Полина

Сегодня мне восемнадцать.

В своих мечтах я тысячи раз представляла этот день: как эффектно швыряю на пол старое шерстяное одеяло, с грохотом пинаю тяжелую дверь детдома и ухожу — свободная, радостная и чертовски счастливая. На заднем плане в моих мечтах обязательно играет какая-то пафосная музыка, а ветер красиво развевает волосы.

Но в реальности нет ни радости, ни счастья. Скорее наоборот — невероятная тоска.

Однажды здешний психолог, унылая женщина в сером кардигане, нам объясняла значение слова «тоска». Там было что-то про гнетущее чувство скуки, печали, грусти, уныния и тревоги. Вот именно этот «эмоциональный салат» сегодня у меня в меню. А я его не заказывала. И детский дом не заказывала. И аварию, которая забрала дедушку и сделала меня сиротой и калекой, тоже не выбирала.

Да, я калека. Какое страшное, уродливое слово. Но здесь у нас сопли не подтирают и называют все своими именами.

После аварии левая нога короче правой почти на пять сантиметров. Врач тогда долго объяснял, тыкал ручкой в снимки, сыпал терминами. Я запомнила только цифру. Пять сантиметров — это на всю жизнь. Если ничего не делать.

Я заметно хромаю, тяжелая ортопедическая обувь не скрывает этот дефект. К косым взглядам я давно привыкла. Но к ломоте в суставах и пояснице, которая появляется при малейшей нагрузке, привыкнуть невозможно.

Врачи говорят, что все можно исправить одной операцией. Ее могли сделать еще в шестнадцать, когда скелет сформировался. Но руководство детдома побоялось. Сказали: «Риск». А на самом деле — просто не хотели возиться с бумагами.

Сегодня мне восемнадцать. Теперь я сама отвечаю за себя. И никакие осложнения меня не пугают. Меня пугает другое — провести остаток дней так, как сейчас. Я устала от этой боли, от своего кривого отражения в зеркале. Хочется стать обычным человеком. Всего лишь.

И вот я стою перед кабинетом директора. Назад пути нет. Впереди — иная реальность, и в ней я должна буду справляться сама. Только я не знаю, как жить за пределами этих стен. Нас учили выживать.

Больше всего я боюсь остаться одна. Здесь хотя бы контингент знакомый. Знаю, с кем лучше не разговаривать, от кого спрятаться. За стенами — никого.

Только Кира. Она единственный близкий человек, старшая сестра, которой у меня никогда не было. Сейчас она на лечении в другой стране. Без нее я бы не выжила здесь. В ту первую, дико холодную зиму, когда меня, одиннадцатилетнюю, привезли сюда после бесконечных операций, — я точно сдалась бы.

Но Кира есть. И это меня держит.

Скоро я окажусь на воле. Это и радует, и пугает одновременно. Как вырывать молочный зуб, который долго болит. Ждешь облегчения, а к хирургу заходить боишься.

Вот и я боюсь.

Я сжимаю ручку двери и смотрю вверх. В потолок. Или в небо. Не знаю.

— Можно мне еще раз исполниться семнадцать? — шепчу. — Вселенная, ты там как? Запросы принимаешь?

Дверь открывается. Директриса смотрит на меня поверх очков.

— Полина? Ты зайдешь или так и будешь стоять?

Я делаю шаг.

Полина

Решительно вхожу в кабинет директрисы.

Дверь со знакомым протяжным скрипом впускает меня в маленький, но светлый кабинет Анны Ивановны.

Она садится за стол и начинает перебирать бумажки в старой, толстой папке.

— Садись поближе, — бросает взгляд в мою сторону. — Поздравляю с совершеннолетием, — произносит, не глядя на меня. Закрывает папку и отодвигает ее в сторону. Будто это просто очередная строчка в отчете.

— Спасибо, Анна Ивановна. Какие мои дальнейшие действия?

— Ой, милая моя… — наконец она смотрит мне в глаза и продолжает: — Как же ты теперь будешь? Столько всего впереди! Жалко мне тебя… — она тяжело вздыхает, отводит взгляд и смотрит в окно. — Там за стенами столько зла… А ты такая светлая, добрая девочка, да еще и инвалид. Ох, нелегко тебе придется!

— Анна Ивановна, не надо меня жалеть. У меня уже иммунитет к жалости. Вы же знаете, я давно все решила. Мне надо операцию делать, и так времени столько упущено.

— Полина, мы уже тысячу раз обсуждали эту операцию. Сейчас ты хоть ходишь, а если осложнения какие — вообще в коляску угодишь. Оно тебе надо? Живи как есть. Ты девка вон какая красивая, полюбят и хромую.

Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не совершить древний ритуал отчаяния — накрыть лицо ладонью. Внутри все вскипает, но я лишь впиваюсь пальцами в край стула.

— Анна Ивановна, на самом деле, сколько уже можно говорить. Я сама со всем разберусь, — не скрывая раздражения, срываюсь.

Как только мне исполнилось шестнадцать, я при каждой возможности просила, умоляла отправить меня на лечение. Устраивала бунт, побег, голодовку и другие протесты, но со временем поняла, что все напрасно, и смирилась. Операция была моим шансом на нормальную жизнь и единственным топливом, на котором я вывозила все трудности. И обсуждать здесь больше нечего.

— Вот смотри, — вздыхает громко, почти назидательно, затем открывает ту огромную старую папку. — Твое личное дело.

Начинает перечислять и показывать документы.

Пугающе много документов.

Хорошо, что Кира мне уже все объяснила, поэтому я еще здесь, хотя хочется сорваться и убежать в спальню рыдать в подушку. Ну как убежать — уковылять. Я уже и не припомню, когда последний раз бегала.

Хватит. Никаких нюней. Я справлюсь!

Анна Ивановна перекладывает мои документы в новенькую папку и продолжает:

— Ну раз решила — дело твое. Но долго держать здесь не могу. Сама понимаешь, не гостиница.

— Я подготовлю все необходимое для операции, а после нее буду жить у Киры.

Демонстративно качает головой и тяжело вздыхает так, будто это ей предстоит сложнейшая операция, а не мне.

— Еще смотри, это тебе, — с серьезным видом поправляет очки и протягивает мне запечатанный конверт и холодную связку ключей. — Это письмо от нотариуса, которое тебе надо вручить в день твоего совершеннолетия. Будь осторожна. Если тебе понадобится помощь или совет, то я всегда рада помочь, — смотрит на меня поверх очков, как строгая училка.

Конверт стал для меня полной неожиданностью. К такому Кира меня не готовила. Все забираю, а мысли только о содержимом.

— Спасибо, — выдавливаю из себя, а взгляд приклеен к конверту.

— Полинушка, заходи, если будет непонятно, — неестественно любезно прощается Анна Ивановна.

Выхожу, а в ушах — гул.

Первое испытание пройдено — хирург вырвал молочный зуб.

Полина

Я в спальне сижу на кровати. Не помню, как здесь оказалась. Вокруг никого, время завтрака. В руках сжимаю увесистый конверт. Сердце громко бьет в ребра. Пальцы не слушаются. Я с трудом цепляю край плотного конверта. Рву его. Извлекаю содержимое.

Сверху лежит сложенный вдвое гладкий холодный лист гербовой бумаги. Под ним копии разных документов. В самом низу старый, слегка помятый запечатанный конверт, а от него будто веет теплом.

Колючий ком подступает к горлу, и я начинаю с официального, суть которого улавливаю не сразу, продираясь сквозь дебри юридических терминов.

Нотариус Свиридов сообщает, что раз мне исполнилось восемнадцать и опека детского дома официально прекращена, пора, наконец, забрать принадлежащее мне по закону. Двухкомнатная квартира в центре крупного города все эти годы послушно ждала моего совершеннолетия. Оказывается, наше руководство оформило все бумаги еще тогда, когда меня только привезли в приют. Квартира находилась под доверительным управлением, а коммуналка все семь лет автоматически списывалась со специального счета, который дедушка успел открыть незадолго до аварии.

Дальше читаю совсем бегло. От меня требуется явиться в нотариальную контору в течение тридцати дней, чтобы получить свидетельство о праве собственности и… забрать остаток денег с того самого дедушкиного счета.

К горлу подкатывает тошнота, а глаза предательски щиплет.

Дедушка.

Он позаботился обо мне даже оттуда, из своего далекого небытия. Сделал все, чтобы его любимая внучка не осталась на улице.

Я откладываю сухие нотариальные бланки в сторону. Даже не пытаюсь вникать в юридические тонкости — сейчас все это совершенно неважно. Потому что меня ждет дедушка.

Я физически чувствую его присутствие здесь, в этой комнате. Словно он стоит где-то совсем рядом, у меня за спиной.

Бережно, едва дыша, я прижимаю старый конверт к груди. Слезы предательски обжигают глаза, размывая очертания комнаты. Вскрыть страшно до дрожи. Мне кажется, стоит только надорвать бумагу, и это призрачное ощущение того, что дедушка рядом, вмиг растворится в реальности.

Я утыкаюсь носом в угол конверта в безумной, детской надежде уловить родной запах. Но нет. Пахнет только сухой бумагой.

Это мгновенно отрезвляет. Я шумно выдыхаю, вытираю щеки и медленно надрываю край. Пальцы слегка подрагивают, когда я разворачиваю сложенный вдвое лист.

И начинаю читать.

Для Полинки в ее восемнадцатилетие.

Слезы с новой силой подступают к глазам, сердце сжимается, а я продолжаю читать:

Моя маленькая Полюшка.

Если ты читаешь эти строки, значит, тебе исполнилось восемнадцать, и я не смог быть рядом в этот день. Мне очень жаль. Знаю, что сейчас тебе страшно и, скорее всего, одиноко. Прости меня, малышка, за все прости. Я очень виноват перед тобой. Но чтобы ни случилось, знай, что я все делал по огромной любви и не мог поступить иначе.

Я купил для тебя квартиру, чтобы у тебя был свой тыл, своя крепость. На счету, который я оставил, должно хватить денег на первое время. Пользуйся всем разумно. Ты всегда была умной девочкой. Как же я хочу быть рядом в этот момент. Но значит, не получилось. Живи, моя девочка. Дыши полной грудью. Ничего не бойся. Ты обязательно должна быть счастлива. И прости меня, пожалуйста, прости. Я так виноват перед тобой! Люблю тебя сильно-сильно. Твой дедушка.

В груди давит так, что нечем дышать.

Почему? Дедушка! Почему ты ушел?

Зачем мы сели в эту проклятую машину? Зачем я выжила?

Как мне теперь дальше без тебя?

Чувствую себя одиннадцатилетней девочкой. Как в тот день болит и душа, и тело.

Я одна.

Мне страшно.

Нечем дышать.

Вокруг мельтешат чьи-то руки и тени.

Мне дают выпить противный, горький раствор.

Проваливаюсь в холодную темноту.

Может, это и есть смерть?

Полина

Открываю глаза.

Не умерла.

Видимо, еще не всеми «прелестями жизни» я успела насладиться.

Пытаюсь сообразить, что вообще сейчас происходит и почему я в горизонтальном положении.

Мелькают последние воспоминания.

Директор.

Письмо.

Дедушка.

Темнота.

Вибрация на тумбочке тут же возвращает в комнату.

На экране «Кира».

— Полина, ты что там вытворяешь, а? Что это за фокусы с потерей сознания? Я уже практически в аэропорт рванула. В моем преклонном возрасте нельзя так нервничать, — тараторит Кира, не давая вставить ни слова.

— Кира, ты всего на пять лет меня старше, — усмехаюсь я.

— Сначала доживи до моих лет, потом и поговорим. Я вся поседела. Знаешь, сколько здесь окрашивание седины стоит? Лучше тебе не знать, — бубнит подруга, а я в ответ лишь расплываюсь в улыбке.

— Вот ничего от тебя не скроешь. Кругом враги. Кто стукач, признавайся? — знаю, что подруга не сдаст, но попытаться стоит. — Ага, щаз. Так тебе и сказала. Источник информации разглашению не подлежит, — торжественно заявляет Кира.

Кто бы сомневался.

Кира — это мой личный глоток свежего воздуха. Она сама как вечный праздник: громкая, живая, настоящая. Без нее моя жизнь становится унылой и обыкновенной.

Она уехала, и сейчас такое ощущение, что случайно прихватила с собой самые яркие фломастеры. Вокруг все пыльное и блеклое, словно этот мир забыли раскрасить.

— Я очень скучаю, Кира, — ною в трубку и пытаюсь не давать волю слезам, которые сегодня подозрительно зачастили.

— Я тоже, малышка, — мурлычет в трубку. — Кста-а-ати! Не такая уж ты и малышка. Это кто у нас сегодня стал совершеннолетней? — кричит в телефон, что приходится подальше его убрать, чтобы не оглохнуть. — Поздравляю, Полли! Пусть у тебя исполняется все задуманное. Я тебя очень люблю.

Мы еще долго болтаем обо всем на свете, не обращая внимания на помехи в сети. Обсуждаем дедушкину квартиру, мою предстоящую операцию, наши планы… и ее руку.

С недавних пор мы с Кирой две калеки.

Кира сейчас в Европе, готовится к очередной операции. Я уже запуталась, какая она по счету. Четвертая? Пятая?

В нее стреляли прямо на работе.

Какой-то обезумевший родственник погибшей пациентки не нашел лучшего способа справиться с горем, кроме как прийти в клинику с пистолетом.

К счастью, мститель оказался плохим стрелком и попал Кире в предплечье, а не в жизненно важные органы.

В идеале этот косоглазый должен был промахнуться. Но видимо, судьба решила иначе — пуля все-таки настигла мою подругу.

После ранения работоспособность кисти так и не восстановилась до конца. Стоит Кире хоть немного перегрузить руку или понервничать, как начинается тремор.

Для реаниматолога это приговор. Дрожащие руки — закрытая дверь в профессию. Особенно для Киры, которая всегда и во всем привыкла быть лучшей из лучших и буквально жила своей работой, мечтая посвятить себя спасению людей.

Но физическая травма — это только половина беды.

Отец той самой погибшей пациентки оказался каким-то теневым авторитетом с огромным влиянием. Он напрочь перекрыл Кире возможность заниматься лечебной деятельностью на родине. Вставил такие палки в колеса, что ее больше не подпустят к пациентам.

Мне кажется, если бы не я, Кира давно бы осталась за границей. Подтвердила бы там диплом, прошла реабилитацию и со временем вернулась в операционную.

Но она даже не рассматривает этот вариант. Просто не может оставить меня здесь одну. И от этого осознания меня заживо пожирает глухое, тяжелое чувство вины.

Может, когда я разберусь со своей ногой, смогу уговорить Киру на переезд. Все равно нас, сирот, здесь ничто не держит. Кто знает…

Полина

Разговор с Кирой получился реально продуктивным.

Мы составили настоящий стратегический план моего выживания на ближайший месяц, пока она долечивается в Европе.

Подруга не приедет раньше, чем через месяц, поэтому я сама по себе.

Сразу нотариус, затем консультация у Власова — самого легендарного ортопеда. Попасть к этому светилу медицины задача из разряда невыполнимых, но Кира пообещала все уладить.

Конечно, куда я без нее⁈

Дальше по списку — бесконечная вереница анализов, исследований и прочей медицинской мороки. Увы, без этого никак. Если я хочу нормально ходить, придется набраться терпения.

После нотариуса, пока бюрократическая карусель не завертелась, я решаю сделать то, что откладывала годами — посетить могилы дедушки и бабушки.

Они похоронены в другом городе, и я там не была целую вечность. Раньше меня возила Кира, а теперь… теперь я должна справиться сама.

Это моя первая в жизни автономная поездка.

Выезжаю утром.

На улице весна в самом ее расцвете. В книгах, которые я бесконечно читала, весна всегда символизировала надежду. Вот и я полна надежды и легкой эйфории.

Погода прекрасная. Билеты куплены. Сумка собрана. Отговаривающая и запугивающая лекция от директрисы выслушана.

Я с приятно щекочущими где-то под ребрами мотыльками отправляюсь в самостоятельное путешествие.

Тревожное, но интригующее ощущение свободы.

Пусть конечная точка этого путешествия не такая веселая, как мое сегодняшнее настроение, но я в трепетном ожидании. Конечно, никакие страшилки Анны Ивановны меня не остановят.

Кладбищенский воздух пахнет сырой землей, прелой хвоей и мертвой тишиной.

Я стою и до белых костяшек сжимаю холодный прут металлической ограды. Моя уставшая нога глухо ноет после долгой ходьбы по неровным тропинкам, но сейчас я почти не замечаю этой боли.

Я наконец-то здесь. Сама.

С овального портрета на левом надгробии на меня смотрит бабушка Ира. Какая же она красивая! Даже на старом, выцветшем фото заметны ее благородная, какая-то царственная осанка, мягкий изгиб бровей и теплый, лучистый взгляд.

Я почти не помню ее — мне было восемь, когда бабушку внезапно унес инсульт. В моей памяти остались лишь обрывистые, размытые кадры: запах лавандового мыла, теплые и мягкие руки, заплетающие мне косы, тихий и убаюкивающий голос.

Дедушка любил ее без памяти. Он буквально боготворил, пылинки сдувал и до конца своих дней смотрел на ее портрет так, словно она просто вышла в соседнюю комнату. Настоящий, редкий образец идеального мужа.

Справа — дедушка Гена. Мой родной, мой единственный любимый дедушка.

К горлу мгновенно подступают слезы, а ребра натягиваются, как струны. Я часто-часто моргаю, глядя в его невероятно добрые глаза на фото. Дедушку я помню до мельчайших подробностей.

Он был высокий, широкоплечий и очень сильный. С густой бородой, из-за которой его улыбка всегда казалась невероятно теплой и домашней. Помню его огромные, всегда горячие ладони.

Он потакал любым, даже самым дурацким моим капризам. Захотелось замок? Пожалуйста, — через десять минут посреди гостиной вырастал неприступный форт из стульев и натянутых простыней.

Захотелось посреди сурового января свежей земляники? Дедушка умудрялся доставать ее из-под земли, с гордым видом вручая мне пластиковый контейнер с заветными ягодами.

Он баловал меня так, будто я была наследной принцессой какого-то сказочного королевства. Он закрывал меня от всего остального мира своей широкой спиной. С ним я всегда была в безопасности.

Я безумно, отчаянно любила его тогда. И люблю до сих пор, несмотря на то что он лежит сейчас под этой холодной гранитной плитой.

Хотя чувствую — он не здесь. Его душа… она где-то там, в бесконечном небесном пространстве. Приглядывает за мной. Ворчит, когда я спотыкаюсь больной ногой, и все также пытается подстелить соломку там, где я могу упасть.

Мой личный небесный телохранитель с колючей бородой и добрыми глазами.

Я замираю на мгновение, бросая взгляд вверх, обращая его к небу. Улыбаюсь невидимому собеседнику, чувствуя, как в груди наконец-то перестает тянуть, и возвращаюсь к насущным, земным делам.

Опершись на ограду, чтобы разгрузить ногу, я достаю влажные салфетки и бережно протираю гранитные плиты от налипшей пыли и сухих сосновых иголок. Каждое движение получается медленным, почти ритуальным. Кажется, через это простое действие я все еще могу прикоснуться к ним.

Вдруг замираю, уставившись на пустое пространство между двумя могилами.

Холодный сквозняк пробегает по спине.

Дедушка всегда говорил, что моя мама умерла при родах. С самого детства эта версия была для меня единственной и неоспоримой истиной. Но почему тогда здесь нет маминой могилы?

Я оглядываюсь по сторонам. Но бабушка и дедушка лежат здесь вдвоем. Если мама была их единственной дочерью, то почему ее похоронили в другом месте?

И почему дедушка за все годы ни разу не привел меня к ней? На бабушкину могилу мы ходили постоянно, а маму вспоминали только тихим словом. Тогда я об этом даже не задумывалась.

Эта мысль вонзается в мозг острой, тревожной занозой. Из головы мгновенно вылетает вся грусть, уступая место странному, навязчивому любопытству.

Где похоронена женщина, которая подарила мне жизнь? Как отыскать ее могилу?

Возможно, в дедушкиной квартире хранятся старые семейные архивы. Должны же быть там свидетельства о рождении, о смерти, хоть какие-то зацепки!

А если нет — я пойду в ЗАГС или полицию, завалю запросами все инстанции, но найду это место.

Мне это жизненно необходимо. Я хочу прийти к ней, принести цветы (интересно, какие цветы она любила?) и просто сказать, что у меня все хорошо и я помню о ней.

Всматриваюсь в дедушкин портрет.

— Почему ты ничего не рассказывал о маме? — тихо шепчу я, и мой голос растворяется в этой вязкой тишине.

Ответа, конечно, нет. Но я твердо решаю для себя: мое самостоятельное путешествие только начинается. И первой точкой в стихийном плане станет дедушкина квартира.

Хотя мы договаривались с Кирой, что без нее я туда не поеду. Но по счастливой случайности связка ключей кротко дожидается своего часа в моей сумочке. Теперь я обязана найти, где похоронена моя мама.

Полина

Похоже, к моему и без того богатому списку недостатков сегодня официально добавился еще один.

Раньше я наивно полагала, что моя единственная беда — это короткая нога. Но сегодняшний день торжественно открыл во мне новый, доселе скрытый талант. Выяснилось, что я — первостатейный топографический кретин.

В детдоме заблудиться было сложно, там все маршруты от спальни до столовой я за семь лет выучила наизусть и могла пройти с закрытыми глазами. А вот большой город устроил мне жестокое боевое крещение.

Навигатор в телефоне откровенно издевается, нагло перестраивая маршрут каждые три минуты.

Я в пятый раз прохожу мимо одной и той же кофейни с раздражающе оранжевой вывеской. Парень-бариста за стеклом смотрит на меня уже не просто с подозрением, а как на городскую сумасшедшую.

Готова разрыдаться прямо посреди тротуара. Я умудрилась потеряться буквально в трех домах!

Моя левая нога не просто ноет — она горит адским пламенем и фактически отваливается. Небольшая дорожная сумка, в которую я утром так оптимистично закинула вещи, превратилась в неподъемный бетонный блок, безжалостно тянущий меня к земле.

Взъерошенная, взмокшая, со сползающей с плеча сумкой — я чувствую себя максимально ничтожной.

Наконец, нужный подъезд.

Я едва не целую грязную металлическую дверь от счастья.

Лифт, разумеется, не работает — ну кто бы сомневался в моей сегодняшней удаче! Сцепив зубы, я волоку себя и сумку на четвертый этаж, проклиная каждую ступеньку.

Вот она. Квартира номер сорок два. Мое убежище. Место, где я, возможно, найду хоть одно фото мамы. Моя тихая гавань.

Дрожащими пальцами достаю ключи. Вставляю самый длинный в замочную скважину и… он не поворачивается. Со вторым та же история. Я давлю сильнее, тяну на себя, пытаюсь поддеть замок — бесполезно. Очевидно, что ключи не подходят.

— Да за что мне все это⁈ — шиплю я, едва не срываясь на крик.

В этот момент дверь соседней квартиры осторожно приоткрывается. Из нее выглядывает женщина в ярком халате с тропическими попугаями. Она окидывает мой жалкий вид оценивающим взглядом и сочувственно поджимает губы.

— Деточка, ты чего замок мучаешь? Стучи громче, парень-то дома. Я слышу, у него там музыка бумкает вовсю. Надоел уже этот меломан.

Я замираю. Какой еще парень?

Я сто раз проверила адрес. Это точно моя квартира.

— Вы ошиблись, — выдавливаю я, вытирая пот со лба. — Это квартира моего дедушки. Морозова Геннадия Михайловича.

— Не знаю никакого Геннадия, — отрезает соседка. — Тут год уже этот… как его… айтишник живет. Хороший такой, симпатишный. Жалко молодой совсем, — прищуриваясь, поправляет свои накрученные пышные волосы. — Ты стучи громче давай, не стесняйся.

В голове происходит короткое замыкание. Нотариус же сказал… Квартира моя.

Уже не соображая, что делаю, я начинаю яростно жать на кнопку звонка и стучать из последних сил. Ну же! Открывай! Хороший, симпатичный парень.

За дверью слышатся быстрые шаги. Щелкает замок, и дверь резко открывается.

На пороге действительно стоит парень. Высокий. Мне приходится задрать голову так высоко, что шея хрустит. У него безупречно белая футболка, слегка волнистые темные волосы и взгляд человека, которого только что отвлекли от очень важных дел вселенского масштаба.

Он медленно, с нескрываемым пренебрежением, осматривает меня с головы до ног.

Его взгляд цепляется за мое лицо, за торчащие в разные стороны взъерошенные волосы и, наконец, останавливается на моей сумке, словно я пытаюсь занести в квартиру контрабанду.

Я стою, вцепившись в свой багаж, и чувствую себя самым нелепым существом на планете.

Ян

Звонок в дверь.

Кого принесла нелегкая? Никого не жду, ничего не заказывал. Игнорирую. Меня нет дома.

Но даже громко играющая музыка не спасает от назойливого трезвона.

Звонок разрывается, как и мое терпение.

— А товарищ-то настойчивый. Сколько можно тарабанить! — подрываюсь, выключая музыку, и уже жалею этого несчастного, потому что сейчас он будет грубо и далеко послан.

Открываю.

Стоит лохматая девчонка, лет пятнадцати.

Точно не соседка, никогда раньше ее не видел.

Ничего такая малая.

Тьфу ты. На малолеток уже потянуло. Ну все, Янчик, пора с отшельничеством завязывать, пока под статью не попал.

Девчонка смотрит на меня вопросительно, как будто это я к ней пришел.

Странная капец.

Молча заходит в коридор. Я не мешаю.

Закрывает за собой дверь.

Потом… Вот совсем неожиданно — плюхается на пол и начинает реветь.

Не плакать, не хныкать, а рыдать как на похоронах.

Стою в шоке и не понимаю, что происходит.

Нормально!

И что мне с этим делать?

Весеннее обострение?

В дурке выпускной?

На какую кнопку нажать, чтобы вот это вот все на другой режим переключить?

Заговорить не осмеливаюсь, чтобы еще больше не спровоцировать. Может, реально умер кто?

Скорбная симфония длится довольно долго. Не подозревал, что человек может столько реветь.

До каких пор это наводнение будет продолжаться?

Куда там звонить в подобных случаях?

Но смотрю — начинает немного успокаиваться. Видимо, вспоминает, что не одна. Встает, поправляет волосы, вытирает слезы и всматривается в мое шокированное лицо.

— А вы, собственно, кто такой? — говорит, всхлипывая и продолжая сверлить меня взглядом.

Даже неловко становится.

— Меня тот же вопрос интересует, — окончательно офигев, смотрю, ничего не понимая.

— Вам тоже интересно кто вы такой?

— Да нет же! — усмехаюсь, прикольная малая.

Выкает мне, как взрослому дядьке.

— Ты кто такая? И чем обязан?

— Давайте вы первый начнете, — неуверенно бормочет.

— Да, мля, что за детский сад! Я Ян. Живу здесь. А ты кто такая и зачем пришла? — спрашиваю уже раздраженно, потому что ситуация реально напрягает.

Проходит в гостиную, и я замечаю, что она хромает.

— Что с тобой? Ты хромаешь. Нужна помощь? — У меня миллион вопросов, а девчонка вместо того, чтобы отвечать опять начинает плакать. Спасибо, что не рыдать.

— Эй, ну ты чего? Что я не так сказал? — мой мозг сейчас перегреется от попытки разобраться, какого черта вообще происходит.

Стою молча, жду.

Похоже, простое ожидание — это сейчас единственная рабочая тактика.

«Плакса» понемногу начинает успокаиваться. Пытается сделать глубокий вдох, шумно выдыхает. Снова поправляет свои взъерошенные волосы. Плюхается на диван. Разглаживает ладонью воображаемые складки на кофте.

Сажусь на другой край дивана.

