую я все никак не соберусь заштопать, избегая необходимости снова просить Бреннен вернуть мою иглу. Она стала настолько большой, что в нее теперь пролезают четыре пальца, и латать ее нужно срочно.

— Я… эм… Могу я получить свою иглу обратно? — спрашиваю я, приподнимая край с пробоиной. — Ты говорил, что если она снова понадобится, стоит только попросить. Кажется, этот момент настал, — лепечу я, сбиваясь.

Сама не понимаю, почему его присутствие заставляет меня чувствовать себя такой неуверенной. Словно каждое мое движение и слово — сплошная неловкая нелепость.

Он в упор смотрит на прореху, и единственное движение — это мерный подъем и опускание его груди. От его молчания в желудке снова начинает пузыриться тревога, и я спешу заполнить пустоту:

— Видишь ли, когда у тебя всего один наряд, о нем приходится заботиться. Но я знаю, что делаю. Я запросто ее починю. Только надо сделать это сейчас, пока она не разошлась еще больше и…

— Ты правда носила это платье целых сто лет? — перебивает он.

Я провожу пальцами по изношенной ткани.

— Ага. Думаю, тут замешана какая-то магия — она не дает ему окончательно истлеть. Но зашивать все равно приходится.

Он смотрит на разноцветные заплатки из ниток, которыми усеяна вся юбка — все прилажено из того, что удалось найти. На долгий миг его взгляд отрывается от меня и падает на его собственную руку. На тот самый порез, о котором у меня так и не хватило смелости спросить снова. Он выглядит нарочитым, особенно теперь, когда поверх старого шрама лег новый — свежий, которого еще не было, когда он уходил в свою палатку прошлой ночью.

Он на секунду прикрывает глаза, челюсти напрягаются, а затем он запускает руку в голенище сапога и вытаскивает оттуда сверток ткани. С моих губ срывается смешок.

Его глаза округляются, а затем сужаются.

— Что?

— Ты серьезно прятал иглу у себя на теле? — спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом и делая вид, будто зажимаю между пальцами иглу и мечу ее в него, как дротик. — Боялся, что я тебя ею зарежу? Разве ты не Ан-Архей?

Он пронизывает меня взглядом.

— Я думал, ты попытаешься, — ворчит он, перебрасывая узелок через костер.

Я не упускаю из виду его выбор времени. Не думаю, а думал. Это слово укутывает меня теплом, словно кокон.

Я поднимаюсь, подхожу к своему камню-подушке, приподнимаю его и достаю сверху катушку ниток. Бреннен снова следит за мной взглядом, и я демонстрирую катушку.

— Боишься, что я тебя удавлю ею? — спрашиваю я, и в уголках его губ пробивается усмешка.

Мое сердце пропускает удар, а шею заливает горячая волна. Мысленно крою себя последними словами, сгорая от стыда. Можно подумать, мужчины никогда в жизни на меня не смотрели — судя по тому, как мое тело реагирует на полуулыбку. Да и не полуулыбку вовсе. Так, едва уловимый намек, настолько мимолетный, что я вполне могла его и вообразить.

Хотя, если честно, дело вовсе не в том, что на меня смотрит мужчина.

Дело в этом мужчине. Румянец вспыхивает с новой силой.

— Думаю, я переживу пару метров ниток, — бросает он, переворачивая страницу, и я испытываю искреннюю благодарность за то, что он больше на меня не смотрит.

Я стараюсь не обращать на него внимания, зашивая дыру темно-фиолетовой нитью — она резко выделяется на фоне бежевой ткани моего платья.

— Сколько именно ты здесь провела? — спрашивает Бреннен, устраивая книгу на коленях. Когда я поднимаю глаза, он снова разглядывает меня, и я гадаю, что же он пытается отыскать. С самого прихода сюда он часами пялится на меня, словно на сложную головоломку, которую никак не может разгадать. Я снова утыкаюсь взглядом в подол, не выдерживая его пристального внимания. От этого взгляда мне делается не по себе — будто я обнажена перед ним. Словно он способен просветить сквозь мою одежду и кожу прямо до самого костного мозга.

Я прерываю шитье и приподнимаю край юбки.

— Видишь это? — спрашиваю я, показывая ему ряд крошечных стежков по краю. — Я делаю по отметке каждую зиму. Я пережила здесь сто три таких зимы.

Бреннен уставился на стежки.

— А сколько тебе было лет, когда тебя сюда сослали?

Молода. Это слово вырывается само собой, вместе с волной неожиданных эмоций. У меня впереди была целая жизнь, и в то же время я так мало успела сделать.

— Двадцать три, — я делаю еще несколько ровных стежков через прореху. — Но я перестала стареть, когда началось проклятие.

Его брови хмурятся, он кивает и подается вперед.

— Выходит, ты застала Эпоху.

Мои руки замирают, а по спине пробегает мороз. Я не ожидала, что его мысли свернут туда, и все же это вполне закономерный вопрос.

— Застала, — шепчу я. — Об этом ты читаешь?

Он закрывает книгу.

— Отчасти. Что ты помнишь из того времени?

Я колеблюсь. Не самое приятное воспоминание, но это еще один ответ, который я могу ему дать.

— Все началось ночью. Я видела существ, летевших по небу. Сначала всего несколько. Потом сотни. Броллахамы⁶ выкапывали себя из-под земли, а Ку-ситхи⁷ носились по лесу стаями, не переставая ворчать и выть.

— Они причинили тебе вред? — спрашивает он. На его руках белеют костяшки пальцев, так крепко он сжимает книгу.

— Нет, — отвечаю я. — Не знаю почему, но меня они не трогали. Я видела их, но не уверена, что они видели меня. Всё было точно так же, как с Лолли. Они никогда не переступали мои границы. Наверное, чары удерживали их снаружи. Но однажды я встретила бодака⁸. Сморощенный, старый, с жидкими седыми волосами, чернильно-черными глазами и корявыми когтями вместо рук. Он уставился на меня. Прямо на меня. Я побежала вверх по течению, чтобы спрятаться, а когда оглянулась, его уже след простыл.

Бреннен кажется абсолютно спокойным перед лицом тех ужасов, что мне довелось повидать. В нем просыпается солдат — оценивающий, планирующий.

— Сколько это продолжалось? — спрашивает он.

— Почти десять лет. Мне приходилось стирать столько одежды, и каждую смерть я переживала в собственной голове. Люди были разорваны на куски. Съедены заживо. Я слышала крики из Дальбасайла. Я сбилась со счета, сколько народу погибло. Тысячи.

Я вздрагиваю, от одного воспоминания подступает тошнота.

— Знаешь, Эпоха — это единственный период, когда я была благодарна Судьбам. Барьеры защищали меня. Но я всегда задавалась вопросом: почему они не защитили полностью деревни по всему королевству? Уверена, сами Девы Судьбы находились в безопасности в своих неприступных замках. А как же их народ?

Плечи Бреннена напрягаются, глаза сужаются — так, будто его разозлило то, что я ставлю под сомнение действия его королевы. Но он не бросается на меня с упреками, и я гадаю: быть может, он все-таки обдумывает мои слова?

— Ты будешь в безопасности, когда это снова начнется? — спрашиваю я.

— Как ты и сказала. Я — Ан-Архей. Я тренировался ради этого.

— И тем не менее я видела чудищ, с которыми ты не сталкивался. Чтобы отбиться от одного бейтира⁹, понадобилось бы двадцать мужчин.

Он задумчиво прищуривается.

— Да. Без моих данов — определенно. Но я переживаю не за себя. Я волнуюсь о своей семье, — вырывается у него, и его рот тут же захлопывается, словно он вовсе не собирался делиться со мной своими страхами.

Я не допытываюсь, возвращаясь к шитью. Нить заканчивается всего в дюйме от того момента, как разрыв затянулся бы полностью, и я тяжело вздыхаю, завязывая узелок и бросая катушку в огонь.

Пламя пожирает ее, вспыхивая и раскидывая во тьму искры, и в оранжевом свете черты Бреннена проступают резче. Он смотрит куда-то вдаль, погруженный в тяжелые мысли, а в его глазах затаился призрак прошлого.

— Ты можешь привести их сюда, — мягко произношу я. — Свою семью. Новые защитные чары всё еще держатся. Клянусь, я не причиню им вреда.

Он поднимает на меня взгляд, его крепкий подбородок напряжен. Он взвешивает мои слова, но ничего не отвечает. Внизу живота оседает горькое разочарование.

Он не знает, верит ли мне.

— На, — говорю я, протягивая руку над костром и предлагая ему иглу. Он уставляется на мою ладонь, но не берет ее.

— Оставь себе, — бросает он, кивая в сторону моего тайника.

Тревога сжимает ребра от мысли, что он знает, где я ее прячу, но даже если бы он заглянул под камень, то обнаружил бы лишь безделушки. До осколков заклинания, до по-настоящему важных вещей ему пришлось бы докапываться куда глубже. Да и зачем ему это, если он думает, будто знает всё содержимое моего тайника?

Я опускаю иглу в карман фартука.

— Значит, больше меня не боишься? — спрашиваю я с ноткой дразнящего вызова в голосе.

Он поднимает голову, и его взгляд медленно скользит по каждому дюйму моего лица. Тяжесть этого внимания давит на кожу — настолько интенсивно, что кажется, будто он прикасается ко мне наяву, но я не отвожу глаз.

— Тут ты ошибаешься. Пожалуй, теперь я боюсь тебя куда сильнее, чем когда-либо прежде, — говорит он, вновь раскрывая книгу и возвращаясь к чтению без единого лишнего слова.

36 БЕА

Я просыпаюсь от глухого стона земли — от него волоски на руках встают дыбом. Раздается крик, плач, и мне кажется, будто кто-то зовет меня по имени.

Приподнявшись на локтях, я моргаю, прогоняя остатки сна. Снизу по течению доносится еще один стон.

— Эй? — кричу я, вскакивая на ноги. Я всматриваюсь во тьму, глаза с трудом привыкают к темноте после яркого зарева костра за спиной. — Здесь кто-то есть?

Загробный мир пульсирует, его ритм совпадает с бешеным стуком моего сердца. Сквозь туман проступает полоска черноты, еще более густая, чем ночная мгла.

— Помооогитеее…

Голос человеческий, но в то же время не совсем. Хриплый, полный боли, будто человек произносит эти слова на последнем дыхании, и этот звук вонзается мне в грудь острым ножом. Во мне не остается ни единой здравой мысли. Только чистый инстинкт: не прошло и секунды, как я уже в воде, пробираясь к тому месту, откуда доносился голос.

— Помооогите… — снова молит он.

— Я иду! — я делаю мощный рывок вперед, но не успеваю пройти и пары шагов, как цепь натягивается, и я падаю, чертыхаясь сквозь зубы. — Бреннен! — кричу я, с трудом поднимаясь.

Он выскакивает наружу меньше чем через секунду — глаза широко раскрыты, волосы растрепаны.

— Там кто-то есть. Они звали на помощь, но я не могу добраться! — В моем голосе звучит паника, близкая к истерике, потому что звуки стихли. Неужели мы уже опоздали?

Бреннен без раздумий бросается в воду.

— Где они?

— В тумане!

Бреннен сдергивает рубашку, мышцы на его спине перекатываются под кожей, когда он швыряет ее на сухую землю и ныряет в глубокую часть реки.

Добравшись до границы Загробного мира, он встает во весь рост, смещаясь в сторону и всматриваясь в черноту.

— Эй? — кричит он, но темное пятно уже исчезло. Река успокаивается, отступая. Он оборачивается ко мне.

— Клянусь, я слышала кого-то. Они были прямо здесь!

Он тратит еще минуту на поиски, подбираясь ближе к обрыву, скрытому черными тенями, и старается не касаться длинных тянущихся пальцев, пока вглядывается в темноту.

— Здесь никого нет, — наконец произносит он, не спеша возвращаясь к берегу.

— Думаешь, они сорвались вниз? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце пропускает удар. Что сделал бы Хранитель, упади живая душа прямо к его вратам?

— Едва ли. Сегодня уровень воды низкий. Перед обрывом слишком мелко.

Я качаю головой, во рту пересыхает.

— Но я же слышала. Кто-то был там.

Бреннен подбирает рубашку и возвращается к палатке. Я иду следом, но он опускает полог, отрезая меня от себя. До слуха доносится шорох мокрой одежды, падающей на землю, и дыхание сбивается от осознания того, что он…

Я приковываю взгляд к костру, стараясь не представлять его обнаженные рельефные руки или то, как его торс сужается V-образным вырезом на бедрах. Какой у него подтянутый, рельефный живот.

Сердце начинает стучать еще быстрее, когда полог снова приподнимается.

— Если кто-то и был, то он уже мертв, — говорит он, совершенно не подозревая, какие мысли только что крутились у меня в голове. — Никто не переживает переход в Загробный мир. Хранитель прикончит их на месте, — добавляет он, отвечая на мой невысказанный вопрос.

Он протягивает руку, приглашая меня внутрь. На нем сухая одежда, но губы слегка посинели от холода. Я подкидываю в огонь еще несколько палочек, однако в палатку не захожу.

Он приподнимает бровь.

— Предпочитаешь промокнуть до нитки?

Я сжимаю губы и все же делаю робкий шаг внутрь, бросая взгляд в сторону реки. Там кто-то был. Я до сих пор чувствую это присутствие. Но еще сильнее я вдруг ощущаю расстояние между Бренненом и мной. Точнее, его отсутствие. Мое тело отказывается продвигаться вглубь палатки. Почему-то, несмотря на всю ту жуть, что таится во тьме снаружи, находиться с ним в этом тесном пространстве оказывается пугающе близко. Слишком близко.

— Я не хочу мочить твою постель.

Его взгляд падает на мое промокшее платье и замирает. Кожа начинает гореть от осознания происходящего: его глаза прикованы к ткани, облепившей грудь и обрисовывающей куда больше, чем мне хотелось бы. Мое дыхание становится чаще, движения груди под платьем вызывают волну мурашек на чувствительной коже. Его кадык судорожно дергается, и он резко отводит взгляд, словно обрывая мысль на полуслове. Потирая порез на ладони, он подходит к стопке одежды и начинает в ней копаться. Он едва ли смотрит, что выбирает, протягивает мне зеленую тунику с длинными рукавами и выходит из палатки, упорно избегая смотреть на меня.

Я так и стою в оцепенении. Он отдал мне свою рубашку. Новую, плотную рубашку, на которой нет ни пятен, ни грязи. Я подношу ее к носу, делаю глубокий вдох, и меня окутывает запах можжевельника, дыма и металла — запах Бреннена. Я улавливала его нотки на ветру, когда он стоял выше по течению, но вдыхать этот аромат вот так заставляет голову идти кругом. Ткань невероятно мягкая, и я трусь о нее щекой.

На мгновение в голове проносится образ Бреннена, облаченного в эту рубашку. Этот запах окутывает меня, потому что его руки обвивают меня вокруг. Потому что он…

Нет. Я мотаю головой, прогоняя эту мысль прочь. Почему я думаю о таком? Представляю, как он прикасается ко мне? Воспринимаю его не просто как долг? Почему сейчас, когда я не думала о мужчинах дольше, чем живут иные люди?

Дело лишь в его близости? В том, что рядом со мной уже несколько недель находится сильный мужчина, воин? Или в том, что он не просто воитель, а человек чести? Кто-то куда более глубокий, чем я могла себе представить за стеной ярости, с которой он сюда явился. Стеной, в которой я начинаю замечать трещины.

Я сглатываю, кивая сама себе. Должно быть, дело в этом. Бреннен — хороший человек, а я была лишена мужского внимания целый век. Реакция вполне естественная. По крайней мере, я пытаюсь в это верить.

Притворяясь, будто это вовсе не его одежда, я сбрасываю мокрое платье, натягиваю тунику и складываю свои вещи на кучу Бреннена. Туника оказывается мне страшно велика — комично просторная, она свисает до самых колен, и я стараюсь не думать о том, какими же мускулистыми должны быть его руки и грудь, чтобы заполнять ее так ладно.

Я пытаюсь отогнать эту мысль, но делать вид, будто вещи не его, больше не получается.

Дыхание становится поверхностным. Это слишком интимно. Несомненно интимно, и мои щеки вспыхивают, когда я откидываю полог палатки, возвращаюсь к своей постели и как можно быстрее забираюсь под одеяние. Я не смотрю на Бреннен, но чувствую его взгляд на себе, пока он возвращается в свое укрытие. В желудке все скручивается, но я игнорирую это, натягиваю одеяние на голову и вглядываюсь в Загробный мир, выискивая черное пятно, в существовании которого была так уверена.

Хотя бы что-то, что докажет: я не схожу с ума снова.

37 БЕА

Бреннен ушел за припасами, поэтому, как и в каждый другой раз, когда он покидал долину с тех пор, как перенес свою палатку ближе, я коротаю время, перебирая его вещи. Хотя свое оружие он по-прежнему прячет за полым бревном, вне досягаемости для меня, остальное имущество разбросано так, словно он все еще здесь. На его столе лежит недорезанная фигурка, небрежная стопка пергаментов и баночка с чернилами.

Из любопытства я пролистываю страницы. Это записи обо мне. Всё, что я говорила и делала, каталог бессмысленных поступков.

Я швыряю их обратно на дерево, закатывая глаза, и запускаю руки между аккуратно сложенными в углу одеялами — пусто. Шарю под его спальным мешком. В запасной одежде. Если у него и есть именной кулон, то он либо постоянно при нем, либо, что куда вероятнее, остался там, где его дом. Да и ничего похожего на нарушенное обещание мне отыскать не удается.

Лолли издает низкий рокот, и я выглядываю из палатки, ложась у костра. Сегодня она какая-то вялая. Почти ленивая. Летит длинными, плавными дугами, кружа над долиной. Ее присутствие стало для меня утешением, и даже Бреннен, кажется, к ней привык.

В памяти вспыхивает его образ — боль на лице, когда он пытался подобрать слова для письма сестре Бетти. Мне по-прежнему не слишком нравится его суровый нрав и частые вспышки гнева, но ненавидеть его становится всё труднее. Нельзя отрицать: он хороший, достойный человек. Тот, кто всегда старается поступать правильно. Я прекрасно понимаю, что ни одно его слово не облегчит боль Лиллиан, но, возможно, это помогло унять то, что терзает его самого. Я вспоминаю фотографию родителей Бетти и надеюсь, что Проводник привел ее прямиком к ним для воссоединения.

Я резко сажусь. Фотография. Как я могла забыть про фотографию?

Фотография, которую я принесла с собой.

Предвкушение обжигает кожу — опасные искры надежды.

Мы так и не смогли найти этому объяснение. Меня ведь там на самом деле не было. Мое тело все это время оставалось здесь. Бреннен подтвердил это, но снимок все равно вернулся со мной, зажатый в руках.

Неужели я могу принести с собой что угодно из того, что держу во время видений?

Сердце бешено колотится о ребра. Вот оно. Мой шанс разорвать проклятие. Как я раньше до этого не додумалась?

Кажется, видения становятся длиннее. Если я смогу отыскать последние два осколка, удержать их и принести домой, возможно, после того как я завершу свое искупление, у меня наконец получится. Быть может, это часть моей епитимьи. Богиня смерти предлагает мне способ искупить вину. Найти способ остановить эти смерти, заполучить осколки заклинания и, пожалуй, разрушить это проклятие и обрести покой.

Может быть, я наконец стану свободной. На моих условиях, и ничьих больше.

Я запрокидываю голову к небу и раскидываю руки в стороны.

— Получилось, Лолли! — кричу я, кружась на месте. Цепь натягивается, я спотыкаюсь, но даже сквозь боль в лодыжке смеюсь — настоящим, радостным смехом. — Это наконец случится.

На глаза наворачиваются слезы. Я не настолько глупа, чтобы думать, будто всё произойдет в мгновение ока, но это меняет абсолютно всё.

Это даёт мне надежду.

— Что именно наконец случится? — низкий голос Бреннена касается моей кожи.

Я замираю, медленно поворачиваясь, а сердце ухает куда-то вниз.

— Я… я собиралась набраться храбрости и попросить тебя принести мне еще ниток, чтобы закончить заплатку на юбке. Хотела быть смелой и попросить о том, что мне нужно.

Он смотрит на меня с абсолютно пустым выражением лица, приподняв бровь со шрамом.

— Эм… Наконец-то.

Я выдавливаю улыбку, радуясь тому, что у Бреннена больше нет его дана правды. Жалкое оправдание, но по крайней мере у него нет доказательств, что я лгу.

Бреннен сужает глаза, явно не веря ни единому моему слову, и его взгляд падает на мою цепь, но допытываться он не начинает.

Интересно.

Почему он не подозревает меня, не начинает допрос? У меня нет времени гадать, почему он так легко спустил мне с рук очевидную ложь: он качает головой и вытаскивает из сумки сверток. Там целые ярды плотной, прочной шерсти теплого коричневого оттенка.

— Тебе нитки ни к чему, — он не отводит от меня взгляд, протягивая сверток. — Это тебе, — говорит он.

У меня от удивления приоткрывается рот.

— Да тут ткани на целое новое платье, — выдыхаю я.

— Нет. Это и есть платье, — его голос звучит натянуто. Чересчур официально. — И новый передник с нижней сорочкой.

Он передает их мне, и от тяжести ткани на глаза наворачиваются слезы. Я разворачиваю ее, вглядываясь в детали: прочные швы на груди и вышитые по подолу чертополохи мягкой бежевой нитью.

— Почему… Я не понимаю, зачем ты это сделал для меня.

— Думаю, века в том старье вполне достаточно, — говорит он, сжимая и разжимая пальцы на ткани. — Знаю, ты считаешь, будто оно держится на магии, но оно… Ну, мне не кажется, что оно протянет намного дольше, — путается он в словах, и его нервозность так не вяжется с его вечно уверенным видом.

— Уж Судьбы не настолько жестоки, чтобы заставлять меня стирать одежду мертвецов, не оставив собственной, — говорю я, стараясь сохранить легкий тон.

Почему-то мне не хочется, чтобы он знал, как много это для меня значит. Часть меня опасается, что он отступит или замнется. Но другая подсказывает: если я покажу ему, как глубоко моя благодарность, он увидит меня еще яснее, чем кажется сейчас.

Зеленые глаза Бреннена опускаются, скользнув по моему телу так, словно он воображает, как моя одежда обращается в прах. Он откашливается и быстро отводит взгляд, а его челюсти судорожно сжимаются.

Неужели возможно, что не я одна представляла себе, как выглядит тело другого под одеждой? От одной этой мысли у меня подкашиваются ноги.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пока между нами натягивается напряженное молчание — с каждой секундой всё туже. Он шевелится, с кулаками сжав руки по бокам, и снова прочищает горло.

— Тебе стоит переодеться, — кивает он в сторону палатки.

— Да.

Тепло со щек разливается по груди, в горле комком встает благодарность. Я поворачиваюсь к палатке, но тут же останавливаюсь.

— Знаешь, ты ведь не обязан был этого делать, — произношу я. — Не для меня.

Бреннен качает головой.

— Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права. Я хочу принести извинения от имени Судеб за то, что твои нужды до сих пор оставались без внимания. — Он встречается со мной взглядом. — Я… Это было неправильно.

В горле застревает ком, разрастаясь так, что я едва могу выговорить хоть слово. Передо мной мужчина, который никогда не говорит ничего, не продумав каждое слово заранее, а сейчас он запинается. Извиняется за то, чего не совершал.

В желудке всё переворачивается.

— Я ценю это. Спасибо, — шепчу я, и он резко кивает в ответ.

— Я дам тебе побыть одной, — бросает он и, не взглянув на меня больше ни разу, уходит вверх по течению, за пределы досягаемости моей цепи.

Я иду к палатке, разворачивая платье и прижимая его к груди. Оно кажется сшитым ровно по моей мерке — будто создано специально для меня. То же самое и с передником, и мои щеки вновь вспыхивают от осознания: Бреннен изучил мое тело достаточно хорошо, чтобы выбрать вещь, которая сядет идеально.

Я вожу пальцами по лифу и замираю, когда нащупываю что-то в кармане. Несколько иголок и катушка ниток точно такого же цвета, как вышитый чертополох.

Ком в горле становится еще тяжелее. Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права, — говорил он. Но я не думаю, будто его заставил купить мне это платье долг перед узницей. Возможно, он объяснил это самому себе как благородный поступок, но мне кажется — даже если он не может признаться в этом самому себе, — теперь он видит во мне человека, а не монстра. Он дал мне одеяла. Назвал моим настоящим именем. Принес средство от боли и ран.

То достоинство, которое подарили мне эти проявления доброты, значит для меня гораздо больше, чем любое материальное приобретение нового платья.

Я уже затягиваю полог палатки, когда Бреннен наклоняется, и я замираю, ожидая увидеть, что он там нашел.

Слезы жгут глаза, мир расплывается, собираясь влагой на решках.

Мох.

В его крупных, мозолистых руках — толстый пласт свежего мха. Он наклоняется снова, подбирая еще один, и вот тогда слезы наконец срываются с глаз.

38 БРЕННЕН

Беа стоит посреди реки — ее новое платье промокло ниже колен. Она согнулась пополам, опустив руки в воду, а ее лицо скривилось от сосредоточения. Волосы перекинуты на одно плечо, кончики непокорных кудрей покачиваются на течении. Она выглядит нелепо, но в то же время… прекрасна.

Я ненавижу себя за эту мысль. За то, что замечаю, как солнце заставляет ее рыжие волосы сиять, а веснушки — ярче выделяться на коже. Как отражение воды делает ее серо-голубые глаза глубже самой реки.

— Голыми руками рыбу не поймаешь, — окликаю я ее, стараясь не замечать, как вздымается ее грудь при каждом размеренном, спокойном вдохе.

Она фыркает, но двигается только лицо. Тело остается совершенно неподвижным, готовым к броску.

— Тшш. Ты их спугнешь, — шипит она, следя глазами за длинным крапчатым силуэтом в воде. Троение подбирается ближе, проплывает мимо ее щиколотки, и она делает резкий выпад. Вода разлетается брызгами, когда она кренится вбок, а я подаюсь вперед, чтобы разглядеть лучше.

Она вскакивает, с победным видом удерживая обеими руками извивающуюся бурую форель высоко над головой.

— Что ты там говорил? — спрашивает она, расплываясь в широкой улыбке, а в глазах сверкает радость. Она подбирает речной камень и точным, сильным ударом бьет рыбу прямо за головой. Та мгновенно перестает сопротивляться — быстрая и безболезненная смерть.

Мои брови взлетают вверх в знак одобрения.

— Кто тебя этому научил?

— Сама научилась. Знаешь ли, у меня было достаточно времени на учебу. Ты удивишься, сколько усилий приложишь к ловле рыбы, когда из еды вокруг — одни колючие ягоды, — говорит она будничным тоном, подбирая еще несколько камней для осмотра.

— Я не про ловлю. Про то, как ее убивать.

Ее руки замирают.

— Мне вовсе не доставляет удовольствия ее убивать. Если ты об этом.

Стыд обжигает заднюю часть шеи.

— Нет. Я не говорил такого. Но большинство людей не додумались бы ударить ее позади глаз. Они бы просто дали ей задохнуться.

Беа качает головой, поднимая камень с острым краем.

— Мне не нравилось смотреть, как они борются за воздух. Выглядело мучительно. Пришлось потратить время, чтобы сообразить, но один точный удар показался самым быстрым и безболезненным способом.

— Да. Так и есть.

Она бредет к берегу, приподнимая юбку одной рукой и держа рыбу в другой.

— Выходит, ты поймала немало рыбы? Разве тебе обязательно есть? — спрашиваю я из любопытства.

Она пожав плечами.

— Вообще-то нет. Мое тело ведь не меняется, помнишь?

Я заставляю себя не опускать взгляд на влажную ткань, облепившую изгибы ее стройной фигуры.

Беа прикусывает губу, проводя острым камнем по брюху рыбы. Кровь сочится сквозь ее пальцы, когда она вытягивает внутренности, и у меня внутри всё переворачивается.

— На, — я делаю шаг вперед, протягивая руку.

— Я сама могу выпотрошить рыбу.

Она смотрит на меня сузившимися глазами, словно я ее оскорбляю, но я просто не могу вынести вида ее и без того перепачканных рук, покрытых свежей горячей кровью. Внутри всё сжимается, и я откашливаюсь.

— Я тоже умею, — бросаю я сухо.

Беа вздыхает и отдает рыбу, пожав плечами.

— Как знаешь.

Она поднимается, смывая кровь в воде, и мой пульс немного замедляется. Повернувшись ко мне спиной, она подбрасывает в костер еще дров.

Я заканчиваю потрошить рыбу и нанизываю ее на прут. Беа протягивает руку, когда я возвращаюсь к огню, но я прохожу мимо, усаживаясь со своей стороны пламени и удерживая рыбу над углями.

Она откидывается назад, изучая меня, пока я медленно вращаю прут.

— Не знала, что ты такой джентльмен, — произносит она с игривой усмешкой, и я прикусываю щеку изнутри. Она издевается надо мной. Она ведь прекрасно знает, что я никакой не джентльмен, ради богинь. Я здесь для того, чтобы убить ее.

Так почему же ты купил ей платье и собрал для ее постели мох? Почему ты жаришь ей рыбу?

Я ощетиниваюсь от собственных мыслей. Я веду себя так, как подобает мужчине — пленница перед тобой или нет.

Впервые я рад, что мой дан правды исчез. Ведь без него я могу хотя бы притвориться, будто не лгу самому себе.

— Дело вовсе не в том, чтобы быть джентльменом, — я медленно поворачиваю рыбу, пытаясь не обращать на нее внимания, но она подается вперед, сверля меня взглядом. Я сглатываю. — Я просто привык заботиться о людях, вот и всё.

Она скрещивает руки на коленях и кладет на них подбородок.

— Вот как? — спрашивает она, явно проявив живой интерес.

Я издаю неопределенный звук, не желая выкладывать о себе больше, чем необходимо.

— Ну же? И о ком же ты заботишься? — настаивает она, хотя выглядит немного нервной. Ее ноги постукивают по земле, а губы плотно сжаты. Думаю, она боится зайти слишком далеко. Боится, что я отступлю назад, разрушив то хрупкое понимание, что возникло между нами с тех пор, как я узнал: она не собиралась никого убивать. Должно быть, это такой соблазн — заполнить тишину разговором после стольких лет одиночества.

Я позволяю себе встретиться с ней взглядом и тут же жалею об этом. Она перестает постукивать ногами, а на ее лице появляется смущение. Она отводит глаза, делая вид, будто изучает собственный подол, и позволяет волосам упасть на лицо, чтобы скрыть румянец.

Мне не нравится, как этот румянец на ее щеках согревает мою грудь. От него в паху начинает покалывать.

Марсайли.

Ее имя обрушивается на меня с внезапной силой, и вина тут же подавляет любые зачатки желания в моей крови.

— Я старший из восьмерых, — говорю я, чувствуя необходимость переключиться на что-то другое.

Ее глаза загораются, а я тяжело вздыхаю.

— Мои родители умерли несколько лет назад, как раз когда родилась моя младшая сестренка. После этого я заботился о братьях и сестрой, пока моя тетя с дядей не переехали ближе, чтобы помочь. Саорси я вырастил практически сам.

Беа улыбается мне так лучезарно, что мне приходится отвести взгляд.

— Держу пари, ты чудесный брат. Представляю, как сильно братья и сестры скучают по тебе.

Горло сжимает от этого комплимента. Я представляю лицо Саорси. Ее пухлые щеки и крошечные ямочки на щеках.

— Не уверен насчет этого. Думаю, большинство из них считают меня слишком непреклонным. Я заставлял их всех заканчивать учебу. Не разрешал им проказничать.

Она смеется, и этот звук пронзает меня прямо между ребрами.

— Разве это так уж ужасно? Брат, который заботится о тебе настолько, что следит за твоей безопасностью и образованием. Ты ведь мог быть как тот муж, которого ты прогнал, Хамиш. Или мог вовсе о них не заботиться.

— Да, пожалуй. Но мои братья и сестры не похожи на меня. Они всегда говорили, что я слишком сурово смотрю на мир. Черное и белое, без каких-либо полутонов.

Она притворяется шокированной, широко раскрывая глаза и прижимая руку к сердцу.

— Да ну. Не может быть.

Я сдерживаю смешок.

— Ага. Они вечно ворчали, когда я наказывал их за проказы. Говорили: какая разница, до или после завтрака подоены коровы и ухожен ли сад.

Беа кивает, пока я говорю, вглядываясь в меня так напряженно, будто пытается заглянуть мне под кожу.

— Но я говорил им: есть правильное и неправильное. Если существуют правила, им нужно следовать, иначе мы ничем не лучше зверей, — произношу я, и часть привычного напряжения в груди немного отпускает. Словно если она поймет мои мотивы — не только в отношении нее, но и во всем остальном, — мне будет проще сделать то, что должно быть сделано.

Она откидывается назад, скрестив руки.

— Похоже, ты был создан для того, чтобы стать стражником. Они злились на тебя за это? За ту самую жесткость, о которой ты говоришь?

— Нет.

Я невольно улыбаюсь, представляя, как Саорси показывает мне язык, когда я заставил ее убираться за то, что она забросила работу по дому. Тогда она швырнула в меня пригоршню мыльной пены из таза. Всегда была озорной, даже когда я сердился.

— Думаю, мне бы хотелось, чтобы о ком-то заботились достаточно сильно, чтобы вырастить хорошим человеком. Может, если бы у меня было так…

Ее глаза туманится.

— Разве твои родители о тебе не заботились?

Она сглатывает, и ее ответная улыбка получается грустной.

— Мои родители погибли, когда мне было восемь. Меня некому было взять к себе, так что меня подбросили к Храму Ткачихи.

— Ты была посвящена ей? — спрашиваю я.

Беа качает головой.

— Нет. Раньше я носила печать Карателя. Хотя я всегда удивлялась, почему меня посвятили одной Судьбе, а оставили на попечение другой. У меня нет ответа.

— Кто же тебя вырастил? — спрашиваю я в растерянности.

Я никогда прежде не думал о Прачке как о ребенке. О ком-то с прошлым, о котором я абсолютно ничего не знаю.

— Не Ткачиха, если ты об этом. Меня отправили в приют, где жили другие дети без родителей. Большинство дней нам едва хватало еды. Но, полагаю, в каком-то смысле это подарило мне братьев и сестер. У меня была семья — пусть и без родителей. Когда нам исполнилось по пятнадцать, нас выставили за дверь, чтобы мы сами о себе заботились.

Мой мозг цепенеет от этой новой информации. Она страдала не просто этот последний век — она так жила практически всю свою жизнь.

— У тебя совсем нет счастливых воспоминаний? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается грудь.

Она отмахивается.

— Конечно, есть. Я подружилась с девочкой по имени Молли, и вместе мы добрались сюда, в Дальбасейл. Нас приняли. У меня был дом.

— Ты жила в деревне? — спрашиваю я, недоумевая, почему никто в городе мне об этом не говорил.

Рыба начинает дымиться, и я соображаю, что перестал ее поворачивать. Я переворачиваю тушку, следя за тем, чтобы она не подгорела.

— Да.

— Никто в городе мне этого не говорил.

В ее глазах вспыхивает печаль.

— Часть проклятия. Когда меня приговорили к этому месту, меня стерли из памяти всех остальных. Те люди, которые причинили мне боль… Они были друзьями. Людьми, о которых я заботилась. Людьми, которые заботились обо мне.

Я отшатываюсь от этой мысли. Быть жестоко преданным — это одно, но когда это делают те, кто некогда знал тебя? Это совершенно иной уровень мучений.

— И всё же я была счастлива. В Дальбасейле. Мы с Молли были не разлей вода.

Она улыбается.

— Она любила читать и была умна не по годам. Она могла назвать любое растение или цветок и подсказать, как приготовить из них лекарство. А еще был мужчина, который, как мне казалось, любил меня. Лиам. Он был добр и красив — красивее всех, кого я видела. У его семьи было ненамного больше, чем у меня, но это не имело значения.

— Ты любила его? — спрашиваю я.

Я понятия не имею, откуда берутся эти слова, но они срываются с губ — грубые и резкие.

— Ох, — смеется она, — мне так казалось. Но я была молода и бедна. Мне нечего было ему предложить. Через какое-то время он ушел к другой. К Молли, если честно.

Она вовсе не выглядит злой, когда говорит об этом.

— Да. Я знаю эту историю. О том, как ты была проклята здесь. Лиам ушел к твоей подруге, и ты захотела убить их за это.

Ее глаза широко раскрываются от изумления.

— Чего?

Я вздыхаю.

— Не прикидывайся удивленной. Разве не за это Судьбы приговорили тебя сюда? Ты затаила обиду на подругу. Жаждала мести. Мужчина, которого ты любила, ушел к другой, и когда ты увидела в реке платье подруги, то украла его, чтобы убить ее собственными руками. И ее любовника тоже.

Она качает головой, словно потеряв дар речи, и пальцами вцепляется в кожу на руках.

— Всё было совсем не так. Я стирала недалеко отсюда. Свою собственную одежду. В те дни мы все так делали. Мы привыкли к тому, что одежда появляется выше по течению. Река стирала вещи сама — еще до того, как меня прокляли. Мы знали, что трогать их нельзя. Но я узнала бордовое платье Молли и потеряла рассудок. Я схватила ее вещи, толком не соображая, что делаю, потому что не хотела, чтобы она умерла. И уж точно я не убивала Лиама.

Моя рука замирает, нанизанная на прут рыба едва не выскальзывает из пальцев. Я хмурюсь в растерянности. Каратель рассказывала вовсе не так. И в ее легенде об этом не было ни слова. Но неужели хоть что-то из того, что я узнал о Беа за время пребывания здесь, совпадает с ее историей?

Если говорить честно, правды в этом оказалось невероятно мало.

— Ты не убивала? — спрашиваю я, пристально вглядываясь в ее лицо в поисках хоть малейшего признака лжи или фальши.

— Конечно нет, — она яростно качает головой, явно оскорбленная моим вопросом. — Молли была моей лучшей подругой. Меня не волновало, что они с Лиамом полюбили друг друга. Полюбили по-настоящему. А не та глупая детская влюбленность, что была у меня к нему. Я искренне за них радовалась.

Ее слова идут вразрез как с рассказом Карателя, так и с ее собственными признаниями.

— Но ты же сама признавалась, что сделала это, — говорю я, чувствуя, как сжимается грудь, а во рту пересыхает.

Она качает головой.

— Нет. Я сказала, что убила жителей Венгача. Но Молли и Лиам? Нет. — Она снова качает головой. — Так вот что сказала Каратель? Что я забрала платье, чтобы убить ее сама? Что я убила их обоих?

Я смотрю на огонь, и мое молчание служит лучшим ответом. Лицо Беа омрачается.

— Я не понимаю. С чего бы ей так думать? — спрашивает она. — Всё это время я была уверена, что меня сослали сюда за то, что я вмешалась в ее магию.

У меня нет ответа на ее вопрос.

— Молли выжила? — спрашиваю я вместо этого.

Беа смотрит на реку, ее глаза заволакивает тусклая пелена.

— Нет. Я была глупо, раз думала, будто смогу ее спасти. Она умерла на следующий день. Я не знаю, была ли ее душа очищена. Принял ли ее Хранитель.

Ее губы опускаются, а в глазах вспыхивает боль.

— Лиам последовал за ней совсем скоро. Я виню себя в его смерти. Я плакала, пока стирала его вещи. Думаю, Каллех решила, что я все еще люблю его. Она хотела отнять у меня даже это.

Что-то сжимается в моем сердце, когда кусок ее истории разворачивается перед моим взором, словно капля крови в речных струях. Как же сильно исказился этот рассказ со временем? И почему Каратель ошибалась настолько?

— А ты сам… ты когда-нибудь кого-нибудь любил? — неожиданно спрашивает она.

Мышцы на моих плечах напрягаются, а ладонь начинает гореть. Я снова всматриваюсь в нее, пытаясь отыскать хоть намек на то, что ей уже известен мой ответ. Что я любил кого-то до безумия, и что именно она — или подобные ей — отняли ее у меня. Но этого нет. Я вижу лишь мягкое любопытство. Женщину, ищущую душевной связи.

— Я любил однажды, — произношу я, и каждое слово царапает горло осколками стекла.

Она улыбается мне, и я ненавижу то, как от этой улыбки подпрыгивает мое сердце.

— Это было чудесно? — мягко спрашивает она.

Я представляю улыбку Марсайли. Небольшую щелку между передними зубами. То, как ее глаза лучились, когда она смотрела на меня с большей любовью, чем я когда-либо заслуживал. Горло сжимается, и когда я снова обретаю голос, слова вырываются сдавленно.

— Да. Было.

Я снимаю рыбу с огня, поворачивая ее, чтобы убедиться, что она пропеклась.

— Ну и… что случилось? — продолжает допытываться она.

Я замираю на мгновение. Не зная, что ответить. Часть меня хочет закричать на нее, встряхнуть за плечи и выложить всё как есть: женщина, о которой я говорю, исчезла навсегда из-за ее обагрённых кровью рук. Мне хочется потребовать, чтобы она вспомнила, почему убила их. Чтобы заставила свой разум заполнить провалы в памяти.

Вместо этого я встаю и протягиваю ей рыбу.

— Всё кончилось, — бросаю я, доставая из кармана полувырезанную птицу и направляясь к своей палатке.

Грудь стягивает так сильно, что я едва могу дышать. Внутри меня бушует слишком много чувств. Жалость к этой женщине. Еще большая злость на нее. И ярость от того, что я вообще способен испытывать их одновременно.

— Подожди! — окликает меня Беа, когда я уже ныряю под полог, и вопреки собственному решению я останавливаюсь.

— Ты бы… — она колеблется, заправляя кудряшку за ухо. — Не хочешь разделить трапезу? Я так давно ни с кем не разделяла еду.

В ее выражении лица сквозит такая уязвимость, что у меня начинает ныть сердце, и меня вновь пронзает осознание: всё это неправильно.

Но горе, поселившееся в груди, жжет сильнее этой боли.

Должно же жечь.

Мой шрам пульсирует, напоминая: даже если бы я нашел способ забыть обо всем, оправдать то, что она совершила, мне всё равно придется убить ее. Я дал клятву собственной кровью, на ней держится сама моя душа, и я не могу ее нарушить. Не только потому, что этого заслуживает память Марсайли, но и потому, что я принес этот обет самой богине жизни и смерти.

— Не сегодня, — отрезаю я.

Ее лицо омрачается, и я едва не поворачиваю назад.

Едва не поворачиваю, но не позволяю себе этого.

Я смотрю строго перед собой, забираюсь внутрь и достаю листок пергамента с чернилами. На этот раз я записываю воспоминания о той ночи, когда умерла Марсайли. О ночи, навсегда изменившей мою жизнь. Я фиксирую каждую деталь до последнего штриха.

Кровь.

Пустой взгляд в глазах Марсайли.

И к тому моменту, когда я заканчиваю, мне почти начинает казаться, будто я по-прежнему хочу убить Прачку.

39 БЕА

Прошло несколько дней с тех пор, как я предложила Бреннену разделить со мной трапезу, и с того самого момента он почти на меня не смотрит. Я стараюсь не обращать внимания на то, как он сидит у костра, полностью игнорируя меня — либо читает свой дневник, либо возится с резной птичкой. С той самой птичкой, которую я видела расчлененной, изуродованной и обезглавленной по меньшей мере дюжину раз.

Всё всегда начинается хорошо: его руки умело и ловко управляются с деревом, но по какой-то причине этот настрой неизменно улетучивается. По мере работы он начинает злиться и каждый раз — без единого исключения — портит фигурку. И всякий раз я задаюсь вопросом: почему?

Я уже почти готова спросить его об этом, но что-то в его осанке останавливает меня, хотя выносить эту тишину становится почти невыносимо. Она хуже одиночества. Другая, насквозь пропитанная напряжением. Наполненная скрытым смыслом, пусть я пока и не понимаю каким.

Мне казалось, предложить ему рыбу было добрым поступком. В конце концов, он сам ее приготовил. И я надеялась, что между нами зарождается нечто большее, чем просто терпимость друг к другу. Подобие дружбы. Во время нашей первой встречи он открылся мне куда больше, чем я ожидала — рассказал о своих братьях и сестрах, а когда я делилась воспоминаниями о собственном детстве, слушал по-настоящему внимательно.

Он снова делает резкий взмах ножом, и крыло птицы надламывается пополам.

— Проклятье! — ругается он и швыряет кусок дерева прямо в костер.

— Всё в порядке? — наконец не выдерживаю я, прерывая молчание.

Его голова резком вскидывается вверх, словно он успел забыть, что я прикована здесь цепью. Он смотрит на меня чуть дольше, чем следует, но я не отвожу взгляд.

— Нормально, — бросает он, подбирая мозолистыми пальцами новый брусок.

В груди клокочет раздражение, хотя я уже не уверена — мое оно или его.

— Тогда почему ты постоянно отламываешь крылья своим птицам? — прямо спрашиваю я, больше не в силах терпеть его избегания.

Его челюсть напрягается, и он берет следующий брусок.

— Потому что у меня черт побери не получается сделать ее нормально.

Мой дан правды вспыхивает внутри, но я не обличаю его во лжи.

— Ты уверен, что дело не в злости? — интересуюсь я.

Он делает глубокий, свирепый срез. Потом еще один.

— Кто сказал, что я злюсь?

Я позволяю молчанию стать ответом.

Он сердито зыркает на меня, а я расправляю плечи. Всё это зашло слишком далеко: его неспособность посмотреть мне в глаза, его движения, полные ярости и досады.

— Ну так разве нет? Ты злишься, что я позвала тебя разделить со мной еду. С тех пор ты едва вымолвил мне хоть слово. Я ничего такого не имела в виду. Просто у меня была еда, и я была готова поделиться. Я знаю, я твоя пленница, и когда придет время, ты меня убьешь. Но разве мы не можем хотя бы вести себя друг с другом по-человечески, пока этого не случилось?

Он замирает.

— Разве я вел себя не по-человечески? — переспрашивает он, и в его глазах вспыхивает темный огонек. — Разве я не принес тебе новое платье? Не дал одеяло? Дважды? — Он прижимает лезвие к деревянному бруску, собираясь полоснуть, но останавливается, раздувая ноздри. — Разве я не спас тебе жизнь? — его голос звучит грубо, так, будто все эти поступки дались ему с огромным трудом и вовсе не принесли никакой радости.

Я пожав плечами, чувствуя ответное раздражение.

— Ну, насчет последнего — едва ли, учитывая, что умереть я не могу.

И тут я это замечаю — тот миг, когда пелена гнева на его лице трескается. Он не то чтобы улыбается, но уголки его губ едва заметно приподнимаются, а мрачная тьма во взгляде сменяется чем-то похожим на озорство.

— Ты была к этому довольно близка, — ворчит он, откидываясь назад и тяжело вздыхая.

Я выдыхаю, и мои плечи опускаются: лед между нами начинает понемногу таять. Следующие движения его ножа становятся куда мягче и аккуратнее.

— Я не злюсь на тебя. Или, — он трет заднюю часть шеи, — сам не знаю. Может, и злюсь.

Он вовремя одергивает себя, прежде чем мой дан успевает предупредить меня о лжи. Он смотрит в костер, его челюсти ходят ходуном, словно он взвешивает, что еще сказать. Сколько всего еще мне выложить.

Просто скажи это, — молит мое сердце. — Скажи хоть что-нибудь.

— Ничего страшного, если ты злишься на меня. Я выдержу, — тихо говорю я, и он закрывает глаза, почти так, будто эти слова делают ему больно. Но это правда. Я не настолько наивна, чтобы верить, будто он откажется ради меня от своего долга. Не этот человек, для которого справедливость превыше всего, а простые правила закона кажутся незыблемыми.

Мне не нужно, чтобы он предавал себя ради меня, но было бы неплохо оставаться хоть в каком-то подобии дружбы до того момента, когда ему придется исполнить то, что от него требуется.

Будем надеяться, что к тому времени я успею завершить заклинание, и этот день вообще никогда не настанет.

В лесу раздается шорох, и Бреннен вскакивает на ноги, положив руку на рукоять меча.

— Назови себя! — требует он, и я гадаю, откуда он знает, что это человек. Все, что слышу я — смутное шуршание, вполне объяснимое каким-нибудь зверем, но Бреннен донельзя напряжен. Может, у него есть дан чутья на опасность? Или усиленный слух?

— Это всего лишь я, — раздается глубокий голос, и Бреннен заметно расслабляется.

В поляну выходит мужчина. Красивый. Крепкий, с короткой стрижкой и яркими карими глазами. Он кажется знакомым, и я пытаюсь вспомнить, где его видела. От него исходит какая-то доброта, и я сразу проникаюсь к нему симпатией, даже несмотря на то, что через дан на моей ноге проносится острая вспышка боли.

— Тео, — бросает Бреннен, хмурясь и поднимаясь на ноги. — Всё в порядке? Что-то случилось?

Мужчина, которого Бреннен назвал Тео, поднимает руки.

— Нет. Всё хорошо. Несколько дней назад я получил письмо для тебя, но ты так и не заглядывал в деревню за припасами. Я подумал, что должен принести его сам, вдруг оно важное.

Он шагает вперед, протягивая Бреннен одну из двух сумок, висевших у него через плечо.

