— Куда, красивая? — перекрывает путь высокий брюнет. Кажется его фамилия Радченко. — Пошли выпьем и как следует повеселимся. Динь-динь, — ударяет бокалами. — Не кисни.

— Нет. Дай пройти, — спокойно отбиваю. — Хочу отдохнуть.

— Душнила, что ли? — задумчиво спрашивает. Проходится по моей фигуре взглядом. Я же глаза в нетерпении закатываю, пока пялится. — Нет вроде. Иди наверх, там комнаты свободные. Только в последнюю не заходи. Продышишь и назад приходи. Буду ждать, — подмигивает и исчезает.

Когда Радченко входит в гостиную, раздаются визгливые радостные крики. Девочки приветствуют своего идола-старшекурсника. Дуры!

Топаю каблуками по лестнице. Резко сворачиваю влево, распахиваю дверь первой попавшейся комнаты. Темно. Немного постояв, начинаю привыкать. Щелкнув светильником, медленно осматриваюсь. Аккуратно открываю окно, не спеша сажусь около распахнутой рамы. Наконец вакханалия, долбящая в уши, становится тише. М-м-м, хорошо-то как.

Мила, моя подружка, уговорила пойти на вечеринку. Зачем вообще нужен ведьминский шабаш не понимаю. Алкоголь рекой, дикие танцы, тисканье по углам. Вот и все веселье. Нет, я не синий чулок. Просто не люблю тусоваться у кого-то дома. Уж лучше в ночном клубе. Но Мила была убедительна. Скучно ей, блин!

Знаменитая спортивная команда перевелась к нам в универ на четвертый курс. Крутыши гандбола, завоевавшие много наград. Все на ушах. Капец какой-то. Всеобщее помешательство посетило чат. Черт с ними.

Как только расслабляюсь, в уши настойчиво проникает томный визг. Что тут творится? Нигде тишины с огнем не сыскать.

Выхожу на цыпочках, иду по еле освещенному коридору, прижимая туфли к груди. Очередной задушенный стон раздается рядом, я машинально толкаю дверь.

Боже. Зачем это сделала? Шла бы мимо.

То, что вижу на огромной кровати впечатывается в мозг с разлету. Вряд ли смогу этот стыд пережить. Фууу! Знаменитый бог-Богдан собственной персоной с девушкой которая из кожи вон лезет, чтобы удовлетворить больную фантазию мажора-извращенца. Сидит сверху и облизывает ему спину, пока Айдаров со скучающим видом копается в телефоне.

Расширенными глазами впитываю развратную муть, не в силах пошевелиться. Прихожу в себя только тогда, когда бог-Богдан поднимает взгляд.

Застываю в шоке. Мажор криво улыбается. Явно различаю в дьявольских стылых глазах темный морок. Ресницы опадают, но неведомой силой поднимаются и приклеиваются к склоненной макушке девушки. Что она дел … Фууу! … О, какой кошмааар!

Наши взгляды перекрещиваются. Падаю в темную бездну, дыхание сбивается от напора тягучей смолы в зрачках бесстыдника. Нет, я не ханжа, но мог бы и прикрыться. От оторопи тело не моим становится, не могу путем моргнуть. Айдаров затягивает гипнозом в пропасть.

С огромным трудом заставляю себя пошевелиться. Даже брови сдвигаю в осуждении и брезгливость транслирую. Какая гадость. Ну гадость же. Делаю шаг назад.

И тут этот маньяк манит пальцами, приглашая … чтооо? Присоединиться? Или что показывает, я не вижу. Сморщившись, отступаю назад. Совершаю шаг в темноту спасительного коридора.

Он смотрит. Смотрит на меня, не отрываясь.

Это не парень, это демон. Порочный, стылый, утягивающий в адское пекло. Становится не по себе. Крутой разворот, стремительно убегаю. Кубарем скатываюсь с лестницы прямо в руки хозяина дома.

Радченко тянет за подбородок, удивленно спрашивает.

— Ты чего?

— Ничего! — рявкаю от смущения и злости. — Извращенцы.

— Сама такая, — несется в спину. — Дикарка долбанутая.

Подтягивает запрыгнувшую на него девушку плотнее. Сплетается с ней. Хохочут и откровенно целуются. Все заняты своим делом. Кто танцует, кто нализывает рты друг друга, всем весело. Ну что я тут делаю! Хочу домой.

— Юль, — тянет невесть откуда взявшаяся подруга за развевающийся рукав. — Ты что несешься, как угорелая?

— Домой поехали, — возмущенно рявкаю.

— Ну, Юль, — ноет подруга. — Что опять начинаешь. Нормально же отдыхали. Что тебя смущает? Я Валерчика давно знаю. Его друзья ребята неплохие. Гандболисты перспективные. Ты чего? Глянь, какие они популярные.

Таращусь на нее. Серьезно? Хорошие? Они озабоченные.

— Хватит. Насмотрелась на дикие пляски, питье пунша из ведра и оглохла от хохота. У нас зачет скоро. Ты у меня останешься или домой поедешь?

— Я хотела танцевать, — надувает губы.

— Господи! — закатываю глаза. — Можешь не ехать. Не обижусь, не волнуйся. Но! — тычу пальцем ей в лоб. — Веди себя хорошо.

— Ты чудо, Юлька, а не подруга. Давай такси вызовем, сейчас провожу.

Пока ждем машину, треплемся за жизнь. Из всех сил стараюсь забыть, что видела несколько минут назад. Блокирую память, стираю полыхающие кадры. Глубоко дышу, настолько глубоко, что легкие переполняются.

Прыгаю в такси, машу подруге на прощание. Ну что за проклятие?

На порожках сбоку стоит гад Богдан. Он еще и полуголый. Боже, боже мой. За все рамки заступил. Разве можно с таким не то, что говорить, просто рядом стоять?! И тем не менее он снова смотрит на меня. Пренебрежительно фыркаю, отворачиваясь. Айдаров курит. Скрестив руки на груди, провожает взглядом пока такси не исчезает за поворотом. Ненормальный.

Скорее бы домой.

Под утро снятся бешеные глаза ужасного бог-Богдана. Беспокойно ерзаю, резко просыпаюсь. Закрываю глаза ладонями и надавливаю. Сгинь-пропади. Встряхнувшись, согнав морок, вскакиваю с кровати, мигом привожу себя в порядок.

Накидываю черную футболку с принтом, вансы и спешно натягиваю бойфренды. Волосы в хвост, рюкзак на плечо и бегом в универ. Первая пара философия, не дай боже опоздать, Вонсович живьем сожрет и не подавится.

Открыв тяжелую дверь, залетаю в холл. Мчу по лестнице через две ступени, времени осталось десять минут. Когда до аудитории остается немного, меня рывком затягивают в закуток между пролетами.

— Ну привет, Юля, знаменитая паинька-отличница. Недотрога, да? — я в плену рук ненавистного бог-Богдана. Он блокирует с обеих сторон, не давая возможности убежать. Насмешливо улыбается, облизывает свои чувственные губы. — Поэтому не присоединилась вчера, м? Я два раза не зову. Передумай в ближайшее время.

Возмущение топит. Буквально взрываюсь. Значит, это было предложение все-таки. Ох и гад. До последнего надеялась, что в нем есть капли человечности. Нет. Все слухи до единого — правда. Не то, что посвящаю им время, просто я такой человек, что до последнего надеется найти в людях светлое. Не тот случай, Юля.

— Ты в адеквате? Я тебе что мусорка? Пусти! — ухитряюсь стукнуть по животу, потому что только туда и достаю. Пресс у наглого придурка каменный. — Отойди. Не из числа твоих поклонниц, ясно? Иди ты! Понял?

Яростный выдох через нос. Обжигает свирепым дыханием.

— Ты, думаешь особенная? Такая же, как все. Сама придешь.

— С чего это?

— Потому что так хочу. Только поэтому.

— Пошел ты, — пыхчу. — Ничего в тебе особенного, ясно? ЧСВ поглубже засунь и дрочить на себя перестань, может проще жить станет. Корона смотрю ни в одну дверь не входит. Так я тебе подправлю. Ты надутый индюк. Понял? — тарахчу. — На гандболисткое скудоумие делаю скидку, поэтому предпочту как можно скорее забыть ценное предложение.

— Ясно. Очень сильно ясно. Значит придется приложить немножечко усилий, — городит всякую чушь. — Чекай, — рычит Айдаров.

Обжигает взглядом. Коротко и зло проходится по моим губам влажным языком.

От неожиданности прибивает к холодной маслянистой краске на оштукатуренной стене. Я впадаю в оцепенение. Как он посмел? Молча хватаю воздух, яростно молчу.

Губы горят. Они отравлены его поцелуем.

— Айдаров! — кричат сверху.

Не отходит, так и стою распятая его телом.

— Я!

Глядя мне в глаза, откликается. Его фамилия внезапно по-новому резонирует. Слышала что-то от родителей, только теперь в мозгу щелкает: связано с чем-то нехорошим. Или я неправильно запомнила.

— Передумала? — вздергивает идеальную бровь.

— Ни. Ког. Да! — плююсь гневом. — Никогда к тебе не подойду. Даже если ты останешься последним парнем на земле.

— Мда? — бровь насмешливо взлетает.

— Запоминать нечего, — демонстративно вытираю рот тыльной стороной ладони. — Сплошная посредственность. Бог-Богдан! Слухи о тебе преувеличены! Целуешься — полное дерьмо! Слюни подбери и пропусти. Мне пора.

— Юль, ты чего? — растерянно смотрит Мила, протягивая стакан с кофе. — Ушиблась ртом? Что держишься-то?

Молча забираю напиток и киваю на аудиторию. Мол, идем, нечего стоять. Занимаем третью парту, распаковываемся. Подруга молчит. Я же пребываю почти в коматозном состоянии.

Однажды в детстве поторопилась выпить глоток чая. Но затянув жидкость, мгновенно ощутила, что она обжигающий. Я ошпарила рот, да. И теперь он горит точно также после поцелуя бессовестного буржуя. Как посмел? Гад! Ненавижу.

Богдан яд. Он может лишь только уничтожать. Не способен на гуманность в принципе. Уж наслышана о циничных гандболистах всякого. Проблема в том, что на этих парней не пожаловаться. Они обеспечивают универу победы и статус. Даже на занятия через раз ходят из-за частых тренировок и соревнований.

И в любом случае декан выберет не меня, идущую на красный диплом бюджетницу, а этих.

— Достаем ручки и тетради, а тем, кто считает себя лучше всех и не хочет развить мелкую моторику, записывающие устройства, — раздается стальной голос Вонсович. Преподша занимает место у трибуны. — Итак, ленивые студенты. Тема лекции теория Канта. Начинаем, неучи.

Я не способна воспринимать действительность.

Рассеянно вожу ручкой по листу. В лекцию не пытаюсь вникнуть, потому что смирилась с хаосом в мозге. Злюсь сама на себя, ну почему так? Неужели этот несчастный циник пошатнул существование? Нет же! Просто я не понимаю. Надо разобраться.

— Авдеева, — вскакиваю с места, смотрю на доцента. — Авдеева, Вас вызывает декан. Идите, решайте дела и возвращайтесь скорее. Пусть Федор Федорович не задерживает. Мои лекции уникальны.

— Я передам, — под тихие смешки над пафосной речью мегеры, пробираюсь сквозь ряды.

— Посмеемся на экзамене! — выхожу под злорадную речь Вонсович и с облегчением захлопываю дверь.

К декану вызывают часто, поэтому не особо волнуюсь. Староста группы все же, дел по универу много. Наверное, связано с мероприятием грядущего бала. Кстати, да. Спасибо нашему педсоставу, что заставили забыть обо всем. Надо ж было промежуточные зачеты влепить. Времени на организацию остается меньше и меньше.

— Дай дорогу, — грубый окрик заставляет вжаться в стену.

Растянувшись по ширине коридора, навстречу прет шайка бессовестных парней. Богдан, Радченко и Шиша. Провались они пропадом. Это меньшее, что могу им пожелать. Черт же дернул тащиться на их вечеринку.

Сердце начинает колотиться, как сумасшедшее. Зажимаю руками плечи, трясусь так, что зубы лязгают. Бесит, что такая дурная реакция, но поделать с собой что-то не в силах.

— Привет, Юлька.

Радченко улыбается, будто кусок сахару увидел. Но он кажется самый доброжелательный из мажорной тройки. По крайней мере хотя бы не такой злой, как эти.

— Привет, — опускаю глаза.

Жду, когда пройдут. Пусть сматываются как можно скорее. Глаза сами поднимаются, и я ссекаюсь взглядом с уродским Богданом. Он полосует меня холодом. Пренебрежительно выставляет нижнюю губу. Корчится, будто на гадость вынужден смотреть.

Руки в карманах спортивок, огромный капюшон из-под которого виден козырек модной дорогущей бейсболки. Пытаюсь расклеиться взглядами, но он меня держит. Даже тру глаза, забыв, что накрашены. Все бесполезно. Хлопаю ресницами.

Богдан удовлетворенно хмыкает и самодовольно кивает. И это меня подрывает. Слабая я размазня! Стою, как кукла. Да пошел к черту. Еще не хватало падать от вида этого хама в обморок.

— Отвернись, — шиплю, как разбуженная змея.

— А ты не смотри сама, — развязно улыбается и медленно облизывает губы. — Иди давай. Что стоишь?

— Да пошел ты.

Психанув, отклеиваюсь от стены и буром врезаюсь прямо в несносную тройку.

— Эй, чика! — орет мажорный Шиша. — Старшим нужно уступать.

Валера начинает смеяться, а Богдан…

Богдан закручивает руку. Подхватывает под грудь, которой почти касается. Несанкционированное действие буквально в бездну бросает. Брыкаюсь, как сумасшедшая.

— Убери руки. Наглый скот!

Он же захватывает меня сильнее. Я повисаю в воздухе, прижатая к его груди, дрыгаю ногами, пытаюсь опуститься на пол. Но это не мешает мне чувствовать, какое твердое тело у этой заразы. Под кожей шарики перекатываются словно из стали. Богдан без труда блокирует трепыхания, после чего пораженно затихаю. Просто жду, когда отпустит.

— Успокоилась, Че?

— Успокоилась!

Решаю не спорить, потому что без толку. В таком положении много не навоюешь, поэтому лучше затаиться, притвориться что сдаешься, а потом при надобности нанести удар. Но до удара дело не доходит. Айдаров опускает меня на пол, резко разворачивается и уходит.

Минут пять прихожу в себя. Обернувшись, наблюдаю лишь пустой коридор. С трудом унимаю дрожь. Странное предчувствие, что нахлебаюсь я еще от этого парня не оставляет. Нужно из всех сил держаться от него подальше.

— Можно, Федор Федорович? — открываю дверь.

Декан озабоченно кивает, приглашая войти. А дальше я слышу то, что рушит мою жизнь. Бюджетное место ликвидируется и теперь за учебу нужно платить. Помочь ничем не могут несмотря на то, что староста и отличница. Как вариант можно занять ставку в службе клининга при универе. Но самое страшное, что прибирать я должна женские и мужские раздевалки. И раздевалку ведущей спортивной команды тоже. И душевую.

— Ну что, Юль? — спрашивает декан. Видя мое растерянное лицо, сочувственно смотрит. — Юль, я понимаю. До конца года точно придется поработать, потом что-нибудь придумаю. Я так понимаю, что возможности оплачивать у твоих родителей нет. Со своей стороны обещаю выбить хорошую зарплату. Соглашайся.

Уныло киваю. Делать нечего, нужно выходить из трудностей с гордо поднятой головой. Хотя с ведром и тряпкой, наверное, не очень получится. Но что делать…

Зло смахиваю поток воды с лица. Шиша, сука вареная. Просрал всю тренировку. Бесит, сонная тетеря!

Упираюсь двумя руками в кафель, даю хлестать струям по спине. Периодически подставляю лицо, смываю редкие капли крови. Рожа зудит.

Говорил же, не связывайся с девками до треней. Зло от них одно. Нет! Ладно бы правда нравилась, только отвлекается на доводилово, и сам же потом злится. Тьфу. Всю игру херит, козлина.

Грохот двери заставляет обернуться. Под соседнюю лейку молча становится Шиша. Он также, как и я, упирается в стену и закрывает глаза.

— Извини. Сорвался.

— Базар, — трогаю саднящий нос.

— Мир?

— Мир.

— Обниматься не будем. Ты с голой жопой.

— Козлина.

Ржу. Прощаю, конечно. Я не девочка из-за разбитого носа обижаться. Шише тоже перепало не слабо.

Изредка перекидываясь словами, домываемся. Сматываюсь из душевой первым, оставляя Шишу по релаксировать. Устало перекатывая плечами, толкаю дверь.

У меня галюны? Затягиваю узел на полотенце крепче.

По раздевалке шарится белобрысая пипетка со шваброй. Трет полы, не обращая внимания на щелчки пальцев, которыми пытаюсь привлечь внимание, желая выпереть отсюда. Согнувшись, наклоняется ниже. Невольно приклеиваюсь к ее заднице. Оказывается, очень даже ничего.

Поза недвусмысленная, конечно. Напугать?

— Эй, трудяжка несчастная? Ты новенькая?

Она разворачивается и я в прямом смысле шизею.

— Сейчас домою и уйду, — хмурится.

Вот оно. Само пришло. Выскочка припожаловала.

— Какая встреча! — развожу руками. — Передумала учиться на экономиста? Сразу карьеру начала делать? — показываю на муть в ведре.

Скрещиваю руки на груди, жду ответ. Ну реал подстегивает узнать, что предводитель благородных дев из серии «ни капли в рот, ни сантиметра в пошлость» тут делает. Надыбал про нее кое-что. Боевая паинька-отличница говорят сука редкая. Ставит из себя черт знает что, а на деле полы драит.

— Богдан.

Предупреждающе оговаривается.

Глянь, даже имя вспомнила. Интересно вспомнила, как целовал? Как провоцировал, разводил? Пооомнит.

Разглядываю Юлю, как неведому зверушку. Что-то в ней есть. Знать ее толком не знаю, а цепляет. Храбрая портняжка. Даже интересно … Задротная принцесса.

— Не лезь ко мне.

— Да на хер надо.

Пусть живет, не трону. Перегорело.

Киваю безразличнее некуда, типа, все отстал. Чалю к шкафчику, не в мокром же полотенце стоять. Юзаю заевшую дверцу, влажная махрушка падает с бедер. С шелестом сваливается. Позади приглушенный возмущенный писк, который закорачивает ситуацию еще больше. Испугалась? Жопы не видела? Так пусть не выеб … не выделывается. Там есть на что посмотреть.

Спокойно роюсь в поисках трусов. Пусть таращится, мне не жаль. Если смотрит, конечно, а не валяется на полу в обмороке. Натягиваю боксеры, выгребаю шмот, скидываю в сумку мыльные принадлежности.

— Ты оборзел? — пунцовая заучка возмущенно орет. По ходу швабру готова переломать о мою голову. — Это что за стриптиз?

— Не гони. Тебя никто ни за что не хватает. Убирай давай.

Фыркнув, спешно домывает пол. Я же не спеша наблюдаю. Странная она, Юлька эта. Уже в который раз пути пересекаются. Тот засос шутка, конечно. И понты про «сама придешь» тоже. Плевать. Для разгона крови тарабанил. Скучно стало. Сдалась она мне. У Радченко тоже прикол был. Не хер вваливаться куда тебя не просят.

Хотя за уродливой одеждой скрывается отличное тело. Ножки вот красивые, жопка ладная, сисечки тоже аккуратные. Я дойки огромные ненавижу, а у заучки все как надо.

— Ноги подбери.

Задираю конечности. Юлька быстро шмыгает, старается убежать. Внезапно она поскальзывается на пролитой воде. Взмахнув руками, падает как подкошенная. Подныриваю под нее, не даю приложиться головой. Юлька, ткнувшись лбом в грудь, приземляется упав всем телом, болезненно ноет.

— Больно?

Пристыковка организмами прошла почти удачно. Контакт нейтрализирую. Изучаю в моменте произошедшее.

Какая …

Длинная челка упала на лоб, пухлые губы сжаты. Шея тонкая, острые ключицы выступают так, что порезаться можно. Доходяга ни дать, ни взять. Прокачать бы немного, будет то, что нужно.

Приподняв голову, пялюсь в сиреневые омуты с темно-синими вкрапинками. Ресницы пушистые, неестественно загнутые. А в глазах такая топь, что запекает затылок.

Бр-р-р! Вздрагиваю.

Они тянут и тянут, невозможно оторваться. Нет в них ни профессиональной поволоки, ни фальши. Там чистый свет, хрустальный.

— Зачем ты так? — испуганно и недовольно спрашивает.

— Запасная голова есть? — рявкаю.

— Ну и что.

— Башкой об пол хорошо, да?

Юля потерянно размыкает пухлые вишни. Мой взгляд падает на налитые спелые губы. Такие б засосать не грех, но нет. Поведется сто процентов, потом разгребай. На хер надо. Сразу видно, заучка и даст-то только после кольцевания. Но как хочется ее вкус. На секунду хотя бы.

Нет … Не-а. Стопе!

Остановись, дебил. Нагребешь стог проблем. На хрен отличниц.

— Пусти, — шепчет.

Развожу руки, хмыкаю.

— Не держу.

Краснеет. Ничо себе. Краснеет!

— Богданчик, — развеивает магию розовых соплей голос телки, с которой трахаюсь пару недель. — А что здесь происходит?

Юля скатывается с меня очень быстро. Чувствую пустоту, что раздражает достаточно сильно. Рывком поднимаюсь. Хмуро сгребаю вещи, направляюсь к выходу. В душе раздрай и полный шиздец. Надо держаться от заучки подальше, добром не закончится.

— Ниче не происходит, — подхватываю Илонку. Она довольно повизгивает, игриво стреляя глазками. — Помог растяпе немного.

— О! — отмирает Илона. — А я смотрю, Авдеева, ты из старост переквалифицировалась в поломойки. Хм! Занятно-занятно!

Спецом не оборачиваюсь, чтобы не видеть Юлькиной реакции. Лона не останавливается, пытаясь задеть сильнее. Вывожу за руку, точнее спешно выволакиваю за дверь.

— Оставь, — коротко кидаю. — Тебе нет до нее дела. Пусть убирает.

Пока веду Илонку к тачке, взгляд сиреневых глаз то и дело вспыхивает в памяти.

Так быть не должно. Я же сказал — на хрен заучек.

— Я провожу?

Андрей смущается, топчется на одном месте, нервно сжимая в руке шапочку. Уныло вздыхаю, но прогонять жалко. Таскается за мной с первого курса.

— Ладно, проводи.

Настраиваюсь на длинные разговор о достижениях парня в рисовании. Только мне другое интересно. Я люблю фотографии. На последний день рождения родители подарили отличный фотоаппарат. Он недорогой по профмеркам, но для нашей семьи сумма ощутимая. Когда-нибудь у меня будет своя выставка.

— А ты знаешь, Юль, я освоил новую технику.

Под монотонный глас сокурсника подбредаем до дома. Быстро перекусываю, болтая с мамой. Папа только перешел на новую работу. Первый рейс, мы страшно волнуемся за него.

— Юль, не обижает тебя никто в вашем серпентарии? — беспокоится она. — Говорила же, поступай в другой вуз. Сдался тебе этот? Престижно! Перспективы! Думаешь, мне легко, что ты там не по достатку учишься? — чуть не плачет.

— Мамуль, я учусь по мозгам. Это ж временная подработка.

— Дай-то Бог. Хоть бы у папы нашего все получилось. Тогда перестанешь позориться со шваброй. А может переведемся, дочь? — прижимает кухонное полотенце к груди.

В стареньком халате она такая трогательная. Качаю головой, не соглашаюсь. Мы столько пережили…

Не могу отступать от мечты. Нет, лучше убирать буду и сама оплачивать.

— Ничего мам. Никто же не виноват, что тот гад папу подставил. Нам все продать пришлось. Разве папка за руль нетрезвым сел? Да никогда. А видишь, как вывернули. Фиг с ними, мам. Наживем все назад. И квартиру вернем и нашу прошлую жизнь. Потерпим.

Мама кивает. Отворачивается, смахивает слезу. Не трогаю больше. Просто сказала, чтобы она поняла — я все понимаю. Обнимаю и предупреждаю, что иду ловить кадры урбанизма или необычных людей, если попадутся такие. Засунув в карман пирожок на перекус, бегу на улицу.

Есть у нас одно место в городе. Заброшенный кусочек городского парка. Там в зарослях высокая беседка. Если залезть на самый верх, то можно выхватить в кадр озерцо, там плавают утки. Я давно хотела сфотографировать именно в вечернее время. Мне так интересно, что получится.

Подрагивая от нетерпения, с трудом лезу на вышку. Вспотела, будто бегом на Эверест вскарабкалась. Осторожно пробравшись по полугнилой крыше, устраиваюсь и начинаю выискивать тот самый волшебный кадр.

Зелень только-только начинает. Красота кругом, что на миг теряюсь. Прицельно придирчиво навожу фотик на озеро. И как только улавливаю локацию, леденею от хрипатого голоса.

— Ой, а кто там? — наигранно.

Голос не только хриплый, еще и пьяный. Плохо. Внизу стоят два подвыпивших мужика мятой наружности. У одного из них в оттопыренном кармане торчит бутылка водки. Им лет по тридцать. Типичные забулдыги, агрессивно опасные и сильные.

— Слышь, слезай, краля, — сплевывает щербатый карлик. — Щас погреемся.

— Я не замерзла.

Хлопаю по карману. Нужно срочно позвонить в полицию, иначе самой не выбраться. От этих идиотов просто так не избавиться.

— А кто тебя спрашивает, замерзла ты или нет? Правда, Помидор?

Обращается к рядом стоящему мужлану, у которого реально красный цвет лица. Тот важно кивает и манит меня пальцем.

— Тю-тю-тю. Иди, цыпа, не обидим.

— Я сейчас позвоню в полицию, — отчаянно выкрикиваю, злясь на себя, что никак не могу найти телефон. — Уходите по-хорошему.

— Не трынди! — мрачнеет карлик. — Давай быстро, пока сам не достал.

И вот тут меня накрывает. На улице скоро темнеть начнет. Что я буду делать? Они не уйдут просто так. Прыгать не вариант, разобьюсь. Сердце колотит, как обезумевший мотор, стук разрывает грудь, не могу успокоиться. Боюсь.

— Я закричу.

— Ори, тут нет никого, — ощеривает щербатые зубы Помидор. — Ну слазь. Хочешь покажу кое-что? Тебе понравится.

Господи. Нет. Нет же!

Последняя надежда тает, когда понимаю, что трубу посеяла. Теперь мне точно каюк. От бессилия текут слезы. Я не выдерживаю и начинаю громко визжать. Ору, что есть сил, не останавливаясь. Снизу доносится злорадный смех.

— Громче, — подзадоривает карлик. — Давай кричи. Слышь, краля, слезай поболтаем, у костерка погреемся, да по-хорошему разойдемся.

— Эй, ты! — рядом раздается злой рык. — Вали сюда. Повеселишься от души.

Этот голос прибивает всех троих. Я не знаю, что эти двое чувствуют, но я точно цепенею. Внизу стоит Богдан. Разъяренно-размеренно палит взглядом ошарашенную двойку. Айдаров стоит совсем рядом, сжав руки в кулаки.

— Твоя, что ль?

— Отошли отсюда, — делает шаг вперед Айдаров. — Лучше по-хорошему.

— А че ты ерепенешься? Мы пошутили или нарваться хочешь?

Я не смотрю, что там эти придурки делают. Во все глаза пялюсь на спасителя. Готова спрыгнуть и расцеловать его несмотря на то, что терпеть не могу. Богдан высокий и крепкий. Из-за увлечения спортом развит сильно, даже мощно. Но дело не в этом.

Его глаза. В такие посмотришь и понимаешь — пощады не жди. Они холоднее льда. Вечная мерзлота ничто в сравнении. Взгляд безэмоционален и непредсказуем.

— Иди, нарвись, — кивает кому-то из этих. — Нет? Тогда по резвому поскакали.

Очумело сгребаю назад в чехлы технику, проверяю ничего ли со страху не забыла. Растерянно ползаю по крыше, забыв, как спуститься. В голове хаос.

— Авдеева! Ты ночевать там будешь? — сильно орет на меня.

— Нет, — пищу как мышь. — Слезаю.

С огромным трудом преодолеваю путь на землю и волокусь к Айдарову, который, даже с места не сдвинулся. Сдвинув брови, простреливает меня короткой очередью пулевого созерцания. Бесится.

— Места не нашла больше? Что не на помойку пошла? Там таких отморозков больше. Если бы на пробежку не приехал, что бы ты делала, ненормальная?

— Я… — хотела сказать про фото, но не буду.

Вместо этого просто молчу.

— Идем. Домой отвезу? Или у тебя по плану еще одно приключение с уродами? Нет? М-м-м. Шагай за мной.

Я настолько обессилена, что решаюсь поехать с Богданом. Не сожрет же он меня.

— Куда?

Осторожно ерзаю по кожаному сиденью. Никогда не ездила в дорогих машинах, особенно в такой как эта. Торпеда мигает, как кабина космического корабля. Красное дерево, мягчайшая наппа и сталь. Божественная красота.

— Как твоя машина называется? Я не разбираюсь.

— Тебе ни к чему, — небрежно бросает.

— Почему это? — возмущаюсь неприкрыто. — А может на такую хочу заработать.

На самом деле я залипаю на роликах, где бесстрашные стритрейсеры гоняют, как сумасшедшие. Скорость бешеная. Мне кажется, движение дает человеку свободу, раскрывает внутренних демонов, отпускает их.

— Зачем? — натягивает капюшон ниже, заводит мотор. Мерное рычание идет приятной вибрацией. — Девушкам такие звери ни к чему.

— Откуда тебе знать, — бормочу. Моя мечта хотя бы какая-нибудь машина. Так хочется за руль, сил нет. И экономия времени очень существенная. — Отвези меня на Ключникова 1Б, если несложно.