— Давайте переиграем сцену знакомства. Первый дубль вышел неудачным, — говорит она тихим, но на удивление уверенным голосом.

И не поспоришь. Неудачным — это совсем мягко сказано. Трешак конкретный.

Смотрит на меня пристально. А глаза у нее невероятные, хоть и зареванные. Большие, выразительные. Зеленые с серым обрамлением. Очень гармоничное сочетание. Смотрит и, кажется, в душу заглядывает. Оторваться невозможно, так и стою залипая.

— Меня зовут Морозова Полина Михайловна. Я хозяйка этой… — запинается, бегло оценивает обстановку и продолжает: — Хозяйка этой уютной квартиры. А вы кто и на каком основании здесь находитесь?

Офигеваю окончательно!

— Меня зовут Ян… Андреевич, — зачем-то добавляю отчество. — Я снимаю эту квартиру уже больше года, — отвечаю, пытаясь переварить происходящее.

— Ну очевидно, что здесь ваше прибывание незаконно.

— Это еще почему? Я исправно плачу аренду. Ты вообще откуда такая взялась? Что тебе надо?

— Вот документы, подтверждающие, что я хозяйка этого жилого помещения, — она достает из сумки и протягивает мне документы.

Изучаю.

И правда, хозяйка… Медной горы, блин.

Заглядываю в паспорт. Все нормально, Яныч, не посадят, восемнадцать ей уже.

Хотя выглядит как совсем еще девчонка. Метр в прыжке. Ангелочек такой. Натуральные белокурые волосы легкими волнами спускаются на плечи. Очень миленькая, хоть и опухшая от слез. До моего плеча, наверное, и не доросла. А я сто девяносто сантиметров ростом.

— И что тебе надо, хозяйка жилого помещения? — спрашиваю, а все мое внимание притягивают на себя ее губы. Это нечто. Налитые, пухлые, яркие, а главное — натуральные. Глаз не оторвать.

— Я приехала осмотреть свою квартиру. Дедушка мог оставить здесь хоть какую-то информацию о том, где похоронена моя мать. Мне о ней ничего не известно. Может, вы находили что-нибудь? В ваших интересах сотрудничать и побыстрее разойтись.

— Ага, а потом через пару дней ты опять заявишься в слезах и соплях с очередной безумной просьбой?

— Потом, если все пойдет по плану, у вас будет много времени, чтобы найти новое жилье или снимать это на законных основаниях, то есть у меня, — натянуто широко улыбается она своей белоснежной улыбкой.

А улыбка… Ей можно смело рекламировать зубную пасту или что там еще рекламируют с такой идеальной улыбкой?

— Мне очень жаль, но в этой квартире, кроме кухни и пустого шкафа в комнате, больше ничего не было.

— Как «ничего не было»? Как же мне теперь быть? — говорит она тихим, дрожащим голосом.

Только не начинай реветь! У меня уже слезный передоз.

К счастью, всхлипываний неслышно.

Наоборот.

Садится ровно, высоко задирая подбородок. И с очень серьезным выражением лица заявляет:

— Я хочу извиниться за свою истерику. Обычно я не позволяю себе подобного при посторонних, — говорит она, ненадолго опуская глаза.

Встряхиваю головой, словно это поможет мне перезагрузить зависший системник.

А она продолжает:

— Я поеду в полицию. Может, там мне помогут? — решительно заявляет, вставая на ноги.

— Да погоди ты. У меня брат следователь, правда, в столице. Я ему позвоню. Так будет быстрее, — смотрю на нее вопросительно.

Ну куда ей в полицию, и так еле до дивана доковыляла.

Она слегка прищуривает глаза, как будто перебирает во внутреннем окне все возможные сценарии. Взгляд уходит в спящий режим.

Пауза затягивается, и мне кажется, что она вот-вот провалится в сон. Но вместо этого Полина вдруг вздрагивает, поднимает голову и смотрит прямо в глаза.

— Ладно. Если ваш брат поможет, выйдет и правда быстрее, — тихо выдает она.

Делает глубокий вдох и продолжает уже увереннее.

— Это будет взаимовыгодное сотрудничество. Вы помогаете мне, а я разрешаю вам остаться. А потом законно сдам вам квартиру.

— А где гарантии, что не передумаешь и не выставишь меня за дверь?

— Я дам вам честное слово, — смотрит на меня, взмахивая своими длинными ресницами.

Блаженная.

Слово она мне дает честное.

Ха-ха.

— Ты точно из этого мира? — спрашиваю я, скептически подняв бровь. — Знаешь, «честное слово» нынче так себе гарантия. Особенно если это слово малолетней девчонки.

Она выпрямляется и смотрит на меня с таким достоинством, будто я только что наступил на шлейф ее бального платья.

— Я не давала повода меня оскорблять и уж тем более сомневаться в моей искренности.

На каком языке она вещает? Это что, старорусский? Молодежь разве так сейчас разговаривает?

Мой системный блок окончательно выдает ошибку. Я жду чего угодно: новой порции слез или ответных оскорблений. Но девчонка только тяжело, как-то совсем по-взрослому вздыхает, а мне становится не по себе.

— Прости, больше не буду.

— Вы мне поможете? — тихо спрашивает она, глядя прямо в глаза.

И этот простой вопрос сбивает с меня всю спесь.

— Я помогаю тебе найти могилу матери, и ты после этого уезжаешь туда, откуда приехала, правильно?

— Все верно, — она кивает с самым серьезным видом.

— Помогу. Но при одном условии.

Я тоже выпрямляюсь и складываю руки на груди, свысока разглядывая эту пиратскую копию тургеневской барышни. Полина в ответ чуть прищуривается.

— Слушаю? — ее подбородок упрямо задирается еще выше.

— Ты не будешь больше реветь и перестанешь мне «выкать».

Никаких эмоций. Она даже не моргает. Тут же выдает с абсолютным хладнокровием:

— Это два условия.

— Ты еще и зануда, — закатываю глаза и шумно выдыхаю.

Да уж. С ней явно будет нелегко.

— Я согласна на условия.

Смотрю на нее и понимаю: деваться некуда.

— Ладно, — сдаюсь я, потирая переносицу. — Ну конечно, помогу. Тем более сам помощь предложил.

Произношу это, а мой внутренний голос вопит: «Отмена!», пытаясь закрыть это всплывающее окно. Но поздно. Процесс запущен, кнопка «Ок» нажата.

И что-то мне подсказывает, что я конкретно так попал.

Ян

— Предлагаю закрепить наше соглашение дружеским чаепитием, — говорю и киваю в сторону кухни.

Полина медленно заходит. Движения неловкие, тяжелые, но подбородок все еще упрямо поднят, будто она делает мне одолжение.

Я включаю чайник, достаю две чашки и то, что нашел в холодильнике.

Не ресторанный банкет, но для начала сгодится.

Ставлю перед ней горячую чашку, беру свою и сажусь напротив.

Она осторожно делает глоток, закрывает глаза — на лице поселяется короткое облегчение.

Пока пьем, Полина сбивчиво рассказывает о детском доме и наследстве, о своей хромоте, посещении кладбища и мучительном поиске квартиры.

Скоро начнет темнеть. Отпускать девушку — безумие.

Начинаю уговаривать остаться переночевать. Квартира двухкомнатная, места нам обоим хватит с головой, мешать друг другу не будем.

Сначала она, конечно, отказывается и слышать об этом не хочет. Гордость так и прет: «Я сама, я уеду». Но когда ее глаза начинают буквально закрываться на ходу, становится очевидно, что спорить бессмысленно.

Переночевать здесь — единственный адекватный вариант.

В итоге Полина сдается и идет в душ.

Я отправляюсь готовить спальню к ночевке законной хозяйки.

Улыбаюсь, вспоминая ее эпичное появление. Как я сначала думал, что передо мной подросток, и как обрадовался, когда узнал, что это не так.

Себе готовлю диван. Он раскладывается, места много, так что с моим ростом я смогу там не просто уместиться, а даже вполне комфортно выспаться.

После душа, пожелав спокойной ночи, Полина тихо шуршит в комнату и закрывает за собой дверь.

Звуки за стеной затихают практически мгновенно. Наверное, уснула сразу же, едва ее голова коснулась подушки.

Я паркуюсь на диване.

Звоню брату.

Май меня старше на пять лет. Ему двадцать восемь.

Убежденный холостяк и житель мегаполиса.

Видимся мы редко, в основном на семейных торжествах.

Созваниваемся чаще, обычно после торжеств уже не семейных.

Это происходит по отработанной схеме: я косячу — он разруливает. Не то чтобы я сильно залетный, но время от времени случается.

Май — следователь, ему по профессии положено косяки разгребать. Я лишь помогаю усовершенствовать его профессиональные навыки и межведомственную коммуникацию.

Мой звонок он явно расценит как очередной залет, хотя это практически так и есть.

— Да, Ян, что-то случилось? — Май спрашивает быстро, почти на бегу, а на заднем фоне слышен шорох бумаги. Наверняка, как всегда, зарылся в отчеты.

— Привет. Хреновый я брат, если мой звонок у тебя сразу ассоциируется с ЧП.

— Другого брата у меня нет, не с чем сравнивать. Опять влип?

Не знаю, как начать. Набираю в грудь воздуха.

— Можно и так сказать.

— Внимательно… — говорит с таким голосом, что перед глазами ярко всплывает образ мученика на кресте.

— Помнишь, мы с Дэном двушку арендовали, потом он слился, а я остался?

— Ну допустим.

— Сегодня заявилась хозяйка этой квартиры. Настоящая.

— Красивая?

— Очень.

— Пока мне все нравится, — в голосе брата слышится нескрываемая ирония.

— Май, тормози. Она сирота, из другого города приехала. Недавно узнала о наследстве и явилась осмотреть свои владения.

— Ты документы хоть проверил, может развод какой?

— Естественно, проверил. Там все чисто. Прикол в том, что она о квартире до недавнего времени вообще не знала. А значит — и сдавать ее не могла. Получается, я все это время отстегивал бабки левому хмырю.

— Ну здесь два варианта, братик: или вали оттуда, или женись. Ничего криминального не вижу. Удачи.

— Да, блин, Май. Вот вечно ты так. Взрослый же мужик, следователь, а серьезности ноль.

— Минуточку, — Май на том конце явно отложил ручку. — А что не так?

— Нам помощь твоя нужна.

— Нам? — выделяет это слово игривой интонацией. — Быстро ты.

— Теперь я понимаю, почему ты так далеко свалил. Боишься, что я тебе наваляю.

— Не льсти себе, малыш. Так чем помочь-то?

— Я хочу арендовать эту квартиру законно. А Полина — ну, девушка эта — ищет могилу матери. Известно только, что та умерла при родах. Морозова Светлана Геннадьевна. Посмотришь по базам?

Май вздыхает. Тяжело, по-рабочему.

— Вот вечно эти сиротки родителей своих ищут. Чаще всего это заканчивается хреново. Ян, ты лучше глазки ей построй, они у тебя вон какие красивые. Глядишь, забудет про все, и будете спокойно жить-поживать да добра наживать.

— Май, дурака не валяй! Поможешь?

— Ладно. Помни мою доброту. Скидывай все, что есть, разберемся. Сначала мать пробью. Я так понимаю, сиротка у тебя ночевать осталась?

— Ее Полина зовут. Да, я посплю на диване.

— Всегда знал, что ты родителей внуками раньше осчастливишь.

Его юмор — каменный, как и он сам.

— Жду звонка. Спасибо, брат.

— Пока не за что, — отрезает он слишком по-деловому и сбрасывает.

В комнате тишина.

При мыслях о Полине в груди теплится нелепое ощущение ответственности — не романтическое, не героическое, а банально человечное. Я очень хочу ей помочь.

Моя спокойная, выверенная по алгоритмам жизнь только что официально полетела в корзину, а вместо нее загрузилось нечто совершенно непредсказуемое.

Ян

Пока Полина еще спит, я отправляюсь в магазин.

Весеннее утро в городе пахнет чем-то свежим и немного промокшим. Небо бледно-голубое, облака будто кто-то удалил по умолчанию.

На улице почти нет людей — только владельцы собак с заспанными лицами и питомцы, которые выглядят бодрее хозяев.

В воздухе слышен тонкий аромат выпечки из ближайшей пекарни.

Все кажется тихим и чуть неловким, как первый рабочий день после отпуска.

Быстро справляюсь с закупкой в продуктовом.

Ирония судьбы: шел за хлебом и молоком, а тащу еды на маленькую армию. Видимо, это мужской инстинкт — если не можешь сразу решить проблему девушки, надо ее хотя бы накормить.

Пальцы уже немеют, а ручки от пакетов, впиваются в ладони почти до костей.

Обвешался авоськами, а вроде столько всего не набирал.

Зря не поехал на тачке. Казалось, магазин находится так близко. Близко — это когда в карманах только ключи и телефон, а сейчас, чем ближе к дому, тем тяжелее ноша.

Слышу, как в кармане мобильный разрывается от входящего звонка.

Оставляю продукты на ближайшей скамейке и кайфую от того, как приятно разливается тепло по пережатым пальцам. Встряхнув руками, достаю назойливо вибрирующий телефон.

«Лера».

Морщусь, словно кто-то внезапно ударил под дых.

Вот совсем не в тему.

Мы иногда с ней пересекаемся. Никаких обязательств и обещаний. Чисто для здоровья. Всех все устраивает.

Но сейчас вообще отвернуло.

Еще недавно этот звонок не вызвал бы у меня ничего, кроме ленивого предвкушения, но сегодня… Сегодня я впервые осознаю, как это все фальшиво.

— Привет, сладкий! — приторно нежный голос, скользит по уху, как холодный шелк.

— Привет, — сухо отвечаю, глядя на окна квартиры, где осталась Полина.

— Грустишь? — самоуверенно больше утверждает, чем спрашивает.

— Вовсе нет.

— Люблю, когда мужчины скрывают свои слабости — мурлычет она. — Я заеду?

От одной мысли, что там, за окнами, в которые я все еще пялюсь как идиот, будет не Полина, а Лера — внутри все встает дыбом. Во рту появляется тошнотворная горечь. Становится душно, хотя на улице ранняя прохлада.

Все!

Окончательно ясно, что это финиш.

— Лера, не надо, я не хочу.

На том конце пауза.

Лера явно не привыкла к отказам, и точно не ожидала его от меня.

— Это ты мое новое нижнее белье не видел, — пытается вернуть разговору привычный градус, но теперь это звучит жалко. — Я заеду, и ты сразу передумаешь.

Закрываю глаза. Всплывает искренняя, беззащитная, уязвимая и забавная Полина.

Стою, улыбаюсь как подросток. Выпрямляюсь и решительно отрезаю лишнее:

— Нет, все. Давай разойдемся, к этому давно все шло, зачем тянуть.

— Ян, ты чего? Что не так? — начинает возмущаться, но я уже не слушаю.

— Спасибо за все. Уверен, ты не будешь долго скучать. Прощай, — коротко завершаю эту историю, отбой.

Прячу телефон в карман.

Дышать сразу становиться легче.

Вокруг все затихает, но теперь это другая тишина — чистая и спокойная.

Меня ждут дома. Странное, но какое-то правильно ощущение.

Как же сейчас кайфово! Глубоко дышу, ловлю каждый вход этого состояния.

Забираю пакеты. Теперь они кажутся почти невесомыми.

С легким сердцем шагаю домой.

Останавливаюсь у двери, пытаясь свободным мизинцем нащупать кнопку звонка, и вдруг замираю. По ту сторону слышны тихие шаги.

Я ведь привык, что дома меня ждет только эхо и полупустой холодильник. А сейчас там — человек. Девчонка, которая залила прихожую слезами и перевернула мой вчерашний день с ног на голову.

Вдыхаю поглубже, прислоняюсь лбом к прохладному косяку.

Теперь нет никаких сомнений, я походу влип.

Ян

Готовлю завтрак.

Нарезаю свежие овощи, жарю яйца и внезапно чувствую, как накрывает.

Утро — чистый кайф.

С Полиной как-то все… правильно. Она просто сидит рядом, а у меня внутренний шум снижается до нуля, я такого вечность не испытывал.

Даже не по себе от того, как расплываюсь перед девчонкой, которую знаю всего ничего.

С Лерой и близко такого не было.

А здесь — плавлюсь, как сливочное масло на этой чертовой сковородке.

Но, судя по ощущениям в груди, именно так все и должно быть. Все на своих местах.

Я не стал выпендриваться и завтрак далек от идеала, но пахнет вполне съедобно.

Полина сидит напротив меня и так мило стесняется. Щеки румяные, взгляд приклеен к тарелке.

На кухне тихо. Но это не тяжелая тишина, которую хочется поскорее заткнуть бессмысленной болтовней. Это нормальное, «вкусное» молчание.

Слышно только, как позвякивают приборы и за окном просыпается город.

— Как же это хорошо! — тихо говорит она, поднимая на меня глаза.

— Старался, — бурчу я, а внутри все ликует.

Смотрю на нее и ловлю себя на мысли, что мне вообще плевать на остывающую в моей тарелке еду. Я просто фиксирую моменты: как она поправляет волосы, как смешно морщит нос, когда дует на горячее.

Сейчас мне хочется продлить этот стабильный, спокойный сеанс тишины.

— Спасибо, — тихо шепчет она, едва шевеля губами.

Бросает на меня робкий взгляд, и я проваливаюсь в эти зеленые глаза.

В этот момент мы реально зависаем.

Время, мысли, пульс — полный стоп.

Процессор перегрет, картинка замерла, и я понятия не имею, как справляться с таким программным сбоем.

Нет специальной кнопки или сочетания клавиш, чтобы просто «завершить задачу» и вернуться в безопасный режим.

Полина убирает взгляд первой и уходит в спальню.

А я долго стою у окна, глядя на свое еле заметное отражение в стекле.

Странный тип.

Никакой логики, сплошная системная ошибка.

Совсем на меня не похож.

Но, кажется, этот новый парень мне уже начинает нравиться.

Прихожу в себя от вибрации телефона.

«Май».

— Ян, привет. Я быстро. Много дел, потом не поговорим.

— Привет, рассказывай. Я тебя не сильно напряг?

— Ну вообще, стремное ты мне дельце подкинул, брат. Чувствую, не простая твоя сиротка, а чуйка меня еще не подводила.

— В смысле? Ей всего-то хочется побыть на могиле матери. Она ее не может найти.

— Ну, ясное дело, что не может найти. Такой могилы не существует. По имеющимся данным, мать ее, Морозова Светлана Геннадьевна, вскоре после родов покинула страну. Жду более подробной информации. Но с могилой отбой. Жива мамаша.

Меня прошибает холодом.

— Жива? Зачем тогда дед Полине сказал, что мать умерла?

— Ну ты как маленький, Ян. Чтобы она не чувствовала себя брошенной и не искала эту кукушку, — после небольшой паузы продолжает. — Меня другое волнует. Мутный какой-то был ее дед. Я это точно знаю, но пока не могу доказать. Поковыряюсь еще в архивах.

Пока перевариваю информацию, Май добавляет:

— А риелтор твой — обычный мошенник. На него уже стопка заяв лежит. Он в розыске. Ты тоже сходи в ближайший участок, оформи заявление. Больше жертв — громче дело.

Пока разговариваем, наматываю шаги по квартире.

— И как Полине инфу преподнести о воскресшей матери?

— Ну, это же не дед воскрес, мать она и так не знала. Примет со временем факт ее существования. А вот дед мне покоя не дает, — говорит задумчиво и подозрительно.

— Думаешь, тоже может воскреснуть? — в трубке ржет Май, а у меня по спине табун мурашек. Я покойников с детства недолюбливаю, совсем не до смеха.

— Нет, этот точно отошел ко Господу. Но наследил перед уходом. Разберусь. Ладно, Яныч, удачи вам. Не обижай там сиротку, а то я тебя знаю.

— Ее Полина зовут.

— Ага, в курсе, — фыркает Май. — Будь паинькой, короче. Все, отбой.

Кладу телефон на журнальный столик, а сам плюхаюсь на диван.

Смотрю в потолок.

Хрень полная.

Как теперь рассказать Полине о матери?

Она же все слезами зальет. Знаем, проходили.

Медлю секунду, собирая мысли.

Слышу приближающиеся шаги. И вот, зеленые глаза уже смотрят на меня с немым вопросом.

Какая же она красивая! Ей так идут эти глаза, сверкающие ярче любых самоцветов. И совсем не идут слезы.

Нет смысла откладывать неизбежное, вываливаю все как есть.

— Брат звонил. Он раздобыл инфу о твоей матери.

На ее лице сначала мелькает напряжение, потом глаза становятся живее.

Проходит и тоже садится на диван.

Между нами еще человек пять сядут.

Она сжимает ладони, пальцы белеют, четко проступают костяшки.

Я продолжаю:

— Морозова Светлана Геннадьевна уехала за границу практически после родов. Она жива.

Зависает пауза.

— Как жива? — помедлив, продолжает. — Не может этого быть! Где она тогда?

— Май скоро узнает более точную информацию. Она сейчас живет где-то за границей.

Полина молчит, а потом ее губы начинают дрожать, вырывается тихое всхлипывание. Слезы сползают медленно, не театрально.

Когда она плачет, у меня внутри что-то дергается: хочется перевернуть этот город кверху дном, только бы увидеть ее улыбку вместо этих капель.

Странное ощущение.

Раньше я думал, что слезы — дешевый спецэффект. У меня сразу включалось раздражение к «манипулирующему увлажнителю воздуха».

Сейчас же просыпается что-то совершенно другое. Я готов на все, лишь бы Полина не расстраивалась.

Полина… как ей идет это имя!

В нем есть хрупкость и упрямство одновременно, хотя ей любое имя подойдет.

Что со мной?

Зачем это?

Почему именно она?

Почему каждый ее всхлип отдает мне в грудину?

Что за обновление? Верните мне прежнюю версию, хорошо же жилось!

Я встаю, не зная точно, что делать. Это меня пугает сильнее, чем ее слезы.

Вскрываю и кладу перед ней упаковку бумажных салфеток.

Еще утром предусмотрительно пополнил запасы, учитывая «особенности» моей гостьи.

— Полина, перестань, пожалуйста, мы во всем разберемся.

— Мы?

— Ну, конечно, мы. Интересно же все выяснить. Страсть к загадкам у мужчин в нашем роду на генетическом уровне запрограммирована. Батя — полковник в отставке, старший брат в следаки подался. А я бы на судмедэксперта пошел, да мертвецов боюсь.

— Ты пытаешься меня отвлечь, понимаю, но это не твоя загадка, не волнуйся, договор в силе. Я, как и обещала, сегодня уеду, — всхлипывая, отворачивается в сторону.

— Да погоди ты! Оставайся. Брат скоро выяснит подробности.

Поворачивается ко мне, и я погружаюсь в ее грустные глаза, а в груди сдавливает с еще большей силой.

Опять тону.

Надо срочно найти спасательный жилет. Пока окончательно не ушел на дно.

Пытаюсь выплыть благодаря привычному сарказму.

— Полина, я тоже лицо заинтересованное, если что, — ворчу, стараясь не смотреть на ее дрожащие губы. — Буду точно знать, что вопрос решен и ты больше не явишься заливать мою квартиру слезами. Соседи снизу ремонт только закончили.

Всхлипывает и заявляет с интонацией ребенка:

— Мою квартиру.

— Зануда, — улыбаюсь я.

— Ты обещал не обзываться, — вытирает щеку ладонью, оставляя влажный след.

— Так я и не обзываю, я констатирую факт.

Снисходительно охает, но уже без прежней колючести.

— Может, ты и прав. Все равно у меня идей нет. Кроме как в полицию идти, но там меня наверняка пошлют.

— Вот, завтра и решишь, что дальше делать. Утро вечера мудренее, или как там в вашем царстве-государстве говорят?

Полина прищуривается, в зеленых глазах проскакивает лукавая искра.

— В нашем царстве-государстве болтливых юношей розгами наказывают.

— О-о, ты любишь пожестче, не ожидал, Полина Михайловна⁈

Бросает на меня наигранно суровый взгляд. Такой, от которого хочется не убежать, а рассмеяться и притянуть ее к себе.

— Все! Молчу-молчу, — я поднимаю руки вверх, сдаваясь.

Суровость в ее глазах тает, губы распрямляются в улыбке.

Рад, что улыбнулась. Чувствую, как что-то теплое приятно разливается по грудной клетке.

Ладно, обновления, оставайтесь!

Ян

Все было прекрасно, пока мой ноутбук не решил выдать критическую ошибку, а Полина — серию вопросов.

Она сидит на кухне, обхватив чашку руками, и наблюдает, как я яростно стучу по клавишам.

— А ты всегда так… работаешь? — спрашивает, кивнув на экран, где в три колонки бегут код и графики конверсии.

— В основном — да. Мы с Деном, моим другом и партнером, держим небольшую контору. Пилим приложения для смартфонов, продвигаем чужие стартапы. Короче, помогаем людям облегчить их жизнь и кошельки благодаря нашим приложениям и предложениям. Работаю в основном удаленно, из дома. Офис у нас — это скорее штаб-квартира для пафосных клиентов и подписания бумажек.

Я смотрю на часы. Черт.

— Кстати, о бумажках. Полина, мне нужно в офис.

Приедет заказчик, нужно мое личное присутствие и подпись под договором. Дел на полчаса, не больше.

Я ожидаю чего угодно: кивка, равнодушного «ок», просьбы купить мороженое на обратном пути. Но Полина вдруг… угасает.

Только что она с интересом разглядывала мой ноутбук, а в следующую секунду ее плечи опускаются, а пустой взгляд упирается в пол.

Она не ноет, не просит остаться, но от этого ее «тихого увядания» у меня в груди развивается какая-то сдавливающая патология.

Да блин, как ей удается так на меня действовать? Хоть ты аниматоров вызывай, чтобы развлекали эту принцесску.

— Послушай, — я закрываю крышку ноута и встаю. — В нашем офисном здании есть отличное кафе. Там варят вкусный кофе, и десерты такие, что можно душу продать. Поехали со мной? Посидишь там полчаса, посмотришь в окно на нормальных людей, а не на мой хмурый фейс. А потом…

Я мямлю, чувствуя себя подростком, который зовет девчонку на первое свидание.

— А потом я покажу тебе город. Есть пара мест, где не слишком людно, тебе должно понравиться. Как идея?

Полина поднимает голову.

В глазах загорается любопытство.

— Я тебе не помешаю? — тихо спрашивает, перебирая пальцами край своей кофты.

— Помешаешь, конечно, — вру я, не скрывая улыбки. — Буду постоянно думать, не переела ли ты там пирожных и не сбежала ли с каким-нибудь официантом. Так что придется все подписывать в два раза быстрее.

Она коротко, почти незаметно улыбается.

— Тогда я сейчас, пару минуток, — хромая, скрывается в спальне.

Это ее прихрамывание, казалось бы, должно отпугивать, но на меня оказывает обратный эффект.

Хочется взять на руки, заботиться, облегчить боль. Интересные просыпаются у меня скрытые функции.

Точно, совсем об этом забыл! Надо скорректировать маршрут ознакомительной экскурсии.

— Только не забудь, что к вечеру холодает. Одевайся теплее, — говорю и опять сам от себя офигеваю.

С чего это вдруг я стал таким заботливым?

Ну а что, заболеет и застрянет у меня надолго, оно мне надо?

Блин, надо! Сам от себя в шоке.

От одной мысли, что она уедет, перекрывается кислород и давит в груди.

Я с грохотом укладываю свою тяжелую голову на стол.

Брат бы сейчас угорал с меня.

«Мачо Ян» берет на деловую встречу сиротку с больной ногой, потому что у него, видите ли, «в груди давит».

А как по-другому? Иначе у меня алгоритмы просто не пишутся.

— Ладно, обновления, — шепчу я в пустоту кухни. — Ваша взяла!