Ощущение, что мы уже встречались, становится только сильнее, но я никак не могу вспомнить где.

— Я знаю тебя, — говорю я, склонив голову набок.

Он поворачивается ко мне и улыбается:

— Да. Мы виделись раньше. Тогда я был совсем сорванцом.

Он опускает руку на уровне примерно моего бедра.

— Хотя понятия не имею, как ты можешь меня помнить спустя столько лет.

— У нее дан памяти. Украла его у меня, между прочим, — говорит Бреннен, открывая сумку.

— Украла у тебя? — Тео приподнимает брови.

— Даже не спрашивай, — отмахивается Бреннен. — Она…

— Я помню, — перебиваю я их, не в силах скрыть улыбку, когда в памяти вспыхивает образ маленького мальчика с кудряшками и ямочками на щеках. — Ты приходил сюда, потому что родители спрятали твои сладости. Хотел узнать, где они. Нашел в итоге?

Его ответная улыбка сияет не менее ярко, чем моя.

— Да.

Он подается вперед с заговорщицким видом:

— Нашел, еще как.

Я радостно хлопаю в ладоши.

— Я рада. Хотя надеюсь, они стоили того, чтобы рисковать и идти к Прачке. Ты ведь тогда здорово испугался, верно?

Он смеется.

— Ага, было дело. И, пожалуй, это было рискованно, но я неплохо разбираюсь в людях. Деревня, может, и боится тебя, но даже тогда, когда я поймал тебя и задал свой вопрос, я тебя не боялся. И никогда не боялся.

Мои глаза мечутся к Бреннену, но он копается в своей сумке, казалось бы, полностью увлеченный ее содержимым, и я расслабляюсь.

— Кажется, ты мне нравишься, Тео, — говорю я с широкой улыбкой.

Он отвешивает мне полупоклон.

— Для меня честь снова с вами встретиться.

Он протягивает сумку.

— Я кое-что принес и для вас.

Удивление порхает в животе, когда он передает мне пакет.

— Для меня? — спрашиваю я, открывая его.

Внутри оказывается контейнер, приятно согревающий руки.

— Еда?

У меня во рту тут же начинает выделяться слюна, но я заставляю себя не срывать крышку и не набрасываться на еду. Если уж ко мне относятся как к леди, мне бы хотелось и вести себя соответствующе. Я приоткрываю контейнер, и в воздухе расплывается восхитительный аромат тимьяна и розмарина. Я невольно думаю о том, как сильно изменилась моя жизнь с появлением Бреннена. Теперь у меня есть прочное платье. Дан тепла и костер, у которого можно спать. Одеяло и еда. Компания — пусть и вынужденная. Всем этим я обязана Бреннену.

Был ли он даром богини или это просто удача? В любом случае я ему благодарна.

— Это просто рагу, — говорит Тео, — но на улице так холодно, что я подумал: вам обоим не помешает съесть чего-нибудь горячего.

Он проводит рукой по волосам.

— Прости, что не принес ничего раньше.

Я качаю головой.

— Нет, всё в порядке. Пахнет потрясающе.

— Еще как пахнет, — подает голос Бреннен, уже открывший свой контейнер. — Не хочешь составить нам компанию?

— Нет, — Тео поднимает руки. — Мне нужно возвращаться в таверну. Я учу Анну азам. Она схватывает на лету, но пока не готова оставаться одна надолго.

— Рад это слышать. Значит, новое жилье ей искать не придется? — спрашивает Бреннен.

Я наклоняю голову. Кто такая Анна и почему он подыскивал ей жилье?

— Нет. Она хочет остаться. В конце концов, здесь друзья Билли. Я предоставлю ей жилье в обмен на помощь в таверне.

Бреннен жмет Тео руку, и между ними проскальзывает что-то неуловимое. Товарищество, пожалуй? Если они говорят о том, что мать Билли остается в таверне, это должно значить, что Бреннен помог им разобраться с их неприятностями.

Тео уже собирается повернуться, но замирает.

— Кстати. Гарольд тут спрашивал о тебе. Я сказал, что передам: пусть найдет тебя, когда ты в следующий раз заглянешь в деревню. — Он кивает. — Прачка.

— Беа, — поправляет Бреннен, и я резко поворачиваю к нему голову от изумления, но он слишком увлечен осмотром своего рагу и ничего не замечает.

В горле встает ком, удивление волной расходится по телу, и мне кажется, будто я сияю ярче луны. И все же Бреннен, похоже, даже не догадывается, как много значит для меня эта поправка. Не понимает, что дает мне еще одно доказательство: он больше не видит во мне монстра.

Тео смотрит на Бреннена, приподняв брови.

— Беа, значит, — с доброй улыбкой произносит Тео.

— Спасибо! — кричу я ему вслед, когда он скрывается из виду. Мое сердце становится легким — пожалуй, впервые с тех пор, как меня приговорили к этому месту.

Бреннен устраивается у костра.

— Ну что, давай поедим, пока не остыло.

Он вытаскивает ложку, скрещивая ноги. Я стараюсь скрыть улыбку от этого приглашения и делаю то же самое.

Мы едим в уютной тишине, и это так приятно — этот кусочек нормальной жизни. Даже если он не продлится вечно.

— Похоже, ты все-таки не боишься делить со мной трапезу, — произношу я, прежде чем успеваю подумать о том, к чему могут привести эти слова.

Он останавливает ложку на полпути ко рту, и я задерживаю дыхание, боясь, что он положит ее обратно. Боясь, что он придумает отговорку и уйдет. Но медленно, не разрывая зрительного контакта, он делает движение ложкой и отправляет еду в рот.

— Нет. Пожалуй, не боюсь, — произносит он.

Эти слова царапают кожу, оставляя после себя приятное тепло.

Он откашливается, затем отводит взгляд, ковыряясь ложкой в еде. Находит кусочек морковки, зачерпывает его, и я делаю то же самое.

— Что ты всё время вырезаешь? — спрашиваю я, проверяя, включит ли в себя эта трапеза не только компанию, но и беседу. — Я знаю, что это птица, но…

— Малиновку, — отвечает он, коротко и по делу, как всегда.

Я выпрямляюсь, воодушевленная тем, что на этот раз он действительно мне ответил.

Я вглядываюсь ближе, и теперь мне становится куда отчетливее видно, что это и правда малиновка. Она маленькая и круглая, с коротким изящным клювом. Как я не замечала этого раньше?

— Малиновки — красивые птицы. Они твои любимые? — мягко допытываюсь я.

— Вроде того, — напряженно отвечает он, срезая ножом щепку у основания фигурки.

Я мечтательно вздыхаю, игнорируя его явное, не отступающее напряжение.

— Полагаю, будь я птицей, мне бы хотелось быть жаворонком. Малиновки прекрасны, но я обожаю то, как поют жаворонки, взмывая ввысь. То, как высоко они способны парить.

Он прерывает работу над резной фигуркой, чтобы сделать еще один глоток, но не поднимает на меня глаз, и что-то болезненно сжимается у меня в груди.

Поговори со мной, — молча молю я.

— Будь я птицей, — продолжаю я тихо, — я бы улетела далеко-далеко отсюда и никогда не оглядывалась назад. Посмотрела бы, что там, за туманом.

Я представляю, как парю над черным туманом в другое королевство. В другое царство, где нет Судеб, проклинающих меня. Где я могла бы начать всё сначала.

— Мне все равно пришлось бы поймать тебя, — говорит он, и уголки моих губ трогает улыбка.

— Можешь попытаться. Но я очень быстра, когда не скована цепями, — дразню я, и он смотрит на меня.

Его глаза темны, в них круговорот эмоций, которые я не могу расшифровать. Он пристально смотрит на меня долгую минуту, и мое сердце падает. Где-то глубоко внутри него бушует война, выплескиваясь наружу.

— Не переживай, — говорю я, потирая грудину, где зарождается ноющая боль — необходимость искоренить то, что грозит затянуть его обратно в пучину собственных мыслей. — К твоему счастью, я не птица и никогда ею не стану, — произношу я, ощущая, как в сердце растет жалость к этому человеку.

Он встречается со мной взглядом, лицо его напряжено, но всего на секунду его маска самообладания слетает. Плечи опускаются — совсем чуть-чуть — и он сжимает нож в руке еще крепче.

— Хотел бы я, чтобы это было так, — говорит он так тихо, что я почти сомневаюсь, не послышалось ли мне это.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

40 БЕА

У меня во рту выделяется слюна, когда я поднимаю еще одну ложку рагу и смотрю, как моя дракониха опускается на свой гребень. Бреннен на этот раз даже не вздрагивает, и я довольно улыбаюсь. В воздухе витает аромат говядины, моркови и картофеля — это самое вкусное из всего, что я чуяла за последние годы. Я делаю кусочек, издавая тихий стон, когда теплый бульон обволакивает язык.

— Не так уж оно и хорошо, — бурчит Бреннен, хотя его миска уже наполовину пуста.

— Это лучшее, что я когда-либо пробовала, — возражаю я и отправляю в рот еще ложку. Я пытаюсь есть медленнее, чтобы распробовать, но еда слишком хороша. — Кажется, в роли заключенной я начинаю баловать себя.

Бреннен смеется. По-настоящему смеется. Этот звук пронзает меня насквозь — глубокий, хриплый, напоминающий то, как небритая щека трется о нежную кожу, и мой желудок ссужается от внезапного спазма.

Что со мной происходит? Неужели всё, что нужно, — это один единственный смех, чтобы превратить меня в смущенную молоденькую девчонку?

Бреннен делает еще один глоток, затем отставляет миску в сторону и разворачивает письмо. Его едва уловимое веселое настроение испаряется в мгновение ока. Он подается вперед, впившись пальцами в пергамент так сильно, что костяшки белеют.

Я замираю.

— Что там? Каратель недовольна твоим письмом? Это потому, что я попросила тебя передать ей, чтобы она прекратила…

— Нет. Это не от Карателя. Это от Лиллиан.

Он поднимает глаза, и ужас, застывший в них, превращает мою кровь в лед.

— Что она пишет? — спрашиваю я.

Бреннен,

41 БЕА

— Кажется, снова мы одни, Лолли, — говорю я, вытягиваясь перед костром и наблюдая, как гигантский дракон пикирует на свой хребет. Она, конечно же, не отвечает, и тупой укол тоски оседает глубоко в животе.

Тишина теперь совсем не такая, как раньше. Даже в те дни, когда Бреннен игнорировал меня, я слышала, как он возится в своей палатке или шагает по камням. Теперь, когда его нет, лощина кажется слишком просторной и пустой. Гораздо более одинокой, чем прежде.

Ветер меняет направление, и я переворачиваюсь, готовясь к стирке, но река окрашивается в бурый цвет. В воздухе разливается запах болотного мирта, и мой желудок наполняется смесью ужаса и предвкушения.

Я готовлюсь к видению: мир кренится, в голове начинает кружиться, и вот я уже оказываюсь в лавке портного. На деревянных полках от пола до потолка лежат рулоны разноцветной ткани, в основном шерсть и лен всех мыслимых оттенков. Катушки с нитками разбросаны по рабочему столу рядом с ножницами и кусками мела. В комнате стоят три жутковато-голых манекена. Лавка пуста, если не считать мужчины, сидящего за прилавком.

Он тихонько напевает себе под нос мелодию, от которой у меня по коже бегут мурашки.

Дружба в избытке, и старые сказки звучат.

Давай расскажем друг другу свои, пока не упали мертвы.

Это может случиться в мгновение ока, в один миг.

Река заберет тебя, когда придет время умирать.

Песня не назовет час ее конца.

Пока ты живешь, может начаться новая.

Нить нельзя перерезать, если ее не видно.

Если я попрошу тебя, спрячешь ли ты мою?

Песня прерывается:

— О, здравствуйте. Я не слышал, как вы вошли, — говорит мужчина, откидываясь назад и с опаской глядя на меня. Он явно не понимает, как я внезапно здесь появилась — ни звука колокольчика, ни шагов, — но он не единственный, кто растерян.

Исчезают вовсе не мужчины. И все же он — единственный человек, которого я вижу.

— Здесь есть женщины? — спрашиваю я с тревожной ноткой в голосе. Я не знаю, сколько у меня здесь времени.

— Ага. Моя дочь. А почему вы спрашиваете?

— Ну… — я откашливаюсь, пытаясь придумать подходящее оправдание. — Я бы хотела ушить свое платье, но мне было бы спокойнее, если бы это сделала женщина.

Его глаза сужаются, но он встает, и на его лице проступает облегчение.

— Как знаете.

Как только он уходит, я бросаюсь за прилавок, лихорадочно пытаясь отыскать хоть что-то, что могло бы помочь завершить мое заклинание, но вокруг нет ничего полезного. Наперсток. Иголки с нитками. Немного денег.

— Я могу вам помочь? — резкий женский голос останавливает меня на полуслове, и я оборачиваюсь. — Или вы предпочитаете продолжать рыться в вещах моего отца?

— Простите. Я искала носовой платок. У меня начался приступ кашля, и… прошу прощения.

— Ну конечно, — говорит молодая женщина, и ее прищуренные глаза дают понять, что она не верит ни единому моему слову, пока я закрываю ящик и отступаю назад. Ее взгляд скользит по моему телу. — Отец сказал, что вы хотите ушить платье? По мне, так оно сидит идеально.

Я делаю шаг вперед, хватая ее за руки.

— Прошу тебя, выслушай меня, ты в опасности, — говорю я, оглядывая лавку в поисках того, что может стать причиной ее гибели, но не замечаю ничего подозрительного или опасного.

Женщина отступает назад, ее глаза широко раскрываются от страха. Она вырывает свои руки и прижимает их к груди.

— О чем вы говорите? Кто вы такая?

— Неважно, кто я. Ты в опасности. Тебе нужно бежать. Немедленно, и не оглядывайся.

— Вы меня пугаете, — говорит она, и ее губы дрожат.

Мне хочется ее встряхнуть. Беги! — кричит мой мозг.

— Прости, но ты должна бояться. Послушай меня. Я знаю, что это звучит безумно…

— Ваши руки… — произносит она, и ее глаза наполняются страхом. — Они в крови. Кто вы такая? Папа! — кричит она.

— Я — Прачка Реки Смерти, — произношу я, протягивая к ней руки.

Я стараюсь сделать голос как можно более зловещим. Пусть она меня боится. Может быть, страх заставит ее прислушаться. Я делаю шаг вперед.

— И если ты не хочешь, чтобы я стирала твою погребальную одежду, — я подаюсь ближе, обнажая зубы, — беги.

Я едва успеваю выговорить это слово, как меня с силой швыряет обратно к реке.

Мое сердце колотится, пока я оглядываюсь по сторонам, приходя в себя. Руки дрожат, дыхание сбивается на короткие всхлипы, и я смотрю вверх по течению, молясь.

Пожалуйста, пусть она меня послушает.

Пожалуйста, пусть она убежит.

Река затаивает дыхание, и я вместе с ней. Пять секунд. Потом десять.

Разве платье не должно было появиться к этому моменту, если женщина обречена? Сколько времени уходило в другие разы?

Река затихает, замедляет бег, и в груди задорно пузырится надежда.

Но налетевший порыв ветра приносит с собой желтое платье женщины, плывущее сверху. Я кричу от досады, но магия проклятия превращает мой крик в песню. Она яростно выдирается из горла, когда меня бросают на землю, и речное дно впивается в кожу на коленях. Это невыносимо больно, но магия, удерживающая меня на месте, не позволяет даже сместиться с ранений.

— Почему? — кричу я реке, даже когда мои пальцы начинают работать. Я осматриваю платье.

На нем нет крови.

— Пожалуйста, не забирай ее! — я представляю лицо женщины. Разве она меня не послушала? Не побежала? Или от того, что шло за ней, попросту невозможно было спастись?

Лолли рычит, и ее ярость отзывается в моей груди. Как и все остальные, эта смерть неправильна.

Проклятие отпускает меня, и я валюсь на землю, чувствуя, как сердце трескается надвое. Еще одно видение, и я не нашла то, что нужно для завершения заклинания, и не спала девушку. Я чувствую не просто грусть, а абсолютное поражение. Провал жжет кожу раскаленным клеймом.

Я смываю кровь с колен в воде, затем иду к палатке, где лежат мои бинты, и опускаюсь на спальник Бреннена, чтобы перевязать ссадины. Его запах окутывает меня — можжевельник, дым и железо, — и это немного успокаивает бешеный стук сердца. Бреннен где-то там, возможно, прямо сейчас рассказывает Карателю о происходящем. Всё это скоро закончится.

Эта мысль приносит утешение, но одновременно и ужас.

Теперь предел у этих видений будет, ведь Каратель наверняка не позволит продолжаться смертям, которые выходят из-под ее контроля. У меня нет выбора, кроме как найти последние два фрагмента заклинания до того, как она обнаружит убийцу этих женщин. Это мой единственный шанс освободиться из этой тюрьмы, не проведя еще столетие в поисках по карманам и не умерев от клинка Бреннена.

Я укрепляю свою решимость, кутаясь в нее, как в доспехи. В следующем видении я найду то, что нужно для разрушения этого проклятия, и одновременно отыщу способ помочь этим женщинам. Я положу конец своей роли во всем, что с ними происходит, чтобы уйти на покой с осознанием: я сделала всё возможное для искупления. Что даже несмотря на содеянное в прошлом, я по-прежнему остаюсь хорошим человеком.

Эта мысль утешает, словно тяжелый плащ, и вдруг меня одолевает жуткая усталость. Я ложусь, заворачиваясь в одеяла Бреннена. Кажется, в ткани еще сохранилось его тепло, и это странным образом успокаивает. Глаза наливаются тяжестью, и я поворачиваюсь набок, проваливаясь в сон. Всё это скоро закончится.

Бреннен позаботится об этом.

42 БРЕННЕН

Доймхенд-нан-Дá вырисовывается вдалеке, когда я приближаюсь к замку Карателя. Озеро, разделенное тремя Судьбами, мерцает в лунном свете, спокойное и безмятежное, образуя разительный контраст с бушующей во мне тревожной бурей. Остров посредине едва виден сквозь морось, огромная каменная насыпь на нем возвышается как никогда заметно, и далеко не в первый раз я жалею, что не могу туда отправиться.

Его архитектура прекрасна, и я уверен, что вид с вершины должен потрясать воображение. Думаю, я бы рискнул совершить долгий заплыв, особенно в такую ночь, когда холодная вода могла бы привести меня в чувство перед встречей с Карателем. На самом деле я наверняка сделал бы это, если бы не питомцы Судеб — огромные черные змеи, которые называют это озеро своим домом, охраняя замки Судеб с тыла.

Я всматриваюсь в воду в надежде заметить их острые, как бритва, чешуйки, прорывающие гладь, но вода остается совершенно неподвижной. Это пугает даже больше: не видеть их, зная, что чудовищные звери скрываются где-то под поверхностью, полностью затаившись. Ходят слухи, что они остались еще с Эпохи сотен лет назад и им позволили пережить гнев Судеб в обмен на защиту.

Я всегда находил это любопытным. Зачем укреплять единственную зону, которая и так защищена другими сестрами? Почему не создать ров спереди, где они наиболее уязвимы? Возможно ли, что дело в том, что Судьбы не доверяют своим сестрам так сильно, как утверждают?

Я отгоняю эту мысль, добираясь до опускной решетки. Дверь никто не охраняет, но я этому не удивлен. Королевство спит. Только глупец попытался бы проникнуть сюда в такой час.

Пусть я буду глупцом.

Ждать было бы куда большим проступком. Если бы Каллех узнала, что у меня есть сведения об исчезнувших женщинах, и я не поделился ими немедленно, боюсь, прощения бы не последовало.

Я стучу кулаком по толстому дереву, а затем отступаю назад, чтобы подождать. Проходит всего несколько минут, и массивные ворота наконец поднимаются. Гаррик уверенно шагает вперед, и его обычно веселые глаза широко распахиваются от беспокойства, когда он видит меня. Он выглядит неплохо: волосы острижены короче, чем в нашу последнюю встречу, борода аккуратно подстрижена и ухожена.

— Что случилось? Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, сжимая мое предплечье и притягивая меня в крепкие объятия.

— Мне нужно увидеть Каллех как можно скорее, — говорю я, отвечая на объятие и направляясь к парадному входу замка. Гаррик кивает стражникам снаружи, и те без колебаний отворяют двери. Когда я ступаю между огромными черными чудищами, меня охватывает чувство дежавю. Неужели с тех пор, как я проходил здесь в последний раз, действительно прошло всего полмесяца? Как столько всего могло измениться за столь короткое время?

— Подожди здесь, — бросает Гаррик и исчезает по направлению к покоям Каллех.

Я подавляю страх и предвкушение, завязавшиеся тугим узлом в желудке, и в ожидании рассматриваю портреты на стене, чтобы хоть как-то отвлечься. Самый крупный из них висит в самом центре — высотой с четверть дракона изображение Карателя, полулежащей на своем троне из костей. Ее кожа настолько бледная, что кажется почти прозрачной, а нить в усыпанных драгоценными камнями пальцах превращается в пыль. На ее губах играет намек на улыбку, а глаза сияют. Это зрелище леденит душу, и я невольно задаюсь вопросом, чью именно жизнь она оборвала, пока позировала для этого портрета.

По правую руку от нее восседает Измерительница. Смуглая кожа и черные волосы, заплетенные в сложную косу, которая спускается по ее спине. Ее глаза закрыты, серьезное выражение лица подчеркивает высокие скулы, а обе руки протянуты вперед — на них лежит отрезок натянутой нити.

А затем, по ее правую руку, Ткачиха. Она сидит за ткацким станком, рыжие волосы распущены, руки подняты вверх, когда она сплетает нити своей магией. Окно открыто, и сквозь него льется свет, подчеркивая мягкость ее черт и розоватый оттенок кожи. Из всех троих она кажется самой доброй, а на ее губах играет мягкая улыбка.

Между ними мало общего, если не считать глаз. Неестественно синих, всезнающих и безбрежных, как море. Я делаю шаг вперед, и кажется, будто они следят за мной. Это жутко, и я делаю три широких шага влево. Их взгляды по-прежнему прикованы ко мне, и я борюсь с пробежавшей по спине дрожью, заставляя себя отвести глаза от их лиц. Наверняка магия.

Мой взгляд скользит с позолоченных рам на узорчатые обои. Черные с золотыми вензелями — сплетение костей и чертополоха с даном Каллех. Но там, где стена сходится с углом, виднеется полоска синего. Быстро оглянувшись через плечо, я спешу изучить ее. Я прислушиваюсь, не раздадутся ли шаги, и отрываю полоску примерно с ладонь величиной.

Под черным и золотым скрывается другой узор обоев. Чертополох остался, но костей нет, да и дан совсем другой. Разница едва заметна, но я замечаю ее сразу.

Через центр проходят дополнительные линии, а изгибы глубже. Я наклоняюсь ближе, пытаясь рассмотреть каждое изменение. Ищу подсказки, почему этот узор вообще решили сменить.

Мой дан опасности вспыхивает, и я отпрыгиваю назад, стараясь прижать обои на место как можно аккуратнее. Лишь мгновение спустя появляется Гаррик. Я жду, что он отпустит какую-нибудь шутку, но его лицо остается суровым.

— Она готова принять тебя. — Он наклоняется ближе, так, чтобы его услышал только я. — Предупреждаю. Она не в восторге от того, что ее разбудили.

Я киваю, собираясь с духом и справляясь с гневом, и быстро закатываю рукава, чтобы не был заметен пропавший дан. Глубоко вздохнув, я толкаю тяжелые створки дверей.

В конце длинного зала на троне восседает Каллех. Она в халате, а ее длинные волосы заплетены в косу на спине. Губы ярко-красные, словно она пила вино, а пальцы даже ночью унизаны кольцами. Кроваво-красные рубины, сверкающие алмазы и яркие синие сапфиры. Неужели она никогда их не снимает?

— Оставь нас, — бросает она Гаррику, и ее голос звучит холодно. Он быстро выходит из комнаты, плотно затворив за собой дверь.

Мелькает искра облегчения при мысли, что Атайр здесь нет, но оно оказывается недолгим. Глаза Каллех впиваются в меня, гнев исходит от нее волнами.

Я опускаюсь на одно колено.

— Моя королева…

— Почему ты не на своем посту? — прерывает она без всяких предисловий. Я не смею поднять глаз.

— Кое-что произошло. То, о чем, как я полагал, вы должны узнать как можно быстрее. Я проскакал всю ночь, чтобы добраться сюда.

— Значит, ты оставил Прачку одну?

— Я поручил присмотреть за ней надежному человеку. Тому, кого, по моему мнению, вам стоило бы рассмотреть в качестве Защитника. Этот человек проследит, чтобы она никуда не исчезла.

Глаза Каллех сужаются, и в комнате становится холодно.

— Ты оставил ее с простым смертным?

Я каменею под ее резким, неодобрительным тоном, и мне вдруг становится радостно, что я не назвал имя Тео, когда просил о помощи.

— Да. Но уверяю вас, Прачка в безопасности. Ее цепь надежна, а охрану я проверил лично перед отъездом. Побег исключен.

Наступает долгое молчание, тяжесть ее осуждения давит на плечи так сильно, что стоять прямо становится трудно. Ее ногти постукивают по подлокотнику, выбивая мерный ритм.

Щелк, щелк, щелк, щелк.

Щелк, щелк, щелк, щелк.

Она вздыхает:

— Вставай и говори тогда. Но предупреждаю: если твое послание не стоило того, чтобы поднимать меня посреди ночи, тебе не поздоровится.

Я вздрагиваю, но поднимаюсь.

— Речь об исчезновениях. Я кое-что узнал о женщинах, которые пропадают.

Ее голова резко вскидывается, глаза сужаются.

— Что именно ты узнал?

Я сглатываю, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

— Я… я не думаю, что эти женщины живы.

Она подается вперед, и на секунду мне начинает казаться, что она способна изрыгать пламя, точь-в-точь как Атайр.

— И с чего это тебе так думать? — спрашивает она ледяным голосом.

Я не сжимаюсь от страха.

— У Прачки были видения. Вместо смерти она видит жизнь. Счастливые моменты. Она думала, вы, может, смяменили ее наказание. Но… я стал свидетелем одного из ее видений. Заставил ее описать его. Это была женщина из моей деревни. Бетти. Я отправил письмо с соболезнованиями по поводу ее смерти ее сестре, и она ответила. Она числится пропавшей без вести, и в то же время — она мертва.

Пальцы Каллех замирают, впиваясь в подлокотник трона.

— Мертва? — бросает она это слово, как обвинение, и от гнева в ее голосе волосы на моем затылке встают дыбом.

Я судорожно подбираю слова, которые заставили бы ее понять.

— Я знаю, мы верили, что они пропадали и оставались где-то живы. Что вы не видели их смертей и не обрезали их нити, но эти пропавшие женщины… Их одежду постирали. Каждую до единой.

Она с грохотом опускает руки на кресло и поднимается на ноги. Ее лицо темнеет, губы искажает насмешливая гримаса.

— Как ты смеешь? — Она опускает подбородок. — Ты и впрямь веришь, что в моем королевстве могут происходить смерти, о которых я не знаю?

Мне приходится сдерживаться, чтобы не отступить назад перед лицом ее ярости.

— Прошу прощения, но именно так я и думаю. Кто-то совершает измену. Кто-то убивает вне пределов вашей власти.

Она пренебрежительно взмахивает рукой, но ее глаза вспыхивают еще темнее.

— Невозможно.

Но так ли это? В этой комнате хранятся тысячи и тысячи нитей. Я стоял здесь и боролся с желанием взглянуть на них, лишь периферийным зрением замечая их невероятное количество, когда они подплывают к ее пальцам, приходит пора оборваться чьей-то жизни. То, как они рассыпаются в пыль и исчезают, когда это происходит. Если бы кто-то умудрился получить силу, позволяющую магически рассекать нити издалека, без ее участия, заметила бы она вообще?

Я не смею спросить.

Каллех сужает глаза, глядя на меня.

— Разве я не говорила тебе, что Прачка попытается одурачить тебя? Манипулировать тобой? Неужели ты настолько слаб, — она выплевывает это слово, будто яд на языке, — что она сумела сломить тебя так легко?

— Я не думаю, что она лжет, — произношу я мягко, но твердо.

— Молчать.

На этот раз она не повышает голос, но суровая мягкость ее тона пугает куда больше, чем открытая ярость.

— Смерти не могут происходить вне моей воли. Единственный способ оборвать жизнь в этом царстве — между вот этими пальцами.

Она поднимает руку, и в нее вплывает несколько нитей.

Семь штук.

Меня чуть не выворачивает наизнанку, дыхание срывается с легких яростным свистом. Зачем я вообще сюда пришел? Я знал, что Каллех не отнесется благосклонно к моим опасениям, что она встанет в защитную позицию, но я искренне верил, что ее любовь к своему королевству — ее долг перед ним — окажется сильнее ее гордыни. Мои руки дрожат, когда нити опускаются на ее пальцы, и я сжимаю их в кулаки.

— Я… я прошу прощения, — я низко кланяюсь. — Пожалуйста, прости мои заблуждения.

Она улыбается мне — жестокая ухмылка на губах под темными, полными гнева глазами.

— Разве ты не справляешься с возложенной на тебя задачей?

Я качаю головой, поднимая руки.

— Справляюсь. Я ошибался. Я лишь думал…

— Я бы не винил тебя, если бы это оказалось тебе не по силам.

Ее голос звучит рассудительно, пока она поднимает одну из нитей, и я едва не бросаюсь вперед, чтобы вырвать ее из ее рук. Чья она? Киллиана? Саорси?

— Хотя я думала, что с твоим прошлым, с твоей Марсайли, ты будешь невосприимчив к ее манипуляциям. Я думала, что благодаря твоему нерушимому обету и жаждущему мести сердцу ты ослеплен ее обманом.

— Я способен на все. Я думал, что обнаружил сведения, которые помогут, но хотя мои намерения были чисты, я явно заблуждался. Я всего лишь человек, неспособный до конца постичь всю грандиозность вашей силы.

Я делаю шаг вперед, вкладывая в голос твердость стали.

— Моя миссия не изменилась.

Я поднимаю руку, демонстрируя свой нерушимый обет.

— Я жажду мести. Я хочу исполнять вашу волю, и когда придет время, я хочу убить Прачку, — говорю я, но эти слова звучат фальшиво в моих собственных ушах.

Каллех демонстративно вздыхает, но гнев в ее глазах немного утихает от моего унижения.

— Думаю, тебе пойдет на пользу провести немного времени вдали от Прачки. Моя дорогая сестра обеспокоена ситуацией в одной деревне во Владениях Измерительницы — Иомаллруин. Она считает, что там может формироваться шайка кетарних. Ты отправишься туда и проведешь расследование. Убедившись, что там никого не осталось, ты отправишься домой. Навести могилу своей Марсайли. Навести семью. Думаю, тебе полезно будет снова взглянуть на них. Знаешь ли, никогда не знаешь, сколько времени тебе отведено с близкими.

Она поглаживает нити, и в моей груди взрывается дикая паника

— Я не хочу уезжать. Я хочу помочь вам остановить то, что происходит с этими женщинами.

— Ты сказал, что хочешь исполнять мою волю. Ты отправишься туда, куда я скажу. Ты напомнишь себе, что происходит с теми, кто возомнил, будто знает лучше Судеб. Ты увидишь своих родных и вспомнишь, почему ты больше не посмеешь меня подвести.

Она встречается со мной взглядом.

— А теперь ступай.

Она отпускает меня легким взмахом запястья.

— Не возвращайся к реке, пока не пройдет две недели. Если за это время Прачка исчезнет… — она не договаривает, но смысл ее слов предельно ясен.

Я борюсь с желанием всмотреться в нити. Мои родные. Люди, которых я люблю больше всего на свете.

— Я понимаю.

Жестокая улыбка расползается по ее губам.

— Гаррик? — зовет она.

Тяжелые створки дверей снова распахиваются, и он входит.

— Ты должен проводить Бреннена в Иомаллруин, чтобы проверить деревню на наличие Мятежников, а затем — домой. Проследи, чтобы он не возвращался к реке, пока не пройдут ровно две недели.

— Конечно, Каллех, — с поклоном отвечает он, и его глаза, встретившись с моими, сужаются от тревоги.

Я кланяюсь, затем поворачиваюсь, чтобы уйти, и Гаррик следует по пятам.

— Очень надеюсь, что Прачка не исчезнет, пока тебя не будет, — доносится мне вслед голос Каллех, звучащий с легкомысленной, наигранной искренностью.

Но когда я выхожу в ночь, а ее зловещий смех преследует меня в морозном воздухе, я понимаю: и моя семья, и Прачка еще никогда не были в такой смертельной опасности.

43 БЕА

44 БРЕННЕН

Мы с Гарриком почти не разговаривали за те полтора дня, что провели в седле. Да и не могли, по правде говоря. Мы держали бешеный темп. Было очевидно, что Каллех рассчитывает на наше появление в Иомаллруине как можно скорее, и к тому времени, когда мы соскочили с лошадей, чтобы уснуть под звездами, оба были слишком истощены для долгих бесед. Хотя я не могу не задаваться вопросом: молчал ли Гаррик потому, что вымотался так же, как и я, или потому, что не хотел знать ничего лишнего, о чем потом придется докладывать Карателю?

Вдали показываются куполообразные хижины, их округлые крыши так не похожи на угловатые строения, обычно встречающиеся в владениях Карателя. Деревушка совсем небольшая, от силы четырнадцать домов.

— Деревня на тридцать человек. Какая угроза, — вздыхает Гаррик. — По крайней мере, нам не придется долго искать, если здесь действительно есть мятежники, — шутит он, оглядывая поселение.

— Как думаешь, они здесь есть? — спрашиваю я, гадая, думает ли Гаррик о том же, о чем и я.

— Я бы удивился, — отвечает он, и я киваю. Обычно мятежные группировки мы находим в крупных городах, где больше голосов, способных раздуть пламя гнева против Судеб. Маленькие селения обычно слишком заняты выживанием, чтобы концентрироваться на чем-то еще.

Надеюсь, мы правы. Меньше всего мне сейчас хочется расправляться с мятежниками, особенно когда я почти уверен, что Каратель гадает, не принадлежу ли я сам к их числу.

Цоканье конских копыт стихает, когда мы съезжаем с травы на каменную дорожку. На шум из окна выглядывает женщина, и кровь мгновенно отбегает от ее лица. У меня внутри всё сжимается. Это не к добру; впрочем, для тех, кто нечасто видит солдат, бояться нас — дело привычное. По крайней мере, я надеюсь, что дело только в этом.

— Похоже, это отличное место для начала, — говорит он, и я киваю.

— Пожалуй.

Мы соскакиваем с лошадей, привязываем их к столбу и стучим в дверь. Открывает мальчишка лет шести. Его глаза искрятся от восторга.

— Томас! — кричит он через плечо. — Смотри! Я же не врал, здесь правда Защитники!

Старший мальчик, лет десяти, выбегает слева от него, широко распахнув глаза.

— Да, это так, — говорит Гаррик, склонив голову в поклоне. Мальчик тут же прищелкивает каблуками, повторяя его движение. Женщина, которую я принял за их мать, торопливо появляется следом, вытирая руки о кухонное полотенце, и оттесняет детей от двери.

— Так, дайте им проход, — говорит она. Мальчишки отступают назад, а она тяжело вздыхает. — Дети, эх. Ну чем могу помочь вам, славные мужчины? — спрашивает она. — Вы голодны?

— Ну, раз уж вы заговорили… — я прерываю слова Гаррика резким толчком в бок.

Женщина выглядит нервной, но не более того, что естественно, когда на пороге неожиданно появляются солдаты, тем более двое.

— Нас прислала Каллех, — перехожу я сразу к делу. Хочу покончить с этим и вернуться к семье. — Похоже, ее сестра считает, что здесь могут жить те, кто примкнул к шайкам кетарних.

Глаза женщины широко раскрываются, и она каменеет.

— Здесь? Ох, это просто абсурд, — говорит она, прижимая дрожащую руку к груди.

Ее страх кажется искренним, и вовсе не потому, что она что-то скрывает. В ее словах звучит правда, и она боится ложного обвинения. По крайней мере, я на это надеюсь.

Гаррик согласно кивает мне, и я с облегчением выдыхаю.

— Благодарим за уделенное время, — говорю я, кланяясь.

Мы продолжаем обход в том же духе, переходя от двери к двери, и шок с беспокойством местных жителей неизменно кажутся подлинными. У каждого дома я дышу все свободнее. Эти люди выглядят по-настоящему потрясенными обвинением, и интуиция подсказывает мне верить им. Быть может, сегодня мы отделаемся легким испугом и нам не придется уничтожать предателей.

Я стучу в последнюю дверь, и она распахивается немедленно — так, будто жильцы ждали этого внутри. Мужчина и жена стоят рядышком, держась за руки.

— Чем мы можем вам помочь? — спрашивает мужчина.

— Нас направил Каратель, чтобы выяснить, нет ли здесь повстанческих группировок, — говорит Гаррик, глядя ему прямо в глаза. — Вам что-нибудь об этом известно?

Мужчина и женщина дружно качают головами.

— Нет. Я даже слухов не слыхал. Ни единого слова.

Я затаиваю дыхание на долгий миг, жалея, что у меня больше нет дана правды, а Гаррик улыбается.

— Благодарю за уделенное время, — произносит он, и мои плечи опускаются от облегчения.

Только мы поворачиваемся, как из глубины дома выходит юноша и тут же каменеет, заметив нас. Его глаза широко раскрываются, но привлекает мое внимание вовсе не это. Ярость заливает его лицо в ту же секунду, как он видит нас. Ненависть в его глазах, когда он оглядывает наши мундиры. Он скрежещет зубами, сжимая руки в кулаки.

Гаррик, кажется, тоже это замечает: его рука незаметно смещается к рукояти меча, а я замираю. Парень совсем молодой, от силы шестнадцать. Наверняка слишком мал, чтобы состоять в какой-либо группировке мятежников официально, и вопреки своему долгу я понимаю, что допрашивать его мне не хочется. Особенно когда в желудке змеей скручивается липкий страх. Разве я сам не совершил измену, поставив под сомнение слова Карателя? Утаив дневник Гарольда?

Почему этого мальчика должны наказывать за его мысли, если мне это сошло с рук? Пульс учащается.

Я искоса смотрю на друга, наблюдая, как он оценивает парня с головы до ног, и задерживаю дыхание.

— Ну что ж, — произносит Гаррик, опуская руку. — Благодарю вас за время.

Его плечи напряжены, когда он поворачивается и ведет нас обратно к лошадям. В голове шумит, пока я молча следую за ним. Что только что произошло? Неужели он, как и я, не смог заставить себя допросить юношу и признать его виновным? Он ведь только начинает жить.

По крайней мере, сегодня парень останется жив. Мне остается лишь надеяться, что он не станет той искрой, что однажды разожжет мятеж и сожжет это королевство дотла.

45 БРЕННЕН

— Ох, я рад, что с этим покончено, — говорит Гаррик, сбрасывая напряжение с плеч, когда мы покидаем Иомаллруин. — Хотя кто-нибудь мог бы и пригласить нас на драм после столь долгих странствий ради защиты их деревни, как думаешь? И почему ты не позволил им нас покормить? Мы едим один лишь сыр и яблоки с тех пор, как уехали из замка.

— Ты думаешь, кто-то действительно хотел видеть нас в своем доме? В этой форме? — спрашиваю я, указывая на наши мундиры.

Гаррик выпячивает грудь.

— Ну да. Ты видел мои мышцы? — он поигрывает бицепсами. — Девчонки любят мужчин в форме.

Я смеюсь.

— Не тогда, когда этот мужчина в форме пришел выяснять, предатели они или нет.

Он отмахивается от меня.

— Я же знал, что мы никого не найдем, — говорит он, и я снова задаюсь вопросом: пропустил ли он юношу мимо глаз или сознательно закрыл на него глаза?

Я чуть было не спрашиваю об этом, но вовремя останавливаюсь. Он здесь для того, чтобы быть ушами Каллех.

И все же, могу ли я ему доверять? Я знаю Гаррика очень-очень давно, и он хороший человек. Верный солдат, даже если любит притворяться, будто его не волнует ничего, кроме выпивки и женщин. Если он решил не допрашивать мальчика, возможно, я могу открыться ему. Я размышляю об этом добрую минуту, решая, что рисковать нельзя, но чувствую: даже не имея возможности говорить откровенно, я рад, что рядом со мной едет именно он.

Только это и удерживает меня от полного погружения в ужас перед угрозами Каллех. Ужас за мою семью.

За Беа.

Забота о том, что с ней станет, приходит незваной, но она здесь, надежно спрятанная где-то возле моего сердца. Я представляю ее серо-голубые глаза. То, как они морщится в уголках, когда она улыбается. И то, какими немыслимо широкими они становятся, когда ей страшно.

Что Каллех сделает с ней теперь, когда уверена, будто Беа посягнула на ее власть? Неужели ее гордыня настолько сильна, что она проигнорирует мое предупреждение о гибели пропавших женщин, а затем накажет меня, мою семью и Беа?

Гаррик наконец нарушает молчание, когда мы проезжаем мимо озера — ветер от него веет сыростью и холодом.

— Ты вообще собираешься рассказать мне, что стряслось с Карателем? Или мне придется вытягивать причину из-за твоих вечно поджатых губ? Серьезно, Бреннен, неужели тебе так трудно не выглядеть так, будто ты лизнул лимон?

Я закатываю глаза.

— Я не поджимаю губы.

— Говорит он с поджатыми губами. Ну же, выкладывай. Зачем она вообще нас сюда отправила? — спрашивает он, и моя челюсть сжимается до боли. Я не знаю, с чего начать.

— Прачка. Она совсем не такая, какой я ее себе представлял, — признаюсь я, прощупывая почву.

Гаррик разражается раскатистым смехом, а я осыпаю его суровым взглядом. Он мгновенно берет себя в руки.

— О. Ты серьезно?

Я приподнимаю брови.

— Конечно, она не та монстриха из легенд, — говорит он, в свою очередь выгибая бровь. — Ты слышал ту версию, где у нее тело змеи?

Он снова смеется, но смех затихает, стоит моему лицу помрачнеть.

Он прочищает горло.

— Ладно. Хорошо. И чем же это чудовище отличается?

Я смотрю ему в глаза, долго выдерживая взгляд, пытаясь решить, сколько именно ему можно рассказать. Он знает мою семью, и я уверен, что дорожит ею. В конце концов, мы росли вместе, вместе вступили в Защитники и годами тренировались бок о бок. Если припереть меня к стенке, пожалуй, я назову его своим самым близким другом. Но достаточно ли этого, чтобы он хранил мои секреты от Карателя?

Должно быть достаточно.

— Я вообще не считаю ее монстром. Больше не считаю, — произношу я, не в силах больше сдерживать то чувство, что крепло с каждым проявлением доброты и сострадания Беа. Но это не единственная причина, побудившая меня заговорить. Если я хочу убедить Каллех насчет пропавших женщин, мне понадобится помощь того, кто пользуется ее расположением.

Гаррик останавливает лошадь, а его добродушно-насмешливое выражение лица сменяется чистейшим шоком.

— Ты ведь говоришь о Прачке, верно? О той самой женщине, что убила Марсайли?

Я напрягаюсь при этом имени, волна защитнического порыва поднимается изнутри, но не из-за Марсайли. Гаррик любил ее как сестру. Ее имя на его устах служит утешением. Защищать мне хочется именно Беа.

— Я знаю, как это звучит, но она совсем не то, во что нас заставляли верить.

Он качает головой.

— Я не понимаю. Ты о чем? Что, по-твоему, она не убивала Марсайли? Не убивала свою семью?

— Нет. — Мои руки сжимаются в кулаки, и я качаю головой. Как объяснить свои чувства Гаррику, если я и сам едва их понимаю? — Убивала. Она сама об этом говорила. Но это была не совсем она. В тот день ее разум надломился. Она ничего из этого не помнит. Думает, возможно, проклятие свело ее с ума, когда она сбежала.

Я снова подгоняю Сейбл. Гаррик следует за мной, но хранит молчание.

— Ты ведь знаешь о женщинах, которые пропадают? — спрашиваю я.

— Конечно. Что с ними? — в его голосе слышится настороженность.

— Я не думаю, что они вообще пропадают. Я думаю, они мертвы. Именно это я и сказал Каллех.

Гаррик равняет свою лошадь с моей. В его глазах читается недоверие, но я вижу, что он слушает.

— С Прачкой что-то происходит. Ей видятся исчезающие женщины. Одна из них, Бетти…

— Из нашей деревни?

Я киваю.

— Она исчезла больше недели назад. У Беа было видение с ней. Я видел его своими глазами. Ее взгляд остекленел, и она напевала эту странную песню. В ней не было никакого смысла. Я тряс ее. Выкрикивал ее имя, но она даже не вздрогнула, никак не отреагировала. А когда пришла в себя, в ее руках оказалась вещь из дома Бетти — портрет ее родителей. Я сразу их узнал.

Гаррик сильнее сжимает поводья.

— Ты уверен, что у нее его не было раньше?

— Уверен. Я сам обыскивал ее, когда приехал. У нее нет никаких вещей, и она прикована к берегу. Как бы она заполучила портрет родителей Бетти без какого-то магического вмешательства?

Гаррик выпрямляется в седле.

— Судьбы контролируют всю магию.

— Разве? — спрашиваю я.

Он каменеет, вскидывая подбородок, чтобы оценить меня взглядом, но я не отступаю перед его взором.

— К чему ты клонишь? — спрашивает он.

Мои плечи приподнимаются от его реакции, и я тщательно подбираю следующие слова.

— Я лишь говорю, что Беа стирала одежду Бетти. Значит, та мертва.

— Тогда Каллех бы знала, — возражает он, и часть меня задается вопросом, не совершил ли я ошибку. Возможно, мне нельзя открывать ему свои страхи. Свои сомнения. Гаррик всегда находится при замке Карателя. Неужели он ближе к ней, чем я думал?

Я тру лоб.

— Казалось бы. Хотелось бы надеяться. Но неужели так невозможно, чтобы кто-то действовал в обход законов Судеб? Те шайки мятежников, что мы находим и с которыми сражаемся. Уничтоженная письменная магия. Что, если уцелело куда больше, чем мы думаем? Что, если существует кто-то с куда большей силой, чем нам известно, и именно поэтому Судьбы так одержимы идеей найти их и уничтожить?

Крик чистейшей агонии прорезает воздух. Уши Сейбл настороженно дергаются, и мы с Гарриком переглядываемся. Без единого слова мы вонзаем пятки в бока лошадей, и их копыта взметают торф, пока мы направляем их на звук. Крик раздается вновь — надрывный, пронзающий пространство. Мы мчимся вперед, и в поле зрения вырастают Волшебные курганы. Вдалеке возвышается Полый Холм, а стоящие на его вершине менгиры нависают над холмистыми склонами.

Крик обрывается, угасая в тишине.

— Эй? — кричит Гаррик. — Мы защитники Каллех! Вам нужна помощь?

Я напряженно вслушиваюсь в тишину, пытаясь уловить хоть какой-то ответ, но слышу лишь шелест ветра в вереске. Я соскакиваю с Сейбл и поднимаюсь на вершину Полого Холма. Заглядываю за менгиры¹⁰, но вокруг никого. Ни единой живой души.

— Что это было? — спрашивает Гаррик, тяжело дыша, когда присоединяется ко мне. — Зверь?

— Нет. Это был человек. Женщина, — говорю я, ни капли в этом не сомневаясь.

— Тогда где она?

Я могу лишь покачать головой.

Мы ищем час, затем два, обшаривая каждый дюйм холмистых курганов, но не находим ничего.

— Возможно, она сбежала, — предполагает Гаррик, и я киваю.

— Да. Она должно быть ушла туда, — киваю я на тропинку среди берез, протоптанную оленями.

— Тогда двинемся туда, — говорит он.

В груди от нервного напряжения колотится сердце, пока мы продвигаемся вперед, но вокруг по-прежнему никого нет, и больше никаких криков мы не слышим.

— Может ли быть так, что мы слышали гибель одной из тех женщин? — спрашиваю я.

Глаза Гаррика встречаются с моими.

— Возможно всё, — говорит он и делает паузу.

Затем понижает голос почти до шепота:

— Тебе стоит быть аккуратнее, Бреннен, когда ты озвучиваешь свои сомнения.

Мои брови хмурятся.

— Почему это?

— Есть те, с кем можно поделиться сомнениями. Каратель к ним не относится. Я думал, ты это понимаешь. Она казнила членов своего двора куда выше тебя рангом и за куда меньшие проступки. Я видел это бесчисленное количество раз.

Я расправляю плечи.

— Я боюсь не смерти. Не собственной.

Он оценивающе смотрит на меня, и от его обычной веселости не остается и следа.

— Чего же ты тогда боишься?

Я не отвечаю, потому что дать голос моим страхам означало бы совершить открытую измену. И хотя Гаррик предостерегает меня, он все еще защитник, и я не могу рисковать, рассказывая ему больше того, что Каратель уже и так знает.

46 БЕА

Мне удается заснуть лишь тогда, когда солнце уже выглядывает из-за горизонта, но и тогда покой мне не дарован. Чернота моего беспокойного сна меняется, и вдруг я оказываюсь в хижине. Солнечный свет струится сквозь старые деревянные половицы, а из угла комнаты доносится размеренный стук.