Богдан молча выруливает, я же откидываюсь на сиденье. Айдаров ведет быстро, умело и точно. Кошусь незаметно, наблюдаю за парнем. Это простое любопытство без всякого.

Кстати, из него вышел бы отличный объект для съемки. Я бы с удовольствием поработала с мимикой. Было бы прикольно накопать в нем что-то этакое, что другие не видят. В нем есть скрытый контент, только раскопать Бог-Богдан его не даст. Можно не просить. Да я и не решилась бы.

— Такой интересный? — насмешливо спрашивает.

Вздрагиваю.

Дура-идиотка, он заметил, что пялилась, как полоумная. Преодолев смятение, качаю головой в отрицании, будто ничего такого не случилось. Унимаю дрожащие пальцы, сплетая между собой. Прочищаю горло, дерзко встряхиваю волосами, с которых слетает заколка. Непослушные пряди вырываются на свободу, волной падают на плечи. Чертова грива. Никакой управы на нее нет.

Богдан останавливается на светофоре, задумчиво смотрит на локоны. Теряюсь. На самом дне зрачков улавливаю колебания. Они почти незаметны обычному взгляду, но я вижу. В школе фотографии учили улавливать то, что другие не видят.

Моргаю быстро-быстро, хочу стряхнуть опасное пристальное внимание. Богдан отпускает руль и кладет ладонь на консоль. В окно врывается поток ветра, разматывает волосы еще сильнее. Он тянется, смахивает и… медленно ведет пальцем по щеке, оставляя жгучий след.

— Зеленый горит, — еле слышно, одними губами говорю.

— Ладно, — жмет на газ. Еще раз произносит уже жестче. — Ладно.

А потом начинается жесть.

Остаток пути мы летим, как ошпаренные. Я ору на поворотах, Айдаров не обращает внимание. Он скупо бросает слова, чтобы сидела ровно и продолжает вести, словно ошалевший.

— Что с тобой случилось? — негодую, когда внезапно останавливаемся.

— А что со мной случилось? — наезжает, будто виновата.

Меня так возмущает невысказанный упрек, что готова уйти пешком домой, лишь бы не оставаться с Айдаровым наедине. Богдан меня пугает. Внезапная перемена уничтожает и дезориентирует. Не понимаю в чем дело. Разве что-то сделала не так?

— Знаешь, что Айдаров!

— Ну?

— Ты просто ненормальный. Чего злишься? Я просила меня защищать? Сама бы выбралась.

— Женщина-гроза, да? — язвит гадский гад.

Вот разве может бесить человек до белых глаз? Ооо! Легко.

Не понимаю, зачем прилепился ко мне. Жила тихо и никого не трогала. Надо же было команде припереться в наш вуз, все же спокойно было, а они вверх дном поставили универ. Тройка игроков Айдаров-Шиша-Радченко. Они невыносимы.

Бог-Богдан даже разговаривать нормально не может. То молчит, то матерится, как бомж привокзальный. Что ему не так? Слишком странное поведение. Будто понимает жизнь лучше всех ровесников.

Мрачный, суровый, местами жестокий. В рилсах тренировок могучий шторм, которому не ведомы человеческие эмоции. Прет, как танк. Я видела, да.

— За помощь спасибо. Я пошла.

Считаю, на сегодня достаточно натерпелась. Нужно отдохнуть, прийти в себя. Просто подышать.

— Так спасибо не говорят, — нажимает кнопку, блокирует салон. Вот зараза. — Ты неблагодарная, Юля. Плохая девочка.

Парализует словами. Очумело хлопаю ресницами. Смеется?

Как нормально сгрести мысли, если Богдан одному ему известную арию ведет. Не понимаю. Шквал эмоций за вторую половину дня прибивает. Так и с ума недолго подвинуться.

— Что ты хочешь? Поклон до земли? Чтобы я твой шкафчик лучше протирала? Ну что?

— Поцелуй.

Ожидала всего, что угодно, но не такое. Я не готова вот так сразу. Да и зачем Богдану мой поцелуй? У него Лона есть.

Мечусь, как загнанная в угол кошка. Внешне держусь, внутри за ребрами ураган. Нет, там смерч и цунами бушуют. Разлепляю рот, чтобы сказать ответ, Богдан опережает.

— Разве много прошу? Давай. Сюда иди, — свирепо манит.

Нагло тянется, я же, наоборот, отодвигаюсь. Жестко сгребает, давит на затылок, легко разворачивая и самым бесстыдным образом впивается в губы.

Вырваться без вариантов, места для маневра категорически нет. Дальше хуже. Айдаровский язык размыкает мой рот шире и проталкивается вглубь против воли.

Раздолбало в щепки нахуй. Запах Юли будоражит кровь. Меня прет нещадно и беспощадно.

— Целуй, — развожу на сладкое.

Мимолетного касания недостаточно. Мне интересно, что в ней такого, что заставляет думать, желать. Может оближу и пойму, что ничего. Может это просто блажь.

Зацепив нижнюю губу, вдыхаю чистую свежую карамель. Это не губы. Это врата райского ада. Наматываю гриву на ладонь, буквально начинаю пожирать заучку. Удержаться нет ни мочи, ни желания. Контроль пропадает, стирается грань. Лечу с высоченно горы и крылья выкинуть нет возможности. Я разбиваюсь от чувственных губ Авдеевой.

Кровь закипает. Заливает жгучим позвоночник. Меня страшно бесит Юля. Но и заводит не меньше. В душе не колочу почему. Терпеть не могу, а целовать хочу.

Как только ощущаю невнятное шевеление, пользуюсь моментом и сую язык. Пытаюсь выманить ее, но в ответ прилетает смазанная затрещина. Все, приехали.

— Ты как смеешь? — вытирает влажный рот. Там моя слюна. — Дурак совсем? Зачем… Зачем пихаешь свой язык.

Откидываюсь затылком на сиденье. Прикладываюсь пару раз и раздраженно хмыкаю. Либо притворяется, либо реально дикарка дурная.

— Хочу и чо?

— Богдан, — голос Юльки звенит. — Ты встречаешься с другой девушкой. Поэтому целовать меня с твоей стороны было предательством по отношению к ней.

Ржу в голосину. Я встречаюсь. Заучка не знает, как я встречаюсь. И лучше не нужно.

— Я ее трахаю, Юль. Все.

По щекам свекла.

— Ты… Фу-у-у! Зачем мне говоришь? — краснеет на глазах. Мило. Девке двадцадка громыхнула, а она румянцем заливается. — Выпусти. Прости, но дальше общаться нам не за чем.

Да, блядь.

— С тобой каши не сваришь, да? — натягиваю вожжи.

Качает головой. Всем видом показывает — не сваришь.

М-да.

Хорош, постебался и будет. Заморочи с дохулион. Не от мира сего девочка, так что пора прощаться. Разочарованно смаргиваю сиюминутное желание.

— Мгм. Горшочек не по размеру оказался.

Сгребаю пятерней с башки капюшон, жму кнопку на двери. Прохладный ветер бьет в лицо. Все становится по местам.

Высажу и пусть валит.

— Спасибо, что подвез, — сирень шпарит по венам. Вот просто в глаза же смотрит, а у меня кровь густеет. — И спас.

Не знаю, что ответить. В моей жизни все на лайте. Увидел-завалил. Но тут же…

Злость разбирает на бурлящие точки. Что в ней? Да ни хера! Она даже красится не умеет, одеваться, заигрывать. Но … такая из себя непонятная, необычная, сама того не зная, нечаянно запретным грехом раскидывается.

— Юль, — имя вылетает невольно. Глотаю звуки, злясь на себя. В этих трех буквах адский ад. — Не попадалась бы ты мне больше, — резковато смахиваю с нейтралки. Снова ударяюсь в инстинктивную ярость. — Советую!

Предупреждение сделано. И теперь, если она не дура, будет обходить за километр. Иначе обижу.

— Почему это? — глаза начинают полыхать. — Угрожаешь? Я как передвигаться по универу стану? Мелкими перебежками?

Она точно дура. Устало выдыхаю, увожу взгляд, только бы не видеть. Не понимает, да? Ведь использую и скину в канаву, как салфетку. Своих трахательных интересов всегда достигаю. Заводит, берет чем-то.

Юлька волнует. Все сдаются без боя, а эта портняжка прямая противоположность, тем и берет. Авдеева никогда не будет жертвой, но что-то подсказывает, если поведется на меня, то от последующего удара вряд ли поднимется.

— Иди, — грубо давлю, распахивая дверь. — Вали уже. Задрала. И смени это говно, — киваю на аппаратуру. — Давно уже никто не пользуется.

Из сиреневых глаз проливаются блестящие капли. Угу. Туда и бил.

— Пошел ты, Айдаров. Это ты ко мне не подходи. Думала есть в тебе что-то человечное, оказалось нет.

— Так и есть, — разваливаясь, нагло улыбаюсь.

Выметывается из тачки, после чего собирать кислород становится легче. Даю себе десять минут, чтобы продышаться и окончательно вычистить из головы Авдееву, как эта мелкая заноза возвращается и стучит по стеклу.

Напрягаюсь.

Она реально ненормальная, так с огнем играть. Лениво разглядываю, как беснуется под закрытым стеклом, которое опускать не спешу. Уехать? Надоела. Джинсы затрапезные, капюшон съехал набок, кудряхи растрепались, вылезли непокорными прядями из хвоста. Орет что-то.

Открываю окно, в лицо летят смятые купюры. В цветных комочках узнаются деньги, пятьсот, сто, двести. Кровь бросается в голову, что исполняет, зараза лохматая. Сгребаю в кулак прилетевшую плату и уничтожаю Авдееву. Зараза нападает быстрее.

— Плата за проезд. В приложении столько стоит поездка. Скажу, она была очень хреновой. Таксист из тебя дерьмо.

— Стоять! — вылетаю из машины, в два шага догоняю. Сую за пазуху купюры. — Я тебе по жопе всеку. Поняла? — рявкаю.

— Ну что ты? — отбивается она. — Ударишь? Ты не человек, ты долбаный перемороженный кусок мяса. И глаза у тебя ужасные.

Прижимаюсь лбом к её, велю смотреть. Перегибаю, обуздать не в силах наглый отчаянный напор.

— Что с ними? Смотри. Чо там? Чо не так? — ору.

Вывела.

— Все не так, — огрызается.

Юлька извивается, борется что есть сил, а их, конечно, против меня болты. Молотит кулачками по плечам, ногтями впивается. Блокирую неумелые попытки. Зажимаю, больнее давлю переносицу.

— Страшно?

— Нет! — тонко выкрикивает, трястись не перестает. Губы ходуном ходят. — Чего привязался ко мне? Что я тебе сделала?

Если б знать самому, то рассказал бы сразу. Я не знаю какого черта таскаюсь. Ебанутые случайности сталкивают нас чаще, чем нужно. Не нужна мне, а все время рядом оказываюсь.

— Ничего. Забей и забудь. Живи спокойно.

Пара вдохов. Реанимация. Отстраняюсь подальше. Отхожу назад. Надо валить. Надо валить от Авдеевой.

— Эй, ты!

Язвительный голос Илоны в буквальном смысле разворачивает на сто восемьдесят. Покручивая колечко ключей, смотрит на меня, будто я грязь на полу. Внутренне подбираюсь. Не на ту напала, вообще-то себе тоже цену знаю.

— Говори.

— Не в твоих интересах дешевые лапти разворачивать в сторону Богданчика. Пока нормально предупреждаю. Не послушаешь, будет хуже.

От неприкрытого яда в голосе разматывает. Они что тут все с дуба рухнули? Один насилу отстал, так еще придурочная подружка нарисовалась.

— Он мне сдался, как собаке пятая нога. Можешь не волноваться.

— Волноваться? — заливистый хохот, как колокольчик звенит. — Слушай… Если еще раз узнаю, что в его машине катаешься — мокрого места не оставлю. Иди, раздевалки мой. Твой предел поломойка из сетевого супермаркета. Поняла?

Вся кровь бросается в голову. Мелкий тряс окутывает, точнее, опутывает липким покрывалом. Не позволю себя обижать. Тут ни одна собака не знает о моей жизни. Они не знают! Я сама добровольно надела на себя шлейф мелкокалиберной незаметной девочки, но не советовала бы лезть куда не просят. Личная территория неприкосновенна.

Осторожно выдыхаю, пытаюсь прийти в себя. Не выйдет зацепить. Через все пройду, но конечная цель в вузе будет достигнута. Плевать на всякие шашни, плевать на все.

— Мой предел тебе не ведом, мисс накладная жопа и сиськи. Этим завлекаешь Айдарова-неадеквата? Так вы парочка! Ты резина, он лед! Вместе тупые! Забирай мышцатое добро и валите оба в прекрасное далеко. Не мой уровень заносчивые мажоры. А тебе подойдет.

— Ах, сука.

Оставляю ее негодовать дальше.

Развернувшись, делаю два шага и замечаю стоящего у окна злосчастного Айдарова. Вид такой, что надежда на то, что не слышал мнение о своих умственных способностях, тают с каждой секундой.

Илона победно улыбается. Цокая каблуками, шпилит к любовной любви. Повисая на крепкой шее, звонко целует. Наблюдаю жадные лобызанья с явной долей презрения. Илона старается напоказ, в самую глотку язык просунула. Если, конечно, именно так принадлежность обозначается, то я пас.

Богданов смотрит. Принимает чмоканье подружки, сам же сканирует меня как аппарат узи. Не могу не принять вызов, дерзко наблюдаю. Подношу два пальца ко рту и делаю рвотное движение. Тошнит от них.

— Аплодирую стоя! — ударяю в ладони и наконец сваливаю.

Пусть хоть залижутся до смерти, раз приспичило. Все бы ничего, если бы не одно «но» — глубоко в душе неприятно. Зачем тогда преследовал, м? Зачем целовал меня? Что Айдарову с этого?

Гори в аду гребаная вечеринка, где впервые столкнулась с этим исчадием.

Качаюсь на стуле в аудитории, уставившись в одну точку.

Спину прожигает. Спину, плечи, затылок. Он смотрит. Сволочуга.

— Авдеева, отвечайте, — дергает Вонсович. — Что есть чувственное познание? Вы, как староста, просто обязаны блеснуть знаниями. Отличается ли оно от истины? Ну-с, я Вам заранее рукоплещу.

День позора активирован.

Товарки Илоны ехидно посмеиваются, видя мою заминку. Судорожно пытаюсь выйти из ситуации, отодвигаю тетрадь и вспоминаю лекцию. Я забыла о ней. Отдала предпочтение фотографии. С недавнего времени все с головы пылесосом выдувает.

Вонсович хмурит брови, потому как я одна из немногих, что понимает ее предмет, а сегодня фиаско. Больное место у преподши теория Платона. Это ее диссер и весьма блестящий. А я ноль. Зеро.

— Элоиза Степановна, я не готова.

— В смысле? Как, черт побери, Вы не готовы? — складывает руки на животе. — Чем заняты были?

— Так вышло.

— Буду ставить вопрос об успеваемости старосты в деканате, — пристукивает ручкой по столу. — Садитесь.

Кошмар заканчивается. Еле досидев на месте, иду переодеваться в одежду попроще. Быстро помою и в актовый нужно сгонять. Собираемся активом для праздника осени. С основной работой справляюсь быстро, девчонки помогают. А вот когда держу путь к раздевалкам, становится тревожно.

Приоткрыв дверь, с облегчением понимаю, что там никого. Включаю реактив, молниеносно натираю пол и убираю мусор. Шкаф Айдарова открыт. Кучей свалена одежда.

Захлопываю с размаху, чертова дверка пружинит. Сильно ударяя, отскакивает и на пол валится тяжелый предмет. Телефон. Странно, я думала, что он его из рук не выпускает. Кладу аппарат назад, нечаянно жму на экран, который оказывается не заблочен. Какого-то черта клацаю на значок галереи и обалдеваю в прямом смысле слова.

Там моя фотка. Откуда? Зачем? Мы в тот момент не общались никак, хотя, о чем я? Мы только вот-вот столкнулись. Но этой фотке год, не меньше. Дальше ничего, пусто. Только этот кадр.

Словно под руку толкает любопытство, изучаю мессендж. Контактов миллион, клички кис, зай, сосалок и давалок. Тоже не удивительно. Давай, Юль, признайся сама себе ищешь свой номер. Пальцы быстро бегут по контактам и вот бинго! Нажать «удалить» не успеваю.

— Ты зачем роешься в вещах?

Липкий пот по спине и почти обморок.

— Блядь! — первый раз в жизни вырывается матерное слово.

— Блядь? — заламывает бровь Айдаров.

— Он сам выпал, — сжимаю трубу, жалея, что не успела стереть данные.

— Прям к тебе в руку?

— Откуда мой номер? — наступает Юля. Я же с насмешкой отодвигаюсь, терпеливо сношу неумелые тычки в грудину. — Откуда фотка?

— Эй-ей! — нависаю тенью. — Полегче. Скачал из сети. Еще вопросы.

— Зачем?

Хороший вопрос. Только ответа не знать ей пока. Обойдется. По сути, информировать особо не о чем. Затискиваю лапку и выуживаю трубу. Кидаю в шкаф, захлопываю дверцу. Что ей сказать? Молча разглядываю как бэйба из штанов выпрыгивает.

Больше злится, меньше писает. Аксиома давным-давно известная.

— За надом. Свободна.

— Ты… Ты просто гад.

Отодвигаю Авдееву подальше от греха.

Независимо посвистываю, глядя сверху вниз. Жду, что еще прилетит. Юля стопорится, она реально теряется. Что ждала, что жучить за трубу стану? Мне плевать. Увидела и увидела. По крайней мере стыда не испытываю. Я же не знаю, что в ее галерее хранится, может там вообще жесть.

— Что тебе еще? Убралась? Можешь идти.

Намерено выпроваживаю.

К длительному контакту в общении не готов. Я, в принципе, не готов с ней больше коммуницировать. Таится на дне души зловредная чуечка, что нахлебаюсь по гланды. Как только понял, что манит к Авдеевой, решил рубить веревку.

Номер удалю, конечно. Минутная слабость обернулась вспухшей болячкой. Все сотру, и фотку тоже. Ни одной девочки в телефоне сроду не было, а тут… Соцсети, блядь, зло! А секундная слабость еще хуже.

— Сотри инфо обо мне. Не хочу иметь с тобой что-то общее.

До этих слов, произнесенных с блевучим пренебрежением, именно так и думал. Нормально хотел закруглиться, а теперь нет. Бесит, заучка. Ни одна ко мне не относилась с видимым похеризмом, но эта же …!

Кровь шпарит к голове, окаменевшим потоком проворачивается, разрывая жилы.

— Перебьешься. Скажи спасибо, что не предъявил за то, что в шмоте роешься. Свалила отсюда.

— Айдаров, — зеленеет, сжимая швабру, — знаешь ты кто?

— Осторожнее. За язык накажу, — приближаюсь к лицу. Выгибается назад, не отступает. Красная, как кровь, взгляд не отводит. На дне сирени боязнь плещется, того и смотри выльется. — Лучше бы тебе спрятать жало, Юля.

Авдеева шипит, как древний чайник. Кожа на лице подрагивает. Вдоволь насмотревшись в сиреневый клокочущих колодец, невольно опускаю взгляд на губы.

Не пользуется помадой. Почему?

Пухлые. Розовые. По краям в противовес естественному насыщенному цвету ровным природным контуром обведены. Это не просто силиконовые цедилки, что украшают лицо любой. Это другое.

Не знаю сколько рассматриваю, в режиме онлайн прокачиваю, как у Авдеевой испаряется влага с розовой глади. Это залипательно настолько, что готов смочить своей слюной.

От мыслей во рту свертывается липкая жидкость, застревает, мешая дышать. Одновременно зло разбирает, какого черта так реагирую? Бешусь от того, что хочу целовать.

Сам пока не понимаю, что выражаю, а Юлька уже роняет хриплое.

— Не смей.

И как только собирается позорно сбежать, ловлю.

Сгребаю флис на спине, прибиваю к шкафам, покрывая внахлест телом. Не очень раздупляюсь конечной целью. Я не понимаю, почему не дал сбежать. Не могу определить факта динамитного состояния. Одновременно с этим опасаюсь, что вдруг пойму со всей ясностью.

Авдеева трясется, пытается упираться. Вырваться не получится. Я годами тренированный, из хвата пацаны не выбираются, куда ж ей-то. Силы рассчитываю, конечно, чтобы боль не причинить. Трепыхается, извивается и, естественно, трется.

— Смирно, — низко выбиваю. — Успокоишься, отпущу.

— Господи, — чуть не плачет. — Зачем ты только… Зачем я поперлась к Радченко. Знать бы тебя не знала. Достал уже. Как ты смеешь так прижимать, маньяк. Больной. Ты просто… Что там упирается, — начинает сильнее дергаться. — Это член? — замирает она. Хмыкаю. И чо? Глаза Авдеевой из орбит стремятся. — Лучше отойди! Слезь, скотина.

Отодвигаю бедра, чтобы не палится. Никак не комментирую. Ну встал, твою мать, и дальше? Не хрена было тереться, как ненормальной.

Юля опускает плечи, молчит. Голова ниже и ниже. Распадаются волосы по плечам, обнажаются острые шейные позвонки. Тонкая кожа подрагивает и трепещет. От вида штырит настолько, что еле-еле в адеквате нахожусь.

В шаге провести языком, в полушаге вдохнуть эмоции глубже.

Чуждые ощущения раздирают. И вышвырнуть ее охота и выеб …. Глотаю запретное слово. Действует на нервы, бесит, будоражит и тянет в паху одномоментно. Вибрации стекают по спине в ноги. Они держат, гоняют ток по телу.

— Богдан.

— М?

Почему мое имя на ее губах именно ТАК горячит? Ведь плевать было, сейчас-то что?

Действия быстрее мыслей обдуманных скачут, потому что как объяснить, если бросаюсь лизать скулу Юли, как одичавший зверь. Обнимаю под грудью, принимая на предплечье груз упругих полушарий и зализываю скулу, выворачивая голову, касаюсь краешка губ.

Юлька протестующе пищит, потом делает то, что ни разу не нужно. Становится на носочки, пытаясь выдраться из моих лап, нечаянно припечатывается задницей к стояку.

Ошалев от впечатлений, воспроизводим череду звуков. Она — писк, я же — рычу. Реально извлекаю из глотки тяжелый сип, смешанный с прячущимся стоном. До последнего хочу продлить сшибающие впечатления, перехватываю под низ живота второй рукой, обездвиживаю.

— Не провоцируй, — нахожу силы ровно выдвинуть. Будто не меня на части размахивает, будто меня это не касается. Гон. Я пылаю, как старая промасленная ветошь. — Пожалеешь.

Затихает тут же. Слушается. Лижу щеку и сверху смотрю, как тяжело ходит грудная клетка.

Я другое хочу … И я … Тяну замок вниз.

— Не надо, — грозно пищит. — Богдан, блин! Ты ошизел!

— Тихо, Юль. Тих-хо-о.

Ебать! Еба-а-ать!! В разрезе открывается чудная картина, которая убивает. Аккуратная налитая двоечка. В сиськах толк знаю, меня не нагреть. Белье у малышки зачетное, кружевное. Короче шизгарет мне!

Еще минута и порву.

— Я заору сейчас, — лягается.

— Секунду.

— Кто-то идет. Пусти, дурак.

В реальность с размаху рушит, когда слышу топот парней и лютый ржач. Пацаны возвращаются. Нахлобучиваю назад одежду на Авдееву, разворачиваю. Без эмоций бросаю в бледное лицо.

— Иди. Иди отсюда. В последний раз отпустил. Беги, ненормальная.

Пока ее ветром сносит, поправляю гудящий стояк. Падаю на лавку, опускаю голову ниже колен, дышу. Жадно глотаю воздух. Если самое большое достижение задержка дыхания на одиннадцать минут, то пошли на хер. Здесь только что рекорд побит. Я не дышал около получаса.

— Что кислая? — Мила втягивает коктейль-мороженое в большую трубку. — Случилось что?

Меня передергивает. Реально не знаю, говорить или нет. Мила надежная подруга, но я видимо так себе. Отчего тогда все происходящее между Айдаровым и мной не спешу никому рассказывать. Хотя какое там «между нами», бред же. Мне страшно от его внимания.

— Ничего, — отвожу взгляд. — Настроение не очень. Вероятно не выспалась.

— Мгм, — громко опустошает высокий стакан. — Ты слышала, что Илона о тебе сплетни распускает?

Ежусь. Не хватало еще со злобной истеричкой схлестнуться. Я этих мажорок терпеть не могу. Достали. Носятся со своими парнями-деньгами, как идиотки.

— Какие? — отстранено спрашиваю. Делаю вид, что не волнует озвученная данность. — Что ей от меня нужно?

— Говорит, что за Айдарова тебе голову снесет. С чего бы? — заговорщически наклоняется. — У вас что-то есть?

Лицо беспощадно горит.

Опускаю глаза, смущаюсь аж слезы наворачиваются. При мысли о Богдане противоестественные процессы в организме запускаются. Понять их природу для меня пока сложно.

— Мил, что между нами может быть? — волнуясь, выдаю. — Доводит в раздевалке. Типа, уборщица и все такое.

Мила сочувственно гладит по руке. Ей жаль, что все так обернулось в моей ситуации, но осуждения или не дай бог брезгливости в глазах никогда не видела и не увижу. У нее хоть родители и при деньгах, но воспитали абсолютно нормальную дочь. Ей плевать сколько у кого денег.

— Хочешь буду помогать? — шепчет. — Двоим не так страшно нападки сносить. Не дам тебя в обиду.

— Спасибо, — тепло улыбаюсь. — Я сама.

— Подумай, без проблем смогу — от души советует. — С Илоной аккуратнее. У нее по поводу Бог-Богдана кукушка отлетает. Слышала, папашка ее разорился? Там край нужен богатенький мажорчик. Тем более звезда. Айдаров в этом плане очень перспективный.

— Плевать на него хотела, — с досадой морщусь. — Я ему повода не даю. Пусть не волнуется.

Двери кафе с хлопком открываются. Как назло вваливается шумная компания. Орут как мамаки дефективные.

— Ооо, — тянет Мила. — Радость пришла откуда не ждали.

— Твоя правда.

В самом центре народа Айдаров. Рука наперевес на шее счастливой Илоны. Богдан расхристанный, стильная широкая футболка небрежно заправлена за широкий ремень. Ну и штаны, а-ля шаровары. Куда же без них. Пренебрежительно фыркаю. Уж что-то, за модой богатенький следит тщательно.

Илона как преданная собака заглядывает, ловит каждое слово.

— Она сейчас сядет и залает, — Мила говорит тихо, но все прекрасно слышу. — Надо же, послушная как болонка.

— Их дело, — складываю тетрадки в сумку.

Мила уже не реагирует, тихо пытается рассмотреть Радченко. Что такое? Радченко тоже коротко роняет взгляд. Они что покраснели оба? То есть … Так. Все. Не мое дело. Сделаю вид, что в танке.

— Идем, Мил?

Отодвигаюсь. Вдруг стул начинает крениться. Взмахнув руками, неловко хватаюсь, пытаюсь обернуться. Да боже мой, нет же!

— Ты в первом классе? — рычу на Айдарова.

Он непроницаемо таращится. Я же не могу достать ногами до пола, чтобы встать на ноги. Мотаюсь наперевес.

— Привет, Золушка.

— Мозгов смотрю как и прежде нет. Опусти стул!

Айдаров придурок-придурком. Это ненормально. Злюсь до пенообразования. Еще и Мила куда-то пропала. Как корова языком слизала. Копошусь в воздухе. Съехать на бок не проблема, все дело в том, что больная нога не даст. Зацепилась на крыше вчера, пока фотографировала закат. Ступенька треснула, повезло что не сломала.

— Что тебе нужно?

— Да шучу я.

Стул резковато опускается на пол. Айдаров обходит и садится прямо на наш стол. Впивается в меня темными глазами. Против воли цепенею.

— Дело есть.

Опасливо озираюсь. Илона злобно гипнотизирует нас, еще немного и я полыхну. Не то, что боюсь, просто не хочу связываться. Она ненормальная. На первом курсе все время всех задирала, козни строила. Из-за нее пару девочек в другие вузы перевелись, после чего Лонку приструнили, но она снова расслабилась. Мама чокнутой вхожа в деканат.

— Никаких дел, — отрубаю.

Мне еще учиться.

Все внимание сосредотачиваю на полу, не хочу ничего! Отстаньте. Пусть даже в глубине души Айдаров немножко нравится, ну и что. Никогда никому не признаюсь. Мне нужно край закончить именно этот вуз, потому что здесь перспектива, я хочу помочь родителям. Никаких симпатий и разборок, чего бы это ни стоило.

— Сотка.

— Что?

— Плачу сотку.

— И что я должна буду делать?

Осторожно рассматриваю наглеца.

— Ничего сложного, — чешет нос. Принимает независимый вид. — Да не дергайся ты, — раздражается, пока пытаюсь удобнее сесть. Он давно бросил мой стул и устроился на место Милы. — Игру пофоткать нужно.

— Чью? — туплю.

— Нашу, Авдеева, — нетерпеливо. — Глупая или прикидываешься?

Замолкаю.

Его банда не только с конкурентными командами городских универов играет, они еще и по городам ездят, по ближнему зарубежью. Но это они, а это я. Разница ощутимая. Если спортсменам выпадают разные плюшки по учебе, где-то халявные зачеты, где на экзаменах не так жучат, мне никто на встречу не пойдет. Может пара преподавателей, в лучшем случае только пара, остальные принципиальные для простых смертных.

Но сотка …

— Заткнись, — рассеянно отсекаю хамство.

— Ты бы проще с работодателем разговаривала, — упирается кроссом в ножку стула, сдвигая с места.

— Серьезно?

Да. Богдан смотрит серьезнее некуда. Качается, сидит, ошеломляюще нагло пялится. На лице ни один мускул не дергается. Мои мозги взрываются.

Сотка. Заманчиво. Я сейчас вообще кроме добычи денег не могу ни о чем нормально думать.

— Серьезно.