Только бы она не смотрела на меня больше тем пустым взглядом.

Ян

В офисном центре, как всегда, жизнь кипит. Стеклянные двери, запах дорогого клининга и менеджеры в строгих костюмах, которые бегают так, будто от их скорости зависит вращение Земли.

Я завел Полину в кафе на первом этаже — мое любимое место, где не включают попсу и не задают лишних вопросов.

— Так, — усаживаю за стол у окна, откуда открывается вид на сквер. — Операционная база здесь. Пароль от вайфая — «кофеин» латиницей, но лучше просто смотри в окно. Я заказал тебе какао и десерт с самой высокой репутацией.

— Телефон! — смотрит на меня испуганно. — Я забыла телефон на зарядке в спальне.

— Ну не смертельно. Я скоро вернусь. Никуда не уходи. Ни с кем не разговаривай.

Стою и не могу уйти. Вот как ее одну здесь оставить⁈ Хотя, с другой стороны, не младенец же. Но волнение не отпускает.

Приносят заказ. Я хорошо знаю здесь весь персонал. Попрошу потом, чтобы за ней присмотрели.

Полина медленно протягивает руку и едва касается пальцами высокого стакана. На фоне прозрачного стекла ее пальцы кажутся совсем тонкими, почти невесомыми.

— Ян, ты смотришь на меня так, будто оставляешь ребенка в первом классе. Иди уже.

— Да я не за тебя боюсь, а за кафе. Вдруг тебе десерт не понравится, и ты устроишь им Всемирный потоп, — отшучиваюсь я.

Ухожу, а сердце все равно ноет.

В лифте я пытаюсь настроиться на «рабочий режим».

В офисе меня встречает Дэн — человек-хаос с вечно взлохмаченной головой и тремя телефонами в руках.

— О, явился! — Дэн жмет мне руку и сует папку. — Клиент в переговорке, уже копытом бьет. Слушай, ты какой-то… причесанный слишком. Что, серьезный контракт — серьезный вид?

— Давай без аналитики, Дэн. Подписываем, и я погнал. У меня там… дела.

В переговорке все идет по стандартному сценарию: пафосные речи заказчика про «синергию» и «инновации», скучные правки в третьем пункте.

Обычно я обожаю этот процесс — азарт, цифры, доминирование. Но сегодня мой внутренний таймер работает на износ. Я ловлю себя на том, что смотрю не в договор, а на часы. Пятнадцать минут. Двадцать.

Дэн пару раз пинает меня ногой под столом, когда я зависаю, отвечая на прямые вопросы.

Моя «прошивка» явно дает сбой.

Когда мы, наконец, заканчиваем и пожимаем руки, я вылетаю из переговорки быстрее, чем наш сервер во время пиковых нагрузок.

— Эй! — кричит вдогонку Дэн. — А обмыть крупную сделку? Ну или хотя бы кофе? Ты заболел?

Ну можно и так сказать.

— В следующий раз! — отмахиваюсь я, уже нажимая кнопку вызова лифта.

Я почти бегу по холлу. Залетаю в кафе и замираю.

Полина сидит на том же месте. Какао выпито, десерт весь съеден.

Смотрит в окно, погрузившись в свои мысли.

В профиль она кажется совсем сказочной и нездешней. У меня в груди болезненность опять напоминает о себе.

— Ну что! — я подхожу и несильно касаюсь ее плеча. — Миссия выполнена. Договор подписан, бюджет спасен. Ты готова к небольшой экскурсии?

Полина вздрагивает, оборачиваясь, и ее лицо мгновенно освещается той самой улыбкой, ради которой я только что за полчаса размазал топового клиента.

— Я боялась, что ты там на весь день застрянешь, — признается она вставая.

— Не надейся, будешь меня весь день терпеть, — я аккуратно беру ее под локоть, ощущая, как ее опора становится чуть крепче.

Выходим на улицу. Город, облитый еще недостаточно прогретым весенним солнцем, живет полной жизнью.

— Значит так, Полина Михайловна, — торжественно говорю, открывая перед ней дверь машины, — сейчас мы поедем в одно место. Там самый крутой вид на набережную и старые крыши. И никаких посторонних, только город. И мы.

Завожу мотор, и впервые за долгое время мне абсолютно плевать на входящие сообщения в рабочем чате.

Мы долго гуляем. Я все чаще смотрю не на город, а на Полину.

Гулял бы так до утра, но замечаю, что Полине тяжелее дается каждый шаг.

— Так! Программа-минимум выполнена. Эвакуируемся.

— Ян, ну подожди, там же еще мост… — пытается она возразить, но голос выдает ее с потрохами.

— Мост никуда не денется. Он здесь со времен постройки стоит и еще нас переживет. А вот ты сейчас упадешь, и мне придется тащить тебя на себе. Хотя… — я усмехаюсь, глядя, как она смешно нахмуривается. — Это тоже заманчивый вариант. Но давай все же по старинке, ножками.

Мы идем к парковке медленно. Я подстраиваюсь под ее шаг, стараясь быть невидимой опорой. В машине она почти сразу откидывает голову на подголовник и закрывает глаза.

Я смотрю на Полину — она заснула еще до того, как мы выехали со стоянки.

Тень от ресниц на бледной щеке, выбившаяся прядь волос. Мне так классно, от этого в груди становится тесно.

Жаль, нет кнопки «сохранить», чтобы, если потом все полетит в тартарары, я мог просто нажать «загрузить» и снова оказаться здесь. В этой машине. С ней.

Перевожу коробку в режим «драйв» и трогаюсь.

Домой.

Теперь у этого слова появился совсем другой смысл. И, кажется, мне это чертовски нравится.

Звонок в дверь.

Открываю.

Лера!

Вот на хрена?

— Привет, сладкий, я соскучилась, — противно пищит и протискивается как лиса в мою берлогу. Она еще и рыжая ко всему.

Лиса и медведь не иначе.

Ничем хорошим эта сказка не заканчивается, собственно, как и наша с Лерой история.

Как я раньше этого не замечал⁈

Улыбаюсь.

И принесла же Леру нелегкая. Именно сейчас ей надо было явиться.

Красивая, зараза. Вырядилась в мини-юбку и короткий топ. Рыжие волосы пламенными волнами стекают на внушительную грудь.

Удивляюсь себе.

Раньше, мы бы сразу занялись просмотром порно в зеркале. Но сейчас не заводит. Ее слишком много.

Пряный, сладко-табачный парфюм заполняет весь воздух. Хочется очистить помещение от источника и проветрить.

— Милый, может, предложишь мне чего-нибудь выпить, и мы все обсудим? — она быстро разувается и, не снижая темпа, прорывается из коридора на кухню.

Я опомниться не успеваю.

На кухне Полина домывает посуду. Выключает воду и растерянно смотрит на меня.

— А кто это тут у нас? — Лера рассматривает Полину, потом переводит на меня взгляд, полный недоумения. — Неожиданно! Девочка, пойди-ка прогуляйся. Папочке с мамочкой надо поговорить на взрослые темы.

Полина, цепляясь за стул, мчится в коридор.

Я за ней.

— Полина, не уходи. Я сейчас с ней разберусь.

Но она будто не слышит, обувается и вылетает пулей не оборачиваясь.

Эпичный факап.

Закрываю за ней дверь.

— Лера, черт бы тебя побрал! Какого хрена ты приперлась? — цежу сквозь зубы, из последних сил сдерживая себя, чтобы не выставить ее за дверь сию же секунду.

— Полина, значит! Потянуло на малолеток?

— Тебе-то что? Мы с тобой все, я же доступно сказал по телефону.

— Вот именно! По телефону! Яиц не хватило в глаза мне все высказать?

— Не видел смысла тратить на это время. Я просто подытожил. Все и так давно было понятно. Не думал, что ты станешь закатывать сцены.

— И чем тебя зацепила эта малая? Поиграешься и бросишь. Я назад не возьму.

— Лера, ты классная. Нам было хорошо. Но пора зафиналить.

— Это ты так в одностороннем порядке решил, а мое мнение тебе неинтересно?

— Я на бережке тебе рассказал о правилах игры еще перед тем, как ты запрыгнула ко мне в лодку. Все. Мы приплыли. Дальше у каждого свой путь. Давай нормально разойдемся.

— Эгоист. Взял и вышвырнул из своей лодочки. Это больно, Ян.

— Прости, но ты знала, что лодка дырявая и на ней далеко не уплывешь.

— Лодочник, хренов, да пошел ты. Это я тебя бросаю, понял⁈ Смотри, чтобы за совращение малолеток не посадили.

Срывается с места, на ходу обувается, хватает дверную ручку и хлопает дверью так, что стены содрогаются.

Подхожу к окну.

Открываю пошире.

Прощай, лиса!

Ну точно, как в сказке, только мой вариант мне нравится больше.

Полина

Вылетаю из квартиры и ругаю себя за эту реакцию.

Надо было рыжую выставить и заодно самца этого, пусть бы решали свои «взрослые вопросы» на улице.

Но мне всегда привычнее избежать конфликта. Я не умею отстаивать свое. Так было всегда.

Мы, наверное, с Кирой поэтому и сдружились. Меня все дразнили и издевались, а Кира с обостренным чувством справедливости и умением вляпаться в передряги всегда была рядом. Как ангел-хранитель.

Пока плаваю в воспоминаниях, злость отступает.

Сажусь на качели во дворе и продолжаю думать о Кире.

Мы с ней как две взаимодополняющие противоположности. Кира темноволосая, активная, смелая, общительная (если, конечно, захочет), с кинжально острым языком.

Я блондинка, безынициативная, робкая, замкнутая и мягкотелая. Но вместе нам очень весело, мы гармонично уравновешиваем друг друга.

Начинает темнеть.

Что делать дальше, не знаю. Выходить со двора тоже не решаюсь, вспоминая свою навигационную несостоятельность.

Слышу за спиной лай, рычание, шипение и жалобный писк.

Подрываюсь с качелей и спешу на разборку, где явно местный авторитет прессует беззащитную малявку.

Так и есть. В углу контейнерной площадки забился серый шерстяной клубок. Над ним, скалясь и заходясь в хриплом лае, нависает огромная грязная дворняга. Без ошейника, с облезлым боком и перекошенным хвостом.

— Беги, Форест, беги, — шепчу я «шерстяной жертве», но комочек лишь глубже вжимается в бетон.

Псина медленно поворачивает голову и переключается на меня, издавая низкий утробный рык.

Дыхание перехватывает, звуки города пропадают. Кажется, я в деталях могу рассмотреть каждую ворсинку, каждое грязное пятно на морде зверя и даже то, как в абсолютной тишине маленькие капельки мутной слюны медленно разлетаются в стороны, когда смыкается его пасть.

Собака угрожающе лает. Я вижу, как раздуваются ее ноздри, но слышу только собственный пульс в ушах.

«Киры рядом нет, я сама за себя», — повторяю про себя как мантру.

Тишину в клочья разрывает рев мотора. Мотоцикл влетает во двор, мгновенно выводя меня из оцепенения. Его гул, как гром, бьет по ушам.

Зверюга, взвизгнув, убегает с поджатым хвостом.

Спасение!

— Спасибо, дедушка! Ведь ты послал этого «Шумахера», правда? — шепчу я, глядя на небо.

Кулаки медленно разжимаются, а по венам разливается тепло, вытесняя холодный ужас.

Байк притормаживает на мгновение, забирает пассажира и с еще большим воплем скрывается за поворотом.

Мой спасенный комок сидит и не шевелится.

— Что ты за зверь хоть, покажись! — спокойным голосом, почти шепотом, произношу, надеясь не спугнуть его еще больше.

Замечаю на шерсти кровь.

Только бы не крыса. Я их боюсь до потери сознания. Есть опыт.

Ну супер! Буду сейчас здесь как бездомная у помойки валяться.

Страх страхом, а спасать раненого как-то надо.

— Сначала спасение, а потом обморок, — решаюсь я на отчаянный шаг и ближе подхожу к неопознанному объекту.

Кто-нибудь, зафиксируйте этот исторический момент на камеру! Кира ни за что не поверит, что сегодня я в роли супервумен спасаю жизнь беззащитному животному в интерьерах свалки.

Обычно я только читаю о таких подвигах. А теперь мне досталась главная роль.

Подхожу совсем близко. На ходу прикидываю пути отступления на случай, если «крыса» на радостях кинется меня благодарить.

Кончиком пальца осторожно дотрагиваюсь до серого бочка и резко отстраняюсь.

Зверек медленно высовывает голову, как ежик из своего колючего клубка.

Обморок отменяется.

Громко выдыхаю.

Котенок!

Беру спокойно его дрожащее тельце на руки. Не дикий. Может, сбежал? Он точно домашний.

Пока совершенно непонятно, насколько сильно пострадал, но медлить нельзя. Нужно срочно искать ветеринарку.

Похоже, сегодня мы с Кирой поменялись ролями: я болтливая суперженщина, которая вляпалась в передрягу на помойке.

А день ведь еще не закончился…

Во дворе никого, куда идти — непонятно.

То ли от неопределенности, то ли от резкого похолодания все тело пробирает мелкая, колючая дрожь. Я прижимаю к себе трясущийся комочек поплотнее, пытаясь согреть его и заодно унять собственный озноб.

Иду в сторону уехавшего мотоцикла.

Сканирую улицу в поиске прохожих, но в городе, видимо, комендантский час. Вокруг ни одной души. Иду на шум и свет. Вижу вдали мерцающий белый крестик.

О чудо! Наконец-то белая полоса?

Подхожу ближе.

Ну почти — это аптека.

Моя жизнь — та еще зебра! Никогда не знаешь, чего ждать после очередного черного отрезка.

Я захожу, коротко объясняю ситуацию, и, кажется, мне везет. Фармацевт, сжалившись, объясняет: ветклиника совсем рядом. И не какая-то заурядная, а самая лучшая в городе.

Все-таки полоса белая!

Я иду по указанному маршруту в свое «светлое будущее».

Оно и вправду светлое!

Ярко освещенное двухэтажное здание вскоре появляется в поле зрения, прямо как маяк после долгой черной ночи.

И я почти начинаю верить, что теперь наступит длинная-длинная белая полоса. Хотя по своему скромному опыту знаю, как быстро жизнь умеет менять свои узоры.

Полина

Подбегаю к администратору.

— Помогите, пожалуйста! Этому котенку нужна помощь. На него напала собака. Он истекает кровью, — тараторю я и показываю пострадавшего зверька.

Администратор оценивающе смотрит сначала на меня, потом на котенка. Затем медленно закатывает глаза. Хотя с такими огромными наклеенными ресницами, может, она по-другому уже и не умеет.

— Девушка, не волнуйтесь, дайте ваш паспорт, — произносит как в замедленном воспроизведении.

Мне бы ее спокойствие. Она, наверное, съела весь магний из соседней аптеки.

— Какой паспорт, я просто гуляла по улице. У меня его с собой нет, даже телефон дома остался. Вы всегда гуляете с паспортом?

— А как вы собираетесь оплачивать наши услуги? — привстает и более внимательно меня рассматривает.

— Не волнуйтесь, я все оплачу позже. А теперь скажете, где врач? Срочно нужна его помощь!

Цокая и причитая, администратор неторопливо провожает нас в двадцать пятый кабинет. Просит подождать.

По дороге привычно ловлю на себе любопытные взгляды.

Хромая девчонка с помойки. Как низко я пала!

Почему-то от этой ситуации становится смешно.

Раньше я бы уже от стыда сгорела, появившись в элитном месте в подобном виде. А сейчас совершенно все равно. Только бы с малышом было все в порядке.

Котенок спит, но слишком часто дышит, что настораживает и пугает.

Я осторожно поглаживаю его между ушками, чтобы успокоить, а у самой руки трясутся. Где же этот врач?

Заходит высокий, плечистый мужчина лет тридцати. Темноволосый. Из тех, на кого засматриваешься, а потом полчаса злишься, что такие вообще существуют — слишком уж правильные черты лица.

На нем темно-синяя форма. Строгая, если не присматриваться. Но если рассмотреть, то по всей ткани крошечные котята в галстуках, кошечки с бантиками, дурацкий такой принт, детский до невозможности. И на этом мрачном мужчине смотрится инородно и трогательно одновременно.

Легкий запах антисептика и дорогого парфюма заполняет кабинет.

— Здравствуйте, меня зовут Алексей Иванович. Я ветеринар. Что случилось? — бегло окидывает меня взглядом, не оценивая — ни мою грязную одежду, ни растрепанные волосы.

У него ярко-голубые глаза, но они будто включены не на полную мощность, как экран телефона в режиме энергосбережения. Видимо, много работает и мало спит. Как и все врачи, неважно кто у них пациенты.

Наверное, на каком-то курсе в университете есть предмет трудология или трудоголика, а может трудоголизм.

Кира тоже живет работой, даже лучше сказать живет на работе.

Медики — такие медики!

Молча подходит и забирает пушистого страдальца, укладывает на столик под лампу.

— Что случилось? — аккуратно осматривает котенка.

Я рассказываю все подробно и эмоционально. Доктор внимательно слушает и вносит данные в планшет. Закончив, поднимает голову и смотрит на меня.

— Он будет жить? Вы его спасете? — с надеждой заглядываю в потухшие глаза доктора, пытаясь увидеть там настоящий ответ, а не слова утешения, которые говорят в кино родственникам умирающих пациентов.

— Это она. Девочка. На первый взгляд — ничего серьезного. Мы сделаем все возможное и даже невозможное, — натягивает улыбку Алексей Иванович, а глаза все такие же грустные.

— Возьмем анализы, обезболим, обработаем раны, введем антибиотик. Сделаем рентген, чтобы исключить повреждение скелета и УЗИ, чтобы исключить внутреннее кровотечение. Пока план такой.

— А можно мне тоже что-нибудь сделать, чтобы исключить расстройство психики? — шучу я, дабы разрядить обстановку. А может, и не шучу. Сегодня тот еще денечек.

Лицо доктора впервые начинает выражать хоть какую-то эмоцию. Он еле заметно улыбается, теперь не натянуто.

— Чтобы исключить расстройство психики, можете выпить, — он лукаво улыбается, хотя это больше похоже на ухмылку.

Выдерживает театральную паузу и добавляет:

— Кофе, конечно. Аппарат прямо возле администратора.

Сразу вспоминаю ту реснитчатую недовольную мадам и делаю вывод, что психика у меня не такая уж и расстроенная.

— Я сейчас напишу, в каких кабинетах проводятся исследования и порядок их прохождения. Встретимся на УЗИ, его я сделаю сам.

Пишет, отдает мне план действий. Подмигивает и уходит. Уже не такой грустный. Ура, моя первая победа! Сделаю «все возможное и даже невозможное», чтобы зажечь эти глаза.

Есть у меня такая особенность: когда я в трудной ситуации и пытаюсь из нее выкарабкаться, то ищу кого-нибудь, чтобы причинить ему добро. Так я переключаюсь и не зацикливаюсь на происходящей катастрофе. И мне полезно, и жертва спасена. Просто жертва не всегда в курсе, что ее надо спасать.

Алексей Иванович лечит котенка, я лечу от грусти его красивые голубые глаза.

Все по-честному.

Полина

Понадобился целый час, чтобы выполнить все назначения нашего врача.

Котенок спит в коробке от шприцев, завернувшись в одноразовую пеленку, их нам любезно вручили в процедурном кабинете. Здесь почти все такие добрые, внимательные. Не то что в нашей поликлинике. Не зря говорят: работа с животными делает людей добрее.

Остается сделать только УЗИ.

Сидим под кабинетом и ждем, когда нас пригласят.

В соседние кабинеты пациентов вызывают по кличкам. А мой пушистый комочек, мало того что без дома, без хозяина, так еще и имени нет. Надо это исправлять.

— Как же тебя назвать? — смотрю на коробку. — Девочка, значит… Будешь Мышь. Раз ты серая и по помойкам лазишь.

В коробке начинается шуршание.

— Что? Не нравится? — говорю я тихо, чуть приоткрывая крышку. — Мне, знаешь, тоже не нравится здесь сидеть. Ладно. Будешь Вася. Потому что неженское это дело драться и по мусоркам шастать. Но официально, так и быть, будешь Василиса.

Пока ждем, я замечаю, что у всего персонала, кроме нашего врача, есть татуировки. Вот реально у всех, кого я здесь видела, кроме Алексея Ивановича. И не малюсенькие рисунки, а нательная живопись достаточно внушительных размеров. Не удивлюсь, если где-то в конце коридора между процедурным и рентгеном есть кабинет тату-мастера. А что? Хихикаю сама себе под нос, представляя эту вывеску.

Из кабинета УЗИ выходит женщина с крошечной собачкой на руках. А у той бедолаги глазища такие огромные, что вот-вот вывалятся из орбит и заживут своей жизнью. Интересно, это природа так пошутила или серьезная патология? Может, доктор слишком усердно давил датчиком, и песика «выдавило» наружу?

— Заходите, — зовет нас Алексей Иванович. — Ну как там ваша психика, перестала расстраиваться? — пропускает вперед и закрывает за нами дверь.

— Что вы, доктор, психика моя хронически расстроенная, ее кофе из аппарата не обманет.

Ловлю на его лице долгожданную улыбку.

Зачет.

А вот над глазами надо еще поработать.

Укладывает котенка на кушетку и начинает триммером сбривать шерсть с брюшка.

— А груминг у вас входит в комплекс услуг или оплачивается отдельно? — иронично уточняю я.

— Груминг — это бесплатный бонус. При особом желании можем и хозяйку так «порадовать», мы клиентоориентированная клиника.

— Бесплатный бонус? — я скептически морщу нос, глядя на розовую лысую проплешину. — Больше похоже на побочный эффект. Теперь малышка похожа на недоделанную игрушку.

Кошечка на удивление ведет себя спокойно и дружелюбно. Покорно выдерживает все манипуляции. Умничка.

— Как назвали малышку?

— Официальная версия — Василиса, — заявляю, улыбаясь во весь рот.

— Почему такой выбор? — он слегка приподнимает бровь.

— Потому что поведение как у Васи, а вы сказали, это девочка. Пришлось адаптировать.

Он усмехается, почесывая малютку за ушком.

— Хорошая кличка, ей подходит, — в его голосе я слышу искреннее одобрение.

Пока мы разговариваем, доктору настойчиво названивают, телефон бесконечно вибрирует, и он вынужден ответить.

— Я на работе, что-то случилось? Нет… Это моя работа… Вызови, пожалуйста, специалиста, я все оплачу… Да, ты права, я умею только лечить.

Сбрасывает вызов и убирает телефон в карман.

Все мои бонусы сгорают. Доктор снова становится грустным.

— Как там комплектующие? — переключаю его внимание на монитор. — Все на месте?

— Да, все в порядке.

Тщательно вытирает салфетками брюшко и датчик от геля.

— Отлично. Слышишь, Васька, какой доктор молодец, — говорю с напускной серьезностью. — И тебя вылечил, и стрижку модную сделал. Мастер на все руки, а по телефону скромничал, говорил, что «умеет только лечить».

Доктор на секунду замирает и медленно поднимает на меня взгляд. А в глазах приплясывают смешинки.

— Подслушивать чужие разговоры, вообще-то, нехорошо.

— А я не только подслушивала, — вызывающе вскидываю подбородок, — я еще и подсматривала.

— Подсматривать — тоже сомнительное достижение.

— Знаете, доктор, раз уж я такая нехорошая, то могу, как сторонний наблюдатель, подсказать вам новую профессию. Из вас выйдет отличный барбер — вы точно умеете не только лечить!

Смотрит на меня непонимающе, но с любопытством и явно диагнозы психиатрические выставляет.

— Интересная версия, я подумаю, — говорит он, пытаясь не улыбаться. — Ну, раз вопросы с моей профориентацией решили, предлагаю пройти в двадцать пятый кабинет и посмотреть результаты исследований.

Киваю, соглашаясь.

По дороге не выдерживаю и спрашиваю:

— Алексей Иванович, а можно вам задать очень личный вопрос? — исподлобья вопросительно смотрю на него.

— После того как вы подсматривали и подслушивали, вам можно все, — останавливается и внимательно смотрит на меня, а глаза уже совсем не грустные.

Тоже останавливаюсь. Довольная улыбаюсь. Потом спрашиваю уже с серьезным выражением лица.

— Я сегодня не только за вами подсматривала и заметила, что все сотрудники с татуировками. Ну вот все, кто на глаза попался! Такое ощущение, что в клинике есть специальный кабинет, где их набивают. А у вас татуировок я не увидела. Вы из каких-то религиозных соображений отбиваетесь от коллектива или вам просто не сказали, где этот кабинет находится? — выдаю я с серьезным видом и смотрю на реакцию.

Доктор пялится сначала с удивлением. Потом смотрит по сторонам. Замечает идущего навстречу сотрудника с полностью забитым черными чернилами рукавом и начинает безудержно смеяться.

Бинго! Это победа, я считаю!

— Леха, с тобой все в порядке? — интересуется подошедший татуированный мужчина. Потом обращается ко мне:

— Девушка, вы сломали нашего доктора. Я его таким никогда не видел.

А доктор уже практически бьется в истерике.

— Ну почему сразу сломала? Может, я, наоборот, починила, — смеюсь я, потому что Алексей Иванович слишком заразительно хохочет, невозможно не последовать его примеру.

Смеются все.

Когда безудержное веселье заканчивается, идем в кабинет.

Алексей Иванович теперь другой человек. Его глаза светятся, на лице поселилась улыбка. Он даже, кажется, помолодел лет на десять, не меньше.

Вот это я понимаю — совсем другое дело!

Долго рассказывает, что Вася большая молодец. Достойно сражалась в неравном бою и все повреждения незначительные. Патологий не выявлено, девочка здорова. Когда восстановится, можно будет делать прививки.

Дает мне подписать выписку, и я поражаюсь итоговой сумме за услуги: там как минимум две лишние цифры напечатаны.

— Скажите, а у вас оплату почкой принимают? — пытаюсь отойти от потрясения.

— Кстати, это довольно частый вопрос. К счастью, нет.

— Жаль, еще я хорошо рисую, могу отработать в вашем тату-салоне.

— А это уже креативнее, — смеется.

— Полина, я сам разберусь с оплатой. Вы меня реанимировали. Я сто лет так не смеялся.

— Как-то неудобно, — опускаю голову вниз, не знаю как поступить.

— Неудобно рыдать от смеха до боли в животе при полном коридоре посетителей, — говорит, широко улыбаясь. — Не волнуйтесь. Мне, как сотруднику, будет очень хорошая скидка, — подозрительно ухмыляется.

После небольшой паузы продолжает:

— К тому же Вася беспризорница. Бездомным помогать — благое дело. Не вам же одной там плюсики зарабатывать, — переводит взгляд на невидимое небо. — Я рад, что могу помочь.

Дает мне свою визитку и задорно подмигивает.

— Если что-нибудь понадобится, смело обращайтесь.

— Если будет нужна помощь профориентолога — тоже смело обращайтесь, — подмигиваю, пародируя доктора, и прячу визитку в карман джинсов.

— А вы профориентолог? — смотрит, прищуриваясь.

— Нет, но, судя по всему, у меня неплохо получается.

Снова смеется.

— Спасибо вам, что починили Васю, — от всей души благодарю доктора, с трудом подбирая слова.

— Спасибо вам, что починили мое настроение! — смотрит теперь живыми, сияющими глазами.

Победа!

Ян

И чего Полина сбежала?

Прикольная, конечно, эта малая.

Была бы постарше — точно с ней замутил. Не так, как с Леркой, по-серьезному. С такой, как Полина, можно только всерьез.

Если бы мне неделю назад сказали, что начну о серьезных отношениях задумываться, я бы больше всех ржал с неудачной шутки. А теперь вот не смешно.

И где она, зачем уходила?

Стемнело.

Телефон, сумку, документы, все оставила, значит, вернется.

А мне что делать?

Не могу бездействовать. Звоню Маю.