Я уже бывала здесь.

Осколки моих видений становятся резче, картина обретает четкость. За ткацким станком сидит женщина, но ее лицо скрыто за рамой. Она напевает, и под мелодию слышен плеск воды. Я вытягиваю шею, пытаясь выглянуть в окно и понять, где мы находимся, но за стеклом виднеется лишь небо. Должно быть, мы на холме. Я пытаюсь двинуться к женщине, но мои ноги словно приросшие к полу.

— Покажи свое лицо, — умоляю я ее, но она меня не слышит, оставаясь скрытой за большим станком, на котором работает.

В дверь раздается стук, и стук смолкает. Она встает, и на мгновение мне виден ее запястье. Там, где должен располагаться ее преданный дан, красуется длинный морщинистый шрам. По краям проступают следы черноты, но я не могу разобрать, какому из Роков она была посвящена. Кто бы это ни был, дан слишком обезображен, чтобы его узнать.

Женщина поворачивается ко мне спиной, открывая дверь. Она не выглядит испуганной, но желудок у меня все равно сжимается. Я знаю, что будет дальше. Я это видела.

— Не думала, что увижу тебя так скоро, — говорит она. В проеме падает тень, но я не могу разглядеть, кто ее отбрасывает.

И тут сон меняется, его края расплываются. Лезвие полосует женщину по горлу, и она падает, судорожно дергаясь на полу. Кровь растекается лужей у моих ног, я открываю рот, чтобы закричать, но ни звука не слетает с губ. Это ужасно — эта беспомощность. Даже во сне я не могу от нее спастись.

Тень подается вперед, прорисовываются очертания тела, и тут я просыпаюсь.

Я резко встаю в холодном поту, к горлу подступает желчь.

— Привет. Ты в порядке?

Я вздрагиваю. Здесь кто-то есть, но это голос не Бреннена.

— Это только я, — говорит он. Звук царапает память, и я понимаю, что, хотя и не могу узнать его, страха не чувствую. Я приглаживаю волосы и выглядываю через полог палатки.

По другую сторону костра стоит Тео, его брови озабоченно сдвинуты.

— Мне показалось, я слышал крики. Всё в порядке? — спрашивает он.

Я обмякаю от облегчения.

— Тео, привет. Мне приснился кошмар. Вот и все, — я откашливаюсь. — Тебе нужна какая-то помощь? Бреннена здесь нет, если ты его ищешь.

— Я знаю. Он просил проверить тебя, если не вернется к вчерашнему дню. Я его не видел, так что решил заглянуть.

— У него были срочные новости для Карателя.

Я стараюсь говорить спокойно и уверенно, но если Бреннен предупредил Тео прийти, не вернись он вовремя, значит ли это, что он ждал опасности?

— Можно? — спрашивает он, указывая на почти угасший костер. Его дыхание вырывается клубами белого пара, и я спешу к нему, подбрасывая немного хвороста.

— Конечно. Пожалуйста, садись, — говорю я, подаваясь вперед.

Я медленно выдыхаю, дуя на дерево. Оно вспыхивает мгновенно, и брови Тео удивленно взлетают вверх.

— Прачка умеет выдыхать огонь? — спрашивает он. — В твоей истории об этом не было.

— Ну, раз уж я не могла этого делать, пока не забрала дан тепла у Бреннена, полагаю, это логично.

Он откидывается назад, пораженный.

— Ты правда забрала его дан?

— Ну, я не со зла, — говорю я. Голос звучит защищающе, и он поднимает руки, смеясь.

— Даже если так, с чего бы мне переживать? По-моему, у него дана больше, чем у всей деревни вместе взятой. Вполне справедливо, что он поделился частью этой силы.

Его голос звучит легко, шутливо, и я расслабляюсь, защитная реакция тает.

— Ну, если посмотреть на это с такой стороны… — Я подбрасываю в огонь еще пару поленьев, чтобы поддержать пламя.

— Я кое-что тебе принес. — Он бросает мне мешочек.

Внутри раздается шуршащий звук, стук, и я нерешительно открываю его. Внутри лежат разнообразные сладости, лакрица и леденцы, а также другие угощения, каких я никогда раньше не видела.

Широкая улыбка расплывается по моим губам.

— Подумал, что пора отблагодарить тебя за помощь все те годы назад, — говорит он, и его улыбка отражает мою собственную.

— Я была рада помочь, — отвечаю я. Не дожидаясь, я отправляю в рот глянцевый красный кусочек. Сладость сахара чуть не доводит меня до слез, и я прижимаю леденец языком к щеке, смакуя его. — Хочешь один? — спрашиваю я.

— Нет. Оставь их себе, у меня еще полно. Ты не знаешь, когда вернется Бреннен? — спрашивает он, и я качаю головой.

— Он уехал так поспешно, что почти ничего мне не рассказал. А почему ты спрашиваешь?

Тео откашливается, отводя взгляд.

— Люди Карателя объявились сегодня утром. Прямо сейчас в моей таверне ищут ночлег около дюжины из них.

Мое сердце начинает грохотать, а глаза тревожно шарят по кромке леса.

— Они не знают, где ты. По крайней мере, я так надеюсь. Я позабочусь о твоей безопасности.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Он кивает.

— Они расспрашивают о Бреннене.

Я замираю.

— О нем?

— Как часто он бывает в городе. Не кажется ли тебе, что он к тебе привязан.

Жар подступает к моей шее.

— Это глупости. Он здесь только для того, чтобы найти способ убить меня.

Тео приподнимает брови.

— Ты в этом так уверена?

— Он не говорил мне обратного, — отвечаю я, хотя эти слова — привязан к тебе — заставляют дыхание сбиваться, а сердце колотиться в груди.

Тео вздыхает, проводя рукой по щетине.

— Мне не нравится, как они вынюхивают и расспрашивают. Бреннен в какой-то беде?

Страх тугим узлом скручивается в желудке.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Надеюсь, нет.

Тео кивает. Он подается вперед, на секунду задерживая руки над огнем, чтобы согреться.

— Как бы ни был хорош этот костер, мне пора возвращаться, вдруг объявятся еще гости. — Он поднимается и замирает на мгновение. — Мне не нравится присутствие Защитников Каллех здесь.

Защитная волна, горячая, как пламя, вздымается в груди.

— Бреннен — хороший человек, — говорю я.

— Согласен. Я не о нем. Но эти другие стражники… Я им не доверяю.

Я выдерживаю его взгляд, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— И правильно делаешь.

Он коротко кивает.

— Буду начеку. Береги себя, Беа.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его.

— Постой. Помимо прибытия солдат, ты слышал еще какие-нибудь новости?

Он скрещивает руки на груди.

— Вроде чего?

— Женщины, которые пропадают. За последние пару дней не исчезал кто-нибудь еще?

Он склоняет голову.

— Да. Ходят слухи об одной девушке из Глоскана, пропала два дня назад.

Во рту пересыхает, и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы задать следующий вопрос:

— Это была дочь портного?

Его глаза расширяются.

— Откуда ты можешь это знать?

— Я не знаю, — заикаюсь я, сомневаясь, стоит ли ему доверять и что вообще безопасно рассказывать. — Что-то происходит. Я не могу этого объяснить, но тебе нужно быть осторожнее с людьми Карателя. Как и девушкам в деревне. Если услышишь о ком-то еще, дашь мне знать?

Он кивает, покусывая щеку. Я вижу, как сильно ему хочется расспросить меня дальше, но он сдерживается.

— Дам, — обещает он. — Ты тоже будь осторожна.

Но провожая его взглядом, я переживаю вовсе не за собственную безопасность. Я думаю о нем. О Бреннене. И о каждой молодой женщине в королевстве, потому что теперь никто из них не в безопасности.

Кто-то убивает их, и я боюсь, что осталась единственной, кто способен это остановить.

47 БРЕННЕН

Саорси сидит у меня на коленях, играя с резной фигуркой, которую я подарил ей на день рождения. Это миниатюрный ягненок с пушистой шерсткой и изящными ушками. Она хихикает, изображая, будто он шагает по моей руке, и вопреки всему происходящему — пропавшим женщинам, Карателю, Беа — мое сердце теплеет.

Я ерзаю под ее весом.

— Когда это ты успела так вырасти? — спрашиваю я, покачиваясь из стороны в сторону и делая вид, что мне тяжело.

— Мне теперь шесть, ты что, не помнишь?

— Да, точно. Уже совсем не малышка.

Наши младшие братья и сестры сидят вокруг очага, играя на полу в кости или разглядывая книги. Как же приятно было вернуться домой на последние три дня, видеть их всех здоровыми и счастливыми.

— Знаешь, я загадала это на день рождения. Чтобы ты вернулся, — говорит Саорси.

— Разве ягненок, которого я прислал, — не в счет? — шучу я.

— Нет, — ее тон становится серьезным. — Сделаешь мне еще одного? Думаю, ему нужен друг.

Я смеюсь над ее наивной прямотой.

— Ну, раз ему нужен друг, тогда конечно. Обязательно вырежу еще одного.

Гаррик выходит из кухни, занимая кресло рядом со мной.

— Кстати о днях рождения, — произносит он.

Саорси оживляется, заметив сверток в его руке.

— Разве он у тебя был не только что?

— Был! — глаза Саорси вспыхивают.

— Ну, я решил, что не могу приехать в гости без собственного подарка, верно?

Саорси повизгивает от восторга, когда он протягивает ей сверток.

— Скажи-ка, Саорси, ты все еще любишь страшные сказки? — Гаррик подается вперед, а в его глазах играет озорной огонек.

— Конечно люблю!

Она срывает обертку, и ее глаза расширяются при виде переплетенной в кожу книги.

— Это сборник историй, — говорит он. — Сказки. Некоторые из моих самых любимых.

Она поворачивается ко мне:

— Можно я пойду почитать?

Я уже собираюсь разрешить, но Гаррик останавливает ее.

— Почему бы твоему брату не почитать нам первую сказку? Мой отец читал ее мне, и я уже целую вечность ее не слышал.

Его взгляд вонзается в мои глаза, и я напрягаюсь. Я знаю этот взгляд. Он что-то затеял.

— Ой, пожалуйста, Брен. Почитаешь? — просит Саорси, и ее восточный пыл унимает мои подозрения настолько, чтобы я приоткрыл книгу.

— Конечно, — говорю я, чувствуя, как в груди разливается тепло оттого, что она все еще хочет этого.

В начале Трое были Единым.

Одно сердце. Один разум. Одна пара рук.

И все же это было слишком тяжело для одной души, чтобы нести это в одиночку.

С каждой спряденной нитью она улыбалась. И каждую жизнь отмеряла долгой. Но вместе с бесконечными жизнями приходили страдания. Единая не могла больше выносить обрезание нитей, которые она так нежно сплела. И все же они умоляли ее о смерти, их тела чахли в агонии, а разум медленно угасал.

И поскольку она любила свой народ, она прислушалась. Дрожащими, полными скорби пальцами она оборвала их нити, а слезы струились из ее глаз и заливали все царство.

Так образовалась река.

Я делаю паузу, бросая взгляд на Гаррика, но он смотрит в огонь. Зачем сейчас рассказывать Саорсе сказку о реке — о Судьбах? Очистив горло, я продолжаю.

Она текла к самому краю земли, и ее слезы уносили души усопших в Загробный мир, где обитали богини.

«Почему ты плачешь?» — спросила богиня смерти Единую. «Я дала тебе силу. Я дала тебе магию, но ты все равно плачешь».

«Какая польза от силы, если не с кем ею поделиться? Когда я вынуждена убивать то, что сама создала?» — ответила она.

И богиня сжалилась над ней, расколов ее на трое. Из этой души родились Ткачиха, Измерительница и Каратель.

Три сердца, три разума, три пары рук, созданные для совместной работы, чтобы сделать течение жизни более мягким для всех. Живые не страдали бы сверх меры. Карателю не пришлось бы прерывать жизни собственных детей.

И река, рожденная из ее слез, мягко потекла, питая Загробный мир.

Какое-то время они работали вместе. Был баланс.

До того дня, пока нить не истерлась. Нить, принадлежавшая девочке, которой суждено было стать младшей из трех смертных сестер. Ее жизнь была вплетена в их судьбы еще до того, как появилась сама нить, но почему-то она осталась незавершенной.

Ткачиха считала, что должна уничтожить нить и начать все сначала.

Измерительница настаивала, что обязана работать с тем отрезком, который уже был соткан.

Каратель, испытывавшая дискомфорт от несовершенства, жаждала срезать поврежденный край, не считаясь с мерками сестры.

И поскольку они не смогли прийти к согласию, они ничего не предприняли. Нить осталась без внимания, и без поддерживающей ее магии превратилась в пыль.

48 БЕА

Моя кожа покрывается мурашками, когда солнце начинает клониться к закату, и по мере того, как темнота расползается по лощине, растет и мой ужас. Я стараюсь не думать о них. О душах, которые взывали ко мне прошлой ночью, умоляя о помощи, но глаза все равно то и дело скользят в сторону Загробного мира.

Тьма, изливающаяся из него, пульсирует, то сужаясь, то расширяясь, словно тени живые, и меня пробирает дрожь.

Я хватаю еще одно полено и бросаю в костер, мысленно ругая себя за то, что не попросила Тео принести мне еще дров, пока он был здесь. Запасы иссякли с тех пор, как ушел Бреннен, а вокруг, на всю длину моей цепи, ничего не собрать. Скоро они закончатся совсем.

Сама мысль о том, чтобы застрять в темноте наедине с призраками Загробного мира, заставляет мои легкие сжиматься, и я вползаю в палатку, задергивая полог. Я не хочу знать, возвратятся ли призраки этой ночью. Не тогда, когда я абсолютно бессильна им помочь.

Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но тело напряжено до предела. Земля содрогается, и стонет, будто почва готова расколоться и проглотить меня целиком, и я каменею. Страх сжимает сердце так туго, что я боюсь — оно вообще перестанет биться.

Даже не слыша их криков, я знаю: они идут. Я чувствую их присутствие. Беспокойные души, бродящие у устья Загробного мира. Но почему? Я крепко зажмуриваюсь, считая удары собственного сердца, пытаясь думать о чем угодно, только не о фигурах, затаившихся снаружи.

Тихий звук плывет сквозь ночной воздух. Кто-то напевает, и волосы на моем теле встают дыбом. Я знаю эту мелодию.

Это та самая песня из моих видений. Напевание переходит в пение, но звук этот вовсе не прекрасен. Голос надтреснутый и полный боли.

В корзинах дружбы весть звучит стара,

Спеши допеть, пока смерть не забрала.

Мгновенье ока — и прервется нить,

Река заберет тех, кому суждено сгнить.

На дрожащих ногах я поднимаюсь, затаив дыхание и выглядываю наружу. Это та самая песня, которую пела дочь портного, и сквозь страх я вдруг удивляюсь, почему раньше не замечала слов о реке.

Песню не вечно суждено тянуть,

Пока ты жив, начнется новый путь.

Она все ждет ту гостью у ворот,

И первый куплет свой час земной прервет.

Темные силуэты скользят сквозь Загробный мир. Некоторые ползут. Другие стоят. Это ужасно — эти фигуры, которые одновременно и люди, и нечто иное. Они бродят без цели, все до единой, кроме одной.

Она стоит посреди реки, ближе, чем прошлой ночью.

Пой же, пока от жизни не осталась тень,

Кто держит лезвие, тот знает правду в день.

Когда река багрянцем забьется, призывая мрак,

Страх поглотит всё, и явится враг.

Я выхожу из палатки, не в силах себя остановить. Мне нужно подтвердить то, что я и так чувствую нутром. Что это дочь портного. Женщина, которую я предостерегала — беги. Теперь я узнаю ее голос, хотя ее саму все еще скрывают тени.

Я чувствую ее взгляд на своем лице, пока она протягивает серую руку и склоняет голову. Ее голос внезапно меняется, тональность падает.

Прачка стоит на коленях, в крови ее руки алеют,

Каждое имя мертвых она напевать посмеет.

Когда вновь надломится разум и река иссякнет до дна,

Вспомнит бедных душ, что учили ее умирать она.

Последняя нота замирает, и женщина поворачивается к остальным.

— Она поднимается, — произносит женщина, но это звучит скорее как стон. Словно вспыхнувший коробок спичек, темные фигуры разом устремляются на меня.

— Помоги нам, — умоляют они.

— Мне больно, — плачут они.

Я кричу от ужаса, отшатываясь назад.

— Я не знаю как!

— Мы здесь из-за тебя! — выплевывает дочь портного, тыча в меня пальцем.

Я качаю головой, а сердце колотится как безумное.

— Нет. Я предупреждала тебя бежать! Я говорила, что ты в опасности!

— Только ты можешь это остановить, — произносит она. — Только ты можешь заставить их впустить нас.

Фигуры подступают ближе, и темнота отступает от них. Теперь я вижу их отчетливо. Бетти. Женщина с холма. Все те женщины, которых я видела в своих видениях. Их лица бледны, а черты искажены от агонии.

— Помоги нам, — молит они дико, совсем не так, как дочь портного, они почти потеряли человеческий облик.

— Что с ними? — спрашиваю я. — Почему ты можешь говорить со мной, а они способны лишь кричать от боли?

— Быть запертой между мирами — значит гнить рассудком. Я провела здесь не так много времени, но скоро стану такой же, как они, если ты не поможешь.

В ушах звенит, а в груди нарастает тяжелое давление.

— Я? Но я ведь тоже здесь заперта. Что я должна сделать?

Она качает головой, и в ее печальных глазах читается мольба.

— Я не могу сказать больше, но это уже есть в твоем разуме. Всё, что тебе нужно, ты и так знаешь.

— Но я ничего не знаю! — восклицаю я, поднимая руки перед собой.

Ее взгляд падает на пятна крови. Женщина бросается вперед, и я кричу:

— Знаешь! Ты знаешь правду! Помоги нам!

Грусть в ее чертах сменяется гневом, и я отступаю. Это движение, должно быть, привлекает внимание остальных душ, потому что они единым потоком устремляются ко мне.

Я пячусь назад, страх жжет кровь сильнее раскаленного клейма.

— Я не понимаю, о чем вы! Простите! — кричу я, но они не останавливаются.

— Помоги нам!

Что-то дергает меня за юбку, и я вскрикиваю, заметив женщину из таверны, вцепившуюся в ткань платья. На ее дряблой серой коже запечатлена невыносимая боль. Я вырываю платье и бросаюсь бежать.

— Простите! — слезы ручьями текут по моим щекам, пока я изо всех сил мчусь по берегу и ныряю в палатку.

Я смотрю сквозь щель между полотнищами, ожидая погони, но они не идут за мной. Они остаются в пределах реки, вытянув руки, будто пытаясь дотянуться до меня, и меня пробирает дрожь.

Похоже, они не могут покинуть воду.

По крайней мере, пока.

Я застегиваю полог и прячусь под одеяло, зажав уши руками. Дело не в том, что я не хочу им помочь. Очень хочу. Нет ничего хуже участи потерянной души, но что я могу поделать? Если Троица на тропе не позволяет им войти, на это должна быть причина.

Я лихорадочно ищу ответы в памяти, но они не приходят. Невозможно сосредоточиться, когда крики мертвецов просачиваются сквозь пальцы, умоляя освободить их.

Они умолкают лишь тогда, когда солнце поднимается над горизонтом, но стоит луне снова взойти — возвращаются и они.

49 БЕА

Я пытаюсь вшить то, что помню из своего нареченного дана, в лоскут ткани, оторванный от старого платья, как вдруг вдали хрустит ветка, и я резко вскакиваю. Мой первый инстинкт — посмотреть в сторону Загробного мира, туда, где заблудшие души появятся с наступлением темноты, но до того, как солнце опустится за холм, пройдет еще несколько часов.

Призраки появятся еще нескоро, а это значит, что кто-то идет.

Я расправляю плечи, всматриваясь в кромку леса. Тео предупреждал меня о стражах в деревне. Он говорил, что сделает все возможное, чтобы они сюда не совались, но они уже приходили раньше, и я уверена, что придут снова.

Мелькает вспышка золота сквозь деревья — эфес меча с выгравированными на нем черепами.

Значит, это Защитник. У меня перехватывает дыхание.

Они шагают сквозь деревья, и я вскакиваю на ноги.

— Бреннен! — кричу я, бросаясь к нему. Я падаю ему на грудь сразу же после того, как он минует полую колоду, низко наклонив голову, чтобы моя кожа случайно не коснулась его, пока я обвиваю руками его талию. Рыдания вырываются из моего горла, пока я наслаждаюсь его крепким телом. Его ровным сердцебиением и теплом.

Бреннен каменеет. Он не обнимает меня в ответ, но мне все равно. Я больше не одна, и когда сегодня ночью души будут молить меня о спасении, мне не придется выносить это в одиночку.

— Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? — спрашивает он хриплым голосом, и я качаю головой, уткнувшись ему в грудь и шмыгая носом.

— Нет. Ничего подобного, — говорю я напряженным голосом. С чего вообще начать?

Он обхватывает пальцами мои бицепсы, отталкивая меня назад, чтобы посмотреть в лицо. Его взгляд скользит с макушки, изучая каждый дюйм моего лица, а затем опускается ниже, до самых пальцев ног, словно он не верит, что я цела и невредима. Его взгляд обжигает мою кожу, и я краснею, румянец расползается по шее.

— Если дело не в том, что ты ранена, тогда в чем?

Моя губа дрожит, пока я думаю, как рассказать ему о том, что произошло после его ухода. Я знаю, как это прозвучит, особенно после того, как я уже говорила ему, что раньше в Загробном мире кто-то был. Не станет ли это очередным поводом счесть меня безумной? Я заламываю руки, собираясь с духом.

— Крик, который я слышала ночью перед твоим уходом. Ты сказал, никого не было, но это была душа. Одна из пропавших женщин.

Глаза Бреннена сужаются.

— Душа?

Я киваю, испытывая облегчение оттого, что он не отмахивается от меня с ходу.

— Сначала была одна. Теперь — все женщины из моих видений. Они приходят по ночам, стонут и плачут, говорят, что их не пускают в Загробный мир.

— Хранитель их не принимает?

— Я не знаю. Они не могут рассказать больше. Всё, что они сказали: их не пускают войти.

Он опускает подбородок, и я вижу, как шестеренки крутятся в его голове. Его брови хмурятся в раздумьях, челюсть сжимается.

— Ты что-то узнал, — говорю я. Он отпускает мои руки.

— Давай присядем, — произносит Бреннен, сглотнув. Он не ведет меня к кострищу, где без хвороста пламя погасло окончательно. Вместо этого он отворачивается от Загробного мира, садясь почти на самом конце длины моей цепи.

Он лицом к темноте, его глаза не отрываются от клубящегося черного тумана.

— Ты не выглядишь удивленным тем, что я сказала о Загробном мире.

Он качает головой, подавшись вперед и уперев предплечья в колени. Ему требуется время, чтобы заговорить, будто он не знает, с чего начать.

— Каратель не слишком благосклонно отнеслась к моему предупреждению. Она не верит, что женщины из твоих видений мертвы.

У меня отвисает челюсть, его слова камнем оседают на дне желудка.

— Но они должны быть мертвы. Ты же веришь мне?

Он поднимает руки.

— Я верю тебе. Я не думаю, что Бетти просто бросила бы семью. И остальные тоже. А раз ты видишь их души, это лишь подтверждает наши подозрения. Они должны быть мертвы.

— Ты сказал ей об этом? Что ты уверен?

— И заставлять тебя стирать мои вещи? Нет. — Он трет лоб. — Я рассказал ей о том, что ты видела. О Бетти. Но она разозлилась из-за того, что я усомнился в ее словах. — Он сглатывает. — Она угрожала моим брату и сестрам. Рисковать и злить ее дальше не стоило. Я вообще не должен был возвращаться сюда раньше чем через неделю. Она отправила меня домой, но там я кое-что узнал. — Он делает паузу, наконец встречаясь со мной взглядом. Что-то в его выражении лица дрожит на мгновение, но он тут же возвращает ему нейтральное выражение, прежде чем я успеваю понять, что это было. — Я должен был вернуться. Это не могло ждать.

Вспышка страха проносится по моему позвоночнику.

— Скажи мне, что ты не ездил в Дальбасайль, — произношу я.

Он склоняет голову, озадаченный.

— Нет. Я приехал прямо сюда.

— Если тебе не положено здесь быть, ты должен спрятаться. — Я хватаю его за руку, бросая испуганные взгляды на деревья. — Каратель отправила солдатов в деревню. Тео приходил предупредить меня. Говорил, что они расспрашивают о тебе.

Его взгляд прослеживает за моим.

— Не думаю, что они заявятся сюда. Если только им не отдадут прямой приказ. Скорее всего, они поверят байкам деревенских о том, что один взгляд на твое лицо приносит смерть близким. Ты видела солдат?

— Нет. Тео сказал, что постарается держать их подальше.

Облегчение промелькнуло в его глазах.

— Что ж, я верю, что у него получится, — говорит он.

Я не разделяю его облегчения.

— Зачем вообще Каллех понадобилось посылать их сюда?

Бреннен достает свою резную птичку, и нож замирает над ней. Он поднимает глаза.

— А ты знала, что Судьбы, которым мы поклоняемся, были не первыми?

У меня перехватывает дыхание. О чем он говорит? Каллех всегда была Карателем. Избранной самой богиней.

— Что? — выдыхаю я.

Он откладывает птичку и нож, доставая пачку бумаги — судя по всему, это листы, вырванные из книги. Он протягивает их мне, и я читаю первую строчку:

В начале Трое были Единым.

Мой разум едва успевает следить за глазами, скользящими по страницам. Трое Судеб, не сумевших прийти к согласию. Богиня, поразившая их. Монстры, прокладывающие себе путь наверх из-под земли.

— Эпоха наступает потому, что Судьбы пошли против замысла богини? — спрашиваю я.

Он кивает, его лицо серьезно.

— Думаю, да. Я не думаю… — Его пальцы сильнее сжимают деревянную птичку. — Судьбы дают нам магию, но я не думаю, что так было задумано, и не думаю, что так должно оставаться.

— Что именно ты хочешь сказать? — спрашиваю я, щипая себя за руку, чтобы выплеснуть нервную энергию.

Взгляд Бреннена падает на это движение, и он протягивает руку, останавливая меня.

— Что, если это даже неправда? Это же вырвано из сборника сказок.

— Да, но это имеет смысл. Мы знаем, что кто-то убивает этих женщин. А что, если есть и другие люди с магией, которая работает вне власти Судеб? Раньше существовали книги магии. Дан, которым мы могли пользоваться сами, без дара от них. Способы черпать силу из самой земли. Судьбы приказали уничтожить эти книги, но они не могли отыскать их все. Не смогли. У Гарольда есть одна такая. Заклинания в ней безвредны, но что, если группы мятежников по всему королевству обладают заклинаниями, дающими им большую силу? Судьбы одержимы идеей найти их все. Уничтожить. Что, если королевы боятся их именно потому, что у тех есть магия, которую они не могут контролировать?

Я закрываю глаза, пытаясь осознать всё услышанное, и страх волной прокатывается по моему телу.

— Она думает, что в Дальбасайле есть мятежник? Вот почему она послала своих солдат?

— Нет. Они здесь из-за меня. Я спросил Каллех, и ей это совсем не понравилось. Думаю, она послала их в качестве предупреждения. Дать понять, что я ее страж здесь, с конкретной миссией.

Он не произносит вслух, в чем заключается эта миссия — убить меня.

— Значит, ты считаешь, что есть и другие обладатели магии. И именно поэтому эти женщины умирают?

— Должно быть так. Я не могу придумать никого другого, кто совершил бы подобное.

— Но зачем? — качаю головой я. — Зачем мятежнику убивать этих женщин?

Он проводит рукой по щетине, и даже сквозь страх вид напрягшихся мускулов на его предплечьях заставляет тепло разлиться в животе.

— Может, они дразнят Судеб. Возможно, знают, что это выведет их из равновесия.

Я отгоняю это чувство.

— Может, именно поэтому Хранитель не пускает женщин в Загробный мир? — спрашиваю я. — Потому что они погибли вне воли Судеб?

Он задумывается над этим.

— Да. В этом есть смысл.

Я хватаю его за руку поверх туники.

— Мы должны их остановить. Души мучаются, — говорю я, вспоминая, как они кричали от боли, умоляя о помощи.

— Значит, остановим. Я не позволю начаться войне тогда, когда королевству нужно готовиться к Эпохе.

Он вглядывается в Загробный мир.

— Ты говоришь, души приходят только ночью? Как думаешь, куда они деваются с восходом солнца?

Я прослеживаю за его взглядом.

— Не знаю, где они. Их стоны и плач раздаются только с закатом, даже до того, как они появляются по эту сторону Загробного мира. Но пока солнце в небе, они молчат. Может быть, они отдыхают.

Он кивает.

— Будем надеяться, ради их же блага, это так.

50 БЕА

Мы с Бренненом больше не перебросились ни единым словом, хотя оба сидим у костра, глядя на Загробный мир. Скоро они появятся. Но по крайней мере этой ночью я не останусь в одиночестве.

Я тыкаю палкой в полено, а в голове всё еще роятся мысли после откровения Бреннена.

Наконец я нарушаю тишину:

— Смерти происходят по всему королевству. Вряд ли тот, кто за этим стоит, путешествует из деревни в деревню, выбирая жертв наугад.

Эта мысль не давала мне покоя весь день.

— Ни у одной смерти нет причины. Это не убийство. Я видела убийства. Эти жизни просто обрываются.

Бреннен подбирает свою птичку.

— Я думал о том же, — говорит он. — Но я не думаю, что убийце обязательно находиться рядом с женщиной. Каратель ведь не находится рядом, когда перерезает наши нити. Я видел, как она это делает.

Он скоблит ножом по дереву, а затем долго смотрит на свое запястье.

— Наш дарованный дан связывает нас с магией внутри королевства, но он же мешает нам свободно к ней обращаться. Мы можем проявлять ее только теми способами, которые сочтут нужными Судьбы. Но если кто-то понял, как действовать в обход них, как брать магию из самой земли, его сила может стать безграничной.

— Но хватит ли ее, чтобы пересилить волю Судеб?

Он качает головой.

— Я думаю, дело совсем не в том, чтобы иметь больше силы. Вся магия взаимосвязана. Волшебные источники подпитывают ее, и она течет по ручьям и рекам, питая землю. Деревья и цветы. Когда мертвецы проходят сквозь туман, их магия возвращается в Загробный мир. Если кто-то сможет подключиться к тому же источнику, из которого черпают Судьбы, возможно, он сможет перенаправить эту силу в любые способности, какие пожелает, вместо того чтобы ограничиваться выбором Судеб.

Его слова имеют смысл, и все же от этого становится лишь еще непонятнее.

— Но если кто-то крадет магию Карателя, она ведь должна захотеть узнать об этом, верно? Чтобы остановить их? Почему она просто проигнорировала твое предупреждение?

Губы Бреннена искривляются в подобии насмешки.

— Каратель горделива, — произносит он, и у меня от удивления отвисает челюсть.

— Никогда бы не подумала, что услышу, как ты отзываешься о своей королеве дурно, — говорю я.

Он встречается со мной взглядом.

— Я никогда не думал, что всё это вообще произойдет.

Я уже собираюсь спросить, что он имеет в виду, как вдруг ветер меняет направление, и в одно мгновение я больше не у реки. Меня окатывает удушающая жара, и перед глазами проступает кузница — темная, если не считать оранжевого сияния огня в горне. Над наковальней возвышается женщина, сжимая в руке руночный молот. Она бьет по раскаленному куску металла, напевая за работой:

Пой же, пока от жизни не осталась тень,

Кто держит лезвие, тот знает правду в день.

Когда река багрянцем забьется, призывая мрак,

Страх поглотит всё, и явится враг.

Песню не вечно суждено тянуть,

Пока ты жив, начнется новый путь.

Нить не перерезать, если скрыта тень,

Спрячь мою отныне, коль придет тот день.

Песня отзывается чем-то глубоко внутри меня, но я не даю себе времени задуматься, чем именно.

— Ты должна бежать, — говорю я. Женщина вздрагивает.

— Кто ты такая? Как ты сюда попала?

— Ты в опасности, и ты умрешь, если не сделаешь так, как я говорю. Понимаешь?

Мой голос звучит безумно, исступленно, но я не знаю, как еще заставить ее прислушаться.

— Ты не в безопасности! — повторяю я, когда она не сдвигается с места, на этот раз громче. — Тебе нужно бежать!

— Не смей приходить в мое дело заведения и угрожать мне, — бросает она.

— Я не угрожаю, я предупреждаю. Женщины умирают, неужели ты не слышала? И если ты меня не послушаешь, следующей будешь ты.

Кузнец нисколько не забавляется и не выглядит встревоженной.

— Убирайся, — говорит она, надвигаясь на меня с поднятым молотом. — Прочь!

Ее метка-дан вспыхивает при приближении, и удар отзывается в моей груди, словно молния.

Слова Бреннена. Дан посвящения привязывает нас к магии королевства. Вся магия взаимосвязана. То, как она дает Судьбам власть над нашими способностями. В памяти проносится женщина из моих снов — ее знак посвящения был так изуродован, что стал неузнаваем.

Нить не перерезать, если скрыта тень…

— Убирайся! — кричит она, но я не слушаю. Я шарю глазами по комнате, пока мой взгляд не падает на острое лезвие, остывающее в жестянке с водой. Я бросаюсь к нему, а затем поворачиваю его против женщины. Она заносит молот над головой и наносит удар. Металл скользит по моему лбу, но я не останавливаюсь. Мой дан точности владения оружием вспыхивает, я прижимаю ее руку к столу и вонзаю лезвие в ее кожу, с экспертной точностью разрезая знак. Она вскрикивает от боли, дико отмахиваясь, пока я уродую ее плоть, срезая дан до тех пор, пока он перестает быть похожим на знак вообще.

— Прости! Мне пришлось…

Она поднимает молот и с ревом обрушивает его на мой висок. Я отшатываюсь, спотыкаюсь о неровный пол и падаю.

Она наступает на меня, склоняется надо мной и снова заносит окровавленный молот.

Я закрываю голову руками, зажмуриваюсь — и жар внезапно исчезает. Бреннен стоит надо мной, его брови сошлись от тревоги.

— Ты начала кровоточить. Кожа просто расслоилась, и ты истекала кровью. — Он протягивает руку, словно хочет стереть кровь, но замирает.

Я вскакиваю на четвереньки и ползу к реке, сердце колотится как безумное. Холодная вода впивается в кожу, резко контрастируя с теплом Бреннена, подошедшего сзади, но я не смотрю на него. Не могу заставить себя оторвать взгляд от реки.

Она бурлит, коричневая и мутная, а ветер усиливается, трепля мои волосы.

— Пожалуйста, — молю я. — Пожалуйста, пусть это сработало.

На мгновение река вздымается: волна несется сверху по течению, обрушивается на Загробный мир и низвергается в него. А затем вода затихает.

Я задерживаю дыхание и поднимаюсь на дрожащие ноги. Неужели это сработало? Мои глаза ищут что-то выше по течению, сердце колотится в груди. Никакой одежды не появляется, а река тяжело вздыхает, лаская мои ноги, словно благодаря меня.

Слезы щиплют глаза, когда я поворачиваюсь к Бреннену.

Его руки сжаты в кулаки, брови приподняты от удивления. Но в его глазах читается абсолютный трепет. Даже восхищение.

— Ты сделала это, да? — почти беззвучно спрашивает он.

Широкая улыбка расплывается на моем лице.

— Кажется, да, — шепчу я, снова поворачиваясь к своей реке.

Ее вода продолжает омывать мои ноги — мягкая и чистая.

И на ветру больше нет имен.

Никаких лиц в воде.

Никакой одежды.

Слезы жгут мне глаза, потому что впервые за более чем столетие я сильнее реки.

51 БЕА

Радость от спасения женщины греет меня почти так же сильно, как мой дан. Она пузырится под кожей, бежит вверх по позвоночнику и срывается с губ, хотя мне и страшно от того, какими средствами пришлось этого добиться. Она ни за что не поймет, что я пыталась ей помочь, и я уверена, что моя дурная слава теперь только вырастет — впрочем, я решила, что меня это устраивает. Я готова и дальше слыть чудовищем, если это спасет жизни этих женщин.

Бреннен протягивает мне плед, набрасывая его поверх мокрой юбки.

— Опять плед? — поддразниваю я, улыбаясь и кутаясь в него.

Он подбрасывает в костер еще пару поленьев, что-то бормоча под нос, а затем садится. Ближе, чем обычно, развернувшись так, чтобы лицом быть к Загробному миру.

— До сих пор не верю, что ты это сделала, — произносит он, и в его голосе слышится нотка гордости. — И как ты вообще додумалась?

Я подаюсь к нему.

— На самом деле ты подал мне идею.

Он склоняет голову, брови хмурятся в недоумении.

— Я разрезала ее дан посвящения. Сделала его неузнаваемым.

— Ты отрезала ее от магии? — его брови взлетают вверх.

— И ни капли об этом не жалею. Это спасло ей жизнь. Если тот, кто за этим стоит, использует магию, чтобы убивать женщин, я подумала: возможно, полное отключение от источника спасет ее. И это сработало.

— Да уж. Я тебя не осуждаю. Но откуда ты вообще знала, как его разрезать?

Я опускаю взгляд туда, где раньше был мой собственный дан.

— Мне снится один и тот же сон: женщина сидит за ткацким станком.

— Ткачиха?

— Нет. Не Судьба. Она смертная, но лица ее я не вижу. Кто-то стучит в дверь, она улыбается гостю, но тот перерезает ей горло.

Меня пробирает дрожь, когда воспоминание о растекающейся по полу крови затапливает сознание.

— Она умирает каждый раз?

Я киваю.

— Но в последний раз я видела кое-что другое. Ее дан посвящения был изуродован. И еще я слышу в видениях песню.

Я откашливаюсь.

Пой же, пока от жизни не осталась тень,

Кто держит лезвие, тот знает правду в день.

Когда река багрянцем забьется, призывая мрак,

Страх поглотит всё, и явится враг.

Песню не вечно суждено тянуть,

Пока ты жив, начнется новый путь.

Нить не перерезать, если скрыта тень,

Спрячь мою отныне, коль придет тот день.

— После твоих слов все встало на свои места.

Треск из Загробного мира прерывает нас. Звук стонов просачивается сквозь лощину, и я вздрагиваю, а волосы на руках встают дыбом.

— Они идут, — шепчу я.

Рука Бреннена уже лежит на рукояти меча. Он медленно поднимается на ноги, встает передо мной и устремляет взгляд в темноту.

— Смеешь петь нашу песню, пока мы гнием меж двух миров? — Из тумана появляется фигура, плывущая ко мне — дочь портного; остальные следуют за ней.

Я закрываю глаза, и радость от спасения женщины увядает.

Она склоняет голову набок под неестественным углом.

— Почему ты ничего не сделала, чтобы помочь нам? Они все еще не пускают нас войти.

Чувство вины клубится в желудке тяжелым, горячим комком.

— Простите.

— Ты должна помочь нам, Прачка! — ее голос срывается на высокий, истошный крик.

— Неужели вы не понимаете? Я всего лишь Прачка! Я ничего не могу поделать. Вы заперты здесь не по моей вине, но и не по моей воле!

— Ты и вправду в это веришь? — спрашивает она, подплывая ближе.

Бреннен делает шаг вперед.

— Не разговаривай с ней, — бросает он, хотя я не уверена, к кому именно он обращается — ко мне или к призраку.

Жестокая улыбка искривляет ее губы, и она затягивает ту самую мелодию, что так хорошо знакома мне по моим видениям.

Прачка коленопреклоненная, руки в крови,

Каждое имя и лик мертвецов ловит в тиши.

Когда разум треснет опять и река иссякнет до дна,

Вспомнит бедных душ, что учили ее умирать она.

— Когда ее разум треснет? — спрашиваю я, и слова застревают в горле.

Фантомная боль пронзает череп, а в груди расцветает ужас.

— Довольно! — бросает Бреннен, и дочь портного поворачивается к нему.

— Осторожно, Защитник. Она станет твоей погибелью тоже. Скажи мне… — Она морщится, ее глаза закатываются. — Нет. Еще не время, — произносит она, патая на колени.

— Что происходит? — спрашивает он.

— Твоя Прачка — не единственная, чей разум надломился. Все, кто обитает меж миров, разделяют ту же участь. Вы должны нам помочь, — молит она, и ее кожа приобретает еще более серо-мертвый оттенок. — Всё там. Всё, что вам нужно знать.

Она кашляет, затем издает вопль, откидывая голову назад и окончательно теряя рассудок. Когда она снова поднимает взгляд, ее глаза мертвы так же, как у тех, кто стоит вокруг.

— Помогите! — кричит она, уже потеряв всякую человечность. — Больно! Помогите!

Бреннен заслоняет меня собой, обнажая меч.

— В палатку. Живо.

Я кладу руку ему на предплечье, и он каменеет.

— Думаю, они не могут навредить нам здесь. Им не выбраться из реки.

— Внутрь, — рявкает он, но я остаюсь рядом. Я знаю, каково это — стоять перед призраками в одиночку, и не оставлю его сражаться с ними один на один.

В глазах Бреннена темнеет страх, или гнев, или и то, и другое вместе. Он грубо хватает меня за руку и тащит к палатке.

— Что ты делаешь? — вырываюсь я, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Я не брошу тебя спать на улице! — восклицаю я в растерянности.

— Я не собираюсь спать на улице. Я буду спать здесь. А теперь — внутрь, — говорит он.

Его голос не терпит возражений, он остр, как лезвие.

— Не заставляй меня повторять дважды.

Его приказ отзывается глубоко внизу живота, внезапный и горячий, заставляя дыхание сбиться. Мое тело подчиняется раньше, чем гордость успевает взбунтоваться, словно оно просто не в силах ему отказать.

Палатка мгновенно становится крошечной, и пространство сужается еще больше, когда он забирается внутрь, заполняя тесноту своим теплом. Он завязывает полог, отрезая нас от внешнего мира. Мир снаружи приглушается, но только не он.

Я чувствую его везде. Каждое движение. Его жар. Его присутствие давит со всех сторон так сильно, что мне трудно дышать.

Раньше я бывала к Бреннену ближе, но то было под открытым, бездонным небом. Никогда еще не было так — в ловушке, в тесноте, без единого пути к отступлению, и я не знаю, приводит ли эта мысль меня в трепет или ужас.

Он снимает меч и бросает его в угол, но в этом движении нет ни капли беспечности. Он напряжен до предела, точно так же, как и я.

— Ты уверена, что они не могут покинуть воду? — спрашивает он, весь — воплощение воина.

Сплошной контроль.

— Пока не могли, — отвечаю я, вздрагивая.

Он присаживается передо мной на корточки, заставляя заглянуть ему в глаза.

— Прости, что тебе пришлось столкнуться с ними одной.

Ком в горле мешает мне говорить.

— Я справлялась.

— Нет. Сомневаюсь. И я бы не стал от тебя этого ждать, — произносит он. — Эту ночь мы переждем здесь, под крышей.

Я открываю рот, чтобы поспорить. Чтобы заявить, что я никак не смогу остаться с ним в этой крошечной палатке. Воздух здесь уже кажется слишком разреженным. Мне слишком жарко, и создается впечатление, будто стены смыкаются вокруг меня. Но взгляд, которым он смотрит на меня, заставляет слова замереть на губах. Его глаза тверды. Сконцентрированы и непреклонны.

— Ты не будешь со мной спорить. Я не оставлю тебя снаружи на растерзание этим тварям.

Я медленно выдыхаю и киваю.

— Хорошая девочка, — говорит он, и его низкий, рокочущий голос проникает под самую кожу.

Тепло разливается в груди — неожиданное и глубокое, и я вспыхиваю. Не потому, что мне стыдно, а потому, что я вдруг осознаю: мне хочется его одобрения. Хочется угодить ему.

— Тебе нужно поспать. А мне — написать Гаррику, — бросает он, совершенно не подозревая о жаре, который бушует в моей крови. О том, куда унеслись мои мысли.

— Кому? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь переключить внимание с тех слов, что слетели с его губ.

Он встречается со мной взглядом и замирает. Желваки на его челюсти дергаются, и что-то темное мелькает на лице. Неужели он догадался, что со мной сделали его слова?

— Ложись спать, — рычит он, садясь за свой походный столик.

Я переминаюсь с ноги на ногу, не соображая, куда именно он хочет меня деть, и он тяжело вздыхает.

Он сжимает края стола руками, упорно глядя в сторону.

— Ложись, Беа.

— Куда? — спрашиваю я. Мой голос дрожит.

— А как ты думаешь? На кровать.

На кровать.

На его кровать.

Я делаю шаг назад, и он наклоняет голову, неверно истолковав мое движение.

— Тебе не нужно бояться. Даже если бы я был из тех мужчин… — говорит он тихо, — я не могу тебя коснуться.

Мои щеки заливает краска, а кожа вспыхивает жаром, покалывая так, словно втайне мне бы хотелось обратного. Я не хочу, чтобы он меня касался, — напоминаю я себе.

Мой дан распознавания лжи тут же вспыхивает.

Я не могу солгать даже самой себе.

— Это не… я не то имела в виду…

— Спи, — приказывает он.

Я ложусь, цепь тихо звякает о землю, и натягиваю мягкое шерстяное одеяло, будто оно способно защитить меня от него. И все же его взгляд прожигает мне спину даже сквозь ткань — горячий, неотступный, отчего пульс бешено бьется в висках. Я замедляю дыхание, заставляя себя успокоиться. Притворяюсь спящей, и спустя какое-то время до моих ушей доносится шуршание пера по пергаменту.

Я не шевелюсь, когда — после вечности, казалось бы, тянущегося времени — стул Бреннена скрежещет по полу. Его тяжелые шаги приближаются, и он опускается на спальный мешок, замирая на секунду. Этот миг тянется и тянется, невыносимо бесконечный, прежде чем он осторожно, выверенным движением ложится позади меня.

Я зажмуриваюсь еще крепче.

Сердце колотится в груди, когда я представляю его широкие плечи, заполняющие все пространство, его мощную грудь и крепкое бедро всего в нескольких дюймах от меня, и мое тело деревенеет. Воздух между нами искрит, пульсируя чем-то опасным и живым.

Я задерживаю дыхание, когда Бреннен тянется через меня, и когда его рука касается моего плеча, я задаюсь вопросом, было ли это намеренно. Он двигается достаточно медленно, чтобы избежать соприкосновения, если бы захотел, но все же мой рукав царапает кожу от давления его легкого мазка.

Он едва заметно втягивает воздух. Но я слышу это. Я чувствую это.

Он кладет что-то передо мной, медля так долго, что я почти поворачиваюсь к нему, но он отдергивает руку за мгновение до этого. Я ощущаю потерю его тепла кончиками пальцев на ногах.

Наконец я открываю глаза.

В мерцающем свете я вижу кинжал, лежащий на земле передо мной, его лезвие обернуто тканью.

— Зачем это? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы коснуться рукояти.

— Оно понадобится тебе, чтобы спасти следующую женщину, когда придет новое видение, — говорит он. — Сегодня тебе повезло, но нельзя всегда рассчитывать на то, что под рукой окажется оружие.

Я киваю, чувствуя себя глупо оттого, что не подумала об этом сама, и сжимаю пальцы вокруг рукояти.

— Ты не боишься, что я пущу его в ход против тебя? — спрашиваю я, удивленная таким проявлением доверия. — Нужно быть храбрым мужчиной, чтобы вручить убийце кинжал, а потом лечь спать рядом с ней.

Пауза затягивается. Достаточно долго для того, чтобы я решила, будто он вовсе не ответит. Он лежит неподвижно рядом со мной, его дыхание ровное и медленное, но я знаю, что он не спит. Я чувствую, как быстро бьется его сердце. Как крутится его мысль.

— Нет, моя маленькая пташка, — наконец произносит он хриплым шепотом, и у меня перехватывает дыхание. — Есть кое-что, чего я боюсь гораздо больше.

Он задувает свечу прежде, чем я успеваю ответить. Прежде чем он успеет увидеть, что со мной сделало это прозвище. Не Беа. Не Прачка. Пташка. Певчая птица, свободная взмыть высоко в небо. Неужели он теперь видит меня именно так?

Жар разливается внизу живота, а сердце колотится так громко, что мне кажется, будто он может это услышать. Он шевелится, и даже в темноте я знаю, что он перевернулся на спину. Расстояние между нами кажется всё меньше с каждой проходящей секундой — то ли потому, что пространство на самом деле сократилось, то ли потому, что мое сердце отчаянно этого желает.

52 БРЕННЕН

Сердце колотится, пока я лежу рядом с Прачкой, а все тело звенит, натянутое, как тетива лука. Кажется, будто я балансирую на краю обрыва в ветреный день, а внизу бушует темное и смертоносное озеро. Эта близость сводит с ума, и ладонь горит огнем, который я не в силах игнорировать.

В мыслях звучит голос Марсайли: Ты бы спал рядом с женщиной, которая отняла у меня тебя? — спрашивает она.