— Куда предыдущий фотограф делся? — разумно интересуюсь.

— Какая разница? — вскидывает бровь. — Место вакантно.

— Подумаю. Сразу ответ не дам.

Бог-Богдан неприлично дуреет. А как ты думал? Не все бегут по щелчку исполнять желания.

— Ты адекватная? — на лицо наползает тень. — Предложение недолго действовать будет. Команде нужно срочно. Сотка, Авдеева.

Как-то странно. Это очень приличные денежки. В чем собака порылась, а? И самое главное, понимаю — влететь могу так, что еще должна останусь.

— Что голову морочишь? Таких зарплат нет! Думаешь я совсем идиотка?

Вранье. Там половина точно накручена, какие сто тысяч. Деньги запредельные для четырех выездов в месяц.

Меня реально злит, что Айдаров пытается навесить лишнее. Зачем, м? Порываюсь встать. Айдаров блокирует выход, вдавливает назад в стул.

— Федерация накинула за профессионализм. Мы с парнями тоже добавляем. Тот парень был полное дерьмо. Ни ракурса не понимал, ни как игрока в движении поймать. Ты сможешь.

От низкого тембра по телу рассыпаются мурашки. Богдан тарабанит уверенно, четко и с нажимом. Будто ни разу во мне не сомневается.

— Откуда ты знаешь? — выдыхаю.

Айдаров вздрагивает. Он совсем близко. Его щека рядом, потому что говорил прямо в ухо. Не заметила, как приблизился.

— Страница «Черно-белая жизнь», — вкрадчиво.

Бледнею.

Откуда знает?

Беспомощно хлопаю глазами. Частое дыхание рвет грудную клетку. Крепко сжимаю сумку с тетрадками, слепо таращусь перед собой. Превращаюсь в стеклянную куклу. Впервые в жизни перевожу на Бог-Богдана умоляющий взгляд.

— Не волнуйся, — раздраженно усмехается. — Никто не узнает.

— Спасибо.

— Так что?

Айдаров отстраненно нейтральный, почти злой. Неудивительно. Злой он всегда, безразличный тоже. Поток прошлых анти-сентенций и действий аннулирован, слава богу, как понимаю. Я этому рада. Плевать он на меня хотел. Это дает надежду на то, что реально буду просто фотографом.

— Мне нужно переговорить с деканом. Когда первый выезд?

— Скоро.

— Я не могу бросить уборку. Мне любые деньги нужны. Окончательное решение до завтра ждет?

Айдаров стучит пальцами по предплечью.

— Что случилось, что ты так за никчемную работу хватаешься?

— Не твое дело! — огрызаюсь.

— Не мое, — безразлично соглашается.

— Тогда не лезь.

— Плевать! — соглашается.

Думаю. Хотя что думать, декан скорее всего согласится на отъезды, буду как-то договариваться сдавать досрочно, когда нужно и, если важные семинары — брать дополнительные задания. А вот с уборкой как быть.

Про страницу, что видел Айдаров не думаю. Почему-то верю, что не расскажет. Не потому, что ему меня жаль, просто ему все равно. Там ничего такого, просто «очень личное и с надеждой на будущее».

— Долго ты здесь? — недовольный голос влезает в пространство. Морщусь. Поднимаю глаза. Меня заживо сжигает Илона. — Поломойка, — отвешивает издевательский поклон.

Закатываю глаза. Отвешиваю идиотке фак. Ну достала.

— Ты что себе позволяешь? — брызгает ядом.

— Заткнись, — обрубает Айдаров. — Иди, я скоро приду.

Сталкивает ее с коленей. Лона сматывается, недовольно оглядываясь. Да уж. Достойная парочка.

— Жду ответ завтра в районе двух. Мой телефон, — пишет номер на салфетке. — Телись быстрее, Авдеева. На твое место есть претенденты.

Резко отодвигает стул. Не оборачиваясь, уходит.

— Что ты с ней возишься?

Разрешал что-то спрашивать?

Прижигаю Илонку взглядом. Она скукоживается, гаснет под моим взглядом. Такие правила игры, да. Тушит в себе недовольство, знает, что мне плевать на ее сентенции.

— Я что-то обещал тебе? — рявкаю. — Это контроль?

Краснеет от лютой злости. Изначально был договор, я с ней столько сколько считаю нужным. Хочет пусть принимает. Нет — свободна. Я ни с кем не встречаюсь. Я трахаюсь, пока не надоест.

Она приняла. Какие вопросы?

В наше время поступаю еще по-божески. Все честно. Я никогда не наваливаю в отношении с девушкой лишнего. Все вопросы на берегу остаются. Дальше их фантазии. Ходят там разные слухи обо мне, но плевать. Такой какой есть, меняться не планирую.

— Богдан, — хищные длинные ногти царапают бедро. Безразлично слежу, как они ползут к паху. Усмехаюсь. Скажи ей отсосать здесь, ни минуты на раздумывание не возьмет. — Ты же знаешь, что хочу лишь твоего внимания. Раве нам плохо вместе?

Сбрасываю руку. Гашу вспышки. Это заступ. Это сука — заступ за линию. Не поняла с первого раза, да?

Отворачиваюсь к Радченко, он занят. Все глаза на Милу пролупил. Как котяра вокруг кольца валерьянового нашагивает. Но кто знает, как не я, что у него тоже только одна цель — завалить. Понимаю прекрасно, потому что нет ничего слаще, когда девушка в руки не дается. А те, кто падает … это на разы не больше.

— Иди, закажи себе что-нибудь, — бросаю карту на стол.

Правильно понимает, когда встает и сваливает. Послушная девочка.

— Эй, — зову.

Радченко вздрагивает. Толкаю локтем в бок.

— Залип?

— Не, — отмахивается. С любопытством смотрю, как скулы окрашиваются в розовый. Ой, ё. — Поплыл?

— Не знаю, — признается и переводит тему. — Шиша где?

— Известно где.

Он у нас любитель по телочкам постарше пошариться. Скорее всего зависает где-нибудь на съеме любитель свободных отношений. Вот кого не заманишь в сети никогда. Кремень.

— Богдан, пойдет Авдеева?

Пожимаю плечами. Это реально вопрос, с нее станется подальше послать. Мне бы хотелось, чтобы пошла. Сотка для нее это приличные бабки. Они ей нужны. Нутряк непривычно забирает горячим. Передергиваю плечами, жадно втягиваю воздух в направлении Авдеевой. Она пахнет так … Короче необычно. Все время хочется ощущать аромат. Это не духи. Весь люкс наперечет знаю. Вся фишка в том, что он меркнет в сравнении с запахом Юли.

— Не знаю.

— А почему она? Ты так ничего путем не объяснил.

— Считай, что хочу помочь.

Это правда. Точнее, часть правды. Остальное смутно.

— Ты? — нагло лыбится. — Девчонке?

— Прикинь, — вздыхаю. — Убогим надо помогать. Проблемы у нее. Встанет на ноги, выплывет, все закончится. Она реально девка годная, хоть и странная на всю голову. Фото крутые, — в защиту словно оправдываюсь.

Фотки — да. По мне, так талантливо.

— Посмотрим. Прошлый фотограф полное говно был. Все знаковые моменты просрал, придурок.

— А я про что.

— Смотри, — подается вперед, разворачивая меня в бок.

Милка с Авдеевой идут, по пути всовывая тетрадки в сумку. Навстречу выворачивается Лона. В руках томатный сок. Не успеваю подскочить, как сука обливает двоих с ног до головы. Одежда и лекции в хлам.

Подаюсь вперед. К чему демонстрация? Что за перебор? Знает же, что выкрутасы наказуемы. Начинаю закипать.

— Смотрите, куда претесь, — голос Лоны нервно взвивается, перекрывает гул.

Авдеева растеряно присаживается, с потерянным лицом отряхивает тетради, Милка бросается помогать. Кажется, она пострадала меньше. Выцепливаю Лону, уничтожаю взглядом. Какая дура, я же предупреждал. Не надо игнорить, два раза не прошу.

Видимо, сегодня в нее вселяется черт. Предупреждающе раздавливаю зрительно. Авдеева что-то говорит, высказывает. Глаза горят и сверкают. Она по-прежнему сидит на полу, отчищает листки и пытается промокнуть обувь салфетками.

Внимание к ним утихает, все занимаются своими делами. Благо никто не заостряется.

— Она попутала, что ли? — недовольно тянет Радченко, не сводя глаз с Милы, Авдееву стороной обходит. — Не трогаю, потому что твоя, — раздувает ноздри.

По лицу прокатываются горячие волны. Челюсти Рада смыкаются, как у бойцовской собаки.

— Кто? — не врубаюсь.

— Лона твоя шибанутая, — рык в разные стороны. — Берега потеряла.

— Не моя, — рублю. — Не навешивай. Но пока я с ней.

По крайней мере она чистая. Это единственное, что держит. Лениво искать на ночь новых партнерш. Такие дела. Не то, что это шиздец аргумент, уж какой есть.

— Тогда предупреди, чтобы больше не трогала, — зло прищуривается.

Показываю на Милу. Типа … Да?

Он, не моргая медленно в ответ кивает. Ясно. Значит, сильно зацепило.

— И как ты с ней собрался, когда у тебя невеста за границей?

Ради интереса спрашиваю, ни на секунду не выпуская из внимания ссору. Все равно вижу, как друга перекашивает. Я в курсе коммерческого союза семей.

— Не помешает. Время еще есть.

— Как знаешь, отец тебя наизнанку вывернет — пожимаю плечами. — Эй! — гаркаю.

Стакан переворачивается еще раз. Остатки сока льются на волосы Авдеевой. Илона вообще чокнулась?

Подрываюсь, по пути вытаскиваю пачку влажных салфеток. Протягиваю злющей Авдеевой, она тут же выбивает из руки.

— Вытрись, — командую. — А ты, — тычу в зарвавшуюся дуру, — быстро за мной пошла. В туалет иди! — повышаю голос на Юлю. Разворачиваюсь к Илоне, вытаскиваю стакан из рук, бросаю с шумом на первый попавшийся стол. — Я сказал бегом!

Вытаскиваю за локоть на парковку, завожу за свою тачку. Илона во все глаза таращится, адреналин после стычки еще не сошел. Колотит вовсю. Пригвоздив руками за плечи к дверям, рычу.

— Я сколько раз говорил! Авдееву не трогать! Ты поняла? — ору в лицо. — Ушла отсюда по резвому, чтобы больше тебя не видел.

Отталкиваю. Илона, не глядя на меня, быстро уносится. Смотрю ей в след, пока не исчезает из вида. Непослушными пальцами вытягиваю сигарету, бросаю в рот.

Жду, когда из кафе выйдет Юля.

— Ненормальная, — ругаюсь. — Больная на всю голову.

— Вот тут еще, — Мила трет прядь.

Бессильно рычу, глядя в зеркало. На моей природной блондинистой голове ярко выступает отвратительное безобразие. На темных не так выступало бы.

— Жалею, что не ударила, — сетую.

— Не опускайся до уровня одноклеточных, — пыхтит Мила.

С досадой рассматриваю новую толстовку. Она белая! Я копила на нее три месяца. Так жаль, прямо до слез. Чем теперь отмывать?

— Дура! — дрыгаю ногой. — На фиг мне ее Богдан сдался. Ведь из-за него же психует.

Собираю волосы во влажную гульку. Теперь хочешь не хочешь соглашайся на сделку с Айдаровым. Мне нужны чертовы деньги. Сок попал в шопер, там лежала дорогущая «память». Она залита и испорчена. Благо есть копии, но качество! Мне снова сидеть долго и упорно, чтобы восстановить данные. А «память» я где возьму? Она стоит тридцать тысяч!

— Ненавижу, — бессильные слезы текут.

— Вот иди к Айдарову и пусть он тебе новую покупает! — тоже психует Мила. — Раз дебилок своих не умеет в узде держать.

Стук в дверь женского туалета напрягает. Девочки не будут стучать, зайдут и все. Это чужой.

— Кто там?

— Мила! — мужской голос.

Э-э-э … Скашиваю взгляд на подругу. Она пятится назад, растерянно упираясь бедрами в раковину. Глаза стекленеют. Не сразу въезжаю в ситуацию. Потом узнаю интонации.

— Радченко.

Констатирую шепотом факт. Мила как кукла кивает. Что за реакция? Он обидел ее? Зверею мгновенно. Наплевав на приличия, дергаю ручку двери. Мила отскакивает к окну. Я настолько зла, что в моменте плевать на все. Одни беды от чертовых спортсменов.

— Чего тебе? — наезжаю с ходу.

Парень на меня не смотрит. Он подругу сканирует, буквально съедает взглядом. Проходится с ног до головы и будто бы убедившись, что она целая и невредимая незаметно выдыхает. На лицо наползает привычное хамоватое выражение. Куда же без него, стая гандболистов неизменно задействует максимально нулевые эмоции. Типа, жизнь простых смертных их не касается.

— Радченко! — возвращаю парня с небес на землю, требую ответа.

Он с ленцой переводит взгляд на меня. Безразлично таращится. Я едва дохожу ему до плеча.

— Помощь нужна? — перекатывает жвачку.

— Без тебя справимся, — рявкаю.

Так обида наползает стремительно, что, не стесняясь выплескиваю ее на гандболиста. Скрестив руки на могучей груди, бесстрастно принимает поток. Хоть бы где ему треснуло, как от глыбы отлетает.

— От вас одни беды! — трясусь от негодования. — Живете в своей скорлупе, на людей, как на мусор смотрите. Девки ваши чертовы исчадия. Что мы ей сделали?! Накинулась, сок вылила. Вы в принципе с адекватными встречаетесь? Больные оторванные от жизни безразличные идиоты. Возомнили себя богами Олимпа. Кто вам позволил только так себя вести. Звезд с неба нахватали, — не могу остановится, — ведете себя, как сволочи.

— Не ко мне претензия, — ровно отбивает.

Сбиваюсь на миг. Ни к нему, но все равно. Кому я это еще высказать должна? Мне безумно жаль вещей и гаджет. Я осталась без всего, без техники словно без рук. Это мой единственный источник дохода, не считая уборки.

Парень отодвигает меня с сторону, как куклу. Отлетаю аккуратно к стене. Радченко идет к сжавшейся Миле. Кричу ему в спину.

— Тронешь ее, я тебя загрызу.

— Остынь, — бросает через плечо. Подходит, соблюдая приличное расстояние. Молчит. Мила прячет глаза. Щеки полыхают, как маки. — Тебя отвести? То есть … вас? Мила? Мил … — чуть тише и внимательнее.

Подруга отрицательно качает головой. Радченко стоит статуей. Наступает такая гнетущая тишина, что убиться о стену. Теряюсь, понимая, что что-то между этими двумя происходит или уже произошло. Мила не рассказывала, но я не настаиваю на подробностях. Захотела бы — рассказала. Значит, было не нужно. Чувствую себя здесь лишней. Подруга не выглядит испуганной, она смущена до кончиков ногтей.

— Юль, выйди, пожалуйста, — по-человечески просит Радченко.

— Мил? — заглядываю подружке в лицо.

Умоляющий красноречивый взгляд. Ох, ладно. Молча сгребаю шмот и поспешно вылетаю. Торможу девчонок на входе.

— Туда нельзя, — вру, — там засор. Идите в другой туалет.

Стайка однокурсник уходит. Одна из девочек сочувствующе смотрит. Другая просит не обращать внимания на поехавшую крышей Илону. Замираю. Это неожиданный жест. Я не ждала переживаний, а тут сюрприз. Сухо благодарю.

Пишу Миле, ждать ли ее. Ответ приходит сразу, говорит, что не нужно. Ок, ладно. Пусть разбирается со своим Радченко. Все потом! Я не лезу.

Метеором пролетаю зал. Честно? Ожидала насмешек. Ведь на курсе медом намазано, если кто-то в буллинг попадает. Сейчас стоит тишина. Все заняты своими делами. Ведут себя так, будто ссора рядовое дело для будней. Причина этому Айдаров или нет, не знаю, но я благодарна любому, кто это сделал. Не хотелось бы, чтобы тему томатного сока мусолили.

Торможу на ступеньках кафе. Вдыхаю свежий воздух. Кожу холодит от ветра, а я местами мокрая насквозь. Сокрушенно думаю, что скорее всего заболею. Натягиваю капюшон поглубже. Аккуратно спускаюсь с порожков. На такси денег нет, на автобус пилить и пилить. Но выхода — по нулям.

Прибавляю шаг. Бегу по парковке.

— Юль.

В спину втыкаются буквы моего имени.

Черт побери! Он издевается? Мгновенно взвиваюсь. Злость разрывает на две части, я вне себя за секунду становлюсь. Причина моих несчастий, чертов меценат и разрушитель. Ведь жилось без него спокойно, надо было Айдарову в жизнь влезть.

— Не Юль! — огрызаюсь. — Не трогай меня. Иди к своей придурочной Илоне. Я не хочу вот так, — показываю на себя. — Я на тебя не претендую, Айдаров. Разберись со своей ревнивицей и дайте мне жить спокойно. Понял?

— Она не моя, — ответ летит в лицо, как снежок. — За сделанное ответит, — Бог-Богдан максимально спокойно отражает претензии. — Садись, — распахивает дверь. — Я готов компенсировать урон. Покажи, что испортилось в сумке.

— Ничего не надо, — пячусь, — я хочу уйти.

— Нет. Волосы, — показывает. — Одежда. Нужно исправить. Не хочу оставаться в долгу. Привык платить по счетам, ясно? — холодно перечисляет. — В сумке что? — тянет руку.

Срывает с плеча. Заглядывает.

— Память. Тетради. Садись, Авдеева. Мне нужно с тобой расплатится.

— Если ты думаешь, что будешь чего-то должна за покупки, выбрось из головы.

Айдаров лениво облокачивается о капот. Садится, по-хозяйски расставив ноги, прикуривает. Вот никак в толк не возьму спортсменам можно курить? Осуждающе взираю на сигарету в уголке губ. Красивые, мужские губы. И челюсть у него очень выразительная. Залипаю в моменте, забыв, что прохладный ветер пробирает до дрожи. У них же шлемы, да? Айдаров нападающий. И если сделать фото не цветное, черно-белое, поймать эмоцию напряженности, точку взрыва мига, когда вот-вот мяч войдет в …

— Юль.

Вздрагиваю.

Меня опять унесло. Горестно вздыхаю. Почему все по-дурацки, почему мы не можем жить как люди, а? Всем все время нужно что-то доказывать. Надоело. Обреченно закрываю глаза. Ведь красивый парень, почему он такой ужасный деспот.

— О чем думаешь?

— Холодно, — ляпаю первое пришедшее в голову.

— Так садись, — показывает на все еще распахнутую дверь.

— Нет.

— Упрямая? — перекашивает недовольной гримасой лицо. — Что тебе все время не так?

— Все не так. Наши миры разные, Богдан.

— Да, — подтверждает.

Меня снова полощет. Все хорошее, что чувствовала испаряется. Зачем он играет в офигенного парня? Ведет двойную, а то и тройную игру, зачем?! Я же человек, не нужно так поступать. Даже если и предложил хорошие деньги, понимая, что нуждаюсь в них.

Как обидно.

Как обидно ощущать себя заложницей обстоятельств. Это невыносимо.

— Так что ты со мной возишься? — искажение мимики больше не контролирую.

Подлетаю во взорванном состоянии, с размаху тычу в грудь двумя руками. Айдаров даже не успевает среагировать или просто позволяет толкнуть. Отшатывается, опираясь на капот. Колени разъезжаются, и я влетаю Богу-Богдану между бедрами, которые он мгновенно замыкает. Меня сильно зажимают прокачанными мышцами.

Ойкаю, на порывах пытаюсь выскользнуть, ожидаемо не выкручиваюсь. По бокам прожигает сдавленная боль.

— Попалась?

Тихо рыкает.

Немею от ситуации. Неловко взмахиваю руками. Чертов шопер сваливается и падает за асфальт. Беспомощно наблюдаю, как шмякается и моя «память» жалобно трещит. Ну вот и все. Ее больше нет. Она разбилась окончательно и засбоила, как и моя настоящая память. Это конец.

Кольцо мышц сжимается сильнее. Заваливаюсь на бок, приходится ухватиться за плечи Айдарова. Проваливаюсь от неожиданности между слоями реальности. Все происходит не со мной. Будто со стороны себя наблюдаю. Вот мои руки на плечах и Богдана, вот Айдаров поддерживает меня за талию. Крепко. Неласково. Его челюсти упрямо сжимаются. Взгляд острый, суровый.

— Отпусти … меня …

Наглые крепкие пальцы ползут к поясу джинсов. Хамовато касаются голой кожи. На инстинктах втягиваю живот. Дыхание сбивается, реально перестаю всасывать спасительный кислород. Ссекаемся с Бог-Богданом взглядами. Едва-едва вижу черты лица, все плывет. Так быть не должно. Мне плевать на него. Плевать!

Он последний в мире человек, с кем бы позволила делать с собой хоть что-то. Но Богдан делает.

— Юль, — хрипло.

Прикосновения становятся нежнее.

Шероховатые подушечки пальцев ползут на позвоночник. Айдаров не спеша проводит по выемке поясницы, туда-сюда. Другая рука медленно ползет к лопатке. Меня будто в гипноз с размаху бросили. Не понимаю, что происходит, кроме касания не чувствую абсолютно ничего. Только сильнее плечи сжимаю, впиваясь в них ногтями через одежду. Губа закушена до боли, я все равно не ощущаю дискомфорта. Обездвижена.

Порыв сильного ветра приводит сознание в минимальный порядок. Я хоть немного выдираюсь из липучего магнетизма.

— Нет, — лепечу сухими губами.

— Почему? — пауз не звучит.

— Не могу.

Руки сползают на пояс, опускаются в безопасную зону, где кожа прикрыта спасительным денимом. Дышать становится легче. Марево спадает. Одурело промаргиваюсь.

— Почему? — настаивает.

Молчу. Сказать нечего.

Меня отодвигают, как куклу.

Стою, шатаясь. Остаться без опоры в расшатанном состоянии — опасная игра. Держусь изо всех сил. Усиленно ворочаю мозгом. Мы же взрослые. Относительно взрослые, но все же. Ведь ясно-понятно что ему нужно. Не знаю, чем зацепила, не понимаю.

Я в целом не из серии тужур-гламур, не его уровень. Не то, что принижаю рамки, дело не в этом. Мы с Богданом, как два берега реки. Он левый, я правый. Пересечься без вариантов. А пользоваться возможностями богатеньких я не научилась и уже не научусь никогда.

Отшагиваю дальше. Расстояние увеличивается, будто трещина оврага неумолимо растет. Айдаров нетерпеливо и раздраженно выдыхает. Бесит его, я все понимаю. Вот такая я упрямая дурочка или не дурочка. Выбираю второй вариант.

— Тебе нечего бояться, — доносится сбоку.

Синхронно оборачиваемся в сторону диалога. Радченко ведет Милу, сажает в машину. Она не сопротивляется. Выглядит нормально, но щеки горят. Встречаемся глазами, показывает, что все хорошо. Ну … значит хорошо. Радченко уверенно садится за руль, срывается с места. Вот это да.

— Тебе тоже нечего бояться, — дерзко усмехается Айдаров. — Может сядешь и на нас перестанут глазеть? — меняется, будто на него химическим раствором капнули. — Юль, не тупи. На твою честь покушаться не собираюсь, других доступных хватает через глаза. Не хочешь ничего такого, — неопределенно машет рукой в воздухе, зло оттопырив губу, — так не надо, — резко выплевывает слова. — Короче, давай. Тебе память нужна? Нужна. Хватит строить из себя. Если так принципиально, могу в счет твоей будущей зарплаты купить.

— Вот лучше таким тоном со мной разговаривай, — подхватываю настрой через ранившие навылет ядовитые слова. — Мне так привычнее.

Это правда. Это спасение. Нам так будет лучше. Не надо никаких намеков. Я согласна «дружить» только при определенном условии. Никаких сближений. У нас разные цели, так будет проще им следовать, находясь в своих лодках и ведя привычный образ жизни. Вот и все. Моя мантра должна работать. Работай, сволочь такая, быстрее. Начинай уже!

— Правда? — ноздри вздрагивают.

— Правда, — непоколебимо выдерживаю взгляд.

Срабатывает …

— Тогда, Авдеева, — встает. Рывок вперед и больно зажимает руку, дергает к двери, бесцеремонно засовывает в машину. Прикрывая голову широкой горячей ладонью, чтобы не ударилась, толкает в салон. Перегнувшись, туго затягивает ремнем безопасности. — Едем возмещать. На счет уборки я договорился. За тебя приберут, можешь не переживать.

Перебор? Ну перебор же. Так командовать кто дозволял. Едва успеваю открыть рот, как дверь оглушительно хлопает. Говорить некому, салон пустой. Я сижу, как дура, хлопаю ртом. Богдан курит, разъяренно поглядывая. С кем-то отрывисто говорит по телефону. Злой жесть какой.

Ругаться с ним дальше?

Подгребаю вещи к себе ближе. Думаю. Ни к чему это не приведет. Только разозлю больше. Скоро нужно отсылать фото, мне срочно нужна дорогущая память. Может согласиться в счет зарплаты? Да нет у меня выхода. Ну нет его.

— У нас два часа, — скрежещет металлом, вваливаясь в салон. — Потом нужно на тренировку. Едем в «Линк», потом в «Лофт».

— Туда то зачем? — вызверяюсь.

— Значит, надо, поняла? — рявкает.

— Ой, да, пожалуйста! — тоже злюсь.

Постою в сторонке, подожду. Раз моднику приспичило срочно обновить гардероб. Мне главное память, остальное по боку. Клянусь себе, что как только получу первую зарплату, сразу верну Айдарову деньги. В ту же секунду. Данный факт хотя бы как-то успокаивает. Я тоже, если что, ненавижу быть кому-то должна.

— На пожизненное рабство не собираюсь, — Авдеева пилит на выход. Догоняю под удивленные взгляды консультантов. — Я не могу себе такое позволить, — шипит.

— Ты идиотка? — склоняясь к лицу ненормальной, шиплю как раздраконенный гусак. С ней по-другому не получается. Тут жрать успокоительное ведрами надо. До чего же бесячая заучка. Дураку понятно, предлагаю нормальный гаджет, чего отказываться? — Бери, сказал.

— У меня фотик вот! — тычет в нос маркой. — Старый.

— Связь какая? — не понимаю.

— Да никакая, — рычит. — Мне надо за тридцатку максимум, а не за сотку.

— Я плачу, — вне себя извергаю очевидную истину.

— А мне отдавать! — топает ногой.

Сейчас задушу. Потом откачаю и еще раз задушу ее, заразу такую. За полчаса всю кровь выкачала. Какая на хрен разница, кто платит. Любая бы развела сейчас на деньги и еще бы сверху попросила. Что с Авдеевой не так? Да все с ней не так. Уникальная придурочная бессребреница.

— Юль, — устало тру виски. — Мне еще на тренировку. Бери без разговоров, м? Как сможешь, все вернешь, если так принципиально.

Авдеева на миг зависает в пространстве. Потом отрицательно-гневно наяривает башкой. С гарью на психах разворачиваюсь, хватаю тот самый за тридцатку. Оплачиваю. Сую Авдеевой в руки коробку, наезжаю, будто она во всем виновата.

— Довольна?

Осторожно кивает. И будь я проклят, если сейчас на хитрожопой моське не скользит ядовитая полная превосходства, ухмылка. Оторопев, разворачиваю к себе за подбородок. Нет … показалось. Все та же бедная рассерженная овечка.

— Спасибо, — говорит сжатым ртом. — Все верну, как только получу первую зарплату. Могу расписку написать.

Дать бы ей по жопе после таких слов. Расписку … Дурочка!

— Подожди на диване, — показываю на уютные сиденья посреди ТЦ. — Себе нужно кое-что купить.

Она беспрекословно уходит, теряя интерес ко всему происходящему. Надо же, фанатичный уникум своего увлечения. Провожаю взглядом, потом подзываю консультанта. Оплачиваю самый дорогой телефон с очешуительной камерой. Юлин фотоаппарат с оптикой безусловно проигрывает оплаченному прибамбасу. Мои деньги, куда хочу туда трачу. Благо, что при наличии ума в наше время ничего не стоит поднимать деньги в инете. Так что за несанкционированные траты перед родичами чист, как хрустальный ручей. Не то, что меня ограничивают, но совесть иметь надо. Я ее имею.

Прячу коробку в карман.

Иду за Юлей. У нас еще час двадцать. Тренировку перенесли еще на полчаса, так что успеваю везде. Блаженная сидит, зарывшись в характеристиках. Ищет какие-то проги. Устанавливает на старый андроид. Труба древняя, как будто она ее в прошлом веке купила.

Скольжу по толстовке. По ткани расползлись некрасивые замытые пятна. В очередной раз злюсь на Илону. Какого рожна, сука! Даже мне жаль белоснежную толстовку Авдеевой. Мне хочется возместить все.

Сводить Юльку в салон, чтобы смыли дрянь и красиво уложили волосы, наряд поменять. Ведь не такие огромные бабки. У меня есть. Свои. Могу хоть раз в жизни от порыва души потратить деньги не за будущий секс и показательные выступления, а просто так. Во искупление.

Продираю макушку. Измученно выдыхаю.

У девчонок ПМС, у меня что сейчас происходит? Меня как Маугли (*герой книги Киплинга — прим. авт.) корячит, когда он несся вдоль джунглей. Отличие в том, что Багиры рядом нет. Блядство!

Ладно. Буду считать, что просто плачу по счетам за всех, кого когда-то обидел. Стопе. Хотя разве не похуй на них? Похуй. Леплю дебильные брехучие отмазы перед собой. Пусть так.

— Идем, — стаскиваю Авдееву.

Она подскакивает, едва не роняет шмотки. Рассерженно выговаривает, что снова из-за меня чуть все не разбила. Я не слышу. Приступ снова в действии. Ничего не чувствую, кроме горячего предплечья Авдеевой. Забираю сумку себе. Как сраный первоклассник, тащу вещи Юльки сам. Зачем? Затем!