— Брат, привет. Скажи, что мне делать? Полина пропала, — хожу из стороны в сторону, периодически поглядывая на качели, где видел ее в последний раз.

— Отставить панику! Мне нужно больше данных. Как пропала? Когда пропала? А главное, зачем? — больше с иронией спрашивает брат.

Пока разговариваю, хожу и закрываю везде окна. Лерин парфюм, кажется, выветрился.

— Лера явилась выяснять отношения, думала помиримся. Пока я ее выпроваживал, Полина убежала на улицу. Без документов, без телефона, куртку тоже оставила. Где теперь ее искать?

— Как давно она ушла? Полчаса назад? — подкалывает Май.

— Ее уже почти три часа нет. Она ничего здесь не знает. Может, заблудилась. А может, голову кто задурил, и страшно даже подумать, что дальше. Она же как блаженная, всем доверяет. Я думал, детский дом стойких оловянных солдатиков выпускает, а не принцесс тонкой душевной организации.

Сразу вспоминаю, как она явилась сюда вся в слезах и чуть успокоилась.

— Да, три часа — это очень серьезный период для совершеннолетних принцесс.

— Хорош стебаться. Что-то случилось, я знаю. Она бы уже вернулась. Как мне ее искать? Я даже выйти из квартиры не могу, у нее ключей нет.

В сотый раз всматриваюсь во двор. Не могу бездействовать. Каждая клеточка пульсирует.

— Так. Ян, соберись, ты чего? Три часа — это вообще ни о чем. Скоро вернется твоя тонкая душевная организация. Меня больше твое поведение волнует. Тревожные звоночки. Влюбился, да? Колись давай! — дожимает Май.

— Да ну тебя, брат называется, да еще и следователь. Никакой от тебя пользы, — обижаюсь, потому что реально бесит.

— Расслабься и ужин вкусный замути своей путешественнице. Это я тебе как специалист широкого профиля говорю.

А это идея. Закажу доставку. Ведь вернется рано или поздно холодная, голодная. Надо будет согреть, накормить и по заднице надавать за самодурство. Ибо нечего.

— Спасибо за широкопрофильный совет. Допустим, специалист ты, может, и неплохой, а вот с ролью брата не справляешься, так себе от тебя поддержка, — укорительно поддеваю Мая.

— Я со всеми ролями хорошо справляюсь. Поэтому давай уже, выключай панику и включай мозги. Ты сильный, ты справишься! Такая сойдет поддержка, братик? — издевается без зазрения совести.

— Нет, но и на том спасибо. Все. До связи.

— Если к полуночи не вернется — звони. Будем искать твою принцессу, — говорит уже серьезно, без издевок.

Включаю телек, отстраненно переключаю каналы, останавливаюсь на музыкальном.

Скажи мне, где тебя искать, я замерзаю…

Так меня занесло, что хожу по краю…

Да уж, очень в тему. Отвлекся, называется.

Потом:

Тону, тону — я в глазах твоих тону

Чем ты дальше от меня, тем сильней иду ко дну…

Они издеваются?

Вырубаю.

Пульт стремительно летит в угол дивана.

В телефоне пытаюсь выбрать что заказать на ужин, но никак не могу определиться, только больше злюсь.

Раздается долгожданный звонок в дверь.

Открываю…

Я так и знал.

Куда-то вляпалась моя принцесса.

Кофта в крови. Стоит бледная, сжалась вся. Дрожит. Смотрит исподлобья, жалобно. В руках небольшая коробка.

Подхожу в упор и начинаю изучать масштабы катастрофы.

Где тебя искать NETSIGNALA

Тону HOLLYFLAME

Полина

Молча подходит совсем близко. От этого меня начинает еще больше знобить. Берет мое лицо в руки, всматривается. Потом быстро осматривает шею, руки, пытается задрать кофту.

— Эй, ты что творишь? — отстраняюсь, крепче прижимая к себе коробку.

Ян отходит в сторону, давая зайти в прихожую, и быстро закрывает за мной дверь.

— Да я хотел посмотреть откуда кровь, может, скорую надо вызывать? — впивается в меня тревожным взглядом, ожидая ответа.

Я отрицательно качаю головой.

— Что с тобой случилось? — едва успевая выговорить, он громко чихает. — Ты понимаешь, что я чуть с ума не сошёл⁈ — говорит он и опять чихает. — Где ты была так долго? — снова чихает.

А я стою и ничего не могу ответить.

Я так устала.

Спина глухо ноет, словно держала на себе всю тяжесть пережитого дня. Нога тянет тупой, изматывающей болью. Я слишком долго была напряжена и сжата как пружина. Теперь пружина разжалась, и держать себя в руках больше нет сил.

Сцена повторяется, как при нашей первой встрече. Я опускаюсь на пол, потому что ноги уже не держат. Отставляю коробку с безмятежно спящим котенком в сторону.

Слезы душной волной сначала сдавливают горло, а потом беспрепятственно изливаются, не стыдясь и не сдерживаясь.

Ян молчит, давая мне выплакаться.

Не знаю сколько времени проходит, и меня начинает отпускать.

— Повторяетесь, Полина Михайловна, я уже видел эту сцену, — спокойно, с ноткой иронии говорит Ян.

— Тогда была репетиция, — всхлипываю в последний раз и с силой вытираю щеки ладонями. Дрожь в руках проходит. Дышать становится легче.

— Апчхи! Ап… апчхи! — шмыгает носом и глухо возмущается:

— Да сколько можно!

Действительно, слишком уж расчихался. Смотрю в глаза, а они краснющие, слезятся. Что-то явно не так, когда я зашла, этого не было.

— Видишь, у меня аллергия на твои слезы, больше не реви! — притворно ворчит и протягивает руку. Я хватаюсь за его теплую ладонь, и он легко, одним движением, ставит меня на ноги.

— Почему у тебя кофта в крови? — Пристально сканирует каждое пятно на одежде.

— Это не моя кровь, я в порядке.

Облегченно вздыхает, потом его губы медленно трогает ироничная ухмылка.

— Тогда чья? Ты с кем-то поквиталась? Пора искать адвоката? Если что, у меня есть лопата.

— Апчхи! Апчхи! Ап… Я сейчас свои легкие выплюну, — измученно шепчет, прижимая пальцы к переносице. — Что у тебя в коробке? — кивает в ее сторону.

Только сейчас вспоминаю о Василисе. Она начинает шуршать. Как почувствовала, что про нее говорят.

Я, не поднимая коробки, аккуратно вытаскиваю малышку из пеленки и довольная демонстрирую Яну.

— Знакомься — это Василиса, точнее Вася. Кровь на кофте ее. Но раны неглубокие, она быстро поправится, — тараторю я и нежно поглаживаю пушистый комочек.

Глаза Яна неестественно округляются, он подрывается с места и несется к окну, на ходу впечатываясь коленкой в угол дивана.

— Твою ж… — шипит он, рывком распахивая створку.

Высовывается на улицу и судорожно хватает воздух ртом, потому что нос заложен.

Прокашливается.

— Ты решила от меня избавиться? Очень коварно, Полина. У меня жуткая аллергия на котов.

— Но это же не кот, — пытаюсь я уменьшить масштаб трагедии, — это малюсенький котенок.

— Ты издеваешься? Организму плевать на возраст этого зверя. Для меня это биологическое оружие в чистом виде!

— А таблетки тебе не помогут?

— Мне поможет, если ты отнесешь этот «аллерген» туда, где взяла. Прямо сейчас.

— Но я не могу туда, где взяла, — прижимаю Ваську к себе. — Она бездомная. Я ее буквально из пасти собаки вырвала. На улице она не жилец.

— А с ней не жилец я. Выбирай одного из нас. Хотя все ясно. Я раскусил твой план. Ты хочешь от меня избавиться. Давай, принеси еще парочку, чтобы я точно до утра не дотянул.

Ян выглядит по-настоящему несчастным. Постоянно чихает. Берет салфетки со столика возле дивана. Вытирает слезы. Яростно трет нос, который безнадежно забит.

— Уноси ее. Пожалуйста, — умоляет он сквозь зубы.

Я смотрю то на мучающегося Яна, то на котенка и понятия не имею, что дальше делать.

— Откуда мне знать, что ты такой болезный, — обиженно ворчу я. Каждое слово дается с трудом, потому что чувствую себя виноватой.

Бережно, стараясь не задеть ранки, запихиваю Ваську назад в коробку.

Ян выпрямляется, тяжело дыша через рот.

— Я сейчас уйду. У тебя есть час, чтобы пристроить животное. Иначе я сделаю это сам и поверь, результат тебе не понравится.

— Живодер, — бросаю ему в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Он замирает у окна и оборачивается. Глаза у него красные, но взгляд ледяной.

— Я просто выпущу ее на улицу, а ты о чем подумала? Маленькая злая девочка!

— Это же надо уметь предложением из трех слов трижды обидеть. И кто из нас после этого злой?

— Полина… время пошло, — практически шепотом произносит он.

В этом шепоте больше нет иронии, только бесконечная усталость человека, который вынужден страдать по моей вине.

Он снова высовывается в окно. Делает глубокий вдох и задерживает дыхание, как перед погружением на глубину. Затем пулей проносится к выходу. Я слышу только грохот обуви, резкий щелчок замка и звук шагов на лестничной клетке.

В квартире мгновенно становится невыносимо тихо.

Даже Васька затаилась в своей картонной крепости.

— Ой, беда-беда, огорчение, — шепчу я, вспоминая любимый дедушкин мультик.

Подхожу к окну, через которое только что дышал Ян.

Небо над городом кажется огромным и совершенно безмятежным.

— Дедушка, как же мне тебя не хватает! — шепчу я ввысь, пытаясь отыскать там хоть чуточку поддержки.

Но небо молчит. А в коробке за моей спиной копошится маленькая жизнь, за которую я теперь в ответе.

Полина

В этом городе, кроме Яна, есть только один человек, с которым я успела познакомиться.

Выбора нет, придется звонить Алексею Ивановичу, к тому же он сам предлагал помощь.

Вспоминаю о визитке, быстро ныряю рукой в карман.

Слава Богу, не потеряла!

Потеют ладони, и не сразу получается нажать нужные цифры.

Слышу длинные гудки.

Только бы взял трубку!

— Слушаю, — наконец доносится спокойный, уверенный голос доктора.

— Алексей Иванович… Здравствуйте… еще раз, — запинаюсь, как школьница у доски. — Это Вася беспокоит. Ой! То есть Полина. Мы вас, точнее вы нас сегодня спасали, — чувствую, как лицо заливается жарким румянцем. Облизываю пересохшие губы, мечтая провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас.

Хорошо, что рядом нет свидетелей моего позора.

Я постоянно косячу, когда нервничаю.

— Полина? — в голосе доктора слышится тень улыбки, и от этого мне становится еще более неловко. — Я вас узнал. Что случилось? Котенку стало хуже?

— Нет-нет, она в порядке, — я до боли сжимаю телефон в руке, бросая взгляд на коробку с Василисой. — То есть физически — в порядке. Но у нас тут… ЧП.

Мысли путаются. Запинаюсь, не зная, с чего начать.

— Алексей Иванович, мне больше некому позвонить. У вас есть прекрасная возможность заработать в книге добрых дел еще один плюсик, — тараторю, как скороговорку, чтобы быстрее покончить с этим позором.

Замолкаю, хотя внутренний голос кричит: «Заберите котенка, пожалуйста, иначе мы обе скоро окажемся бездомными».

— Кажется, я понимаю, о чем вы. Полина, я не могу. Животному нужен уход и много внимания, а я почти живу на работе. Даже жена с ребенком от меня сбежали. Уверяю, это не вариант, — тяжело вздыхает он.

— Я приехала сюда на несколько дней. Думала, Васю приютит человек, у которого я живу. А у него началась ужасная аллергия. Вместе их оставлять нельзя. Если я не найду новый дом котенку, то самой придется искать пристанище. Помогите, пожалуйста, я больше не знаю, куда мне обратиться, — в отчаянии умоляю, нервно нарезая шаги по квартире.

Повисает мучительная пауза.

— Ну что с вами поделать⁈ Ладно. Помогу, но только на пару дней. Дам телефоны волонтеров, завтра надо будет всех обзвонить, пристроить бедолагу. Адрес какой?

— Может, я сама привезу? Вы после работы и так устали, — морщу лоб, вспоминая его вид при нашей первой встрече.

— Теряем время, — строгим голосом подгоняет доктор.

Называю адрес, и оказывается, что Алексей Иванович живет на этой же улице, буквально в паре кварталов от нас.

Вот так совпадение!

— Буду через пятнадцать минут, — сухо сообщает он и сбрасывает звонок.

Время поджимает, и я начинаю лихорадочно метаться по квартире.

Скармливаю жидкий корм, который дали в ветклинике, не доставая котенка из домика.

Васька все жадно поедает.

Улики от «пикника» заворачиваю в пакет и выбрасываю.

Затем снимаю испачканную одежду, плотно заворачиваю ее в пакет, а потом еще в один и связываю крепким узлом. Тщательно мою руки.

Не хочу, чтобы Ян снова задыхался из-за меня.

Надеваю спортивный костюм — ничего другого у меня, в общем-то, и нет. Я же не рассчитывала здесь задерживаться.

Захватив «биологическое оружие», выхожу во двор и сажусь на скамейку, пристроив коробку рядом.

Сижу, смотрю в одну точку. Ветер холодный, а сил нет даже поежиться.

Алексей Иванович подходит через минут пять.

В обычной куртке, без врачебного костюма он кажется даже моложе.

— И снова здравствуйте, — сочувствующе смотрит на меня, потом заглядывает в коробку. Опускается на скамейку возле Васи.

Я молчу, слова закончились, слезы — тоже, внутри пустота.

Этот день слишком длинный, я не вывожу.

— Да-а, ситуация! — напряженно вздыхает он и протягивает мне сложенный пополам белый лист бумаги. — Здесь номера волонтеров. Завтра с утра надо всех обзвонить. И еще… — он достает из кармана куртки связку ключей, — я буду на работе, в обед надо будет покормить Василису. Если ей оставить еду на весь день, она ведь все равно съест за раз, и придется снова спасать.

В смысле ключи?

Он же меня, считай, впервые видит.

— Ой, я боюсь в чужую квартиру без хозяина лезть, — говорю с ужасом в голосе.

— Тогда советую не лезть, а заходить.

— Я боюсь даже заходить, если никого нет, — смущенно опускаю голову, разглядывая свои кроссовки.

— Там будет Василиса, она защитит, — важным голосом заявляет Алексей.

— А, ну тогда совсем другое дело, — с иронией соглашаюсь. — Не волнуйтесь, я обязательно покормлю Ваську.

Поднимаю на него взгляд, чувствуя, как внутри появляется странное недоумение.

— Вы ведь меня не знаете и ключи от квартиры даете. Не боитесь? — заглядываю ему в глаза, пытаясь понять реакцию.

— А стоит бояться? — приподняв бровь, с легким прищуром интересуется.

— Нет, конечно, просто неожиданно, — улыбаюсь, а внутри разливается тепло.

— Раз теперь у вас есть ключи от моей квартиры, предлагаю перейти на «ты», — не против?

— Хорошо, — хихикаю я.

— Заметил, ты выраженно хромаешь. Расскажешь? — смотрит на меня не с праздным любопытством, а с врачебным интересом.

Я невольно опускаю взгляд на ногу, будто она сама должна выдать ему всю историю.

С тяжелым сердцем вздыхаю.

За столько лет я так устала отвечать на этот вопрос, но сейчас мне хочется рассказать. Он поделился со мной личным, и я хочу ответить взаимностью.

Я рассказываю об аварии, диагнозе, симптомах, операции, детском доме и причине моего появления в этом городе.

Коротко, не вдаваясь в подробности.

Откуда-то из темноты выходит Ян и быстрым шагом направляется к нам.

— Полина, все нормально? — с воинственным видом спрашивает, глядя не на меня, а на Алексея.

— Да! Знакомься — это Алексей Иванович, он лечил Ваську и согласился забрать ее, пока не подыщем новый дом.

— Руку жать не буду, вдруг вы «аллерген» гладили, — ядовито произносит и отходит на шаг, как от заразного.

— Алексей Иванович, это аллергик Ян, — продолжаю я деловым голосом.

Ян бросает на меня гневный взгляд, будто я его смертный враг.

Только теперь я начинаю ощущать холод этого вечера.

— Отлично, идем домой, — командует он и кивает в сторону подъезда.

— Ты иди, я скоро приду, — тихо говорю, а внутри странное чувство то ли обиды, то ли разочарования.

Стоит, не уходит.

Мы вопросительно смотрим на Яна, и только потом он резко разворачивается и уходит, не прощаясь. Заходит в подъезд, громко хлопнув дверью.

— Твой парень? — интересуется Алексей без особых эмоций.

— Нет, конечно, он мне никто. Просто сосед с аллергией на кошек, — отвечаю, зависая взглядом в сторону ушедшего Яна.

И что это было? Неужели он так сердится на меня из-за котенка? Пытаюсь мысленно разобраться в происходящем.

— Для просто соседа он странно себя ведет, — ухмыляется Алексей. — Ладно, спишем на побочные эффекты аллергии, — лукаво подмигивает и во всю улыбается.

Василиса просыпается и начинает активно копошиться в своем домике.

— Ладно, я пойду, пока у соседа не проявились еще какие-нибудь побочные эффекты, — встаю и отхожу в сторону, а так хочется забрать Ваську с собой. За это время я уже привыкла, что она всегда рядом.

— Спокойной ночи, Полина, — тоже поднимается Алексей и забирает коробку.

— Спокойной ночи.

Полина

Быстро допиваю горячий кофе и заталкиваю в себя бутерброд. Ян так старательно готовил завтрак, что обидеть его гостеприимство будет настоящим преступлением. Кажется, он изо всех сил пытается показать себя образцовым арендатором. Но я и без этих усилий вижу, что он замечательный.

Рядом с ним мне уютно и безопасно.

Я позволяю себе неслыханную роскошь — быть слабой. Всю жизнь я старалась казаться сильной, не показывать никому своих слез. Но с Яном я могу снять эту маску и быть собой.

Оказалось, за последние годы во мне накопилось столько подавленных чувств, что сейчас они просто хлынули наружу, сметая все преграды.

Сначала этот поток эмоции меня пугал, он казался бесконечным и неуправляемым.

А теперь я начинаю понимать, что позволить себе такую слабость — значит, в результате стать значительно сильнее. Не знаю, как это работает, но Ян для меня — мое место силы.

Вот сейчас, несмотря на то что мы с Васькой вчера его чуть не угробили, Ян сидит за ноутбуком и печатает объявления о найденном котенке.

Жертвуя своим временем, рассылает сообщения по приютам и группам помощи животным. Собирается идти со мной расклеивать эти бумажки по району. Хотя вчера не мог дышать из-за этого самого котенка!

Для меня уже давно никто не делал столько всего просто так. Кира не в счет, мы с ней как родные.

Я ловлю себя на том, что мысленно сворачиваюсь клубком рядом с ним, как кошка, и почти мурлыкаю от удовольствия.

Хотя стоять! Какая кошка, не хочу, чтобы у Яна началась на меня аллергия.

Впрочем, если подумать, я согласна быть лысым гипоаллергенным сфинксом. Не самый симпатичный вариант, зато безопасный.

Я тихо хихикаю с собственных мыслей и чувствую, как губы сами собой расплываются в довольной улыбке.

Мой телефон начинает вибрировать.

На экране высвечивается Алексей и смайлик лапки.

— Доброе утро, Алексей. Как дела, как Вася? — спрашиваю все еще улыбаясь.

— Привет, Полина. Все в норме. Как там наш аллергик, не сильно тебя пилил?

— Все хорошо, — продолжая улыбаться, смотрю на Яна и встречаюсь с ним взглядом.

А сейчас с Яном как раз все нехорошо.

Он сидит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с едва заметным прищуром.

Странно смотрит.

Мне становится неуютно, стул оказывается неудобным, приходится поерзать чтобы хоть как-то устроится. Улыбка сползает с лица как влажный патч.

Что уже не так с этим человеком?

— Полина, тут такое дело… Написала жена, что хочет приехать за вещами, — делает паузу и тяжело вздыхает. — Просто будь в курсе, что можешь пересечься с Мариной. Я отправил сообщение, где рассказал о своих новых друзьях, но оно не прочитано. Ты объясни ей все если понадобится, ладно?

— Вы поссорились? — спрашиваю тихонько, боясь задеть больное. Не из любопытства, больше из желания помочь.

— Нет, что ты. У меня прекрасная жена. Она идеальная, в отличии от меня. Это я не смог сделать ее счастливой, и она ушла, — столько боли чувствуется в его словах.

У меня внутри ребра, будто сжимаются в кулак. Не могу выдавить ни слова. Ухожу в комнату и закрываю за собой дверь.

Тишина затягивается.

— Я ухожу на работу. Буду сегодня немного пораньше. Отменил вечерние консультации. Но ты Ваську обязательно проведай. Она еще мелкая чтобы оставаться без еды на длительный срок.

— Алексей, а можно личный вопрос? — спрашиваю слегка неуверенно.

— Ха-ха… Полина, я еще от татушного вопроса не сильно отошел, — искренне смеется.

— Это будет серьезный личный вопрос.

— Ну спрашивай скорее свой «серьезный личный вопрос». Мне выходить пора.

— Вы жену свою любите?

— Безмерно, — ни на секунду не задумавшись, сразу же отвечает. — Очень люблю. И даже не буду спрашивать, зачем тебе эта информация. Марина из очень известной и богатой семьи. Я постоянно пытался соответствовать, но, похоже, не получилось… Ладно, мне пора. Звони, если что.

Сижу пару минут, переваривая разговор, и составляю стратегический план на предстоящий день.

Выхожу из комнаты.

Ян скроллит свой телефон, игнорируя меня.

Я беру распечатки, скотч и молча ухожу в коридор одеваться.

Может, у Яна появились свои дела, а мне нельзя медлить: сегодня надо много всего успеть.

— Да подожди ты, договорились же, что вместе пойдем, — догоняет меня и резким рывком стаскивает свою куртку с вешалки. — Или моя помощь больше не нужна и нашлась компания посолиднее? — смотрит мне в глаза с насмешкой.

— Нужна, конечно, но если у тебя свои более важные дела, то я справлюсь сама.

— Вместе будет быстрее, до обеда я свободен, — говорит сухо и отстраненно.

Ну вот, только что за завтраком с ним все было нормально. А сейчас — злой и недовольный.

Как же у него быстро режимы переключаются!

Может, это таблетки от аллергии на голову так действуют?

Хорошо, что у меня нет никаких аллергий!

— Ключи возьми, пусть у тебя тоже будут, — протягивает связку с таким видом, словно под прицелом пистолета заставили отдать.

Странные эти мужчины, конечно.

А еще говорят, что девушек трудно понять.

Ложь и клевета!

Ходим, расклеиваем объявления.

Это получается очень даже веселое занятие.

Я на время забываю, что хромаю, но Яну, наверное, неприятно показываться с такой спутницей, хотя виду он не подает.

Ян нереальный.

Влюбил в себя всех бабушек во дворе. Одна даже практически согласилась взять Ваську, но потом вспомнила, что у нее уже есть две кошки. Я в шутку предложила Яну тоже забыть, что у него аллергия, но он почему-то отказался. Мы потом очень долго не могли успокоиться от смеха.

Но физическая нагрузка дала о себе знать, и тупая боль в ноге быстро вернула меня в реальность.

Ян сразу заметил неладное и предложил зайти в кафе поесть мороженое.

Я никогда раньше не ела мороженое с парнем в кафе.

Вообще, я никогда не сидела вот так, напротив мужчины, когда он смотрит на меня с такой теплотой, будто я ему на самом деле интересна.

Мне хочется спрятаться под стол, потому что сердце стучит так, что мне кажется, это слышат все посетители в кафе.

Щеки горят огнем.

Я стараюсь не смотреть на Яна, но все равно краем глаза замечаю, как он вдруг откладывает свою ложечку. Мое сердце, наверное, перестает стучать.

В следующую секунду он протягивает руку через стол, и его большая теплая ладонь мягко обхватывает мои холодные пальцы.

Мурашки моментально разбегаются по коже, а в животе разлетается целая россыпь невесомых бабочек.

Всегда смеялась, когда читала про мурашек и бабочек в романтических сценах, а теперь ощутила этих насекомых на собственной шкуре. Я пытаюсь иронией заглушить новое, неведомое мне ощущение, но эта жалкая попытка отшутиться абсолютно не помогает.

Я поднимаю глаза.

Наши взгляды встречаются.

Его глаза — глубокие, темно-голубые, в них что-то такое, от чего хочется плакать и смеяться одновременно.

Раньше я стеснялась смотреть парням прямо в глаза, а от этих не могу оторваться. В них столько нежности, столько мужественности и чего-то такого, от чего внутри все начинает наполняться некой невидимой силой.

Он не просто красив, он какой-то неправильно идеальный. Будто его создали, не оставив ни единого недостатка.

Темные, чуть волнистые волосы кажутся такими послушными, но при этом небрежно уложены, словно сами знают, как им лечь лучше. Скулы, крепкий подбородок — каждая черточка лица без единого изъяна.

А эта чуть заметная игривая улыбка на губах постоянно заставляет гадать, что он там про меня думает.

Рядом с ним я чувствую себя такой нелепой, такой «нестандартной» и «неправильной».

Он будто сошел со страниц глянцевого журнала, а я — из пыльного архива детского дома.

Но когда Ян смотрит на меня, я ощущаю себя центром вселенной.

Вернувшись домой, обзваниваем волонтеров.

Это получается сложнее, чем я думала. От меня отбиваются, как будто я кастрюлю им втюхиваю из телемагазина.

Ян предлагает поменять стратегию и говорить, что звоню по просьбе Алексея Ивановича.

Савицкий оказывается очень известный и уважаемый ветврач. Мы даже погуглили и узнали, что Алексей Иванович — не простой ветеринар, а владелец той элитной ветклиники, где обследовали Ваську.

— Так. Я втюхала котенка самому Савицкому, неужели не смогу договориться с простыми волонтерами? — прикалываюсь я.

А Ян весь напрягается и быстро уходит на кухню.

Ой, все, даже не буду думать, что там варится в его голове! Со своей бы разобраться.

Время мгновенно приближается к обеду.

Ян уходит по своим делам.

Квартира снова становится непривычно тихой и пустой.

Я, не теряя ни минуты, обзваниваю все номера волонтеров. Двое соглашаются забрать Василису на передержку, если к вечеру не найдутся реальные хозяева. Остальные обещают разместить пост в своих соцсетях.

Надежда есть.

— Удачи, Василиса! — тихо шепчу я, глядя в окно.

— Пусть у тебя будет самая лучшая семья!

Полина

Иду проведывать котенка.

Сердце выпрыгивает из груди. Кажется, что хромают уже обе ноги и пытаются свернуть в противоположную сторону от нужного адреса.

Вот к гадалке не ходи, увижу Марину!

Страх перед этой встречей затмевает ужас от того, что придется зайти в чужую квартиру.

Нажимаю на звонок.

Тишина.

Открываю и захожу.

Квартира идеальная, уютная. Видно, что здесь живет владелец элитной клиники. Как он мог вот так просто взять и вручить ключи от этого дворца простой сиротке, которую видел пару часов⁈

Васька не встречает. Может, еще не освоилась на новом месте.

Иду на кухню.

Нахожу корм и зову ее обедать. Реакции ноль.

Ладно, подожду, когда привыкнет к моему присутствию. Не могу же просто так уйти, не убедившись, что все в порядке.

Через некоторое время сонная и взъерошенная Васька появляется на кухне. Лениво идет к своей миске. Все уплетает за несколько минут. Аппетит отменный. Потом подходит, трется о ногу и вибрирует, как маленький трактор, наполняя всю кухню этим уютным урчанием.