Но стоны и плач боли снаружи палатки отвлекают меня от чувства вины. Мой дан предупреждения сигнализировал об опасности с того самого момента, как появились мертвецы. Права она или нет, я не мог оставить Беа одну снаружи, а реши я уступить ей палатку и пожертвовать собственным укрытием — замерз бы насмерть. В воздухе уже пахнет снегом, и он наверняка начнет падать со дня на день.

Я перекатываюсь на спину, уставившись в темноту. Тепло Беа излучается сквозь одеяла, это жар, который так и манит сдвинуться ближе, и я отодвигаюсь еще на дюйм — просто чтобы доказать себе, что могу.

Призраки продолжают выть снаружи, и меня пробирает дрожь. Я представляю, как Беа прячется, отделенная от заблудших душ лишь тонкой тканью.

— Они приходили каждую ночь, пока меня не было? — спрашиваю я, чувствуя, что она не спит.

Беа вздрагивает от звука моего голоса, и уголков моих губ касается улыбка. По крайней мере, я здесь не единственный, на ком кожа натянута струной. Она лежит рядом такая же напряженная, едва дыша.

— Нет. Только последние несколько ночей, — отвечает она. — Раньше я видела лишь проблески. Слышала стоны и видела силуэты, но думала, что мне мерещится. В ту ночь, когда я сказала тебе, что в Загробном мире кто-то есть? Должно быть, это был один из них.

Ее слова отзываются в груди уколом жалости. Неужели она переживала, что снова сходит с ума, оставшись здесь одна, без единой поддержки, которая подтвердила бы, что ей не кажется?

— Как ты пряталась от них? — спрашиваю я.

Ее дыхание сбивается. Она отвечает не сразу, и когда нарушает тишину, голос ее звучит неуверенно:

— Я… я спала здесь. Я знаю, это было вторжение, но мне было так страшно…

— Нет, — останавливаю я ее, пока она не начала извиняться. — Я рад, что ты так поступила.

Она с облегчением выдыхает.

— Думаешь… — начинает она, затем прочищает горло.

Она делает глубокий вдохи поворачивается лицом ко мне, но я не позволяю себе сделать то же самое. Ее взгляд щекочет кожу моего лица, и я знаю: стоит мне только посмотреть на нее, как ее ярко-синие глаза засияют.

— Думаешь, если я найду способ освободить их, мои преступления будут прощены?

Я закрываю глаза. Надежда в ее голосе звучит как удар под дых, и мне хочется отгородиться от нее.

— Не думаю, что есть хоть что-то, что ты можешь сделать, чтобы Каратель позволила тебе уйти.

— Нет. Не прощение от Судеб. От Троицы с тропы. Думаешь, если я успею спасти женщин до того, как их заберут, и освобожу тех, кто не может войти в Загробный мир, быть может, они простят меня?

Да. Это слово рождается мгновенно, и мне хочется высказать его вслух, но я продолжаю молчать. Было бы несправедливо давать ей надежду, когда я не могу пообещать, что Судья рассудит ее милосердно. Моя грудь вздымается и опускается от тяжелых вдохов, за грудиной зреет настоящая бумага, отчего сердце бьется еще сильнее.

— Я не знаю ответа на этот вопрос, — говорю я честно, и чувствую, как опускаются ее плечи. — Ты все еще хочешь умереть? — спрашиваю я.

Она долго молчит, погруженная в раздумья.

— Не сейчас. Не до тех пор, пока мы не освободим эти души. Не до тех пор, пока женщин перестанут убивать. Но как только я сделаю то, что должна, как только искуплю вину настолько, насколько это в моих силах — тогда да. Я живу очень долго, и большую часть времени это было неприятно. Думаю, я бы хотела наконец обрести покой.

Ее слова должны принести облегчение, но этого не происходит. Напротив, грудь сжимается, а пальцы сами собой тянутся к ней.

Она продолжает:

— Мне хочется верить, что Судья дарует мне мир. Что он простит мой надломленный разум и позволить спасенным жизням перевесить те, что я никогда не хотела отнимать.

Мое дыхание становится поверхностным.

— Я тоже на это надеюсь, — шепчу я и понимаю, что это чистая правда.

Я встречаюсь с ней взглядом — не потому, что хочу этого, а потому, что притяжение ее глаз не оставляет выбора. Как я и предполагал, в темноте ярко синеют ее глаза, переполненные таким множеством эмоций, что я едва ли способен их все постичь: сожаление, стыд и робкая надежда.

Она слабо улыбается, а затем снова закрывает глаза. Без этого сияния дышать в тесноте палатки становится невыносимо трудно.

Ее дыхание постепенно выравнивается, и я заставляю себя расслабить напряженные плечи, надеясь, что она наконец засыпает. Я не могу вынести этого лежания рядом, когда она бодрствует. Когда в ее голове роятся мысли, к которым у меня нет доступа.

— Бреннен? — зовет она сонным голосом. Серо-голубые глаза вновь находят мои, и на этот раз я совершенно не могу разобрать, что в них плещется. А может, просто не хочу.

— Мм?

— Знаю, ты считаешь меня чудовищем за то, что я натворила. За те жизни.

Во рту пересыхает. Я не знаю, что ответить. Конечно, во мне клокочет злость. Сам поступок ужасен. Непростителен. Но где-то глубоко внутри часть меня отчетливо понимает: Беа никогда по доброй воле не причинила бы вреда Марсайли или кому-то еще. Я уверен в этом так же железобетонно, как и в метке нерушимого обета на собственной руке. Так злюсь ли я на нее? Или на сам этот проклятый мир, который сломал ее и довел до грани?

— Я просто хотела сказать, что понимаю, — продолжает она. — Это нормально — считать меня монстром. И я знаю, что ты все равно должен меня убить.

И от того, как звучит ее голос — черт побери, — в нем слышится лишь принятие. И прощение.

Моя ладонь сжимается в кулак, и что-то надламывается в груди, но на этот раз не из-за нее. Из-за меня самого.

Потому что я без понятия, как теперь смогу поднять на нее руку. Это осознание окатывает ледяной волной, ударяя прямо под дых. И все же это жгучее желание ничего не меняет. Обет по-прежнему выжжен на моей плоти. К следующему Самайну либо Прачка будет мертва, либо я сам паду, а моя душа навеки станет служанкой богини смерти.

И против этого у меня нет приема.

53 БРЕННЕН

Проходит неделя однообразной рутины. Дни, проведенные у костра за чтением дневника Гарольда, когда Беа сидит рядом, крепко сжимая в руке кинжал. Ночи, когда мы лежим бок о бок, не соприкасаясь. Едва засыпая. Едва дыша.

После истории с кузнецом у нее было два видения, и одежда ни одной из женщин не проплыла по реке.

Ее план работает.

Хотя ее глаза устали, мягкая улыбка не сходит с ее губ, и в этой улыбке я чувствую, что начинаю понимать ее чуть лучше.

Теперь у нее есть цель. Причина жить, и это приводит меня в ужас.

Как и то, что я не могу перестать следить за ней. Каждое ее движение цепляет мой взгляд. Каждый звук — слух.

Словно издеваясь над моим терпением, она поднимает голову, и мой взгляд немедленно находит ее глаза. Мы смотрим друг на другу, и грудь сдает тисками. Я откашливаюсь и поднимаюсь на ноги. Мне нужно отдохнуть от этого. Держаться на расстоянии от чудовища, которое на самом деле вовсе не чудовище. Я свищу Сейбл.

— Ты уходишь? — останавливает меня Беа.

— Да. Прошло достаточно времени, чтобы я мог безопасно вернуться в деревню. Я должен вернуть это, — говорю я, поднимая книгу. — И мне нужно раздобыть еды.

Она завязывает волосы назад, и мои пальцы сами собой тянутся к ним, желая распустить эту прическу. Распустить ее кудри и смотреть, как они дико развеваются на ветру. Это только укрепляет мою решимость уйти. Я не смею думать о ней в таком ключе. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Она сжимает губы.

— Как думаешь, есть ли еще книги там, где ты взял эту? Что-нибудь помимо дневников? Я бы с удовольствием почитала. Но, конечно, я пойму, если…

— Я спрошу, — бросаю я, с каждой секундой чувствуя всё большую необходимость покинуть лощину.

Ее кроткая улыбка становится шире, и нежеланное чувство, клубящееся под моими ребрами, затягивается туже. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но даже когда я ухожу, когда скачу на Сейбл к Дальбасайлу, заставляя кобылу перепрыгивать через поваленные бревна и лавировать между деревьями, это чувство не отпускает. Оно отказывается утихать. Оно упрямее даже моей тени.

Лишь когда на горизонте показываются знакомые деревенские ворота, давление в груди немного ослабевает. Здесь я могу просто быть. Внутри моего разума нет войны. Никого, кого я должен убивать.

Начинается снег, когда я привязываю Сейбл у калитки Гарольда и направляюсь к таверне — густые, пушистые хлопья, и прежде чем я успеваю дойти до порога Тео, земля уже покрывается белым налетом.

Я вталкиваю дверь внутрь, отряхивая сапоги о косяк. Время еще относительно раннее, но за столами сидят несколько гардианцев и играют в альчики. Я их не знаю, но судя по одиноким полоскам на форме и отсутствию данов на шеях и предплечьях, они низшего ранга.

Я откашливаюсь, и они тут же вскакивают на ноги, заводя руки за спину. Это знак уважения, который я сам проделывал тысячи раз перед более высокопоставленными стражами, но сейчас он кажется фальшивым. Почти наигранным.

Они здесь из-за гнева Каллех на меня. Из-за того, что она хочет заставить меня почувствовать давление своего присутствия и напомнить, что она всегда следит за мной.

Напомнить, что нити моей семьи находятся в ее руках.

— Пожалуйста, — говорю я, кивая на стулья. — Садитесь.

— Присоединяйся к нам, — предлагает один из них.

Я не позволяю глазам шарить по комнате в поисках Тео и выдвигаю стул, хотя меньше всего на свете мне хочется разделять кружку с мужчинами, которые только и выискивают повод донести на мои проступки.

Все, чего я хочу, — это поговорить с Тео. Собрать информацию о том, что произошло с нашей последней встречи, и узнать, какие вопросы задавали гардиане Каллех.

— Смотрю, Каллех прислала мне подмогу. Какой приятный сюрприз, — произношу я.

— Ты разве не знал, что мы здесь? — спрашивает один из них.

— Нет… — я тяну слово, приподнимая брови.

— Брэдли.

— Брэдли. Я только сегодня утром вернулся из поездки к семье. Ценю, что вы подменяете меня.

— Никаких хлопот, — отзывается другой.

— А тебя как звать?

— Филлип.

Я приподнимаю брови.

— По-твоему, охранять Прачку — это не хлопоты? — спрашиваю я.

— Ну, были бы, если бы нам разрешили ее видеть. Нам дали прямой приказ. Оставить Прачку в покое. Быть здесь на случай, если тебе понадобится помощь, и…

— Докладывать Карателю о каждом моем шаге, — договариваю я, складывая руки на груди и подаваясь вперед.

Я улыбаюсь так, будто это шутка, но они напрягаются, переглядываясь друг с другом.

— Конечно нет, — заверяет Брэдли. — Мы просто должны быть под рукой, если ты в нас нужду почувствуешь. Здесь на самом деле довольно вежливо… то есть, весело.

Лжец из него никудышный. Да и из остальных тоже. Брэдли смотрит влево, в то время как тот, что не назвал своего имени, нервно теребит пуговицы на форме.

— Ох, я же шучу, парни, — бросаю я, хлопая Брэдли по плечу чуть сильнее, чем следовало бы. — Докладывать все равно не о чем. Хотя мне как раз нужна ваша помощь.

Они подаются вперед, заинтригованные.

— Держите ушки на макушке и собирайте любые слухи. Уверен, Каллех говорила вам, что Прачку невозможно убить. Деревня ее боится, но говорят о ней часто. Записывайте все, что услышите. Что угодно о ней.

— Это мы запросто, — с готовностью отзывается Филлип, явно радуясь, что я сменил тему и больше не обвиняет их в шпионаже.

Парень слева понижает голос:

— А здесь есть мятежники? — спрашивает он, возбужденно озираясь по сторонам.

Брэдли смеется.

— Это Джейми. Не обращай внимания. Ему скучно. Он не пьет, да и девицы его не интересуют. Заняться здесь больше особо нечем.

Я выдавливаю смешок, хотя этот его горящий взгляд вызывает у меня глухое отвращение. Чего ради ему желать появления мятежников? Чтобы казнить их от скуки?

— Извините, что разочарую, но нет. Никаких мятежников здесь нет. Я приглядываю за этими местами уже несколько недель. Это всего лишь глухая деревушка, где главная забота каждого — раздобыть еду да уберечься от Прачки. — Я поднимаюсь. — Ну так что, держите уши востро для меня. А мне нужно побеседовать с хозяином насчет припасов.

Они кивают, переглядываются и возвращаются к своим разговорам. Я держу одно ухо востро, прислушиваясь к их разговору, но до меня долетают лишь обрывки фраз.

— Прачка…

— Она захочет узнать…

А затем чей-то с облегчением выдохнувший голос:

— Не вернулся раньше времени.

Хорошо. Пусть передают ей, что я выполнял ее условия. Гаррик это подтвердит.

Я сажусь за стойку, и спустя пару мгновений к мне подходит Анна, озаряя меня широкой улыбкой. Синяки сошли, а лицо выглядит менее осунувшимся, словно после отъезда она успела как следует поесть.

— Рада снова тебя видеть. Чего-нибудь налить? — спрашивает она.

Я отвечаю улыбкой.

— Нет, я по делу к Тео. Ты отлично выглядишь. Как малыши?

Ее глаза загораются.

— Счастливее, чем когда-либо. Тео разрешил Билли помогать ему с мелочами по хозяйству. Дал ему цель в жизни. Это творит чудеса.

— Да уж. Детям полезно приучаться к ответственности, — киваю я, вспоминая собственных младших брата и сестру.

— Ты говоришь так, будто знаешь это не понаслышке. У тебя есть дети? — спрашивает она, протирая столешницу.

— Нет. Но у меня есть младшие братья и сестры дома, в Венгаче.

Появляется Тео, спускаясь по лестнице с коробкой в руках. Увидев меня, он с облегчением выдыхает, и черты его лица разглаживаются. Анна кивает мне и направляется к посетителю на другом конце стойки.

— Бреннен. Давно тебя не видел. Я уж начал волноваться, — говорит он, а я выдавливаю смешок.

— Совершил неожиданную поездку к семье, — отвечаю я, радуясь, что он тоже сможет подтвердить: я не нарушал приказов Карателя.

— За припасами? — спрашивает он, и его взгляд падает на гардианцев, сидящих за моей спиной.

— Да. — Я коротко киваю.

— Они в подсобке. Иди за мной, — говорит он, проводя меня вокруг барной стойки и через отдельную дверь.

Я следую за ним. Мы молча идем по длинному темному коридору, пока не попадаем в сырую кладовую.

— Они нас не услышат? — шепчет он.

Я достаю свою деревяшку и принимаюсь вырезать, желая занять пальцы, чтобы сбросить нервное напряжение.

— Нет. Они слишком низкого ранга, чтобы Каллех даровала им дан слуха.

Его лицо расслабляется.

— Хорошо. Где ты пропадал? Ты действительно ездил к семье, как они говорят?

Я тру лицо рукой.

— Да, но вовсе не по своей воле. Это был приказ Каллех.

Он приподнимает брови.

— С чего бы ей это?

— Ей не понравилось, что я задаю вопросы.

— Мне не нравится, что они здесь. Ничего, кроме неприятностей, от них не жди, — говорит он.

— Это точно. И дело не только в том, что они следят за мной. Они только что расспрашивали, нет ли здесь повстанцев, — говорю я.

Глаза Тео округляются.

— Разумеется, никаких повстанцев тут нет.

— Не знаю, имеет ли это значение. Ты и сам прекрасно знаешь: дневника Гарольда вполне хватит для Карателя, чтобы счесть обратное — если она о нем узнает.

Он качает головой.

— Это просто дневник его деда. Нельзя же винить его за…

Я сужаю глаза и скрещиваю руки на груди.

— Все гораздо серьезнее, и ты это прекрасно понимаешь, — бросаю я.

Мое заявление повисает между нами, тяжело нагруженное смыслом. Ибо хотя я и знаю, что поблизости не прячутся никакие бунтовщики, планирующие свергнуть королев, мне также отлично известно: местные жители вовсе не считают себя ее преданными подданными.

Желваки на челюсти Тео ходят ходуном, руки сжимаются в кулаки.

— Ни один человек здесь не посмеет рисковать жизнью ради неповиновения Судьбам.

Я поднимаю руки ладонями вперед.

— Я знаю. И вы все в безопасности. По крайней мере, со мной. Но вы должны осознавать всю тяжесть ситуации, в которой оказались. Каллех пристально за мной следит. Если у нее возникнут хоть малейшие подозрения, что местные против нее, она прикажет Атайру сжечь эту деревню дотла одним дыханием, и совесть у нее при этом даже не дрогнет.

— Но ты же один из ее лучших Защитников. С какой стати ей за тобой следить?

Я на секунду прислушиваюсь, убеждаясь, что никто из стражников не увязался за мной. Мой дан предупреждения молчит.

— У Беа бывают видения. Женщины, которые исчезают — она видит их. Каждую до единой. Но вместо их смерти она видит их жизни, а затем их одежда отправляется к ней на стирку.

Лицо Тео бледнеет.

— Что ты имеешь в виду? Пропавшие женщины… они все мертвы?

Я киваю.

— Да. И Каратель отказалась даже слушать об этом.

Тео трет затылок.

— Что это значит?

— Это значит, что у кого-то есть точно такая же магия, — говорю я, поднимая книгу. — Кто-то убивает вне власти Судеб. Но души этих женщин не уходят в Загробный мир. Они заперты и преследуют реку. А Каратель слишком горда, чтобы сделать хоть что-то для их спасения.

От одних этих слов в груди вспыхивает ярость.

Тео качает головой.

— Это только активизирует мятежников. Если они узнают, что Каратель палец о палец не ударяет, чтобы остановить исчезновение своих женщин…

— Это будет полномасштабная война.

Утверждение повисает между нами, заполняя сырое помещение удушающей, опасной напряженностью.

Тео начинает мерить шаги из угла в угол.

— Что нам делать? Как это остановить?

Его нервозность передается мне, и я прислоняюсь к стене, чувствуя внезапную усталость.

— Не знаю. Ты слышал о каких-нибудь других исчезновениях?

— Ничего уже несколько дней. А стражники имеют свойство болтать, когда напиваются. Уверен, я бы услышал, если бы пропал кто-то еще.

— Разве не пропадала женщина-кузнец?

Он качает головой, сдвинув брови.

— Нет. Никакого кузнеца.

Гордость распирает грудь. Она действительно это сделала.

— Беа останавливает смерти. Она выяснила: если уничтожить дан посвящения, это полностью отключает тебя от магии. Тот, кто за этим стоит, не сможет добраться до тебя, если твой дан поврежден. Именно поэтому книга Гарольда так опасна. Тот, кто это делает, нашел способ проявить магию в обход Судеб.

— Гарольд никому бы не причинил вреда.

— Я знаю. Но это не имеет значения. Если Каллех начнет искать тех, кто пользуется магией вне предначертанного, она убьет его не задумываясь. Он должен сжечь ее.

Я достаю книгу.

— Эту и все остальное, что может связать его с магией. Передашь ему?

— Да. Но он говорил, что нашел что-то еще. Хочет поговорить с тобой.

Я вздыхаю и тру затылок.

— Беа мне уже говорила. Но я не могу пойти к нему сейчас, пока за мной следят стражники.

Он останавливается.

— Он приходит каждый вечер. Я передам, чтобы ждал тебя ночью.

Я оценивающе смотрю на Тео, на его готовность помочь. Поступить правильно. Это вызывает уважение, и я понимаю, что доверяю ему куда больше, чем мог бы предположить.

— Пусть оставит дверь незапертой. Я найду его, когда это будет безопасно.

Тео подходит к углу, где сложена стопка припасов, словно он готовился к этому несколько дней. Вяленое мясо и фрукты. Хлеб и орехи. Он протягивает всё это мне.

— Думаю, насчет гардианцев ты прав. Каратель приставила их следить за тобой. Они расспрашивали о тебе. И о Беа тоже.

Я выдерживаю его взгляд.

— Тогда тебе нужно быть осторожным, потому что после встречи со мной они теперь наверняка следят и за тобой.

54 БРЕННЕН

Предупреждение Тео не выходит у меня из головы, пока я возвращаюсь к реке с полными сумами Сейбл.

Они расспрашивают о Беа и обо мне. И всё же какая-то деталь упорно не укладывается в голове. Кусочки мозаики никак не сойдутся воедино, хотя я не понимаю почему.

Каратель горделива, да, но неужели она действительно не хочет остановить того, кто пользуется магией вопреки воле ее и ее сестер? Они убивали и за меньшее. Возможно ли, что она сама жаждет войны? Хочет выкурить и казнить повстанцев или любого, кто хотя бы подумывает о том, чтобы примкнуть к их делу? Если так, то мои слова Тео были чистой правдой.

Количество жертв окажется чудовищным.

По мере того как я приближаюсь, до меня доносится мурлыканье Беа — она тихонько напевает, и эта мелодия звучит куда радостнее, чем ее обычная магическая песнь траура. Я соскакиваю с Сейбл, угощаю кобылу яблоком из сумки и снимаю один из вьюков, чтобы отнести к реке.

Мои пальцы разжимаются, сумка едва не падает на землю, а воздух со свистом вылетает из легких, стоит лишь мне увидеть ее.

Беа стоит посреди реки, вода доходит ей чуть выше колен, а лицо обращено к падающему снегу. Крупные хлопья оседают на ее огненно-рыжих волосах и тут же тают, превращаясь в ничто, пока ее дан тепла согревает ее вплоть до кончиков локонов. Но замирать на месте меня заставляет вовсе не умиротворение на ее лице. Не из-за этого мои пальцы сжимаются в кулаки, а во рту пересыхает.

А из-за того, что она купается. И на ней нет платья.

Грудь стягивает тугим узлом, член наливается тяжестью, пока мой взгляд скользит по ее бледным обнаженным ногам. По ее рукам и животу. Я внезапно жалею, что не пропустил рюмашку-другую в таверне. Быть может, это притупило бы мои чувства настолько, чтобы погасить огонь, который вид ее тела разжигает в моей крови.

Дан на руке жжет, клятвенный оброк напоминает о том, как скверно то, что я делаю — подглядываю за ней, — но я не могу заставить себя отвернуться. Хуже того: я и не хочу. Ее кожа цвета пахты, и мои пальцы жаждут прикоснуться к ней. Ощутить ее тепло. Ее мягкость.

Она лениво водит бруском мыла вверх-вниз по рукам, между грудей — прямо поверх дана бессмертия, — а затем делает пару шагов к более глубокой воде и ныряет, полностью скрывая голову. Когда она выныривает обратно, капли воды дорожками бегут по ее усыпанному веснушками лицу. Она вспенивает мыло между ладонями и принимается мыть волосы.

Мое тело молит забрать его у нее. Вымыть ее самому. Запустить пальцы в ее кудри, чтобы наконец узнать, действительно ли ее волосы такие мягкие, какими кажутся.

Это не мимолетное, бездумное желание, а отчаянная нужда. Словно мое сердце перестанет биться, если я о ней не позабочусь. И не только в том, чтобы вымыть ей голову.

Я представляю свой рот на ней. Свои пальцы внутри нее.

Мое дыхание сбивается при мысли о том, каково это — наблюдать, как она теряет контроль. Подарить ей передышку от ее бесконечных мук. От этой мысли член начинает ныть, а дан на ладони раскаляется так сильно, что я едва не падаю на колени. Стыд оседает в желудке, пытаясь выжечь мое желание изнутри.

Я не должен чувствовать ничего подобного. Ни к кому, но особенно к женщине, которая убила Марсайли. Пусть даже она сделала это не нарочно. Пусть даже проклятие довело ее до безумия. И все же ее тело зовет меня, словно она — особая разновидность магии, которая проросла в мои кости и отравила мое сердце и разум.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не шевелиться хотя бы один удар сердца. Затем второй. Я должен отвернуться, но я точно знаю: если я сдвинусь с места, то вместо этого пойду к ней. Проведу руками по мягким изгибам ее груди, заберу у нее мыло и намылю ее живот. Между ее ног.

С другого берега доносится шорох, и Беа поворачивается на звук. На ее лице расцветает широкая улыбка, когда из вереска появляется лиса.

— О, привет тебе. Кажется, мы еще не встречались, — воркует она.

Лиса склоняет голову, изучая ее пару секунд, затем отворачивается и издает короткий тявкающий звук. Из зарослей вереска появляются трое малышей — шоколадно-коричневых лисенка, и во взгляде Беа вспыхивает сочувствие.

— Бедняжки. Вы ведь голодны, да?

Только сейчас я замечаю, насколько истощена мать-лисица — судя по всему, из-за того, что ей приходится выкармливать потомство. В такую стужу и снег без нормальной еды они вряд ли выживут.

— Постойте здесь, — воркует Беа, поднимаясь на ноги. — Я принесу вам еды. Я знаю, каково это — быть голодной.

При упоминании о еде у нее громко урчит в животе, и у меня внезапно перехватывает дыхание.

— Думаю, Бреннен не будет против, — продолжает она. Я не упускаю из виду то, что ради себя она никогда не крала еду, но готова сделать это ради дикого зверя. Значит, она наверняка умирает от голода, доходит до меня. Она говорила, что ей не нужна пища, и ее тело не выглядит чахлым или истощенным, но все дело, должно быть, в проклятии. Ее плоть не меняется, и она не может умереть даже от голода. И почему я раньше об этом не подумал? А сам в это время думал лишь о том, как коснуться ее тела, а не о том, как накормить ее.

— А если и будет, — пожимает она плечами, — он и так меня ненавидит.

От ее слов в груди наотмашь бьет острой болью, и приступ вины ребра сдавливает изнутри.

Она поворачивается к палатке, и я делаю шаг назад, но уже слишком поздно.

Ее глаза встречаются с моими, но она даже не пытается прикрыться. Она выдерживает мой взгляд — слишком уверенно для человека, которого застали врасплох. Как долго она вообще знала, что я здесь стою?

Теперь, когда она стоит лицом ко мне, каждый изгиб и каждая ложбинка видны еще отчетливее. Она до боли ошеломтельна. Прекраснее, чем я мог себе представить под слоями одежды.

Эта мысль пускает по венам новую волну тяжелой вины.

Дан бессмертия на ее груди становится отчетливее — прямо там, где сельчане пытались вырезать его из ее кожи. В памяти всплывает безобразный шрам от перерезанного горла. Ее посиневшее лицо, когда она захлебнулась в воде.

И все же она держится прямо. Без страха.

— Малышам нужно поесть. Матери тоже.

Я заставляю себя выдохнуть.

— Возьми все, что нужно, — говорю я, делая пару шагов вперед, чтобы опустить сумку с припасами на землю. — Здесь есть еще.

Ее взгляд теплеет.

— Спасибо, — произносит она, а я наконец отвожу глаза. По воде плещет вода — она направляется ко мне.

Я сглатываю.

— Я… я пойду поохочусь на ужин. Дам тебе побыть одной, — бросаю я, ныряя в палатку за луком и стрелами.

Она ничего не отвечает, и груз стыда на моих плечах становится только тяжелее. Он и так меня ненавидит.

Выходя наружу, я замираю, но не оборачиваюсь. Уставившись на деревья, я прочищаю горло, и шуршание ее рук в моих вещах прекращается. Я чувствую тяжесть ее взгляда на своей спине — она ждет.

— Я не ненавижу тебя, Беа, — произношу я грубым голосом. — Должен бы. Но не ненавижу.

55 БЕА

Снег продолжает падать, укрывая пурпурный вереск толстым белым покрывалом. Обычно это мое самое нелюбимое время года. Месяцы, когда я замерзаю до мозга костей, зубы стучат, а конечности трясутся. Но с моим даном тепла я обнаруживаю, что мне это даже нравится. Снег красив и приносит в лощину умиротворение, которого я никогда раньше не позволяла себе заметить.

Я подбрасываю полено, затем откидываюсь назад, протягивая ладонь, чтобы поймать снег. Мерцающие хлопья мгновенно тают на коже, оставляя крошечные капельки воды, напоминающие росу.

Бреннен всё еще не вернулся с охоты, и моя кожа покалывает от воспоминаний о том, как он наблюдал за мной. Я заметила его задолго до того, как повернулась в его сторону. И все же ничего не сказала, желая узнать, почему он стоял там и пялился. Надеясь, что, может быть, не только я одна ощущаю это притяжение между нами. В те долгие, напряженные мгновения это было волнительно.

Но когда я вынырнула из воды, на его лице не было и следа похоти. Там было отвращение.

Это причинило почти физическую боль, выжигая пустоту на месте тех крох надежды, что между нами зарождается дружба. Быть может, нечто большее. Именно поэтому я сказала маме-лисице, что Бреннен меня ненавидел — хотя больше я уже не верила, что это действительно так. По крайней мере, не в том смысле, что раньше. Я сказала это, потому что знала: его это заденет. Хотелось, чтобы он почувствовал острый укус разочарования, точно так же, как я, когда увидела его лицо.

Неужели я настолько отчаянно жаждала его тепла и расположения, что выдумала то, чего на самом деле не было?

Это жжет сильнее, чем я предполагала, но я пытаюсь заглушить боль. Стыд за то, что я вообще вообразила, будто начинаю что-то для него значить, и напоминание себе о том, что я всего лишь задание. Узница.

Я бросаю взгляд на другой берег реки, где лисята с набитыми животами свернулись клубочком внутри бревна. Если не считать всего остального, присутствие Бреннен хотя бы позволило мне их накормить. Может быть, они останутся. Может быть, в отличие от моего дракона, однажды они подойдут достаточно близко, чтобы я могла к ним прикоснуться. Обрести хоть какое-то подобие связи.

Я тереблю край платья, пытаясь выгнать из головы образ обескураженного лица Бреннен.

Позади раздается глухой стук, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. У ног Бреннен на земле лежит уже выпотрошенный, очищенный кабан, нанизанный на толстую палку. Не говоря ни слова, он вбивает в землю две Y-образные ветки по обе стороны от костра. Он подбирает тушу, тяжело пыхтя и с трудом совмещая палку с пазами. Он не смотрит на меня, его движения быстры и сосредоточены. Волосы растрепаны, лицо напряжено, и я пытаюсь разглядеть за этой маской хоть какие-то эмоции.

Когда он уходил, его голос казался таким грустным. Таким растерянным. Но сейчас он выглядит так, будто движим чем-то первобытным. Словно что-то царапается в глубине его души, пытаясь вырваться из-под жесткого контроля.

— Зачем это? — спрашиваю я, и от одной мысли о жареной свинине во рту начинает выделяться слюна. — Ты поймал его для лис?

— Нет, — бурчит он, вытирая тыльной стороной ладони потный лоб. — Я поймал его для тебя.

Он берет флягу, его кадык судорожно дергается, когда он делает глубокий глоток.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Для меня?

Он провел здесь несколько месяцев и ни разу не делился со мной добычей. Так почему же сейчас?

Челюсть Бреннена сжата, мускул на щеке дергается. Он выглядит сердитым, но я понятия не имею, чем могла это вызвать — и почему это вдруг заставило его захотеть меня накормить. Он поворачивает тушу на вертеле.

— Я знал, что ты голодала, но и подумать не мог, что ты голодаешь сейчас. Ты не сказала мне. Я думал, тебе хватает рыбы и ягод. Ты ведь однажды отказалась от еды и никогда не просила моих пайков. Почти даже не смотрела на них. Я решил, что тебе, может, и вовсе не нужно есть.

Часть меня хочет рассмеяться ему в лицо. Сказать, что, конечно, я голодна. Всегда. Но жар в его глазах останавливает меня.

— Ну, строго говоря, это не так. А вот тебе еда нужна, и твоих пайков, судя по всему, едва хватает на тебя одного.

Он бросает в костер несколько бревен, качая головой, будто мой ответ лишь подливает масла в огонь его злости.

Я запинаюсь, судорожно соображая, что ответить. Он уже приносил мне столько всего нужного, так почему же я ничего не сказала?

— Я не думала, что ты поделился бы, если бы я попросила, — говорю я, прощупывая почву.

— Да поделился бы, черт побери, и ты сама это знаешь! — кричит он, раскидывая руки и наконец поворачиваясь ко мне лицом, прожигая меня взглядом.

Его слова эхом разносится по лощине, и стайка кроншнепов с испугом взмывает в небо. Грудь Бреннен ходит ходуном, а в глазах горит такой огонь, от которого мне становится жутко.

— Ты прав, — произношу я, сохраняя твердость в голосе, хотя по спине скребет вина. — Прости, что не сказала, что голодна, — тихо добавляю я. — Раньше я просила объедков у других мужчин, которые сюда захаживали, но они никогда не соглашались.

— Ну, я тебе не другие мужчины. — Он напрягается. — И что значит — захаживали?

Его пальцы сжимаются в кулаки до побелевших костяшек.

На этот вопрос я отвечать не стану.

Он и так прекрасно понимает, о чем речь.

— Нет, — качает он головой, тяжело затылок. — Нет.

Это слово разит точнее кинжала в грудь, и я поднимаю руку к грудине, пытаясь унять боль. Этот укус жжет куда сильнее, чем ледяной ветер, обжигающий щеки.

— Когда-то я была красивой, знаешь ли. До пятен крови. Мужчины время от времени наведывались сюда в поисках острых ощущений. Им хотелось узнать: можно ли уложить в постель саму Прачку?

— Замолчи, — бросает он.

— Почему? Большинство мужчин не столь благородны, как ты. Я им не давалась, если ты об этом переживаешь. Или ты просто в недоумении, как вообще кто-то мог меня захотеть? Именно поэтому тебя так воротило, когда ты увидел мое тело?

— Воротило? — переспрашивает он, и его голос падает до опасного хриплого шепота, от которого у меня на руках дыбом встают волоски.

Я не отвожу взгляд. Я знаю, что видела, и отступать не собираюсь.

— Ага. Я видела твое лицо, когда выходила из воды. — Я упираю руки в бока. — Ты простоял там гораздо дольше, чем те несколько мгновений, пока не появились лисы.

— Ты думаешь, меня от тебя воротит? — рычит он, и от звука его голоса по коже бегут мурашки. — Думаешь, я считаю, что тебя никто не может пожелать?

Он делает резкий шаг вперед, перехватывая мое запястье прямо поверх рукава.

Наклонившись ко мне, он сжимает мою руку так сильно, что становится почти больно, и когда он заговаривает снова, это звучит не громче низкого рокота:

— Воротит меня вовсе не от тебя. Меня воротит от самого себя. Потому что я увидел тебя — и захотел. — Он тычет пальцем себе в грудь. — Потому что это далеко не первый раз, когда мне безумно хочется намотать твои кудри на руку. Продегустировать языком тот дан, что между твоих грудей, и отведать этот прекрасный рот, который у тебя вечно не закрывается. Потому что ты совсем не похожа на ту женщину, которую я рассчитывал здесь встретить. Ты умна и остра на язык. Прекрасна настолько же, насколько сильна, и почему-то, несмотря на все выпавшие на твою долю ужасы, ты черт побери стоишь на ногах.

Он резко останавливается, трет лоб, а затем поворачивается и встречается со мной взглядом. Глаза его полны того, что я могу описать лишь как абсолютное опустошение.

— Ты стала жгучим пламенем на моей коже, с каждым днем разгорающимся все сильнее, пожирающим весь кислород на своем пути, поглощающим все, к чему ты прикасаешься. Каждую фибру моего существа, пока мой разум не способен вместить ничего, кроме тебя. Я едва могу дышать рядом с тобой из-за того, как сильно тебя хочу. Вот почему ты увидела отвращение на моем лице. Потому что меня прислали сюда убить тебя. Потому что я должен тебя убить. А вместо этого я хочу тебя сильнее, чем тот воздух, которого не могу вдохнуть.

Мой пульс стучит в ушах, заглушая все, кроме Бреннена. Его гнев и отчаяние. Я словно замерла, будто напрочь разучилась двигаться.

Он хочет меня.

Меня.

Грудь сжимает, внутри распускается что-то опасное. Неведомая мне нужда. Тоска по тому, чтобы на тебя так смотрели вечно. Быть желанной для такого мужчины.

Нет, не для такого мужчины. Только для него.

Он поднимает руку, и я вижу его ладонь, покрытую шрамами, исчерченную черными линиями.

— До чего же я слабовольный человек, — его голос трескается, в каждом слоге слышится поражение, — раз я все еще хочу тебя, даже когда у меня нет выбора, кроме как оборвать твою жизнь.

Слезы щиплют глаза, в то время как мне приходится плотно сдвинуть ноги, чтобы хоть немного унять зуд, нарастающий между ними.

— Я же говорила, все в порядке. Я знаю, что ты должен меня убить. Я не стану пытаться это изменить. Но, — я сглатываю. — Но пока не пришло время закончить то, зачем ты сюда пришел, ты можешь позволить себе хотеть меня тоже.

Эти слова кажутся опасными едва слетают с губ, уносясь прочь обрывками, словно семена одуванчика на ветру, но забирать их назад уже слишком поздно.

Он отступает так, будто я его обожгла.

— Ты ничего не понимаешь, — с болью в голосе произносит он. — Если я собираюсь… — он осекается, его челюсть напрягается. — Мне нужно тебя ненавидеть, но я не могу. Я не ненавижу.

Его признание бьет прямо в сердце, отзываясь глубокой скорбью по той битве, которую он ведет ради того, что считает правильным. Слезы щиплют глаза, размывая его очертания.

— Тогда не надо, — шепчу я.

Он закрывает глаза, качает головой и опускается у костра. Я следую за ним, кладу руку ему на рукав, умоляя прислушаться ко мне через прикосновение.

— Если тебе суждено убить меня, пусть так. Этого я и хотела, Бреннен — покоя. В конце концов, ты избавишь меня от мучений.

Эти слова должны звучать тяжеловесно, но это не так. Прошло немало времени с тех пор, как мысль о смерти пугала меня сильнее, чем мысль жить вечно, но теперь я чувствую, как этот страх подбирается к моему сердцу.

— Ты мог бы избавить меня от мучений и сейчас, — говорю я, одновременно и храбрая, и до смерти напуганная тем, что произношу это вслух.

Он не отвечает, его грудь вздымается, а взгляд по-прежнему прикован к моей руке, словно это прикосновение одновременно и слишком сильное, и недостаточное. Но что-то в его глазах подсказывает мне, что он хочет сказать больше. Что он сдерживается.

Мое сердце сжимается от той войны, что он явно ведет внутри себя, и я придвигаюсь ближе.

— Прошло очень, очень много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня с чем-то иным, кроме ненависти и отвращения. И столько же — с тех пор, как меня касались с чем-то кроме гнева.

Я подсаживаюсь еще ближе, когда он не отвечает — теперь мое колено почти касается его бедра, и он смотрит на этот дюйм пространства между нами.

— Тебе не нужно ненавидеть себя за то, что ты чувствуешь. За твой оброк. Или за то, что хочешь меня. — Краска заливает мою шею, и мне приходится отвести взгляд, боясь, что если я увижу, как крепится его решимость ненавидеть меня, это меня уничтожит. — Ведь даже зная, что тебе предстоит сделать, я тоже тебя хочу.

Он закрывает глаза, его дыхание сбивается.

— Тебе действительно больше века не касались иначе как со злобой? — хрипло спрашивает он.

Я не отвечаю. Мне и не нужно. Я знаю, что было в том дневнике, который он читал — все подробности того, какими способами люди пытались меня убить. И это даже не половина правды.

Его рука поднимается, расстояние между его ладонью и моей щекой сокращается почти до нуля, словно он готов наплевать на все и коснуться меня. У меня перехватывает дыхание, сердце колотится, но его пальцы сжимаются в тугой кулак. Медленно выдохнув, Бреннен качает головой.

Он полностью убирает руку, подбирает с земли свою деревяшку и сжимает ее в кулаке, словно ему нужно ухватиться хоть за что-нибудь — за что угодно, кроме меня.

И это ранит больнее, чем все, что было написано в том дневнике.

56 БРЕННЕН

Мой член пульсирует. Меня раздирает такая больная ломота, но я отказываюсь идти в палатку, даже если все, чего мне сейчас хочется, — взять себя за плоть и облегчить это давление. Я опускаю голову на руки, заставляя себя вообразить лицо Марсайли. Вытравить из памяти огненные кудри Беа, заменив их светлыми волосами. Серо-глазные с карими.

Потому что как я могу так предавать ее память? Как я могу позволять себе такие мысли?

Дело не в том, что, по моему мнению, Марсайли стала бы упрекать меня за чувства к другой. Я уверен: она хотела бы, чтобы я был счастлив. Хотела бы, чтобы я познал все то, что могут предложить жизнь и любовь.

Но не с ней. Даже если Беа не желала того, что сотворила.

Я вонзаю нож в свою деревяшку, но не могу сосредоточиться, срезая слишком большой кусок с крыла.

Ветер поднимается, и Беа отрывается от рисования палочкой на грязи, всматриваясь в реку в ожидании одежды, которая скоро должна приплыть. Мы больше не проронили ни слова, и от этого молчания меня едва ли не выворачивает наизнанку. От позы, полной поражения. От боли в ее глазах.

Я не могу заставить себя не смотреть, когда она поднимается, идет к реке и принимает в хрупкие ладони платье. Она цепенеет, а я выпрямляюсь, когда она извлекает из кармана что-то похожее на несколько связанных вместе палочек. Беа поднимает их к свету, поворачивая то так, то эдак.

— Что это? — спрашиваю я, заглядывая ей через плечо.

Она делает глубокий вдох, прежде чем ответить, словно собираясь с духом.

— Думаю, это «Seun a’ chaorainn». Рябиновый оберег. — Глаза Беа сужаются, и она вглядывается в туман Загробного мира.

— Рябиновый оберег? — переспрашиваю я, и она кивает.

— Древняя рунная магия. Три рябиновые ветки с кусочком кости, привязанным нитью из рябиновых ягод, укрепленные даном, чтобы отгонять духов.

Я придвигаюсь ближе, разглядывая крошечный дан, вырезанный на палочках. Я не спрашиваю, откуда ей это известно. Это магия, такая же незаконная, как заклинания из книги Гарольда, но мне уже плевать.

Беа водит пальцами по узлам веток, склонив голову.

— Принесешь длинную палку? Такую, чтобы можно было воткнуть ее в речное дно? И есть ли у тебя бечевка?

Она наконец встречается со мной взглядом, и я едва не вздрагиваю от темных кругов под ее глазами.

— Да, — отзываюсь я, спешно направляясь к палатке за припасами, радуясь, что могу хоть чем-то ей помочь. Если я не способен предложить ей то, чего она действительно хочет, то по крайней мере могу выручить, когда это необходимо.

Когда я возвращаюсь, Беа заходит в реку так далеко, насколько позволяет цепь, оставаясь всего в нескольких футах от чернильного тумана Загробного мира.

До меня доходит догадка.

— Думаешь, он удержит души внизу? — спрашиваю я.

Она не смотрит на меня.

— Думаешь, сработает?

Я вглядываюсь в темную пелену, пораженный ее гениальностью.

— Не знаю, но попытаться стоит.

Она кивает, протягивая руку, и Беа роняет оберег в мою ладонь. Я прохожу мимо нее, останавливаясь меньше чем в футе от чернильной темноты. Она не тянется ко мне так, как к ней, но я все равно действую осторожно, стараясь не касаться ее, пока крепко вонзаю палку в речное дно. Убедившись, что течению не свалить ветку, я привязываю к ней оберег.

Яркая красная нить резко выделяется на фоне черноты Загробного мира, и от этого зрелища по спине бегут мурашки.

Беа окликает меня с самого конца своей цепи.

— Если ночью мы услышим их крики боли… Если я ошибаюсь насчет того, что они спят там внизу, и после захода солнца они не смогут выбраться, ты снимешь его?

— Ты хочешь, чтобы они бродили здесь? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней и приподнимая брови.

Она сцепляет руки в замок.

— Нет. Не хочу. Но я не хочу, чтобы они были в ловушке. Я знаю, каково это — не иметь возможности отправиться туда, куда хочешь. Я не желаю такой участи этим душам.

Ей слова заставляют меня захотеть ее еще сильнее. Она готова жить в страхе и чувствовать боль мертвых, страдать, лишь бы эти души не мучились.

— Хорошо, — бросаю я, возвращаясь к Беа вброд.

Она напрягается, когда я касаюсь ладонью ее поясницы. Это прикосновение случайно. Не осознанный выбор, но я все равно не могу отстранить руку, пока она благополучно не выбирается на берег.

Контакт мимолетен, но он обжигает мою ладонь, а клятвенный оброк вспыхивает резкой болью. Даже когда боль утихает, покалывание остается, и по коже потрескивает энергия.

Я трясу рукой, возвращаясь к костру, и переворачиваю кабана, чтобы дожарить его с другой стороны, словно ничего не произошло. Словно этого дня никогда не было.

57 БРЕННЕН

Беа и я стоим лицом к Загробному миру, пока последние лучи света исчезают за хребтом, а луна просвечивает сквозь туман.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь, активируя свой дан слуха. И тут замечаю, что Беа не дышит. Я не улавливаю шороха ее вдохов и выдохов, но отчетливо слышу бешеный стук ее сердца.

— Кажется, это работает, — произношу я. Беа резко кивает, но не похоже, чтобы она была в этом убеждена. Она остается у костра еще долго после наступления темноты, и я присоединяюсь к ней, не в силах даже представить себе, что оставлю ее здесь одну.

Мы молчим, но мое возбуждение от созерцания ее днем никуда не исчезает.

Беа то и дело поднимает взгляд к небу, но каждые несколько минут ее глаза устремляются в сторону Загробного мира — я думаю, она прислушивается, выжидая души, удостоверяясь, что не слышит их. И по мере того как идут часы, ее тревога, похоже, утихает. Снова — я поражаюсь этому — Беа нашла способ решить одну из наших многочисленных проблем.

Я пытаюсь сосредоточиться на резьбе по дереву, но каждые несколько секунд мой взгляд соскальзывает на нее, на ее мягкие черты, подсвеченные отблесками костра. Ночью она становится почти что еще прекраснее. Ее длинные ресницы оставляют тени на щеках, то же делают и пухлые губы, а веснушки в лунном свете кажутся на бледной коже еще заметнее.

Она встречается со мной взглядом, и я жду, что она отвернется, но она этого не делает. Она выдерживает мой взгляд, и напряжение в груди и внизу живота только нарастает.

— Ты пялишься, — говорит она, уголки ее губ приподнимаются, а щеки розовеют, и боже, от этого кровь еще сильнее приливает к паху. Какая-то часть ее печали, кажется, рассеялась, и я ловлю себя на мысли, что благодарен ей за возвращение к ее обычной привычке поддразнивать меня.

— Ничего подобного, — отмахиваюсь я, глядя на свою птицу.

— Я бы не возражала, если бы и так, — бросает она, и кончики ее ушей окрашиваются в розовый цвет.

Я сжимаю губы, силой отводя взгляд от ее лица. Он падает на ее цепь, и желудок скручивает узлом.

— Я еще не нашла способа сбежать, если ты проверяешь именно это, — поддразнивает она, а я глухо мычу, потому что сейчас уже почти готов пожелать, чтобы она это сделала. Если бы она исчезла, я бы не смог ее убить. Я мог бы побежать к своей семье, уничтожить их даны посвящения и залечь на дно, защищая их до тех пор, пока Верховная Богиня не пришла бы за мной. Сберегло бы это их от гибели от руки Каратель? Будь я в этом уверен хоть на секунду, я бы сделал это не задумываясь. Верховная Богиня может забрать мою душу. Сейчас мне, пожалуй, уже плевать.

Она смотрит на птицу у меня в руке, склонив голову.

— Если я жаворонок… то какой птицей был бы ты? Малиновкой? — спрашивает она.

— Я не птица, — отвечаю я, и Беа откидывается назад, оценивающе разглядывая меня.

— Кто же ты тогда? — интересуется она. Я делаю еще один срез ножом.

— Я волк, — бросаю я, и она смеется. По-настоящему смеется надо мной.

— Не стоит приписывать себе лишнего, о ужасный волк. Ты еще не причинил мне вреда.

Я замираю.

— Но причиню.

Она издает неопределенный звук, теребя край платья.

— По-моему, ты только языком треплешь. Ты хочешь меня, но сидишь по другую сторону костра. Ты собираешься меня убить, но палец о палец не ударил, чтобы лишить меня жизни. Напротив, как ты сам заметил, ты ее спас.

— Вообще-то нет, — ворчу я, и она снова смеется.

— Ты ведешь себя так, будто все это просто, — говорю я, не сводя глаз с поделки, хотя все мое внимание приковано к ней.

— Разве нет? — спрашивает она, но я игнорирую ее вопрос. У меня нет на него ответа. Особенно когда я знаю, что не пытался учиться убивать ее так, как следовало бы.

Она вздыхает в ответ на мое молчание.

— По-моему, это по-человечески, — продолжает она, — желать того, чего желать не положено. Оказаться между молотом и наковальней. Это не делает тебя плохим человеком.

И снова я ничего не отвечаю.

— Ты хороший человек, — произносит она.