— Куда мы? — перебирает ногами. — Айдаров, хватит меня тягать как куклу.

Вот лучше бы молчала.

Любой глагол, направленный на действия в сторону заучки отзывается пиздецом. Молча веду в «Лофт» (*название выдуманное — прим. авт.). По пути сгребаю женскую капсульную коллекцию, преодолевая верещание, впихиваю упрямицу в примерочную. Верхом перекидываю все, что попалось под руку. Я просто знаю, что именно продавцы здесь на самые охеренные места кладут и размеры тоже знаю.

За мной бежит знакомый консультант, показываю ему чтобы свалил. Он сваливает. Я тут суммы нехилые оставляют, так что потерпят.

— Ты придурок.

Все, что слышу из-за двери. Другого не ждал.

Сползаю по своей стороне. Обессиленно сажусь на пушистый коврик.

Мне это все надо? М? Чего я с ней вожусь? Все только из-за того, чтобы сменить испорченный шмот. Ой, дураак … Стыдно за себя. Очумело протираю лицо горящей рукой.

— Давай, — хриплю. — Выбирай на смену и мы в расчете.

— Не буду.

На голову летит пара штанов. Смахиваю.

— Авдеева! — гремлю, как ржавое ведро. Голос просаживается. — Я сейчас тебя завалю там вешалками. Выбери что-нибудь и клянусь, мы свалим отсюда.

На башку приземляется футболка. Белая. Сучка!

— Подарки своим телкам покупай.

— Дурочка ты, — угораю. — Телки сами требуют, а ты не от мира сего.

Внутри скручивается болезненная пружина.

— Я не они! — вылетает следом топ.

На ядерных пружинах подскакиваю. Собираю вещи, кидаю назад. Вылетаю в зал, там уже ждет на входе Серега. Мельком выцепливаю, что в руках размеры Авдеевой. Молоток. Оперативно сделал.

— Вот, — сует в руки. — Последние новинки.

Буркаю спасибо, вихрем влетаю назад и снова переваливаю за борт набранное. Пищит. Зверски ругается. Долбится в двери. Наваливаюсь спиной, фурия сейчас щеколду сорвет.

— Сказал, выбери, — цежу в щелку, наблюдая встрепанную заразу. Она красная, как факел. Заметив меня, злобно выкатывает фак. Другой бы навешал трандюлей, а ей не могу. Вину чувствую за кафе и, если честно не только за кафе. — Не выйдешь без выбранного. Я все сказал. Сиди хоть до вечера.

— У тебя тренировка! — мстительно. — Выпрут из команды.

— И ты лишишься соточки, — добавляю.

Тишина.

Ну? Дошло наконец?

За дверцей абсолютный покой длится минут десять. Кажется, слышу, как мысли Авдеевой ворочаются. Юля на крючок клюет. Едва различимый обреченный вдох и начинает перебирать вешалки.

Прикрываю глаза.

Она сейчас там почти без ничего. За сомкнутыми веками вспыхивают мучительные сполохи. На ум прилетают непрошенные кадры раздевалки, как трогал ее. Грудь … Бедра … Губы … Поджимаю ноги в коленях, сворачиваюсь от мучительного прилива крови. В низу живота кипяточные спазмы хлещут.

Мне ничего не стоит войти …

А дальше? Втащит по лицу. Мне плевать, я от нее не раз выхватывал, хочу-то другого. Хочу так, что искры снопами перед глазами рассыпаются. Дикая зверушка … Увлекательно-притягательная. Независимая. Злая. Дерзкая.

Рот ее провокационный. Задиристый и неприлично притягательный. Никакая косметика не нужна, никакая помада, ни хрена! Там и так … твою ж мать! Скручивает повторно.

— Что там? — задавленно хриплю.

— Выбираю, — недовольно.

— Нормально там выбирай.

— Без тебя разберусь! — рявкает.

И следом начинает жалобно пищать. По соплям понимаю, то ли влезло что-то куда-то, то ли прищемило. Короче … помощь нужна. Она не просит, но решаю, что нужна. Как пьяный в дрова встаю, отщелкиваю замок. Не глядя на Авдееву, вваливаюсь без приглашения в примерочную.

Выбраться из примерочной без потерь не получится. Не мой день, граждане. Ну не мой от слова «совсем». Какого рожна согласилась на провокации Айдарова, скажите. Глупая дурная овца, вот кто я. Ругаю себя на все лады.

Ненавижу долги, это мой жизненный принцип. Ненавижу! Но Богдан загоняет меня туда с особым усердием.

Впервые жалею, что не могу просто так взять предлагаемое без совести и стыда. Родители с детства в голову вдолбили — за все нужно платить, ничего не бывает просто так. Ставить им этот в вину? Да никогда. Чувство обязательства через край — самое то по нашей жизни. Не взял — свобода, взял — надо отдать вдвое. И как быть?!

Сначала карта памяти, потом одежда. Отшвырнув ненужную кучу, сижу поджав ноги. Сканирую дорогущие вещи. Айдаров не выпускает. Вызывать полицию смешно, кричать еще смешнее. Не трогает же.

Любой пальцем у виска покрутит, скажет — разбирайтесь сами. Да еще и обвинят. Как известно кто богаче, тот и прав. В моем случае велят сопеть в тряпочку. Вот и все дела, если рассуждать по-взрослому.

— Что там?

Хриплый голос разрушает тишину. Подбираюсь еще плотнее. Мне все время кажется, что Богдан в каждую минуту может бесцеремонно вломиться. Я бы не хотела, чтобы наблюдал меня в расхристанном виде. Не телом расхристанной, душой. Моя слабость лишь моя, лезть туда посторонним не велено.

Поэтому недовольно сиплю.

— Выбираю!

Выходит жалко и тонко. В порыве сгребаю кучу шмотья с непомерно дорогущими ценниками. Вывалить бы на голову снова, но еще больше назад забросит. Проверено. От бессилия хочется покусать упрямца. Драный благотворитель. Привел бы сюда свою Илону, вот кто бы уписался от восторга.

— Нормально там выбирай, — с угрозой.

Стращает еще …

Неужели в мозгах не умещается простой факт — мне подачки не нужны. Я привыкла справляться с трудностями сама. Из такой задницы выбралась, что Бог-Богдан просто отдыхает. Так что нечего указывать и пугать.

— Без тебя разберусь!

Тяжелый вдох отрезвляет.

Это не вздох нетерпения или непринятия. Наоборот. Угадывается усталая обреченность. Может он правда старается компенсировать причиненный ущерб. Без всякого там «намека на продолжение».

С тоской смотрю в зеркало на испорченную толстовку. Она так дорого стоит. Смогу отстирать или нет? Наверное, да. С тетрадями проще. Высохнут, перепишу лекции, это не проблема, тем более что по половине предметов иду на автомат.

Лезу в карманы. Вляпываюсь во что-то мягкое. От неожиданности пищу. Подскакиваю на месте, с разлету ударяюсь головой о дверцу. В тот же миг дверь распахивается.

Стою с задранной до груди кофтой, капюшон вывернут, по рукам размазывается крошечный лопнувший пакет с красной жижей. Боже мой, эта ненормальная подложила какую-то цветную капсулу. Разочаровано таращусь на руку в красной фигне, чувствую, как по спине растекается прохладная жидкость. Как она туда пролилась, понятия не имею. Наверное, когда вертелась во все стороны.

— Все, — из глаз брызгают слезы. — Окончательно испорчено.

Айдаров за секунду подрывается. Закрывает нас в примерочной и без слов стаскивает толстовку, я даже не сопротивляюсь, настолько жалко и обидно. Какие гадские люди кругом!

— Повернись, — сухо командует. — Упрись руками в стену.

К ногам летит мокрая исковерканная одежда. Слезы текут и текут, не в силах остановиться. Три долбанных месяца я копила на бренд! Три! И все теперь насмарку из-за долбанутой истерички, для которой такие вещи как семечки.

Несправедливо.

На спину шлепаются влажные салфетки. Богдан сосредоточенно стирает краску с кожи. Мне так стыдно, что приходится принимать, не знаю куда себя деть. Выхода нет! Я все тут уделаю, потом не расплатиться, если сама буду приводить себя в порядок.

— Не смотри на меня, — стучу зубами от смущения.

— Я, по-твоему, ничего такого не видел? — бурчит, не отрываясь от работы. — Или думаешь, что у меня вместо мозга член?

— Ничего не думаю, — огрызаюсь.

— Стой, Юля, все на живот течет.

— Оно и так течет.

— Много тут … Стой, есть еще пачка.

— Ай, — подскакиваю. — Капает.

Подлетаю, пытаясь не заляпать белоснежный коврик. С огорчением смотрю, как капли падают и уничтожают ковролин. Там немного, но за химчистку все равно придется заплатить. Кругом одно сплошное огорчение. От отчаяния хочется громко порыдать.

— Все, — небрежно мажет салфетками по бокам. — На, на животе сама.

Опускает взгляд. Мне уже плевать. Я настолько разочарована всем происходящем, что сгорел сарай, гори и хата. В конце концов спортивный топ очень закрытый, у людей купальники откровеннее, а у меня все в норме. Просчет лишь в том, что чертовы соски очень проступают, но этот факт меньшее из приключившихся сегодня зол.

— Ты не мог бы выйти? — тихо прошу.

Повисает тишина. Не сразу реагирую. От бессилия заторможена и, кажется, настолько эмоционально отупела, что реагировать ярко не хочется ни на что.

— Зачем? Я все уже видел.

— Не в том дело, — закатываю глаза.

— Если я выйду, ты снова ничего не выберешь. Или рассчитываешь пойти голенькой? — зло сверкает глазами.

— А если пойду?! — выскакивает ослиное упрямство.

Айдаров напрягается. Режет пронзительным взглядом, буквально протыкает невербальными запретами. Упираю руки в бока, распрямляюсь. Нечего указывать! Что хочу, то и делаю. Знаю, что не пойду, знаю, что никогда не позволю себе выйти отсюда в таком виде, но и командовать собой не позволю. Диктатор тоталитарный! Привык, что все под дуду пляшут.

И тут же торможу.

Сама себе противоречу. Мне приятно, что Айдаров со мной возится, но заходить за черту с таким, как он опасно. Растопчет, как только получит взамен полную капитуляцию. Категорически не желаю страдать.

От очевидной данности веду себя как дура, иного выхода нет.

— Пусти, — отталкиваю, делая шаг на выход.

В моменте сносит, прижимает к холодному зеркалу. Не успеваю опомниться, как на голову налезает снятая с вешалок самая дорогущая худи взамен моей испорченной. Узнаю в запале по бирюзовому цвету, она там одна такая.

— Руки продела, — рычит, как бешеный. Грубо натягивает проем на голову, счесывая тканью уши. Раскручивает по телу, неприятно больновато одергивая. — Вот так ты пойдешь, поняла? — прибивает мускулистым жестким телом повторно к зеркалу. — Попробуй только … — сипло предупреждает и, протолкнув ком воздуха, продолжает хрипеть, — в одном топе … Всю задницу исполосую … ремнем.

Меня заливает красным. Он ошалел? Вытаращив глаза, почему-то спрашиваю.

— Каким?

Айдаров слепо нащупывает мою ледяную кисть. Прихлопывает себе на грудь. Не отводя пристального взгляда, ведет вниз. Медленно ведет, заставляя прочувствовать каждую мышцу на теле.

Вынужденно скольжу по ключицам, по выпуклым прокачанным шарам, настолько сильно ощущаю, как они дрожат, что саму начинает неистово колотить. Уже с трудом соображаю, где чьи стуки сердца набатом пространство просторной примерочной пробивают.

С пробуксовкой Айдаров спускает кисть к прессу. Блокируя попытку вырваться, сжимает так, что все равно умудряется поднять футболку. Я поневоле трогаю горячий голый торс. Что-то шепчу, прошу отпустить, но Айдаров неумолим.

— Ты хотела знать про ремень? — расфокусировано плывет взглядом.

Ничего не отвечаю. Только задыхаюсь все больше и больше. Видимо, при нем вообще говорить ничего нельзя. Иначе обернуться может неизвестно чем. Рука под воздействием сильнее вжимается в кубики.

От шока стискиваю ладонь плотнее, ногти впиваются в кожу Айдарова. Они шипит. Сип вылетает достаточно жесткий, но глаза все равно «плывут». Под палец попадает выемка пупка. Боже мой! Можно все это уже закончится.

Тяжело вытолкнув воздух из легких, на нереально низком сипе, Богдан промахивается и съезжает сцепленными кистями ниже. Замок царапает кожу запястий, но мне плевать потому, что ребром ладони упираюсь в нехилый бугор. Будто каленым железом прижигает. На бурлящих эмоциях подскакиваю, впечатываюсь затылком в злосчастное зеркало. Отреагировать ором не успеваю, моя рука вновь лежит на причудливой тяжелой бляхе.

— Этим ремнем. Рискнешь? — раскаленным металлом брызжет в ухо рокот Айдарова. — Никто не будет на тебя смотреть. Никто. Ясно?

Ответит без вариантов. Словно пьяный, Бог-Богдан отталкивает меня и выходит из примерочной. Стекаю по стеночке. Еле дышу. Что это было …

— Сказал же, бери еще, — недовольно сверлю Авдееву.

Она упрямо пододвигает к кассе пару вещей. Снова запачканную хламиду натянуло. Ничего ее пронять не может. Юродивая блдь. Любая из штанов выпрыгнет, но эта нет. Мы нищие и гордые!

Молча беру из кучи рядом несколько стильных футболок, швыряю в туже кучу пару обтягивающих штанов. Юля собирается гневно раскрыть рот. Молча отодвигаю ее подальше, закрывая спиной обзор.

— Это все? — девка за кассой томно порхает ресницами.

Едва не закатываю глаза. Еще одна искательница на постельные приключения. Пальцем помани и готова на все.

— Юль? — разворачиваюсь к злюке.

Авдеева демонстративно топает к мягкому пуфу, обрушившись со скрипом, недовольно таращится в сторону. Щеки алым полыхают. Волосы растрепаны. Нервная, тонкая как струна. С трудом отвожу взгляд, упираюсь в стойку с ремнями.

В паху снова вспыхивает. Тело перестает слушаться, мозги плавятся стоит лишь вспомнить, как в примерочной заставлял себя касаться. Вышка. По ощущениям бомба замедленного действия. От нее во всех местах свербит жестко.

— Юля! — срывается с губ. Она нехотя поднимает взгляд. Медленно вытягиваю ремень, складываю вдвое и громко щелкаю кожей. Это предохранитель звуковой такой у меня, чтобы не разволокло совсем. Оглушительный хлопок заставляет Авдееву подскочить. Сердитой кошкой шипит. — Берем? — улетаю в чувственный сип.

Я клянусь, что не стараюсь специально извлечь провокационный звук из глотки, он сам по себе случается. Это действие такое, самопроизвольное, донат от заучки белобрысой. Упрямо вонзаюсь требовательным взором. Не хамить не получается, даже зрительно выдаю ебучий зашкварный перфоманс.

— Нет.

Снисходительно улыбаюсь. Ну куда ты соскакиваешь, м? Догоню, когда захочу.

Поглаживаю пряжку, перебираю между пальцев. Наглаживаю, вытягиваю зрительно побольше ощущений от заразы. Она только сыпучие яростные искры вокруг рассыпает. Ой, заводит меня. Просто вау-вау. Останавливает лишь одно …

Сползаю ниже. Даже сквозь плотную ткань, вижу какая она стройная.

— Да, Юль, — облизываю свои сухие губы. Медленно облизываю напоказ. Под колени горячая волна идет, когда вижу, что Юля смущенно сжимается. Обхватывает себя руками, отворачивается. Тонкое нежное горло дергается. Ммм … Туда бы ей … Сгрести волосы в кулак и очумело млеть, наблюдая за двигающейся макушкой. Твою ж мать. Тело распадается на неуправляемые части, мозги стекают не туда куда нужно. Они кипят. Губы Юльки размыкаются. Авдеева судорожно втягивает воздух. Встряхнув плечами, сгоняю морок. — Это тоже. Живо, — рявкаю.

Сканирую малыху, глаз не отвожу. Позади шуршат, укладывая вещи.

— Можно оплачивать, — строит глазки кассирша.

Прикладываю телефон, сгребаю тряпки. Пусть только попробует не взять.

— Возьмите чеки.

На автомате протягиваю руку, получаю помимо мягкой бумаги какую-то хрень. С недоумением верчу визитку магазина с личным номером девахи. Ммм. Ясно. Девушка хлопает ресницами, в глазах такое ебейшее обещание «все, что хочешь», что становится смешно. Нахер! Швыряю назад карточку вместе с чеками. Не буду брать, а то с Авдеевой станется. Погонит возвращать лишнее.

— Пошли, непослушная, — без спроса беру за руку. Тяну за собой. — Есть хочешь? — намекаю на то, что в той самой кафехе до скандала с Лоной она все-таки не поела.

— Не хочу, — сердится.

Волоку дальше. За примерочную злится, это ожидаемо. Но ничего, переживет. Мне тоже крышу подпалило, я не каменный, если так разобраться. Она красивая и слишком загадочная для нашей насквозь прогнившей денежной среды. Искренности среди золотых не положено.

— Захочешь, — намеренно грублю.

Бесит все. Хочу оправдать грязный поступок Илоны. В этом смысле все проворачиваю. Чего выделываться не понимаю. Сорвало кран наедине, признаю. Не казнить же меня теперь. Небольшой проступок, если по-честному разобраться. Так что нахрен сантименты.

— Не поеду с тобой светится, — со всей силы упирается.

Закусываю удила. В моменте ведром льда по спине шарашит, будто за шиворот колкий ворох с размаху высыпают. Против воли лицевые мышцы перекашивает от уязвленности.

— А че? Рожей не вышел? Или по каким другим параметрам королеве ведра и швабры не подхожу?

По лицу Юльки проходит уязвимая волна боли.

Переживет.

— Ведра и швабры? — ответно злобно дрожит. Пальцы, сжимающие манжеты белеют. — Тогда что возишься со мной? Иди к своей избранной и болтай о высоком. Куда уж мне поломойке до ваших интеллектуальных изысков? — расходится не на шутку. — Разве я просила это? — поддает пинком брендированные мешки. — И увязываться тоже не просила!

— Ты чего к шмоту привязалась? — напираю на нее. За углом парковки к столбу притискиваю. Рычу, капая слюной. Ведь должна догнать-то отчего на самом деле время провожу. Не тупая. По крайней мере списать нестабильность на биполярку. Есть же у девок чуйки или нет. Но вслух выговорить без сил. — Сказал же — извинения. Ты и так на мели. Что такого, если новое будет? Ты сок не отстираешь. Все простая вежливость, ясно? Сначала начинать будем? Упрямая, как овца, твою мать! — повышаю голос.

Крошки-ладошки упираются в грудак. Тело мгновенно реагировать начинает. Под руками Авдеевой нестерпимо печет, будто она проводник сумасбрендивших ощущений, что рвут клетку на несколько частей. Сердце сразу же увеличивает ритм, колотится без меры громко и быстро.

— Ничего не ясно, Богдан. Я к вашему миру никогда не привыкну. Оставьте меня в покое, — рычит.

Близость Авдеевой вводит в ебический транс. Как змей таращусь, не моргая. Нутряк тянет, как капкан.

— А если не могу? — сипну.

— Как не можешь?

С привычной ебанцой глотаю искренность. На хрен уязвимость, от нее одни беды. В противовес всему, что ярко чувствую, в противовес яркому горению, натягиваю хамоватую упоротость, вытягивая жилы, нагло парирую.

— Я привык отдавать, чтобы потом предъявить не смогли. В том числе и за Илонку. Чика вроде как за мной числится. Так что все ок, Юль. Шмот, еда, докину до хаты, в расчете короче будем.

Не отстирывается! Чем только не терла. Это не сок, это адская смесь. В кровь сбиваю костяшки, пытаясь отодрать ненавистное пятно.

— Юль, что ты там делаешь? — шумит мама из кухни.

— Стираю. Пятно посадила.

— А пакеты чьи? — недоуменно. — Тут дорогое все. Так много платят за уборку? Решила обновить гардероб?

— Мгм, — бурчу. — Не волнуйся, мам. Я со следующей копить на оплату начну. Мне еще одну халтуру подкинули.

Сыплю порошок еще. Дрянь какая, хоть бы хны ей.

Айдаров тоже дрянь. Бес в него вселился? Не то, что переживаю по поводу глобального изменения в поведении, но все же. То смотрит, как кот на сметану, то ненавидящим взглядом сжигает. Ненормальный.

Недовольно вытираю пот со лба. Чувство такое, будто лимон съела. Кисло и постоянно жжет. Зачем я с ним связалась, а? Кто подскажет? Все из-за чертовых денег, сто тысяч на дороге не лежат. Мне они очень нужны.

Обреченно приваливаюсь к бортику ванной. Как назло в мыслях чертова примерочная мелькает. Богдан так смотрел на меня. На секунду показалось, что я ему нравлюсь. Только на одну секунду. Со злостью прилизываю волосы мыльными руками. Бред! Он холоден и черств. Нечего мечтать о разной ерунде.

— Юль, как красиво, — мама восхищенно рассматривает новые футболки. — Дорого, конечно, но ты заслужила. Умница моя, — с умилением гладит. — Ты в мыло испачкалась. — Трет пальцы. — Мой голову немедленно, волосы испортишь порошком. Бегом.

Я очень люблю маму, но сейчас безумно рада остаться одной. Не до кого теперь намывать пряди. Айдаров мозги перекрутил на сто восемьдесят. Лезет куда не просят. Благотворитель нашелся.

Надеваю на голову широкую лейку в прямом смысле. Вода накрывает водопадом. Льется по спине, затылку. Не знаю куда деться от гадского произошедшего. Ведь где-то там в прошлой жизни, когда еще не случилось полного треша, мы могли бы … с ним … Ммм. Скручивает пополам. Нечего мечтать. Все бред собачий. Не могли. Вот суровая правда жизни. Не для меня он и я не для него. Он огонь, я бабочка.

— Идиотка, — шепчу сама себе. — Размечталась! Забудь немедленно, а еще лучше верни все и уничтожь все точки соприкосновения.

Шаги мамы замирают. Она тихонько стучит в дверь, а я ругаю себя на все лады.

— Юлька, ты говоришь там с кем?

— Нет, мам. Мысли вслух.

— Ого, тогда домывайся и приходи есть. Худая, как бобик. Высохла совсем, ничего от девки не осталось. Давай, Юляш. Твои любимые манты приготовила.

— Иду, — кричу.

Есть совершенно не хочется. Маму обижать не хочу. Крадусь в свою комнату и не удержавшись, снимаю полотенце, разглядываю себя в большое напольное зеркало. Верчусь туда, сюда. Не могу жаловаться, все при мне. Грудь, талия тонкая, попа немного и ноги ничего себе. Грудь можно было чуть больше, говорят парням нравится. Хмыкаю. Что мне парни? Я ни с кем не собираюсь ничего такого раскручивать.

Замираю. Что я делаю? Ну что я делаю?!

Сравниваю, да?

Внезапно открытая неприглядная правда шарашит по голове. У Илоны все гораздо взрослее, притягательнее. Если не ошибаюсь, грудь ей «подарили» еще год назад. Да и всякие процедуры на лице очень даже видно. А я в категорию оттюнингованных не вхожу. Даже если бы были деньги, вряд ли решилась.

Зачем я себя с ней сравниваю? В надежде на что?

Вздрагиваю от входящего. Мила звонит.

— Привет.

— Юль, ты знаешь, что Илонка в курсе шмота от Айдарова.

— Что? — теряюсь.

Как давно эта информация стала общим доступом ресурсом, м? Откуда ветер дует, кто растрепал? Не то, что боюсь сумасшедшую, просто не хочу, чтобы склоняли на каждом углу. Зачем?! Хлопаю ладонью по лбу, в изнеможении валюсь на кровать.

— Боже мой, какой шиздец, — стону от бессилия. — На фига я их взяла? — отчаянно восклицаю.

— А что голой ходить? — злится Милка. — Он купил то, что дура испортила. Ничего такого страшного не произошло.

— Верну ему все.

— Посмей! — тоже взрывается. — Одежда взамен — справедливая мера.

Закатываю глаза. Одни неприятности от бог-Богдана. Разбирайся теперь с его истеричкой.

— Что она там? Грозит, что сотрет в порошок?

— Пробовала! — торжественно заявляет Мила. — Ей Айдаров прилюдно рот захлопнул. Прям на всю их компашку объявил, что если она еще раз яд сцедит в твою сторону, то худо будет. Лонка позеленела. Типа, что новую обожэ нашел?

— И? — обмираю от высасывающего нутро ощущения.

— Сказал, нет. Типа, просто не трогай и все целы будут.

— Ясно, — почему-то внутри льется разочарование.

— Радченко сказал, что Айдар потом замолчал и ни с кем не разговаривал. Такие дела.

— Я уже ни черта не понимаю, — устало выдыхаю.

— Что не понятно? Понравилась ты ему, Юль. Вот и все дела.

— Знаешь что? — взвиваюсь. — Не неси ерунду.

Сердито отшвыриваю трубку.

Придумал всякого! «Понравилась»! Сворачиваюсь клубком на кровати. Почему так сильно и сладко поднывает в животе лишь при одном воспоминании о Богдане?! Зла не хватает.

— Ты не должен был покупать ей шмотки! Зачем? Думал, что не узнаю?

— Заткнулась.

Еще пара секунд и Лона вылетит из машины. Ее спасает то, что едем во второй полосе, иначе давно бы тротуар жопой полировала.

— Почему ты так грубо разговариваешь? — дуется.

— Я должен объяснять? — дергаю зло бровями. Палю злым взглядом, потому что другого она не заслуживает. Заступ за красные линии чреват наказанием. — Разве не знаешь правила игры?

— Богдан! — подскакивает.

Юбка задирается, обнажая безупречные бедра. Слишком вылизанные волосы взметываются. Брезгливо морщусь. Ненавижу нарощенные патлы. Кукольная внешность Илоны с каждым днем становится пластмассовее. Может еще из-за этого шкалит природное чувство брезгливости.

— Чо?

— Почему ты стал таким? — выпячивает губы.

Даже слеза блестит на профессионально накрашенном глазе. Все дело в том, что меня это нисколько не трогает. Слезы ее фальшивые. Они ничего не стоят. Комедия не прокатывает.

Внезапно злость пропадает. Я сдуваюсь, как шарик. В один миг по телу шарашит вялость и безразличие. Чо-то достали все эти разборки. Илона … С каких пор она решила, что может что-то предъявить, где я раздал полномочия, о которых ведать не ведаю. Не помню такого.

Резко виляю к тротуару. С визгом притормаживаю, не обращая внимания на нервные сигналы машин. В окно орет борзый водила, молча парирую вопли «факом».

— Иди.

Перегибаюсь через Лону, толкаю дверь. Выразительно показываю на ремень безопасности.

— Куда? — прижимает руки к груди.

Устало опираюсь о сиденье. Выкручиваю громкость до максимума. В уши долбит взрывной рок. Лениво наблюдаю, как от тачки шарахаются люди. Одна бабка гневно размахивает руками, пытается подойти, нырнуть в открытую дверь, чтобы высказать. Повторяю маневр, теперь уже с силой захлопываю дверь прямо перед старым носом.

Сую сигарету в рот, глубоко затягиваюсь. Свалит Илонка уже или все-таки подтолкнуть? Когда дотумкает, что лишняя в моей жизни стала.

— Богдан, давай поговорим, — салон погружается в тишину.

Недовольно морщусь. Я тишину не заказывал. Тупо таращусь прямо перед собой.

Что мне Авдеева, м? Что она мне сделала, если из башки какой день вышвырнуть не могу. Проку от нее, как от козла молока. Бледная моль. Ну фигуристая, ну шальная, ну помочь ей хочу. Дальше что? Связывать с ней жизнь без вариантов. Не вижу смысла. Скучная Юлька. Пришибленная какая-то. Дикарка чертова.

— Говори, — безразлично швыряю слово.

— Я не понимаю, что с тобой. Ты так изменился в последнее время. Ты мне очень нравишься и я …

Голос Илоны пропадает. Плавают обрывки слов, тонут в бездне моих же раздумий.

Одежду бросился покупать. Типа, взамен ущербной. Работу нашел, осадил полоумных, чтобы не трогали за уборку. У нас ведь выебов выше крыши на курсе, сожрали бы. Прикрыв глаза, втыкаюсь затылком в подголовник. По привычке тру раскаленную кожу, пытаясь разогнать тягучие мысли. Альтруист на максималках. Просил меня кто в чужую жизнь вмешиваться?

Не спрашивая, Юлька вошла как раз в мою жизнь, а не я в ее как бы не старался. С той самой ночи заучку вспоминаю. Я бы с удовольствием забыл, так не забывается. При любом раскладе в мозгу вспыхивают образы: раздевалка, поцелуй, примерочная. Глазищи ее.

Ммм. Будто нерв неудаленный.

Шибанутая же на всю голову. Я все время хотел и хочу выхоленных, немного безмозглых. Понятно почему. Чтобы потом проще было, Безделушку купил и свободна. Иногда безделушки не такой уж херней оборачиваются, если на пути такая, как Лона, но оно того стоило. Или нет …

Есть подарок — нет проблем. Своеобразное соглашение пользователей. Куда уж проще.

— Ты меня слушаешь? — отчаянно восклицает.

Тяжело киваю. Ни одного слова не понял, но уверен, что там ничего дельного не было. Одно сплошное нытье.

— Это все? — спрашиваю.

— Айдаров, — с ноткой истерики. — Да что за нахрен с тобой! Ты отомрешь или нет? Я полчаса распинаюсь, а ты как окаменевший сидишь.

— Не ори, — отмахиваюсь, как от мухи.

— Как не ори? Ты не ответил ни на один вопрос.

— А должен?

— Скотина! — не сдерживаясь, кричит. Только после истошного визга, оборачиваюсь. Илона растрепанная, всклокоченная. По щекам размазаны злые слезы. — Я перед тобой практически все вывернула. Почему ты такой жестокий? Что во мне не так? — напирает. — Все желания выполняю. По каждому щелчку пальцев бегу. А ты с этой дурой Авдеевой!