Беру на руки и рассматриваю. Сегодня при дневном свете она как маленький плюшевый медвежонок пепельного цвета. Такая мимимишная. Не верю, что ее оставили на улице. Скорее всего, сама сбежала. Эти голубые глазки-бусинки невозможно обидеть.

Слышу звук ключей в замке. Но, к своему удивлению, не боюсь.

Идем с Васей встречать хозяйку. Очень интересно, кого Алексей выбрал себе в жены.

Дверь открывает стройная блондинка. Я невольно залипаю. Она — живая реклама дорогой косметики или, может, шампуня для волос. С ее внешностью можно рекламировать что угодно.

Высокая — я ей едва достаю до подбородка. Она словно только со съемок, в ней идеально все.

Стою, любуюсь и даже не сразу замечаю, с каким непонимающим видом она на меня смотрит. За ней спрятался мальчик лет четырех. Мини-копия Алексея. С такими же ярко-голубыми глазами и темными волосами.

— Добрый день, — первая обрывает затянувшуюся тишину Марина. — Вы, простите, кто? А давай лучше на ты. Ты кто?

— Здравствуйте. Вы та-а-кая красивая, — неожиданно вырывается у меня. — Понятно теперь, почему Алексей такой грустный и потухший.

Сама себе удивляюсь, но это непроизвольно вырывается наружу.

— Кстати, об Алексее, — улыбается Марина. — Очень хотелось бы узнать, что ты делаешь у него дома? Пойдем в гостиную, — берет малыша за руку и проходит мимо меня с серьезным, но не строгим лицом.

— А… точно, я сейчас все объясню, — улыбаюсь я, начиная приходить в себя.

Знакомимся. Сына зовут Иван, он с осторожностью наблюдает за мной. Но я знаю: скоро мы подружимся. Я профи в общении с маленькими карапузами, чего не скажешь о сверстниках. Хотя и с ними я научилась уживаться.

Все рассказываю, получается очень даже комедийная история.

Серьезность Марины улетучивается. Мы все время смеемся. Ванечка, глядя на нас, тоже хохочет, хотя и не понимает причины веселья.

Марина мне нравится еще больше. Такая живая, добрая и понимающая. Могла бы, не спрашивая, выставить меня за дверь. Но я чувствовала, что на такой Алексей бы не женился.

— Полина, ты просто чудо! Я давно так не смеялась, прямо до икоты.

— Подумала только что о том же, — и сразу накатывает тоска. Так хорошо мне бывает только с Кирой…

— Умные люди мыслят одинаково, — говорит она, смахивая слезу с уголка глаза. — А давайте отобедаем. Я сейчас быстренько что-нибудь приготовлю, — Марина плавно поднимается и направляется к кухне, словно королева Англии. — Мы два часа в поликлинике просидели, пока всех врачей для сада прошли.

Суетится на кухне.

Алексей не сильно следит за своим питанием. Продуктов совсем мало. Марина быстро готовит молочную кашу, бутерброды.

Обедаем и пьем чай с самыми разнообразными, невероятными вкусняшками. Мы немного разорили потайной шкафчик Алексея.

— Это наш маленький тайник, — объясняет Марина, лукаво подмигивая. — Леша, конечно, всегда отмахивается от благодарности, а это «награды» очень настойчивых клиентов за успешную работу в ветклинике.

Мои глаза разбегаются. В тайнике царит настоящее изобилие — конфеты всех форм и размеров, разноцветные мармеладки, зефир, пастила, печенье ручной работы, да такие, каких я ни в одном магазине никогда не видела! И, конечно же, несколько видов ароматного чая.

— Выбирай что хочешь! — радостно говорит Марина, видя мое замешательство.

Я набираю целую тарелку всего, что только душе угодно. Это же просто сказка какая-то!

Мы сидим, пьем чай, смеемся, и я чувствую, как здесь становится по-настоящему тепло и уютно.

Ваня не спускает с рук котенка. Они быстро наладили контакт. Васька такая милаха, что ее невозможно не полюбить.

— Марина, а почему ты ушла? Ты разлюбила Алексея? Прости за вопрос, может, я чересчур любопытная. Если не хочешь, можешь не отвечать, — выпаливаю я, не в силах больше сдерживать свое неравнодушие.

— Не только любопытная, но и болтливая, — улыбается она, а глаза становятся чуть влажными, и она на миг опускает ресницы.

— Вот моя подруга Кира никогда бы не поверила, что меня назовут болтливой. Обычно я, наоборот, молчу и предпочитаю не высовываться.

— Ты очень хорошая девочка, Кире повезло с такой подругой, — берет мою ладонь в свои теплые, нежные руки.

— Я очень люблю Алексея, — вздыхает и отводит взгляд в сторону. — Иногда одной любви недостаточно для счастливого брака.

— Я тогда ничего не понимаю. Вы любите друг друга, это даже я вижу. Ванечка такой замечательный. Вы не поругались. Тогда что не так?

— Все банально до невозможности, — уголки ее губ приподнимаются в какой-то сломанной улыбке. Она, кажется, пытается подбодрить и себя, и меня, но в глазах читается глубокая грусть, от которой у меня сдавливается сердце.

— Леша постоянно на работе. Его стало не просто мало — его почти не стало. Приходил поздно, уставший, и мы перестали разговаривать как раньше. Все наши беседы свелись лишь к бытовым вопросам.

Марина замолкает, словно пытаясь найти нужные слова.

— Кажется, это не повод уходить, но и оставаться так было уже невозможно. Я думала, что он все переосмыслит. Думала, мы справимся. Но он… Он даже ни разу не попросил меня вернуться! Принял наш уход без единого сопротивления. Сдался, словно за наш брак не стоит бороться.

— Алексей сильно переживает, но не зовет обратно, потому что хочет, чтобы вы были счастливы.

Смотрит так, будто я на китайском заговорила.

— Знаю, странно выглядит, но это именно так. Он думает, что если ты приняла решение уйти, значит, было плохо, и если не возвращаешься, то вам без него лучше. Он страдает, я это сразу увидела по его потухшим глазам, когда принесла Васю в клинику.

Набрав в легкие побольше воздуха, продолжаю:

— Я как никто знаю, как тяжело и больно днями чувствовать одиночество. Я тебя понимаю. Но стратегия выбрана неверная. Просто нужно поговорить. Банально, но это так. Поговорить без претензии и обид. Рассказать именно о своих чувствах. Если требовать внимания, высказывать недовольства, он начнет защищаться и закроется. Надо показать, что тебе больно — это как прилюдно обнажиться, но сработает только так.

Марина смотрит застывшим взглядом куда-то в пол.

— Я с одиннадцати лет сирота. Эксперт по одиночеству. Я знаю о нем все. Ванечке нужны счастливые, любящие родители. И вы такие, просто не договорились. Я вижу, что вас связала очень сильная любовь. Только вы по-разному умеете ее проявлять. Надо все обсудить, а для этого встретиться и поговорить… Обязательно поговорить. Поэтому сегодня вы идете на свидание, — последнюю фразу произношу так громко, что Марина немного дергается.

— Что? Нет! Все непросто. Я не готова, да и Ванечку не с кем оставить. Кстати, а где он? — меняет тему, но от меня так просто не отделаться.

Отправляемся на поиски и находим его в спальне. Он спит на кровати, свернувшись калачиком, а рядом мирно дремлет Васька. Она уютно прижалась к нему, прикрыв крошечной лапкой его щеку. Маленькая серая головка уместилась в Ваниной ладошке. Они точно нашли друг друга. Глядя на эту картину, мое сердце переполняется какой-то невероятной нежностью.

Мы возвращаемся на кухню и садимся за стол, продолжая наш разговор. Я не дам ей отвертеться.

Свиданию быть, и точка!

— Марина, я посижу с Ваней, — начинаю я свою речь, стараясь говорить как можно убедительнее. — У меня ведь семилетний опыт общения с детьми двадцать четыре на семь, — выпрямляюсь, будто это придаст мне больше важности. — Решено, ты готовишься к свиданию. Алексей тебя обязательно пригласит.

— Не знаю, Полина, — она смотрит на меня с такой растерянностью, что мне становится немного неудобно. — Как-то неожиданно, да и вообще странно все это.

— Я завтра уезжаю, — твердо говорю я. — С Ванечкой только сегодня смогу посидеть.

Марина замолкает. Я вижу, как она сомневается, мечется взглядом по кухне, словно ищет выход. Кажется, она борется сама с собой, но я чувствую, что постепенно сдается.

— Ладно, — наконец выдыхает она. — Давай попробуем. Свидание так свидание. У меня даже платье здесь есть для такого случая.

— Ура! — не могу сдержать радостного крика и крепко ее обнимаю.

Потом сидим и еще долго болтаем на разные темы.

Ванечка просыпается, и мы снова пьем чай. Мне так хорошо с ним. Наверное, так ощущают себя дома. Это очень приятно.

Звонит Алексей.

— Привет, Полина. Как дела? Не съел тебя квартирный монстр? — голос у него звучит весело, но с нотками привычной заботы.

— Все в порядке, — отвечаю я, сдерживая улыбку.

— Я тут подумал, ты, может, голодная? Моя кухня в твоем распоряжении. В морозилке есть пельмени. Особое внимание можешь уделить шкафчику под баром, там всякие вкусности от благодарных клиентов. Или тебе доставку еды заказать?

— Алексей, я вообще-то сюда пришла Ваську кормить, а не сама кормиться.

— Так что насчет доставки?

— Не надо доставку, спасибо большое за все, — немного запинаюсь. — Ты сказал, пораньше придешь? Можно я тебя здесь дождусь?

— Смотри сама, как тебе будет удобно. Я приду в пять. До встречи.

Сбрасывает.

— Мне так непривычно к Алексею на «ты» обращаться, — бормочу я, и сама удивляюсь, насколько это для меня странно.

Он ведь мужчина, взрослый, но я не чувствую в нем той пропасти лет, что обычно разделяет меня со взрослыми. Он кажется таким… своим. Это сбивает с толку.

Я помогаю Марине сделать укладку и вообще кручусь возле нее, буквально не могу налюбоваться. Я никогда раньше не общалась с такой по-настоящему красивой и ухоженной женщиной. Если я отпущу ей очередной, наверное, сотый комплимент, то боюсь, она тоже сделает мне укладку… языка.

Рядом Ванечка. Он не спускает с рук котенка, который мирно мурчит, зарывшись носом в его футболку. Мальчик весь светится от радости и счастья, прижимая к себе пушистый комок.

Мы улыбаемся, наблюдая за этой милейшей картиной, и в воздухе разливается такой уют, что хочется в нем раствориться.

— Полина, надо сказать Алексею, что ты нашла хозяина для Василисы, — Марина с теплой улыбкой кивает в сторону Ванечки.

— Что? — зависаю я от неожиданности. — Серьезно? Я правильно понимаю, вы ее оставляете? Алексей согласится?

— Да и да! На оба твои вопроса. С того времени, как мы уехали отсюда, я не видела Ванечку таким счастливым, — ее глаза начинают блестеть от подступивших слез.

— Спасибо тебе, Полина, — Марина смахивает слезу и крепко меня обнимает.

В этот миг я ощущаю такое сильное, такое искреннее счастье. Оно теплом разливается по телу, наполняя каждую клеточку. Впервые в жизни я чувствую себя по-настоящему ценной.

Это необъяснимый кайф.

Полина

Для осуществления моего своднического плана мы быстро убираем в шкаф все следы пребывания здесь Марины и Ванечки.

Алексей, как и обещал, приходит в пять часов.

— Привет, есть кто дома? Почему меня никто не встречает? — его голос разносится по прихожей.

— Алексей, — выхожу к нему, преграждая путь. — Ты есть хочешь?

— Да, — отвечает, подозрительно глядя на меня. Кажется, его мозг уже улавливает какой-то подвох.

— Вот и славненько. Ты идешь в ресторан на свидание со своей женой.

— Пф, Полина, — он выдыхает, сдуваясь, как шарик. — Марина не пойдет.

— Почему за нее решаешь? Ты не Марина. Надо позвонить и спросить, это же элементарно.

— Так, Полина! — Алексей хмурится. — Ценю твою участливость, но я не котенок, меня не надо спасать и пристраивать.

— Струсил? — ехидно бросаю я.

— Что? При чем здесь это? Мы взрослые, сами разберемся.

— Конечно, сами разберетесь… сегодня на свидании, — расплываюсь в широкой, довольной улыбке.

— Марина не пойдет со мной.

— Позвони и спроси, — настаиваю я серьезным голосом.

— Полина, нет!

Я беру телефон с полки в прихожей и почти насильно всовываю ему в руку.

— Звони!

— Вот настырная какая! — ворчит он, но все-таки берет телефон. — Ладно, лишь бы ты отстала.

Алексей набирает номер, подносит мобильник к уху. Слышу короткие гудки, потом голос Марины.

— Привет. Как дела? Как Ваня? — спрашивает он, стараясь говорить спокойно, но я вижу, как напряжены его плечи.

Пауза.

Я замираю, боясь даже дышать.

— Да тоже нормально. Может, поужинаем сегодня в ресторане или ты занята? — наконец выдавливает он из себя.

Снова пауза.

Я жду. Сердце колотится в груди.

Вдруг лицо Алексея озаряется искренней, детской улыбкой.

— Это я от нечаянной радости подвис, прости… — бормочет он в трубку. — Ты серьезно? Ты не против? Во сколько за тобой заехать? Ало, связь пропадает…

В этот самый момент, когда Алексей замирает с телефоном у уха, из комнаты вылетает Ванечка. Мальчик, словно маленькая ракета, мчится к отцу.

— Папка, пивет! Я саскучився! У меня есь Васииса, ты видев? Она зивая, настаясяя! — Ванечка обнимает Алексея и тут же оказывается у него на руках.

Алексей крепко прижимает сына к себе, будто пытается наверстать все дни разлуки. Его лицо, еще секунду назад напряженное от разговора, теперь светится нежностью. Он зацеловывает сына, совсем забыв про телефон.

Я стою в стороне и наблюдаю.

Из комнаты выходит Марина. Ее взгляд ласково скользит по обнимающимся мужу и сыну, а потом застывает на Алексее. В этом взгляде столько нежности, столько любви. Я могу любоваться ими вечность.

— Заговорщицы! — он смотрит то на меня, то на Марину и широко улыбается.

— Все, потом наобнимаетесь. Как ты там говорил… Теряем время!

Алексей отпускает Ваню, и тот тут же бежит тискать Ваську.

— Я посижу с малышами, пока большуны будут на свидании.

— Ты невероятно красивая, — шепчет Алексей, обнимая и целуя жену.

А мы с Мариной начинаем заливаться смехом.

— Вы сговорились и решили устроить мне практику по поднятию самооценки?

Алексей ничего не понимает, только растерянно смотрит на нас.

— Ну, мы тогда пойдем. В морозилке есть пельмени, — напоминает он.

Время летит незаметно.

Мы играем в дрессировщиков. Я главная, а Васька с Ваней — мои совершенно неподдающиеся подопечные. Команды они категорически игнорируют, и мы просто катаемся по полу, смеясь до боли в животе. Потом, отдышавшись, устраиваемся на диване, смотрим мультики, пьем молоко с печеньем. Неожиданно я ловлю себя на мысли, что хотела бы иметь такого брата.

Когда мой взгляд падает на часы, вижу, что уже почти девять. Ян, наверное, начал волноваться. Нахожу свой телефон и, к ужасу, замечаю пропущенные звонки от Яна и кучу сообщений.

Наспех набираю короткое смс: «Я в порядке. Котенок пристроен. Скоро буду». Отправляю. Но даже после этого внутри поселяется горькая тревога.

Дверь открывается, и в проеме появляются Алексей с Мариной. Они не просто счастливые — они сияют. Держатся за руки, смотрят друг на друга так, словно только что выиграли главный приз в лотерее. Без лишних вопросов понятно, что поговорили правильно. Я чувствую такую острую, настоящую радость за них, как будто это мое собственное счастье.

Марина бросается ко мне, обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

— Полина, спасибо тебе! Ты наша спасительница! — шепчет она отстраняясь.

Я усмехаюсь и отвожу взгляд, будто разглядываю узор на стене, только бы не выдать, как мне на самом деле приятно.

— Это все Васька, а я просто ей немножко помогала. Вон, спит, наевшись и наигравшись. Мне тоже пора, поздно уже.

— Леша тебя проводит, — говорит Марина. — А завтра мы обязательно приедем на вокзал тебя провожать.

— Леша, уже темнеет, — Марина легонько тормошит Алексея, который все еще витает в облаках счастья.

Ваня, все это время сидевший рядом с Васькой, вдруг подбегает к нам.

— Я када выасту, тозе зенюсь. На такой, как Паинка! И у нас будеть десять кофак! — торжественно заявляет он.

Алексей с Мариной смеются, а я чувствую, как теплеют щеки.

— Вот в этом мы не сомневаемся! — гладит его по голове Марина, — Весь в отца, — обнимает сына и мужа одновременно.

Идеальная семья.

Все смеются, прощаются.

Я выхожу вслед за Алексеем в вечернюю прохладу, а в голове вертится мысль: как же все интересно получилось. Такая невероятная цепочка «неслучайных случайностей».

Быстро подходим к дому Яна.

— Полина, спасибо тебе огромное, ты волшебница! Нет, ты ангел-хранитель нашей семьи! Ты нас спасла, — на радостях обнимает меня и, приподнимая над землей, начинает кружить.

Я так за них рада, как за себя. Сердце, кажется, от счастья прыгает до неба.

Мимо нас проходит Ян и направляется к подъезду.

— Ни стыда, ни совести. Меня сейчас вырвет, — с презрением фыркает в нашу сторону и заходит в подъезд.

Я опускаюсь на землю во всех смыслах. На душе резко становится тошно и до слез обидно, но я не плачу.

— За что он так со мной? — едва слышно шепчу, чувствуя, как обида сжимает горло.

— Ты что, Полина, не вздумай расстраиваться, наоборот! Он же практически в любви тебе признался, — улыбается и берет меня за плечи, смотрит прямо в глаза.

— Ты самая невероятная девушка, которую я встречал. Ну, кроме жены, естественно. Ян приревновал, поэтому такая реакция. Если бы ты ему не нравилась, просто прошел мимо. А мы, наоборот, наблюдали бурную реакцию. Может, он сам еще не понимает, но ты ему не безразлична.

— Ты счастлив и слеп от любви, поэтому она тебе везде мерещится, — пытаюсь логически объяснить ситуацию. А Яну я свалилась как снег на голову и мешаю вести привычную жизнь, поэтому он злой и раздражительный. Я бы про него плохо никогда не подумала и не осудила. Больше не хочу его знать, — гордо поднимаю голову.

— Может, я поговорю с ним? Ему станет стыдно за свое поведение.

— Ни за что! Ничего общего не собираюсь иметь с человеком, который обо мне плохо думает. Значит, с ним нам не по пути, — опускаю голову и, несмотря на все усилия держать себя в руках, всхлипываю.

Алексей крепко обнимает меня.

— Все наладится, вот увидишь!

Мы прощаемся и расходимся.

Ян

Мля… он же взрослый мужик. Сколько ему? Лет под сорок. А глупышка эта совсем мелкая, наивная. Задурил ей голову.

Котенок чертов, все из-за него.

Хотя нет, это Лера приперлась, принесла ее нелегкая.

Почему меня это так бесит? Пусть делает что хочет!

А бесит, потому что сирота и некому мозги ей прочистить. И я ей никто, чтобы послушала.

Ношусь бесцельно по квартире, пинаю стул, ибо нечего на пути стоять, кидаю телефон на диван. Подхожу к окну.

Стоят, обнимаются.

Да, блин! Фу! Смотреть противно.

Хоть ты возьми да силой домой притащи!

Завешиваю шторы, срываются с нескольких петель.

— Черт!

Беру телефон. Может, позвонить ей? И что скажу?

Проверяю зачем-то мессенджеры. Не могу ни о чем думать. Телефон летит на диван, я следом за ним.

Звонок в дверь.

Дал же ключи, нет, отоприте ее величеству.

Принцесса!

Открываю и молча ухожу в комнату. Сажусь за комп. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Лучше ко мне не подходить.

Никаких звуков в коридоре нет. Она что там зависла? Мечтает о своем папике?

Тишина затягивается.

Блин, может, плохо стало? Достала уже. Залезла в башку и не отпускает.

Иду в коридор.

Полина сидит на банкетке и хнычет в ладошки.

— Полина, ну ты чего? Он тебя тронул, скажи? Я ему… Чего ревешь?

Начинает еще сильнее плакать.

— Прости, если обидел. Это не мое дело.

Плачь усиливается.

Почему, когда я рядом, она постоянно ревет?

Я не выдерживаю и беру ее в охапку, ставлю на ноги. Крепко прижимаю к себе. Тяжело внутри, не могу выносить ее слезы.

Потихоньку успокаивается.

— Почему ты плохо обо мне подумал? — она чуть отстраняется и проводит ладонью по влажной щеке.

— Я⁈

Даже дыхание задерживаю. Готов был услышать все что угодно, только не этот вопрос.

— Вы обнимались, что еще можно было подумать? Он же намного тебя старше. Ты достойна нормального парня, — слова вырываются жестче, чем хотелось.

Протягиваю ей салфетки, пальцы чуть подрагивают.

— Алексей помирился с женой и на радостях меня закружил, — растирает рукой краснеющую щеку. — Я инвалид, ты забыл? Никто не полюбит хромую. Поэтому я никого не достойна.

От этих слов мне становится невыносимо больно, внутренности разрывает. Как же она не права!

Полинна невероятная. Я таких не встречал. Любой будет счастлив быть с ней.

От мысли, что кто-то другой будет ее обнимать, разгорается еще большая злость.

— Полина! Это неправда. Ты прекрасная, добрая, невероятно красивая.

Беру ее лицо в ладони. Смотрю в эти бесконечно зеленые заплаканные глаза, потом на припухшие от слез губы — и мою крышу сносит.

Впиваюсь в эти манящие нежные губы. Кажется, они предназначены только для меня. Полина робко и неуверенно отвечает, руками обхватывая меня за шею.

Не хочу отпускать. Вырвавшаяся на волю страсть кипятком разливается по всему телу.

Воздуха не хватает, и мы отстраняемся друг от друга, жадно хватая кислород частым дыханием.

Глаза расфокусированы, губы горят, кровь закипает — я тону в этом пожаре.

Обнимаю Полину, утыкаюсь носом в ее шею. Запах кожи мгновенно меняет всю картину мира. Жар сменяется колючим ознобом, и я невольно сжимаю ее крепче.

Отстраняюсь, беру ее лицо в руки и смотрю прямо в глаза.

— Полина, ты невероятная, — произношу я от всего сердца. — Ты прекрасная, и абсолютно все в тебе совершенно. Не вздумай считать иначе, — мы замираем, не в силах оторвать глаза друг от друга.

— Апчхи! Не-е-ет, только не это! — начинаю ворчать, вспоминая недавние страдания, и иду к окну.

Хотя так вовремя, совсем не туда занесло меня на повороте. Настраиваюсь на «правильный маршрут».

— Смотрю, Вася мне передала привет. Я польщен.

— Ты начнешь, как тогда страдать и задыхаться? — подходит ко мне, ее глаза так широко распахнуты, что начинают дрожать ресницы.

— Нет, я же на таблетках. Вчера вы меня застали врасплох. Я был жертвой домашнего Василия.

Полина выдыхает и бросается мне на шею.

Что я там говорил про «правильный маршрут»?

Полина

Сегодня я уезжаю. Вещи собраны, хотя это громко сказано — со мной небольшая сумка. Хорошо, что я путешествую налегке.

Не думала, что будет так тяжело.

Пробыла здесь всего четыре дня, а как будто прожила новую маленькую жизнь. Пора возвращаться в старую, а я так не хочу. Лишь мысль об операции вновь вытягивает меня из этого приятного забытья. Она как холодный душ, резко обрывает любую попытку радоваться.

Вчерашний поцелуй до сих пор крутится у меня в голове на повторе.

Каждый раз, когда я закрываю глаза, чувствую его снова. Сердце начинает громко стучать и в груди поселяется что-то похожее на тревожность, только приятную.

А слова Яна, что я невероятная… Я укрываюсь ими, как мягким, теплым пледом. Сижу неподвижно, боюсь лишний раз пошевелиться, чтобы как можно дольше насладиться ощущением счастья. Хочу запомнить каждую секунду этого состояния.

Ян готовит завтрак. Я слышу звон посуды на кухне.

Я искренне завидую его будущей жене. Она будет видеть его улыбку каждое утро и называть своим. У нее будет безлимит поцелуев, а у меня есть только эти короткие мгновения, которые я сохраню в памяти навсегда.

Ян напросился меня проводить. Алексей с семьей тоже приедут. За эти четыре дня я приобрела друзей больше, чем за всю жизнь. Тяжело теперь уезжать.

— Полина, завтрак готов, — тихонько стучит в дверь, но не заходит.

Мы завтракаем и играем в игру «Амнезия»: притворяемся, что забыли о вчерашнем. Только странный, пробирающий до самого сердца взгляд Яна напоминает о случившемся поцелуе.

Хорошо, что я уезжаю. От этого взгляда мое лицо наливается колючим румянцем. И губы горят от неизвестного ранее влечения. Кажется, единственное спасение — воссоединиться в поцелуе и унять эту жажду. Но мы молча завтракаем.

— Полина, — хриплым голосом прерывает затянувшуюся тишину Ян. — Можно я буду тебе звонить… писать? Ты не против?

Я не против, я очень даже не против, но зачем все это? Будет только больнее. Я за то, чтобы быстро сорвать пластырь и идти дальше, чем растягивать эту боль, когда конец и так всем ясен.

— Не против. Живи здесь спокойно, разберись только с недобросовестными риелторами. Месяц подготовки к операции, потом восстановление. Если все пройдет без осложнений, только через год я смогу полноценно ходить.

Ян резко встает из-за стола и, собрав грязную посуду, идет ее мыть. Громко ляпает тарелками и ругается себе под нос.

И что я такого сказала? Растерянно пытаюсь сообразить. Я действительно не понимаю его реакции. Ладно… Какая теперь разница.

Мы собираемся. Едем на вокзал. Ян все время пристально смотрит на дорогу, игнорируя меня. Ни одного взгляда в мою сторону. И я этому рада. Не знаю, что будет, когда наши глаза встретятся. Если увижу в них то же, что чувствую сама… я просто развалюсь. Или что еще хуже, наброшусь на него.

Мне хочется плакать, но слез нет. Вместо них по венам растекается густое тепло, которое собирается где-то возле сердца и не дает дышать полной грудью.

Я смотрю на профиль Яна, на его сжатые челюсти, на то, как он, нахмурив брови, впивается взглядом вперед и понимаю: ему тоже тяжело. Иначе давно бы уже включил музыку или заполнил болезненную тишину шутливыми разговорами.

На перроне ждут Алексей с семьей.

Ванька, как только меня замечает, сразу бежит обниматься и кричит:

— ПАИНКА! Я буду фкуцять. Ты када винесся? — смотрит на меня блестящими от слез глазами.

Мне тоже очень будет его не хватать.

— Отставить сырость, ты остаешься за главного дрессировщика, поэтому слезы отменяются, — серьезным голосом произношу как военный приказ.

— Буить сдеана, — подыгрывает мне Ванечка и, не выдерживая, начинает заливать я от смеха.

Замечает Яна и тут же становится серьезным.

— Эта хто?

Алексей с Мариной подходят к нам. Они не просто счастливы — они сияют, прямо-таки искрятся незримым светом. Их улыбки живые, настоящие, а в глазах пляшут озорные огоньки.

Приятно их такими видеть.

— Это Ян, мой друг, — широко улыбаясь, знакомлю их между собой.

— Ян, это Марина, жена Алексея, а это Ванечка, мой друг и по совместительству их сын.