— Я не такой, — огрызаюсь я, резким движением ножа отрывая крыло от деревянной птицы. Стиснув зубы, я бросаю его в костер, и в ночное небо взлетает сноп искр.

Она подбирает другой кусок дерева и бросает мне.

— Такой. Ты не сможешь меня переубедить, — говорит она, и я едва не рычу от ее попыток доказать мне, что я не мерзок из-за собственных желаний. — Ты помогал мне больше раз, чем я могу сосчитать. Даже когда ненавидел меня.

И вдруг до меня доходит, почему ее печаль отступила.

Она убедила себя, что сможет заставить меня увидеть полутона.

Но здесь нет никаких полутонов.

— Ты должна меня бояться, — говорю я тише, уже скорее предупреждая, чем угрожая. Или, может, это мольба — мне нужно, чтобы она боялась меня, потому что я не уверен, что смогу сдержаться, если она продолжит говорить о моих желаниях.

Ее дыхание становится поверхностным, но она качает головой.

— Что ж, я не боюсь.

Мое сердце пропускает удар, и я замираю, зависнув рукой над куском дерева. Как она может не бояться, когда я стану ее погибелью? Когда я причиню ей боль.

Я бросаю дерево и уверенным шагом подхожу к ней. Я беру ее за руку, направляя ее ладонь к своему паху — достаточно медленно, чтобы при желании она могла легко отстраниться.

Она не отстраняется.

Ее пальцы касаются меня поверх килта, а губы приоткрываются в безмолвном «о».

Это зрелище — приоткрытые губы — почти доводит меня до безумия. Под ее рукой я тверд как камень, пульсирую от желания, но в ее глазах нет ни унции страха. Только голод.

Она встречается со мной взглядом.

— Я по-прежнему тебя не боюсь, — шепчет она, и я опускаюсь перед ней на колени. Ее рыжие волосы щекочут мне лицо, меня окутывает запах можжевельника, и от этого я возбуждаюсь еще сильнее — до невозможной, болезненной дрожи.

— Если бы ты знала, что́ я думал сделать с тобой, — мой голос падает до низкого шепота, — какие образы проносились у меня в голове весь день, ты бы боялась.

Ее щеки вспыхивают, но она не отводит взгляд, и черт побери, это проникает под самую кожу. Это ошибка, всё до единого. Сближаться так сильно. Позволять ей трогать меня — и при этом не иметь возможности отнять ее руку.

— И что же ты думал со мной сделать? — шепчет она, и мой член дергается. Это вызов, но мягкий.

Хорошо. Может, если она узнает точно, чего жаждет мое тело, она наконец почувствует страх, который и должна испытывать. Она обязана, ведь это? Пересечение этой черты? Погубит нас обоих. Как она этого не понимает?

Я опускаю подбородок, присаживаясь перед ней на корточки и подаваясь вперед так близко, что мой нос оказывается всего в нескольких дюймах от ее носа.

— Я думал о том, чтобы раздвинуть тебе ноги, обнажить тебя подо мной и пировать тобой, пока не насыщусь. А я — очень, — мой голос густеет, превращаясь почти в рычание, — очень голодный мужчина.

Она сжимает колени, а ее глаза вспыхивают от жара.

— Что еще?

Ее дыхание обжигает мое лицо подаюсь навстречу.

— Я представлял, как прижимаю тебя к земле, как беру тебя так жестко, что ты кричишь. Так нежно, что ты плачешь. И всеми способами между ними. Заставляя тебя забыть твое имя. Твое проклятие. Это замученное существование, в котором ты живешь. Входя в тебя снова и снова, пока твое сладкое, влажное тепло не сожмет меня изнутри. И даже тогда я бы не дал тебе передышки. Я бы продолжал дальше, глубже и грубее, пока не выжег бы себя в твоем теле на вечность.

Ее рот приоткрывается, дыхание сбивается.

— Думаешь, это меня пугает? — спрашивает она.

— Должно бы, — отвечаю я.

— Ни капельки. Ты меня не пугаешь, Бреннен. Ничуть.

Она поднимается, отряхивает юбку и направляется к палатке. Возле самого входа она останавливается и бросает через плечо:

— Даже если ты на самом деле хочешь сделать все это, ты не сможешь. Я бы не позволила тебе прикоснуться ко мне снова. Не тогда, когда это лишит тебя магии. Не тогда, когда мы понятия не имеем, с чем столкнемся, и она тебе еще понадобится. Так что можешь простить себя, Бреннен, за то, что возжелал монстра.

И я отчетливо понимаю: она видит меня насквозь, до самых потаенных глубин души.

Она грустно улыбается и исчезает внутри.

Мне хочется сделать это прямо сейчас. Достать член и найти хоть какое-то облегчение от этого мучения, лишь бы остановить безумие, бурлящее в голове. Я не могу думать. Едва могу дышать. Потому что это уже не просто желание — это острая необходимость. Неукротимая, всепоглощающая и совершенно не знающая пощады жажда.

И все же я не позволяю себе разрядку. Так нельзя. Особенно пока на мне висит невыполненный долг.

58 БЕА

Мое тело горит. Слова Бреннена — его угрозы — высекли искру в самых глубоких уголках моей души, и ее уже не потушить. Я поворачиваюсь на бок, плотно сдвинув ноги, чтобы унять ломоту, но от трения становится только хуже.

Это невыносимо.

Я прислушиваюсь к звукам снаружи, но там абсолютная тишина, если не считать потрескивания костра. И тогда впервые за долгое время я проскальзываю рукой между ног. Даже я сама удивляюсь тому, насколько горячей кажется моя кожа, когда я раздвигаю себя пальцами и нахожу уязвимый узел нервов в самом центре.

Щеки заливает краска от собственной дерзости. Объект моих фантазий находится всего в нескольких шагах от палатки, но мысль остановиться даже не приходит в голову. Давление слишком велико, а потребность облегчить его не похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывала.

Мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать, когда я надавливаю и совершаю круговые движения, представляя, что меня касается не моя собственная рука, а пальцы Бреннена. Приятное тепло разливается от нервных окончаний по всему телу, пальцы ног поджимаются, а дыхание сбивается. Полог палатки шевелится, и я резко отдергиваю руку, а сердце взлетает к самому горлу.

Бреннен замирает перед входом, и я крепко жмурюсь. Неужели он понял, чем я здесь занималась? Он ничего не говорит, входя внутрь и бросая меч в угол, но движения его напряжены. Его присутствие заполняет палатку, становится удушающим. Лежа без движения, я едва могу дышать.

Все мое тело натягивается струной, когда Бреннен опускается позади меня, проскальзывая под толстое одеяло. Между нами гудит электричество, он шевелится. Он подвинулся ближе или отдалился?

Спальный мешок скрипит — он приподнимает голову, и его хриплый шепчущий голос прорезает темноту:

— Ты играешь с огнем, маленькая пташка. Спи.

Во рту пересыхает. Значит, он все-таки понял, что я делала. Но как?

От стыда я не могу вымолвить ни слова, лишь крепче зажмуриваюсь. Я чувствую, как он скрещивает руки на груди и снова опускает голову, и заставляю себя сосредоточиться на замедлении дыхания. Сердце все еще бешено колотится о ребра, но я закрываю глаза, делая медленные вдохи и выдохи.

Бреннен больше не двигается. Когда его дыхание начинает выравниваться, я чуть-чуть расслабляюсь, но ноющая боль внутри не проходит. Только нарастает, становясь невыносимой. Я чувствую запах его тела рядом. Ощущаю его жар.

Я жду еще минуту. Потом десять. Двадцать. Но дыхание Бреннена остается ровным. И только когда я окончательно убеждаюсь, что он крепко заснул, я медленно возвращаю руку между ног. Затаив дыхание, я снова начинаю двигать пальцами.

Бреннен шевелится.

— Don diabhal e¹¹, — рычит он. К черту все.

Не успеваю я сообразить хоть что-то, как руки Бреннена обвивают мою талию, прижимая спиной к его груди. Он тверд как речное дно, его дыхание обжигает мне шею, и я шумно выдыхаю.

Он старается не касаться моей кожи, когда задирает платье, оставляя между своей ладонью и моим центром лишь тонкую ткань нижней сорочки.

Его прикосновение обжигает, пробиваясь даже через выстуженный ветром лен.

— Бреннен, — выдыхаю я его имя, выгибаясь навстречу.

— Mo chreach¹², — хрипит он, моя погибель, широко разводя мои ноги.

Он начинает настойчиво, жадно теребить меня круговыми движениями, и любые мысли, рожденные его словами, мгновенно вылетают из головы.

Я запрокидываю голову, пока его пальцы делают свое дело, а по всему телу волнами расходится жар.

— Ты можешь остановиться… Тебе не обязательно… — я даже не успеваю договорить, слова срываются в стон, а за закрытыми веками начинают плясать яркие вспышки света.

— Нет. Я не могу остановиться, — рычит он, а его вторая рука сжимает мое бедро так сильно, что наверняка останутся синяки. У меня не хватает сил убеждать его, что он об этом пожалеет. Я стону, когда он меняет ритм, и его плотная, твердая плоть упирается мне в ягодицы, в то время как он притирается ко мне всем телом. Я издаю сдавленный звук от его очевидного желания, подаваясь назад в ответ на доказательство того, что именно я с ним творю.

Он надавливает сильнее, и из его груди вырывается глухой рокот, когда я подаюсь навстречу.

Я стону его имя, и он выругивается. Его рука поднимается, охватывая мою грудь, в то время как давление, несравнимое ни с чем из того, что я когда-либо испытывала, тугой спиралью сжимается глубоко внутри меня. У меня нет времени думать о том, что это значит или почему Бреннен сдался, потому что его вторая рука скользит с моего бедра на живот, прижимая меня к себе так крепко, будто я могу ускользнуть, если он хоть чуть-чуть ослабит хватку. Это моя погибель: ощущение его желания у меня за спиной, гул в его груди и его пальцы, выписывающие восхитительные круги. Я вскрикиваю, когда оргазм обрушивается на меня — мощный, яростный и внезапный.

Но Бреннен не останавливается. Он продолжает водить пальцами по промокшей ткани, пока я не затихаю, лишенная дыхания.

Его дыхание прерывисто касается моей шеи, и я поворачиваюсь в его объятиях, чтобы посмотреть на него. Мне нужно увидеть, о чем он думает. Что чувствует.

Его глаза темны, и он подается вперед, словно хочет прижаться лбом к моемý, но останавливается в дюйме от цели.

— Бреннен…

— Нет, — останавливает он меня, закрывая глаза. Его ноздри раздуваются, он делает несколько глубоких вдохов, словно пытаясь отыскать хоть крохи контроля. — Спи, Беа.

Он нежно заводит мне прядь волос за ухо, тщательно избегая касания кожи.

— Но…

— Пожалуйста. Во мне гораздо меньше сил, чем ты думаешь.

В его голосе слышится боль. Напряжение, которого я не понимаю.

Моя погибель, назвал он меня.

Думаю, он вполне может оказаться и моей тоже.

Я переворачиваюсь на другой бок, тело чувствует усталость, но Бреннен не находит покоя. Он ворочается с боку на бок, и я уже собираюсь спросить, не жалеет ли он о том, что произошло, как он поднимается на ноги и бесшумно перешагивает через меня, стараясь не разбудить.

— Куда ты? — спрашиваю я, и он замирает.

— Мне нужно пройтись, — глухо бросает он. — Спи. Я вернусь.

Но когда он исчезает за пологом палатки, я не могу не заметить скованность его движений и то, как пальцы сжимаются и разжимаются по бокам. Я сижу прислушиваясь, кутаясь в тартан.

Неужели это уже случилось? Неужели стыд опустился на его плечи, совесть восстала против его выбора, и теперь ему требуется побыть одному, чтобы все это переосмыслить? Мне не нравится то чувство, которое вызывает эта мысль. Я не вещь, за которую должно быть стыдно, да и он не заслуживает терзать себя чувством вины.

Я знаю, что произошедшее между нами никак не отменило его приказ, и я не позволю ему увязать в самобичевании из-за этого.

Затянув тартан потуже, я выскальзываю наружу. Бреннен стоит в стороне, у самой речушки, упершись одной рукой в сосновый ствол. Его голова опущена, и щемящая грусть сжимает мне сердце.

— Mo chreach, — произносит он хрипло, без всякого сдерживания, и я замираю.

Совсем не похоже, чтобы он переваривал свою вину. Звучит так, будто…

На секунду я подумываю о том, чтобы повернуться и уйти, но тело мне не подчиняется. Бесшумно я подхожу ближе. Сердце бешено колотится, мысли путаются, а во рту пересыхает, когда я понимаю, насколько сильно заблуждалась.

Смесь изумления и безрассудства окатывает меня с ног до головы. Его килт задрано, в руке он держит свою толстую, тяжелую, пульсирующую плоть, яростно взмахивая рукой, с зажмуренными глазами. Я судорожно втягиваю воздух.

Он замирает, его взгляд мгновенно устремляется на меня.

— Беа, — выдыхает он, останавливаясь, но не отпуская себя.

Я смотрю на его сбитое дыхание. На дикость в его глазах, и это заставляет меня чувствовать себя дерзкой. Красивой и желанной.

— Ты был прав, — я делаю шаг вперед. — Ты не малиновка. — Его глаза неотступно следуют за мной. — И не жаворонок. Ты вообще не птица.

Теперь я это вижу. В том, как он выжидает и наблюдает. Всегда контролирует себя — пока сорвется, выжидая идеального момента, чтобы броситься, когда животные инстинкты потребуют совершить убийство. Хищник до мозга костей.

— Ты волк.

Я расшнуровываю вырез платья, стягивая воротник с одного плеча, а затем со второго.

Взгляд Бреннена темнеет, я сбрасываю платье и сорочку, бросая их на землю. Я стою перед ним совершенно обнаженная, облаченная лишь в лунный свет.

На этот раз в его выражении нет и намека на отвращение. Его взгляд медленно скользит по моей коже — настолько жадный и плотный, что это почти ощущается как грубое прикосновение кончиков пальцев.

— Продолжай, — шепчу я, медленно отводя волосы назад за плечи, чтобы он мог видеть меня целиком.

На одно мгновение я снова вижу войну, бушующую внутри него. Битву между тем, что он считает правильным, и тем, к чему тянется.

А затем его рука снова начинает двигаться вверх и вниз. Я не отвожу глаз, наблюдая, как он ускоряет темп. Его достоинство внушает трепет, и он налился такой каменной твердостью, что, должно быть, испытывает боль. Опухшая головка блестит в лунном свете, и у меня внутри все сжимается. Не из-за того, как он ласкает себя, а из-за того, как он смотрит на меня. Как на это реагирует его тело.

Мои губы приоткрываются, грудь наливается тяжестью, а в самом центре снова закручивается спираль жара. Он замирает, словно боясь меня спугнуть, его грудь вздымается так, будто ему катастрофически не хватает воздуха.

— Не останавливайся, — прошу я, проводя рукой по груди и медленно опуская ладонь ниже, по собственному телу.

Он колеблется перед тем, как снова двинуть рукой, но ненадолго. Сначала неуверенно, скользя ладонью вверх и вниз, не сводя глаз с дорожки, которую прокладывают мои собственные пальцы. Я возвращаю руку к груди, сжимая ее.

— Да. Трогай себя, Беа, — хрипит он, и на этот раз я не чувствую ни стыда, ни смущения.

Я выдерживаю его взгляд, опуская руку к своему лону, и сладостно стону, когда касаюсь чувствительного пучка нервов. Я совершаю пальцами круговые движения, а затем проталкиваю один внутрь. Представляя, что это Бреннен, копируя его темп, и его рот приоткрывается в почти не слышном рычании.

— Бреннен, — выдыхаю я, когда внутри снова начинает нарастать тугое давление.

— Нет. Этого мало. Я должен коснуться тебя, — хрипит он.

Первобытный тон его слов пробирает до мурашек, и я озираюсь по сторонам, замечая свою сорочку. Я поднимаю ее с земли и протягиваю ему.

Он отпускает дерево, просушивая руку внутрь тонкой ткани, и наконец берет то, чего желал. Он притягивает меня к себе, проводя обтянутой тканью ладонью по одной груди, затем по другой. Он разворачивает меня так, чтобы я прижалась к его бедру, пока его вторая рука продолжает почти яростно скользить вверх и вниз по его напряженной плоти, а я льну к нему, возвращая пальцы к самому центру, чтобы найти собственную разрядку. Давление нарастает — подавляющее, почти невыносимое.

Он щиплет меня за сосок, совершая резкие движения рукой в такт собственной дрожи, пока не замирает в кульминации, но на этот раз я — не его погибель.

— Mo chridhe, — шепчет он. Мое сердце.

Я взрываюсь на миллионы сверкающих осколков, мои колени едва не подкашиваются, когда оргазм наотмашь обрушивается на меня, а его слова многократно усиливают удовольствие, всё еще пульсирующее внутри.

Не думаю, что он сказал это нарочно. Не тогда, когда его дыхание все еще сбито, а глаза под поволокой наслаждения.

Но я все равно цепляюсь за эти слова. Пусть он и не выговаривал их со зла, я могу хотя бы притвориться.

59 БРЕННЕН

Стыд жжет грудь, ладонь горит огнем, пока я лежу рядом спящей Беа. Технически я ведь вообще к ней не прикасался. Кажется, это единственное, благодаря чему я вообще способен жить с самим собой, и все же я чувствовал ее. Познал ее так, как было совершенно недопустимо.

Она — женщина, которая убила мою геалту, и даже зная это до мозга костей, я все равно трахнул ее. Не так, как требовало того мое тело, но она все же кончила от моих пальцев, а я держал ее так, будто она была моим самым сокровенным желанием, представляя, что рука вокруг моего члена — это она, мокрая, горячая и моя.

И теперь я не могу перестать слышать звуки, которые она издавала. Ее прерывистые вдохи.

Я не должен знать всего этого. Я не должен знать, как выглядит Прачка, когда она теряет над собой контроль. Я думал об этом, когда проскальзывал рукой между ее ног, но даже понимая это, не смог себя остановить. Я жаждал коснуться ее с того самого момента, как увидел купающейся в реке. Даже раньше.

Я думал, что, может быть, если я смогу подарить ей удовольствие хотя бы раз, то смогу отпустить эту потребность чувствовать ее тело.

Но все вышло с точностью до наоборот. Мне хочется разбудить ее. Коснуться снова, на этот раз без каких-либо преград между нами. К черту дан. Мне плевать, если она заберет их.

Но мне не плевать на то, что я продолжаю предавать Марсайли.

Я качаю головой, палатка вдруг становится душной. Я все еще чувствую запах ее желания в воздухе. На собственных пальцах.

— Беа, — зову я, слегка потряхивая ее.

— Мм? — сонно отзывается она. Довольная.

— Я иду к Гарольду. Вернусь позже.

Она кивает, издавая тихий звук в знак согласия. Я больше не пытаюсь ее будить. Скорее всего, я вернусь раньше, чем она поймет, что меня не было.

Я поднимаюсь, иду к реке, чтобы смыть с пальцев запах Беа, но, наклонившись, обнаруживаю, что не могу заставить себя опустить руки в воду. Если это все, что мне достанется от нее, так позвольте мне удерживать это еще хоть несколько часов.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но круг торчащих из земли ветвей бросается мне в глаза. Воспоминание о том, как я заставлял Беа ходить по периметру, пронзает меня насквозь. Мало того, что я причинял ей боль, когда оковы впивались в ее кожу с каждым мучительным шагом, так я еще и воздвиг вечное напоминание о стенах ее тюрьмы.

Мне не следовало терять время перед встречей с Гарольдом, раз уж он меня ждет, но прежде чем я успеваю себя остановить, я шагаю к границе и вырываю ветки из земли. Я перехожу реку, ноги сводит от холода, но я едва ли чувствую это: стыд в моей крови разгорается все сильнее с каждым удаленным колышком.

Лишь когда последняя палка оказывается поверженной, я свищу Сейбл и взбираюсь в седло, чувствуя, как дышится чуть легче, когда кобыла пускается в галоп по направлению к городу. Беа больше никогда не проснется под эти проклятые ветки, которые дразнили ее и постоянно напоминали, что она больше никогда не ступит за пределы своего берега.

Задолго до того, как мы достигаем городских ворот, я останавливаю Сейбл и спрыгиваю на землю, чтобы стуком копыт не привлекать ничьего внимания. Мой дан предупреждения молчит при приближении к дому Гарольда, но я все равно стараюсь ступать тихо.

Если все пройдет по плану, никто не узнает, что я здесь побывал. Я не стучу в дверь, а просто бесшумно выскальзываю в прихожую.

Гарольд поднимает взгляд, когда я тихонько затворяю за собой дверь. Он сидит у очага, в каждой руке по бокалу с выпивкой. Одну чашу он протягивает мне, я беру ее и сажусь в кресло напротив.

— Я уж думал, ты не придешь. — Он подавляет зевок.

Я делаю глоток, янтарная жидкость обжигает горло.

— Я хотел убедиться, что здесь не будет посторонних глаз. Тео говорил, это важно.

— Верно, — говорит он. — Кажется, я выяснил, как убить Плакальщицу.

Я едва не роняю бокал. Всего мгновение назад я доставлял ей удовольствие, а теперь мне предстоит обсуждать, как ее убить?

— Что ты имеешь в виду? Ее нельзя убить.

— Нет, ее просто нельзя убить пока. Но ты же знаешь, что любое колдовство можно обратить вспять, Бреннен. Включая то, что поддерживает в ней жизнь.

Я опускаю бокал на стол, а в желудке все скручивается от тошноты.

— Ты говоришь загадками. Говори прямо, — требую я, хотя на самом деле знать ничего не хочу. Хочу вернуться на реку, позабыв обо всем, что удалось раскопать Гарольду.

Гарольд вглядывается в огонь.

— Тот дневник, что я тебе отдал, — он не единственный у меня. — Он встречается со мной взглядом. — Есть вещи, о которых ты не знаешь, Бреннен. Вещи, которые тебе необходимо узнать о Судьбах, которым ты служишь.

В моей голове эхом отзываются слова Гаррика.

— Что бы у тебя ни было, Гарольд, это нужно сжечь. Всё, что ты здесь прячешь. Я не удивимся, если стражи начнут обыскивать дома просто ради развлечения.

— Это спрятано достаточно надежно.

— Ты подвергаешь риску себя и свою семью.

— Моя семья ничего об этом не знает. Уверен, с ними все будет в порядке. Что до меня… Думаю, есть вещи, ради которых стоит рисковать жизнью.

Я подаюсь вперед, заставляя его посмотреть мне в глаза. Он здесь в заведомо проигрышном положении, и я не хочу, чтобы он погиб ни за что.

— Нет. Не тогда, когда ты ничего не можешь изменить. Судьбы держат в своих руках всю власть.

— Не всю. Вот что я пытаюсь тебе сказать. Судьбы не должны были контролировать всю магия.

— Я и так это знаю. Магия когда-то была частью ткани королевства, а они ее забрали.

Он делает медленный глоток.

— Да. Но знал ли ты, что есть место, которое они не могут контролировать? Место, где магия течет свободно.

Он достает небольшую книгу и раскрывает ее. В середине вырезана квадратная ниша, а внутри лежат сложенный пергамент и то, что кажется чешуйкой дракона.

— Я перебирал свои вещи, проверяя, не торчит ли чего на виду на случай, если твои друзья действительно решат обыскать деревню, и нашел это. — Он поднимает находку. — Эта книга пролежала на верхней полке всю мою жизнь, и я никогда ее не открывал.

Он разворачивает страницы, и пергамент оказывается точно таким же, как в том дневнике.

— Это то, что было вырвано сзади.

— Да. — Он протягивает их мне.

Я наконец нашел способ убить женщину у реки. Ходят слухи, что драконья чешуйка, омытая в Волшебных Озерах под полнолунием и освященная благословением фей, способна оборвать любую жизнь. Я верю, что драконы приведут меня туда, но мы отправимся в путь лишь тогда, когда завершится Эпоха и путешествия станут безопасными.

Моя кровь стынет в жилах. Неужели все так просто? Неужели это и вправду ключ к тому, чтобы положить конец проклятию? Эта мысль не приносит облегчения. Она наполняет меня ужасом, а ладонь начинает гореть, когда я подбираю ониксовую чешуйку дракона. Магия пронзает мою кожу. Теплое гудение — настолько сильное, что почти отдается болью.

Я с хлопаньем захлопываю книгу и возвращаю ее Гарольду, а чешуйку прячу в карман.

— Значит, ты сделаешь это? — спрашивает он.

В горле саднит.

— Со временем.

Эти слова отзываются во рту ядом, и брови Гарольда сходятся на переносице.

Он качает головой.

— Нет. Она убила мою жену, Бреннен. Покончи с этим.

Я даже не утруждаюсь снова говорить ему, что это неправда.

— Есть вещи, которые мне нужно сперва узнать. То, в чем Бе… Прачка может мне помочь. У нее бывают видения об исчезающих женщинах.

— Ох. Почему я больше не чувствую в тебе огня мести? Прачка — зло. Ты должен об этом помнить. Ты говоришь, у нее есть связь с пропавшими женщинами? Я в это верю. Во всем этом виновата она, Бреннен. Не позволяй себе забывать об этом.

Давление в груди нарастает, в голове все идет кругом.

— Я знаю, что она натворила, — бросаю я и поднимаюсь на ноги.

В глазах темнеет, когда я выхожу на улицу, а несправедливость происходящего тяжелым грузом ложится на мои плечи. Тот момент безумия Беа, который привел к смертям. Если ее рассудок был сломлен, разве это вообще была ее вина? Она не выбирала убивать их.

Я настолько погружен в свои мысли, что едва не упускаю главное. Мой дан предупреждения покалывает, и я замираю. В кромешной тьме никого не разглядеть, но я чувствую чужие взгляды на себе. Покалывание дана перерастает в огненный жгучий ожог.

Я ускоряю шаг, твердо уверенный, что мне нужно вернуться к реке, но уже слишком поздно. Меня заметили.

Вопрос лишь в том — кто?

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

60 БРЕННЕН

Беа не спит, когда я возвращаюсь.

Она садится в постели, едва я зарю в палатку, но у меня не хватает сил даже взглянуть на нее.

— Что сказал Гарольд?

Я не отвечаю, расстегивая перевязь меча и швыряя ее на землю.

Она приподнимается на коленях, чувствуя, что что-то не так, и от этого зрелища мне кажется, будто я вовсе не избавлялся от напряжения в паху всего несколько часов назад. Желание пылает так же ярко, как прежде. Даже хуже.

— Бреннен, что случилось? Ты в опасности?

Я горько усмехаюсь.

— Конечно, я в опасности. Ты в опасности. Эта проклятая Судьбами деревня в куда большей опасности, чем они могут себе представить!

Я закрываю глаза, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Что сказал Гарольд? — повторяет она, и я поворачиваюсь к ней. Ее глаза широко раскрыты, щеки порозовели, а в каждой черте лица читается неподдельная тревога.

Я качаю головой, не в силах говорить. В легких катастрофически не хватает воздуха.

— Бреннен, — шепчет она, — что бы там ни было, всё будет хорошо.

Мое сердце трескается пополам, потому что она ничего не понимает. Ничего из этого никогда не будет хорошо. Это просто невозможно.

— Он рассказал мне, как тебя убить, — хриплю я.

Беа вздрагивает, но шок держится на ее лице всего мгновение, прежде чем выражение вновь становится бесстрастным.

— Тогда ты должен радоваться, — спокойно произносит она, и меня воротит от того, в ее словах нет ни капли злости. Она действительно не винит меня за то, что мне предстоит сделать, и от этого всё становится только тяжелее.

Я не могу сдержать жестокий, полный неверия смешок, срывающийся с моих губ.

— Нет. Я не рад. Я не был рад с того самого дня, как ты убила тех людей. У меня не было ни единого дня покоя, — говорю я, опуская ладонь на лицо.

Мне кажется, будто я сдираю с себя кожу. Будто внутри меня прячется нечто, отчаянное жаждущее вырваться наружу, и ради этого оно готово разорвать мою плоть в клочья.

Ее глаза наполняются слезами.

— Прости, — шепчет она, но этого недостаточно.

— Мне нужно, чтобы ты вспомнила, почему ты это сделала, Беа.

Она качает головой, морщась от голосов и боли, которые неизменно приходят, стоит мне завести разговор о той ночи.

— Я уже говорила тебе. Я пыталась. Правда пыталась. Я хочу знать не меньше остальных. Ты ведь не можешь желать этого сильнее, чем я! Это моя история. Конечно же, я хочу знать, почему меня поглотило безумие!

— Хочешь? Так вспомни! — кричу я, и шесть лет накопившейся ярости вырываются наружу.

Потому что в этом и заключается суть, не так ли? Она хладнокровно убила Марсайли и всю ее семью. И тем не менее я хочу ее. Нуждаюсь в ней. Где-то в глубинах ее разума должно скрываться объяснение. Хоть какое-то оправдание, которое сделает всё это правильным.

Губа Беа подрагивает.

— Почему тебе так важно знать это «почему»? Почему всё должно сводиться к одному и тому же снова и снова? Разве мы недостаточно об этом говорили? Почему ты просто не можешь мне поверить? Я не хотела этого делать. Я не собиралась. Но это мои руки убили их. — Беа поднимает свои запачканные ладони. — Во мне надломилось что-то, Бреннен, но я не могу это назвать. В конце концов, я просто чудовище, каким все меня считают.

— Нет! — рычу я, делая шаг к ней. — В этом-то и проблема! Ты вовсе не чудовище! Ты добрая, сильная и хорошая. И всё же ты оборвала их жизни. Мне нужно знать почему.

Я почти умоляю, но мне плевать. Моя душа больше не может выносить того, как ее разрывают надвое эти чувства к Беа. Я не могу гореть к той, кто убил Марсайли, если нет причины, доказывающей, что это была не ее вина. Не думаю, что выживу, обитая в этой серой зоне.

— Почему тебя так заботит это «почему»? — Она поднимается на ноги, раскинув руки. — Это случилось. Этого не изменить. На этом всё.

— Нет, не на этом! Это никогда не закончится! — выкрикиваю я.

Мои легкие сжимаются, и в следующий миг я уже не могу сделать вдох.

— Почему нет? — кричит она в ответ.

— Потому что ты убила мою геалту! — реву я.

Беа вздрагивает, будто от пощечины, и воздух со свистом вырывается из ее легких. Она бледнеет, пока мой голос отражается эхом за пределами палатки и разносится по лощине, заставляя ее слышать мое признание снова, и снова, и снова — с каждым затихающим раскатом обвинений.

Эти слова повисают между нами, словно занесенное лезвие.

— Я… — Она сглатывает. — Я убила твою нареченную? — Ее голос ломается на последнем слове.

Мне не нужно отвечать.

— Кто она? Лесли?

Я качаю головой.

— Марсайли?

Я цепенею от того, как легко имя Марсайли слетает с губ Беа. Ее глаза наполняются слезами, руки отчаянно дрожат, когда она пытается их вытереть.

— Я убила твою невесту. Ты был так добр ко мне, а я убила… Прости.

Она поднимается на ноги, ссутулившись, когда из ее груди вырывается всхлип. Она борется со слезами, словно не имеет права на собственную боль. Ее взгляд стекленеет, уходя куда-то вглубь, будто меня здесь вовсе нет.

— Мне так жаль. Так, так… — Она прикусывает губу, обрывая новый всхлип, и выбегает из палатки в холодный снег.

Я опускаюсь на колени, пряча лицо в ладонях.

Мое тело дрожит от ярости. Ее так много, что я не знаю, куда деть эту злость. Должен ли я злиться на себя? На Беа? Наверное, оба мы заслужили это.

А может, никто из нас не виноват. Может быть, этот мир просто сломан, и в нем нет ни порядка, ни высшего смысла, в которые я всегда верил. Эта мысль тяжелым грузом оседает на моих плечах — мысль о том, что кодекс, по которому я прожил всю жизнь, мог быть ошибочным. А под ней таится трещина, которую, как мне начинает казаться, я уже никогда не смогу залатать.

Ведь если кто-то столь сострадательный, как Беа, способен на столь ужасную вещь, хорош ли вообще хоть кто-нибудь? Кто поручится, что мой собственный разум не сломается под таким напряжением? Что я не окажусь точно в таком же положении, как Беа, в какой-нибудь другой жизни?

Я не знаю, сколько времени проходит, но в конце концов огонь внутри меня выгорает, оставляя лишь уставшие угольки. Я поднимаюсь и выхожу из палатки.

— Беа, — начинаю я, но она лежит свернувшись калачиком на противоположном берегу, у самого края своей цепи. Ее тело уже припорошено тонким слоем снега, и мое сердце раскалывается окончательно.

— Вернись в палатку. Ты здесь замерзнешь! — кричу я, но она не отвечает.

Не двигается вовсе. Смесь тревоги и досады вспыхивает во мне, и желание броситься в ледяную воду, силой затащить ее обратно становится почти непреодолимым. Я сказал это не для того, чтобы причинить ей боль. Я вообще не собирался ей говорить, и мне так хочется подойти к ней. Извиниться.

Но как бы сильно я ни хотел этого, я не могу переплыть на другой берег без своего дана тепла.

Это убьет меня, а я боюсь, что моя смерть ляжет на плечи Беа еще более тяжким грузом, чем смерть Марсайли.

— Я не виню тебя, — кричу я в темноту. — Больше не виню, — добавляю я шепотом, который предназначен только мне.

Она по-прежнему не шевельнется.

— Заходи, когда будешь готова. Я буду здесь.

Но наступает утро, а другая половина постели так и остается пустой.

61 БРЕННЕН

Беа все еще на том берегу реки, когда утром я выхожу из палатки. Голова раскалывается от недосыпа и от мыслей, что крутились и путались всю ночь. Она сидит ко мне спиной, обхватив колени руками и уронив голову на колени. Если раньше я еще сомневался в том, что она сожалеет о своем прошлом, то теперь у меня нет в этом ни малейших сомнений.

Это видно в каждом ее дрожащем вдохе, в сгорбленной спине, и я невольно думаю: если бы она могла умереть, ее вина вполне могла бы стать тем самым, что окончательно прикончит ее. Она не отзывается, когда я зову ее по имени. Даже не вздрагивает.

— Пожалуйста, поговори со мной. Это была не твоя вина, — говорю я, но она не отвечает. Не отвечает она и тогда, когда я обращаюсь к ней в течение всего дня. Создается впечатление, будто ее здесь вовсе нет, а глаза ее пустыми взглядом уставились в собственные ступни. После долгих часов наблюдения за ее беззвучными слезами я больше не могу этого выносить. Каждый раз, когда я заговорю, ее плач становится всё более мучительным, словно само мое присутствие причиняет ей невыносимую боль, от которой я и сам чувствую себя умирающим.

— Я дам тебе немного времени, но я вернусь, — бросаю я и направляюсь в таверну. Мне не помешала бы рюмка. А может, и две. И хоть ненадолго уйти отсюда, чтобы подумать.

Я сажусь за стойку, дожидаясь, пока Тео обратит на меня внимание.

— Что-то тревожит? — спрашивает он, хмуря брови и доставая кружку для эля.

— Виски, — останавливаю я его, прежде чем он успевает налить питье. Его карие глаза сужаются от беспокойства, и он озирается по сторонам, разглядывая стражей, непринужденно потягивающих выпивку по всей таверне.

— Хорошее в подсобке, — кивает он. — Идем со мной.

Я не спорю, следуя по пятам, пока мы не оказываемся в кладовой. Он вытаскивает из у стены два стула, шарит среди штабелей бутылок, пока не находит нужную, и откупоривает ее.

Сдув пыль с двух стаканов, он щедро плещет в них янтарной жидкости.

— Что случилось? — спрашивает он, присаживаясь.

Я сажусь, забираю стакан из его руки и залпом осушаю до дна. Тео откидывается на спинку стула.

— Настолько плохо? — уточняет он.

— Да. — Я утыкаюсь взглядом в пустой стакан. — Я сказал Беа, что она убила Марсайли. Что она отняла у меня любимую женщину, и, кажется, это ее сломало.

Тео наполняет мой стакан заново, а затем делает долгий глоток из своего.

— Значит, вот кого ты потерял? Женщину? От рук Беа?

— Мою невесту. Когда Беа сбежала шесть лет назад, — произношу я, сопровождая признание новым увесистым глотком виски. — Разве убийца стала бы реагировать так? С таким абсолютным, сокрушительным опустошением?

— Я не знаю ответа на этот вопрос, но, если это утешит, в своих сомнениях ты не одинок. Мне всегда казалось, что ее просто не поняли.

— Я должен убить ее. — Я протягиваю раскрытую ладонь, и Тео уставится на мою клятву, скрепленную кровью. Я наблюдаю, как в его голове складываются воедино все кусочки мозаики. Причина, почему я на самом деле здесь, не считая Плакальщицы и ее миссии. — У меня нет выбора. Но даже после всего, что она совершила, я не думаю, что она заслуживает смерти. — Я смотрю на свою руку. — Есть правильное и неправильное. Справедливость. Именно так я прожил всю свою жизнь. Я всегда был в этом уверен. Но с Беа всё кажется совсем не таким однозначным. Справедливо ли убивать ее за то, чего она вовсе не желала совершать? Она страдала дольше, чем Марсайли вообще прожила на свете. Это должно же чего-то стоить? В какой момент страданий становится слишком много?

Тео выдыхает, его лицо отражает такую же бурю сомнений, что и мое собственное.

— Возможно, убийство станет для нее милосердием.

Эти слова вонзаются в грудь острее ножа, и я делаю еще один глоток, задерживая виски во рту, чтобы ощутить обжигающий укус. Затем опрокидываю еще одну, более крупную порцию, машинально растирая заднюю часть шеи.

— Так она и говорит. Хочет отдохнуть, когда мы наведем порядок в королевстве. Когда выясним, кто убивает женщин, но… — я встречаюсь с ним взглядом. — Я не знаю, смогу ли сам совершить это.

В глазах Тео читается жалость, и я отвожу взгляд, не в силах вынести ее.

— Клятва ведь нерушима, верно? Черная нить, бегущая по твоим венам… Это ведь значит именно это?

— Да. — Я делаю еще один долгий глоток.

— Если ты не убьешь Беа, твоя душа достанется Верховной богине. Ты будешь служить ей вечно и никогда не обретешь покой.

— Вот почему я и пью, — бросаю я, опрокидывая стакан и допивая остатки янтарной жидкости. Я тянусь к бутылке, чтобы наполнить его снова.

— Ты неравнодушен к ней, — внимательно изучая меня, произносит Тео.

— Нет, — отрезаю я, хотя прекрасно знаю, что это ложь. Я уже говорил Беа нечто подобное. На самом деле следовало бы сказать: да, неравнодушен, но не должен быть.

— Бреннен. — Тео подается вперед, кладя руку мне на руку и останавливая меня перед тем, как я успеваю осушить еще один полный стакан. — Это нормально — испытывать чувства.

Я сбрасываю его руку и делаю еще глоток.

— Нет. Не думаю, что это так. Только не к ней.

— Что сказала бы Марсайли? — спрашивает он, и в горле снова начинает саднить. И вовсе не от виски — от чистой, неразбавленной скорби.

— Марсайли была самой милосердной женщиной из всех, кого я знал. У нее всегда находилось оправдание для поступков любого человека.

Он склоняет голову набок.

— Думаешь, она хотела бы, чтобы ты так мучился? Чтобы был несчастен? Я не был знаком с ней лично, но сомневаюсь.

Я качаю головой, чувствуя, как алкоголь разгоняет кровь в венах. Мне не хочется думать о Плакальщице. Не хочется думать о Марсайли или о клятве отомстить за нее. Хотя бы на мгновение мне хочется выбросить из головы абсолютно всё. Всё, чего я хочу — это забыться.

Я тянусь за бутылкой, обнаружив, что стакан снова пуст, но Тео отставляет ее в сторону.

— Ладно. Давай-ка нальем тебе элю. Сделай перерыв от виски. — Он кивает в сторону общего зала.

Я поднимаюсь, ворча себе под нос, но все же послушно иду следом. Эль справится с задачей ничуть не хуже. Просто его понадобится чуть больше.

Гарольд сидит на своем обычном месте у стойки, когда мы возвращаемся, и широко ухмыляется, заметив нас.

— Раунд на всех! За мой счет! — объявляет он, подпрыгивая и хлопая Тео по спине.

— На всех? — переспрашиваю я, размышляя, не удастся ли уговорить Гарольда заменить эль на виски.

— Да, на всех. Мы празднуем! Мой старший внук только что сказал, что у них будет еще один ребенок. Я снова стану прадедом!

— Поздравляю. — Я протягиваю Гарольду руку. — Тогда выпьем за их здоровье. Тео, мне — виски.

Тео игнорирует мою просьбу, суя мне в руку кружку с элем, а остальным посетителям разнося кружки одну за другой. Завсегдатаи поднимают бокалы за тост, и, поддавшись легкому хмелю в голове и теплу в крови, я решаю присоединиться к ним. Ведь жизнь должна состоять именно из этого.

Из товарищества. Из новых начал.

И поэтому, не желая омрачать этот момент или навлекать на себя дурной глаз, я делаю глоток и заставляю себя забыть обо всем на свете, кроме здесь и сейчас.

62 БЕА

Единственное, что может заставить меня подняться — это река. Она зовет сильнейшими ветрами, и ее магия опускает меня на колени. Мои руки погружаются в воду, и холод впивается в кожу, но я почти не чувствую его.

Я — лишь оболочка. Отупевшая ко всему, кроме собственного горя.

Было время, когда меня только приговорили к этому наказанию, я верил, что жизнь уже не может стать хуже. Я был пуст и отчаянно жаждал побега.

Те дни не идут ни в какое сравнение с той зияющей, свирепой дырой внутри меня, что выжжена теперь. Я больше не жажду покоя, потому что не думаю, что смогу его найти. Когда я умру, меня ждет лишь суд, и я заслужил его.

Вода становится грязно-бурой, но даже тогда у меня нет сил страшиться того, что будет дальше.

Мое зрение меняется, и я больше не стою на коленях в реке. Вместо этого я оказываюсь в деревне. В той, что выглядит до боли знакомо.

Я замираю, сердце колотится в груди. Я не просто в какой-то деревне. Я в Дальбасайле, стою на деревенской площади прямо перед таверной. Здесь многое изменилось с тех пор, как я видел ее в последний раз: появилось больше зданий, похожее на пекарню заведение, новые дома, но я мгновенно узнаю булыжную мостовую и древние деревья вокруг.

За дверью таверны звучит застольная песня, и я протискиваюсь внутрь, выискивая женщину, которой грозит опасность. У меня есть всего минуты до того, как меня утянет обратно к реке, если не меньше, и я полон решимости найти ее. Пробиться сквозь боль, отбросить скорбь, чтобы помочь ей.

Замешательство кружит в голове, усиливаясь с каждой секундой, пока я осматриваю толпу. Кругом одни мужчины. Стражи и местные жители с поднятыми кружками, похоже, все они празднуют.

Раздается мотив — песня, конца которой не угадать.

Грубый голос прорезает гам — густой, глубокий тембр, знакомый мне до мозга костей.

— Бреннен? — шепчу я, его имя застревает в горле, а по телу прокатывается волна шока.

Не знаю, как он меня слышит, но при звуке моего голоса он напрягается, его глаза широко раскрываются, когда он поворачивается. Он оглядывает стражей, наслаждающихся элем, но милостью богинь никто, кажется, меня не заметил. Лицо его белеет, и он кивком указывает на дверь, ведущую обратно на улицу. Я мгновенно понимаю его смысл.

Уходи, пока они тебя не увидели.

Стараясь не привлекать внимания, я опускаю голову и выскальзываю наружу, ныряя за угол. Всего мгновение спустя передо мной появляется Бреннен.

— Это видение? — Мерцание того, что похоже на умиротворение, проносится по его лицу, когда он смотрит на мои отсутствующие кандалы.

Я киваю, но всё еще не могу поднять на него глаза. Стыд за то, как сильно я ранила его, лежит густым, обжигающим комком в горле, но я отбрасываю его ради того, кто сейчас может погибнуть, отказываясь терять время.

— Да. Внутри есть женщины? Я видела только мужчин.

Его брови сходятся на переносице.

— Да. Наверху одна. Анна.

Я делаю шаг к дверям, но он останавливает меня.

— Ты не можешь позволить им увидеть тебя, — говорит он, и его голос звучит одновременно резко и мягко. — Они не просто причинят тебе боль. Они доложат Каллех, и она пойдет за моей семьей. Возвращайся к реке. Я сам во всем разберусь.

Его семья.

Эти слова бьют словно удар под дымку, вина едва не тянет меня на дно. Я погубила не только жизнь Марсайли, но, возможно, и его братьев с сестрами, если Каратель решит, что я сбежала.

Он протягивает руку, его ладонь зависает так близко к моему подбородку, что мне чудится фантомное ощущение его прикосновения. Даже не глядя на него, я чувствую его взгляд, скользящий по моему лицу, обжигающий кожу языками пламени.

— Беа, пожалуйста, посмотри на меня, — произносит он с тяжелым отчаянием в голосе, но я не могу.

Не уверена, что когда-нибудь еще смогу посмотреть ему в глаза — теперь, когда я знаю, что натворила. Как сильно я его ранила.

Он делает небольшой шаг вперед, и гудение между его кожей и моей становится всё сильнее.

— Посмотри на меня, — требует он, на этот раз тверже, и когда я не подчиняюсь, ругается сквозь зубы. Он качает головой, сокращая расстояние между своей рукой и моим лицом. Я пытаюсь отпрянуть, но уже слишком поздно. Он обхватывает ладонью мою щеку, и шок от его прикосновения оказывается мгновенным. Энергия потрескивает под его пальцами, посылая волну жара в мою грудь и живот.

Я льну к его ласке, не в силах остановиться, тело молит о близости, хотя я знаю, что не должна. Что я этого не заслуживаю.

— Ты убрал границу, — шепчу я, чувствуя, как слезы обжигают горло. Я не знаю, откуда берутся эти слова. Есть столько всего другого, о чем следовало бы сказать, но я заметила это сразу же, как только вышла из палатки Бреннена, отчаянно пытаясь сбежать от реальности того, что я с ним сотворила. У кого я отняла любимого человека. Это зрелище было подобно соли, втертой в открытую рану — проявление доброты, которого я не заслуживала, жгучее и острое.

— Да. Сделал. Должен был сделать это раньше. — Он приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — Я рад, что ты снова со мной разговариваешь, — говорит он мягко. Искренность в его голосе едва не вали меня с ног, и нож в груди проворачивается с новой силой.

Как он может чему-то радоваться? Как он может меня не ненавидеть? Его голос звучит тихо, когда он продолжает. Искренне.

— Прости меня, Беа. За то, что накричал. За то, что выпалил всё так. Я был… — Он делает глубокий вдох. — Я был неправ, и буду жалеть об этом до конца своих дней. Пожалуйста, прими мои извинения. Пожалуйста, больше не отстраняйся, — почти умоляет он. От него пахнет виски, но взгляд его ясен. Ищет ответа.

У меня нет сил сказать ему, что я, кажется, уже сдалась. Не в спасении женщин — в спасении самой себя.

Он подается вперед, и я замираю от неожиданности, когда его большой палец проводит по веснушкам на моей щеке. Он приоткрывает рот, собираясь сказать что-то еще, но в ту же секунду меня вспышкой утягивает обратно к реке.

Жжение на щеке от прикосновения Бреннена не исчезает, ощущаясь как призрачная рука на коже. Прикосновение, которого я не заслуживаю. Прикосновение… Я вскакиваю на ноги, лихорадочно осматривая себя в поисках следов дана. Я шарю руками по рукам, ногам, торцу — и вот оно. Скопление извилистых черных линий темнеет на моих ребрах.

Кожа в этом месте болезненно отзывается на прикосновение, и я поражаюсь, как умудрилась не заметить появление этого клейма. Неужели жар его ладони был настолько сильным, что я полностью пропустила боль от перетекающей ко мне его магии?

Ветер меняется, донося по лощине карканье ворона, и я поворачиваюсь к течению, затаив дыхание. Пока я жду вестей о том, нашел ли он Анну, в голове роится рой мыслей.

Бреннен решил коснуться меня сам.

Зная, что я перейму его магию, он приложил руку прямо к моей коже и совершенно не заботился о последствиях.

Я не знаю, как это осмыслить. Как соединить вину и стыд с надеждой и радостью, которые подарила эта единственная ласка. Но под всем этим во мне грызет тревога. В те драгоценные минуты, когда он касался меня, он терял драгоценное время. Вдруг он не успел к Анне?

Пожалуйста, пусть Бреннен найдет ее, — мысленно умоляю я.

Река течет всё так же, и в груди теплится хрупкая надежда, но тут я замечаю это. Темная ткань кружит в мутном потоке.

— Нет, — шепчу я, бросаясь к воде, чтобы схватить одежду, а горе пронзает сердце насквозь. Одно дело — стирать эти вещи тогда, когда я еще не знала, как их спасти. Но стирать их теперь, когда я не успела вовремя? Я чуть не ломаюсь под тяжестью этого груза. Я терплю поражение. Бреннен. Анна.

Я расправляю одежду в воде, отчаянно желая запомнить детали, чтобы описать ее Бреннену, но на это уходит слишком много сил. Ткань оказывается тяжелее, чем я ожидала. Плотнее.