— Все?

Меня выщелкивает, когда Юльку обзывают. Самого удивляет своеобразный вывод эмоций, но что поделать, что так и есть. В тело мгновенно ярость возвращается. Одной секундой словно из шланга наполняет по глотку.

Противоречивое чувство прокачивает тело, будто ускоренная переустановка винды. С закачкой файлов приходит очевидная истина. Все не просто так. Не просто. Это своеобразный укол с вакциной, которая навсегда перезапускает мое тело и разум.

— Что же еще? — с ненавистью рвет ремень из крепежа. — Богдан, я хочу стать твоей постоянной девушкой. Я заслужила не так ли? Мы должны быть вместе. Ты понимаешь? Все это, — показывает на себя, — все ради тебя. Ты не понимаешь?

— Губы накачала ради меня? — в удивлении поднимаю брови. — Или брови набила? Сиськи тоже ради меня сделала? Чем свои не устраивали? А что следующее «ради меня» будет? Нос отпилишь? — перечисляю, загибая пальцы. — Или силикон в жопу зальешь? Я просто не в курсе, чем вы там еще парней покоряете.

— Ну вам же нравится, — раздувает ноздри. — Если бы не было востребованно, то никто не делал бы. А так извини! И не говори, что тебе не нравилось.

До определенного времени возможно. Отрицать не буду. Теперь-то нет. Да и не надо врать, Илона никогда бы не решилась менять себя лишь только из-за моей скромной персоны. Повальная мода у девок такая, так что не нужно перекладывать с больной головы на здоровую.

Развивать разговор больше не хочу. Я ничего ей не обещал никогда. Все, что Лона себе придумала это не моя проблема.

Так что алярмос.

— Хотелось бы, чтобы в башке еще не нассано было! — рублю вгорячах. — Лон, мне было с тобой норм, — улыбаюсь. Не со злой же миной разрывать «полу» отношения. — Давай просто общаться. По-человечески прошу, ок? Не разгоняй ничего. У нас не было серьезного ни хрена. Обижаться не на что. Так?

Лона хватает резиновым ртом воздух. На лице огромный спектр эмоций разносторонне шарашит с оттяжкой, аж искры рассыпаются. Молча вытаскиваю из кармана сиденья бутылку воды, откручиваю, как воспитанный подонок, сую ей.

— Пошел ты!

Окатывает с головы до пояса. Вся футболка насквозь. Молча стираю капли с подбородка, смотрю на разгневанную сверх меры девушку. Слез нет, от злости лицо некрасиво перекраивает до ужаса. Обычно я не терплю, но сейчас …

Терпеливо объясняю.

— Нас ничего не связывало, Лон. Так? — ответа не дожидаюсь. Продолжаю без всяких там. — Дело не в Авдеевой. Я просто замазал твои косяки с испорченной одеждой. Остальное не касается. Давай не разгоняй. Иначе ты меня знаешь, — толкаю дверь еще раз. Илона с ненавистью на меня смотрит. Глаза сужены до предела. Безразлично усмехаюсь. Меня не трогает нигде и никак. — Иди.

— Ты меня еще не знаешь, — шипит.

— Не просил пояснений. Давай, выскакивай.

— Богдан, — ставит одну ногу на асфальт. — Я не твои безмолвные коровы, которых ты бросал без зазрения совести. Не надо со мной так поступать.

— Ты серьезно пытаешься угрожать? — подаюсь вперед.

Лона испуганно моргает.

Щеки сильно краснеют, кулаки сжимаются. Могла бы всекла и я стерпел бы. Но она ничего не делает. Опускает вторую ногу на асфальт и наклоняясь, заглядывает в лицо. Ровно ссекаюсь взглядом. На душе легко, будто тяжелый груз сбросил. Даже дышать становится легче.

Илона делает шаг назад.

Внезапно грудак прошивает. Бессознательно еще раз подаюсь вперед. Зову ее.

— Илон, — она снова заглядывает. — От души советую — Авдееву не трогай. И компашке своей отбитой скажи, — рот девушки дергается капризно и испуганно. Но глаза … Тщательно скрываемая фанатичность там сверкает. Хотя возможно мне кажется. На всякий случай еще раз предупреждаю. — Илона, ты поняла? Проблемы будут. Я сказал — не трогать. Что ты застыла?

— Всего тебе, Айдаров, — цедит сквозь зубы.

Швыряю сигарету в окно. В секунду вылетаю, пришвартовываю с силой бывшую к сверкающему боку тачки. Наклоняюсь над лицом закусившей удила девахе. Ведь я не всегда буду рядом с Юлькой, так? А у этой на лбу написано, что не преминет воспользоваться ситуацией, несмотря на мой гнев.

— Ты поняла? — рычу.

— Так за белобрысую переживаешь? — показывает острые зубы.

Бодаю ее лоб своим, грозно сиплю, предупреждая.

— Переживаю. Запомни, тронешь — ни на что не посмотрю. Сказал оставь! Из головы выброси.

— Что же ты ее так защищаешь? — кривится брезгливо. — Она же замараха! Поломойка. На бичих потянуло?

— Ха-х! — взрываюсь. Хоть и не планирую ничего мутить с Юлей, но задевает же. — Ты-то давно приписала себе кровь голубую? С чего взяла, что выше ее стоишь? Дворянка, что ли? Или венценосная особа? Чо-то я не в курсе, кого на члене вертел. Сказал, забудь Авдееву. Тронете, огребете как собаки последние, — от ярости сплевываю на асфальт. Одни господа кругом, прям пиздец какой-то. — И не ебет вас никого с кем я и кого хочу, ясно? Пошла вон! На глаза не попадайся больше, — возвращаюсь в тачку. — С вами по-хорошему нельзя. Пока по щекам не нахлещешь, вы сука не остановитесь. Голуба кровь! — с ревом вдавливаю педаль.

Шиздец люди просто охренели в конец.

— Федор Федорович, пожалуйста не берите никого на мое место, — прошу декана. — На четыре дня меня Мила подменит, а потом вернусь к своим обязанностям. Как приеду и сразу бегом, — складываю руки на груди в молитвенном жесте.

Час от часу не легче. Сегодня утром узнала, что завтра с командой выезжаю на матч. В голове полный сумбур. Мысли мечутся: фотоаппарат, флешки, привести в порядок оптику, взять подсветку и разные вспомогательные аксессуары. Дел не перечесть. Еще с преподами нужно о пропусках договориться, взять дополнительные задания.

— Не волнуйся, Юль. Команды не будет, это уже полдела. Считай раздевалки чистые. Остальное не так сложно. Но! Они же несут нам медали, славу университета поддерживают, поэтому прощаем им все, даже свинство, — тепло улыбается.

Я ничего не отвечаю, в горле немного перехватывает. Уборки хватает, что тут говорить. Душевный декан просто сохраняет за мной штатную единицу. Это так мило и дорого для меня, что описать словами не получается. Почему-то человеческое проявление чувств сегодня воспринимается как что-то из ряда вон.

— Спасибо, — сдавленно шепчу.

— Беги, — показывает на дверь, — бери задания. Все нормально, студентка Авдеева. Юля, я не знал о твоем увлечении, — задумывается. — У нас же еще Олимпиады, конференции, — трет подбородок, — ладно подумаем. Беги пока.

Обхожу кафедры, нахожу наших преподов. Сбор повинностей сыплется с удовольствием, успеваю только руки подставлять. Задают от души, но я не злюсь. Надо так надо.

Я одного не понимаю, как все так внезапно получилось, ведь буквально вчера полный штиль, а теперь все бурлит. Не успеваю ничего. Вот и сейчас несусь по лестнице, едва не сбиваю с ног Милу.

— Привет! Юль, я булок купила. Давай ради бога хотя бы около корпуса перекусим, я устала ужас.

— Ты помыла уже? — удивляюсь.

Мила с утра заняла мое место, пока я бегала в деканат.

— Что такого-то? Тебе же готовиться нужно. С повидлом или со сгущенкой? — роется в пакете.

От умиления колотящееся сердечко екает. На весь белый свет таких подруг больше нет. На эмоциях тычусь лбом в плечо. Мила удивленно хмыкает.

— Любую, — мне правда без разницы какую сдобу есть.

— Тогда мне с повидлом, — алчно облизывается.

Отходим под развесистое дерево. Притуливаемся к забору, едим и болтаем. Нахожу у себя в сумке пару коробок крошечного пакетированного сока, тот, что для малышей продают. Как по мне, он самый вкусный. Детям-то разную ерунду не будут совать, покупаю такой вид из чувства безопасности можно сказать.

— Переживаешь?

— Конечно, — киваю. — Такая ответственность. Даже Фед Фед сказал, чтобы все норм было. Что-то про олимпиады там еще говорил, — вспоминаю.

— Так там тоже фотограф нужен. Юль, может тебя на постоянную единицу возьмут, — размышляет Мила. — Не понимаю еще как совместят, но все ж таки. У универа будет свой фотограф. Финансирование отличное, наверное, зарплата тоже. Разве не выход?

— Подожди, — слабо отмахиваюсь. — Может он так сказал. Просто.

— Не знаааю, — тянет с раздумьем. — Фед Фед слов на ветер не бросает. — Кстати, знаешь, что я узнала, — таинственно понижает голос.

Внутри снова екает. Вот в прошлый раз она так об Айдарове говорила. Я сейчас стараюсь не вспоминать, что нас с Богданом связывает, максимально пытаюсь абстрагироваться и отдалиться. Медленно качаю головой, на инстинктах делая шаг назад.

Мила подтягивает меня прямо за шиворот новой толстовки, что презентовал Бог-Богдан. В ухо втыкаются влажные от прозрачного блеска губехи Милки.

— Айдаров отшил Лону. Насовсем.

— Откуда ты знаешь? — от новости начинаю заикаться.

Мне все равно. Ясно? Их отношения для меня ничто. Плевать хотела на то, что кто-то сходится кто расходится. Особенно Бог-Богдан и его придурочная вторая половина.

— Радченко сказал, — щеки Милы окрашивает легкий румянец.

— Радченко? — переспрашиваю. — Как-то он слишком часто говорит тебе что-либо. И так часто появляется в твоей жизни. Да? — осторожно подмигиваю.

Мила вовсе заливается краской.

Да у нас тут что? Роман? А я, как всегда, все проморгала? Удивленно хлопаю глазами. Боже, я как идиотка в последнее время, не могу ни на чем сосредоточится. И все это потому, что кое-кто очень наглый влез в личное пространство.

— Юль, я бы не хотела об этом говорить, — смущается. — Все не так, как ты себе представляешь. Радченко, он совсем не герой моего романа, — глаза Милы затуманиваются. Это не любовный морок, это очень личные переживания куда лезть никому не положено. Я границы понимаю и мигом захлопываю рот. — Дурная я, да? — нервно смеется, поблескивая слезами на глазах.

Ничего не говорю.

Порывисто обнимаю и чмокаю в щеку. Шутливо треплю по макушке. С ходу придумываю веселую историю, несу напропалую, потому что грань лопнула. До слез Милы осталось всего ничего. Применяю все свое скромное актерское мастерство и удается услышать смех подруги. Большего не надо, гроза миновала. Улыбаюсь вместе с ней и одновременно злюсь.

Радченко. Айдаров. Других не нашлось? Почему именно они, м? Не раздавали там сверху ничего поприличнее? Ладно ко мне бог-Богдан прицепился, но Милке-то гад Радченко за чтооо? Она и мухи не обидит, а тот половину универа опылил. Нужен он ей? Правда говорят, дуры мы девки. Прописная истина, хоть убейся о стену.

— Юль, — тихо шепчет подруга. — Около входа.

Медленно оборачиваюсь.

Сердце застывает горячей глыбой, покрывается трескучей кипяточной коркой. Рана привычно начинает стучать, болеть и пульсировать. На порожках стоит Богдан и Шиша. Что-то спокойно обсуждают. Невольно залипаю на мощной фигуре. Зеленая куртка облепляет фигурные плечи. Они такие красивые и широкие, что-что, а фигурой природа Айдарова щедро наделила.

Проходящие мимо студентки из кожи вон лезут, чтобы обратить на себя внимание. Ни-че-го! Полный игнор. Максимальный. Некоторые отчаявшиеся подходят, что-то заигрывая спрашивают. Им уделяют внимания ровно настолько, чтобы человек не почувствовал себя мебелью. Разочарованные девочки отходят, неумело маскируя неловкими улыбками стыд.

— Ну и пусть, — забирает злость. — Мне-то что.

Трамбую пакеты в рюкзак. Забираю у Милы пустые коробочки, бросаю в мусорку.

— Идем? Мне координатора нужно найти. Узнать расписание, время поездки и все остальное.

— Не-не-не, — подтягивает кросс, — давай одна. Я к Вонсович.

— Бедная моя, — от души сочувствую. Мила готовит мегере доклад. — Держу за тебя кулачки.

Провожаю Милу до угла здания, договариваемся об обеде и еще нескольких мелочах. Слежу, как подруга скрывается за углом здания. Подскакивая на одной ноге, разворачиваюсь.

Да что ж такое …

Взгляд упирается в носки модных красных кед, за которые любой студент душу продаст. Точнее не за носки, а за вензель сбоку. Даже глаза поднимать не нужно, я знаю кто это.

— Юль, хватит делать вид, что ты меня не знаешь.

— Дай пройти, — огибаю сбоку.

Не хочу с ним говорить. Мне ясно сказали — проплатили неуйстойку+отвали. Я не дура, сто раз повторять не нужно. Так что не надо пытаться быть демократичным.

— До смердов спустились? — ерничаю. — Мне все проплачено, господин Айдаров. Претензий не имею. В расчете, — напоминаю его же слово.

— На все будешь обижаться теперь? — нейтрально интересуется. — Чтобы не сказал тебе? Что ж так резко-то? Ведь некоторые слова попускать надо.

— Да ты что? — поднимаю глаза. — В моей семье учат мужчин словами не разбрасываться. То вам понятно? И в целом, Айдаров? Что тебе от меня нужно? Может хватит преследовать?

— Не придумывай, — жестковато осекает. — Много на себя тоже не бери, — прищуривается. — Всего лишь хотел сориентировать по матчу и поездке.

— А … — меня будто ведром из воды окатывает. Растерянно молчу. — Ладно …

— Хотя знаешь? — раздувает ноздри. — Передумал.

Резко разворачивается, стремительно уходит. Мне от смешанных ощущений стыда и смятения хочется догнать и потянуть за рукав назад, сказать, что тоже не то имела ввиду, но это же неправда.

Прихожу в себя, понимая, что удалилась от корпуса. Промаргиваюсь, с удивлением замечаю, что нечаянно оказалась уже рядом с корпусом ин. яза. Так. Так …

Или успокоительные нужно пить или надо наладить свою жизнь и не дергаться каждый раз при приближении Богдана. Решила, что он лишний, что не надо с ним никак и нигде, чтобы близко не было, так и …

— Стой. Не надо от меня бегать? — Подпрыгиваю от неожиданности, едва не визжу. ПерАйдаров махиной надвигается. Он грозный и злой. От него фоном идет неопровержимое раздражение, во все стороны бешеной радиацией хлещет. — Я не дам тебе сбежать от меня. Уясни наконец!

Странный он. Сам же ушел. Я причем?! Но рта открыть никто не дает.

— Юль, — берет за руку. — У меня к тебе дело.

— Никаких дел, — злится Авдеева.

Как вор, оглядываюсь по сторонам. Народу вокруг как собак нерезанных. Взять бы затащить Юльку в тачку, вывезти на пустырь и рассказать, что и как. Да разве ее тронешь просто так без повода? Заорет же. Не то, что боюсь косых взглядом. Мне на них похрен, а вот ей — нет. Из-за нее торможусь. Первый раз забочусь о том, что девушке будет не по себе. Это проблема.

Привык, что девки сами на чл … То есть в тачку прыгают, лишь пальцем помани.

— Юль, — настаиваю, оттесняя в стремный угол за небольшой кирпичный столб, там как раз деревья, ничего не видно. Авдеева пятится, мечется, ищет пути отступления. Предотвращаю побег, хватаю за локоть, блокирую у столба, уперев лапы по бокам. Рот Авдеевой распахивается. Сглатываю тугую слюну, едва глаза отдираю от ярких губех. — Давай поговорим.

А башке тарарам звенит. Близость Юли перепаливает нервы, бьет по всем ощутимым местам, особенно по одному. На автомате придвигаюсь ближе. У Юльки глаза размером с хороший арбуз становятся. Упирается горячими ладошками в ноющий грудак, пытается оттолкнуть.

Прикосновение в десять тысяч вольт. Кипяточное дыхание теплым сокрушительным столбом воздуха обжигает шею. Дотянулась же … Сжимаю зубы, рычу что-то невнятное. С трудом сгребаюсь, все что хотел сказать Авдеевой со свистом из головы вылетает. Там кроме жгучего желания не остается ни черта.

— Богдан, — ноет. — Отпусти. Хватит напирать, мне еще сплетен не хватало. Ну не получится у нас ничего, — срывающимся голосом заводит. — Ты из другого мира.

— Почему, — хриплю не в адеквате.

У меня вопрос на вторых ролях идет, на первый одно желание — впиться в ее рот и целовать, пока губы не распухнут. Чертова примерочная изъела память, кадры с потрясающей яркостью вспыхивают. Я все-все помню, каждый изгиб Юлькиного тела.

Прикрываю глаза, втыкаюсь в ушко. Жадно втягиваю аромат, прикладываюсь губами, как к самому дорогому изысканному блюду. Сожрать бы, да не даст никто. Юлька не тот вариант, чтобы за бабки там или за статус. Она сама по себе. Гордая. Независимая и чересчур крутая несмотря на обманчивый внешняк. За это и всадился по самое не хочу.

Хотя какой не хочу, когда подгорает дальше некуда. С нахрапом втискиваюсь в волосы, еще раз вдыхаю полной грудью, чтобы потом жить на остатках воспоминаний, прокручивать постоянно крышесносное ощущение.

— Почему, Юль?

Отшатывается насколько расстояние позволяет. На автомате подставляю ладонь к затылку, чтобы не звезданулась, накрываю обломленный выступ. Ладонь раздирает, но разве лучше если бы она кожу раскроила? Однозначный ответ лежит на поверхности.

Жду, поплывшим спектром чувств ловлю ее взгляд. Как назло, Авдеева лишь губы грызет. Ошалевший от толчка горячей волны, расфокусировано наблюдаю, как белые зубки прикусывают нижнюю, как в сомнениях мечется, как от замкнутости пространства и бессилия одной ногой нетерпеливо дрыгает.

— Юля.

— Зачем притворяешься? — вдруг обиженно шепчет. Сама прижимается, хватает за грудки и встряхнув пару раз во всю мочь, поднимает голову. — Это все ненадолго, — правым кулачком грудину пробивает. Несильно, но ощутимо поучительно прикладывает. — Зачем ты за мной ходишь? Ведь нет никакого разговора. Верно?

Горящие глаза сверкают на увядающем солнце. Их странный завораживающий блеск делает глазюки Юли колдовскими и от этого еще более притягательными. Ну какая же …

— Нет, — признаюсь, что на самом деле разговора не было.

— Зачем? — просаживается голос. Снова пробивает кулачком грудину около оголтело барабанящего сердца. — Богдан, хочешь честно?

Моргаю, не в силах выговорить хоть одно слово. Хочу целовать. Так хочу, что сдохнуть можно.

— Ты … — сбивается. — Ты понимаешь? Даже если и … Ммм … Ну почему так тяжело с тобой? — отчаянно. Вдыхает пару раз и снова заводит. — Даже если мы … Ну … — щеки заливает краска. Не удержавшись, мягко провожу пальцем по цветущей скуле. — Если у тебя получится … очаровать меня до конца. Ты понимаешь, да? — всматривается, краснея до невозможности.

— Про секс говоришь?

Кто-то должен сказать, да? Пусть буду я, Юлька никогда не выговорит. На лучистые глаза от смущения наворачиваются слезы. Глядя в сторону, кивает. А я вспоминаю раздевалку, когда зажимал ее. Ведь не было лютого стеснения до удушья, почему теперь почти зеленеет и в обморок заваливается.

— Да.

Сглатывая, принимаю информацию. До меня доходит, может ей плевать тогда было, может не воспринимала тогда, как сейчас воспринимает? Типа, может нравлюсь больше и все такое. Спрашивать все равно не буду, поэтому молча и нежно глажу ее мягкие льняные пряди.

Какая красивая, какая неземная. Напрочь голову отбило мне, признаю. Шиздец случился в одночасье. Проснулся и понял, что Авдеева та, с кем я хотел бы попробовать что-то серьезное. С моей репутацией проблема начинать отношения, тем более путем не развязался с прошлым, могут быть последствия. Но и терпеть, когда привык что все по щелчку, сил нет.

— Так вот, — дергается. — Потом ты пропадешь. Исчезнешь. Пойдешь своей дорогой, Айдаров. Ты же как цветы девчонок опыляешь, для тебя все просто. Схема «знакомство-кровать-до свидания» не моя. Я не могу. Не могу так! Ты не мой уровень, а я не твой. Мы категорически не подходим друг другу.

— Остановись, ок? — шизею от высказанного. Вот это она дрифтанула на повороте, костей не могу собрать. — По-твоему я конченый гандон? Не способен на что-то светлое? С чего ты пришила долбанутую схему? Ты меня совсем не знаешь.

— Богдан, — обреченно. — Тебя и знать не надо, слава впереди тебя идет. Оставь идею, м?

Дебильный закольцованный разговор, он кажется уже был когда-то.

— Не могу, — впервые в жизни признаюсь.

Обхватываю ладонями пылающее лицо Юли, со стоном впиваюсь в сладкие губы. Как только втыкаюсь в желанную карамельную влажность, на земле по ощущениям ветер дуть перестает. Все замирает, даже распустившаяся листва на деревьях шелестеть перестает. Язык не сую, не хочу портить момент. Еще раз откровенно засасываю и отпускаю.

— Какой ты, — задыхается, молотит ладонями куда попадет. Удары в этот раз вялые, то и дело соскальзывают. — Наглый!

— Наглый, — позволяю себе улыбнуться. — Юль, давай попробуем.

Говорю и сам не верю. Лишаюсь брони со всех сторон, она валится слоями и разбивается. Не знаю готов ли я к отношениям, что там будет дальше, как в этих самых отношениях надо себя вести понятия не имею.

Знаю одно — хочу Авдееву до умопомрачения.

— Богдан, пожалуйста, — жалобно пищит. — Не готова дать ответ никакой. Понимаешь?

— Почему?

— Потому! — сердится. — Выпусти меня, — выпутывается из рук. — Не дави на меня. Пойми правильно, я не готова пока.

— Пока? — уточняю на всякий случай, вытаскивая сиги из кармана. — А потом?

Авдеева закатывает глаза. Не осуждаю. Просто задушено и задавлено душу в себе вспышку агрессии.

Мне пиздецки неприятно, что отшила, но это же Юля. От нее относительно со скрипом переношу отказ, потому что понимаю какая она. Другая бы … А другая не отказала бы. Если по-честному. Проверено ни один раз и на спор, и на спортивный интерес. Теперь же выходит так, что … Никак не выходит.

— Не надо меня торопить, — вдруг с вызовом шпарит. — Я тебе ничего не обещала.

— Пообещай, Юль.

Прищуриваю глаза от дыма. В ебанутом волнении курю сигарету частыми глубокими затяжками. Юля надувается, и я понимаю, что перегнул. Такая обидчивая, жопа какая-то. На ровном месте кипит.

— Айдаров, ничего обещать не буду, — выпячивает губу. — Не надо настаивать, хорошо? Меня тоже понять можно. Я не хочу потом страдать, так ты понимаешь? Не хочу рыдать в подушку. Ясно? Ты непостоянный, ветренный, своенравный.

Лицо ведет на бок. Не знал, что это супер-недостатки. Чуть ли не в открытую посылает же, не оборзела мадмуазель? С сокрушительным поражением принимаю разящее понимание — не могу даже осечь Авдееву. Как баран слушаю какой я козлина.

— Хватит, — обрубаю внезапно. — Я свою позицию обозначил. Юль, тебе не убежать от меня, поняла? Я никогда всю вот эту, — обвожу пальцами вокруг нас, — поучающую хуету не слушал. От тебя одной принимаю. Подыши пока, ладно? Пока дышишь, — значительную паузу делаю. — держи дистанцию с желающими познакомиться с тобой поближе.

— Чтоо? — ахает.

Одной рукой грабастаю за талию, крепко прижимаю, нахожу ушко и рычу.

— То. Ты же все правильно поняла, малышка, — смачно вмазываюсь в сладкие губехи и одурев окончательно сваливаю от греха подальше.

Руки от волнения влажные. Из всех сил сжимаю камеру. Глохну от звука стадиона. Вот это размах! Я думала, что еду на небольшое мероприятие, а тут просто вау-вау. Сколько вузов соревноваться приехали, ужас. На кону кубок, который дает универу дополнительные преференции. Есть за что побороться.

Не мне, конечно, нашей команде.

Затаив дыхание, высматриваю Айдарова. Мы не говорили с того самого момента, как он целовал и требовал подумать не можем ли мы … Не можем. Окончательное решение в силу последних событий. Вот еще мне странного игнора до кучи не хватало, так что до свидания.

Я еле живая от переживаний. Сборы на матч, волнующаяся мама, тысячи наставлений «не разевать рот и не делать глупостей». Глупость в моем случае одна, но думать даже не желаю. Категорически! Решено без возврата.

— Уйди с дороги, — задевает плечом стройная девушка с крутой камерой.

— Осторожнее! — недовольно кричу ей в след.

Даже не оборачивается, такая уверенная в себе, аж бесит. Камера там закачаешься, да и сама она видимо цену себе знает. Свободно размахивает руками направо и налево, здоровается, постоянно щелкая вспышкой. Какая интересная техника, с удовольствием подмечаю. Тоже хочу так же попробовать. Фотоаппарат размещает на уровне груди и не глядя делает работу.

Только потом доходит, что на ней бомбер Богдана. Тот самый зеленый. В шоке подхожу ближе. Ну да, вот же на правом рукаве нашивка, такой ни у кого нет.

— Ты где взяла куртку? — дергаю ее.

Мне так неприятно, что приходится спрашивать, дело в том, что хочу знать! Его или нет?!

Так надо мне, понятно???

— Тебе какое дело? — лениво перекатывает жвачку, демонстрируя мятный комок. Пухлые красивые губы, идеальные прямые волосы, на макушке шишка из собранных прядей. Макияж выше всяких похвал. Я оцениваю, да? Да! И мне так кисло, что фууу! — Ты чего уставилась?

— Я спросила, где взяла куртку? Это твоя?

— А что? — поднимает надменно бровь. — Не понимаю, чего ты докопалась? Приехала фоткать так иди. Куртка ей, — агрессивно трепещет ноздрями. — Парня одежда. Все?

Взмахнув волосами, теряется из вида.

Класс! Молодец, Айдаров. Пять тебе по жизни, козлина брехучая. Юля, подумай. О чем думать? О кобелировании? Да плевать на него. Слезы закипают на глазах. Я же сама решила игнорить его по полной программе, как и он меня в последние дни, так в чем дело?

Стираю влагу с лица, благо не накрашенная. Смысл делать мейк, если гонять буду как потерпевшая, выискивая разные ракурсы. Но, с другой стороны, берет злость.

Девочки все успевают, вставать раньше, прически разные делать, реснички красить, а я? Чертова ленивая моль! Злюсь, торжественно обещая, что с сегодняшнего дня начну за собой ухаживать трепетно и тщательно. Не хуже других, что говорить, просто ленива и часто не вижу смысла в дополнительном сверх-уходе. Так, все Авдеева, решила быть звездой, так и не отступай.

Куртка … А я почти поверила.

Втягиваю сопли. Вжимаю ногти в ладони. Я приехала сюда работать, а не устраивать личную жизнь. Это бог-Богдану не нужно заботится о хлебе насущном, а таким как я — надо. Говорила же всякие Илоны его выбор, куда полез, м? Вот и пошел он. У него, наверное, в каждом городе такая фотограф модель.

— Богдан! — радостный крик оглушает.

Расширенными глазами наблюдаю, как та самая девушка перевешивается через перила и активно машет Айдарову. На поле его команда. При виде парней девушки сходят с ума, улюлюкают орут и ведут себя как сорвавшиеся с цепи идиотки.

Нужно идти к ним. С самого начало сделать эпичные кадры. Для действия мне нужно собрать в кучу профессионализм и выдать невозможное. И я иду. Не отворачиваясь от орущей красотки. Айдаров ее слышит, поднимает руку в приветствии. Она ловит кадр, подбадривая фоткает. В душе поднимается шторм.

Задеваю ее локтем намеренно и больно, та с удивлением поворачивается.

— Фоткай свою команду, — ледяным голосом отрезаю. — Это моя территория.

Твердой поступью шарашу мимо. На спине дыра прожигается размером с хороший хулахуп.

— Ты чего офигела? — взвизгивает. — Командовать она еще будет кого мне в кадр ставить.

Очень хочу выкатить ей фак через плечо. Не могу. Это не этично, но так хочется послать все-все к чертовой матери и хоть раз как дать себе волю. Чтобы от души! Вся соль, что не допущу вольности, потому как на утро сгорю со стыда.

Стыд … Я, мать ее, ревную. Будь я проклята, но все-таки так и есть. От неловкого чувства становится еще хуже, накладывается одно на другое. Пусть, никому никогда не скажу. Переживу все молча.

Давай, Юля, соберись уже.

Занимаю выгодную позицию, беру в прицел команду. Ох, как хорошо стоят! Делаю серию снимков, выделяю игроков, ловлю свет. Кажется, неплохо.

Нечаянно встречаюсь с Богданом взглядом. От неожиданности вступает в ногу. Это донаты от рентгеновских глаз Айдарова? Растираю онемевшую мышцу, я такого не заказывала. На фиг! Вызывающе шпарю в ответ. Не разрывая контакт, вскидываю в прицел камеру и щелкаю на манер дробовика. Надеюсь, он понял.