— Приятно познакомиться, — немного удивленно говорит Ян.

— Еси ты на ней не зенився, то я выасту и сам зенюсь, поняв? — серьезно заявляет Ваня.

Мы громка смеемся, заглушая гул перрона.

Я счастлива. Мне с ними так хорошо. Они стали как родные.

Больно уезжать. Здесь я оставляю кусочек своего сердца.

Мы разговариваем, шутим и смеемся.

Время пролетает и вот пора прощаться.

Марина обнимает меня, и в этом объятии столько тепла и благодарности, что я почти таю. Она тихонько шепчет, и каждое слово направляется прямо в мое ноющее сердце:

— Полина, ты говорила, что я красивая. А знаешь, что я тебе скажу? Это ты невероятная, просто еще не понимаешь. В тебе замечательно абсолютно все: и внешность, и это твое огромное сердце. Нам с Лешей очень повезло, что мы с тобой встретились.

Держусь из последних сил, чтобы не заплакать.

Ванечка обхватывает меня своими маленькими ручонками и не хочет отпускать. Марина его еле оттаскивает, давая попрощаться с Яном.

Ян подходит очень близко. Мое сердце лихорадочно отбивает бешеный ритм.

Все вокруг исчезает.

Он осторожно берет мое лицо в свои руки, и я невольно прикрываю глаза.

— Еще увидимся, Плакса. Я буду скучать.

Наши губы встречаются в поцелуе: коротком, нежном и трепетном. Этот поцелуй я увезу с собой в самом сердце. Кто знает, может, другого такого больше не будет.

Прощаемся. Я захожу в поезд, и глаза заполняются горячей влагой. Понимаю, что они ждут на перроне и нужно помахать.

Беру себя в руки.

Осушаю болото на лице. Натягиваю улыбку. Машу провожающим. И кажется, что поезд увозит мое тело, а душа и сердце остаются с ними на перроне.

Поезд двигается.

Больше не в силах терпеть, даю волю слезам.

Полина

Занимаю очередь в нужный кабинет и сажусь на последнее свободное место. Следом за мной сразу же подтягиваются другие страдальцы.

Желающих попасть к знаменитому ортопеду-хирургу Артемию Романовичу Власову ожидаемо много. Он лучший в своем деле, и все стараются лечиться именно у него.

Можно было, конечно, позвонить Кире — она ведь с ним в одной больнице работает, но я не стала беспокоить ее по таким пустякам. Надо пробовать самой жить свою жизнь со всеми из этого вытекающими трудностями.

Перед кабинетом начинается суета.

Отчаянный пациент лезет без очереди, немолодой мужчина с тростью грудью закрывает дверь в кабинет от вражеского вторжения. Все эмоционально высказываться по этому поводу.

Только я и женщина, сидящая напротив меня, молча наблюдаем за происходящим. Она смотрит доброжелательно и приветливо улыбается. Не просто движением губ, а теплым, исходящим откуда-то из глубины души светом. Я улыбаюсь в ответ.

Спокойная, приятная, очень красивая, надо сказать, женщина. Светловолосая, с едва заметными проблесками седины. Ухоженная. Стильная. Видно, что состоятельная. Сидя, мы одинакового роста.

Я всегда думала, что для таких богатых людей нет очередей. Интересно, она здесь с какой проблемой?

Становится необычно тихо. Несанкционированное вторжение, видимо, пресечено. Пациенты успокаиваются, слышны лишь отдельные разговоры.

Женщина продолжает на меня смотреть и улыбаться.

Это уже настораживает.

Молодой мужчина подводит девочку на костылях с зафиксированной ногой, и я тут же подрываюсь, уступая ей место. Не знала, что Власов и детей консультирует. Отхожу подальше и устраиваюсь на свободной скамейке в углу. Моя очередь все равно не скоро, а здесь намного комфортнее.

Улыбчивую женщину вызывают следующей, пациенты начинают возмущенно переговариваться.

Это только начало моего пути, а уже так тягостно.

Я прекрасно знаю, что сейчас доктор начнет меня запугивать страшными медицинскими словечками и возможными осложнениями. Это все я уже проходила с Кирой.

Она реаниматолог-анестезиолог. Не хирург, но работала в операционной. Подруга рассказывала мне кучу страшилок. Даже водила в отделение, где пациенты восстанавливались после операций и рассказывали, как они все и всех ненавидят и готовы оторвать ногу с аппаратом Илизарова, лишь бы прекратить свои мучения. Но этим меня не остановить. Я настроена решительно. Лучше год страдать, чем всю жизнь.

Подходит моя очередь. Пациентов остается совсем мало. Я сажусь поближе к кабинету.

Та странная женщина, которая мне постоянно улыбалась, после консультации не уходит, сидит неподалеку. Наблюдает за мной.

Ее взгляд словно обжигает кожу, и меня накрывает паника. Хочу сорваться с места, убежать и больше никогда не встречаться с этой женщиной. Впервые на меня оказывает такое воздействие незнакомый человек.

Ожидание начинает напрягать.

Наконец, подходит моя очередь.

Захожу в кабинет, здороваюсь, стараясь сильно не хромать.

Доктор усердно перебирает пальцами по клавиатуре, глядя в монитор. На мгновенье оторвавшись, коротким кивком указывает мне в сторону кресла и продолжает печатать.

Опускаюсь в мягкую кожу и немного расслабляюсь.

В кабинете вкусно пахнет кофе — терпким, свежемолотым, с горьковатой ноткой, которая щекочет нос. И дорогим мужским парфюмом с древесными, табачными оттенками и чем-то сладковатым.

Желудок предательски громко напоминает о себе протяжным урчанием. Мечтаю провалиться сквозь это дорогое кресло, но лишь крепче сжимаю в руках медицинское досье, как будто оно спасет меня.

Кабинет кажется уютным. Не сравнить с холодными коробками в нашей поликлинике. На стене светящийся экран, похожий на узкий шкаф, весь увешанный рентгеновскими снимками, в бледном свете напоминающими засушенных медуз.

Забавно, обычно люди прячут скелеты в шкафу, а у Власова все на самом видном месте. Какой открытый человек, оказывается, этот доктор.

Стук клавиш внезапно обрывается.

Артемий Романович молча смотрит на меня взглядом, в котором чувствуется усталость и желание сбежать отсюда чем скорее, тем лучше. Хотя быстрее всего, это отражение моего взгляда и моего желания совершить побег.

— Морозова Полина Михайловна, — представляюсь я, чтобы прервать это затянувшееся молчание, и кладу ему на стол все документы.

Доктор светло-русый, лет сорока. Его лицо строгое, с резкими, правильными чертами. Я невольно подмечаю его длинные, тонкие пальцы и светлую полоску под обручальным кольцом.

От него прямо веет аурой человека, который умеет говорить пациентам то, что они не хотят слышать.

Фраза «профессиональный цинизм, завернутый в красивую, дорогую упаковку» подходит ему просто идеально.

Конечно, роскошный мужчина. Очень красивый. Но чересчур серьезный.

С таким точно не пошутишь. Хотя какие здесь могут быть шутки, когда в его руках, по сути, находятся судьбы и жизни людей.

— Пять сантиметров, — говорит он не вопросом, а констатацией. — Во сколько травма?

— В одиннадцать. Автомобильная авария.

— Почему не сделали раньше?

— Директор детского дома отказалась подавать документы на квоту, прикрываясь тем, что операция плановая, не экстренная. Состояние жизни не угрожает. Не было бюджета на реабилитацию и сопровождение. Короче, не захотели брать на себя ответственность, — говорю, опуская голову, потому что до сих пор обидно за потерянные два года.

— Да, много времени упущено. Значит, будем работать с тем, что есть.

Складывает руки на столе, словно собирается молиться. Смотрит не в глаза, а куда-то в район моей ключицы.

— Я не буду отговаривать. Не имею права. Но ты должна понять одну вещь, — он делает паузу, и я слышу, как тикают настенные часы. — Удлинение кости — это не магия. Это контролируемый перелом. Я распилю твои большеберцовую и малоберцовую кости, вставлю в костномозговой канал телескопический штифт. Потом ты будешь ходить с аппаратом Илизарова на ноге и четыре раза в день крутить гайки. По миллиметру в сутки. Кость будет рваться и зарастать заново. Мышцы — тянуться. Нервы — орать. Полгода ты будешь жить в режиме «повернуть на четверть оборота, выпить обезболивающее, поплакать в подушку, повернуть еще».

Доктор наклоняется вперед, опуская руки.

— Психологически это тяжелее, чем физически. Приблизительно на третьем месяце, а может, и раньше ты возненавидишь меня. Потом — себя. Потом — эту ногу, которую так хотела вытянуть. Тебе будет казаться, что зря согласились. Что пять сантиметров не стоят того, чтобы превратить жизнь в ад. А именно такой она и будет.

Я открываю рот, но он качает головой.

— Я еще не закончил. Через шесть месяцев штифт зафиксирует кость на новой длине. Ты начнешь ходить. Сначала как ржавый дровосек, потом — немного лучше. К году забудешь, что когда-то были разные ноги. Сможешь бегать, прыгать, танцевать. Но…

Он замолкает. В кабинете тихо — даже часы, кажется, замерли в ожидании заключения.

— Но хромота может остаться. За семь лет тело научилось жить с разными ногами. Таз перекосился, позвоночник изогнулся, мышцы привыкли работать асимметрично. Растянем кость — придется переучивать все остальное. Будет больно везде: в пояснице, в здоровом колене, в бедре, в шее. Если будешь исправно и качественно делать ЛФК каждый день, все со временем перестроится. У каждого это время свое.

Смотрю на его руки и представляю, как он ножовкой будет распиливать мои кости. Внутри все каменеет и начинает подташнивать.

Я сглатываю. Доктор видит это.

— Пять сантиметров, — говорит он уже мягче. — Это серьезная хирургия. Я делаю такие операции, когда разница больше семи, или пациент не может нормально сидеть из-за таза. В твоем случае… — Он пожимает плечами. — В твоем случае это вопрос качества жизни. Субъективного.

— Есть более гуманный способ, — продолжает доктор уже спокойнее. — Специальный интрамедуллярный штифт. Это революционная хирургическая процедура, но удовольствие не из дешевых, по квоте не предусмотрено.

Дам тебе информацию для ознакомления, вдруг найдутся добрые самаритяне. Я распоряжусь, чтобы отправили запрос в несколько благотворительных организаций, но шансы невелики, так как есть бесплатная альтернатива.

Принтер заполняет тишину и выводит лист бумаги с итоговой суммой, на которую даже нет смысла смотреть.

Мы с Кирой давно уже все посчитали.

Если продать квартиру и прибавить все наши сбережения, этого точно не хватит. А я останусь без жилья, и еще не факт, что все пройдет как положено.

Власов наклоняется вперед и смотрит на мои ноги — на ту, которая короче, и ту, что длиннее. Улыбается краешком рта.

— Ну-ка пройдись по кабинету!

Старательно выхаживаю, пытаясь не преувеличивать и тем более не сглаживать хромоту.

— У тебя красивая хромота, — говорит он. — Знаешь? Многие женщины с такой ходят как королевы. Но если ты хочешь ходить иначе — я научу. Просто пойми: кости вырастут быстрее, чем ты примешь свое новое тело.

Не могу выдавить ни слова, хотя подготовила на этот случай десяток ответов.

— Я оставлю тебе в графике «окно» на май. А пока… пока просто постой перед зеркалом. И спроси себя, готова ли ты превратить свою жизнь в ад? Я не пугаю. Я предупреждаю и даю время все обдумать.

Смотрим друг на друга. И здесь я окончательно понимаю, что обдумывать нечего. Давно уже все решено и с зеркалом, и без. Операция будет. Я справлюсь.

— Артемий Романович, — говорю я, стараясь выглядеть максимально спокойно. — Вы ничего нового не сказали. Все уже обдумано и решено. Записывайте меня на операцию, я давно к ней готова.

Доктор смотрит на меня внимательно, словно пытается просканировать насквозь.

— Есть кому тебя поддержать? — спрашивает он, и в его голосе слышится непривычная мягкость. — Путь будет долгим и нелегким. В одиночку можно не осилить.

— Да. Кира Погодина — мой самый близкий человек. Реаниматолог в вашей больнице.

Лицо доктора меняется моментально. Строгие черты разглаживаются, уголки губ дергаются в легкой, почти незаметной улыбке, а в глазах появляется живой, заинтересованный блеск. Он, кажется, на секунду становится моложе лет на десять, сбрасывая с себя всю напускную серьезность.

— Точно! — негромко хлопает по столу. — Кира предупреждала о тебе. Что же ты сразу не сказала? Я бы тебя тогда пострашнее пугал.

Я тихо усмехаюсь.

— Думаете, Кира не пыталась? Она только что в морг меня не водила, а так рассказала и показала все в самых ярких подробностях.

— Не сомневаюсь, это она умеет, — смеется доктор, явно вспоминая креативные проделки Киры, в которых она мастер.

— Хорошо. Вот список необходимых обследований, — дает мне распечатку. — Пройдешь все в своей поликлинике. Потом ко мне. Операция будет в начале мая, позже назначим конкретную дату.

В распечатке аж семнадцать пунктов. Можно переселяться жить в поликлинику с таким списком.

— И Полина, надо действовать оперативно, — возвращает мне мое «досье». — Кире привет, надеюсь, она скоро восстановится и вернется к работе, мы скучаем.

Когда говорит о Кире, его лицо меняется, теряя холодную строгость. Он задумчиво улыбается, а в его глазах я замечаю озорные смешинки. Они, наверное, хорошие друзья.

Выхожу с таким ощущением, что на плечи нацепили тяжеленный рюкзак.

Я так ждала эту консультацию!

Шла сюда с такой огромной надеждой, которой хватило бы на десятерых. Казалось, я не иду, а парю. Но реальность вызывает лишь глухую грусть и отчаяние. Мне теперь совсем не до полетов.

Список исследований обрезает мне крылья. Это же сколько очередей, подобных сегодняшней, предстоит еще высидеть! Сколько всего выслушать.

Медленно, волоча ноги, плетусь обратно в детский дом.

Полина

Месяц пролетает в карусели анализов, бесконечных исследований, снимков, консультаций и длинных, недовольных очередей на все эти процедуры.

Монотонность, боль, ожидание стали моими ежедневными спутниками. Тело изнывает от постоянных поездок, а мозг — от медицинских терминов.

Мне временно выделили отдельную «комнату». По сути, это была бывшая кладовка — маленькая, тесная каморка, где раньше хранили многочисленные коробки. Теперь здесь чудом уместились лишь кровать да тумбочка, больше ничего не влезло.

Но я не жалуюсь. Спасибо и за это, ведь могли бы и вовсе выставить на улицу. До операции мне разрешили остаться.

Спасаюсь, как всегда, в книгах. Читаю взахлеб, уходя с головой в чужие истории. Только так время пролетает незаметно, стирая скуку и боль реальности.

Ян пишет каждый день. Я редко отвечаю. Телефонные звонки игнорирую вовсе. Боюсь, что голос даст слабину, и я расплачусь прямо в трубку.

Хватит с него моих слез.

Я же не дурочка, я все понимаю: такой, как Ян, не заинтересуется хромой, вечно рыдающей сиротой, которая к тому же постоянно влипает в неприятности.

А он не отступает. Наверное, хочет поддержать или боится, что я передумаю и продам квартиру, выставив его. Зря волнуется, мне сейчас совсем не до этого.

Сразу вспоминаю рыжую деваху, которая так нахально выставила меня из собственной квартиры. Наглая, решительная, дерзкая красотка. Вот какие девушки нравятся Яну. Мой полный антипод.

Головой я все это понимаю, а сердце почему-то постоянно ноет. Тянет к нему. Тянет и к моим новым друзьям.

Алексей с Ваней один раз приезжали меня проведать. Мы долго гуляли по городу и постоянно смеялись. Василиса им не дает соскучиться. Растет будто на ускоренной перемотке, а по ее проделкам можно снять мини-сериал.

Теперь я еще сильнее тоскую и мечтаю их всех повидать. Мне хочется снова оказаться в той уютной суматохе, где так по-домашнему тепло.

Кира все еще в Европе на лечении. Она не рассказывает много, чтобы меня не расстраивать, но я все равно понимаю, что восстановление затянулось. Что-то идет не так. Кире самой нужна поддержка, и я стараюсь ее не беспокоить своими проблемами.

Жизнь течет куда-то мимо меня. Никакого ощущения радости.

Раньше меня это устраивало, я привыкла к такой жизни, к тотальному одиночеству.

Но теперь все изменилось. Теперь я знаю, каково это — быть счастливой.

Знаю, что сердце умеет выстукивать чужое имя.

Боже, как же мне этого не хватает…

Сразу вспоминаю дедушку и песню группы «Чайф», которую он любил напевать, когда я выпрашивала что-нибудь несбыточное:

'Мне не хватает белых грибов зимой,

Мне не хватает сугробов летом…'

А потом сама не замечаю, как добавляю строчки от себя:

'Мне не хватает пять сантиметров ноги

И Яна рядышком где-то…'

Хихикаю себе под нос.

Ну ведь правда же! Горькая, но абсолютно честная правда моей жизни.

Дедушка бы точно оценил такую импровизацию.

Он всегда говорил: «Если не можешь победить судьбу, хотя бы посмейся ей в лицо».

Смеяться над собой и своей судьбой — это единственное, что я умею делать профессионально.

Но мимолетное веселье быстро проходит.

Я выключаю в комнате свет, оставляя только тусклое сияние уличных фонарей.

Я люблю темноту. В темноте моя хромота не так заметна. В темноте я могу быть какой угодно.

Ложусь в холодную, неудобную постель.

«И Яна рядышком где-то…» — эхом отдается в голове моя собственная строчка.

Ян

Ситуация с Полиной меня сильно напрягает.

Прежней беззаботной жизнью не живется.

Она засела глубоко внутри и теперь думаю о ней не переставая.

Я реально скучаю. Впервые со мной такое. От одной мысли, что мы больше не увидимся, становится ощутимо больно в груди. Некая сила притяжения постоянно возвращает Полину в мою голову.

Триггерит все: звук принтера, кофемашины, запахи, случайное чихание, вид из окна, вид на окно, уличные коты, объявления на столбах, да что угодно! Я просто теряю рассудок. Это как наваждение, не могу о ней не думать.

А она игнорит меня. Телефон не берет, на сообщения отвечает редко и односложно.

Да, мы живем в разных городах, у нас совсем непохожие жизни… Но все условности и расстояния стираются в пыль, когда понимаешь, что просто не можешь без этого человека. И вот это понимание сейчас накрывает меня целиком, не давая полноценно дышать.

Надо найти повод и встретиться с Полиной. Расставить всю пунктуацию: кого казнить, кого помиловать, а то не врубаюсь я, как теперь жить.

На кухне вибрирует телефон.

Конечно же, это будет не Полина. Я уже давно понял, что не дождусь от нее звонка, но процент надежды остается…

На экране «Отец».

Несбыточный процент тяжестью оседает в груди.

Бесит, ведь сразу было понятно, что это не она.

Разговор не клеится. Батя с ходу понимает, что причина моей тухлости в противоположном поле. Полкан, он и в отставке полкан.

Скоро у матери юбилей.

Меня ждут с «причиной моих сердечных страданий».

Значит, надо разобраться с Полиной. Вопрос только в том, какой она будет причиной: вечных страданий или все-таки радости?

— Нашел повод повидаться, да, Ян? — бурчу себе под нос.

Теперь надо узнать место обитания источника моих, надеюсь, временных мучений. В ее городе три детских дома. Не хотелось бы посещать все.

Мая напрягать не буду, есть еще один вариант.

Набираю ветеринара. У меня осталась его визитка.

— Алексей, добрый день. Я Ян, друг Полины, любительницы спасать уличных котят.

— А, аллергик Ян, — говорит с усмешкой, но потом резко становится серьезным, — Извини. Привет. С Полиной все хорошо?

— Не знаю, она меня игнорирует. А мне надо поговорить с ней лично. Не подскажете, как ее найти?

Немного задумавшись, выдает:

— Ты ее не обижал?

— Нет, конечно. Не знаю, почему она так со мной. Надо встретиться и разобраться во всем.

— Ладно, я тебе сообщением скину адрес. Только Ян, Полина хорошая девочка, а ты будь хорошим мальчиком.

— Ну естественно! — даже обидно, в последнее время я вообще образец для подражания. — А как там Вася?

— Вася всячески старается соответствовать своему позывному, проказничает и хулиганит как сорванец. Но она просто чудо, идеально вписалась в нашу семью.

Сам не понимаю, как у меня вылетает:

— Алексей, я еще хотел спросить… Как же это сформулировать… Как вы поняли, что Марина та самая? Симптомы, анализы, обследования. Как диагноз поставили?

— Ян, все гораздо проще, — смеется, затем продолжает мягким, тихим тоном — Я практически сразу почувствовал, что Марина мой человек. Если сомневаешься, значит не твое, когда твое — сомнений нет.

— Понятно. Спасибо вам!

— Да не выкай ты мне, не такой уж я и старый.

— Хорошо, до свидания.

— Пока, Ян. Удачи.

Отключается.

Становится жарко, как в сауне. Сердце колотится, пальцы трясутся.

Как вообще дошло до того, что я по сердечным делам с ветеринаром консультируюсь? Я совсем, что ли, озверел. Сюр како-то…

Всю дорогу, пока еду в детский дом, проигрываю разные сценарии нашей встречи. Действительно проигрываю, ибо счет всегда не в мою пользу. Полина меня отшивает, и я разбитый и раздавленный, возвращаюсь в свою серую жизнь, потому что без Полины жизнь в других красках я не вижу.

Наверное, так и сходят с ума.

Навигатор, наконец, выдает: «Вы прибыли в место назначения».

Глушу мотор и просто сижу, разглядывая это место.

Детский дом. Небольшое здание, обнесенное серым забором из крашеных железных прутьев. Калитка на магнитном замке, все строго.

Сразу понятно: это не просто забор, это граница. В моем детстве забор был нужен, чтобы через него перелезать, а здесь — чтобы держать мир на дистанции.

За забором — жуткий, вылизанный бездушный порядок. Серая двухэтажная коробка местами облупилась, но видно, что подкрашивали. На окнах — одинаковые занавески в цветочек. И ни одного живого подоконника. Ни рассады в стаканчиках, ни кота, который щурится на солнце. Просто пустые стекла.

Площадка во дворе заурядная. Все покрашено в ядовито-синий цвет. Свежие горки, качели — явно спонсоры постарались. Но в песочнице нет забытых ведерок, на асфальте нет ни одного рисунка мелом. Все безлико стоит и ждет, когда детей выведут по расписанию.

Я вырос в полной семье, где по вечерам читали сказки и обязательно целовали перед сном. У нас зимой пахло елкой и мандаринами, а в прихожей вечно был бардак из-за гостей.

А здесь… передо мной совершенно другой мир, в котором жила маленькая хромая девочка. Ее наверняка дергали и задевали обозленные на весь мир дети.

Меня пробирает жуткая, пронизывающая до самых костей дрожь.

Выхожу из машины.

Смотрю на эти ровные пустые дорожки и пытаюсь представить ее здесь. Как она выживала в этом «порядке»? Как умудрилась не стать такой же колючей и серой, как этот забор, а сохранила в себе то огромное доброе сердце, которое отогрело даже меня?

Кожа покрывается противными мурашками. Хочу немедленно забрать ее отсюда и уехать.

За спиной улавливаю голоса. Рефлекторно оборачиваюсь и замираю. Сердце с бешеной скоростью ощутимо бьет в грудную клетку.

Она!

Полина идет медленно, тяжело. Плечи опустились. На лице ни одной живой эмоции, взгляд пустой, будто она зависла в режиме ожидания. Мыслями она явно не здесь.

Рядом с ней ошивается какой-то тип. Высокий, смазливый, похоже, ее ровесник. Смотрит на нее хитрым, хищным взглядом — как голодный плешивый кот на ворованную сметану. Не зря у меня на этих «кошачьих» аллергия.

Распрямляю плечи, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, темная волна. Соперник, значит. Ну-ну.

Полина замечает меня и замирает.

Все вокруг замирает — звуки города, машины, этот ее кот.

Час икс. Сейчас станет понятно, каким маршрутом мы двинемся дальше.

И здесь все мои сценарии рвутся в клочья.

Полина вдруг «оживает», подрывается с места и бежит ко мне. В этот момент даже не скажешь, что она хромает. Обнимает так крепко, что я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается она — мы будто сливаемся.

Вдыхаю ее запах — родной, до боли знакомый — и все, меня просто выбивает из реальности.

Моя!

Теперь никаких сомнений. Она та самая! В груди разливается такое тепло, будто я всю жизнь бродил по морозу в одной футболке и вот, наконец, нашел свой дом. Больше ничего не надо. Только бы замереть вот так и чувствовать, как она дышит мне в шею.

Когда прихожу в себя, мы все еще стоим, вцепившись друг в друга.

А кота этого смазливого и след простыл. Испарился. Вовремя у него инстинкт самосохранения сработал. Может, не такой уж он и плешивый.

Беру ее лицо в руки. Смотрю в глаза. А у нас оказывается прогресс. Полина не плачет. Первый раз при нашей встрече она не плачет.

Глаза нереальные, я в них опять проваливаюсь туда, где нет ни времени, ни проблем — только мы. Смотрю и понимаю: вот мой дом. Вот здесь мое место. Никуда больше не хочу идти, ничего не хочу искать. Просто стоять бы так целую вечность и чувствовать, как по венам разливается это спокойное, уверенное «Моя».

Но всыпать профилактически надо. Я чуть с ума не сошел от ее игнора. Что это было? Отступаю на шаг.

— Ты почему пропала? Не отвечала, не писала?

— Потому что дура! — тихонько произносит, опуская взгляд.

Ее смущение бесценно.

— Не буду спорить.

— Эй! — в шутку слегка бьет мне в плечо, заглядывая в глаза.

— Я не знал, что думать. Скучал. Очень. Оказывается, я умею скучать, прикинь!

— Видишь, какую я у тебя суперспособность открыла, — говорит довольно улыбаясь.

— Ну не сказал бы, что это суперспособность, больше похоже на побочный эффект.

— Нет, у моего идеального квартиранта не может быть побочных эффектов, только суперспособности, — возражает, хитро прищуривая глаза.

Смеемся, держась друг за друга. В этот момент все напряжение и неловкость, если они еще и были, окончательно улетучиваются.

Она так близко. Я нежно касаюсь румяной щеки, а потом притягиваю Полину к себе. Наши губы, наконец, находят друг друга, и я тону в этом нежном, легком поцелуе, забывая обо всем на свете.

Это не страсть, это что-то гораздо более глубокое. Абсолютное счастье.

Когда мы отстраняемся, я чувствую такую легкость, будто все внутренности улетели в космические просторы.

— Где у вас можно спокойно посидеть, поговорить, перекусить? Мне срочно нужен литр кофе.

Кафе оказывается неподалеку.

Идем за ручки как подростки, и это так кайфово!

Как будет дальше неясно. Понятно только, что мы вместе и нам круто.

Пока ждем заказ, Полина рассказывает обо всем, что случилось за месяц. Не замолкая ни на секунду.

— Ты решила одним махом ответить на все проигнорированные сообщения и звонки?

Виновато отводит взгляд в сторону.

— Прости, это я все еще дуюсь на твое поведение, но поцелуй за каждое пропущенное сообщение определенно исправит ситуацию.

— Хитренький. Мы тогда сегодня все переделаем, и на завтра ничего не оставим.

Вспоминаю, что это цитата из какого-то старого фильма. Мама его смотрела раз сто.

— Знаешь, я думал, что ты не хочешь со мной общаться потому, что у меня аллергия на котов, — с наигранной серьезностью, приправленной нотками обиды заявляю я.