Мое дыхание перехватывает, когда грубый твид царапает пальцы, и я разворачиваю сверток.

Шок и замешательство раскалывают грудь, нарастающие с каждой секундой, пока разум судорожно ищет ответы. Река пытается вырвать вещь у меня из рук, словно не хочет, чтобы я разглядела ее как следует, но я не позволяю. Я держусь из последних сил — ровно столько, чтобы отчетливо увидеть наряд.

Штаны и коричневая туника. И на них нет ни единого пятнышка крови.

Борясь с магией проклятия, я шарю по карманам, но внутри ничего нет — ни намека на то, кому они принадлежали. Я закрываю глаза, когда река окончательно вырывает одежду из моих рук, пытаясь вспомнить, во что были одеты посетители таверны, но всё произошло слишком быстро. Я увидела Бреннена и перестала замечать что-либо еще.

Тошнота подступает к горлу — едкая и горячая.

Потому что это вовсе не женская одежда. Это одежда мужчины.

63 БРЕННЕН

Я взбегаю по лестнице наверх, сжав в руке кинжал, в отчаянном стремлении добраться до Анны. Миг, проведенный с Беа, отрезвил меня. Шок от встречи с ней. Дикое облегчение от того, что она заговорила со мной.

Я потратил время на прикосновения к ней, но заставить себя пожалеть об этом я не могу. Это было необходимо, чтобы вернуть ее ко мне. Чтобы облегчить ее вину и боль и показать, что она заслуживает куда большего, чем думает сама. Уважения. Нежности.

Любви.

Я не позволяю себе задерживаться на этом слове.

Я уже собираюсь выбить ногой первую дверь в коридоре, как внизу разверзается хаос. Удары драконьих крыльев сотрясают здание, пол под ногами ходит ходуном. Я резко поворачиваюсь к лестнице.

Паника вскипает в крови. С чего бы дракону приземляться так близко?

Крики заглушают стук собственного сердца, но даже сквозь этот кошмар я могу расслышать одно.

Имя.

Каллех.

Этого не может быть. Мой дан предупреждения наверняка предупредил бы меня, будь она здесь. Если только… Я приподнимаю тунику.

Метка исчезла.

«Черт» — выругаюсь я, мчась вниз по лестнице с кинжалом наготове. Из всех данов, которые я мог потерять, почему это оказался именно тот, что мог спасти меня от неожиданного появления Карателя?

Я не знаю, чего ожидать, когда вваливаюсь обратно в главный зал таверны. Хаоса — определенно. Какого-то представления, но то, что я вижу, оказывается куда хуже.

— Пустите меня, ублюдки! — кричит Гарольд, но держащие его стражи бьют старика под колени и вытаскивают наружу, в толпу зевак из числа жителей и защитников. На самом краю толпы стоит мужчина, в котором мне чудится знакомое лицо. Тот, кого здесь быть не должно. Хеймиш? С повернутой головой не разобрать. Дверь закрывается, скрывая его от моих глаз.

— Что происходит? — выкрикивает Тео, выбегая из подсобки, но я не отвечаю, выходя на улицу. Мужчина, за которым я следил, исчез, но радоваться некогда. Не тогда, когда перед глазами встает куда более страшное зрелище, чем возвращение этого мерзавца.

Кровь стынет в жилах, когда Атай опускает голову, разглядывая Гарольда темными глазищами размером с кулак. На его спине восседает Каллех, ее губы презрительно опущены.

— Обыщите его, — требует она, и с глухим стуком Гарольда швыряют на землю. Его лоб ударяется о грязь, тонкая кожа рассекается, и по лицу струится кровь. Они игнорируют явную травму, шаря по карманам и хлопая его по одежде, а сердце сжимает тисками страх. Сделал ли он то, о чем я просил? Сжег ли те книги, появление которых я так предсказывал?

— При нем ничего нет, — бросает один из стражей.

Я сохраняю беспристрастное выражение лица, несмотря на нахлынувшее облегчение, но оно длится недолго.

Джейми, тот самый страж, что так жаждал отыскать мятежник, выступает вперед, протягивая какую-то книгу.

— Всё потому, что она у меня. Я нашел ее у него дома.

— Как вы смели вломиться в мой дом?! — ревет Гарольд.

— Молчать! — Каллех поднимает руку со сверкающими кольцами, и площадь затихает. — Отдай книгу, — приказывает она, перевернув ладонь.

Комок встает у меня в горле, когда Джейми приближается и передает небольшую книгу с вырванными страницами из дневника Гарольда.

Глаза Каллех вспыхивают яростью, стоит ей прочесть строки о том, как оборвать любую жизнь. Спасибо богиням, что я забрал чешуйку дракона из этой книги. Она надежно спрятана в моей палатке у реки.

Всё это по моей вине, осознаю я. Я сам привел Джейми прямо к порогу Гарольда. Но если это так, почему Каллех преследует его? Почему она не идет за мной?

— Предатель. — Каллех сверлит Гарольда взглядом, но тот не съеживается. Он держит ответный удар, гордо подняв голову. — Всё, что мы с сестрами делаем ради этого королевства, всегда остается недооцененным. Приведите его ко мне, — бросает она, и Филипп с Джейми поднимают старика на ноги, толкая вперед. Голова Атая покачивается из стороны в стороной, пока он приближается, готовый совершить убийство.

— Вы приговорены к смерти, — говорит она без тени эмоций, и мне требуется вся моя выучка, чтобы молчать и сохранять бесстрастие на лице. Выступление против нее сейчас не спасет Гарольда, но даст Каллех повод расправиться с моей семьей. Ужас тяжелым грузом оседает на плечах, но я остаюсь неподвижен, борясь с тошнотой, грозящей выпле наружу содержимое желудка. Этого уже не изменить.

— Даруют ли вам Трое милосердие, — произносит Каллех, но в ее устах это звучит фальшиво. Голос плоский, почти скучающий. Атай приоткрывает пасть, глубоко втягивая воздух, но Каллех останавливает его рукой, опущенной на шею, и вытягивает длинную нить судьбы.

— Пусть это станет предупреждением для всех вас. Я слежу за вами. — Ее глаза останавливаются на мне, а губы искривляются в жуткой улыбке. — Я слежу за каждым из вас. В этом королевстве нет ни одного человека, до которого я не смогла бы дотянуться. — Она обводит взглядом толпу, но я все равно чувствую ее внимание на себе. Она выжидает реакцию. Ищет хоть малейшую причину усомниться во мне.

Почему она не убивает меня? Неужели дело в том, что мой ранг выше, чем у этих людей? Или потому, что она так уверена: моя жажда мести и нерушимая клятвы удержат меня в узде? Или потому, что я — ее единственная надежда покончить с жизнью Беа?

Я завожу руки за спину в знак уважения, играя свою роль.

Это едва не убивает меня. Желчь подступает к горлу, а сердце отчаянно колотится, умоляя сделать хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь.

— Хорошо, — произносит она, проводя пальцами по нити. — С этим покончено. Это ваше последнее предупреждение. А теперь предатель. Есть последние слова? — Она прекращает движение, нащупывая то место, где отмечен конец жизни, поднимается на несколько дюймов выше и делает щипок.

Гарольд открывает рот, собираясь заговорить, но нить превращается в пыль, и он рушится на землю, закатывая глаза. Спустя секунды его тело почернело, рассыпается пеплом и растворяется в никуда — точь-в-точь как та нить.

Мое сердце замирает, дыхание срывается от шока, а в голове все идет кругом.

Как такое возможно? Гарольд просто исчез, словно его никогда и не существовало. Я сжимаю кулаки до боли, чтобы удержаться от желания выхватить меч, пока новая волна тошноты накатывает с новой силой.

— Нет! — Внук Гарольда бросается вперед, но я перехватываю его, останавливая на месте. Я наклоняюсь низко к его уху.

— Ты не сможешь ему помочь. Твоей жене нужен ты. Каллех убьет тебя, если решит, что ты знал о предательстве деда, и получит от этого удовольствие. Подумай о ребенке.

Он сглатывает, глаза наполняются слезами.

— Иди домой. Сожги всё, что Гарольд мог оставить после себя. И сделай это немедленно. Он бы этого хотел, — говорю я, и, слава богиням, он прислушивается.

Он встречается со мной взглядом, удерживая его еще долгий миг, а затем улыбается.

— Лети, моя дорогая.

64 БЕА

Моя цепь тяжело позвякивает, пока я мечусь туда-сюда по берегу в ожидании Бреннена. С каждым шагом лодыжку жжет, но я почти не чувствую боли. Мысли поглощены тревогой, сердце колотится, а в желудке все сжимается от страха. Лолли, кажется, чувствует то же самое: потоки пламени вырываются из ее пасти, пока она кружит в небе над самым низом.

Ну почему его так долго нет? Каждые несколько минут я смотрю вверх по течению, надеясь заметить его зеленый килт. Неужели он в опасности? По ощущениям — да, хотя объяснить это я не могу.

Облегчение накатывает сокрушительной волной, когда он наконец продирается сквозь деревья — целый и невредимый. Он не выглядит раненым. По крайней мере, физически. Но его руки дрожат, а в глазах полыхает черная ярость, еще более жуткая, чем в день его прибытия сюда. Я физически ощущаю, как этот взгляд буравит меня до костей.

Прежде чем я успеваю осознать, что мои ноги двигаются, я бросаюсь к нему навстречу, забыв про больную лодыжку. Он перехватывает меня на полпути, сгребает за предплечья и прижимает к себе так крепко, что выбивает весь воздух. Его сердце колотится о мою щеку, и я жадно ловлю этот ровный ритм. Он жив. В безопасности — пусть и напуган не меньше моего.

— Это ведь была не женщина, да? — глухо спрашиваю я, уткнувшись лицом в его рубашку.

Бреннен отстраняется и качает головой.

— Нет. Это был Гарольд, — хрипло бросает он.

Гарольд. Тот самый старик с дневником. Я никогда не встречала его, но очевидно, что смерть Гарольда ранила Бреннена.

— Что случилось?

Он закрывает глаза, морщась так, будто заново переживает кошмар.

— Пришла Каллех. — В его голосе звучит незнакомая мне прежде злость, от которой по спине пробегают мурашки.

— Каратель? — Я качаю головой. — Не понимаю. Разве она не говорила, что ничего не знает об исчезновении женщин?

Бреннен начинает мерить шагами берег, его сапоги с яростным хрустом мнут гальку.

— Говорила. Но она была здесь, в деревне. — Он трет лоб, затем останавливается и наконец смотрит мне прямо в глаза. — Откуда ты вообще узнала, что это был не женский наряд?

Я закрываю глаза, мысленно возвращаясь к тем брюкам и тунике, которые стирала. Они слишком велики для женщины.

— Одежда, приплывшая по реке, принадлежала мужчине, — говорю я, — но я не знала, чья именно.

Бреннен замирает, переваривая информацию привычным для него способом — по кусочку, методично раскладывая всё по полочкам, чтобы понять общую картину.

— Что произошло после того, как меня утянуло обратно?

Он качает головой.

— Всё случилось слишком быстро. Я бросился искать Анну, но появилась Каллех. Ей показали дневник Гарольда. Его нить судьбы уже была у нее в руках. — Он делает шаг ближе ко мне. — Она знала, что убьет его, еще до того, как ступила в деревню. Когда она сдавила его нить, он рухнул замертво в ту же секунду, а его тело превратилось в пепел. Она даже не дала ему возможности попрощаться. Сказать последние слова.

Я сцепляю пальцы в замок, пытаясь остановить их дрожь. Колени подкашиваются — они такие слабые, что, боюсь, даже мой дан стойкости не удержит меня на ногах. Неужели Каллех и впрямь может оборвать жизнь так легко?

— Но… у меня было видение. Меня перенесло в деревню, и я стирала его одежду. Значит, получается… — я сглатываю, боясь произнести это вслух. Но иного объяснения нет. Эта смерть идеально вписывается в узор.

Бреннен кивает, и на его лице застывает непроглядная тьма.

— Каратель сама стоит за похищениями женщин. Это она их убивает.

В голове всё кружится в поисках хоть какой-то причины — зачем ей творить подобное?

— Почему? — выдыхаю я. — Она ведь срезает каждую нить в свой срок. Почему эти смерти должны быть исключением? И почему они вызывают у меня видения?

Взгляд Бреннена тускнеет, мысли уносятся куда-то далеко, а челюсти сводит судорогой.

— Потому что Каратель не должна решать, когда кому умирать. Это работа Ткачихи и Измерительниц. Между ними существуют законы. Она сама говорила мне об этом. Законы, написанные богиней. Каллех может отнимать жизни в обход воли сестер только в том случае, если жертва представляет угрозу для королевства. Но Гарольд не был угрозой. И те женщины — тоже.

— Но откуда нам знать, что ее жизнь не была предначертана именно так? — спрашиваю я, чувствуя, как разум едва поспевает за ходом мыслей. Зачем ей убивать невинных людей, которые не представляли никакой угрозы? Это лишено всякого смысла.

— Я видел, как Каллех перерезает нити раньше. Она ведет пальцами вдоль волокна, пока не почувствует точку. Что-то, указывающее на отмеченный конец жизни, и тогда она просто защипывает нить в самом этом месте, — Бреннен сжимает большой и указательный пальцы вместе. — Ровно там, где это было угодно Измерительницу. Но сегодня она нашла то место, где нить Гарольда действительно должна была оборваться, и поднялась выше. На дюймы. Годы жизни, которые еще оставались у него впереди. — Его голос начинает дрожать. — Годы. Она оборвала эту нить до того, как должен был наступить ее срок. Я в этом уверен.

Он делает шаг вперед, обхватывая меня за плечи и сильно сжимая пальцы.

— Думаю, в этом и кроется причина твоих видений. Ты видишь не естественную смерть, потому что ее просто не существует. Ты видишь те мгновения перед тем, как Каратель обрывает чью-то жизнь. Перед тем, как она убивает их, и они рассыпаются в прах. Вовсе не какой-то посторонний злоумышленник режет нити этих женщин. Это делает сама Каллех, преступая волю собственных сестер.

Я прижимаю дрожащую руку ко рту. Если то, о чем он говорит, правда, как нам вообще спасти этих женщин? Эту деревню? У Карателя безграничная власть.

— Нет. Должно быть другое объяснение, — говорю я, закрывая глаза. Это наивно. До абсурдного наивно, но мне так отчаянно хочется в это верить. Бреннен силен, я уверена, он мог бы справиться с любым мятежником, но… противостоять Самой Судьбе?

Он прижимает меня к себе, опуская подбородок мне на макушку, словно пытаясь удержать меня от полного распада.

— Это единственное логичное объяснение. Когда Ткачиха и Измерительница завершают свою работу, нити остаются в замке Карателя. Я стоял под ними — тысячи и тысячи мерцающих струн. — Я чувствую, как в ту же секунду его ярость сменяется самобичеванием, а тело напрягается до предела. — И как я сам до этого не додумался раньше?

— Но почему до сих пор погибали только женщины? И почему вдруг Гарольд?

Его голос падает до невозможного шепота.

— Смерть Гарольда была предупреждением для меня. Чтобы я перестал задавать вопросы и просто следовал ее воле. А женщины… — он качает головой. — Я не знаю. Но какими бы ни были ее мотивы, они недостаточно веские. Мы должны остановить ее.

Я киваю, но утаиваю от Бреннена то, о чем думаю на самом деле. Страх змеей свился у меня в желудке.

Ему нужно быть предельно осторожным, ведь если Каллех заподозрит его в измене, в безопасности не останется никто. Ни он сам, ни его семья. В системе, где Каллех нарушает собственные правила, больше нет никакого баланса. Она может оборвать любую нить по своему капризу, даже раньше срока, и ей за это ничего не будет.

Любую нить. Кроме моей.

65 БЕА

Знакомый золотистый свет заливает половицы, и я понимаю, что сплю, еще до того, как слышу гудение и стук. Ставший уже привычным ткацкий станок проступает сквозь пелену, но на этот раз женщина двигается, и я вижу ее лицо.

Она молода, потрясающе красива, с волосами цвета золота и глазами синими, как морская глубина. Я пытаюсь разжать губы, чтобы заговорить. Предупредить ее, но, как и прежде, не издаю ни звука. Ноги словно вросли в пол. Как всегда, я могу только смотреть.

В дверь раздается стук, и к глазам подступают слезы от понимания того, что произойдет дальше, но на этот раз ее смерть не предстает передо мной сразу же. Когда она открывает дверь, в поле зрения неожиданно возникают Волшебные Озера — их ни с чем не перепутать под сиянием ярчайших звезд. Бирюзовая вода искрится на солнце, водопады и родники каскадами стекают друг в друга, окруженные высокими соснами.

Я затаиваюсь, силясь разглядеть сквозь дверной проем, кто же там стоит, но человека не видно. Белокурая женщина тепло улыбается.

— Ты забрался сюда только ради того, чтобы навестить меня? — спрашивает она, и в ту же секунду меня озаряет догадка.

На вершине утесов, в тени сосен, прячется хижина. Там живет добрая женщина. Она тебе поможет.

Мои слова, сказанные Кенне, кружатся в голове. Должно быть, это та самая женщина, к которой я ее направила.

Но почему мне снится именно она?

В перчатке рука проводит лезвием по ее горлу, и я зажмуриваюсь. Я не хочу видеть кровь, но всё равно слышу ее удивленный вздох и глухой стук падающего на землю тела. Я изо всех сил стараюсь выровнять дыхание, напоминая себе, что это всего лишь сон.

По крайней мере, пока. Я увидела ее смерть, но ее одежды не стирала. В груди теплится крошечная искра надежды. Может, я еще могу ее спасти.

Эта мысль укрепляет мою решимость. Я спасу ее.

Я повторяю эти слова про себя снова и снова, стараясь не думать о том, что предстанет перед моими глазами, стоить мне только открыть их. И лишь когда я вновь ощущаю холодный речной воздух, веки сами вздрагивают.

Бреннен трясет меня за плечи, его лицо всего в дюймах от моего.

— Беа! — кричит он, и я резко вцепляюсь в его руки, отчаянно нуждаясь в опоре — в чем-то твердом и реальном.

Уголки его глаз изрезаны морщинками тревоги.

— Боги, наконец-то. Я никак не мог тебя разбудить. Это было видение? Обычно твои видения не случаются во сне, — говорит он.

Я качаю головой, пытаясь обрести голос.

— Нет. Это был сон. Или… кошмар. Он снится мне уже много месяцев.

Его губы трогает хмурая складка.

— Прости, — произносит он, и от его извинений меня едва не разрывает изнутри.

— Дело не в этом… Кто-то в опасности.

Он выпрямляется.

— В твоих кошмарах? — уточняет он, сводя брови к переносице.

Я киваю.

— Я больше не думаю, что это просто ночные кошмары. Они слишком реальны. Кажется… кажется, они приходят ко мне, чтобы я смогла предотвратить смерть, которую вижу. Помнишь, я говорила, что отправила Кенну в безопасное место?

В его глазах вспыхивает гнев.

— Кенна в опасности? Если этот ублюдок-муж доберется до нее, я…

— Нет, — останавливаю я его, сбрасывая одеяло, мне вдруг становится невыносимо жарко. — Не Кенна. Женщина, которая живет у Волшебных Озер.

Бреннен выглядит ошеломленным, его глаза расширяются.

— У Волшебных Озер? Откуда ты вообще можешь это знать?

— Потому что Кенна задала мне свой вопрос. Она поймала меня и произнесла слова, запускающие проклятие: «Скажи мне, Плакальщица, ответ, который я ищу». — Я закрываю глаза, пытаясь выудить из памяти детали нашей встречи. — Она спросила, куда ей бежать, чтобы спастись от мужа, и перед моим внутренним взором четко встал этот образ. Женщина, живущая у Волшебных Озер, сможет ей помочь. Этот сон снился мне месяцами, но только сегодня ночью я поняла, что видела ее хижину. Иначе и быть не может.

Бреннен смотрит на Лолли, кружащую под луной, его челюсти напрягаются до боли.

— Мне показалось, я видел сегодня в деревне Хеймиша. Я не уверен, но…

Я хватаю Бреннена за руку.

— Тогда ты должен отправиться к ней. Это не может быть совпадением. Что, если именно Хеймиш убивает женщину из моего сна? Если он каким-то образом узнал, куда сбежала Кенна, и теперь идет за ней?

Он напрягается и качает головой.

— Нет. Я никуда отсюда не уйду. — Его голос падает до шепота. — Только не сейчас, когда Каллех убивает людей. Только не после того, как она казнила Гарольда. Что, если она найдет способ убить тебя и придет за тобой следующей?

Я сжимаю его руки сильнее.

— Какая разница? Либо она убьет меня, либо ты.

Он закрывает глаза, словно мои слова причиняют ему физическую боль.

— Беа. Не надо…

Я опускаю руку ниже и переворачиваю его ладонь, стараясь не касаться кожи. Мое сердце сжимается от боли в его голосе — свидетельства непрекращающейся битвы, что бушует у него внутри. Битвы, которую я могу закончить.

— Ты убьешь меня, — произношу я мягко, хотя эти слова жгут горло. Страх змеей скользит по спине, но я заставляю себя сопротивляться ему. Так долго я хотела уйти в Загробный мир на собственных условиях. Завершить заклинание и умереть спокойно.

И все же Бреннен изменил всё. Какая-то глубокая часть меня теперь хочет жить. Страшится смерти, которой я когда-то жаждала. Но я начала думать, что, возможно, всё это время ошибалась. Может быть, в этом и заключается моя епитимья — позволить Бреннену исполнить свой долг и все же обрести покой.

Я все равно уйду в Загробный мир на своих условиях. Это по-прежнему будет моим выбором.

И я выбираю смерть от меча Бреннена, чтобы его душа была свободна.

Эта мысль укрощает мой страх, облегчение давит его, как вода, выплеснутая на огонь. Если моя смерть спасет его, я не оставлю ему другого выбора.

— Думаешь, я не понимаю, что это такое? — Я опускаю взгляд на его шрам, где черные линии, сочащиеся из него, пульсируют в такт сердцебиению, будто в сморщенной коже затаился яд.

Он качает головой, и в его глазах столько невыносимой печали, что мне хочется отвернуться. Но я не отвожу взгляд. Это не его ноша, и я не хочу, чтобы он чувствовал за нее вину.

— Я прожила достаточно, чтобы знать, как выглядит сделка с богиней смерти. Я не позволю твоей душе принадлежать ей только потому, что ты хочешь меня спасти. И я не стану рисковать жизнями твоих родных из-за того, что ты не выполнил приказ Карателя. Это мой выбор. Ты убьешь меня, когда придет время. Но эта женщина из моего сна, кто бы она ни была, будет убита хладнокровно, если мы ее не остановим.

Бреннен снова закрывает глаза, прижимая меня к груди и сгребая в охапку, словно может как-то заставить обстоятельства измениться. Я выворачиваюсь в его объятиях, опуская голову, чтобы случайно не коснуться его кожей.

— Я не могу пойти. Пожалуйста, не проси об этом. — Его голос звучит едва слышно, как хрип.

— Бреннен… — начинаю я.

— Я не пойду. Но, — он делает паузу, глядя в сторону деревни, — кажется, я знаю того, кто сможет помочь.

66 БРЕННЕН

67 БЕА

68 БЕА

Дни проходят в напряженном молчании: и я, и Бреннен вздрагиваем от малейшего хруста ветки или шороха листьев. Я пытаюсь отвлечься, складывая каменные пирамидки-курганы или рисуя палочкой на грязи, но мои глаза то и дело возвращаются к темным стволам деревьев, ожидая, когда активируется мой дан предупреждения.

— Это мог быть Тео? — спрашиваю я, когда Бреннен возвращается из деревни с очередной вылазки за провизией, протягивая мне новое платье и фартук. Оно похоже на предыдущее — красивого глубокого зеленого оттенка, с золотой вышивкой по вороту и на рукавах.

— Нет. — Он качает головой. — Он уже ушел к Волшебным Озерам. Даже если бы не ушел, он бы показался. Лучшее, на что мы можем надеяться, — это был кто-то из деревенских детей. Кто угодно, только не страж.

Я ускользаю в палатку, чтобы переодеться: сбрасываю его длинную тунику и натягиваю платье. Когда я выхожу обратно, Бреннен протягивает мне миску каши, посыпанную орехами и сухофруктами. Она все еще дымится, и, несмотря на нервы, в животе тут же громко урчит.

— Из таверны? — спрашиваю я.

— Ага. По рецепту Анны.

Я беру миску, и сердитое бурчание в желудке перерастает в настоящий рев.

— Кто-нибудь что-нибудь говорил?

— Нет. Все вели себя как обычно. Никто, кажется, даже не задается вопросом, куда делся Тео, — часть тревоги наконец сходит с его лица после утреннего возвращения из Дальбасайля. — Они думают, что он отправился навестить родню.

Облегчение разливается в груди, я зачерпываю ложку каши и улыбаюсь, когда язык ощущает сладость.

— Нравится? Я попросил Анну добавить коричневый сахар и патоку. Подумал, что ты, наверное, уже забыла вкус чего-то сладкого. — Он смотрит на меня с настоящей, искренней улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание. Я тут же опускаю глаза в миску, ругая себя за бешено застучавшее сердце.

— Она идеальна. Спасибо.

— Пожалуйста, — отзывается он, доставая деревянную заготовку и принимаясь строгать ее ножом. С тех пор как нас застали в лесу, он испортил уже не менее четырех фигурок птиц — его руки слишком дрожат, чтобы вырезать тонкие детали для оперения маленькой малиновки.

Ветер внезапно меняет направление. Я отставляю миску, чтобы нащупать в кармане фартука кинжал. Видения больше не пугают меня — по крайней мере, теперь, когда я знаю, как спасти женщин.

В воде мелькает лицо, и я слышу имя — Саорси. Ее глаза кажутся до боли знакомыми, и я пытаюсь сообразить, где уже видела их. Они зеленые, цветом похожие на самую глухую чащу леса. Точно такой же оттенок я теперь отчетливо ассоциирую с Бренненом.

Зрение расплывается.

— Нет, — произношу я дрожащим голосом, пока в моем сознании разворачивается гибель ребенка: маленькая девочка идет по саду, мгновенно поглощенная мощной вспышкой пламени из пасти огромного черного дракона. — Нет, нет, нет…

Бреннен вскакивает на ноги, когда из моего горла вырывается крик.

— Нет! — воплю я, пытаясь подняться, но речная магия оказывается сильнее прежнего. Она намертво приковывает меня к месту, напоминая, что у меня нет выбора. Это не просто видение, и я не могу его остановить. Из груди вырывается отчаянный, утробный всхлип.

— Что такое? — Бреннен мгновенно оказывается рядом, приседая передо мной на корточки.

— Нет, — повторяю я, не в силах выговорить то, что увидела. Все мое тело бьет крупной дрожью, когда я смотрю вверх по течению. Я онемела, видя, как из воды появляется крошечное белое платьице, украшенное вышитыми фиолетовыми цветочками.

Бреннен прослеживает за моим взглядом, и кровь мгновенно отбегает от его лица.

— Нет! — кричит он хриплым, сорванным голосом, бросаясь в реку и хватая одежду. Кажется, это единственное слово, которое мы теперь способны произнести. Единственное, что крутится в голове.

Нет.

Потому что этого просто не может быть.

Бреннен вырывает платье из воды, свободный от проклятия, которое не позволяет мне сделать то же самое.

— О, Саорси… — Он прижимает платье к груди. Его безумный, запаниковавший взгляд впивается в меня. — Что мне делать, Беа? Как отправить его обратно против течения? — вопрошает он, и в его широко раскрытых глазах плещется чистый ужас.

И невыразимая, всепоглощающая боль.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но в легких не хватает воздуха, чтобы сложить слова.

Он делает шаг вперед, хватая меня за плечи.

— Беа, что мне делать? — Его голос срывается.

На глаза наворачиваются слезы, губы дрожат, когда я делаю медленный вдох. Я качаю головой, встречаясь с ним взглядом.

— Я должна ее постирать, — шепчу я.

— Нет, — рычит он, и его страх переплавляется в жесткую решимость. — Я не позволю! Должно же быть что-то, что это остановит!

Я кладу руку ему на предплечье, а по лицу уже вовсю катятся слезы.

— Ничего нет. Прости меня. — Мое сердце трескается, когда все его тело каменеет, а из горла вырывается рыдание. — Если ее одежду не очистить, если она не уйдет в Загробный мир, она все равно… — Я едва могу заставить себя произнести это слово и сглатываю. — Она все равно умрет. Но она будет вечно блуждать между мирами, потерянная. Ей будет страшно. Она станет такой же, как те души, что мы запечатали внизу.

— Нет, — мотнув головой, отрицает он. — Нет! Я не позволю! — кричит он так, будто одной силой воли может заставить магию этой смерти подчиниться ему.

Боль в его голосе настолько осязаема, что я не могу её вынести. Мое сердце жаждет забрать ее у него. Взять эту острую боль на себя, чтобы ему не пришлось ее нести.

— Прости меня, — повторяю я, но этого мало. Ничто на свете не сможет исправить случившееся. Затянуть рану, которую оставит эта потеря.

Бреннен падает на колени, его руки дрожат.

— О, Саорси, — выдыхает он, прижимая платье к груди. Он замирает и вытаскивает из кармашка маленькую деревянную фигурку. Ягненка.

Он зажмуривает глаза, и горе читается в каждой черточке его лица. — Я не хочу отпускать ее, — шепчет он.

Река приходит в ярость, Загробный мир бурлит, и я кладу свои руки поверх его ладоней.

— Я знаю, — шепчу я. — Но ты должен. Ради нее. Я должна ее очистить. Судья рассудит ее по справедливости. Он позаботится о ней. Ей будет хорошо с твоими родителями.

Бреннен не смотрит на меня, продолжая вглядываться в ткань. Ярость и скорбь в его глазах настолько сильны, что у меня перехватывает дыхание.

Мучительное горе сочится сквозь его кожу, впиваясь в мою иглами, пока он дрожащими пальцами прячет ягненка обратно в карман Саорси и начинает шептать:

— Tha mi duilich, a phiuthar. Dh’fhàillig mi thu. Прости меня, сестра. Я подвел тебя.

Я больше ничего не вижу сквозь пелену слез, когда Бреннен разжимает пальцы и отпускает платье — обвиняя себя, а не Каратель, — и оно падает в мои руки.

Сквозь слезы я очищаю ткань, тихонько напевая свою песню. Бреннен следит за каждым моим движением, а я стараюсь делать голос как можно мягче, надеясь, что он звучит скорее как молитва, чем как погребальный плач.

Я даю ему еще секунду, чтобы в последний раз коснуться ткани, а затем — с такой болью в груди, будто мое сердце вырезают по живому, — выпускаю платье из рук.

Река успокаивается, мягко увлекая его вниз по течению, прямо в Загробный мир. Я шепчу молитву Трех, окунаю пальцы в воду и касаюсь груди, губ и лба.

Бреннен встает позади меня, и я поворачиваюсь к нему, протягивая руки. Его щеки изморозью покрыты слезами, а кадык судорожно дергается при каждом глотке.

— Бреннен, — шепчу я, не зная, что сказать. Боясь того, на что он может решиться в своем горе.

Он не смотрит на меня — его взгляд, не мигая, устремлен в черную дымку.

— Она просила сделать ей второго ягненка, — его голос срывается. — Говорила, что тому, что я подарил ей на день рождения, нужен друг. Но я так и не сделал. Думал, у меня есть время.

Я закрываю глаза, и мое сердце разрывается от боли за стоящего передо мной человека. От пронзительного чувства вины и сожаления в его голосе.

— Ты не мог знать.

Он поднимает руки перед собой.

— Я не… — Он еще долгие секунды смотрит на Загробный мир, после чего резко разворачивается и уходит в лесную чащу.

— Постой! — я вскакиваю и бросаюсь за ним. Я не хочу оставлять его одного, но цепь натягивается и со страшной силой швыряет меня на землю. Камни сдирают кожу на руках и локтях, а когда я снова поднимаю голову, Бреннен уже исчезает. И я не могу пойти за ним.

69 БЕА

70 БЕА

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Все тело ломит, пока я крадусь сквозь деревья; плечи чуть расслабляются, когда солнце наконец скрывается за горизонтом. В темноте я в большей безопасности. Меньше шансов быть замеченной. Я понятия не имею, куда бегу и где смогу укрыться от Карателя, но по крайней мере там, где я спрячусь, больше не будет этой проклятой богами реки.

Звук шагов, хрустящих по камням где-то вдали, заставляет меня замереть на месте, и я ныряю за толстый ствола дерева. Выглянув из-за него, я замечаю вдалеке мерцающий свет фонаря, освещающий прочную каменную пирамиду-курган, которая, судя по всему, обозначает границу небольшой деревни. Она высокая — по меньшей мере мне по плечо, а покрывающий ее лишайник говорит о том, что она стоит здесь уже очень давно.

Я смотрю в темноте на двоих людей, которые прислонились к кургану и целуются. Я не могу разглядеть их лиц, но сердце все равно щемит от этого зрелища. Тот, что повыше, мужчина, протягивает руку, чтобы коснуться щеки женщины, а она накрывает ее своей ладонью. Моя собственная ладонь покалывает, словно душа тоскует самой пережить такое объятие.

Каково это — когда тебя касаются с такой нежностью? Когда мужчина задерживается рядом с тобой в ночной темноте, выказывая такую любовь и преданность? Он дарит ей последний поцелуй, а затем отворачивается и исчезает с заплечным мешком. Значит, он уходит. Прощается перед какой-то долгой дорогой.

Тоска лишь усиливается при мысли о подобной свободе.

Женщина остается стоять после того, как мужчина исчезает, вглядываясь в темноту еще долго после того, как он скрылся.

Надеется ли она, что он вернется, или ждет кого-то еще?

Внезапный страх покалывает шею при мысли о том, что кто-то может появиться. Что может прийти Каратель. Я слишком долго стояла на месте, шпионя за ними. Какая глупость, учитывая, что я все еще нахожусь на территории Карателя. Она наверняка уже знает, что я исчезла. Что ее чары не сработали и я сбежала.

Иди дальше.

Я слышу эти слова с каждым ударом сердца.

Иди дальше.

Иди дальше.

Иди дальше.

Они звенят в черепе — предупреждение. Нет, этого мало — предчувствие. Мой пульс бьется крыльями колибри, слишком быстро, дыхание становится поверхностным, а паника сжимает легкие. Мне нужно бежать. Сейчас же.

Я не думаю — я мчусь вперед, устремляясь к своему любимому созвездию. Изогнутые линии звезд на востоке, которые я называю «жаворонком»: их точки напоминают мне птицу, взмывающую в небеса, парящую в вышине. Годами я мечтала сделать именно это.

Возможно, это ближе всего к тому, чего я когда-либо смогу достичь.

Мои ноги летят по траве и камням. Я оглядываю через плечо — тень опасности подбирается все ближе, дыша в затылок. Я несусь так быстро, что не замечаю человека впереди, пока мы не сталкиваемся в темноте. Мы со стоном валимся на землю, воздух с шумом выбивает из легких, когда моя спина ударяется о грунт.

— Простите! — выпаливаю я, вскакивая на ноги. — Вы в порядке? — Я бросаю испуганный взгляд через плечо.

Женщина у курганов поднимается, оценивающе глядя на меня. Должно быть, она сдвинулась с места с тех пор, как я видела ее в последний раз, и теперь оказалась ближе к деревне, оставив каменные пирамиды в позади на расстоянии длины дракона. Заметив мой страх, она переводит взгляд туда, откуда я прибежала.

— Ты в опасности? — спрашивает она.

Женщина прекрасна: длинные светлые волосы, мягкий взгляд. Даже сдвинув брови в замешательстве, она ободряюще улыбается мне.

Я не отвечаю ей.

— Да, в опасности, — произносит она, делая шаг вперед. — Тогда пойдем. — Она берет меня за руку и, прежде чем я успеваю запротестовать, утаскивает по протоптанной тропинке наверх.

— Я не могу…

— Я помогу тебе. Мы запрём двери. Кто бы за тобой ни гнался, он тебя здесь не найдет, — говорит она, и мое сердце делает кувырок. Я так отчаянно хочу ей верить. Хочу верить, что, спрятавшись в доме этой незнакомки, я буду в безопасности. Стану невидимой.

Неужели это и есть тот ответ, о котором я молилась? Может быть, богиня привела меня сюда специально — к этой доброй женщине, которая случайно оказалась прямо у меня на пути. Должно быть, так оно и есть.

Надежда взмывает в груди.

— Спасибо, — шепчу я дрожащим голосом, продолжая следовать за ней вглубь деревни.

— Сюда, — бросает она, резко останавливаясь и втаскивая меня за дверь темного коттеджа. Дом большой, с несколькими комнатами и маленьким очагом. — Моя семья спит, но я найду тебе раскладушку. Переночуешь у огня.

Она запирает дверь, и мое сердцебиение немного замедляется. На долю секунды мне кажется: вот оно. Наконец-то я в безопасности — по крайней мере, на какое-то время.

Может быть, мы с этой женщиной станем подругами. Я смогу помогать по хозяйству. Раствориться в небытии, стать обычной жительницей крошечной деревушки. Одной из сотен в королевстве. Мне только понадобятся перчатки, чтобы прятать руки. И, пожалуй, способ перекрасить волосы, чтобы скрыть рыжину, или носить их под платком.

В голове разворачиваются картины будущего, о котором я никогда не позволяла себе даже мечтать, и от хлынувшего облегчения к глазам подступают слезы. От надежды.

И тут я слышу это.

Грохот драконьих крыльев. Рев и треск пламени.

— Нет, — шепчу я, бросаясь к окну. Последние крошки надежды обращаются в ужас, когда в небе появляется Атайр, а на его спине восседает Каллех. Они кружат наверху, и взгляд Атайра прикован прямо к этому дому.

Откуда они знают, что я здесь?

Он снова ревет, из пасти вырываются струи пламени — волна жара такая сильная, что у меня на лбу выступает пот. До ушей доносится треск огня, соломенная крыша начинает дымиться.

— Вам нужно позвать на помощь, — говорю я, поворачиваясь к женщине. — Дома здесь стоят слишком близко друг к другу. Если огонь перекинется дальше, вся ваша деревня сгорит дотла.

— Ма! — кричит она, бросаясь вперед, но я хватаю ее за руку и встряхиваю.

— Послушай меня! У вас есть колокол для тревоги? — я сжимаю ее ладони.

Она кивает, снова бросая испуганный взгляд на коридор.

— У кургана.

— Беги. Позвони в колокол, а потом спрячься за курганом. Идет Каратель.

— Я не могу их бросить! — рыдает она, пытаясь вырваться, чтобы побежать вглубь дома.

— Я выведу их. Но ты должна предупредить деревню. Я не помню дорогу обратно к кургану. Ты обязана поднять тревогу, пока огонь не распространился и не убил каждого жителя этого города.

Ее глаза широко раскрываются, рот приоткрывается в беззвучном вздохе, но она всё же бросается к двери. Я бегу обратно к окну: Атайр все еще кружит над нами, с каждым кругом снижаясь.

— Клянешься, что выведешь их? — спрашивает она.

— Клянусь. — Я жду, пока они сделают виток. — А теперь! Беги!

Она колеблется всего секунду, а затем, бросив последний взгляд на коридор, где спит ее семья, исчезает. Я не теряю ни мгновения, бросаясь колотить в каждую дверь в коридоре.

— Пожар! Просыпайтесь!

Раздаются шаги — семья женщины просыпается, и в коридор вываливаются пять человек: двое взрослых и трое детей, прижимающих руки к носам, чтобы защититься от сгущающегося с каждой секундой дыма.

— Марсайли! — в ужасе кричит пожилая женщина. Она встречается со мной взглядом. — Кто ты? И где моя дочь? Где Марсайли?

— Она ждет вас внизу, у холма. У каменного кургана на окраине деревни. Выходите через заднюю дверь и прячьтесь. Здесь Каратель.

Женщина каменеет.

— Идите же. Нельзя, чтобы она вас увидела.

Не дожидаясь, послушают ли они меня, я выбегаю через парадную дверь, взмахивая руками.

— Ищешь меня?! — кричу я в ночную темноту.

Глаза Каллех мгновенно находят меня, сужаясь в щелки, полные ненависти. Она выкрикивает что-то, чего я не могу разобрать, и голова Атайра резким движением поворачивается ко мне. Дракон делает крутой вираж, пикируя в мою сторону так стремительно, что я едва успеваю отскочить назад. Земля содрогается, когда гигантский зверь приземляется, а из его ноздрей клубится дым.

— Ты, — бросает Каллех. Одно слово сочится таким омерзением, что оно липкой пленкой скользит по моей коже. Ее тон остер, будто я — абсолютное проклятие всего ее существования.

Краем глаза я замечаю, как семья женщины крадется вокруг дома, пригибаясь к самой земле. Я делаю шаг вперед, пытаясь удержать внимание Каллех на себе.

— Как ты меня нашла? — спрашиваю я.

— Стоять! — приказывает она, не сводя с меня глаз.

Привкус магии наполняет воздух, покалывая кожу, и семья женщины одновременно замирает на месте, словно вкопанная.

Я задерживаю дыхание.

— Я сама вломилась к ним в дом. Они здесь ни при чем.

Каллех улыбается, и от этой улыбки земля будто уходит у меня из-под ног.

— Leig loisg iad, — произносит она. — Пусть горят.

— Нет! — кричу я, бросаясь вперед, но мой голос тонет в реве пламени, вырывающемся из распахнутой пасти Атайра. Я падаю на колени, с ужасом наблюдая, как всю семью женщины по имени Марсайли охватывает огонь. Их крики разрывают тишину ночи — чистая, невыносимая агония, которая впивается в мою кожу и просачивается в кровь.

Этот звук я не забуду до конца своих дней.

Запах горелой плоти заставляет меня содрогнуться от тошноты, пока их крики стихают до слабых стонов, а затем обрываются тишиной.

— Мама! Папа! — Сквозь тишину прорывается всхлип.

Мое сердце рушится от ужаса, проваливаясь в ту самую землю, на которой я стою.

— Не смотри! — кричу я, поднимаясь на ноги, чтобы заслонить ее от обугленных останков семьи. — Вернись! Беги!

Она не слушает, протискивается мимо меня и падает на колени рядом с дымящимися телами матери и отца. Все ее тело колотит, она тянется к ним руками, обжигая кожу в отчаянной попытке вытащить их из огня.

Каллех высоко поднимает подбородок.

— Они мертвы. Вставай, — приказывает она Марсайли.

Снова магия пропитывает воздух, и девушку рывком поднимают на ноги, удерживая на весу злой силой Каратель.

Его взгляд скользит ко мне. Каллех вытягивает из-за пояса острый, испачканный кровью кинжал и швыряет его к моим ногам.

— Подними его.

— Нет! — выдыхаю я, но магия Каллех уже опутывает меня, словно змея, заставляя мое тело подчиниться ее воле. Мои пальцы сжимают леденящую рукоять кинжала, и по шее катится холодный пот.

Каллех склоняет голову набок, ее губы искривляются в жестокой улыбке.

— Убей ее.

Датчик воздуха будто отключается, в груди перехватывает дыхание, а по краям зрения все чернеет.

— Что? Нет…

— Перережь ей горло.

— Нет. Беги к кургану! — кричу я Марсайли, но Каллех делает легкий взмах пальцем, и девушка замирает. Я стискиваю зубы, борясь с чужой магией, но мои ноги помимо моей воли делают шаг вперед. Я впиваюсь носками в землю, пытаясь сопротивляться. — Богиня, помоги мне, — молю я, но всё тщетно. Сила ее колдовства слишком велика, и прежде чем я успеваю опомниться, я уже стою за спиной женщины, приставив лезвие к ее горлу.

— Знаешь, это все твоя вина. Ты сбежала. И теперь смерти ее и всей ее семьи навечно запятнают твою душу — прямо как твои грязные руки.

Слезы застилают глаза: магия заставляет меня надавить на лезвие сильнее, и женщина судорожно хватает ртом воздух.

— Пожалуйста, не убивай меня, — молит она. Но не меня меня — Каллех.

Я изо всех сил стараюсь отвести руку назад. Я не убью эту женщину. Я не отправлю ее вниз раньше положенного срока. Мои мышцы горят огнем, в висках пульсирует невыносимая боль, но каким-то чудом моя рука смещается назад на долю дюйма. Между ее горлом и лезвием образуется зазор, который с трудом увеличивается еще на ширину пальца.

— Убей ее! — ревет Каллех, но я не слушаюсь.

Я сражаюсь с удвоенной силой, выскребая со дна последние крупицы воли. Из носа ручьями течет кровь, боль из головы простреливает прямо в позвоночник. Быть может, это меня убьет. Я не хочу умирать вот так, но я готова. Я умру тысячу смертей, если это спасет добрую душу, которая предложила мне помощь без лишних вопросов и упреков. Женщину, которая посмотрела на меня с добротой, а не со страхом и ненавистью.

Каким-то непостижимым образом мне удается сделать один шаг назад.

— Попробуй побежать, Марсайли. Борись! — умоляю я, но она остается неподвижной, как статуя, а ее глаза расширились от ужаса.

— Беги! — кричу я. — Ты можешь сопротивляться!

Я готовлюсь развернуться. Швырнуть кинжал в Каллех. Броситься на нее. Сражаться до последнего дыхания, лишь бы эта женщина успела уйти. Но в следующую секунду чье-то тело прижимается к моей спине, и холодная, унизанная драгоценными камнями рука накрывает мою ладонь, с жестоким рывком проводя лезвие по горлу Марсайли.

Я чувствую, как металл кромсает мышцы и сухожилия — движение вовсе не плавное и быстрое, а грубое, дикое и неравномерное. Это тошнотворно. Ужасно.

Горячая, липкая кровь брызгает мне на руки, к горлу подступает желчь, когда женщина безвольно оседает на землю. Я подхватываю ее, прижимаю ладони к шее, отчаянно пытаясь остановить кровотечение, но оно хлещет сквозь пальцы, стекая по предплечьям. Дикий, звериный крик вырывается из моего горла.

— Прости… — всхлипываю я, но слово тонет в влажном клокотании, когда лезвие проводят по моему собственному горлу.

И мир погружается во тьму.

71 БРЕННЕН

Взгляд Беа на долгие мгновения становится стеклянным, и я задерживаю дыхание, чувствуя, как по телу разливается жгучее чувство вины. Ее глаза широко раскрываются, дыхание сбивается, а дрожащая рука поднимается ко рту.

— Что? — выдыхает она. — Я не… — Все ее тело начинает трясти, глаза наполняются слезами и переполняются ими.

Из ее горла вырывается всхлип — резкий, полный боли звук, который отзывается глубоко в моей груди. Я притягиваю ее к себе, обвивая руками, чтобы она не рассыпалась на куски. Ее плач становится только сильнее, и это раскаяние невыносимо. Горькое; я бы все отдал, чтобы забрать свой вопрос назад. Мне не следовало спрашивать. Именно поэтому я молчал, когда она впервые объяснила мне, как запустить проклятие. Я знал, что это причинит ей боль. Что это подорвет ее доверие.

К тому моменту, когда мне стало уже все равно на потерю магии, причина потеряла всякое значение. Не тогда, когда в глубине души я уже знал, кто она на самом деле. Не тогда, когда я был уверен, что она никогда бы не совершила того, что сделала.

Я спросил об этом только сейчас, потому что должен защитить свою семью. Если проклятие заставило ее убивать, мне нужно было знать наверняка, чтобы найти выход. Но ведь у меня были и другие вопросы. Могла ли она снова кому-то навредить? Был ли хоть шанс, что ее разум опять помутится? Я мог бы выяснить все необходимое, не заставляя ее переживать этот кошмар заново.

— Все хорошо, mo chridhe. — Я прижимаю ее голову к груди, шепчу в волосы и мягко покачиваю из стороны в сторону. — Что бы ты ни увидела, мы найдем выход. Я огражу тебя от людей. Я найду способ защитить тебя… и всех остальных. Я не оставлю тебя одну.

Она едва может вздохнуть сквозь рыдания, ее ногти впиваются в мою кожу, вцепившись в мои руки так, будто все, что она любит, было жестоко вырвано у нее из рук, и она боится потерять и меня тоже. Слезы жгут мои собственные глаза. По идее, мир делится на правильное и неправильное, но, пытаясь поступить правильно, я только сделал ей больно. Причинил ей страданий больше, чем кто-либо другой, и я не уверен, что смогу это исправить.

— Я не… я не думаю, что это сделала я, — произносит она сквозь слезы. — Нет, я уверена. Это не я их убила.

Мир останавливается. Ветер затихает, а шум реки исчезает. Даже Загробный мир словно замирает в томительном ожидании, затаив дыхание. Не остается ничего, кроме стука моего сердца и боли Беа.

Есть только она и я.

— Что значит — не ты? — шепчу я.

Она наконец смотрит на меня своими красными, опухшими от слез глазами. Она пытается заговорить снова, но вместо слов вырывается лишь новый всхлип.

Я обхватываю ее лицо ладонями, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Дыши, mo chridhe. Ты в порядке. Я здесь.

Сделав глубокий вдох, я жду, пока она повторит. Ей требуется несколько попыток, но в конце концов ее дыхание подстраивается под мое. Она начинает дышать медленнее, но слезы не прекращаются.