— Айдаров, крошка, — не унимается одаренная бомбером дева, — на меня! Ты лучший!

Крошка. Двухметровая крошка. Она идиотка?

Хмыкаю, язвительно указывая бог-Богдану на нее и делаю приглашающий жест, типа, давай не стесняйся и мне по хрен что у вас с ней происходит. Показательно чешу средним пальцем нос. Сожрал, Айдаров?

Брови бога ползут к переносице. Не нравится?

Я изучала игру. Четко понимаю куда нужно переместиться, чтобы охватить панораму. Поэтому задрав нос занимаю выгодную позицию. Плевать, что там уже есть кто-то. Поработав локтями, влезаю на выгодный выступ. То-то же! Для кого как, а для меня разочарование и злость лучшие мотиваторы.

Пусть она подавится его бомбером. Дура волосатая. В смысле длинноволосая.

— Господа! — на манер рефери из боевых спаррингов говорит судья. — На поле выходят команды «Вымпел» и команда «Клинок». Лучшие игроки нашего сезона сойдутся в неравном бою за кубок. Приветствуйте победителей прошлых игр.

Ой, фу, как пафосно. Тут всегда так? Что-то других он так не объявлял, может кошелек их папаш заставляет и здесь всех плясать под дуду, хотя вряд ли. Придираюсь. Да какое мне дело, пусть хоть из шкуры вывернутся.

Игра начинается. Семь игроков с той и другой стороны. Вратари занимают свои места.

— Полная выкладка, игру как обычно не затягиваем, — слышу голос Айдарова.

Начинается шумный треш, под рев трибун парни схлестываются в лучших традициях американских молодежных фильмов. Боже мой! Свистки судей, карточки, агрессия и хлесткие удары шлемов и экипировки. Тестостерон зашкаливает.

Первые пять минут я пытаюсь разобраться: кто кого и кто с кем. Глаза к носу съезжаются от напряжения. Айдаров, Радченко и Шиша черти что творят, по полю как ракеты движутся. Разящими ударами вышибают противников. Им, конечно, тоже не слабо достается. Подскакиваю, когда Богдана сносит оппонент или как там их называют.

Слетаю с выступа, будто кто в спину толкнул. Надо фоткать. Что расселась? Злюсь на себя. Закинув камеру, ношусь по периметру, выискивая кадры. Вхожу в раж, местами даже ложусь на пол, чтобы выхватить красоту игры. Как же это увлекательно все. Забываю о чертовом зеленом бомбере. И о той длинновласке тоже забываю. У меня есть работа, остальное …

Время пролетает как десять минут. С удивлением отмечаю — все заканчивается. Присаживаюсь в перерыве на лавку, отматываю фото. Сразу удаляю лишние. По сути, пригодятся несколько, их надо выбрать по правильным параметрам, остальные на свалку. Да, такова селяви фотографа. Из пятисот остается в лучшем случае десять.

— Как тебе? — рядом падает горячее тело.

Айдаров в форме. Весь в поту. От него такой жар пышет, что еще немного и полыхнет вокруг. Разит адреналином, разит чем-то опасным. На всякий случай отодвигаюсь.

— Куда? — возмущается. — Покажи, что там.

Молча презрительно смотрю. Звездануть бы ему! Шел бы к своей бомбернутой, зачем ко мне приперся. У меня его ничего не завалялось.

— Я тебе, — дрожу от ярости, — ничего показывать не собираюсь!

— Так, да? — звереет на глазах.

— Так. Да! — зло передразниваю.

— Ладно, — убийственно. — Не хочешь по-хорошему, придется побыть гандоном.

Не успеваю опомниться, как меня куда-то тащат и вталкивают в темное помещение. Что за чертова кладовка? Он совсем чеканутый, еще я по кладовкам не лазила!

— Я задыхаюсь здесь, — агрессивно толкается. — Выпусти немедленно!

— Щас, — распластываю Юлю по пыльной стеночке.

Прижимаю на эмоциях, злюсь что форма мешает на сотку контакт прочувствовать. Достала она меня. Достала! Чем в этот раз не угодил. Дал же времени, не трогал больше. Что ей не так?!

— Ай-дарров! — злобно пищит.

— С цепи сорвалась? — ловлю подбородок, задираю вверх. Полумрак рассеивается, вполне себе различаю губительные губехи. Со ебанутым рыком облизываю рот Авдеевой. — Хватит, Юль.

Намекаю, чтобы быковать прекратила. Хорош уже. Если я свою слабость признал, что она выделывается. Мне на колени встать, чтобы поняла? Не будет этого. Я и так … Твою мать!

Нагло ползу расшеперенной ладонью по телу, поддеваю за округлую задницу. Сжимаю. Юлька протестующе вопит.

— Тише ты, — дрожащим шепотом шарашу в ушко. — Дай потрогаю, — срываюсь на сип. — Тебе жалко? Что голосишь на всю окрестность?

— Иди ты знаешь куда? — сорвано парирует просьбу. — Руки тут свои распускает.

Глазюки сверкают почище шаровой молнии, того и смотри влупит на сотку и даже выше. Ну влупи, мысленно прошу, пусть нас порвет здесь. Порвет неслабо, потому что в себя прихожу, когда со стонами еложу губами по тонкой шейке, ловлю ее пульсы и слабые возмущения.

— Хочу тебя.

С губ срывается раньше, чем успеваю зубы сцепить. Сам замираю от сказанного, хотя раньше за мной такого не наблюдалось. Ничего удивительного, раньше меня хотели, а не я. Теперь же все наоборот. Отличие в том, что я от желания дохну, а она нет. Авдеевой плевать на меня.

— Нет, — испуганно выдыхает.

С размаху луплю кулаком в стену. С боков сыплется сырая штукатурка. Юля испуганно вжимает шею. Вижу, что испугалась. Досадливо морщусь, посыл не ей был, себе самому. Впервые ощущаю свой грязный рот. То, что раньше легко кидал, к Юле не применишь. Она другая.

— Юль, — со вздохом покаянно выдыхаю. Кольцую руками, безвинно прижимаюсь зудящими губами в макушку. Купирую желание сползти вниз и еще раз засосать ее, вместо этого больно прикусываю изнутри ротовую полость, что в доступе. Я на стопе, торопиться нельзя. — Сказал, что есть. Если обидел, прости.

— Да уж, Богдан. Ты слова никогда не подбираешь, — бурчит в распаленную грудь.

— Подбираю, — возмущаюсь. — Относись проще, — от души советую.

— Вот и иди к тем, кто проще, — отталкивает.

Да что за нахрен! Я ее сейчас по жопе отхлестаю, чтобы мозг прекратила выносить. Сколько можно жрать полушария. Отхожу на шаг, упираюсь в колени. Два спасительных вдоха, чтобы тупо не наорать и снова в строю.

По коридору носятся парни, ищут меня. До начала игры всего ничего.

— Айдар! — ревет Шиша. — Ты где? На поле!

Знаю я. Как дебил стою и жду от Авдеевой хоть какой-то благосклонности, а ее нет. Как корова языком слизала до полного обнуления. Норм, че. Я в такой заднице еще не бывал.

— Так и будешь стоять? — рявкаю от ебанутой беспомощности.

— Мне сплясать? — выпячивается. — С бубном?

— Юль, я тебе сейчас точно зад выдеру, — угрожаю. — Я за тобой долго бегать буду? Ты че? Берега потеряла? — набираю обороты. — Мы взрослые люди, хватит вести себя как подросток. Ты не выросла что ли? В жопе детство играет? Или чего ты добиваешься?

— Вон ты как заговорил, — разочарованно цедит яд. Медленно обходит меня стороной, нацеливаясь к двери. — Ухаживания не ваш конек, да Бог-Богдан? Тогда до свидания.

Терпение не мой конек. Но мне и так медаль надо дать за то, что в отношении Авдеевой я проявил пиздец какую толерантность и все остальное. Не понимает, да? Со злости прижигаю раскрытой ладонью Юльке под задницу. Смачно так прикладываюсь, со звучным шлепком.

За пару секунд успеваю оценить упругую плоть по ощущениям. За еще меньшее время вспышка кадра, как я сжимаю голые ягодицы, когда Авдеева сверху. Бешеная скоростная декорация сшибает с ног, валит наповал.

— Наглый какой, — шепотом кричит, чтобы никто из галдящих за стенкой не услышал нашу возню. — Бессовестный.

— Почему? Твоя задница неприкосновенность?

— Да. Для тебя — да.

— Нет, — снова ловлю в прицел. Нагло втрамбовываю в себя, вминаю. С лету жадно целую несмотря на протестующие вопли, всовываю язык, толкаю бедрами и еще на прощание втягиваю распухший рот занозы. — Для меня запретов нет. Сказал же — хочу, — признаюсь еще раз.

Снова демонстрационно и вязко толкаю ее бедра своими. Глаза Авдеевой расширяются, она ахает. Упираясь руками, отшатывается.

— Там есть желающие, согласные на все. Без меня!

— Что? — не понимаю.

— Богданов, хватит уже, — трясется от обиды. — Мне ты свои куртки не раздариваешь и одурело при первом щелчке в камеру не улыбаешься. Пометил уже ту самую? Когда благодарить станет? Ночью сегодня? — кривляется, а в глазах влага сверкает. — Или погоди, — прикладывает палец к губам. — У вас же тусовка сегодня будет. Там, да?

Твою ж мать. Так я и знал.

Девочки, у меня новинка

https:// /shrt/pK6a

Контракт любимого истекает. Вместо сообщения о встрече, я получаю письмо от неизвестной женщины. Оказывается, у моего мужчины новая возлюбленная.

«Отпусти Егора. Вы чужие теперь. У нас с Плаховым один мир, общие планы. А у вас?

Джамиля».

В попытке справиться с предательством, ухожу на улицу подышать и прийти в себя. Из ниоткуда появляется автомобиль, в котором сидят трое.

— Твой муж, — показывает фото Егора один из них — Пусть обменяет тебя на себя.

— Не понимаю, о чем вы. Он простой сапер.

Глаза бандита наливаются кровью.

— Мы вывезем тебя из страны, как гарант. Плахов сделает, что от него потребуют. Ты уговоришь его или … — выразительно молчит.

— Я не могу. Ему на меня наплевать.

Отступаю в панике назад.

— Значит, тебе не повезет, — холодно бросает он.

Тусы я должна снимать. Слышали такое?

Я не ханжа, но современные реалии таковы, что веселье тоже оказывается важным аспектом фотосъемки. К чему дуристика? Мне матч все нервы на кулак вымотал.

— Мальчики, — дурниной визжит длинноволосая. Агата ее зовут, как выяснилось. Сигает до потолка, юбка к ушам прилипает. Как ей удается еще и снимать в процессе на камеру не понятно. — Поздравляю с заслуженной победой. Вы огонь! Пушка-бомба-самолет!

Странно, что она бомбер Айдарова сняла. Глаз все равно с него не сводит, пялится как дурочка на фантик. Фыркнув, выбираю обзор. Приходится залезть на стул и взять общий план. Радует, что все культурно пока.

— Закончили? — врывается Радченко. — Девочки, зачехляйте фотики. Рамиль, завози! — свистит.

Народ оживляется. В центр небольшого уютного камерного зала везут тележку с многочисленными стаканами спиртного, в середине безобразия огромная чаша цветного коктейля. Диджей накручивает музыку. Понятно, мне можно уматывать. Вакханалию я не заказывала.

Пробираюсь среди начавшего бесива к своим сумкам. Тщательно пакую технику, заворачивая каждый шнур. На тусовку не смотрю. Мне неинтересно.

В уши врезается противный голос Агаты. Веселится от души, что уж там. Надо сказать прям на все сто отрывается. Злюсь. После чертовой кладовки в себя прийти не могу. Наговорил мне там всякого и по итогу толком ничего. Значит Агата и он … да? А потом Айдаров ушел на поле. Дурак! Брехун и постаскун.

Молния на кармашке заедает. Чехол очень важный и нужный, поэтому как бы не хотелось сбежать, приходится сесть в угол и тщательно исправлять возникшую проблему.

— Выпьешь? — незнакомый голос заставляет поднять голову.

Парень не из нашей команды. Симпатичный. Да будь он сам Харди (*знаменитый актер — прим. авт.) в молодости, плевать. Мне на всех плевать, потому что верить любому парню это себя не уважать. Натрындит с три короба, а потом вещи свои раздавать станет. А что? Нормально. Акт милосердия в пользу замерзающих или озабоченных.

— Нет, — качаю головой.

— Помочь? — присаживается в полуприсед.

Этого не хватало. Равнодушно созерцаю чудеса дорогущей стоматологии. Во рту у парня стоимость невероятная. Я сейчас, наверное, должна в обморок упасть. От зависти или от благоговения. У меня-то пломбы обычные стоят, не по мильёну. У него еще и джинсы фирменные и кроссы от известного бренда. Все. Ложусь. Несите опахала, сейчас задыхаться от восторга начну.

— Нет! — гавкаю.

Я не хотела. Оно само. Надоели, потому что.

— Ай. Богданчик. Ты куда? Потанцуй со мной.

Вообще прекрасно. Нервно срываю собачку на чехле. С досадой вытаскиваю защемленную кожу. Больно-то как. Остервенело дую на палец.

— Оставить тебя в покое?

Только собираюсь открыть рот, потому что в голосе парня появляются человеческие нотки. Тень справа ухудшает обзор, становится темновато.

— Оставить, — агрессивно гремит голос Богдана. — Иди куда шел.

— Она скажет, тогда пойду, — не менее хлестко отвечает парень. Я впадаю в транс, потому что из-за меня еще ни разу не ссорились мальчики. Хлопаю ртом, как тупая рыбка и слова не могу вымолвить. — Проблемы? — выпрямляется.

Они с Айдаровым одного роста. Вплотную стоят, сверлят друг друга глазами. Ноздри белеют и подрагивают. Айдаров сжимает кулаки.

— Богдан! — с претензией дергаю его за лонгслив.

— Че Богдан? — огрызается. — Почему не он? Сразу в виновные меня записала?

Вскакиваю, будто мне под попу ведро гвоздей раскаленных подложили. Он ошизел? Орет еще тут.

— Прекрати, — почти рычу.

— Ооо, ребят, — капитулирующе поднимает руки пришелец. — Все с вами ясно, — протягивает Айдарову раскрытую ладонь. — Извини, я не знал, что между вами пальба.

Чего? Какая пальба?

Тот не спешит. Понемногу успокаиваясь, прекращает дергаться. На лице снова проступают краски, оно перестает быть пугающе белым. Наконец, крепко пожимает в ответ.

— Удачи, — желает пришелец и дружески толкая Богдана в плечо, исчезает в толпе.

Не спрашивая, Айдаров садится рядом. Не глядя, протягивает ладонь.

— Что у тебя там?

Сейчас я прям так и дала. Руку в смысле посмотреть.

Запихиваю все спешно в сумку, вжикаю молнией.

— Ничего. Я справилась.

— Ни хреново смотрю ты справляешься. Помощников не до хера у тебя? — возмущается до посинения.

А я не поняла. Это сейчас к чему. Приперся тут и командует.

Я ему кто? Пусть вон тащится к своей бомбернутой и наваливает ей в уши. Это я в голове своей дурной проворачиваю, потому что в реале снова как кукла моргаю.

— Как и у тебя, — закидываю сумку на плечо. — Пока.

Взяв курс на дверь, пытаюсь уйти как можно скорее. Бешусь от того, что город не знаю и мне придется мыкаться на автобусной остановке, чтобы найти гостиницу. Нет проблемы попросить увезти организаторов, дело в том, что по одному никого не обслуживают. Так что автобус мне в самый раз.

— Юля, — резко. — Ты мне совсем решила нервы перепалить? — отрезает путь Богдан. — Куда ты?

— Домой. То есть в отель.

— Я провожу.

— Иди к Агате, — с горечью выплескиваю свою боль.

На глаза наворачиваются непрошенные слезы. Прибить бы его! Все мозги запудрил, занял все свободные местечки в сердце, сколько можно отрицать очевидное. Как не отшвыривай чувства они есть и их никуда не деть.

— Какая Агата? — подходит впритык. Осторожно пристыковывается, засунув руки в карманы касается своим лицом моего. — Зачем она мне? Мне ты нужна.

— Да? — голос дрожит.

— Ей мой бомбер Шиша дал. Не орать же на нее посреди поля было.

— Допустим.

— Юль, — позволяю себя поцеловать. — Давай погуляем, а? Не хочу я никакую тусовку. С тобой хочу быть. — обнимает, осторожно прижимает к себе. — Хватит, м? Я же тебя не сожру. Чего ты там боишься?

— Тебя, Айдаров.

— Юль, — сражает наповал обезоруживающей искренней доверчивой улыбкой. Залипаю на нее как на восьмое чудо света. Какой красивый мальчик, боже мой. — Идем? Хочу, чтобы только моей была. Ну, Юууль.

— Держи, — огромный кусок розовой пушистой ваты качается перед лицом. Такая красота, сил нет. Она такая вкусная на вид, что невольно сглатываю слюну. — Со вкусом арбуза. Нормально?

Не в силах вымолвить слово, киваю. Это волшебный вечер, сказка для Золушки. И бог-Богдан такой необычный, что в обморок заваливаюсь от умиления от каждого романтичного жеста. Айдаров жжет. Он весь такой нежный-нежный, внимательный-внимательный. Аж страшно становится.

Осторожно отрываю кусочек.

— Ммм, — мычу от удовольствия. — Такая вкуснота, — не могу сдержать восторга.

Айдаров чувственно улыбается. Взгляд его плывет, и я от невысказанного «налета сладости почти через края» сама проваливаюсь в тягучие зыбучие пески.

— Вот тут у тебя, — аккуратно снимает с губы подтаявший розовый сахар. С видимым удовольствием отправляет себе в рот. — Никогда такой вкусной не пробовал, — облизывает губы.

Вот же зараза.

Хорошо, что мы в полумраке бродим по парку и он не видит мои полыхнувшие щеки. От удушающего чувства не знаю куда деться. Зато Богдан знает. Не спрашивая, берет меня за руку и тащит к прозрачному шатру.

— Пойдем туда, там очень красиво. Мы утром на пробежке были. Место есть одно, закачаешься.

Парк нереальный. Все в огнях. Людей — море! Хожу с Айдаровым совершенно потерянная от нахлынувший ощущений, будто пьяная никого не вижу вокруг. Зато кипяточную ладонь, властно вцепившуюся в мою, на все сто чувствую.

— Что ты хочешь? Есть? Пить? Коктейль? Сладкое? — перечисляет, продвигаясь спиной вперед.

Смотрит своими бесстыжими и такими красивыми глазами, что теряю ориентацию. Переживаю, что споткнется. Иногда хватаю, придерживаю, дергая за одежду. Ругаю себя, кляну на все лады. Только что с меня дурочки взять теперь, когда я, кажется, влюбилась в этого гада. Ну может нет, но это неточно. Сама себе признаться боюсь.

— Ничего.

— Так не бывает. Все всё время чего-то хотят. Или кого-то, — бессовестно нагло подмигивает.

— Айдаров, — бурчу.

Я с ним скоро все лимиты «красного» в организме исчерпаю. Он так заразительно смеется, что я сразу все ему прощаю. Это аттракцион невиданной щедрости — увидеть искреннего Богдана без вечной нахальной маски избалованного мажора.

Он такой ранимый сейчас, это так подкупает и лишает почвы под ногами, что …

Вот поэтому я и таю, как купленная сладкая арбузная вата.

— Что Айдаров? — подхватывает под бедра. Заглядывая в лицо, кружит, а я невольно визжу. Так высоко. Почти под колени держит. Прошу, чтобы спустил на землю. Богдан медленно спускает, заставляя скользить по горячему подрагивающему телу. Зависаем нос к носу, дышим как два марафонца. Я от испуга, а он не знаю почему. Точнее, знаю. — Ты мне очень нравишься.

В голову бросается ощущение странной реальности. Мы зависаем между слоями, все смазывается и пропадает. Обнимаю Богдана за шею, сама прижимаюсь чуть-чуть крепче.

— Поцелую, Юль.

Не спрашивает, ставит перед фактом. Он сам делает, в напористости себе не изменяет. Мои распахнутые губы варварски захватывает рот Богдана.

Где там дополнительно о пенек хоть какой сосновый опереться можно от шока. Я сейчас упаду несмотря на крепкие гандбольские руки моего черного ангела.

— На твоих губах вкус арбуза, — чувственно шепчет на ушко, — но настоящий вкус все равно лучше. Ты особенная.

Ответить не успеваю.

— Как не совестно! — ворчит дама в шляпе, подхватываю крошечную собачку. — Не смотри, Филя. Здесь бысстыдники целуются на глазах у всех. Вот в наше время … — бу-бу-бу, удаляется.

Богдан по-прежнему смотрит мне в глаза. Его ничто не может смутить, а я горю.

— Идем, — прекращает мучения на виду у всех.

Выкупает шатер. Я немного в шоке от цен, что озвучивают. Вдобавок он еще гору всего заказывает. Я, конечно, отказываюсь, но что выделываться, когда весь день толком не ела. Пока Айдаров перечисляет блюда, в желудке начинает неприлично урчать. Бог-Богдан внимательно смотрит, потом разворачивается к сотруднику.

— Шашлык сделайте. Пару больших порций. Юля, соус какой?

— Любой.

— Ясно все с тобой. Все какие есть соусы подайте. Лаваши, зелень и, — поворачивается, ловит взгляд. Не успеваю отмазаться от обильности стола, как произносит. — И уху девушке моей сделайте с форелью. Уху в первую очередь.

Уху?! Полный рот слюны набегает. Как он узнал, что я за нее душу продам. Надо же.

— На десерт манго, цитрусы. Короче, — морщит лоб, откладывая меню. — Тащите весь ассортимент.

— Ожидайте в шатре.

Бог-Богдан ведет меня к великолепию. Наш стоит около воды в отдалении от других. Пока иду, душа от восторга обмирает. Как же здесь невероятно, просто мечта. Идти-то иду, но все равно улучаю момент, ругаю парня.

— Зачем так много? Мы не съедим, Богдан. Деньги на ветер просто.

— Юль, — заводит внутрь. Отодвигает мягкий диван, приглашая присесть. — Не заморачивайся. Хочу, чтобы ты все попробовала.

— Все?

Богдан садится рядом. Закидывает ногу на подушку, придвигает меня ближе. наше дыхание вновь перемешивается. Он едва касается ртом, едва ощутимо ведет по шее и щекам, едва-едва, но по моему грешному телу уже идут необратимые реакции.

— Здесь всё. И со мной — всё.

Бэнг! То есть … всё …

— С тобой? — голос совсем пропадает.

Медленно ведет по раскаленной коже своим запретным языком. Боже. Думала ли я когда, что вот так буду сидеть с Айдаровым в чужом городе и слушать от него признания.

Думала ли я, что втрескаюсь в него по самые уши, как в детстве в актера из нашумевшего молодежного сериала.

— Со мной, — прикусывает чуть ощутимо кожу.

— И что потом?

— Все, что захочешь.

Как же многообещающе звучит.

Мне так хочется верить и просто поплыть по течению. Так хочется, чтобы Богдан стал тем самым первым и впоследствии не разрушил хрупкий мост, не растоптал его. Я в секунде от падения, если честно, даже не в секунде. Это гораздо меньшая мера измерения.

— Смелое обещание, — с трудом отрываюсь, заслышав шаги официанта.

К нам заходят, красиво расставляют приборы и следом блюда. Зажигают красивые ароматические свечи по кругу шатра. В высокие бокалы разливают гранатовый сок. Айдаров молча выходит покурить.

— Через минуту будет мясо.

— Хорошо.

Айдаров курит, облокотившись о деревянные перила. В упор смотрит, ни на секунду не отводя взгляд. Сначала мне кажется, что он обиделся, но потом понимаю — нет. Бог-Богдан впервые в жизни серьезен и задумчив.

Пока он докуривает, нам приносят шашлык.

— Приятного аппетита и хорошего вечера.

— Спасибо.

Всерьез беспокоюсь, что Айдаров стоит там один. Наконец он заходит. Без всяких разговоров садится на свое место.

— Иди сюда, — протягивает руку. Иду. Сажает на колени, стыкует лицом к лицу. Не сопротивляюсь. Обхватываю кольцом кистей за шею. Глаза в глаза смотрим. — Я впервые в жизни искренний с девочкой. Может я неправильно что делаю, Юль? Я очень-очень тебя. Понимаешь? — от его слов по телу табуном рассыпаются мурашки.

— Очень-очень что? — не своим голосом спрашиваю.

Кожа на лице Айдарова болезненно вздрагивает.

— Все.

Хриплю в губы Авдеевой. Они такие горячие. И сама она тоже кипяток. Меня тащит с бешеной скоростью. Вращаюсь в космической капсуле, верчусь во все стороны. Очертания предметов плывут, смазываются и мне плевать на них. Плевать, что теряю реальность, потому что все что меня держит сейчас это испуганный взгляд Юли.

— Бог-дан … — имя распадается на слоги.

Нежная шейка дергается.

На миг прикрываю глаза, не выдерживая накала. Молча придвигаю раскрытые ноги Авдеевой ближе. И зря. Болезненно желанная стыковка ни хера не облегчает. Все силы прилагаю, чтобы не взорваться, потому что в моем мире девки плюют на все. Будь на месте Юли любая другая, она уже залезла в штаны и двумя руками схватилась за дубину, но все дело в том, что моя отличница не «любая другая».

— Я хотела сказать, — замолкает. Нежно-нежно заправляю светлые волосы за ушко. Не выдержав, касаюсь воспаленными зудящими губами пылающей кожи. — Это слишком откровенно.

— Что именно?

Зажмуривается, словно сил набирается.

— Все, — отчаянно выдыхает, будто в лютом стыде признается.

Такая она милая, такая смущенная и неземная. Держу в руках и сам не верю. Что со мной, м? С каких пор от неискушенности настолько забирает? Переоценка на сто процентов топит с лихими заворотами. Кого я настолько хотел? Не могу вспомнить. Стреляйте, не могу.

— Все будет хорошо, — с уверенностью в голосе рублю, хотя сам реально ни в чем не уверен.

Из последних сил загубники рву, в бешеной пене тщательно затоптанной похоти плаваю и, сука, так боюсь выплыть и хапнуть беспечного распиздяйства, что еще сильнее сверху на запретные запреты груза наваливаю.

— Да? — дрожит.

— Да. Говори, что смущает. Прямо говори.

Осторожно глажу по спине, ногам и к щиколоткам ненасытные лапы смещаю. Трогаю через ткань, как бездомная голодная псина, которая опасается, что если обнаглеет и побольше кусок притянет, то ее непременно огреют и лишат кормежки.

Тяну аромат, запоминаю каждый изгиб Юлиного тела. Она не сбрасывает, не вредничает. Принимает невинную ласку и вижу, что ей заходит. Нравится. Но как незрелый пацан, не решаюсь пока двинуться дальше. Там такие райские дебри, что все поджавшееся внизу уже к глотке подкатывает.

— Я боюсь, — взволнованно тарабанит, глядя в сторону, — я … продолжения боюсь.

Сползаю с приятной тяжестью вниз. Расставляю бедра и смещаю Юлю ближе к ядерному запущенному мотору.

— Т-с-с, — плыву, залипая на ощущениях. Юля ахает, пытается соскочить, не даю. Обхватываю плотнее, зажимаю поясницу кольцом, усаживаю прямо на член. — Там ничего страшного нет, — сдавленно смеюсь. — Юль, — ловлю взгляд. — Я не настаиваю. Если ты не хочешь, ничего не будет.

— Да? — недоверчиво.

Как? Я спрашиваю, как в мире, где все можно продать и купить, сохранилась такая, м? Неужели это тот самый сорт девочек, о которых когда-то говорил батя. Правда он говорил о них, как о вымирающем виде, но они же есть.

Молча таращусь на Авдееву. Я ей наслаждаюсь. И чувство это странное, оно больше, чем секс. Оно бьет сразу по всем точкам в теле, бьет прицельно, вызывая небывалое ощущение всеобъемлющего кайфа.

— Юль, ты как редкая жемчужина, — бормочу, не в силах разорвать зрительный контакт.

— Хватит сочинять, — краснеет.

— Не сочиняю. Есть искусственные, ровные, гладкие, ожидаемые, предсказуемые, но они никакие. А ты необычный жемчуг. Эксклюзивный, — от души шпарю. Может это похоже на развод на секс со стороны, все херня и неправда. Впервые от души говорю, что думаю девушке. — Со своим характером, сверкающая и вне конкуренции.

— Оу, — растерянно порхает ресницами, — спасибо.

Касаюсь пальцами точеного носика, раскрасневшихся щек и губ. Хочу сцеловать смущение на личике Юли, слизать стеснение и неверие в искренние комплименты. Мне башню рвет от близости, от того, что стоит включить наглого мудака и немного нажать, ведь все получится. Я так не хочу. Хочу, чтобы сама … Чтобы ни о чем не жалела потом. Мне пиздецки важно, чтобы так и было.

Шаги около шатра нарушают уединение. Нам несут заказ. Юля мгновенно линяет с моих колен, усаживается рядом, с каменным лицом таращась перед собой. Только тонкая кожа нервно подрагивает.

Молчим пока ставят исходящее соком мясо на стол. Едва дожидаюсь ухода обслуживающего персонала, как только дверь шатра закрывается, набрасываюсь на Юлю.

— Будешь меня мучить? — втыкаюсь в шею.

Чувствую, как ураганом мурашки разбегаются. Дыхание срывается и пальчики впиваются в затылок. Трусь о лицо, жру эмоции, питаюсь ими, как инопланетный охуевший пришелец, потому что Авдеева моя новая галактика. До такой степени накрутило! Я улетаю из собственной шкуры напрочь.

— Я не мучаю, — жалобно пищит. — Ты такой напористый, Богдан, — в противовес возражениям гладит по затылку, сама также как и я трется, ловит губы, но в полный контакт не входит. Все время соскальзывает. — Я тебя не понимаю. То не настаиваешь ни на чем, как я решу … А потом набрасываешься.