— Опять ты шутишь. Просто я не понимала зачем тебе хромая калека, когда вокруг много роскошных рыжих здоровых красавиц.

— Взяла вот и решила. Я считаю, тебя срочно надо наказать, например, отшлепать.

В шутливой форме привожу акт правосудия в действие.

Полина заливается от смеха. Так приятно видеть ее такой радостной и без опухшего от слез носа.

— А серьезно, Ян. Ты почему приехал?

— Я не мог не приехать. Каждый день о тебе думал. Скучал. Хотел поговорить, а ты трубку не брала. Нельзя так с живыми людьми, Полина. Теперь ты должна мне еще поцелуй за каждый день, прожитый в страдании.

— Мне тоже было плохо без тебя. Но я спасала тебя от обузы. Я только через год стану нормальной, и то не факт. Зачем тебе это все.

— Глупости какие, ты и так нормальная. Нет, ты прекрасная. Самая прекрасная в мире. И в моих должниках. Будешь до конца дней теперь рассчитываться.

Целую ее и не хочу останавливаться. Это так органично, как дышать. Как я раньше жил без этих губ⁈

— Ян, а как мы теперь будем? — ее и до того румяные щеки еще больше заливаются краской. — Ну… Как я тебе буду долг отдавать?

— Я что-нибудь придумаю. Главное, что мы вместе. А мы ведь вместе, да?

Ищу в ее глазах подтверждение, потому что это сейчас важнее всего на свете.

— Да, — шепчет мне в губы и меня уносит.

В этом «да» заключено все: и обещание, и надежда, и наконец-то покой.

Мы вместе!

Полина

Сегодня меня госпитализируют. Обратный отсчет начался.

Очереди уже давно не напрягают — это вообще ничто по сравнению с обещанным мне «адом». Каждый день в голову, как змея, пролазит мерзкая, противная мысль, что операция сделает только хуже. Всплывают слова Власова, что с такой хромотой можно ходить как королева. Но это не в моем царстве. Если ее величество может позволить себе подобную вольность, то я простая смертная и хочу ходить как обычный человек, мне не надо по-королевски.

Целый час сижу в переполненном приемном покое. Ну как сижу — в основном стою у стенки, подпирая ее плечом. Потому что как только освобождается место, так сразу же появляется более «достойная» жертва травматологии и ортопедии.

Я листаю свои старые выписки, смотрю на эти буквы, и мне кажется, что я читаю какую-то чужую жизнь. И все время в голове крутится эта змеюга: а вдруг я сейчас решусь, а потом буду жалеть? А если не решусь — буду еще больше раскаиваться. Но ведь и оставшаяся жизнь может стать короче, если тянуть. И от этого выбора у меня внутри будто все перемешивается, даже есть ничего не могу — несколько дней еда просто не лезет.

Я боюсь не столько боли, сколько того, что после операции все будет не так. Что я стану другим человеком, и даже если тело починят, я сама себе буду чужой. Часто мне кажется, что проще вообще ничего не трогать. Пусть будет как есть. Плохо, но привычно. А потом снова накрывает понимание того, что дальше будет только хуже.

Днем я делаю вид, что все нормально, а ночью змея опять залезает в голову и: «А вдруг ты не проснешься? А вдруг все пойдет не так?»

Сейчас просматриваю фото в телефоне — там я улыбаюсь, а меня обнимает Ян. У той девушки на снимке будто ничего не болит. Смотрю и думаю: а та я, что будет после операции, останется на меня похожа?

Или проснусь с чужим голосом, чужой походкой, даже чашку буду держать по-другому. Мне безумно страшна предстоящая боль, но больше всего я боюсь после всего не узнать себя в зеркале.

Взгляд снова падает на фото. Ян там такой уверенный, и, мне кажется, будто он прямо сейчас шепчет: «Все будет хорошо». Я цепляюсь за эту мысль, прогоняя все эти «а вдруг».

Невысокая санитарка в застиранном, выцветшем сером костюме выкрикивает мою фамилию.

Пусть противная змея шипит сколько хочет. Сегодня я выбираю не ее. Делаю шаг вперед — потому что привычное «плохо» не должно остаться навсегда.

Оформление проходит на удивление быстро. Меня ведут в отделение.

Санитарка Тамара, припадая на ногу, бурчит через плечо, что мне несказанно повезло попасть в двухместную палату. Большинство четырех-пятиместные, с общим туалетом в конце длинного коридора.

Палата действительно отличная, хотя слишком белая и какая-то слишком пустая. После общих спален детского дома это почти гостиничный номер. Справа за аккуратной белоснежной дверью замечаю личный санузел. Захожу туда, как в музей: чистая плитка, блестящие краны, свой душ. Настоящая роскошь.

Возвращаюсь в палату и не верится, что это происходит со мной на самом деле.

Сразу в глаза бросается подоконник. Там, в большой плетеной корзине, стоит огромный букет красных роз. Они кажутся в этой холодной белизне чем-то инородным.

Хозяйка цветов — женщина лет тридцати.

Когда мы зашли, она навзрыд плакала в подушку, но теперь нацепила наушники и демонстративно отвернулась к стене. Из-под простыни у нее торчит нога, окованная в тот самый аппарат Илизарова, которым меня пытались напугать все кому не лень.

Пульс в ушах оглушающе грохочет, на мгновение палата расплывается, но я успеваю вцепиться в край кровати.

Тамара швыряет мою сумку возле тумбочки и цедит что-то недружелюбное в сторону соседки. Та не отвечает.

Я не могу оторвать глаз от металлической конструкции. Вижу ее далеко не первый раз, спасибо Кире. Кольца, спицы, штифты. Скоро эта штука будет «украшать» и мою ногу.

Горечь подбирается к горлу.

Всегда кажется, что этот аппарат пронизывает не ногу пациента, а всю меня. Чувствую, как дрожат пальцы. Не могу ни вдохнуть, ни шевельнуться.

Но у меня есть противоядие. Я смотрю на Тамару.

Тамара — ходячая антиреклама этого отделения. Грузная, с перекошенным тазом и лицом, словно выгоревшим на солнце. Одну ногу она не переставляет, а волочит за собой с тяжелым, шаркающим звуком.

Короткая шея ушла в плечи, на губах застыла вечная гримаса обиды на весь мир. Она ругается на сквозняк, на соседку, на розы, на жизнь и уходит, тяжело переваливаясь с боку на бок.

Глядя на Тамару, кажется, что ее держат здесь специально. Как наглядное пособие того, что будет, если сдаться, жалеть себя и слюнявить подушку.

Перекладываю свои скромные вещи в тумбочку. Стараюсь не шуметь. Сажусь на край идеально заправленной кровати.

Я здесь. Обратного пути нет. Совсем скоро моя жизнь окончательно разделится на «до» и «после», а пока я просто дышу густым, сладковатым ароматом чужих роз и пытаюсь поверить, что это не сон.

Полина

Выхожу в коридор.

Послеобеденная тишина помогает расслабиться.

Недалеко от поста медсестры стоит каталка. На ней, сжавшись в комочек под тонким одеялом, лежит крошечная старушка. Ее недавно привезли.

— Шейка бедра, — шепчет одна медсестра другой. — Завтра будут оперировать. А мест в палатах нет. Вообще. Привезли из приемника и кинули. Кладите куда хотите. Жалко старушку.

Останавливаюсь рядом. Бабушка ловит мой взгляд. Ее глаза по-детски чистые и удивительно добрые, а улыбкой можно осветить весь этот коридор. Я таких бабушек не видела. Те, что приходили в детский дом и близко на нее не похожи.

— Здравствуй, милая, — голос у нее безмятежно тихий. — Ты не смотри на меня так, я привыкшая. Дочка с внучкой далеко живут, в другом городе, завтра приедут. А врачи здесь хорошие, вон как бегают, стараются. Спасибо им всем. И тебе спасибо, что остановилась.

Она пытается поправить одеяло дрожащей рукой.

— Тяжело только… туалет-то далеко, аж в конце коридора, — опускает глаза вниз. — А на утку я… стесняюсь очень. Неловко перед людьми. Потерплю как-нибудь до завтра, а там Господь управит.

Мне будто ведро ледяной воды за шиворот выливают.

Вспоминаю свою «роскошную» палату, личный туалет и душ, тишину. Не смогу я там находиться, пока эта бабушка будет лежать на сквозняке и мучиться от стыда.

Разворачиваюсь и почти бегу к кабинету Власова Артемия Романовича, он здесь заведующий отделением.

Встречаю его на полпути уткнувшегося в свой телефон.

— Артемий Романович, здравствуйте. Переведите, пожалуйста, бабушку из коридора в мою палату. А меня — на ее место. Мне все равно, где спать.

Он, кажется, пытается собраться с мыслями, перед тем как сказать.

— Полина, успокойся, — его голос звучит на удивление мягко. Смотрит на меня с сочувствием и тяжело вздыхает.

Но я не собираюсь успокаиваться. Меня разрывает от этой несправедливости. Ногти до боли вжимаются в кулаки.

— Ты тут не просто так. И палата, сама понимаешь, не обычная. И пациентка в ней особенная. Будут одни проблемы. А Кира… Если она узнает, что ты ночевала в коридоре, она меня лично на секционном столе покромсает, ни один хирург потом не соберет.

— Как бабушка будет ходить в туалет? У нее же перелом. Переводите меня! — настаиваю, давая понять, что не собираюсь отступать.

Краем глаза замечаю за собой тень, но мне все равно кто там. Сейчас главное — дожать Артемия Романовича, и я настроена решительно.

— Полина, иди в свою палату и не лезь в работу отделения. Мы разберемся без тебя, — разворачивается и собирается уходить.

— Тогда я тоже переселюсь в коридор. Буду возить ее в уборную, — решительно выдаю и задираю голову, чтобы заглянуть заведующему в глаза.

Артемий Романович, судя по сведенным бровям, собирается сказать что-то очень гневное. Но не успевает. Тень за спиной приближается и оказывается совсем рядом.

А вот это неожиданно!

Тень — та самая невысокая светловолосая, ухоженная женщина из очереди на консультацию. Та, что так странно улыбалась мне, пугая своим вниманием. Теперь она не просто смотрит — она изучает меня, как экспонат.

Она делает шаг вперед, и завотделением мгновенно выпрямляется.

— Валентина Викторовна⁈ Извините, мы наделали шуму.

— Полина, иди в свою палату! — отрезает он.

Женщина смотрит на меня так, что пробирает до мурашек. Кажется, она видит меня насквозь — все мои мысли, все страхи.

— Артемий Романович, — обращается она к врачу, не сводя с меня глаз. Голос у нее спокойный, бархатистый. — Пожалуйста, помогите с бабушкой. Пусть ее перевезут в двухместную палату. Там ей будет лучше. А для девочки… можно поставить дополнительную кровать в мою палату.

А дамочка эта не из обычных богачей. Власов перед ней быстро «хвост поджал».

— Но… — пытаюсь вклиниться я.

— Я позвоню главврачу и все согласую, — прерывает меня мягким, но решительным жестом. — Никто не будет спать в коридоре.

Она разворачивается и уходит, оставляя шлейф дорогих, но приятных духов. Обычно после женщин-спонсоров долго сохранялся приторно-сладкий запах, от которого к горлу подкатывала горькая волна. А этот аромат легкий и чистый.

Я стою, прикованная к месту. С одной стороны — бабушка спасена. С другой — меня разрывает от ярости. Дамочка эта меня даже не спросила. Распорядилась мной, как вещью.

И ее взгляд… Я вспоминаю консультацию. Как она наблюдала за мной тогда, и как наблюдала сейчас. Зачем на меня так смотреть? В этом есть что-то нездоровое.

Богатые люди всегда казались мне странными, а эта — вообще тяжелый случай. Не хочу быть с ней в одной палате. Я ее боюсь. Лучше уже в коридоре.

— Вот видишь, — ворчит заведующий, доставая телефон из кармана. — Проблема решена. Собирай вещи, переезжаешь в «Люкс». Кире пока ничего не говори, я сам ей позвоню.

Иду по коридору к своей палате. Санитары уже бережно везут каталку с бабушкой в мою сторону. Старушка машет мне рукой и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ, но внутри грызет какая-то тревога.

Эта Валентина пугает меня гораздо больше, чем предстоящий «ад» Илизарова. Про него я хотя бы все знаю.

Чувствую себя серой мышкой, которую поймали в золотую клетку.

Полина

С Валентиной, оказывается, на удивление спокойно.

А палата… не буду даже пытаться ее описать. В этих хоромах прекрасно все! Настолько идеально, что это кажется ловушкой.

Мы долго не спим. Валентина не задает лишних вопросов про детский дом или мою ногу. Она просто рассказывает о книгах, путешествиях, о разных мелочах, а слушает меня так, будто каждое слово важное и ценное.

Ловлю себя на мысли, что с ней даже как-то легко. Приятная женщина. Она больше не пугает меня. Может, я придумала все эти странные взгляды?

Валентина, как и я, чувствует себя одиноко. Нас это очень связывает. Мы вообще во многом с ней похожи, только глаза у Валентины какие-то грустные. Наверное, ее огорчает предстоящая операция.

А я запрещаю себе грустить. Не очень получается, конечно, но пытаюсь.

Вся эта суматоха со сменой палаты хотя бы отвлекла от мыслей о предстоящей операции.

Но ненадолго.

Ночью моя несостоявшаяся соседка из двухместной палаты наглоталась таблеток и ее куда-то перевели.

И сразу «подружка-змея» в голове зашипела, что взрослым женщинам не вынести тяжести послеоперационного периода, а уж такой трусихе, как я, здесь вообще делать нечего.

Я обнаружила у себя еще один «талант»: могу придумать десятки осложнений после операции, а следовательно, причин ее не делать. Теперь играю со змеей в игру: она мне осложнение, я ей придумываю пользу и улучшение. Я пока веду в счете. Мне нельзя проигрывать, иначе, чувствую, уковыляю отсюда на максимальной скорости.

Утро в больнице начинается с суеты: таблетки, уколы, капельницы, обходы.

Бабушку увозят на операцию. Я даже успела с ней попрощаться и пожелать удачи.

Уже через час санитарка, заглянувшая к нам забрать посуду после завтрака, сообщает: «Все в порядке, операция прошла успешно. Сейчас бабушка в реанимации, потом переведут в общую палату. Это стандартный процесс».

У меня отлегает от сердца. Бабушка в порядке, за ней присмотрят профи. Пора и мне возвращаться в реальность.

Начинаю собираться обратно в свою палату. Сумка, зубная щетка, полотенце…

— Полина? Ты куда? — Валентина приподнимается на подушке и испуганно смотрит на меня.

— Моя палата освободилась. Я пойду к Артемию Романовичу, попрошусь обратно. Спасибо вам огромное за гостеприимство, Валентина. Вы очень помогли.

Я подхожу к ее кровати, чтобы попрощаться, но она вдруг перехватывает мою руку. Ее ладонь немного дрожит.

— Не уходи, — тихо, почти умоляюще говорит она. — Пожалуйста, останься со мной.

Я замираю.

— Но зачем? Без меня вам будет намного комфортнее.

— Мне страшно, Поля, — она называет меня так впервые, и это короткое имя попадает в самое сердце. — Совсем скоро моя очередь ложиться на стол. Я… я ужасно боюсь оставаться здесь одна. Когда ты рядом, мне кажется, что все будет хорошо. Ты как будто придаешь мне сил.

Знала бы она, что творится у меня в голове, погнала бы палкой. Я сейчас ни разу не оптимист. Наоборот, только тоску могу навести. У самой силы на исходе.

Да и операция у Валентины не такая уж и сложная. Артроскопия коленного сустава. Я погуглила, это вообще не операция, а легкий испуг.

Но Валентина так умоляюще смотрит на меня. Кот из Шрека отдыхает в сторонке. Чувствую, что в ее словах нет притворства. Вижу настоящий, честный человеческий страх. И что-то еще… Какую-то эмоцию, которую не могу расшифровать.

Я знаю, что это, скорее всего, предлог. У такой женщины наверняка есть куча сиделок и врачей, которые будут ловить каждый ее вздох. Но сейчас она смотрит на меня так, будто я ее единственный спасательный круг.

В голове всплывают вчерашний страх и ее странные взгляды на консультации. Но сейчас все это кажется неважным. Она помогла мне, теперь моя очередь.

— Хорошо, — выдыхаю я, опуская сумку на пол. — Я останусь. Побуду здесь сколько вам потребуется.

Валентина закрывает глаза и глубоко выдыхает, словно у нее с плеч свалился огромный груз. Она смотрит так пронзительно, что я вся сжимаюсь от плохого предчувствия. Хотя, может, мне это просто кажется.

Но в голове копошится назойливая мысль: зачем ей я? Почему эта сильная, богатая женщина так в меня вцепилась?

Сначала взгляды, теперь не отпускает. Странно все это. Может, у меня развивается паранойя?

К концу тихого часа Валентина засыпает, читая книгу.

На экране моего телефона высвечивается «Кира».

Морщусь, словно у меня во рту самый кислый в мире лимон. Сейчас мне здорово влетит. Я уже знаю, какой будет тон, даже не снимая трубки.

Выхожу в небольшой предбанник, чтобы не будить Валентину — здесь есть кресла и столик.

— Привет, — шепчу я, поднося телефон к уху. Вжимаюсь в угол, будто он возьмет на себя часть удара.

— Полина, я готова рвать и метать! — Кира кричит так громко, что я невольно вздрагиваю. — Тебя спасает только расстояние между нами. Ты что вытворяешь?

— Да не ругайся, пожалуйста! — я закрываю лицо ладонью. — Все же хорошо.

— Ничего хорошего! — отрезает Кира. — Я поговорю с Власовым, он переведет тебя обратно в двухместную. Твоя соседка по палате, мягко говоря, странная. Весь этот спектакль мне не нравится.

— Не надо, Кира. Я останусь здесь. Мне тоже сначала было не по себе, но она на самом деле хорошая. Добрая. Мы… мы подружились.

— Тоже мне, подружки! — Кира фыркает так, что я почти вижу ее скептический взгляд. — Богачка и сиротка. Самой не смешно? Зачем ты ей в этом люксе?

Я вздыхаю, глядя на закрытую дверь в палату.

— Ничего странного. Скоро у Валентины операция. Она попросила меня просто побыть рядом, чтобы одной не оставаться.

— Ты сейчас серьезно, Полина? Не будь наивной, умоляю! — голос Киры становится жестким, профессиональным. — Никто не оставит такую женщину одну. Она дружит с главврачом, а у мужа столько бабок, что он может сиделок ей менять, как одноразовые перчатки.

— Ну, их она не знает, — упрямо шепчу я. — А со мной она подружилась. Ей нужен кто-то живой, а не безликий, наемный персонал.

— Полина, опомнись! Хватит заниматься чужими проблемами, пора наконец подумать о себе. У тебя на следующей неделе операция, тебе самой будет нужна помощь. Привяжешься к этой Валентине, а она наиграется в «добрую фею» и выкинет тебя, как котенка. Ты сама должна все понимать.

В горле встает ком. Пытаюсь рукой размять шею, будто это поможет. Я знаю, Кира права. Знаю, но по-другому не могу.

— Я побуду с ней, пока нужна… а потом видно будет.

— Потом твою двухместную палату займут! — не унимается Кира. — Больница переполнена. Сама знаешь, даже в коридоре пациенты лежат. Койку нельзя держать пустой. Куда ты потом пойдешь?

— Ну и пусть занимают. В общую пойду, в шестиместную. Ты забыла, сколько нас в одной комнате в детдоме находилось? Мне не привыкать к шуму и тесноте.

— Поля, не дури! — в голосе слышится почти отчаяние. — В детдоме у нас все были здоровые. Физически, по крайней мере. А здесь пациенты после операции круглосуточно стонут и ревут. Ты не выдержишь. Переходи обратно, пока я не прилетела и лично тебя не перетащила.

— Кира, все решено. Ты же знаешь, я терпеливая. Помогу Валентине, она правда хорошая. Сама потом увидишь, если познакомишься с ней. Не волнуйся за меня, пожалуйста.

— С тобой просто невозможно… — выдыхает она.

— Я тебя тоже люблю, — сбрасываю вызов.

Стою в тишине, прислонившись лбом к холодной стене. В груди странное чувство — непонятная нежность к малознакомой женщине, которая спит за дверью.

Замечаю, что у самого входа в наш бокс, замерла высокая фигура.

Статный мужчина в дорогом костюме стоит неподвижно. Скорее всего, это муж Валентины. Она много о нем рассказывала. Надеюсь, он не слышал наш разговор.

В тени я не вижу его лица, но чувствую взгляд — холодный, оценивающий, пропитанный открытым недоверием. Для него я каприз жены. Нахлебница, которая пригрелась на тепленьком местечке.

— Здравствуйте, — шепчу я еле слышно, — Вы к Валентине? Она уснула.

Не говоря ни слова, мужчина проходит мимо меня и заходит в палату.

Я иду в коридор, пусть спокойно поговорят.

Трясущейся рукой засовываю телефон в карман толстовки. Все мое тело дрожит. Может, Кира права, и мне действительно лучше вернуться в двухместную палату⁈

Валентина

Опять этот сон.

Моя маленькая девочка.

Солнечный день, цветущий сад.

Алина звонко смеется, пытаясь поймать улетающую бабочку. Ее светлые кудряшки развеваются на ветру, и в этом столько жизни, что невозможно отвести взгляд.

Я подхватываю ее на руки, вжимаюсь лицом в теплую макушку, вдыхаю родной запах и никак не могу надышаться. Кажется, если я отпущу ее хоть на секунду — мой мир рухнет. Начинаю рыдать, потому что знаю, как только я открою глаза, именно так и произойдет.

Просыпаюсь всегда в слезах, в горле ком, и кажется, что свое горе никогда не получится выплакать до конца.

Раньше этот сон приходил каждую ночь. Первые годы после того, как Алина потерялась, я жила только в нем. Реальность была невыносимой. До сих пор не знаю, как я выжила тогда. Как не сошла с ума и продолжила существовать, когда из груди вырвали жизненно важный орган.

Все говорили: время лечит. Но они врали. Время просто притупляет боль, наращивает защитный слой кожи, под которым рана продолжает пульсировать и всякий раз дает о себе знать, стоит лишь чему-то напомнить о прошлом.

В тот злополучный день мы ехали на юг погостить у бабушки. Алине скоро должно было исполниться три годика.

Коля тогда только начинал раскручивать бизнес, горел им, пропадал сутками. Вот и в тот раз не смог поехать с нами — обещал вырваться через два дня.

Сначала я боялась уезжать без него, но Алина так ждала обещанную встречу с бабушкой, и билеты попались по очень выгодной цене.

Я проклинаю тот день, когда все-таки решилась сесть в этот злосчастный поезд.

С нами в купе ехала женщина Екатерина, с сыном Владиком — бойким мальчишкой лет четырех. Предстояла долгая дорога. Мы быстро нашли общий язык, дети весь день играли вместе. Екатерина возвращалась домой после свадьбы брата. Она взахлеб рассказывала о дурацких конкурсах и счастливых молодоженах. Я считала, что нам очень повезло с попутчиками.

Их станция была рано утром. Всю ночь я не смыкала глаз, караулила сон Алины, а под утро просто выключилась без сил. Даже не слышала, как они начали собираться и выходить.

Как потом выяснилось, на перроне Екатерина громко выясняла отношения с мужем по телефону. Она не заметила, как Владик, держа Алину за руку, вышел вслед за ней из вагона. Проводница видела двоих детей, идущих за взрослой женщиной, и решила, что они брат с сестрой. Спокойно пропустила их.

Малышка отвлеклась на бабушку, продающую пирожки, а Владик с мамой сели в такси и уехали.

Потом Алина пропала.

Я не хочу вспоминать, что со мной происходило, когда я открыла глаза и увидела пустую полку.

Описывать этот ужас — все равно что заново его проживать.

Алина просто исчезла. Испарилась. Куда? Я не знаю. Годы поисков, частные детективы, полиция — все впустую. Никаких результатов.

Зато, когда бизнес Коли пошел в гору и наше имя замелькало в прессе, потянулись самозванки. Я столько раз очаровывалась, открывала душу и сердце, а потом захлебывалась в разочаровании.

Это походило на бесконечную пытку.

Затем психологи, клиники, психиатры… В какой-то момент Николай просто запретил мне искать. Сказал, что я убиваю нас обоих. И я смирилась. Заставила себя.

Со временем тот страшный сон стал сниться реже, а потом и вовсе пропал.

В юности у меня было несколько серьезных травм колена — теперь пришло время оперировать сустав. В очереди на консультацию к Власову я заметила девочку. Не могу объяснить, но я почувствовала, что она не такая, как все.

Теплая. Родная. Своя.

В ней я увидела себя — небольшого роста, светлая, с зелеными глазами.

После приема я не могла уйти.

Мне хотелось задержаться, просто быть рядом с этой необычной девочкой. Но водитель сообщил, что муж срочно просит возвращаться и пришлось уйти. Потом долго корила себя: почему не осталась, почему не заговорила, не узнала о ней больше? Понимала, что это выглядело бы странно, а все равно ругала себя.

С тех пор сон вновь стал моим ночным спутником. Каждую ночь мне снится, как я держу маленькую Алину в саду, и просыпаюсь в слезах со сдавленным сердцем.

Поэтому, когда я встретила Полину в больнице — не поверила своему счастью.

Мне стоило немалых усилий уговорить ее перебраться в мою палату и остаться.

С ней мне спокойно. С ней притупляется испепеляющая боль утраты. Похоже, моя психика выбрала ее как заместительную терапию.

Меня выворачивает наизнанку от одной мысли, что мы больше не увидимся. Плевать на логику, плевать на то, что едва знакомы. Может, она думает, что я чокнутая богачка. Пусть так. Мне с ней по-настоящему спокойно и тепло, и я сделаю все, чтобы рядом со мной она тоже отогрелась.

И вот снова этот сон. Я держу свою малышку, не хочу просыпаться. Слышу звук отрывающейся двери.

Образы исчезают без следа, возвращая меня к действительности.

Заходит Николай.

— Привет, дорогая, ты как? — его голос звучит обеспокоенно. — Вернулся ночной кошмар? Слышал, как ты стонала и глаза опять заплаканные.

— Да, сон вернулся, — говорю я, чувствуя неприятный холодный пот на лбу.

— Может, съездим в клинику? — вижу, как он готов сорваться и отвезти меня куда угодно прямо сейчас.

— Нет, — мотаю головой. — Я волнуюсь перед операцией, вот и вылазит прошлое.

— Я хотел поговорить, — Николай делает глубокий вдох.

Я прекрасно понимаю, что он хочет мне сказать. Наливаю в кружку воды и залпом выпиваю.

— Знаю, о чем ты будешь говорить. Полина хорошая девочка.

— Ты права, — Николай садится рядом на кровать, берет мою руку. — Я хотел открыть тебе глаза и вразумить, но сейчас понимаю, что это мои были закрыты. Не зная человека, навешал на нее всякого. А что я мог подумать после стольких обманов и разочарований⁈

— Ты встретил ее, да? Скажи, она прелесть! — чувствую, как расплываюсь в улыбке, и неприятные воспоминания о сне окончательно развеиваются.

— Стал невольным свидетелем ее разговора по телефону. Теперь я уверен, что Полина в этой палате не по своему коварному плану, а в результате твоих ловких манипуляций, дорогая.

— Тише, — я испуганно смотрю на дверь. — Она может услышать!

— Зачем тебе это, Валюша? Твое сердце мало разбивалось?

— В этот раз все будет по-другому, — говорю я уверенно, хотя сама еще не знаю как. Просто чувствую.

— Милая, тебе не кажется, что я это уже слышал множество раз. Надеюсь, ты не думаешь, что Полина — наша дочь?

— Нет, конечно. Полина невероятная. Мне с ней спокойно, понимаешь? Я уже и не помню, когда себя так хорошо чувствовала.