Беа обнимает себя за плечи, впиваясь пальцами в кожу, словно ее мир рушится на части, а она пытается собрать его заново.

Я убираю волосы за ее уши, жаждая услышать продолжение. Услышать, что именно она увидела, потому что то, о чем она говорит, просто не может быть правдой. Я потратил последние шесть лет на охоту за ней. Был уверен, что это она столь жестоко убила женщину, которую я любил. Она сама признавалась в этом — и не раз.

И это даже неправда?

— Я ничего не понимаю, — говорю я хриплым голосом, чувствуя, как моя собственная жизнь трещит по швам вслед за ее. Раскалываясь на «до» и «после».

Она делает медленный, дрожащий вдох, пытаясь подобрать слова.

— Я… та ночь вернулась ко мне, когда ты спросил. Всё до конца. Каждое ужасное мгновение.

Она замирает на секунду и встречается со мной взглядом.

— Бреннен, их убила Каллех. Это она убила Марсайли.

Мое зрение застилает красная пелена, сердце замирает.

Каллех. Женщина, которой я посвятил свою жизнь. Та, кто отправила меня сюда, используя мой обет отомстить за Марсайли, чтобы найти способ убить Беа.

Дикая, необузданная ярость, сильнее всего, что я когда-либо испытывал, поднимается внутри меня, разрастаясь так, что мне кажется, будто я сейчас взорвусь.

— Каллех, — рычу я, и ее имя звучит на моих губах как угроза. Я покончу с ней за это.

Беа кивает, всхлипывая и вытирая глаза тыльной стороной ладоней.

— Когда я все вспомнила, мне удалось сбежать. Защитные чары рухнули, и я смогла проскользнуть сквозь них. Я бежала. Днями бежала, пытаясь добраться до владений Судьи, и столкнулась с женщиной. Твоей Марсайли. — Она крепко сжимает мои руки, зажмурившись. — Она увидела, как мне страшно, и предложила помочь. А потом я услышала хлопанье драконьих крыльев. Я поняла, что Каратель идет за мной. — Она морщится, словно само воспоминание причиняет ей физическую боль. — Я велела ей бежать. Позвонить в тревожный колокол у кургана на въезде в деревню, а сама бросилась будить ее семью.

Она качает головой, и у меня перехватывает дыхание. Так вот почему она строит те каменные курганы? Потому что ее разум отчаянно пытался вытащить наружу воспоминания о той ночи? Помочь ей вспомнить? Я пытаюсь спросить об этом, но голос застревает в горле.

— Я сказала ей, что приду за ней, когда все стихнет. Она не хотела их оставлять, но, кажется, поняла мой ужас. Услышала в моем голосе, что вся деревня в смертельной опасности.

Ее нижняя губа начинает дрожать.

— Каллех сожгла ее семью заживо, а потом заставила меня… — Голос Беа срывается на всхлип. — Она использовала свою магию, чтобы заставить меня убить Марсайли. Но я сопротивлялась. Я побеждала, и Каратель это знала. Она схватила меня за руку, — Беа смотрит на свои испачканные ладони. Еще один глухой всхлип вырывается из ее груди, и это окончательно ломает меня. — Она схватила меня за руку и сама провела лезвие по горлу Марсайли.

Ее лицо искажается от боли.

— Как я могла забыть это? Каково это — не иметь никакой власти над собственным телом, быть вынужденной чувствовать, как угасает чужая жизнь. Вся эта кровь…

— Нет, — шепчу я, и Беа закрывает глаза — думаю, потому, что не может вынести мою боль. Но дело вовсе не в моей боли. Я думаю только о ней.

Это совсем не так, как ты думаешь, когда перерезаешь горло, — говорила она когда-то. Но она не должна была знать, каково это. Сколько крови выливается из разорванного сосуда.

— Она перерезала горло и мне, но я не умерла. Она использовала магию, чтобы я думала… — Она даже не может произнести это вслух.

Каждый вдох дается с трудом, в то время как вся моя реальность рушится в пропасть. Моя личность. Мучительные терзания из-за моих чувств к Беа все эти месяцы — из-за того, чего она даже не совершала, — жгут меня изнутри, пожирая заживо. Тот факт, что ее не только заставили стать свидетелем смерти Марсайли, но и прочувствовать это собственными руками, просто немыслим.

И все же я верю ей. Каждому слову.

Она не убивала Марсайли. Она боролась изо всех сил, умудряясь противостоять магии Каллех — магии самой Судьбы, — и все равно была вынуждена пережить каждую секунду этого кошмара.

— Беа, — шепчу я, прижимаясь лбом к ее лбу. Наше горе и боль сливаются воедино, поднимаясь комом в горле.

— Она не смогла убить меня, поэтому заставила меня поверить, будто это сделала я. Заставила все королевство поверить в это, чтобы они боялись меня. Но я ничего не делала. Как она посмела так надругаться над моим разумом? Над моим телом? — Ее голос дрожит. Я большим пальцем стираю ее слезы, и она вцепляется в мои предплечья. — Я пыталась помочь Марсайли, но не могла остановить кровь, а потом Каллех утащила меня. Я бы ни за что… Я так хотела…

— Я знаю. Я знаю, что ты попыталась бы. — Лицо Марсайли вспыхивает в моем воображении. Кровь на ее шее. На земле. Ее безжизненные глаза. Я годами оплакивал ее смерть. Годами обвинял в ней женщину, которая сейчас сидит передо мной. Потратил столько времени на поиски мести не тому человеку.

Но эти потерянные годы — ничто.

Особенно если вспомнить, что Беа больше века страдала у этой проклятой богами реки тоже ни за что.

А ведь я собирался убить ее. Тоже ни за что.

Я резко прижимаю ее к груди.

Рыдания возвращаются, и я подхватываю ее уставшее тело, прижимая к себе, и несу в палатку. Я укладываю ее на постель, гладя по волосам и шепча извинения. За всё, что я с ней сделал. И за то, чего не сделал.

— Что это значит, Бреннен? — наконец спрашивает она дрожащим голосом. — Зачем Каллех было преследовать меня вот так? Только за то, что я вытащила одежду из реки, чтобы спасти любимого человека? Это было не по правилам, но неужели такое преступление оправдывает всё, что мне пришлось вынести?

— Нет, — хриплю я. — Ничто не оправдывает и секунды из того, через что ты прошла. — Мое сердце, которое, как мне казалось, уже было разбито, раскалывается на еще более мелкие осколки. Я запускаю пальцы в ее волосы, прижимая к себе, пока она оплакивает украденную у нее жизнь.

Мне плевать, если она забудет сдержаться и заберет мою магию.

Она может забрать всё. Каждую последнюю частичку меня. Мое изорванное сердце. Мою душу. Мою кровь.

Мою месть.

Клятва или нет, я уничтожу Каллех за то, что она сотворила. Не только с одной любимой мной женщиной, а с двумя.

Это осознание пронзает меня, как стрела в грудь — неотвратимо, захватывающе. Но я уже не могу этого отрицать. Я люблю женщину в моих объятиях так глубоко, что и сам не в силах постичь. Эту прекрасную, измученную женщину, за которую я готов убивать. За которую готов умереть.

— Я позабочусь о тебе, mo chridhe, — шепчу я, крепко обнимая ее, пока ее судорожные вздохи не затихают. Мы долго лежим вместе в тишине. Часы, наверное, — оба пытаемся осознать случившееся. Понять, как всё могло пойти настолько, невероятно и чудовищно не так.

— Спасибо, что спросил меня, — произносит она спустя долгое время. — Что задействовал проклятие. И… прости, что сопротивлялась. Я так боялась пережить это заново. Боялась увидеть, как я сама причиняю им боль.

Я приподнимаю ее подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— Думаю, в глубине души я и сам не верил, что ты на такое способна. Наверное, я чувствовал, что есть какое-то объяснение, о котором мы просто не подумали. — Я аккуратно поглаживаю ее щеку; из-под линии подбородка выглядывает моя нерушимая клятва.

Я смотрю на нее, и на меня обрушивается новое озарение. Яркая звезда посреди самой темной, штормовой ночи.

— Беа. — Ее глаза встречаются с моими — чистейший серо-голубой оттенок. — Моя клятва гласила: уничтожить чудовище, убившее Марсайли. — Даже сквозь боль этого прозрения, сквозь весь пережитый ужас, сердце наполняет тугое, спасительное облегчение.

Ее рот приоткрывается, и она судорожно втягивает воздух.

— Тебе… тебе больше не нужно меня убивать? — спрашивает она так робко, словно до смерти боится надеяться.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, наши носы соприкасаются.

— Я бы не смог, — хриплю я, и мой голос звучит надломленно, потому что мне нужно, чтобы она знала: каждое мое слово — чистая правда. — Даже если бы это означало, что Бан-Верховная богиня заберет мою душу. Но этого не случится. Я сдержу клятвопреступление, если это последнее, что я сделаю в своей жизни. Каллех сгорит за это.

Беа смотрит на меня снизу вверх глазами, полными такого безграничного доверия, что у меня почти обрывается сердце.

— Мне так жаль всего, что ты потерял, — говорит она, поднимая руку и касаясь моей щеки, а я только качаю головой. Даже сейчас, когда она только что узнала, что ее жизнь была украдена, она переживает за меня. — Я помогу тебе всем, чем смогу, за то, что она с тобой сделала.

— Нет. За то, что она сделала с тобой. Она заплатит за это кровью.

Она открывает глаза, удерживая мой взгляд.

— Да, заплатит, — отвечает она.

— Мой сильный, храбрый жаворонок, — шепчу я, и прежде чем успеваю себя остановить, мои губы касаются ее губ. Теплые, жадные губы, которые подходят моим так идеально, будто они изначально создавались парой, предназначенной только друг для друга.

Мое сердце замирает, ладонь вспыхивает ослепительно-белым огнем. Ее губы мягче лепестка примулы, и в этот миг я совершенно не понимаю, как вообще умудрялся выживать, не зная этого ощущения раньше. Я бы отдал каждую крупицу своей магии тысячу раз подряд, лишь бы не лишаться этого прикосновения снова. Мне не нужно ничего из этого.

Мне нужна только она.

Я вдыхаю ее аромат на долгий миг, прежде чем ее руки внезапно обвивают мою шею, а мои пальцы зарываются в ее волосы. Мы сплетаемся воедино, наши тела сливаются так, будто сама наша связь была вплетена в нити самой судьбы.

Беа стонет, и этот звук сводит меня с ума. Ее губы приоткрываются для меня, и я завладеваю ими, мой язык исследует ее рот, как у человека, голодавшего веками. И ведь так и было. Я голодал. Был совершенно изнурен голодом.

Как я жил этой полужизнью, так отчаянно жаждая того, о чем даже не подозревал? Стоны срываются с моих губ, когда ее руки скользят вниз по моим рукам. Нежные, испачканные руки, запятнанные кровью, которую она не проливала.

Огонь взрывается у меня в груди: осознание того, что кто-то вообще смел причинять боль этой женщине, раздувает пламя настолько жаркое, что я боюсь, как бы оно не подожгло всю лощину, распространяясь до тех пор, пока от целого королевства не останется ничего, кроме пепла и камня.

— Я отомщу за тебя, — говорю я, оставляя влажные поцелуи на ее шее, между грудей. — Я заставлю ее пожалеть о том дне, когда она вообще обратила на тебя свой взор. Мне плевать, что в ее руках судьба всего королевства. Если ради твоей справедливости миру суждено сгинуть — пусть так и будет.

Она не отвечает, лишь шумно выдыхает, когда я целюсь в ее дан бессмертия, и выгибается навстречу мне, запуская пальцы в мои волосы. Я опускаю ворот ее платья, обнажая грудь. Целую ее затвердевшие соски, исследуя ее тело ртом и языком. Мне хочется не спешить, впитать каждый дюйм ее кожи, но во мне просыпается первобытная потребность, которой я никогда прежде не испытывал.

Я жадно втягиваю сосок в рот, охваченный диким, необузданным желанием. Всего лишь зверь, движимый чистым, первородным инстинктом.

— Боги, — выдыхает она, когда я начинаю сосать сильнее.

— Нет. — Я отстраняюсь, заглядывая ей в глаза. — Я — твоя судьба, — рычу я, тяжело вздымая грудь. Она кидает короткий кивок, и желание завладеть ею не только телом, но и самими словами становится непреодолимым. Я окончательно срываю с нее платье, моя ладонь скользит между ее ног, и я тихо ругаюсь, ощущая, насколько она горячая и влажная от предвкушения.

Она судорожно втягивает воздух, и я замираю, но она тут же подается бедрами вперед, и с ее опухших от поцелуев губ срывается мягкий стон.

В памяти всплывают звуки, которые она издавала, когда я касался ее через одежду. В ту ночь, когда я думал, что обрек свою душу на вечные муки ада за то, что осмелился доставить удовольствие женщине, которую поклялся убить.

Тогда она была куда сдержаннее. Теперь же она совершенно свободна от оков. Прекраснее, чем я мог себе представить: раскрасневшаяся, извивающаяся подо мной. Неужели она действительно нуждается во мне так же сильно, как я в ней? Нет, вряд ли.

Никогда и ни в чем я не нуждался так, как нуждаюсь в этом.

Даже в мести. В том самом возмездии, ради которого я был готов заложить собственную душу.

И все же ради этой женщины я готов рискнуть всем миром.

Я погружаю в нее палец, не в силах выждать и мгновения, и она вскрикивает. Этот звук раскаленной стрелой отзывается внизу живота, но этого мало.

Мне нужно больше. Нужно услышать, как мое имя слетает с ее губ, когда она рассыпается на части. Нужно попробовать ее на вкус. Отметить ее своей, только своей.

Мой член напрягается, когда я опускаюсь ниже, раздвигая ее ноги.

— Бреннен, — она смотрит на меня, и в ее затуманенных страстью глазах сквозит почти жалость. — Ты только что потерял… Тебе не обязательно…

— Не обязательно? — рычу я, раздвигая ее еще шире. — Мне это нужно сильнее, чем что-либо на свете. Мне нужно попробовать тебя на вкус больше, чем мне нужен следующий удар сердца. — Я склоняюсь ниже, целуя ее в самый центр. — И мой следующий удар сердца мне не нужен, если перед этим я не получу тебя.

Я придвигаюсь ближе, шепча ей в бедро:

— Ты выскребла меня изнутри до дна, оставив лишь пустую оболочку, которая только и ждет, чтобы ты ее заполнила. Ты даже не представляешь, насколько сильно мне это необходимо.

Ее голова запрокидывается назад, когда мой язык касается чувствительного бугорка нервов между ее ног. Она вскрикивает, и я снова проталкиваю палец внутрь — звук, который она издает при этом, становится для меня целой вселенной.

Она и есть моя вселенная.

Больше, чем я когда-либо смел надеяться найти для своего разбитого сердца. Кажется, я сам схожу с ума, чувствуя, как она двигается подо мной, сжимаясь вокруг моих пальцев. Я ласкаю ее языком, жадно впитывая ее вкус, прижимаю ладонь к ее животу, чтобы не дать ей выгнуться слишком сильно, и в конце концов она выкрикивает мое имя.

Удовольствие от звучания этого имени на ее губах стирает последние остатки моего контроля, и я сгибаю пальцы, отправляя ее за грань. Она выгибается дугой, теряя над собой всякий контроль, ее стенки пульсируют и сжимаются, исторгая из горла самый прекрасный звук на свете. Она несется сквозь волны наслаждения на моем пальце, а я продолжаю двигать рукой, выжимая из этого мгновения каждую капельку безумия.

Но я еще далеко не закончил с ней.

Когда я снова взбираюсь вверх по ее телу, в ее глазах все еще горит дикий голод. Она тянется ко мне, но я перехватываю ее руки.

— Лежи, — произношу я, чувствуя необходимость рассмотреть ее целиком. Впитать вид ее обнаженного тела — на этот раз без капли вины и стыда.

Не сводя с нее глаз, я сдергиваю тунику, избавляюсь от сапог и отстегиваю кинжал с бедра. Она следит за каждым моим движением, глаза темные, грудь вздымается в такт дыханию.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашиваю я. Остановиться сейчас было бы смерти подобно, но после всего, через что она прошла, я не вынесу и шага, пока не буду уверен, что она полностью понимает, чего я жажду. Пока она сама не возьмет контроль в свои руки.

Она кивает, разводя колени шире, и от этого зрелища я наливаюся немыслимой, мучительной болью внизу живота.

— Боги ниже, — хриплю я.

У меня не хватает силы воли даже снять килт. Опустившись перед ней на колени, я приподнимаю ее ногу и целую изувеченную кожу на щиколотке.

— Я освобожу тебя от этой цепи, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни, — хриплю я, скользя языком вверх по ее икре, по бедру.

Целую все еще чувствительный центр, целую ее грудь. Пробую на вкус каждую веснушку на ее носу и щеках, а затем снова забираю ее губы, запуская пальцы в ее дикие, прекрасные волосы.

— Прости, что сомневался в тебе. Я знаю, кто ты, — говорю я, пристраиваясь у самого ее входа. — Я знал это уже давно. Просто был слишком слеп, чтобы увидеть истину.

— Не извиняйся, — шепчет она, проводя ладонью по моему лицу.

Я поворачиваю голову, целуя ее ладонь изнутри.

— Я буду каждый день просить прощения за боль, которую причинил. Я дам тебе столько радости, столько наслаждения, сколько ты даже не можешь вообразить.

Я подаюсь вперед всего на дюйм — и это самый божественный миг за всю мою жизнь.

— Целого века не хватит. И двух, — шепчу я, входя глубже, смакуя то, как ее тело послушно и мягко подается вокруг меня. Окутавший нас жар — дар самих богинь, наслаждение, неведомое мне прежде. Добравшись до самого ее дна, я замираю, впитывая памятью каждое ощущение.

— Ты моя, mo chridhe, — шепчу ей в шею.

— Твоя, — отзывается она эхом, толкаясь навстречу и принимая меня еще глубже, до невозможности, и это окончательно ломает меня.

Я выхожу почти до конца и снова ввергаюсь в нее, мерно и глубоко, пока все тело не начинает гудеть, словно магия обвивает нас коконом, сплавляя воедино. Словно нашему союзу не нужны благословения Судеб — мы творим волшебство сами. Магию, которая принадлежит только нам двоим.

Беа двигается в унисон со мной, задыхаясь и стоня, пока я шепчу ей на ухо. Извинения и хвалу. Преданность и тоску. И когда ее стенки снова начинают сжиматься, губы приоткрываются, а голова запрокидывается в преддверии нового пика, я теряю себя внутри нее.

Слова уже сказаны. Моя клятва отомстить за нее ясна. Мое раскаяние и любовь — всё было высказано вслух.

Поэтому теперь своим телом я даю этой женщине совсем другую клятвою.

Я буду поклоняться ей.

Я буду беречь ее.

Я буду защищать ее.

И когда я изливаюсь внутри нее, а наше общее исступление накрывает нас единой волной, я заставляю себя — хотя бы на мгновение — забыть всё, что было до этого, всю боль и страдания моего прошлого, и позволяю себе снова жить и любить.

72 БЕА

Я прижимаюсь к груди Бреннена, чувствуя себя по-настоящему в безопасности впервые за целый век. Даже дольше, но до конца расслабиться я не могу. Слишком многое произошло. Слишком многое открылось.

Смерть Саорси. Поступки Карателя.

Пальцы Бреннена скользят вверх и вниз по моим рукам, пока мы лежим в тишине, его дыхание глубокое и ровное. Его рука замирает, и я гадаю, не заснул ли он.

Надеюсь, что да.

Может быть, во сне он сможет отдохнуть от ужаса потери сестры.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, и его глубокий баритон отзывается вибрацией во всем моем теле.

Я целую жесткие волоски на его широкой, мускулистой груди.

— Я здесь, с тобой, — говорю я, и каким-то образом чувствую его ответную улыбку. Он притягивает меня ближе, устраивая подбородок на макушке моей головы.

— А ты о чем думаешь? — спрашиваю я, прижимаясь к нему сильнее.

Он вздыхает.

— Тоже о тебе. Но еще о своей семье. О… — он замолкает, и мое сердце сжимается от боли за него.

— Марсайли. Ты можешь произнести ее имя. Меня это не сломает, — говорю я, оставляя еще один поцелуй на его груди.

— Нет. Я думал не о ней. Марсайли хотела бы, чтобы я был счастлив. А то, что между нами… это… я даже описать не могу. Всё совсем не так, как то, что я чувствовал раньше. — Он сжимает меня чуть крепче. — Я просто не понимаю, как я мог служить женщине, которая отняла у меня так много. Годы моей жизни, потраченные впустую на месть не тому человеку. Твою свободу. И я не понимаю, как Саорси… — он останавливается, не в силах продолжить, и делает глубокий вдох. — Когда Каллех отправила меня сюда, она держала нити моих братьев и сестер и сказала: «Какие длинные нити». У нее должна была быть долгая жизнь. Если бы ее оборвали раньше времени, у тебя было бы видение. Ты должна была суметь это предотвратить.

Я закрываю глаза, сдерживая спазм боли. В его словах нет жестокости, но он прав: я должна была это остановить.

— Я бы очень хотела. Но ее убил огонь Атайра. Я видела это. Кто-то видел нас вместе, и Каллех наказывает тебя за это. — Мой голос срывается, вина давит так сильно, что едва не ломает меня, но я делаю глубокий вдох. Ни один из нас в этом не виноват. Вина лежит на ком-то одном. Только на одном человеке.

— Если видения приходят от Каллех, обрывающей нити независимо от Ткачихи и Судьи, — продолжаю я, — возможно, это все объясняет. Если Каллех убедила сестру изменить ее меру, одежда будет приходить, как и всегда. Или, может быть, ей было суждено умереть именно так. Может быть, ее нить была не такой длинной, как у других. Может быть, ей было суждено погибнуть, что бы мы ни делали.

Он выдыхает, и хотя я знаю, что это неправда, я надеюсь, что Бреннен верит в это. Если мысль о том, что эта смерть была предопределена ее пряжей, принесет ему хоть крошку утешения, если это снимет хотя бы часть той вины, которую, я уверена, он будет нести до конца своих дней, я хочу, чтобы он в это верил.

— Мы должны найти способ освободить тебя, Беа. Каллех не успокоится, пока ты не погибнешь, а я этого не позволю. Я больше никого не потеряю. — Его голос звучит жестко, и мое сердце разрывается от боли, исходящей от него.

Я сажусь, перехватывая руку Бреннена, чувствуя, как колотится сердце и в груди вспыхивает надежда.

— Я уже знаю, как разрушить проклятие, — говорю я.

— Ты… — Его глаза расширяются от шока. — Что значит — ты знаешь, как его разрушить? — спрашивает он.

Я качаю головой, чувствуя, как в мыслях выстраивается четкий план.

— Есть заклинание, способное снять его. Я собирала компоненты всё то время, что нахожусь здесь, — произношу я.

Бреннен садится.

— Ты знаешь, как снять проклятие… — в его голосе слышится абсолютное неверие.

— Я не говорила тебе, потому что хотела сделать всё сама. Хотела искупить вину, отыскав каждую крупицу своими силами, но мне больше не в чем каяться. Я не верю, что Судья обрек меня на страдания лишь за то, что я сняла одежду с Молли. — Я сглатываю, чувствуя, как в животе шевелится липкий страх. — Я не уверена, что заклинание сработает, если артефакты соберешь ты, но у нас нет другого выбора.

— Ты знаешь, как разрушить проклятие, — повторяет он, и на его губах появляется едва заметная улыбка, от которой у меня внутри всё сжимается в тугой узел.

Я киваю.

— У любого проклятия есть обратная сторона. В день, когда меня сослали сюда, мне оставили записку. — Я закрываю глаза, мысленно вызывая строки, которые перечитывала тысячу раз. — Собери частицы завершенной жизни: сосуд, что несет дыхание; имя, дарованное в любви; частицу дома и очага; нарушенный обет и оплаканный конец. Свяжи их. Запечатай истинной верой и изменившимся сердцем, а затем отправь в Загробный мир. Я пыталась их найти. Это было моим покаянием — день за днем бороться, вечно вести поиски. Я хотела показать Тройке, как сильно жажду прощения. Может быть, если ты принесешь их мне, мы всё еще сможем сломать проклятие. И я наконец обрету свободу.

Его глаза вспыхивают ужасом.

— Нет, — рычит он, крепко сжимая мои руки. — Ты не можешь отправиться в Загробный мир. Ты должна жить, Беа. Останься со мной здесь. Остаток твоей жизни будет совсем не похож на те бесконечные муки, что тебе пришлось вынести. Я помогу тебе…

Я качаю головой.

— Конечно, я останусь. Я помогу тебе остановить Каллех. Помогу спасти твою семью.

Он сжимает мои ладони еще сильнее.

— А после? — спрашивает он.

Я медлю с ответом, ведь до сих пор у меня не было причин верить ни в во что, кроме мирного конца. Покой — это всё, о чем я мечтала сколько себя помню. Сбежать от земного зла, от его жестокости и найти наконец тишину.

— Что, если… — я сглатываю, чувствуя, как наружу пробиваются незваные сомнения. Я откашливаюсь, стараясь говорить легко. — Столько всего может случиться. Мы ведь никогда не покидали эту лощину. Что, если всё это закончится, а ты… Ну… Что, если для тебя всё изменится? У тебя ведь уже была одна великая любовь.

Я пытаюсь улыбнуться, показать ему, что я ни в чем его не виню, но улыбка выходит фальшивой. Мне так хочется верить, что его сердце принадлежит только мне, но это невозможно. Не тогда, когда оно зарыто в землю вместе с женщиной, которой он уже пообещал посвятить свою жизнь.

Его голос звучит мягко. Он берет меня за подбородок, заставляя поднять глаза и встретиться с ним взглядом.

— То, что я любил кого-то прежде, вовсе не значит, что я не способен полюбить снова. Я хотел тебя еще до того, как сам это понял. Даже тогда, когда не должен был. Я хотел тебя, даже когда был заклят убить тебя. Хотел, хотя это причиняло мне боль. Когда это грозило уничтожить меня. Когда я сам ненавидел себя за это. Мое желание быть с тобой, моя любовь…

Он заправляет выбившуюся прядь мне за ухо, и у меня перехватывает дыхание.

— Это не изменится. Это чувство, — он берет мою руку и прижимает к своей груди. — Оно глубже всего, что я мог вообразить. Мне кажется, ты — часть меня самого. У нас будет жизнь вместе. Счастливая жизнь. Я позабочусь об этом.

73 БРЕННЕН

Ждать, пока пройдет достаточно времени, чтобы вернуться к таверне — настоящее мучение, но я выдерживаю его, не желая менять привычный распорядок и привлекать внимание стражей. Не теперь, когда мы так близки. С помощью богини я соберу последний предмет, необходимый Беа для разрушения чар, и у Карателя будет как можно меньше времени на подготовку до того, как мы сбежим. Мы найдем мою семью, оборвем наши даны и растворимся в нигде.

Мои пальцы так и чешутся покончить с этим здесь и сейчас, но Каратель узнает. Наверняка она почувствует это и накажет моих близких еще до того, как я успею до них добраться. Поэтому я жду, не сводя глаз с женщины, которая заставила мое сердце снова биться.

Беа напряжена, занимаясь стиркой, но я обнаруживаю, что просто не в силах оторвать от нее рук. Погладить ее по щеке. Запустить пальцы в волосы.

Каждая клеточка моего тела молит меня увезти ее как можно дальше отсюда. Разорвать ее цепь звено за звеном голыми руками, но я уже пытался — и потерпел неудачу. Мой дан силы не ровня магии Карателя.

— Куда мы отправимся? — спрашивает Беа, пока мы сидим на берегу в ожидании.

Я притягиваю ее ближе.

— К Волшебным бассейнам, — говорю я, хотя произносить эти слова вслух кажется опасным. — Гарольд верил, что драконья чешуя, погруженная в их воды, способна рассеять любое колдовство. Быть может, в этом и кроется ключ к убийству Каллех.

— Это звучит слишком просто, — сомневается Беа, но я не позволяю ее недоверию закрасться мне в душу. Я должен верить, что это верный ответ. Об этом было прямо написано в дневнике Гарольда, и за это он поплатился жизнью.

Небо темнеет, и я поднимаю взгляд, ожидая увидеть дракона или тучу, но оно пусто, если не считать привычной пелены смога.

И все же лощина заполняется тенями, словно что-то высасывает свет из мира, пожирая его кусочек за кусочком, миг за мигом. Мурашки предвкушения бегут по рукам, волосы встают дыбом, и по долине прокатывается зловещее предчувствие — густое и влажное, как перед надвигающейся бурей. Но ветра нет. Воздух стоит почти неестественно неподвижно.

— Ты это чувствуешь? — спрашивает Беа, и я киваю, выпрямляясь.

Волоски на моих руках встают дыбом.

— Твой дан предупреждает об опасности? — спрашиваю я, всматриваясь в деревья. В Загробный мир. Что-то здесь не так.

Я закрываю глаза, используя свой дан слуха, чтобы уловить хоть малейший шорох, но мир вокруг замер неестественной тишиной. Дятлы перестали выстукивать свой мерный ритм, а красные белки спрятались по дуплам.

— Нет. Но что-то изменилось, — вздрагивает она.

Она обхватывает себя руками за плечи, и я прижимаю ее к себе, целуя в макушку. Необходимость защитить ее от того, что бы ни происходило, становится непреодолимой, грозя свести меня с ума.

— Мне это не нравится, — говорю я. — Думаю, мне пора идти. Ступай в палатку. Я вернусь так быстро, как только смогу, и тогда мы закончим. Завершим заклинание и уйдем прочь от всего этого, как можно дальше. — Я киваю на потемневшую лощину.

Она снова вздрагивает, и я подхватываю лежавший у костра тартан, плотно укутывая ее плечи.

— Будь осторожна, — говорит она, и я кидаю последний долгий прощальный взгляд, помогаю ей подняться и веду к палатке. Ее цепь позвякивает о камни в тишине, с ее упрямых губ не срывается ни единого возражения, и от этого на душе становится тревожно. Даже после всего, через что прошла Беа, она боится.

— Бреннен, — останавливает она меня. Она плотно сжимает губы, словно пытаясь унять их дрожь. — Если что-то пойдет не так, я должна кое-что сказать.

— Нет, — обрываю я ее. — Не произноси мое имя так, будто мы прощаемся навсегда. Я вернусь, — я наклоняюсь, заглядывая ей в глаза, — и когда вернусь, мы покончим с этим. Вместе.

— У меня нехорошее предчувствие, — говорит она, растирая плечи из-за пробиравшегося в воздух холода. Холод нарастает с каждой секундой, и дыхание вырывается изо рта белыми облачками.

— Да, — говорю я, поглаживая ее по щеке, а затем свищу, подзывая Сейбл. Мне не нужно говорить ей, что я чувствую то же самое. Что мир вокруг словно начинает крениться. Неужели это предупреждение от богини, что нам нужно бежать прямо сейчас?

Каждый шаг, который я делаю, удаляясь от Беа, ощущается так, будто по живому режут мышцы и кости. Словно мое тело понимает то, с чем борется мой разум: мне нельзя оставлять ее здесь одну. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. И все же я вскакиваю на спину Сейбл, с бешено бьющимся сердцем мчась в сторону деревни, с каждой секундой поддаваясь все большей тревоге. Даже моя кобыла чувствует неладное: ее уши настороженно прижаты вперед, а голова нервно крутится по сторонам.

Я не позволяю себе думать о том, что может пойти не так. Не тогда, когда от каждой секунды веет дыханием демона за затылком. Каждая клеточка моего существа молит меня повернуть назад, но какой в этом толк? Без последнего компонента для заклинания Беа останется в ловушке.

Я беру себя в руки, отправляя безмолвную молитву богине. Если что-то грядет — смертный ли враг или сама Судьба, — я не смогу ее спасти, пока она не свободна.

Я пролетаю через деревенские ворота, спрыгиваю с Сейбл и бегу прямиком к таверне, заставляя себя сбавить шаг перед самыми дверьми. Находящиеся внутри стражи кивают мне при входе, казалось бы, совершенно не замечая ни холода в воздухе, ни сгущающейся тьмы. Но я отчетливо вижу, как их глаза перебегают друг с другом. Вижу, как распрямляются плечи Филипа и как рука Брэдли инстинктивно тянется к рукояти меча.

Они что-то знают.

Кровь стынет в жилах, но я сохраняем бесстрастное выражение лица, подходя к стойке и приветствуя Анну.

— Эль, пожалуйста, — произношу я, а затем наклоняюсь ближе. — У тебя осталась твоя старая лента для хендфастинга?

Ее глаза расширяются, но она кивает.

— Да.

— Мне нужно, чтобы ты принесла ее. Иди спокойно, но быстро. Не показывай вида, что волнуешься.

Она явно чувствует срочность в моем голосе: ее глаза распахиваются еще шире, губы сжимаются в тонкую линию, но она не задает лишних вопросов, ставит передо мной кружку эля и медленно, бесшумно исчезает на лестнице, ведущей наверх.

Внук Гарольда сидит на табурете неподалеку, и в моей крови вскипает острое чувство долга. Я должен его предупредить. Это риск, но я не могу поступить иначе. Я слишком многим обязан Гарольду.

Я подхожу к нему ближе и наклоняюсь к самому уху.

— Послушай меня внимательно. Уничтожь свой дан посвящения. Свой, своей жены и своих детей. Изрежь их до неузнаваемости и убирайся отсюда. Спрячься. Не отдавай своего неродившегося ребенка на волю Судеб. Здесь небезопасно. Нигде не безопасно.

— Откуда ты знаешь… — начинает он.

— Про ребенка? Твой дед рассказал мне. Он очень гордился вами обоими. Он бы хотел, чтобы вы были в безопасности.

— Куда нам бежать? — спрашивает он, уже поднимаясь на ноги, и я рад, что он меня слушает. Я закрываю глаза, чувствуя, как по телу волной накатывает вина. Хотелось бы сделать больше. Хотелось бы предложить им хоть какое-то убежище.

— Ступайте во владения Ткачихи или Судьи. Прячьтесь в любых местах на их границах, где только сможете. Чем меньше деревня, тем лучше, — говорю я, отвешивая ему сдержанный кивок, прежде чем вернуться на свое место.

Я заставляю себя сделать глоток: эль мгновенно становится кислым в желудке. Каждая секунда превращается в пытку; я вцепляюсь пальцами в стойку, заставляя себя сохранять спокойствие. Анна возвращается всего через несколько мгновений, незаметным движением руки скользя по барной стойке и оставляя перевязь.

— Спасибо, — говорю я, делая еще глоток эля. Пить его совсем не хочется. Не хочется терять ни секунды перед возвращением к Беа, но что будет, если я брошусь туда сломя голову? Это лишь даст стражам еще больше поводов предупредить Карателя, а я не собираюсь давать ей фору.

Я делаю глоток и наклоняюсь ближе.

— То, что я сейчас скажу, может показаться безумием, но если почуешь неладное — беги. — Как можно тише и быстрее я объясняю ей, что замышляет Каратель и как защитить себя и детей. Говорю, что скоро любой, кто связан со мной, скорее всего, станет врагом. Ее глаза распахиваются от ужаса, но она кидает понимающий кивок.

— Спасибо. За всё, — шепчет она, возвращая лицу маску безразличия.

— Береги себя, — бросаю я и делаю шаг к столу стражей. Если они собрались шпионить, я заставлю их смотреть мне в глаза во время собственного предательства.

— Господа… — Я замолкаю на полуслове, услышав звук хлопающих крыльев. Защитники мгновенно напрягаются, и Брэдли вскакивает на ноги.

— Что это? — спрашивает он, широко раскрывая глаза. — Драконы?

— Нет, — отвечаю я, вытягивая шею, чтобы прислушаться внимательнее. Мой дан слуха вспыхивает, звуки становятся отчетливее. Шум совсем другой — не тяжелый и раскатистый, как удар крыльев дракона, а более мелкий, пронзительный.

Земля содрогается от мощного толчка, опрокидывая стулья и кружки, а за стенами таверны разносится пронзительный женский крик. Выхватив меч, я выбегаю наружу. Над головой в небе кружат десятки существ. Создания, сошедшие со страниц сказок и легенд: некоторые — размером почти с четверть дракона, с белой шерстью, покрывающей их тощие кошачьи тела, и скелетоподобными крыльями; другие — вовсе без крыльев, извивающиеся в воздухе подобно змеям вопреки всем законам природы. Серое мясистое чудище размером с орла пикирует вниз, и я делаю взмах мечом, пронзая его насквозь.

Оно валится на землю, забрызгивая мое лицо и одежду черной кровью, от густой и зловонной консистенции которой меня едва не выворачивает наизнанку. Глаза монстра выглядят так, будто их выклевали из черепа — остались лишь обрывки сухожилий, острые, как бритва, когти и окровавленный зазубренный клюв, словно оно только что пиршествовало над плотью.

Беа.

Дыхание застревает в груди от одной мысли о ней — одинокой и испуганной. Я бросаюсь бежать, но раздается новый крик.

Крик Анны. А следом — детский плач.

Я выругиваюсь, резко разворачиваясь, когда она выбегает из-за угла таверны, прижимая к груди младенца, с абсолютно побелевшим лицом. Что-то преследует ее по пятам. Оно не идет — оно волочит себя на тяжелых лапах: темное, почти скелетоподобное создание с широко раскрытыми белыми глазами и пустой пастью, разрезанной почти до самых ушей, со свисающими лоскутами кожи, будто ее искромсали на ленты.

На этом монстре нет крови, но от этого оно не становится менее жутко. Издав утробный рык, оно бросается на Анну с широко разинутой пастью.

Мой дан скорости вспыхивает, я совершаю мощный прыжок вперед, рубящим движением опуская меч. Его голова с глухим стуком падает на землю, а следом валится и туловище.

Анна кричит, ее бьет крупной дрожью, и она оседает на землю, но я успеваю подхватить ее под руки.

— Найди Билли и бегите в подвалы. Возьми с собой любое оружие, какое сможешь найти!

Земля содрогается снова, а небо темнеет окончательно, за считанные мгновения превращаясь в чистый обсидиан и полностью заслоняя свет. Ни луны. Ни звезд. Ни единой искорки, которая говорила бы о том, что весь мир не рухнул в глухую черноту Загробного мира.

Я задерживаю дыхание, медленно поворачиваясь на месте с занесенным мечом. Я не вижу собственной руки. Собственных ладоней. Крики боли и ужаса пронзают тьму, эхом отражаясь вокруг, но я бессилен что-либо исправить.

Я делаю шаги в сторону, пытаясь отыскать стену какого-нибудь здания, чтобы прикрыться спиной — меня не сожрет заживо какая-то тварь в этой темноте, — но не успеваю сделать и пары шагов, как небо разрывается надвое. Жестокая трещина распарывает черноту, потоки багрового света брызжут наружу, пока все небо вокруг не становится цветом крови.

Я замираю, с бешено бьющимся сердцем и стучащей в висках кровь.

Эпоха началась.

74 БРЕННЕН

— Всех в подвалы! — реву я, направляя женщин и детей к ближайшему укрытию.

Филип пробегает мимо, и я хватаю его за руку.

— Иди от дома к дому. Предупреди всех внутри, чтобы уходили под землю.

Он кидает кивок.

— А ты что будешь делать? — спрашивает он, и в его нахмуренных бровях читается неподдельная тревога.

— На мне лежит долг, и я не предам его, — отвечаю я, но эти слова звучат неправильно. Мой долг куда больше, чем он думает. Больше не перед Карателем, а перед Беа. Перед всем этим королевством, которое заслуживает куда лучшей участи.

— Пусть Дионадайр благословит тебя, — кричит он мне вслед, когда я срываюсь с места в сторону реки, мысленно вознося молитву и за него тоже. Стражи Карателя могут оказаться не на той стороне в этой войне, но разве не я сам был таким всего несколько дней назад? Они не виноваты, что ослеплены правдой, и я не желаю им зла больше, чем кому-либо другому.

Чудища продолжают кружить над головой, пока я ищу Сабл; волна облегчения окатывает меня, когда я нахожу ее живой и невредимой. Не теряя ни секунды, я взбираюсь ей на спину, и она мчится к лощине с невиданной прежде скоростью.

— Доставь меня к ней, — подгоняю я, и она слушается, перебирая копытами быстрее, чем это вообще возможно.

Вдали показывается река, и температура воздуха начинает расти. Дикий, свирепый рев дракона сливается с гулом трепещущего пламени.

Надежда вспыхивает в груди.

Лолли сражается с чудовищами.

Я продираюсь сквозь полосу деревьев, отчаянно выискивая глазами Беа. Над головой обугленные тела растворяются в воздухе, превращаясь в пепел, который дождем сыплется на долину.

— Беа! — кричу я, и она вываливается из палатки, с широко раскрытыми глазами и совершенно бледным лицом. В ее дрожащих руках зажат кусок тартана, отрезанный от моего пледа и отяжеленный компонентами заклинания. Что-то внутри меня срывается с цепи так резко, что у меня едва не подкашиваются ноги.

Она в порядке, — говорю я себе, но этого мало. Мне нужно прижать ее к себе. Почувствовать ее тепло и стук ее сердца.

Я поворачиваюсь к Сейбл, кладя руку ей на лоб. Она тихонько ржет, а я отправляю молитву богине защиты, чтобы та уберегла кобылу.

— Жди здесь. Если со мной что-то случится, беги к моей семье, — произношу я, целуя ее в переносицу.

Беа спотыкаясь бросается ко мне, ее глаза полны ужаса, и я подхватываю ее на руки, прижимая к груди.

— Что происходит? — задыхаясь, спрашивает она.

— Эпоха. — Я крепко прижимаю ее к себе, пока несу к реке, упиваясь ощущением ее волос на своем подбородке и мерным вздыманием ее груди. Она в порядке. Она жива. Монстры не тронули ее.

— У тебя всё с собой? — спрашиваю я. Голос звучит грубо, в нем слышатся срочность и страх — потому что это решающий момент. А вдруг мы ошибаемся? Вдруг Загробный мир не примет ее дар?

Она кидает кивок, и ее дикие кудри мечутся по ветру.

— Как началась Эпоха? До нее должно было пройти еще несколько лет, — говорит она, бросая испуганный взгляд на чудищ, всё еще парящих в небе.

Я заставляю ее вернуть взгляд на меня.

— Не знаю. Быть может, это благословение богинь. Это создаст отвлекающий маневр. Каратель не покинет свой замок, пока земля кишит монстрами.

— Но как же твоя семья?

Боль пронзает мне грудь, но я качаю головой, вытаскивая разорванную ленту хендфастинга.

— Они готовы к этому. Моя деревня поможет им, а Каратель будет настолько занята обрыванием нитей тех, кому суждено погибнуть, что у нее попросту не останется времени ни на что другое. По крайней мере, несколько дней. Мы успеем добраться до них вовремя.

Беа кивает и забирает ленту. Она добавляет ее к своему свертку из тартана, связывая концы бечевкой, а затем подбирает плоский кусок дерева, чтобы положить на него подношение. Ее тело крупно дрожит, пока она делает несколько шагов глубже в реку, долго вглядываясь в туман Загробного мира. Я иду следом, осторожно опуская руку ей на спину.

Я задерживаю дыхание, когда она опускает руки, но она вдруг замирает.

— А что, если проклятие не разрушится? Как может мое сердце измениться, если я никогда не была виновной? — спрашивает она сдавленным голосом, и на секунду мне хочется во всем признаться. Сказать, что в своем страхе она не одинока. Что за всю свою жизнь я никогда ни о чем так страшно не молил, как о ее свободе, и что меня самого снедает ужас от мысли, что ничего не выйдет.

Вместо этого я делаю шаг вперед, заключая ее в кольцо рук и накрывая ее ладони своими.

— Быть может, твое сердце и не нуждалось в переменах, но ты изменила мое, mo chridhe.

Она выпрямляет спину и поворачивается ко мне. Ее дыхание становится поверхностным, глаза закрываются, но я отказываюсь поддаваться страху. Я позволяю себе чувствовать лишь обожание к Беа и непоколебимую веру в то, что всё получится, потому что это чистая правда. Последние шесть лет мое мертвое сердце было лишь палящим, бесконечным инферно горя и мести, но она как-то умудрилась пройти сквозь это пламя и пробраться в самый его центр, остужая ослепительную боль и заставляя онемевший мускул биться вновь. Я люблю эту женщину с таким неистовым пылом, какого, как мне казалось, я уже никогда не смогу испытать. Сильнее, чем даже в прошлой жизни. И я не чувствую за это никакой вины.

Беа принадлежит мне, а я — ей.

Она кивает, а в ее глазах блестят слезы — словно она читает мои мысли, — после чего снова поворачивается к воде. И вместе мы пускаем сверток в свободное плавание.

— Прими мою мольбу, — шепчет она.

Иначе ответишь передо мной, — мысленно добавляю я.

Время замирает, пока мы рука об рука смотрим, как тартан растворяется в тумане.

Я не моргаю. Я не дышу.

Все, что мне остается — это смотреть. Надеваться, молиться и ждать. Словно вся моя жизнь сузилась до этого единственного мгновения, пролегающего по грани между свободой и гибелью.

Тьма вздымается, словно пробудившись от сна, протягивая вперед длинные черные пальцы. Они обвиваются вокруг щиколоток Беа, и мои легкие судорожно сжимаются. Я пытаюсь оттащить ее назад, но она останавливает меня.

— Нет. Они мои друзья, — говорит она, ласково касаясь их, и, словно соглашаясь с ней, длинная полоса тумана тянется вверх, отводя с ее лица выбившуюся прядь волос.

Мир содрогается — от глухого, разрывающего кости грохота, зарождающегося в Загробном мире и расходящегося вовне. Я прижимаю Беа к груди, заслоняя ее собой, пока сверху сыплются обломанные ветви. Ее цепь вспыхивает оранжевым, а затем белым светом, сияя так ярко, что мне приходится зажмуриться. Камни срываются со склонов холма, с грохотом падая в воду.

Деревья взрываются идеальным овалом вокруг всей долины — те самые деревья, что были зачарованы, чтобы удерживать Беа взаперти. Кора разлетается во все стороны, но ни один осколок не касается нас, словно нас оберегает сама богиня.

Вода теплеет на глазах, по мере того как цепь Беа истончается и тает, рассыпаясь в прах так, будто ее никогда и не существовало. Глаза Беа наполняются слезами, когда она смотрит на свою чистую, свободную щиколотку, а я завороженно гляжу на эту сильную, прекрасную женщину, которая впервые с момента нашей встречи больше не скована цепями.

Ее взгляд встречается с моим, а в улыбке сидит такая чистая радость, какой я не видел еще никогда в жизни — словно солнце наконец пробивается сквозь годы беспросветной тьмы.

Ее тело начинает светиться изнутри, мягкий теплый свет струится прямо сквозь кожу, и в этот же миг всё вокруг замирает.

— Мы сделали это, — произносит она, завороженно глядя на меня и тяжело задыхаясь. — Мы правда сделали это. Я свободна. — Ее голос срывается, и одинокая слеза катится по щеке.

Я прижимаю ее к груди.

— Ты свободна, mo ghràidh, — шепчу я ей в волосы, сжимая в объятиях так крепко, что боюсь навредить, но не могу разомкнуть рук. Больше никогда.

Оглушительный, пронзительный рев сотрясает землю, и мы оба поднимаем головы туда, где Лолли только что сражалась с монстрами.

Только вот она больше не сражается.

Леденящий душу ужас сковывает мои вены, когда фиолетовый дракон стремительно пикирует в нашу сторону, широко расставив крылья и выпустив когти.

— Нет! — кричу я, подхватывая Беа на руки и бросаясь к Сейбл. Мозг лихорадочно перебирает десятки планов в поисках хоть какого-то пути к спасению. Мой дан скорости активируется, и я бегу к деревьям в надежде, что их густая крона окажется слишком тесной для огромных крыльев зверя.

Но дракон ревет, двигаясь с невероятной, немыслимой для глаза скоростью, и одним взмахом колоссального крыла отбрасывает меня в сторону.

Беа вылетает из моих рук, когда я с грохотом врезаюсь в камни, а острый, как лезвие, край хвоста твари распарывает мне бедро. Когти чудовища смыкаются вокруг Беа, выхватывая ее прямо из воздуха, и я на подкашивающихся ногах вскакиваю на ноги.

— Нет!

Но я недостаточно быстр. Недостаточно силен. С моим даном или без него, мне не тягаться с этим драконом.

Одним мощным взмахом крыльев Лолли устремляется вперед и исчезает в черной пелене Загробного мира.

— Беа! — реву я, срываясь с места следом. Мне плевать, что никто не выживает в этой тьме.

Мне плевать, если стражи убьют меня на месте.

Куда она — туда и я.

Я не колеблюсь ни секунды, бросаясь в кромешную тьму и падая навстречу всему, что ждет меня впереди.

75 БРЕННЕН

Время здесь больше не имеет значения, пока я лечу сквозь пустоту, падая и падая, до тех пор, пока начинает казаться, будто падение — это всё, что мне суждено испытывать до конца дней. Я не знаю, прошли ли секунды, часы или дни. Время перестало существовать, и вдруг я приземляюсь. Воздух со свистом вылетает из легких, когда я со всего маху падаю навзничь на мягкий, искрящийся серебряный песок.