— Но тебе же нравится, — провокационно шепчу. Всовываю язык, толкаю ее горячий и влажный. Ммм, какой вкусный. — Я же чувствую. Разве не так?

— Какой ты, — округлив глаза, сердито задыхается, — прямолинейный. Чтоб ты понимал, я вот так, — красноречиво потрясает руками, — впервые. Как бы смешно не было.

— Мне не смешно.

— И не надо думать, что я дикая.

— Не думаю.

— И вообще, я все знаю в теории, — шипит.

— Ты о чем? — поднимаю бровь, понимая смущение.

Но ржать почему-то хочется. Компклексует, что ли?

— О том!

— О сексе? — подначиваю.

— Айдаров! — мучительно стонет, закрыв лицо руками.

— Юляяя, — откровенно ржу, притягивая к себе. — Ты сама на горячую тему перескакиваешь, что я могу сделать.

— Все! — выбрасывает руку. — Забыли. Я молчу. Не то имела ввиду.

— Правда?

— Вот позорище, — не унимается. — Хотела объяснить, и черти что вышло, — стенает.

Наливаю гранатовый сок. Даю возможность передохнуть, чтобы перестала стесняться. Хотя ее стеснение — такой толчок к фантазии, такой афродизиак, что в башке продолжает мутиться со страшной скоростью. Юля залпом осушает бокал, со стуком ставит на стол.

— Богдан, я хотела сказать, что … Мне нечем тебя удивить, если … Пф-ф-ф, — хватается за пылающие щеки. Я жду, мешать не собираюсь, потому что Юле нужно высказать главный страх. И вот-вот сейчас скажет, но нет. Запнувшись, резко соскакивает с темы. — То есть … Давай лучше мясо поедим и поедем.

Вот что это? Почему он такой милый? Как ни в чем не бывало едим и болтаем, будто полчаса назад про секс не заикались. Иначе беспощадно спалило бы неловкое чувство. Не потому, что я как первобытная, просто в обществе Богдана разговоры о том самом бьют по оголенным нервам.

— Вкусно? — медленно жует, внимательно следит за моими реакциями.

— Да, — съедаю последнюю ложку вкуснейшего бульона.

Решила, что вот буду есть и все тут. Иначе с такими разговорами пропарюсь вместо ребрышек на гриле. Бог-Богдан в действии, что уж скажешь. Я вся пылаю, как керосиновая лампа. На сто процентов и даже больше. Отодвигаю красивую емкость. Айдаров следом шашлык скармливает. Подносит к губам кусочек нежнейшего мяса.

— Давай, Юль. Пробуй.

— Я сейчас лопну, — жалобно строю глазки.

И я строю, ага.

Потому что пропала окончательно. Исчерпала все аргументы. Все!

Айдаров такой сладенький сейчас, такой заботливый. Но меня подкупает не только это. Не-а. Богдан сейчас другой, будто ничего не знала о его темном прошлом, не знала, как обращается с девочками и какие легенды о нем ходят.

Все пропадает, стирается из памяти. Кстати, наша чертова встреча тоже вместе с обещанием, что все равно попаду в его чары.

— Юль? — поднимает бровь.

Под лопаткой начинает болеть. Обнуление стремительно прекращается. В теле запускаются совершенно противоположные процессы. Бледнея, замираю прислушиваясь к внутреннему голосу.

«Думаешь особенная? Не пройдет и месяца, будешь сама упрашивать. Сколько ты стоишь? Тебе без шансов сбежать».

Настроение стремительно падает. Безжалостные слова камнем падают в темечко, разрушая магию обмана.

Богдан тревожно ловит настрой, она как выдрессированный пес улавливает все колебания. Откладывает кусочек, тщательно обтерев руки, ласково заключает лицо в тепло ладоней.

— Ты чего? Не нравится что-то?

— Я … — накрывает все сильнее. А если все ложь? Притворство? Как жить дальше, ведь я почти в него влюбилась. На глаза наворачиваются слезы. Очарование вечера растворяется в дурацком подозрении. Вздыхаю, как старая умудренная жизнью бабка и сразу хочется реветь от обиды, что еще не случилась. — Все нормально.

— Обманываешь.

Встречаемся взглядами. Айдаров обеспокоен, скрывает за нагловатой улыбкой уязвимость. Я узнаю это разящее чувство, потому что сама им насквозь пропитана. Насквозь!

Внимательно вчитываюсь, ведь не может так красиво врать даже самый последний подлец. Да? Не может же. Что тогда дно по определению вообще значит. Неужели в меня нельзя влюбиться, м?

— Если ты мне не скажешь, Юль, — хрипло тарабанит, — я не знаю … Может тебя обидел кто и ты молчишь? Скажи кто?

— Никто, — торопливо мотаю головой.

— А что тогда?

Набираюсь духа. Когда, если не теперь? Ведь все нужно делать в моменте, потому что потом может стать поздно. Сплетаю наши пальцы. Богдан осторожно сжимает, поглаживая подушечками ладонь. И снова его улыбка сражает наповал. Знала ли я, что может вот так открыто улыбаться, так искренне до мурашек по коже.

— Ты сказал, что буду как все, — опускаю голову. — Сама буду упрашивать.

От щек Айдарова отливает кровь. Он с досадой цокает, отпуская руку. Я мгновенно холодею. Так все неправда, что он тут затеял, если прямая фраза расколотила хрупкое стекло симпатии между нами. Да?

Выжидающе смотрю на каменный профиль Богдана. В упрямо сжатые губы летит сигарета, не спрашивая закуривает. Сползает бедрами ниже по дивану и принимая нагловато-вальяжную позу, задирает подбородок, выпуская густую струю вишневого дыма. Сидим в абсолютной тишине и у меня внутри расплавлены иллюзии. Это ответ.

— Ладно, — сползаю с мягкой подушки. — Мне пора.

Цепляю сумку с аппаратурой, встаю. Внутри все обледенело и потрескалось.

— Сядь! — резко. От грубого окрика вскидываюсь, как будто по спине кнутом вытянули. Я наглости через край не заказывала. Выдергиваюсь из захвата. — Юля, сядь, — мягче, — пожалуйста.

Забирает из рук сумку и ставит на место. Без лишних слов снова затаскивает на колени, снова лицом к нему оказываюсь. Крепко кольцует сильными руками, не вырваться не пошевелиться. Втыкается в лицо своим, нахраписто нажимает. Его трясет и колотит, как меня несколько минут назад.

— А если нет? — конкретно наезжает. — Сказал же … — дышит яростно. — До этого сказал, до твоих мыслей. Ты нравишься. Я хочу. Что не так, Юль?

— Не кричи, — сглатываю волнение.

— Не кричу, — рубит задушено. — Ты не слышала, как я кричу. Я блядь даже матом стараюсь при тебе не ругаться. Ты не думала какого я рядом с тобой всегда в кринжовые моменты? Явно не потому, что мне охота на провал посмотреть и постебаться, — гневно высказывает. — Совсем наоборот.

— Богдан, — тоже ярюсь. Ни черта не понимаю. Он то ласковый, как котенок, то злой, как лев. — Хватит. Я спросила то, что посчитала нужным.

— А я тебе нужен, Юль? Такой какой есть? — пытливо смотрит. Ноздри подрагивают, лицевые мускулы искажают привычное выражение лица. Он взбешен до крайности. — Ну хочу и что? — срывается. — Тебя это парит? Мы совершеннолетние. Что такого, что я тебя пиздец как хочу. Ну заморочился. Так не за секс же кафеху организовал. Хотел, чтобы ты наконец поела по-человечески. Не хватала куски, на ходу не перекусывала. Что ты себе надумала?! — орет на меня.

— Замолчи, — зажимаю рот ладонью. — Я спросила ровным счетом другое. Ты тогда сказал, что …

— Да наплевать, что тогда, — выдирается. — Главное, что сейчас! — решительно снимает меня с колен.

Свистом подзывает официанта, закрывает счет и велит упаковать остальное в контейнеры. Заказанное почти в два пакета помещается, потому что мы ни черта почти не съели. Не выбрасывать же.

Вызывает такси, я сижу, поджав ноги, наблюдаю за неистовым тайфуном со стороны. Внутри противоречия схлестываются, образуя такой клубок, что мгновенно тупею от обилия информации и полученных эмоций.

— Машина подъезжает, — протягивает руку. Встаю. Он сокращает расстояние до минимума. Впервые после нашей странной размолвки, нежно-нежно касается губ своими и низко шепчет. — Останешься в моем номере? Со мной останешься сегодня? Не хочу, чтобы ты уходила. Я не трону. Если ты не захочешь, ничего не будет.

— Богдан, — прижалась к окну, будто прям сейчас схвачу и поволоку на кровать. — Я бы не хотела, чтобы кто-то знал, что я …

— Сейчас пойду всем раструблю, — недовольно перебиваю.

У меня индивидуальный номер. Не то, что не захотел вместе с командой, в этот раз хотел побыть один. Бывает иногда у меня. Парни привыкли. Вопросов нет.

— Так и будешь стоять? — хочется постебать Юлю, расслабить, но без толку. Зажата как пружина. Подрываюсь, медленно иду к ней, чтобы не спугнуть. Она и так трясется, как последний лист на дереве. — Ветровку хотя бы снимем? Ты чего боишься?

— Ничего я не боюсь, — дергается. Рваными движениями снимает, протягивает. Подхожу ближе, зажимая тонкую ткань между нами. Чтобы разрядить обстановку тяну улыбку. — Если бы в твоем номере трубу не прорвало, не пошла бы ко мне?

— Мне кажется, что это ты организовал, — мило бурчит.

— Когда бы? — осторожно за плечи обхватываю. — Я все время с тобой был. Так что я ни при чем.

— Нужно было в другой номер идти. Какой предложили.

— В эту дыру? Под потолком? — возмущаюсь. — Мой лучше.

— Как специально все, — сокрушается.

— Юль, — дурею от присутствия. Номер становится тесным реально. И то, что мы вдвоем уничтожает последние сдерживающие факторы. Но я кремень, а это же Авдеева. С ней безумие не прокатит, так что торможусь вопреки буйству тела. — Давай все в холодильник поставлю, а ты иди в душ там, куда нужно. Время позднее, да? — заглядываю в глаза.

Юлин взгляд падает на двуспальную кровать. Твою ж мать, ну люблю я чтобы просторно было и раздвинуть ее нельзя, что теперь. Тяну за подбородок, снова замыкая взгляд на себе.

— Ты помнишь, да? Не трону.

— Наврешь, — в бок втыкается палец. — Получишь.

Закатиться бы от грозного вида, только не выходит ничего. Будоражит мысль, что в одной постели спать будем. Натягиваю на лицо покер-фейс и невозмутимо киваю.

— Даже не парься, — пальцы сами по себе ползут по талии. Тонкая, узкая, такая кожа шелковистая и чуть-чуть дрожит. Сглатываю накопившуюся тягучую слюну. Медленно смаргиваю залет. — Иди в душ, трусиха.

От греха сматываю на балкон. Надо перекурить или просто подышать, не знаю, что надо. Подставляюсь под ветер, благо его на нашем этаже хоть отбавляй.

— Твою мать, — жмурюсь от мучительного стояка. Как спать-то, м? — Сдохнуть можно.

Ведь все же будет, да?

Лишь от одной мысли то в жар, то в холод бросает. Впервые в жизни чувствую не пиздец «типа я на опыте», ведь так и есть и еще на каком опыте. Я беспомощным себя ощущаю. Будто не Юля, а я девственности лишаюсь. Хотя какой лишаюсь, ведь сразу преграду в виде запрета поставила. Никаких «сексов»! Ага. Никаких.

Прочесываю короткий волос на макушке пятерней, вытягиваю перед собой пальцы. Пиздец. Они дрожат. Сам над собой ржу. Дебила кусок, чё. Сразу пафос растерял от одного Юлькиного взгляда. Трясет от нее конкретно. Не от того, что адски хочу, от другого. Влезает она в меня, не спрашивая, льет по нутряку свое зелье.

Трогательная. Наивная. Упрямая. Бесит меня и так тянет. Тянет жесть как. Как ни старался, не смог канаты перерубить. Стена с треском рухнула.

В номере гаснет свет. Ветер рвет футболку, а я глаз не могу оторвать, как Авдеева трамбуется в одеяло и выстраивает стену посреди кровати из думочек и покрывала. Мокрые волосы выбираются из капюшона халата. Обернулась им, как спальным мешком.

Толкаю дверь. Не успеваю зайти, Юля тарахтит.

— Спокойной ночи.

Ошалело наблюдаю, как с головой укрывается одеялом, сворачиваясь в клубок. Из-под комка несется.

— Выключи свет.

— Мне в темноте идти? А если разобьюсь?

— Ты спортсмен, к ударам привык. Доберешься как-нибудь.

— Ночник оставлю?

Тишина. Потом сдавленное.

— Мгм.

На ходу раскидываю шмот. По пути в душ оставляю на полу футболку, штаны стягиваю. Ну и носки ясное дело забрасываю в угол. От Авдеевой лишь кончик носа торчит. В слабом свете ночника наклоняюсь, легонько щелкаю по кончику. Юля делает вид, что спит. Ага. За полминуты отрубилась как же.

— Юль, — шепчу.

— Я сплю, — зажмуривается сильнее.

— Юля, — щекочу немножко. Она распахивает глаза. — Спокойной ночи, — едва касаясь, мягко целую в губки.

— Т-ы-ы … Глянь вообще, — шепотом возмущается. — Иди уже.

Встаю. Зависаю нечаянно натянутыми боксерами перед ней. Задохнувшись, пищит и резко отворачивается. Мне и смешно, и грустно. Но тронуть вот так нагло и потребовать, я не могу. Не могу. Такая у меня сейчас философия.

Уже в душе, впечатываясь лбом в холодный кафель, сжимаю себя и мучительно выкручиваю. Табу, Айдаров. Если хочешь чего-то большего, действия — табу. Стою, упрямо вымораживаю адский похотливый пиздец из тела. Помогает слабо. Стоит только подумать о Юле все возвращается с новой силой.

Вяло вытираюсь полотенцем, оставляя как можно больше влаги. Смысл тереть, когда вода с пузырями с тела испаряется. Как во сне возвращаюсь в кровать. Стоит только лечь и почувствовать дыхание Юли, тайфуном накрывает.

Она не спит. Я ее ощущаю на странных едва уловимых волнах осязания. Гребни настолько обострены, что край.

Верчусь, сбиваю под собой комок. Нечаянно разваливаю башню. Как спать, когда Юля рядом? Как умудриться хотя бы глаза закрыть, когда больше не могу. Это не просто физика. Это самая убойная химия, что в мире существует. И я «не просто переспать и свалить».

Не просто. Юля, она та самая …

Рывком сбиваю заслоны. Не спит же, знаю. Максимально сближаюсь, прижимаю к себе. Обхватываю руками за талию, сползаю вниз и втыкаюсь в тоненькую маечку лицом.

— Не усну теперь.

— Богдан, — тоненько.

Она дрожит, хочется согревать и успокаивать бесконечно. Глажу по изгибу поясницы, не даю вырваться. Мне так хочется впервые оберегать от чего сам не знаю. Может от себя? От себя не смогу. Не смогу.

Со стоном зарываюсь, крепче жму и в беспамятстве шепчу ей разное. Нравится. Только она и больше никого и все это правда. Голая беззащитная правда. Меня размазывает от близости и сопливой нежности, накрывает с головой.

— Ты обещал, Богдан, — обнимает в ответ. Трется сама, извивается и тут же испуганно замирает. Сама себя боится. — Я уже не знаю, — сокрушенно признается.

Подтягиваюсь к красивому лицу, целую куда попаду. Брови, глаза, щеки и губы. Малина моя сладкая. Самая-самая.

— Ты ни о чем не пожалеешь, — обещаю. — Никогда не будешь жалеть.

— Да? — замирает.

— Да, — не прекращаю целовать. Не могу оторваться, притяжение сильнее меня. Не знаю, что сейчас способно оторвать от Юли. Нет такой силы. Разворачиваю, стаскиваю халат. Она в белой маечке и простых белых трусиках. Залипаю, заторможенно моргаю, пытаясь разогнать морок. Цепляю тонкие бретельки, спуская ниже и со стоном зацеловываю грудь. — Юль, ты же моя?

Прячется, уворачивается, но обнимает же. Она тоже хочет, иначе почему такая мокрая.

— Мне страшно, — закусив губу до белых пятен, признается.

— Со мной?

— В первый раз.

Переворачиваюсь на спину, затягиваю на грудь. Зарываюсь пятерней в волосы. Они падают на лицо, но убирать не спешу. Мне все заходит. Абсолютно все. Все пробую, слизываю дрожь с шеи, ключиц, груди. Глажу, расслабляю, запариваюсь так, что в глазах звезды взрываются.

— Я тоже боюсь, — признаюсь, перебирая белые пряди. — Вдруг не понравится. Тебе со мной, — проседает голос.

— Да? — задыхается. — Думаю только с тобой и понравится.

По телу лупит эйфорическая судорога. Ловлю спазмы внизу живота, переживаю. Нас трясет, плавит от девятого вала обнаженных чувств, шпарит и качает. Сердца лупят, бьют ошеломительно громко и надсадно.

— Юль, — сглатываю пробку в горле. — Ты моя, понимаешь? Совсем моя.

— Д-да? — волнительно требовательно заглядывает в глаза.

— Это пиздец какое «да», Юль, — стягиваю с нее майку. Костяшками веду по груди, не разрешаю сжаться и закрыться. — Хочу смотреть на тебя.

Распинаю ее под собой. Пристально смотрю в глаза, стаскиваю насквозь мокрые трусы. Юля втягивает живот, сводит ноги.

— Не надо, — шепчу ей. Сползая вниз, целую бедра и животик. Прикасаюсь еще ниже, потому что хочу попробовать какая она. Карамельная. Сладкая. Вкусная. Абсолютно моя. Спускаюсь еще под смущенные писки. Не даю отползти, пробую еще. — Юля, — сдавленно смеюсь, когда закрывает пылающее лицо руками.

Не думаю о себе, взамен не нужны обратные ласки. Хочу, чтобы ей было хорошо. Чтобы забыла о сплетнях, о слухах, чтобы воспринимала меня таким какой есть. А я без кожи сейчас.

Бедра дрожат. Она тихо стонет и нетерпеливо елозит под моим напором. Поймав момент, довожу до пика и сам с ума схожу от реакции. Такая она чистая, неприкрытая откровениями и пиздец мне.

— Я тебя хочу.

Ловлю ушко, шепчу в него такие нежные пошлости, что сам едва не кончаю. Раскладываю Юлю под себя, удобнее устраиваю, чтобы как можно проще было. И ей не больно. Хотя будет больно.

— Богдан, — ловит мое лицо. Сама целует и обнимает. От порыва в башке вообще мутится, бросаюсь успокаивать, уверять в том, что Юля для меня все-все теперь. — Я доверяю, — шепчет, сбиваясь.

Плавно толкаюсь, поддерживаю за бедра. Вдавливаюсь с каждым толчком все дальше. Знаю, что тянет и саднит, но остановится без вариантов.

Отвлекаю лаской и шепотом, врываюсь глубже и замираю в ней, давая привыкнуть.

— Ох, черт, — в плечи впиваются ногти.

— Тихо, — голос дрожит и срывается. По спине крупной рябью обсыпает. — Больно?

Да, конечно, больно, чего спрашивать. Но мне важно! Важно так, что сам ее боль ловлю.

— Нормально, — дрожит губами на моих.

Сдерживая дыхание, еще раз плавно толкаюсь.

— Я тебя люблю, Юль.

«Заберу тебя с последней пары»

Улыбаясь, читаю сообщение от Айдарова. На душе распускаются цветы в саду весеннем у реки (*слова из популярной песни — прим. авт.). Я такое у мамы слышала, она слушает стародавние хиты. Мне все так подходит сейчас.

Глухо хихикаю.

— Ты чего? — тихо спрашивает Мила.

Вздрагиваю. Даже не заметила, как Мила села рядом со мной. Подозрительно кошусь на нее. Глаза щелки, нос распух. Все тщательно замазано. Может чужому глазу и не видно, что она ревела, я-то насквозь ее сканирую.

— Привет. Ты чего? — стираю улыбку с лица.

— Ничего, — опускает волосы, прячась.

— Мил, что произошло пока меня не было?

Ответить не успевает. В дверях шум.

Трое из гандбольского ларца с шумом вваливаются в аудиторию, мгновенно привлекая к себе максимум внимания. Первый идет Шиша в своей дурацкой шапочке. В ушах сверкают крошечные сережки. Ему очень идет, брутальность зашкаливает.

Второй — мой.

На стол с хлопком падает широкой грудью Айдаров. Пристально с вопросом в глазах поднимает бровь.

— И чего ты об Шишу все глаза сломала? — с наездом. — Я не понял.

Оторопев, молчу.

Я вообще-то просто как художник фотографий оценивала образ со стороны. Это все. Объяснить сейчас не могу, поэтому просто хлопаю глазами, как дурочка.

Айдаров перекрывает проход Радченко. Тот горой возвышается, но ни на кого не смотрит. С нарочитым вниманием копается в телефоне. Даже не листает, просто зависает не моргая.

— Э-э-э … Я ничего, — нечаянно начинаю кашлять.

— Юль?

— Да иди уже, Богдан, — смущаясь шепчу, потому что в аудитории поднимается шум. — Я же просила, — складываю руки домиком.

Мы договорились, что в универе минимум контакта будет. Только разве он послушал? Не хочу досужих домыслов, сплетен и бесконечного обсуждения. Богдану плевать, а мне нет.

Медленно моргнув, скатывает взгляд на мои губы. Ну всеее. Одновременно облизываемся, я нижнюю, он верхнюю.

— Иди, — едва хриплю.

— За Шишу спрошу, — роняет, рывком поднимаясь.

Цокаю и закатываю глаза, давая понять, что гонит всякую ерунду. Ведь знает, как ответила в номере, что теперь гоношиться. Айдаровское «я тебя люблю» на репите в памяти гудит. Ооо, могла ли мечтать, могла ли поверить, что буду с ним. И дело не в том, что они первые парни на весь универ, дело в другом.

Я поверила ему. И ответила.

Богдан идет дальше, я же быстро сканирую Радченко. Он с каменным выражением, только скулы настолько острые настолько, что кожу прорезать могут. Со стороны подруги никаких движений. Будто ее нет рядом.

Мила совсем не дышит. Замерла боится пошевелиться. Радченко исчезает.

— Что происходит? — придвигаюсь к ней ближе.

Она молча мотает головой. На тетрадь падает крупная капля.

— Все хорошо.

— У Радченко там никого, — на всякий случай говорю.

Мила невесело усмехается.

— Как сказать. Не будем об этом, ладно?

— Ладно. Как скажешь, Мила.

Замолкаю. На минуту накрываю ледяную ладошку подруги своей горячей. Ободряюще пожимаю. Даю понять, если будет готова говорить, я всегда рядом. Мы с полуслова друг друга понимаем. Легкий кивок согласия успокаивает. Что могло произойти, она здесь, он на соревнованиях, ума не приложу.

— Вы трое, — заглядывает куратор в аудиторию. — К тренеру. Ребят, быстрее.

Парни снова поднимаются. Такое бывает, уже никто не удивляется, что гандболисты то приходят на занятия, то уходят. Спорт дело такое. Богдан равняется с нашим столом и поворачиваясь, нежно проводит костяшками по щеке.

Вспыхиваю. Это провокатор какой-то! Тут же в мессенджер падает сообщение.

«Красивая моя. Утащить бы тебя отсюда. Хочу с тобой, а не это все. Лав-лав, моя бэйба. Ни на кого не смотри, на меня смотри».

О, божеее!

Затыкаю ладонями уши и плавая в сообщении, перечитываю вновь и вновь. Умираю от притяжения. Хоть самой беги и рассекречивайся по полной программе перед всеми. Я сама хочу с ним куда-нибудь убежать.

Я летаю. Я влюблена. Я сейчас опасная бомба замедленного действия, а Бог-Богдан мой детонатор.

Мы не спали до утра …

… Я хотел. Я желал. Я мечтал. Ты моя. Ты самая-самая.

Люблю. Нежная. Обожаю. Буду любить. Одна ты. Будь со мной …

И все так искренне, так по-настоящему.

— Смотрю, Айдаров поразвлекался с тобой, — раздается злой голос на всю аудиторию. — Навешал лапши на уши?

Сразу воцаряется лютая тишина. От неприкрытой ненависти в голосе немею и холодею одновременно. От напряжения ручка трещит в пальцах. И тем не менее спокойно поднимаю взгляд на идущую ко мне Илону.

Распущенные волосы, идеальный мейк. Походкой от бедра уверенно дефилирует, небрежно помахивая дизайнерской сумкой. Задирая и без того короткую юбку, садится на парту.

— Не реагируй, — толкает Мила.

— Мне плевать, — глядя в полыхающие ненавистью глаза Илоны, спокойно отбиваю.

— Плевать? — театрально восклицает. — Ну-ну. Думаешь с тобой останется? Как была дура, так и осталась. Да уже все знают, что он тебя трахнул. Поняла?

В аудитории воцаряется абсолютная тишина. Аж в ушах звенит. На автомате скольжу растерянным взглядом по однокурсникам. Это правда? Все? Знают все? У кого-то в глазах сочувствие, у кого-то холодная насмешка. А кто-то и вовсе презрительно морщится, будто я оказалась первостатейной предательницей.

Илона выглядит победительницей. Она надменно крутит на пальце дорогущий меховой брелок и постукивает острой шпилькой о металлическую ножку стола.

— Что тебе нужно? — со всей тщательностью маскирую полный треш на душе. В венах долбит одна фраза: он не мой так поступить. Не мог! — Это все, что хотела сказать?

— Такая новость, — ядовито смеется. — Последняя девственница пала под чарами бог-Богдана Айдарова. Тебя не смутило ничего?

— Что тебе надо? — взрывается Мила. Агрессивно вскакивает, готова в любой момент бросится на Илону. Хватаю за руку подругу, жму к себе. — Вон пошла, сплетница. Смириться не можешь, что Айдаров тебе под зад пинком выписал?

— А ты вообще заткнись! — нараспев тянет. — Что? Радченко к другой свалил? Не подошла под высокие требования его мамочки, м?

Мила бледнеет. Даже пошатывается. И вот тут кроет меня. Закрываю Милу собой, ярюсь как не в себе. Приближаю лицо к сволочной девке, рычу.

— Ты смотрю тоже не подошла. Не помог апгрейд, а? Дошло, что не к свисткам парней влечет, ни к жопам, ни к бровям «как погода в Азербайджане». Открою секрет, Илона. К мозгам! Пользуйся.

По аудитории разносятся смешки. Все знают, что Лона помешана на новинках. Но хорошо, когда все в меру, а она просто фанатка. Хотя плевать мне, еще об этой ерунде не думала.

— И тем не менее факт того, что Богдан тебя распечатал и сообщил остается фактом, — подхватывает подруга Илоны. Подходит, становится за ней. Поднимает ладони вверх и нарочито медленно аплодирует. — Похлопаем. Последняя девственница лишилась девственности!

Мерзкий смех заполоняет уши. И тут до меня доходит все-все.

Он рассказал … Да? Нет? Я не понимаю кому и когда. Айдаров же со мной был и вообще …

— Брехушка! — рявкает Мила.

— Ой, ладно, — несется со среднего ряда. — А то никто не знает, как он Юльку между этажами зажал и пообещал, что сама прибежит.

— Точно! Мне Пашка рассказывал, — подхватывают. — Он рядом стоял. Типа, ты такая, как все. Мол, реально прибежишь и все такое.

— Да заткнитесь. Как не стыдно! Это ничье не дело.

— Правда, ребят. Это низко обсуждать.

— А одежду зря что ли покупал, когда Илонка ее соком облила? За какие заслуги?

— Понесли, придурки. Не лезьте.

— Да что такого-то? Нам вообще все равно кто с кем.

— Тем более Айдаров. Всех девок опылил, дон Жуан. Одна Юлька и осталась.

— Ха-ха-ха.

— Дуры! — с камчатки. — Замолчите.

— Правда раскудахтались, — сочувственно. — Может у них любовь.

Сгребаю тетради в сумку.

Терпеть и слушать не намерена. Это что за полный п … треш! Куда все лезут? Бросаю сумку на плечо, хватаю бледную Милу. Я понимаю, что сейчас не все высказывались. Звучали лишь некоторые прихлебатели Лоны и все такое. Но все равно.

Зачем вывалила при всех? Можно, конечно, сесть и зарыдать, только шиш им всем. Делать выводы не хочу и не буду. Мне так мучительно, что даже думать больно. В висках ломит. Я не верю, что Айдаров сказал. Точнее, не хочу верить. Он не мог.

— Спасибо, что переживаете за мою жизнь. Прям благодарна до бесконечности, — цежу сквозь зубы. — За свою бы судьбу лучше беспокоились.

Тащу подругу за собой. От души хлопнув дверью, останавливаюсь перевести дух.

— Вот же сучка, — бормочу.

— Согласна, — грустно соглашается Мила.

— Сопли подбери, — советую.

— Мгм.

— Потом расскажешь, да? — заглядываю в глаза.

— Да, — шепчет.

— Может домой?

— Я поеду. Сама, ладно? — умоляюще просит. — Не могу разговаривать. Ни с кем. Прости. Я такси вызову, — пятится. — Не волнуйся.

Ошалело наблюдаю, как убегает. Кричу в след, чтобы позвонила как доберется. В ответ кивает. Не успеваю отойти от аудитории, как выбегает Лона.

— Что тебе еще?! — наезжаю.

— Я не врала, — вкрадчиво.

— Мне все равно.

В ушах долбит пульс.

Мне опасно сейчас, вот именно теперь накрывает безысходное ощущение. Волна адреналина сошла. Боевой дух, сохраняющий психику и отрицающий все, угасает. Я будто сдуваюсь. То ли вид бывшей Богдана подсекает под колени, слишком она уверена и безапелляционна. То ли в глубине души оживают подлые сомнения в честности Айдарова.

Я не знаю.

А если все правда?

— Нет. Тебе не все равно, — смахивает заставку на телефоне. — Это было до вашей поездки. Смотри внимательно.

На коротком видео Богдан.

Простыня едва прикрывает низ живота. Он спит. Камера переходит на Илону. Счастливо улыбаясь, она шлет в камеру поцелуйчики и сердечки. Лона в его футболке. Изящно ложится рядом, целует Айдарова в обнаженное плечо. Айдаров хмуро просыпается. Видно только руку, которая перехватывает девушку за талию. Лона довольно визжит и телефон летит на пол.

Дальше все понятно, да?

Сердце замедляется. То есть … То есть … Эта футболка …

Он ее при мне тогда купил, когда … Боже!

— Кхм.

Прокашливаюсь от хрипов.

— Я ему тебя прощаю. Гештальт на девственницу закрыт. Иди мой полы, Авдеева.

— Какого черта? — психую, потому что Юля не отвечает.

Сказал же, что с последней пары заберу. Туплю в телефон, написываю как в прорву. Ни буквы в ответ. Все остается непрочитанным.

— Бать? — принимаю звонок от отца.

Батя, конечно, хорошо, но я хотел слышать Авдееву. Что у нее в башке, не понимаю. То ласковая, как котенок, то злая будто в нее тысяча демонов вселились.

— Богдан, бюджетное место аннулировано. Вернуть его сродни фантастики. Единственное, что удалось сделать, утвердить девочку, за которую ты просил, в постоянную штатку. Фотографии реально хорошие. Талантливая. Ты знаешь, у декана уже узнают кто она и что умеет. Перспектива неплохая. Так что пусть старается развиться на том, что реально умеет делать. Я попробую выбить скидку на обучение. На этом все.

— Спасибо. Признателен.

— До вечера, — переключается отец. — Дел очень много. Не юродствуй там. А то я тебя знаю.

Отключается. Маленько выдыхаю. Вот так иной раз приходится действовать в обход.

От меня Юля денег никогда не возьмет. От помощи по работе не откажется. Главное, чтобы не узнала кто напрямую помог занять выгодное место. Но ведь не все так страшно. Я же подлогом никаким не занимаюсь. Просто она на самом деле очень талантливая.

— Отметелил? — спрашиваю падающего рядом Радченко.

Кивает. Не отрываясь от телефона, ободряюще толкаю его в плечо. Это для других мы победители, для тренера «ленивые мудаки, которые чуть не просрали матч». Меня уже выдрали по самое не хочу, сейчас Шишу распинают. Нормально. Никто не в обиде. Именно благодаря тренеру мы выигрываем игру за игрой.

— Все нормально?

— Типа того, — подвисает в пространстве.

Отрываюсь от терзания трубы, сканирую товарища. Взорванный вхлам и вряд ли это от пиздюлей тренера.

— Ты чего?

— Нормально, — сжимает челюсти.

М-м-м. Ясно. У меня такие «нормально» после Юли начались на регулярке.

— Мила?

Взгляд Радченко стекленеет. Ноздри опасно вздрагивают.

— Слышь, Богдан, — дергается агрессивно.

— Остынь, — окорачиваю. — Не хочешь не говори.

— Не хочу!

— Все. Забыли.

Он застывает в своей боли. Не трогаю. Я теперь знаю каково это, когда ровным счетом ни хрена не можешь сделать зажатый обстоятельствами.

— Волосы в розовый покрасила, — цедит. — Дурочка.

— У них такое бывает.

Дверь с размаху раскрывается. Оттуда вываливается вспотевший Шиша. Шапка набекрень, мочки пустые. Глаза будто за ноги стая собак злых покусала. Расталкивая нас, валится посредине.

— Серьги где? — косится Радченко.

— Вот, — вытаскивает из кармана. — Сказал, еще раз увидит, в жопу засунет. Совсем озверел. Придется на каффы переходить.

Тихо ржем. Громко — опасно. Спортивный батя еще не отошел от разбора полетов.

— Ладно, парни, — встаю. — Мне пора. Надо еще заскочить кое-куда.

— Ой, не пизди, — морщится Шиша. — Повиляешь сейчас свою белобрысую искать. Иди, раб любви.

— Пошел ты, — давлю нагловатую улыбку.

Шиша выкатывает фак. Лениво сбиваю.

— Потеряли пацана, — скорбно вздыхает. — С кем теперь девок драть? Этот тоже, — толкает Радченко, — полусбитый летчик.

— Реально, пошел ты, — подхватывает Рад.

— Пиздуйте сами, — подкалывает. — Сменяли рок на попсу. Сахарные губешки вы, а не львы. Дадим по ретро: секс-секс, как это мило! Секс-секс. Без перерыва! (гр. Мальчишник — прим. авт.)

Выскакивает вперед нас, исполняет замысловатые па. Мы угораем. Шиша отжигает в своем распиздяйском репертуаре.

— Ладно, парни. Я погнал. Оу! Эу! Очкозавр! Аууу! Слепошарая!

Линяет по-быстрому к какой-то очкастой девчонке. Ровно через секунду, нависнув над ней, заливает словесную херню в уши. Та на максималках злая от обзывательств, но по неведомой причине не мудохает Шишу, а все еще слушает. Ну Шиша, что с него взять. Лалаленд сплошной, когда что-то нужно. Выманивает у нее тетради с лекциями и дальше погнал. Скоро сессия, выкруживает кто как может.

— Богдан, я тоже валю, — едва взглянув в телефон, срывается Радченко. — До вечера.

Остаюсь один. Еще раз набираю Юле. В ответ прежняя тишина. Ладно. Может реально занята, но бесит же что не отвечает. Вспоминаю, что в раздевалке лежит сумка с формой. Надо забрать. Минуя поток людей, двигаюсь за вещами. Кто-то здоровается, кому-то что-то отвечаю. Все юзом идет.

В раздевалке никого. Роюсь в шкафу, вытаскиваю сумку.

— Богдан.

Юлька.

Внутри разрывается дрожащая струна. Разливается тепло. Бросаю шмот, разворачиваюсь. Лыба на все лицо. И чо за херня? Моя Авдеева со всех ног бежит, с гарью тормозит прямо передо мной. Вся перекошена и взорвана до мяса. Не успеваю сообразить и в мыслях отпиздить того, кто довел ее до такого состояния, как выхватываю по роже до звезд в глазах.

— Скотина! — по другой щеке. — Трепло! — толкает в грудь. — Ненавижу тебя!

— Ты чо? — языком нащупываю микротрещину в уголке рта. Слизываю кровь. — Озверела?

Юля так выкатывает глаза, что окончательно охреневаю. Это на нее наш секс так подействовал или может у нее этот. ПМС? За что отмудохала-то?

— Больше ко мне, — хрипит, — не подходи! Ясно?

Разворачивается на выход.

А вот это стопэ, сука. Что за новости? Догоняю, разворачиваю к себе и меня тоже в фарш разносит. Она попутала что ли? Не надо так со мной обращаться, я ей не додик какой.

Скрежещу зубами. Вжимаюсь в ее лоб своим. Больно вжимаюсь. Авдеева моя шипит.

— Рассказывай.

— Руки от меня убери!

Богдан поднимает ладони вверх и делает шаг назад. Он отступает под моей растущей истерикой, я не верю в его псевдо-пас.

— Убрал. Видишь, стою.

— Уходи. Больше не трогай меня. Знать тебя не желаю. Вали к своей Илоне.

— Ты в адеквате?

И это Айдаров мне говорит. Мне …

— Я вас видела, — хриплю перехваченным горлом. Мои связки до того напряжены, что сейчас просто лопнут. Больно. Как же мне больно! Стоило ли влюбляться в такого гада. — Подробный фотоотчет в постели с этой.

— Что за херня? — взрывается. — Забудь и не думай. Не было ничего.

— Сделать вид, что ничего не было? — взвизгиваю. — Она в твоей футболке!

Не знаю, почему еще не размозжила голову напористому говнюку. Он стоит, как ни в чем не бывало. Перебарываю в себе гулкие вибрации обиды с огромным трудом, понимаю — падать ниже некуда.

Айдаров использует всех без зазрения совести и ему не стыдно. Ему никак. Если внутри любого человека бьется сердце, то у Богдана лягуха болотная.

Скотина гулящая! Дать бы ему по башке ногой! С вертухи. Жалко, что не умею.

— Наплюй, Юль. Ничего такого не было. Какая футболка? Ты же знаешь, что нравишься мне.

Это даже смешно, ей-богу. Сдавленные истерические всхлипы, приправленные икающими бульками прорываются, сдержаться нет возможности.

— Богдан, нам изначально было не по пути. Толком не встречались, подумаешь, переспали, будет проще расстаться. Возвращайся к Илоне, — сжимаю зубы. — Раз ты ей так все еще доверяешь, что растрепал о нас. То есть, что у нас все было. Весь курс обсуждает.

— Стоять! Хватит барагозить.

Он подрывается за секунду. Отшвыривает сумку, что мешает плотно прижаться. Стискивает сильно, больно, давяще. По-другому Айдаров не умеет. Противостоять физически сложно, поэтому просто жду, когда отпустит.

Впивается в волосы на затылке. Глаза в глаза. Лед и боль. Треск. Полетели молнии.

Айдаров кипит. Он бурлит больше сотки градусов, сейчас рванет на ошметки. Я знаю эту злость, чувствовала не раз, но никогда не была ее источником. А сейчас …

— Я не дам тебе убежать! Ты моя. Поняла? Похрен на всех. Я разберусь за треп, Юль! — встряхивает. — Юля! Я никому ничего не говорил. Ты за кого меня принимаешь?

Выдираюсь с мясом.

— Откуда она узнала?

Айдаров припирает спиной к шкафчикам. Блокирует выходы со всех сторон. В глазах битое стекло и я уже начинаю во всем сомневаться. Боль внутри никуда не деть. Ее не смахнуть и просто так не забыть.

— Не знаю. Но узнаю, отвечаю.

— А футболка? — ору.

— В душе не гребу. Когда бы успел с ней, а? Я же с тобой носился, Юля, — в голосе впервые за все время пробиваются нотки отчаяния. — Не пыли. Сказал разберусь.

— Нечего разбираться, — отрубаю решительно.

Потому что разрывает на куски.

Бесит, что готова верить, бесит, что внутри полный раздрай и земля под ногами потрескалась. Куда тянуться, в какой стороне свет?

Беспомощно отчаянно рычу и брыкаюсь, потому что больше не могу. Со всей силы пережитые эмоции прямиком в раздолбанное сердце прицельно бьют.

— Серьезно? — взвивается. — Ты, блядь, серьезно?! Сказал же, что тебя люблю, что еще надо?

Позади нас хлопает. Одновременно вздрагиваем.

На пороге стоит бледная Лона. Увидев нас, делает шаг назад. Богдан свирепеет, рыкает, велит не двигаться и тигром бросается, догоняя Илону. Ловит ее за поворотом. Ошалев, слушаю как тащит. Втягивает в раздевалку и запирает дверь.

— Показывай, — рявкает.

Он настолько зол, что пугаюсь. Богдана накручивает со страшной силой на вертящееся колесо злости, он буквально на глазах превращается в монстра. Орет, как ошпаренный.

— Я сказал показывай.

— Нет, — сопротивляется Лона, задрав подбородок.

— Сам достану, — грозно.

— Нет!

Айдаров без труда забирает телефон. Приперев дверь плечом, копается в галерее. Зло щелкает по экрану, производя разные манипуляции. Бешенством разит на всю раздевалку. Я замираю не дыша. Нет, я его не боюсь, это другое.

Зачем она так? Увожу фокус внимания на Илону. Злая, переминается с ноги на ногу и тупо бесится. На что рассчитывала, не понимаю. Ведь сейчас невооруженным взглядом видно, что соврала. Соврала!

— Это видео?

Показывает. Сглотнув, киваю. Даже сейчас больно смотреть.

— Нейронка, — презрительно усмехается. — Юль, ты же умная девочка. Отличить нельзя было? Тут косяк на косяке, — закусываю губы от отповеди. — Старое фото с оживлением и доработкой. Так, Илона? — меняет интонацию. — Труби давай.

— У меня времени пристально рассматривать не было, — рявкаю в ответ, испытывая необыкновенное облегчение.

Я там ослепла тогда в аудитории? Мне простительно, если что. На меня весь курс пялился. На это и расчет был. Господи, провела как девчонку не разумную. Стыдоба.

Илона молчит. Сжимает кулаки и молчит. Жалкая какая-то.

Айдаров подходит к ней ближе. У меня аж перехлестывает. Хочется заорать, приказать, чтобы не подходил. Я не хочу! Он — моё! Моё же? Дышать она еще на него будет.

— По поводу «спал». Сама додумала? — спокойно давит словами. — Сколько раз говорил, я тебе ничего не обещал. Так? Все по-честному. Ничем не клялся. Виноватым себя не чувствую. Был договор, я кидаю деньги, ты пляшешь. И никаких обязательств. Был договор? Говори!

— Был, — признается. — Я все отработала. Но …

— Ни «но!». Был просто секс. Это все! Что, блядь, тебе не так? Язык прикуси и не разноси по поводу Юли. Предупреждал! Не понимаешь? Тебе как еще объяснять? — нависает глыбой. — Намела языком своим что? Даю сутки, чтобы разгребла. Сутки, Илон. Для понимания: я, — показывает в мою сторону, — её люблю. Поняла? Если через 24 часа кто-то косо в сторону Юли посмотрит, будет хуёво. Пошла отсюда.

Илону как языком слизывает. Я же в шоке стою.

Бог-Богдан во всей красе. Он и таким может быть. Жестким, беспринципным и бескомпромиссным. Мне немножечко неприятно и неловко. А если я попаду под горячую руку? Но, с другой стороны, я же не Илона и вообще никакие деньги от Айдарова не нужны и продаваться я не собираюсь. Так что …

— Прости.

Обнимает за талию, втыкаясь горячими губами в шею. Как ему сопротивляться? Едва коснется, я уже в обморок падаю и забываю, каким гадом может быть. Его потряхивает от не до конца выплеснутой агрессии.

— Она по-другому бы не поняла.

— Жестко ты.

— Юль, — разворачивает к себе. Серьезно смотрит в глаза, гладит костяшками по пылающей щеке. — Не хочу делить людей на категории, просто пойми, тот кто продается, с ними нельзя по-другому. Отношения деньги-товар, понимаешь?

— А я? — какого-то черта спрашиваю.

— Ты ни при чем. Ты другая, — успокаиваясь, улыбается. — Я с тобой подонком быть не хочу. Вот это, — показывает на дверь, за которой скрылась Лона, — не о тебе. Поэтому и влюбился. Поняла?

— Да? — щеки заливает горячим.

Внутри разгорается пожар. Это не Богдан, а тайфун какой-то. По эмоциям качает меня туда-сюда, как ракиту на ветру.

— Я тебя люблю, Юль, — трется лицом, нежно качается губами везде, где достанет. — Пошли они все, — мучительно стонет. — Расстроили зайку мою, напиздели с три короба, — впивается в губы. — М-м-м, хочу, Юль. Какие кто … — толкает языком мой. — Я без тебя не могу. Каждая минута о тебе. Давай сбежим, Юууль, — обнимает, бессовестно трогает везде-везде. — Поехали ко мне. Пожалуйста.

Вокруг белый день, а мне ночной феерией в башню бьет. Вытащив Авдееву из тачки, веду в свою квартиру. Меня прет от того, что охотно идет. Смущается, кусает вишневые губы и идет. По настроению улетаю в космос, бомбит как пацана и это охуительно.

Не помню, когда такие восторги собирал. Теперь же они все чаще приходят.

— Роллы будешь?

— Не хочу.

— Пиццу?

Качает головой.

Подхватываю под колени, кружу. Она хохочет, откинув голову. Резинка с волос слетает, белые пряди рассыпаются по плечам, будто первый пушистый снег выпал. Залипательно пипец.

— Что хочешь? — допытываюсь.

— Ничего.

— Так не бывает.

Зажимаю в лифте. Набрасываюсь целовать. Хочу. Хочу. М-м-м! Не могу …

— Шампанское? — провоцирую.

— Белый день на дворе, — прыскает.

— Ну и что.

— Даже не думай, — прищуривается. — Думаешь сговорчивее буду?

Ржу. Разгадала. Но все не со зла. Знаю, что Юлю парит пока все это. Типа, я на опыте, она нет. Но ей и в голову не приходит, как же прет таких, как я, от нежной неопытности. Такое на тысячу изысков не променяешь. Короче, расслабиться отменяется.

— Гад, — хлопает по плечу.

— Выходим, моя бэйба, — выношу ненаглядную из лифта.

Она колотит по спине и попискивает. Открываю дверь, аккуратно ставлю на пол. В прихожке полумрак, в квартире тоже. Жалюзи надежно скрывают свет. Юля с любопытством осматривается.

— Ого, — проходит в гостиную.

Ну да … У меня просторно. Подарок родителей к совершеннолетию, так что …

— А ты барчук, Айдаров! — подкалывает.

Трогает корешки книг, некоторые достает, пролистывает. Вопросительно поднимает брови. Ну вот и все. Сейчас авторитет рухнет вниз, пробивая пол к соседям. Да, у меня ботанская библиотека. Смеясь, пожимаю плечами.

— Оу, Лесков, Гоголь, — бормочет. — У меня все шансы втрескаться в тебя еще сильнее.

Осекаюсь по полпути. Её слова … они навылет.

Нутряк скручивает в сладкой судороге. Неужели? Боясь спугнуть, неслышно добираюсь до добычи. Вынимаю книгу из рук и напирая медленно веду Юлю к широкому дивану.

— А я уже.

— Что? — выдыхает.

— Влюбился сильнее.

Голова начинает кружиться от близости. Юля первая забрасывает руки, кольцуя шею. Дышит ртом, рвано, сбивается с заданного ритма.

— Такое говорить мне, Богдан, — коротко целует. Будто влагой горячей обжигает. От контакта кровь начинает реветь еще сильнее. — Опасно.

— Почему? — роняю на мягкие подушки.

Глажу пальцами голый живот. Кожа моей девушки подрагивает, мои пальцы пульсируют. Нагло ныряю вниз, касаясь кромки трусиков.

— М-м-м, — подается вперед, — провокатор ты.

— А ты, — стаскиваю штаны вниз, оставляю Юлю в одном белье. — А ты … — добираюсь до футболки, которая вслед летит на пол. — Ты еще хуже. Думаю о тебе. Снишься ты. Везде одна ты. Что это, Юль? Помешательство?

Ненасытно впиваюсь в кипяточные губы. Ответ не нужен, я и так знаю, что это такое. Со стонами схлестываемся. Шея. Ушко. Рот. Скатываюсь к груди.

— Оу, — дрожит, когда добираюсь до острой вершинки. — Богдан-Богдан- Богдааан, — тарабанит.

— Здесь, — вкладываю в нежную ладошку гудящий член. — Сожми его, — задыхаюсь от легкого сжатия. — Еще. Еще … Сильнее … Бляяядь! — рычу от невыносимого кайфа.

— Больно? — не понимает, разжимая руку.

Сдавленно смеюсь, вкладывая назад все. Какой больно, я тут скоро репутацию скорострела заработаю. Может как в том фильме, сразу два гандона натянуть, чтобы не опозориться.

— Ты меня с ума сводишь, — снова зацеловываю. — Какая ты у меня …

Развожу ноги, в пару приемов пакуюсь в резину и осторожно растягиваю малышку. Сантиметр за сантиметром.

— Больно? — теперь я в который раз спрашиваю.

Мотает головой.

Только плечи ногтями пропарывает, сдавленно-нетерпеливо стонет в шею. Обещаю, что сейчас будет легче. Меня парит, да. Хочу, чтобы боли не было. Хочу, чтобы кайфовала со мной, как я с ней. Хочу, чтобы стонала. Это так важно, что в самом притыке раскачиваю амплитуду.

— Еще.

— Что?

— Сделай так еще, — плывет.

— Так? — раскачиваю еще.

— Да!

Потом еще раз так и еще. И еще. И все.

Все летит к чертям собачьим, потому что шум нарастает, кровь становится гуще, пространство тяжелее и ощущения насыщеннее.

Вот так нас качает. Так разволакивает, что с ума сойти. По спине течет пот, в глазах все взрывается. Юлины распухшие губы, расфокусированный взгляд и стоны-стоны-стоны.

— Люблю... Люблю! Люблю … Я так тебя … Мой. Моя … Ааа... Божеее.

Опережая, тарабаним друг в друга. На пике замираем. Дрожа, смотрим в глаза и уплываем куда-то в рай.

Ошарашенная выхожу от декана. Опираюсь на стеночку, обмахиваюсь руками. Неужели все правда? Стечение обстоятельств или …

— Да, мам.

— Юль, какие дела?

— Минуту.

Сбегаю от шума на лестницу. Втискиваюсь в угол, взволнованно тарабаню.

— Мам, я теперь полы не мою. Меня взяли на место фотографа. Зарплата царская. И Фет Фет сказал, что мне как одной из лучших студенток дали место со скидкой на учебу. Ты представляешь?!

На том конце тишина. Тревожно слушаю, обмирая от восторга. Понимаю, что мама тоже немного в шоке.

— Юль, папе тоже повезло, — сдерживая радость, сообщает. — Теперь все наладилось. С деньгами будет проще. Ему предложили выгодное вложение в дело.

Встречаю новость бурно. Радуюсь за родителей. Все-таки справедливость существует. Еще немного делюсь с мамой восторгами и спешу на выход. Зачеты сданы, некоторые экзамены автоматом, осталась самая малость.

Внутри бушует радость. Все складывается как нельзя лучше. И все было бы еще лучше, если бы у Милы все наконец разрулилось, но там пока глухо. Дать бы этому Радченко по горбу! Мила не разрешает.

Несусь по тротуару, думаю о Богдане. Он должен сегодня приехать с командой с какой-то очень важной тренировки. Скоро поедем на значимую игру. Такую значимую, что подумать страшно.

— Не споткнись, — в спину летит ядовитое.

Закатываю глаза. Илона никак не успокоится. Мне, конечно, давно плевать, да и она жалит, наверное, по привычке. Не может простить потерю статуса первой из первых. Теперь Лона беззубая кобра, да и плевать. У меня дел невпроворот, рассеивать внимание на бывших гламурок некогда.

К главному корпусу подъезжает огромный расписной автобус. Сердце радостно екает. Сейчас появится мой бог-Богдан. Официально для всех — мой парень. Да-да! Сарафанное радио работает точно и без сбоев. Айдаров никогда не упустит возможности обозначить при всех, что я принадлежу ему безраздельно. Собственник оказался — жуть!

Мне все нравится.

С колотящимся в горле сердцем жду появления. Парни, громко смеясь вылетают из автобуса,

— Айдар! — зовет Шиша.

— Оставь, — осекает Рад. — Все равно с нами не пойдет.

— А-а-а, — разочарованно таращится на меня Шиша. — Полный жимапель … Здорово, Юлька! — кричит.

Киваю. Шалопай. Просто шалопаище. Не зря его тренер дрючит, но с того, как с гуся вода.

Богдан выходит последним. Зависает на последней ступеньке, исподлобья прицельно охватывает местность проницательным взглядом. Ого, на скуле огромный синяк. Вздыхаю. Бескомпромиссный нападающий, блин.

Взмахиваю рукой. Увидев меня, расплывается в мальчишеской улыбке. Ай, какой он красавчик.

Обожаю-обожаю-обожаю!

Закидывает сумку на плечо, идет. В другой руке небольшой дизайнерский букетик. Красивый очень. Рассыпаюсь нежностью, таю.

Бог-Богдан широкоплечий, уверенный, борзый. И весь мой. Весь-весь.

Раскидывает руки. С лёту влипаю и замираю, прижавшись к груди. Одновременно порывисто вдыхаем.

— Привет. Я скучал.

В груди скручивается теплый комок. Трусь о богическое тело, стискиваю насколько могу обхватить. Бурчу, скрывая сопливую раскиселенность в последней стадии.

— И я.

— Сопротивляешься? — смеется, запускает руку в волосы. Перебивает пряди, нацеловывает макушку. Он в курсе моих загонов. Я иногда загоняюсь, что люблю Айдарова сильнее, чем он меня. Бредом звучу, но побороть себя без вариантов. Чертово упрямство. — Едем ко мне. Ты здесь закончила?

— Да. По дороге расскажу, — откидываю голову. — Видишь, сразу на все соглашаюсь. Что ты со мной сделал, Айдаров? — подмигиваю. — Я теперь твоя игрушка. Дергаешь за ниточки …

— Тебя надергаешь! — притворно возмущается. — Юлька, прекращай безвинной ромашкой притворяться, а тебя знаю.

— Я и есть ромашка, — поднимаю бровь.

— Чертополох ты. С тобой валерьянку ведрами жрать надо, — обнимая, ведет на стоянку.

— Есть жалобы? — подстраиваюсь под широкий шаг.

— Да не дай бог.

Открывает двери, помогает сесть. Забрасывает сумку в багажник, гибкой пантерой влетает в салон и мне конец. Это на людях мы сдерживаемся, а здесь …

Водительское сиденье отодвигается назад, ровно через миг сижу верхом за бог-Богдане. Наглючие ладони проникают под короткую юбку, тискают там все, что под руки попадется. Ошалев от крышесносной тактильности, плыву в бурном потоке. Прижимаюсь к его лбу своим, касаюсь лицом, ловлю кипяточные губы.

— Ты подумала?

Вместо ответа целую.

Богдан в ответ коротко толкает мой язык своим и совершив какой-то головокружительный влажный ожог, отрывается. Тянусь снова, потому что хочу еще раз так.

— Не-не-не, — уворачивается. — Говори.

— Да блииин, — психую. — Целуй! — командую.

— Не-а.

Хлопаю по плечам. Перехватывает запястья, впивается своим соблазнительным ртом в шею и творит там всякое. Нетерпеливо ерзаю, выпрашивая больше.

— Юууль …

Сдаюсь.

Богдан упрямый, если что задумал бесполезно сопротивляться. Я и так с темы месяц съезжаю, не потому что не хочу, мне страшно. То есть не то, что страшно, просто … пф-ф-ф …

— Богдан, давай еще хотя бы неделю … — не успеваю закончить.

В задницу впиваются пальцы.

— Слушай, Юля, чего боишься? Сколько уговариваю? — ругается. — Это всего лишь переехать ко мне. Всего лишь! Я разве не доказал тебе верность?

— Доказал, — преданно заглядывая в глаза, соглашаюсь.

Это правда. Мила говорит, что я придурочная и от таких предложений не отказываются. Айдаров меня действительно любит.

— Ты понимаешь, что спать без тебя не могу. Жить не могу. Ты двадцать четыре на семь нужна. Мне сложно. И тебе тоже, знаю же. Долго издеваться над нами будешь?! Может разлюбила?

— Неправда, — лащусь, как кошка. — Очень-очень тебя люблю.

Сейчас скажу... Ну правда, что я как здрассьти.

— Короче, — ссаживает с колен. Пристегивает меня, неопровержимо припечатывает. — Родители дома?

— Д-дома …

Он собирается к нам?!

По решительному настрою понимаю, что да. Бестолково мечусь, дергаюсь как кукла на нитке. Ругаюсь на себя, какого черта дотянула до критичной черты. Вытрепала нерешительностью Айдарову все нервы и теперь сам предпочитает действовать.

— Ты серьезно? — лепечу.

Ничего не отвечает.

По дороге покупает шикарный букет и элитный коньяк. Маме и папе. Класс! Сижу и рдею, как купленные цветы. Плаваю в смятении, но слова не говорю против. Он мужчина, пусть решает.

С испугом таращусь на наш дом. Не моргнув глазом, Айдаров высаживает, забирает дары и уверенно шагает. Даже надавить звонок не дает. Я кажется сейчас в обморок упаду или мне корова язык отжевала. Стою красной полыхающей статуей.

Открывается дверь. На пороге мама и папа.

— Здравствуйте.

В руки обалдевшей мамы ложится букет. Папа пытливо смотрит на Айдарова. Богдан, конечно, достойно выдерживает взгляд. Крепко пожимают друг другу руки.

— Думал Юлька тебя выдумала, — улыбается. — Проходите.

Мама суетится, накрывает на стол, а я, как и прежде зависаю. Отвисаю только тогда, когда Богдан акцентирует внимание родителей и сообщает.

— Я очень серьезно отношусь к вашей дочери. Возможно, вы скажете, что мы еще молоды, но все равно попрошу вас …

— Ооой, — прикладывает руку к груди мама.

— Мам, не то, — спешу заверить.

— Дааа?

— Да.

— Дай Богдану договорить, — смеется папа.

— Так вот. Прошу вас разрешить переехать Юле в мою квартиру. Сразу скажу, что финансовый вопрос закрыт. Я сам буду ее обеспечивать. От вас требуется только разрешение на переезд.

Сижу и думаю, а меня вроде как тут и нету. Очаровались моим Богданом как райской птичкой. Всаживаю в бок Айдарова палец. Тот хоть бы бровью дернул. Сидит, вещает папе, как мы с ним будем классно жить и как будет обо мне заботится.

— Куришь? — спрашивает папа.

Богдан кивает. Папа уводит его на балкон. Стоят там себе спокойно разговаривают. Коннект с первого раза, бывает же.

— Дочь, какой хорошенький. Ответственный. Мечта не парень.

— В смысле вы не против? — в шоке спрашиваю.

— Посмотри, — показывает на балкон. Смеются что-то там, размахивают руками. — Не против. Пробуйте. Твой папа меня также забрал.

— Да?! — удивляюсь.

— Да, — уплывает в воспоминания.

Дверь открывается. Папа зовет маму что-то найти в кладовке. Якобы нам нужно с собой.

— Попалась, Юль, — крадет жаркий поцелуй. — Иди собирай вещи, — урчит. — Теперь ты от меня никуда не убежишь.

Коротко и горячо зацеловывает.

— Моя. Навсегда.

И знаете … Я согласна!