Затылок глухо ударяется о землю, в глазах вспыхивают искры, но я заставляю себя перевернуться на бок, силясь вернуть ясность зрения. Я стону, все тело ломит, а череп раскалывается от боли. Тряся головой, я умоляю головокружение отступить.

— Беа! — кричу я, и мой голос раскатистым эхом уносится вдаль.

Когда мир вокруг обретает резкость и я вскакиваю на ноги, у меня отвисает челюсть. Я понятия не имел, чего ожидать, но я рухнул в совершенно другой мир: ночь здесь настолько черна, что кажется почти фиолетовой, с бесчисленными звездами на небе, которое выглядит необъятнее всего, что мне доводилось видеть. Вода из реки, падая сверху, превращается в серебристый песок, а окружающая тьма окутывает меня, лаская так, будто приветствует дома. Прямо передо мной возвышаются гигантские врата — золотые, сплетенные из тысяч переплетенных между собой данов.

И перед ними на колени опускается Беа, в то время как Лолли медленно приближается к ней, низко опустив голову.

Дракон огромен. Настолько больше, чем казалась в небе или на хребте, что моя рука сама собой тянется к мечу.

Глаза Беа расширяются от страха, когда Лолли подходит ближе. Она выставляет руки вперед, словно пытаясь удержать исполинского зверя одной лишь силой воли.

Мой меч с металлическим скрежетом выходит из ножен, этот звук прорезает жутковатую тишину. Земля содрогается от каждого шага дракона, и я осторожно крадусь ближе, двигаясь плавно, чтобы не спугнуть ее и не спровоцировать атаку.

— Не двигайся, мой жаворонок, — говорю я, стараясь сохранять голос спокойным. Дракон опускает голову, из ноздрей клубами валит дым, а ее глаза прикованы исключительно к Беа.

— Стоять! — приказываю я громче, надеясь переключить внимание зверя на себя и дать Беа время на бегство. Я делаю широкий шаг вперед, отчаянно желая добраться до нее, встать между ними, но Лолли резко поворачивает ко мне голову и глухо рычит.

— Не делай ему больно, — произносит Беа, и дракон, кажется, прислушивается: ее взгляд смягчается, вновь пересекаясь с глазами Беа. Зверь продолжает идти вперед, и я задерживаю дыхание. Каждая клеточка моего существа рвется к ней, хочет броситься наперерез опасности, но что-то заставляет меня замереть. В взгляде чудовища нет ни голода, ни злобы, а Беа больше не выглядит испуганной.

Внутри меня бушует смятение, сердце отчаянно бьется о ребра, когда величественное создание склоняет голову и…

Кланяется.

У меня перехватывает дыхание при виде того, как свирепый, дышащий огнем монстр смиренно и покорно склоняется перед Беа.

Дракон еще мгновение держит голову опущенной, а глаза закрытыми, после чего вновь распахивает их. Беа неуверенно протягивает руку, касаясь носа зверя. Лолли тяжело вздыхает, ласково притираясь к ее ладони, а губы Беа трогает нежная, полная благоговения улыбка.

— Значит, мы наконец встретились, — говорит Беа.

Лолли сильнее прижимается мордой к ее ладони, и тут я слышу это. Мелодичный голос, зазвучавший прямо в моем разуме.

Я так долго искала тебя. Защищала сверху. Ты была сокрыта от моего взора, но за этими чарами я чувствовала тебя: An tè a tha an dàn dhi — Та, кому это предначертано.

Я судорожно втягиваю воздух.

An tè a tha an dàn dhi — Та, кому это предначертано.

Беа напрягается, ее глаза широко раскрываются.

— Предначертано? — шепчет она, озвучивая вопрос, эхом отдающийся в моем разуме. — Предначертано для чего?

Ответа нет, но в воздухе разливается покалывание магии, словно тысячи крошечных игл царапают кожу. По телу Беа пробегают черные линии, расползаясь по ее кистям, рукам, шее — сотни данов сплетаются воедино в переливающийся гобелен, выписанный прямо на ее коже. Ветер взметает ее волосы, пока они танцуют, сдвигаются и меняются, пока наконец не сливаются воедино, закручиваясь туго, словно катушка нитей, пока не превращаются в единый символ на ладони ее руки.

Мое сердце колотится, пока я пытаюсь рассмотреть форму, постичь происходящее, но я слишком далеко, чтобы видеть четко. Хотя то, что удается заметить, кажется знакомым, царапая память, спрятанную глубоко внутри.

Я делаю еще один шаг к Беа, выжидая реакцию Лолли, но дракон будто не замечает меня, целиком поглощенная Беа, которая в изумлении смотрит на свою ладонь, пальцем обводя тонкие линии.

Теперь мы принадлежим друг другу, — произносит дракон.

Сквозь темноту начинает плыть песня — незнакомый женский голос.

Мы здесь не одни.

По спине пробегает дрожь от угрозы неизвестности, и я делаю еще один нерешительный шаг вперед. Дракон смотрит на меня, склонив голову, но в ее глазах нет угрозы. Лишь то, что можно назвать любопытным позволением.

— Спасибо, — шепчу я, подбегая к Беа и притягивая ее к себе. — Mo chridhe, — шепчу ей в волосы, упиваясь осязаемым теплом ее тела. Запахом можжевельника и реки.

Она в безопасности.

И она свободна.

Песня становится громче, и я заслоняю Беа собой. Выставив перед нами меч, я поворачиваюсь на звук и всматриваюсь во тьму.

Фальшивая королева падет, когда пробудится истинная,

Она оборвет нити, что лгунья плетет до сих пор.

С кровью на руках и синевой в глазах,

Без жалости к тем, кто построил трон на лжи.

Из темноты шагает высокая женщина со строгим лицом, с длинными прямыми волосами точь-в-точь серебра песка, на котором мы стоим, и золотыми глазами, такими яркими, что на них больно смотреть. На ее бедре покоится ножны с кинжалом.

Кинжал, который я сам держал в руках.

Клинок Верховной Богини.

Богиня смерти гордо приподнимает подбородок.

Пойте же, пока песня не заберет положенную жизнь,

Некоторые руки умеют держать клинки и оставаться верными правде.

Когда горизонты заалеют и настанет Загробный мир,

Тьма придет и принесет с собой всё, чего вы боитесь.

— Это была ты. Ты послала эту песню, — говорит Беа, и ее голос едва слышен.

Я задвигаю ее еще дальше за свою спину.

Богиня кивает.

— В музыке заключена своя магия. Я не могла явиться к вам сама. Последствия были бы слишком тяжелы. Но через песню… не произнося правду напрямую… — она осекается, и в ее глазах вспыхивают искорки, когда она смотрит прямо на меня.

Она улыбается широко и светло, словно мы — старые друзья, воссоединившиеся после долгих лет разлуки. Кожа вокруг ее глаз морщится лучиками, и она подходит ко мне легким, невесомым шагом, протягивая руку, чтобы коснуться моей ладони.

— Какая же радость видеть тебя снова. Ты отлично справился, доставив ее ко мне, — произносит она, и в тот самый миг, когда ее кожа соприкасается с моей, память прорывает плотину.

76 БРЕННЕН

191 ГОД НАЗАД

Огонь весело потрескивает в камине, пока я устраиваюсь в кресле и наливаю себе драм. Этот день выдался долгим на суждения. Решения порой даются вовсе не так просто, как мне бы хотелось. Всегда трудно, когда душа совмещает в себе и тьму, и свет. Хотелось бы видеть четкую границу — или, по крайней мере, чтобы она существовала. Либо ты переступил ее, либо нет, но смертные устроены совсем иначе.

Благие намерения порой оборачиваются чудовищными последствиями, и горькая правда в том, что я обязан учитывать это, если хочу быть справедливым.

Я закидываю ноги на стол в ту самую секунду, когда раздается стук в дверь. Тяжело вздохнув, я отставляю стакан.

— Снова ты? — бросаю я, лениво щелкнув пальцем.

Мое обычное кресло прямо на глазах трансформируется в трон — нелепую черную громадину из затвердевших теней, призванную внушать страх, хотя я до сих пор толком не понимаю зачем. У меня нет никакого желания выносить суровые приговоры, ведь в конечном итоге к моим вердиктам людей приводят исключительно их собственные поступки.

Я беру с подлокотника молоток, ожидая ответа, но в ответ царит тишина. Мое настроение мгновенно становится серьезным.

Когда речь заходит о чистых душах, тех, кого я отправляю обрести покой, мой брат обычно пребывает в веселом расположении духа. Он подшучивает надо мной еще до того, как я успеваю открыть дверь, стараясь своими легкими шутками успокоить приведенных им душ. Он замолкает лишь тогда, когда опасается, что мой приговор окажется суровым.

— Войдите, — говорю я, выпрямляясь на троне.

Дверь послушно распахивается по моему приказу, и я замираю. Лицо Тео помрачнело, а рядом с ним стоит молодая девушка с песочными волосами и грустными глазами. Но тревожусь я вовсе не из-за них. Рядом с ними застыла богиня смерти — ее лицо искажено резким гневом.

Это снова повторилось.

— Заходите, — произношу я как можно спокойнее и ровнее, хотя внутри меня бушует ярость, обжигающая сильнее тысяч звезд. Девушка не виновата в том, что люди не в силах противостоять манящей силе власти. Даже сами Судьбы.

— Приветствую, — киваю я, слегка склонив голову и одаривая незнакомку мягкой улыбкой. — Вижу, моя подруга привела тебя ко мне для вынесения окончательного вердикта. Хочешь что-то сказать в свое оправдание?

Девушка нервно теребит пальцы в замок, явно напугана, но я еще до начала чтения ее ауры знаю, каким будет решение. Ее поле чисто, оно сияет почти ослепительной белизной свежевыпавшего снега.

— Думаю, я прожила хорошую жизнь, — робко произносит она. — По крайней мере, я очень старалась.

— Тогда тебе совершенно нечего бояться, — ободряю я ее, протягивая руку.

Она бросает взгляд на моего брата Тео — привычный жест. В конце концов, он самый мягкий среди нас, хотя эту мягкость не стоит путать со слабостью. Он смертоносен не меньше любого из нас, но души интуитивно чувствуют себя рядом с ним в безопасности, то и дело ища одобрения или совета. Ведь он — проводник.

Тео ободряюще кивает ей, улыбаясь.

— Ну же, смелее. Уверен, всё пройдет отлично.

Девушка делает глубокий вдох и шагает вперед, ее рука дрожит, когда она касается моей ладони. Я прижимаю наши соединенные руки к своему лбу, и ритуал начинается, как и всегда. Ее жизнь проносится перед моими глазами со скоростью вспышки: каждое принятое решение, каждый поступок и их последствия.

Я вижу, как она заботится о младшей сестре. Как делится едой с голодным мальчишкой в школе. Вижу мелкие детские обманы родителям — пустяки для ребенка. И вижу всепоглощающую, созидательную доброту. Меня это не удивляет. Богиня ни за что не выбрала бы на роль следующего Карателя жестокого человека.

— Bidh sìth agad, — с улыбкой произношу я. Да пребудет с тобой мир.

Ее глаза мгновенно вспыхивают радостью, и я взмахиваю рукой в сторону. В массивной деревянной стене возникает проем, распахивая вид на то, что можно назвать лишь земным раем. Высокогорья, вересковые пустоши и глубокие озера сливаются в единый пейзаж. Он настолько завораживающе прекрасен, что здесь можно провести остаток вечности, любуясь этим великолепием и никогда не уставая.

— Иди, — подбадриваю я ее. — Всё, о чем ты только могла мечтать, ждет тебя сразу за этой дверью.

— Мама? — раздается вдруг голос.

В дверном проеме появляется пожилая женщина, ее глаза сияют от радости.

— О, мама! — Шанни бросается вперед, не оглядываясь, и пусть ее жизнь оборвалась слишком рано, я рад, что она не осталась одна. Дверь исчезает, снова превращаясь в благородное дерево, и любое светлое чувство, принесенное радостью девушки от встречи с матерью, мгновенно угасает.

Я щелкаю пальцами, и зал суда снова меняется: мой трон превращается в уютное кресло, а рядом материализуются еще два таких же, образуя полукруг вокруг небольшого столика. Богиня смерти и Тео занимают свои места, и в их руках тут же появляются бокалы с выдержанным напитком.

— Как она ее нашла? Я думал, в этот раз ты спрятала ее понадежнее, — спрашиваю я без тени упрека в голосе. Это уже второй раз, когда Каллех находит женщину, которой было предначертано стать ее преемницей, и устраняет ее.

Она тяжело вздыхает.

— Мне стыдно признаться, но я понятия не имею. Я выбрала человека в самом сердце владений Судьи. Крошечную деревню душ на пятьдесят, не больше.

— Сколько ей было? — интересуюсь я, и в глазах богини вспыхивает ярость.

— Трех дней не хватило до двадцати трех лет.

Из моего горла вырывается глухое рычание. Нам оставалось всего три дня. Три гребаных дня — мгновение для богов — и девушка начала бы пробуждать свою силу. Дан с ее личным знаком стал бы проявляться в ее сознании. Новый дан, отмечавший ее как Судьбу; если бы она приняла его до двадцати четырех лет, ее доставили бы сюда, чтобы принести клятву верности богине смерти. Я с силой сжимаю бокал в руке.

— Значит, Эпоха начнется совсем скоро, — напряженным голосом произносит Тео. Из всех нас троих, управляющих путями, именно его больше всего тревожат последствия отказа Карателя сложить полномочия. Огромное количество жизней, которые будут потеряны.

Богиня смерти мрачно кивает, делая долгий глоток.

— Думаешь, это что-то изменит? Заставит ли Каллех увидеть, что она творит со своим королевством? — спрашивает он.

— Остается только надеяться, — отвечает богиня смерти. — Блар говорит, что позаботится об этом. Что на сей раз опустошение охватит все королевство. Тысячи и тысячи падут.

— И этого окажется недостаточно, — жестко бросаю я. — Ее душа слишком отравлена властью. Она не остановится, пока мы сами ее не остановим.

— Что же ты предлагаете тогда? — вспыхивает богиня смерти, и ее неземное лицо кажется изможденным. — Я испробовала всё, что приходило в голову. Я прятала восходящую Каратель как могла, но та неизменно ее находила. Все должно быть совсем иначе. Новоиспеченная Каратель должна принести клятву, а старая — добровольно уйти в отставку, передав свою силу. Таков был мой изначальный замысел.

Я перевожу взгляд на Тео, а затем на богиню.

— Значит, мы должны изменить твой замысел.

Богиня смерти откидывается на спинку кресла, вопросительно приподняв брови.

— Я внимательно слушаю.

— Сделай так, чтобы следующую восходящую нельзя было убить, — предлагаю я.

Богиня смерти качает головой, и ее разочарование только растет.

— Ты же знаешь, магия так не работает. Чтобы изменить нити судьбы столь радикально, необходима сделка.

— Тогда я заключу ее.

Я делаю большой глоток виски. Слова слетают с языка легко, но я прекрасно осознаю весь вес того, что предлагаю. На что иду ради этого. Это решение принято не на эмоциях или мимолетном порыве. Каллех должна быть остановлена.

Комната погружается в абсолютную тишину.

— Какую же сделку ты предлагаешь? — спрашивает она, и в ее голосе отчетливо слышится любопытство.

— Сделай так, чтобы следующая Каратель не могла умереть, а я поклянусь тебе, что найду ее и защищу. Я прослежу, чтобы она приняла свою роль, и тогда восходящие Ткачиха и Судья смогут начать свой подъем. Быть может, втроем они сумеют изменить судьбу.

Она склоняет голову набок, покачивая бокал.

— Вы не можете спуститься туда. Не став смертными. И даже в этом случае переменных слишком много. Как ты можешь быть уверен в успехе?

— С помощью еще одной сделки, — вмешивается Тео, и мой взгляд мгновенно переметывается на него. Он смотрит на богиню с несгибаемой решимостью, без тени страха. — Моей. Вплети в нить Бреннена пророчество о том, что он найдет меня. Что он воспользуется моей помощью так, как потребуется для успеха нашего дела. И что я помогу защитить восходящую.

Тепло разливается в груди.

— Спасибо, брат, — тихо говорю я.

Богиня выпрямляется, теперь слушая со всем вниманием.

— Даже если вы оба преуспеете, дело не только в поисках. Что станет с этим миром? Кто будет охранять путь? Кто станет направлять души, проходящие через этот зал, и судить их?

Мое горло сжимается, потому что из всех возможных преград эта — единственная, способная заставить меня передумать. Мое предназначение, мой долг. Это не просто моя работа, это то, кем я являюсь. Могу ли я доверить это кому-то другому? Души, проходящие через эту комнату, заслуживают от меня абсолютной отдачи.

Но разве живые не заслуживают того же самого?

— Пусть это будет моей сделкой, — раздается голос из тени. Наш старший брат и страж врат Гаррик появляется в проеме с дерзкой усмешкой, лениво щелкнув пальцем. Четвертое кресло материализуется у стола, и он усаживается, принимая появившийся в руке бокал. — Я тоже отправлюсь в смертный мир, чтобы защитить восходящую, и позабочусь о том, чтобы мы нашли способ заставить правящую Каратель сложить полномочия. — Он подается вперед. — Либо я найду способ убить ее сам. В обмен на мою помощь передайте нашу магию сестрам, пока мы не преуспеем. Привяжите мою магию к Дионадайр и Дорчадас. Когда жизнь подойдет к концу и ее нить оборвется в положенный час, души смогут беспрепятственно входить в Загробный мир. Этого вполне достаточно.

— Солас сможет направлять их, — прищурившись, рассуждает Тео. — Она осветит путь и приведет души к суду.

Оба они смотрят на меня.

Мои челюсти сжимаются до боли, но я взвешиваю все возможные варианты.

— Кео станет отличным судьей, пока я не вернусь. Она привыкла всматриваться сквозь туман в самую суть. Можете одолжить мою магию и ей тоже, а затем вернуть ее мне, когда моя сделка будет исполнена.

Глаза богини смерти сужаются, переводя взгляд с одного на другого.

— Это может сработать. Если мы найдем способ гарантировать, что следующая восходящая Каратель проживет достаточно долго, чтобы принять свою роль и пробудить новых Ткачиху и Судью, возможно, вместе они смогут свергнуть Каллех. Хотя я не могу гарантировать успех. Я могу вплести эти возможности в ваши нити в обмен на ваши сделки, но действовать придется крайне осторожно. Если мы нарушим баланс, последствия могут оказаться катастрофическими. Это станет концом нашего мира в том виде, в каком мы его знаем.

Она закрывает глаза, просеивая сквозь пальцы видения будущего — десятки и десятки возможных исходов.

— Да. Я вижу, что будет тяжело. И это испытание не принесет радости. Каждому из вас придется принести жертвы, и они не будут легкими.

— Неважно, — сжав челюсти, произношу я. — Мы сделаем то, что должны. Каллех нужно остановить любой ценой.

Богиня смерти надолго устремляет взгляд куда-то вдаль.

— Эта Эпоха будет жестокой, и ее колесо уже приведено в движение. Давайте дадим Каллех еще один шанс поступить правильно. Если при следующей смене власти она не сложит полномочия, мы запустим этот план. Вы все родитесь смертными как раз вовремя, чтобы подготовиться к следующему переходу.

— Значит, решено? — спрашиваю я.

Один за другим мы поднимаем наши бокалы.

— Давайте выпьем за скрепление наших намерений. Все согласны? — спрашивает богиня смерти.

— Да, — говорю я.

— Да, — отзываются Тео и Гаррик.

— Да будет так, — произносит богиня, и мы чокаемся кубками.

— Да! — Внезапно появляется Мира, и в ее руке тоже материализуется бокал. Она со звоном ударяет им о наши четыре чаши. Я пытаюсь отдернуть руку. Я не знаю ее намерений и не доверяю ей, но она действует слишком быстро. Виски выплескивается через край ее стакана, смешиваясь с нашим напитком.

Каким бы ни было ее дополнение к сделке — озвученным или нет, — отменять что-либо уже поздно.

— Мира! — с ужасом вскидывается богиня смерти, прежде чем я успеваю хоть что-то сказать. — Я тебя не звала!

Ее глаза сверкают диким, безумным блеском.

— С каких это пор безумие требует официального приглашения?

— Что ты натворила? — требует ответа богиня, и в ее голосе слышится неподдельный ужас, но ее сестра лишь улыбается.

— Не переживай, сестрица. Сама все увидишь.

77 БЕА

Доставила ее ко мне? О чем это она?

Бреннен напрягается, и волна защитнического инстинкта накатывает на меня, когда богиня сжимает его руку. Этот жест слишком привычен, небрежен, словно она проделывала это тысячи раз прежде, и мне это совсем, ну совсем не нравится. Эйридх, должно быть, чувствует мое беспокойство, потому что опускает голову, и в ее груди перекатывается глухое рычание.

Хочешь, я остановлю ее? — раздается прямо у меня в голове, и меня пробирает дрожь от непривычного вторжения.

— Не будь глупой, — рявкает богиня, бросая на дракона испепеляющий взгляд. Я открываю рот, чтобы велеть ей не сметь так разговаривать с моим драконом, но она переводит свой ледяной взгляд на меня, словно читая мои намерения. Я опускаю голову и отвожу глаза, не зная, на что способна эта женщина. Судя по окружавшей ее ауре гнева и бушующей наверху Эпохе, я могу предположить лишь одно: передо мной Блар, богиня войны и монстров. И кто знает, какие жуткие вещи она может со мной сотворить, если я ей не понравлюсь.

— Все в порядке, Лолли, — шепчу я, и она тяжело выдыхает, выпуская из ноздрей колечки дыма.

Эйридх.

Что? — думаю я это слово и уже собираюсь произнести его вслух, как голос снова вплетается в мои мысли.

Мое имя. Я не Лолли. Я — Эйридх.

Мой взгляд на мгновение отрывается от Бреннена и богини — ровно настолько, чтобы посмотреть на дракона.

Ты тоже умеешь читать мои мысли? — мысленно спрашиваю я, снова не размыкая губ.

Эйридх молча кивает.

Ты уверена, что я не могу звать тебя Лолли? Тебе идет.

Она фыркает, выпуская струю дыма, а я возвращаю всё свое внимание Бреннену. Его взгляд устремлен куда-то вдаль, глаза затуманены, словно его разум унесся совсем в другое измерение. Я делаю шаг ближе, и сердце сжимается от дурного предчувствия. Что богиня с ним делает? Я сжимаю руки в кулаки — гори она синим пламенем, эта богиня войны и монстров, — и уже собираюсь потребовать, чтобы она убрала от него руки, как его кожа начинает светиться.

Все начинается под пальцами богини: сияющая сеть света расползается вверх по его руке, охватывая торс и шею, окутывая все его тело и пульсируя полупрозрачными белыми волнами. Свет расширяется, словно делая глубокий вдох, а затем замирает, впитываясь глубоко в его кожу.

Это потрясающе — свет такого рода я еще никогда не видела, от него захватывает дух. Он одновременно теплый и прохладный, переливающийся всеми мыслимыми оттенками. Некоторые из них я даже вообразить себе не могла, и в этот миг я уже не могу представить, как пытаюсь оттащить его назад.

Его глаза закрываются, вечно суровое выражение лица сменяется умиротворением, а сияние становится мягче.

У меня срывается с губ вздох, когда украденные мной даны вновь проступают на его коже, дополненные еще одним знаком, которого у него раньше не было. Он выжигает ладонь его руки, лишенной шрамов, — точно в том же месте, где только что появился символ на моем собственном теле.

Весь Загробный мир перестает существовать. Я больше не вижу звезд, богиню или серебряный песок под ногами. Мое зрение сужается до одной-единственной точки — метки, которую я видела на страницах древних текстов, известной по всему королевству. Сигил Судьи.

Все то время, что мы провели с Бренненом, проносится перед глазами вспышкой. Его одержимость справедливостью вопреки жестокости. Его мучительная борьба с чувствами ко мне, когда он думал, что я хладнокровно убила дорогих ему людей. Полное отсутствие полутонов в его понимании морали.

— Ты… — шепчу я. — Ты — Судья.

Я начинаю опускаться на колени, раздавленная его величием, но он останавливает меня, обхватив за руку.

Он смотрит прямо мне в глаза — глаза, превратившиеся в самый потрясающий зеленый оттенок, какой я когда-либо видела, ярче изумрудов, с золотыми искорками в радужке точь-в-точь как у богини.

— Ты не станешь передо мной на колени, — говорит он, и его голос звучит еще глуше. Сложнее. — Ни сейчас. Никогда.

Он удерживает мой взгляд, не позволяя отвести его, пока я не киваю в знак согласия, и его черты смягчаются.

— Мы сделали это, — произносит он с неверием в голосе и поворачивается к богине.

— Сделали, — кивает она, но Бреннен удостаивает ее лишь мимолетным взглядом. Он держится прямее, чем прежде, в нем чувствуется больше властности, а аура силы, исходящая от его тела, грозит вновь заставить меня упасть на колени.

Бреннен наклоняется и шепчет мне на ухо:

— И даже не думай об этом. Если кто-то из нас и преклонит колени перед другим, так это я, — говорит он, протягивая руки и бережно охватывая мое лицо ладонями, зарываясь пальцами в кудри на затылке.

— Что происходит? — выдыхаю я, изучая резкие черты его лица. Они стали острее, чем прежде. Еще сильнее.

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Меня отправили найти тебя, — произносит он. — Теперь я всё вспомнил.

— Найти меня? — переспрашиваю я, чувствуя, как от его слов голова идет кругом. Зачем богу отправляться на поиски простой смертной? Почему именно меня? И как он мог не помнить об этом до сих пор? Если он божество, то как вообще мог забыть?

— Да. Тебя, — говорит он, проводя большим пальцем по моей щеке. От его прикосновения вспыхивают искры — ярче и интенсивнее, чем когда-либо прежде. — Тебя. Всегда только тебя. Наконец-то я всё понял, — произносит он, и улыбка, тронувшая его губы, кажется истинным даром небес.

Мой бог.

Эта мысль приходит сама собой, неожиданно. Сможет ли он когда-нибудь принадлежать мне по-настоящему, если он отсюда, из этого мира?

Я отгоняю эту мысль, отчаянно желая попросить его всё объяснить, поделиться этим пониманием со мной, но слова замирают на мертвой точке. Я едва могу говорить, когда его сила покалывает кожу, а руки жгут сильнее любого пламени.

Он, должно быть, чувствует мою растерянность, потому что кожа вокруг его глаз морщится от улыбки, и мои колени едва не подкашиваются.

— Не переживай, мой жаворонок. Теперь все будет хорошо.

Тепло разливается в груди от этого ласкового прозвища.

— Бедняжка выглядит так, будто сейчас упадет в обморок. Лучше начните с самого начала, — произносит богиня, складывая руки на груди.

Бреннен опускает руки мне на плечи.

— Верно. Прости. Вспоминать всё разом… это оказалось слишком тяжело.

— Что именно — всё? — наконец обретаю голос я.

Он делает глубокий вдох, задерживая воздух, словно то, что он собирается сказать, потребует от него огромных усилий.

— Всё, — отвечает он. — Всё, над чем мы ломали голову. Причину, по которой Каратель спрятала тебя век назад. Причину, по которой она не могла тебя убить. И то, почему ты обладаешь такой силой. — Он подается вперед, впиваясь в меня взглядом. — Такая храбрая.

Он ласкает мое лицо глазами — от бровей до носа и губ — с такой гордостью, что сердце начинает щемить от нежности.

— Ответ всё это время был прямо перед нами. Ты, mo chridhe, предначертана стать следующим Карателем.

78 БЕА

— Следующая… — Мои слова замирают на выдохе, и волна головокружения накрывает меня с головой. То, о чем он говорит, не может быть правдой. Разве нет? Ибо как, во имя богини, я могу быть Судьбой?

И все же, я никогда бы не поверила, что Бреннен — бог, но вот он стоит рядом со мной, излучая силу, несравнимую ни с чем из того, что я когда-либо чувствовала.

Бреннен. Единственный человек, которому я доверяю. Безоговорочно и полностью. Если он говорит мне, что это правда…

Предначертанная, — сказала Лолли… то есть Эйридх.

— Я? — выдыхаю я, и все мое тело напрягается.

— Моя душа. — Ты.

Эти слова отдаются где-то внизу живота, но я не могу по-настоящему прочувствовать их. Не способна осознать всю огромность их смысла, поскольку мое неверие перерастает в разочарование. Я не просила становиться Судьбой, но даже если бы и просила — из всех ролей почему именно мне суждено исполнить ту, которую я никогда, ни за что на свете не хотела бы для себя? Я качаю головой.

— Я видела достаточно смертей. Я презираю это, — говорю я богине, и в груди закипает гнев.

Она одобряюще улыбается мне, подаваясь вперед и понижая голос почти до шепота.

— Именно так. Ты ценишь смерть. Ты уважаешь ее роль. Ее силу. Нет никого лучше подходящего для выполнения этого священного долга после той жизни, что ты прожила, — произносит богиня, и в ее голосе слышится что-то вроде гордости.

Мне хочется ударить ее по щеке, эту женщину, которая разорвала мою реальность в клочья, но я прикусываю язык.

Бреннен усмехается, поднимая мою руку и лаская новый дан на моей ладони. Переведя взгляд с богини, я сосредоточиваюсь на линиях, изучая то, как они изгибаются и завиваются, но этот символ ничего мне не говорит.

Пока в сложном узоре я не замечаю длинную вертикальную черту, а затем — изогнутую дугу поверху. От правого края этой дуги линия идет вниз под углом, закручиваясь петлей внизу.

Шок и узнавание пронзают мое тело.

— Это тот дан, который я представляю. Тот, который я никак не могу завершить.

Он кидает кивок.

— Он начал бы появляться в твоем сознании еще до того, как Каллех нашла тебя. Если бы тебе дали больше времени, ты бы поняла, что это такое, и твоя магия пробудилась бы. Если бы ты решила принять эту роль, цикл начался бы. Она нашла тебя слишком рано.

Я подношу руку ближе, вглядываясь: форма кажется одновременно до боли знакомой и чужой. Она совсем не похожа на знак Каллех; этот знак гораздо сложнее, с таким количеством петель и завитушек, что, если поискать, я смогла бы найти в нем сотню разных узоров.

— Как она могла забрать его у меня? — спрашиваю я, проводя пальцем вдоль тонких линий.

Голос Бреннена падает до шепота.

— Она украла дан из твоего разума, точно так же, как манипулировала твоими воспоминаниями, заставив поверить, что ты убила тех людей.

Богиня прижимает руку к груди.

— Мне так бесконечно жаль за все, через что тебе пришлось пройти.

Я качаю головой, и неожиданные слезы жгут глаза от скорби в ее голосе. Неужели Блар говорит искренне? Неужели богиня войны и монстров так сильно заботится о боли смертных?

— Расскажи мне все, — прошу я, поворачиваясь к Бреннену, и он сжимает мою руку.

— Перед прошлой Эпохой мы составили план. Мы знали, что этот цикл будет жестоким, и Карателю дадут еще один шанс сложить полномочия. Было бы намного проще, сделай она это по собственной воле, с меньшей вероятностью дестабилизировать магию царства. Даже Верховная богиня не может использовать свою силу без ограничений и последствий.

Верховная богиня.

От этого имени у меня чуть не останавливается сердце. Серебряные волосы и золотые глаза.

Это вовсе не младшая богиня. Я стою перед самой создательницей нашего царства. Верховной богиней.

Я смотрю себе под ноги, внезапно теряя способность дышать. Я злилась на нее. Чуть не потребовала, чтобы она не трогала Бреннена и уважала моего дракона.

— Не переживай, — говорит Бреннен, словно читая мои мысли. Он приподнимает мой подбородок. — Она тебе не навредит. Именно она отправила меня отыскать тебя. — Он заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.

Я качаю головой.

— Но почему? Зачем богу отправляться в смертный мир?

— Магия Верховной богини, если она использует ее для изменения судьбы своего королевства, требует сделки. Когда Каратель отказалась сложить полномочия, я заключил ее. Перед каждой Эпохой предначертана лишь одна Каратель. Мы были полны решимости не потерять еще одну из-за жадности Каллех. Она должна была вплести в нить следующей Каратель заклинание неуязвимости, а взамен я обязался найти ее и привести сюда, чтобы она вступила в свою силу. Эта нить была твоей.

— Вплела в мою нить… Так вот почему у меня дан бессмертия? — спрашиваю я, чувствуя, как разум едва поспевает за словами.

Верховная богиня прикладывает руку к груди.

— Да. Но он не проявлялся, пока Каллех не попыталась тебя убить, и она не смогла его разглядеть. Я пыталась спрятать тебя, чтобы до этого вовсе не дошло. Судьба способна почуять свою преемницу, едва взглянув на нее. Я надеялась, что она вообще тебя не найдет. Почти преуспела. Сделала тебя никем. Без семьи, которая стала бы тосковать. Просто девочка, затерянная в королевстве, которому нет дела до тех, кто лишен силы. Но когда ты забрала из реки одежду своей подруги, пытаясь ее спасти, Каллех почувствовала тебя. Лишь тот, кому предначертано касаться смерти, смог бы снять эти вещи. Даже несмотря на то, что моя магия скрывала тебя, она поняла, кто ты.

Эти слова вонзаются в меня лезвием между ребрами — ошеломляюще, глубоко больно. Насколько иначе всё сложилось бы, сделай я другой выбор? Лучший? Подруга всё равно погибла, а моя жизнь была разрушена до основания.

— Она спрятала тебя там, где ты не найдешь на карте ни единого ориентира, и превратила в легенду, которую боялось все королевство, — говорит Верховная богиня.

— Но как же ее сестры? Почему они ничего не сделали, чтобы остановить ее? — спрашиваю я, пытаясь сложить воедино общую картину. Верховная богиня напрягается, но не отвечает.

— Каждая Судьба обязана по долгу службы отыскать свою восходящую, но лишь когда следующая Каратель принимает свой дан, пробуждаются женщины, которым суждено стать ее сестрами, — объясняет Бреннен. — Без восходящей…

— Погоди, — прерываю я, прижимая руку ко лбу, силясь уследить за мыслью.

— Дыши, — мягко говорит Бреннен. Я делаю дрожащий вдох, но мысли продолжают метаться.

— Когда некому сменить Карателя на посту, — продолжает он, — цикл перезапускается. Сестры Каллех были бы вынуждены и дальше править вместе с ней.

Я закрываю глаза, выстраивая в голове паутину связей.

— Когда меня не удалось убить, она начала искать женщин, которым суждено стать Ткачихой и Судьей — на случай, если я приму эту роль.

Бреннен кивает.

И снова в груди вспыхивает гнев.

— Почему именно я должна принять дан первой? — спрашиваю я. Разве это бремя должно вечно ложиться только на мои плечи? Почему Ткачиха или Судья не могли нести его хотя бы какое-то время? Почему я должна была целый век прозябать в проклятом существовании, прежде чем их испытания вообще начнутся?

Верховная богиня склоняет голову.

— Я знаю, это несправедливо, но так было всегда. Без смерти не может быть жизни. Нить нельзя выткать и измерить, если я не уверена, что найдется тот, кто ее обрежет. Никто не должен жить вечно. Ни смертные. И ни Судьбы.

Она делает шаг вперед, указывая на бесконечное небо.

— Твои сестры сейчас там, наверху, ждут тебя, даже не подозревая об этом. Их даны тоже проявятся — чтобы они приняли их или отвергли, если ты выберешь свой путь.

Я качаю головой, пытаясь уложить ее слова в голове. Масштаб их значения огромен.

Мои сестры. Семья, которой у меня никогда по-настоящему не было. Семья, которую выбрала для меня сама судьба.

Эта мысль давит своей тяжестью, и я бессильно приникаю к Бреннену. Всё, чего мне сейчас хочется, — это ощутить его невозмутимость. Его надежность.

Он не подводит: его защитная рука обвивает мою талию, прижимая меня к себе так крепко, что пульс почти мгновенно выравнивается.

— Пропавшие женщины. Эти смерти. — Паутина связей, сложнее и запутаннее, чем я могла себе представить, разворачивается в моем сознании. — Это женщины, в которых она видит моих будущих сестер, верно? Она в отчаянии пытается уничтожить любого, кто может оказаться сильнее ее, и потому убивает их.

В глазах богини мелькает гнев.

— Да, — подтверждает она мрачным голосом.

— Где они? — спрашиваю я. — Души, которые не смогли уйти дальше?

Богиня указывает в сторону, противоположную вратам, туда, где сверху струится туманный черный песок.

— Благодаря тебе они покоятся во тьме. Лишь те, чья жизнь оборвалась в положенный час, смогут войти, пока Хранитель не вернется.

— А Саорси? — бросаю я взгляд на Бреннена.

Он напрягается, его руки каменеют, и он сжимает меня еще крепче.

Верховная богиня мягко улыбается ему.

— Она обрела покой с ее смертными родителями. Она счастлива, — тихо произносит богиня.

Напряжение в хватке Бреннена немного ослабевает, и хотя облегчение греет сердце, оно длится недолго. Всё это неправильно.

Я рада, что она нашла покой, но ее вообще не должно было здесь быть. Соирсе должна была жить. Те женщины и Гарольд должны были жить.

— Разве Каратель не понимает, что творит с этими душами? Что она — причина, по которой они не могут попасть в Загробный мир? Что ее отказ сложить полномочия и породил Эпоху? — спрашиваю я, и мой голос звенит от резкости. — Сколько еще страданий принесет эта женщина? И ради чего? Власти?

Какая польза от власти, если королевство ненавидит тебя? Если ты отказываешься использовать ее ради помощи кому-либо, кроме самой себя?

Гнев в глазах Верховной богини разгорается ярче, золото в ее радужках вспыхивает языками пламени.

— Она знает. И про женщин, и про Эпоху. Выравнивание лун некогда служило временем праздника. Днем, когда Судьбы передавали свои короны тем, кто поклялся мне занять их место, — челюсть Верховной богини сжимается. — Всё изменилось лишь тогда, когда Судьбы отказались уступить свои места, и праздник превратился во время смерти и траура. Твое время взойти на престол настало больше века назад, когда случилась последняя Эпоха. Но ты оказалась заперта у реки — неспособная умереть, но лишенная возможности подняться на свое законное место. Вот почему я добавила кое-что к твоему проклятию. Сделала так, чтобы поимка тебя дала Бреннену ответ. Я дала тебе заклинание, чтобы ты освободилась. Не умерла, а зажила. Стала править. Именно поэтому Ан Бреннен поклялся привести тебя ко мне. Я не могла вмешиваться в твою жизнь или судьбы больше, чем уже вмешалась. Иначе распустилось бы слишком много нитей.

Кажется, я больше не могу сделать вдох — легкие словно одеревенели.

— Это ты оставила мне заклинание? — спрашиваю я, и в памяти всплывает образ того клочка пергамента, спрятанного среди камней. — Каллех вовсе о нем не знала?

— Да. Это была я. Я не могла освободить тебя сама, но с помощью Бреннена и в нужный час я дала тебе шанс освободиться самостоятельно, — говорит она, и гнев, тлевший в моей груди, разгорается с новой силой.

Каллех не просто прокляла меня у реки. Она обрекла меня на вечное заточение там, даже не думая давать мне хоть какой-то шанс на спасение. И из-за ее жадности чудовища вернулись вновь. Эпоха вовсе не должна была стать временем смерти, но она сама выбрала этот путь — лишь бы удержать власть.

— Как нам остановить это? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри вспыхивает внезапная срочность. Столько людей погибнет, и все из-за одной одержимой властью женщины.

Бреннен сжимает мою руку.

— Всё зависит от твоего выбора. Мы не можем заставить тебя принять твое призвание. Это должно быть сделано добровольно. Решение за тобой, и только за тобой.

Я на мгновение закрываю глаза, делая глубокий вдох. Всё, чего я так долго хотела, — это покой. Мир. Стать Карателем, той, кто будет обрывать каждую жизнь в королевстве на протяжении следующего века, — это идет вразрез с каждым моим чувством, каждой мыслью и желанием. То, о чем меня просят, кажется непосильным.

— А если я откажусь? — спрашиваю я.

Глаза богини наполняются печалью.

— Эпоха будет продолжаться еще долгие годы. Каратель будет править, а мы будем вынуждены стоять в стороне и беспомощно смотреть, как горит королевство.

Я щипаю себя за руки, силясь проснуться от этого кошмара. Привычка знакома, но на этот раз я представляю, как мои пальцы сжимают нить, превращая ее в пыль.

Может ли это оказаться хуже моего проклятия? Еще одна битва, которую придется выдержать, когда я уже так бесконечно устала. Жизни, которые мне придется не просто омывать, но и обрывать? Я смотрю на Бреннена, молча умоляя его подсказать правильный ответ, но он лишь проводит большим пальцем по моей руке.

Лица женщин из моих видений проносятся перед глазами. Жизни, оборванные Карателем слишком рано. Женщины, которые заслуживали куда большего, чем выпавшая им участь.

Бетти.

Влюбленная женщина из паба.

Мать, целующая своего ребенка.

Дочь портного.

Женщина, кружащаяся в зеленом платье.

Женщины, которые умоляли меня о помощи.

Решимость вспыхивает в моей груди, разрастаясь с каждой секундой, пока не заполняет всё внутри и не становится непоколебимой. Я отказываюсь подводить их снова.

— Я согласна. — Слова вырываются из горла раньше, чем я успеваю окончательно принять решение, голос дрожит, но сказать «нет» я уже не могу. Если это действительно моя судьба, то я не стану ее бояться. Не стану прятаться.

В тот самый момент, когда я произношу эти слова, дан на моей ладони начинает покалывать, а затем жжечь. Бело-каленая боль растекается по моим рукам. По туловищу и ногам. По голове. Под веками все окрашивается в багровый цвет, и воздух с силой выбивает из легких. Я едва не падаю. И упала бы, если бы Бреннен не подхватил меня, прижимая к груди и пряча мою голову под своим подбородком.

Я желаю смерти. Молю о ней. О чем угодно, лишь бы прекратить эту муку.

— Такая сильная, — шепчет Бреннен мне в волосы. — Такая храбрая. Боль скоро пройдет. Я рядом.

И хотя я уверена, что этому не будет конца — что станет только хуже, пока мои разум и тело не расколятся на части, — боль медленно начинает утихать. Мое сердце замедляет бег, дыхание вновь становится ровным.

Когда я снова открываю глаза, мир вокруг меня меняется. Становится резче. Звезды мерцают поразительными оттенками желтого, пурпурного и розового, а серебряный песок искрится так, будто сослан из драгоценных камней. Усталость полностью покидает мое тело, а мышцы обретают силу, какой я никогда прежде не чувствовала.

Я встречаюсь взглядом с Бренненен. В его глазах столько трепета и обожания, что мне хочется запечатать это чувство в сосуд, чтобы пронести его с собой через самые темные дни.

— Свершилось. Нельзя терять ни минуты. Она должна идти, — говорит богиня Бреннену, и он напрягается.

— Куда она — туда и я, — произносит он, выпрямляясь так, будто бросает вызов богине. Ее взгляд опускается на наши соединенные руки.

— Интересно, — наклоняет голову она. — Ты уверен? Ты мог бы вернуться домой. Возобновить свои обязанности перед проходящими душами.

— Нет, — почти рычит Бреннен, и мое сердце переполняется. Разве действительно возможно, что для нас найдется место в этом мире? — Разве я не ринулся в Загробный мир вслед за ней, думая, что это приведет меня к собственной гибели? Мне плевать, лишишь ли ты меня моих обязанностей. Если откажешься снова сделать меня бессмертным. Я не отойду от нее ни на шаг.

Богиня поджимает губы на долгие мгновения.

— Если вы продолжите этот путь, знайте: я не смогу вам помочь. Есть вещи, о которых вы не знаете. Вещи, которые я не могу вам открыть. Будет опасно.

Бреннен притягивает меня ближе.

— Да, — говорит он. — Каковы бы ни были последствия, я их приму.

Богиня кивает, хотя вид у нее остается недовольным.

Она переводит взгляд с Бреннена на меня.

— Ты должна найти своих сестер по судьбе и уничтожить их даны преданности, чтобы Каллех не смогла до них добраться.

— Если разрезать дан так, что они освободятся от магии, разве это не сделает их бессмертными?

— Нет. Это освобождает их от магии, дарованной одной из Судеб, от их прямой связи с ними, но Каратель все равно сможет оборвать их нить в положенный час. Таков был мой замысел. Пройдите через Загробный мир и завершите Испытания Трех. Только тогда вам будет дарован проход туда, где зарождается жизнь. Найдите ту, которой суждено ткать, а затем отправляйтесь дальше, туда, где обитает боль, чтобы отыскать ту, которой преднамерено измерять. Помогите им пробудить даны в их разуме, и их магия вернется к ним.

Бреннен склоняет голову.

— Жизнь зарождается у Волшебных Бассейнов, но где обитает боль?

Глаза Верховной богини наполняются печалью.

— Вы же знаете, я не могу назвать вам ответ. Всё откроется в свое время. Но вы должны спешить. Каратель не сдастся. Только с сестрами бок о бок вы сможете победить ее.

— Мы победим, — уверенно произносит Бреннен, и в его голосе столько твердости, что я почти начинаю верить ему. Ибо как мы должны отыскать двух незнакомых женщин? Как мы втроем можем одолеть всемогущую Судьбу, которая правила сотни лет? Ту, которую даже Верховная богиня не могла переубедить веками?

— Вы должны быть осторожны, Би. Когда ты разрушила проклятие, ты сокрушила магию, что сковывала тебя, но вместе с тем и ту, что защищала. Там, где раньше ты стояла на краю смерти, близ нее, но не касаясь, теперь ты прочно укоренена в ее владениях. Как только вы пройдете через эти врата… — она взмахивает рукой в сторону огромных арок за своей спиной. — Если кто-то из вас погибнет здесь или дальше…

— Наши жизни оборвутся. Каллех продолжит править, а наш народ будет страдать, — заканчиваю я за нее.

— Да. — Она указывает на врата.

Бреннен шагает к моей руке, крепко переплетая свои пальцы с моими, пока створки со скрипом распахиваются, обнажая бескрайнюю туманную тьму впереди.

— Добро пожаловать к Краю Реки.

ЭПИЛОГ

ТЕО

ПЯТЬ ДНЕЙ НАЗАД

Вода тонкими ручейками струится по склону холма, и привкус магии касается моей кожи, почти до боли. Предвкушение покалывает затылок, змейкой сбегая вниз по позвоночнику.

Я приближаюсь.

Я ускоряю шаг, взбираясь по крутой, древней тропе, надеясь, что не опоздал спасти женщину из сна Беа. Я почти не сомкнул глаз с самого отъезда, останавливаясь лишь тогда, когда Роуэн, мой каштановый жеребец, работавший внизу, нуждался в отдыхе. Те часы выдались тяжелыми: зов в груди гнал меня вперед, всепоглощающий, словно у меня заканчивалось время.

Вершина утесов проступает сквозь деревья, давая мне прилив сил, так необходимый сейчас. Я карабкаюсь наверх, и тогда — словно солнце вырывается из-за штормовых туч после недель сокрытия в их мутно-серой пелене — перед глазами возникают Волшебные Бассейны.

У меня перехватывает дыхание от их первозданной красоты. Невероятно чистая вода невыразимого синего оттенка мерцает так, будто в нее добавлены золотые крупицы. Дно выложено гладкими гальками всех мыслимых цветов: розовые, зеленые, фиолетовые камни образуют целое поле диких цветов в глубине.

Бассейны расположены ярусами вдоль склона, верхние из низ низвергаются вниз с шумом падающей воды, успокаивающим, как колыбельная. Часть напряжения, что я тащил с собой все это время, отступает.

Я успел.

Я оглядываю бассейны — их здесь по меньшей мере дюжина, выискивая хижину, которую мне велели отыскать. Она прячется на самом верху, и лишь каменная труба выглядывает из скалистого выступа у самого высокого бассейна; мое сердце колотится птицей, пока я иду к ней. Что я обнаружу, когда постучу в дверь?

И снова в мыслях проносится вопрос: а вдруг я опоздал?

Я преодолеваю последний бассейн и замираю на месте, когда вижу ее. Странная боль простреливает ладонь, стоит мне взглянуть на самую потрясающую женщину, какую я когда-либо видел в жизни. Она лежит на животе, ее длинные золотистые волосы сияют на солнце, а пальцы скользят по воде, пока она обихаживает бассейны. Она тихонько разговаривает, будто с кем-то беседует, и я озираюсь по сторонам, ахнув от неожиданности, когда замечаю их.

Фейри. Трое крошечных крылатых существ кружат возле ее руки. Инстинктивно я делаю шаг вперед, чтобы разглядеть их получше, но кусок породы срывается в воду, и круги от него расходятся по глади, пока не достигают ее погруженной в воду руки.

Фейри исчезают в лесу в мгновение ока, а женщина замирает, и ее морозно-голубые глаза расширяются от того, что я могу назвать лишь абсолютным, ничем не разбавленным ужасом.

Ее страх едва не сокрушает меня, когда в голове вспыхивает единственная мысль — это ты.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Будем рады вашей поддержке: реакциям и комментариям

1 оттенок красного цвета и краска этого оттенка; соответствующий неорганический пигмент изначально получали из ртутного минерала киновари.