— Так хорошо, что сон вернулся?

— Я волнуюсь из-за операции, — поспешно оправдываюсь я. — Полина здесь ни при чём. Пусть она останется, Коля. Я прошу тебя!

— Главное, что тебе хорошо, — его взгляд смягчается. — Я прослежу, чтобы это так и оставалось.

Он касается моих губ — нежно, успокаивающе.

— Еще раз для закрепления материала, — в его голосе появляется знакомая, деловая нотка. — Валя! Я пробил Полину. Там все чисто. Она хорошая девочка, но не наша. Ее мать живет в Турции. Отец неизвестен. Воспитывал дед. С одиннадцати лет она в детском доме. Полина совершеннолетняя, а Алине на днях исполнилось семнадцать. Полина сто процентов не наша дочь. Это ясно?

— Яснее некуда, Николай, — убедительно соглашаюсь я, но… не на сто процентов. Мое сердце считает ее своей, пусть так и будет. Человек может быть близким и без генетического родства. Может, мы родственные души.

И здесь мне в голову приходит странная идея:

— Слушай, а что, если завтра мы с Полиной на ужин приедем? Я соскучилась по уюту, да и хочется домашних блюд. Так приелись эти больничные стены и еда из коробок! Мне перед операцией будет полезно. Ты не против?

— Даже не знаю… Зачем брать с собой Полину? Приезжай сама. Я отправлю водителя или приеду за тобой.

— Не хочу девочку одну оставлять. В люксе после детского дома она чувствует себя некомфортно.

— Смотри сама, милая. Я не против, но и не за. Ты к ней привяжешься, а она взрослая девочка, у нее своя жизнь.

— Спасибо, что не против. Значит, завтра встречай гостей.

Николай уходит, а я остаюсь сидеть на кровати, прижимая ладонь к сердцу. Оно больше не ноет в привычной, изматывающей тоске.

Сердце сделало выбор.

Полина

Во-о-от это до-о-ом! Какой же он огромный!

Я такие только в фильмах видела.

Ловлю на себе изучающий взгляд Валентины, но тут же мое внимание приковывает огромный, буйно цветущий сад. Если рай существует, то этот сад — точно его филиал.

Глубоко вдыхаю цветочный аромат и пытаюсь его запомнить, чтобы потом наслаждаться воспоминаниями. Вряд ли я здесь еще когда-нибудь окажусь.

Пролетает мимо яркая бабочка. Она словно последний, недостающий пазл, который делает эту картину идеальной. Я пытаюсь до нее дотянуться, и в тот же миг у меня появляется жгучее ощущение, что я точно раньше видела эту сцену. Но никак не могу вспомнить из какого она фильма или, скорее всего, сказки. Здесь волшебно.

Меня принимают как важную гостью. У Валентины имеется даже прислуга — мужчина в строгом костюме тут же открывает дверь, девушка в аккуратном сером платье предлагает снять верхнюю одежду. Ну а что, это естественно с таким-то дворцом.

Но самое интересное, у них есть собака. Не какая-то там лимитированная порода микрособак за много денег с кличкой из пяти незапоминающихся слов, а обыкновенная дворняга. Большая, лохматая, по глазам видно, что умная и добрая. Похожа на дальнюю родственницу овчарки. Таких в нашем городе на каждом углу можно встретить, только совсем не дружелюбных.

— Знакомься — это Месси, — Валентина гладит собаку по голове, а та в ответ машет хвостом так, что, кажется, сейчас взлетит. — Месси всегда таскает с собой мяч. Наверное, в прошлой жизни был футболистом. У них с Николаем забавная игра. Месси решил, что наша комната отлично подходит в качестве ворот и постоянно пытается забросить в нее мяч, а Николай всячески этому препятствует, считая себя вратарем. Мы не пускаем Месси на второй этаж, но этот шалун притворяется, что не понимает.

Пес игриво гавкает, носом подкатывая мяч к ноге Валентины.

— На этой неделе счет шесть — три в пользу Месси, — гордо сообщает мужчина в костюме, который явно болеет не за хозяина. По осанке и выдержке, кажется, что он здесь дворецкий, но это не точно.

— Месси с нами уже пять лет. Он замечательный. Мы подобрали его прямо на трассе, сбитого машиной. Негодяи даже не остановились, — Валентина говорит, и ее голос становится тише.

На секунду в ее глазах появляется тень той тоски, что я видела в больнице, но тут же взгляд теплеет, когда она смотрит на собаку, полную безграничной любви.

Я всегда собак побаивалась, особенно после того, что произошло с Васей. Но Месси меня совсем не пугает. Он обнюхивает мои ноги, виляя хвостом, как пропеллером, и смотрит спокойным, добрым взглядом.

Валентина с горящими глазами проводит мне экскурсию по второму этажу. Дизайнеры поработали здесь на славу. Все продумано до мелочей. Дорого-богато, но при этом комфортно. Кто-то специально старался, чтобы даже в роскоши чувствовался домашний уют.

Валентина выглядит такой счастливой, постоянно улыбается. Больше не считаю ее странной. Она скорее одинокая. Ее радость кажется мне чуть-чуть отчаянной, будто она пытается себя убедить, что все хорошо.

Мне бы тоже было одиноко в таком огромном, хоть и прекрасном доме. Не хотела бы я здесь жить.

Ага, размечталась, Полиночка. Можешь не переживать. Вряд ли тебе грозит такая нелегкая участь. Хихикаю про себя. Мой мир гораздо проще, и это к лучшему.

Мы почти заканчиваем осматривать дом, когда оказываемся возле комнаты, совсем не такой, как все остальные. Ее дверь сразу бросается в глаза. Простое, выцветшее дерево, несколько царапин. Она выбивается из общего роскошного интерьера. Совсем из другого времени. Видимо, ее не меняли специально, так и оставили.

Представляю, как Валентина отвоевывала эту дверь у дизайнеров.

— А это… — она замолкает, счастливый свет в ее глазах меняется на блеск от подступающих слез. — Это комната Алины.

Валентина в больнице рассказывала о случившейся трагедии с дочерью.

Я стою и не знаю, куда деть руки. Хочется сказать хоть что-то, но любые слова кажутся неправильными.

Валентина застывает, глядя куда-то сквозь дверь, словно ведет незримый бой с прошлым. Она вся натянута как струна, и мне кажется, если я сейчас шевельнусь — она оборвется и ранит нас обеих.

Месси подбегает и утыкается влажным носом хозяйке в ладонь. Начинает тихо, жалобно поскуливать. Чувствует ее переживание и пытается отвлечь.

Валентина тут же приходит в себя.

— Месси, нельзя! Быстро вниз, — командует она, но собака и ухом не ведет, лишь сильнее виляет хвостом, будто это меня отправляют вниз, а не его. — Он разносит все как ураган, поэтому в комнаты ему путь закрыт.

Валентина делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Рука тянется к дверной ручке, останавливается на полпути и замирает.

— А давайте вернемся в сад. Хочется еще раз полюбоваться его красотой, пока солнце не село, — говорю я почти спокойно, только на последнем слове чуть-чуть запинаюсь.

— Все хорошо, милая, не волнуйся. Я очень давно сюда не заходила. Пришлось набраться смелости, — глубоко выдыхает и дрожащими пальцами чуть касается ручки, словно та может обжечь.

Пес поскуливает в сторонке.

— Месси, вниз! — повторяет Валентина, поворачиваясь к собаке.

Он смотрит на хозяйку большими невинными глазами, делая вид, что не понимает почему его выгоняют. Потом немного пятится назад и разваливается на полу, как ни в чем не бывало.

Валентина, наконец, открывает дверь, и мы заходим в детскую. Я осторожно закрываю за собой.

Комната Алины — словно застывший кусочек времени. На стенах чуть выцветшие обои с принцессами. Посреди — небольшая кроватка с розовым балдахином, аккуратно заправленная пледом в мелкий цветочек. Возле подушки расположился старый плюшевый медведь. Он сидит, слегка завалившись набок, будто устал держаться прямо. По обе стороны от него ровным рядком расставлены куклы и зверюшки. На небольшом комоде стоит детское зеркальце в резной рамочке, рядом маленькая шкатулка и расческа с бантиком.

Все такое милое, такое детское, от этого я вся сжимаюсь. А может, оттого, что у меня никогда не было своей комнаты. Алина, наверное, была в этом доме очень счастлива.

Сейчас воздух здесь густой и пыльный. Кажется, каждый предмет застыл в ожидании возвращения своей хозяйки.

Вдруг из гостиной доносится резкий грохот чего-то бьющегося и громкий крик. Я замираю. Валентина выбегает из комнаты, оставляя дверь нараспашку.

Собака, воспользовавшись ситуацией, как настоящий ураган врывается внутрь и, не раздумывая, запрыгивает прямиком на кровать. Стоящие там ровненьким рядочком игрушки разлетаются в разные стороны, падая на пол с тихим стуком.

Нам определенно влетит.

Месси, как на ускорении, спрыгивает с кровати, мгновенно оказывается у комода и одним мощным движением морды сбрасывает все на пол.

Это происходит так быстро, так стремительно, что я и опомниться не успеваю, стою как замороженная.

Валентина боялась сделать лишний вдох, каждая пылинка здесь была на своем месте.

Она нас убьет!

Я почти пинком выталкиваю собаку за дверь и начинаю трясущимися руками поправлять подушки, распрямляю плед, пытаясь придать кроватке прежний, нетронутый вид. Подбираю с пола игрушки. Интуитивно расставляю их, взывая к логике и здравому смыслу. Выходит так себе.

Ну вот, только этого мне не хватало…

Дрожащими пальцами подбираю вещи, упавшие с комода. Спасибо, что зеркальце не разбилось, хоть что-то хорошее.

Теперь я даже представить боюсь, как сильно огорчится Валентина. А может, она давно сюда не заходила и не заметит? Предметы все на месте, просто немножко не на своем.

Кого я обманываю? Множко — катастрофически множко!

Но ведь все в целости и сохранности, могло быть и хуже.

Мне совершенно не хочется здесь оставаться. Но сбегать с места преступления — тоже не вариант. Лучше пусть Валентина узнает о случившемся от главного свидетеля.

Слышу, как по коридору приближаются шаги…

Еще мгновение — и Валентина открывает дверь.

Сейчас она нас точно убьет!

Полина

Валентина заходит в комнату, бросает беглый взгляд по сторонам. На ее лице нет никаких эмоций. Ни шока, ни гнева, ничего из того, что я себе напридумывала.

Убийство отменяется!

С облегчением выдыхаю. Кажется, пронесло. Или нет? В груди все равно остается тугой комок.

— Пойдем, Полинушка. Ты хотела прогуляться в саду, пока светло. Там стоят качели, ты передохнешь. Все на ногах да на ногах. Замучила я тебя.

— А что там за бедствие случилось? Никто не пострадал? — перевожу тему и побыстрее покидаю место происшествия.

— Все живы. Пострадала ценная ваза, мы с Николаем привезли ее из свадебного путешествия. Смешно даже говорить. Горничной привиделась мышь, и она выпустила вазу из рук.

— Как жаль! Значит, вам нужно еще раз съездить в путешествие и привезти новую вазу.

— Все у тебя просто, — искренне улыбается и аккуратно гладит меня по плечу.

Вообще-то я не люблю, когда меня трогают. Подпускаю к себе только близких. Но рука Валентины такая теплая и мягкая. Алине очень повезло с мамой, жаль, что с девочкой произошло это несчастье.

У меня никогда не было матери, я могу только представить, что потеряла. А вот у Алины… Мама у нее имелась, и дом этот, большущий. Она лишилась всего. Бедная малышка.

Интересно, она жива?

Дрожь пробегает по всему телу.

Быстро мотаю головой, чтобы избавиться от непрошенных образов.

После сада возвращаемся в гостиную.

Вскоре появляется Николай. С его приходом дом как будто оживает.

Месси громко лает, радостно виляя хвостом, потом берет в зубы мячик и пытается запрыгнуть к Николаю на руки. Это смотрится очень потешно, учитывая огромный размер песика.

Взгляд Николая моментально находит Валентину. Он смотрит на нее так, будто убеждается, что она на месте, целая и невредимая.

Меня это настораживает. Возможно, он видел случившееся в детской по видеонаблюдению? По всему дому развешаны камеры. Я сначала напрягалась, странно все это, но у богатых свои причуды. Может, у них ложки воруют.

— Ну все, давайте будем ужинать. Все мыть руки, — командует Валентина.

Я быстро направляюсь в уборную.

Так вкусно пахнет домашней едой, что хочется поскорее оказаться за столом. Я готова есть за троих.

— Полина, а как ты догадалась, где на первом этаже уборная? Мы посмотрели только второй, — с подозрительным любопытством смотрит на меня Валентина.

Эти богачи такие опасливые. Не могу перестать удивляться.

— Да проще некуда, где же ей еще быть? — сглатываю слюну в предвкушении домашнего ужина.

— Действительно, что за вопрос, дорогая. Пойдемте скорее, я страшно голоден, — говорит Николай и разворачивает Валентину в сторону столовой.

Я плетусь за ними, а желудок громко напоминает о себе протяжным урчанием. Любит он меня подставить.

Стол ломится. Тут и запеченная курица с хрустящей корочкой, и три вида салатов, и картошечка с зеленью. Все простое, без пафоса, а от этого еще более аппетитное.

Я сажусь напротив хозяев, чувствуя себя совершенно чужой на этом празднике жизни.

Если они всегда так питаются, то почему не весят по 100 килограммов? Пытаюсь развлечь себя глупыми мыслями.

Но Валентина с Николаем не дают мне заскучать. Они постоянно что-то обсуждают, подшучивают друг над другом, это так мило, я немного расслабляюсь. В каждом их движении, в каждом взгляде — такая глубокая связь, которую не сыграешь и не купишь.

Я наблюдаю за ними и невольно сравниваю с теми «семьями», что приходили к нам в детдом. Небо и земля.

— Вы с Николаем очень гармоничная пара. Я таких совсем мало видела, а в детском доме кого только не было.

Валентина переводит на Николая взгляд, в нем столько нежности, столько восхищения, и такая глубокая благодарность, что хочется отвести глаза — это слишком личное.

— Спасибо. Николай замечательный! Он любовь и смысл всей моей жизни. Это я поняла практически сразу, как увидела. Я была маленькой слабой девочкой, а Коля — моим рыцарем, моей крепостью.

— А расскажите вашу историю любви, — ерзаю на стуле, усаживаясь поудобнее.

На губах Валентины расцветает самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видела.

— Если коротко. Примерно в твоем возрасте отец собирался выдать меня замуж за нашего соседа. Неприлично богатого вдовца, от которого всегда пахло табаком и перегаром. Поговаривали, что овдовел он неспроста. Я его жутко боялась, но отец настаивал на браке. Это было выгодно для бизнеса, а мое мнение никого не волновало. Родители были в разводе, защитить меня оказалось некому. Пришлось оставить все и бежать к маме на юг. Там у нее была новая семья: молодой муж и маленький ребенок. Моему появлению не сильно обрадовались. Но это все равно лучше, чем ужасный брак. По соседству жил Николай. Он часто приносил нам гостинцы от своей бабушки. Когда Коля входил в комнату, все остальные исчезали.

Валентина обрывает фразу, ее взгляд снова цепляется за мужа. На мгновение я вижу ее той девчонкой, которая смотрит на парня, ставшего для нее всем. От этого перехватывает дыхание.

— Я вечно куда-то вляпывалась, а Коля выручал, — продолжает Валентина.

— После очередной спасательной операции я решил, исключительно в целях безопасности Валюши и окружающих, что ее необходимо срочно выдать замуж, — добавляет Николай, нежно поглаживая руку жены.

— Естественно, Коля оказался единственной подходящей кандидатурой, — смеется Валентина.

— Вообще-то, я сразу понял, что ты будешь моей женой, просто хотел немного повременить, но ждать было небезопасно. Она чуть весь поселок не спалила, — улыбается Николай и нежно целует руку жены.

— С тех пор наша любовь с годами становится только крепче. Без него я бы не пережила наше горе, — на последнем слове Валентина прокашливается и потирает шею.

— Мы справились вместе, дорогая.

Они смотрят друг на друга, и воздух становится мягким и сладким.

Это не та любовь, что показывают в кино. Она другая: глубокая и настоящая.

— Если рассказывать со всеми бедствиями, то можно целый роман написать, — усмехается Валентина.

— Я бы с радостью его почитала. Я очень люблю читать, — чувствую, как к щекам подступает тепло.

Тогда обязательно загляни в библиотеку и возьми какую-нибудь книгу. Уверена, что-то точно придется тебе по душе

После ужина мы с Валентиной перемещаемся в гостиную, а Николай уходит в кабинет.

После долгих уговоров я, наконец, сдаюсь и соглашаюсь остаться на ночь.

Перед сном Валентина проводит меня в библиотеку и уходит к себе.

А я замираю прямо на пороге. Здесь столько книг, что глаза разбегаются. Хочется схватить сразу все и читать до рассвета. Запах старой, немного пыльной бумаги мне дороже любых духов. Провожу пальцем по полкам, сердце колотится так, будто я прямо сейчас готова сбежать в любую из этих историй.

Из всего этого книжного счастья, после долгих мук выбора я замечаю совсем невзрачную, с заломанными углами сказку про Рапунцель.

Сразу всплывают воспоминания, как бабушка мне читала ее перед сном, а потом, когда совсем заболела, ее сменил дедушка. Это была моя любимая сказка. Я мечтала отрастить такие же длинные волосы, чтобы однажды принц забрался по ним в мою башню.

Провожу рукой по своим волосам, на мгновение кажется, что бабушка совсем рядом, и ее мягкая ладонь гладит меня по голове. От этого становится так уютно, но глаза наливаются непрошеной влагой.

Крепко прижимаю книгу к себе.

И вот я уже на диване в гостиной. Усаживаюсь поудобнее.

Не могу ждать ни секунды.

Наконец могу расслабиться. То, что мне сейчас так необходимо!

Слышу приближающийся ритмичный стук когтей по паркету.

Месси останавливается напротив дивана возле журнального столика, мило смотрит мне в глаза, а сам медленно лапой двигает статуэтку к краю столика. Она бесшумно падает на ковер.

Что это было? Что за подстава?

Наверное, в комнате Алины Месси решил, что сбрасывать предметы и смотреть на мои ошарашенные глаза может быть очень веселой игрой.

Нет, это не моя игра!

Натягиваю на лицо блаженную, безмятежную улыбку, подхожу к Месси и глажу его по хитрой голове. Прижимаю книжку к груди и ухожу на второй этаж.

Слышу за спиной жалобное поскуливание.

Хорошо, ему наверх нельзя. Еще надумал бы меня с лестницы сбросить. Тогда мне точно не видать прямохождения.

Надо придумать более безобидную игру.

Если что-нибудь разобьется, да еще памятное, то как я буду возмещать ущерб? Полы если только драить, а здесь такие площади, что всю жизнь в рабстве можно провести.

Не-е-т, спасибо, я в такие игры не играю.

Лучше в комнате, которую мне выделили, сказку почитаю от греха подальше.

Валентина

В больнице оказываемся вовремя. Ничего не пропустили.

Утро в отделении всегда одинаковое: термометры, анализы, таблетки, «аромат» больничной каши, обход Власова.

Мои руки трясутся — завтра операция. Но теперь я боюсь не за себя.

Власов хмурится, глядя сначала в планшет, потом на Полину. Его голос звучит сухо и недовольно.

— Гемоглобин ниже нормы, дефицит массы. Полина, в таком состоянии аппарат Илизарова — это огромный риск. Кость не выдержит, начнется воспаление или, еще хуже, кровотечение.

Она сжимается, становится еще меньше на этой огромной больничной кровати. Совсем одна. Бедная девочка.

— Есть альтернатива? — не выдерживаю я.

Власов быстро переводит взгляд на меня.

— Есть, Валентина Викторовна, — делает уверенный шаг ко мне. — Внутренний штифт, современные пластины. Это безопаснее и эффективнее. Но дорого… Очень дорого. В квоту не входит.

Власов смотрит на меня пристально, не моргая. Я понимаю, о чем кричит этот взгляд.

Потом разворачивается к Полине.

— Полина, — голос становится строгим. — Набирай вес и поднимай гемоглобин. Иначе операцию отменю. Высокобелковая диета, витамины. К понедельнику показатели надо подтянуть.

Она молчит. Смотрит в стену.

Власов подходит ко мне.

— У вас, Валентина Викторовна, все в порядке. Анализы в норме, — выключает планшет.

Перекатывается с ноги на ногу и трет переносицу.

— Настраиваемся на позитив! — пытается сказать бодро, но выходит с запинками.

— Завтра операция, наркоз эпидуральный. Позже подойдет анестезиолог, — говорит уже уверенно.

Выходит.

В палате тишина.

Полина продолжает смотреть в стену, плечи начинают дрожать.

— Поля, — говорю тихо. — Давай мы оплатим операцию. Николай все устроит. Тебе не нужно мучиться с этим аппаратом.

Поворачивается ко мне, взгляд замораживает. В нем нет принятия и одобрения — только ледяная гордость.

— Нет, — отрезает она. — Спасибо. Я не возьму деньги. Очень большая сумма. Не нужно этого. Я сама справлюсь.

Встает и выходит, хромая сильнее обычного.

Я сижу. В груди — пустота.

Вечером приходит Николай. Он бесцельно топчется по палате. Вижу, что переживает за меня.

Я хватаю его за рукав.

— Коля, нужна помощь. Полине требуется операция. Дорогая. Я предложила оплатить, но она и слышать не хочет. Девочка мне как родная. Ты понимаешь? Я смотрю на нее и чувствую… Мы должны ей помочь.

Голос ломается. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не разреветься.

— Пожалуйста, поговори с ней, с Власовым. Убеди. Это жизненно важно! — срываюсь на последнем слове, слезы уже текут по щекам. Я не могу их остановить.

Николай садится на край кровати. На лице привычная невозмутимость, но глаза… в них прячется беспокойство.

— Валя, послушай, — он берет мои руки. — Ты сейчас на эмоциях перед операцией. Девочка сирота, я понимаю. Но всем не поможешь.

— А мы не будем помогать всем, мы поможем Полине. Представь, что нашей Алине тоже нужна помощь и рядом никого, — смотрю ему в глаза и пытаюсь разглядеть хоть чуточку согласия.

Не выдерживаю и закрываю лицо руками. Я понимаю Колю, но сдаваться не собираюсь. Как можно оставаться в стороне?

Николай долго молчит, тяжело вздыхает и сильнее обычного обнимает меня.

А я смотрю на пустую кровать Полины и молюсь, чтобы все получилось.

Прижимаюсь к Коле. Внутри — надежда, страх и пустота. Все вместе.

Полина напоминает мне волчонка, у которого сломана лапа, хвост поджат, но зубы оскаливаются на любого, кто подходит близко. Слишком гордая.

Позже я снова предлагаю помощь. Она смотрит на меня и говорит ровно:

— Если не перестанете — я перейду в другую палату.

Сворачивается на кровати в клубочек, как дикий зверек, и только изредка подрагивает плечо.

Весь вечер я ворочаюсь, колено дергает. Завтра операция, но я не могу о ней думать. Это кажется такой мелочью, когда внутри все скулит от бессилия.

И вдруг меня осеняет!

Выхожу в коридор. Пальцы сами набирают Колин номер.

— Коля, — шепчу так, что губы почти не двигаются. — Полина не берет деньги от нас. Но есть фонд «Город дорог», мы с ними работали по детдомам. Скажи, пусть оформят как анонимное пожертвование. Мы компенсируем. Пожалуйста.

Молчание. Слышно только, как он дышит.

— Ты пугаешь меня, Валентина.

— Коля, я тебя умоляю.

Тишина. Я замираю, даже сердце, кажется, останавливается.

Коля делает шумный вдох, продолжительно выдыхает. Я не дышу, боюсь пошевелиться и пропустить самое важное…

— Ладно. Сделаю.

Крепко сжимаю телефон. Стою посреди коридора, как дура. Горло перехватывает. От висков до пальцев ног разливается горячая волна.

— Завтра врач ей скажет, — голос Коли становится тверже. — Валя, только не привязывайся к ней. Это просто помощь. У девочки своя жизнь.

— Да, — выдыхаю. — Все, что угодно, лишь бы Полина была здорова.

Утром в палату входит Артемий Романович.

Я делаю вид, что читаю, но вижу только белые пятна.

Власов подходит к кровати Полины. Он выглядит непривычно бодрым.

— Полина, отличные новости, — голос звучит чуть громче, чем нужно. — Наш запрос в фонд «Город дорог» одобрили. Покроют операцию и фиксаторы.

Она сидит не шевелясь. Пальцы вцепились в одеяло.

— Полина, ты здесь? — Власов наклоняется, пытаясь заглянуть ей в глаза, но тут же выпрямляется.

— Одобрили? — голос тонкий, недоверчивый. — Как? Вы говорили, шансов нет.

— Связались со мной вчера, все объяснил, — он даже не моргнул. — Теперь твоя задача — есть и набирать вес. Операция через неделю.

— Спасибо, — выдыхает.

Браво, Артемий, ты настоящий актер!

Только вот я успеваю заметить, как у него дергается уголок рта — будто ему самому неловко от этой слишком гладкой речи.

Украдкой наблюдаю за Полиной. Она поверила. Потому что фонд — это понятно и привычно. Фонд — это обезличено.

Когда врач уходит, она долго сидит неподвижно. А потом поворачивается ко мне. Ее взгляд теперь мягче, лед подтаял.

— Представляете, Валентина… Помогли.

Я улыбаюсь. Разжимаю ладони — ногти оставили красные полумесяцы. В груди так тепло, что кажется, сейчас выдохну паром.

— Я очень за тебя рада, Полина.

Наконец расслабляюсь.

Операция! У меня же сегодня операция.

Странно, но я почти не волнуюсь. Исчерпала на сегодня лимит по волнению.

Я так рада, что идея с фондом сработала!

Когда Полина восстановится после операции, я сделаю так, чтобы с «Городом дорог» ей было по пути еще очень долго.

Полина

— Кира-а-а, привет! — сдерживаюсь, чтобы не кричать на весь коридор. — У меня новости. Хорошие.

— Ну-ка, рассказывай, а то я уже соскучилась по хорошим новостям, — голос Киры звучит бодро, но где-то в глубине я чувствую ее усталость. Она все еще за границей. Надеюсь, скоро вернется. Не спрашиваю, когда. Боюсь, что скажет «через месяц».

— Власов сказал, что ту дорогущую операцию мне спонсирует какой-то фонд… «Дорогой город» или «Город дорогой» — не помню, как точно называется. Саму операцию и все необходимое. Представляешь?

Пауза слишком длинная для Киры.

— Ого… Это же здорово, Поля! Отличные новости! Да?

Я немного настораживаюсь.

Кира обычно радуется за меня искренне и громко. Сейчас тишина.

— Думаешь, здесь что-то не так? — выдавливаю я.

— Нет, что ты! Просто… фонды, они такие непредсказуемые. Главное, что тебе повезло и они помогут. Я рада. Честно, — голос сбивается, а Кира та еще тараторка.

Она делает вид, что рада. Ну то есть рада, конечно, но и что-то еще. Не могу понять, что именно. Может, она не верит в чудеса, а я уже почти поверила.

Да я сама удивляюсь этому фонду. Деньги огромные, но мне сейчас все равно.

Или не все равно?

Уже не знаю, хочу ли эту операцию. Сейчас я хожу, пусть хромаю и медленно, но хожу. А если врачи что-то сделают не так? Если станет хуже? Или вообще останусь без ноги? Всякое же может случиться. Тогда я буду обузой. Ян исчезнет, а Кире придется возиться с инвалидом. Я не хочу, чтобы Кира меня ненавидела.

Нет, этого не может быть, все пройдет по плану. Власов говорил, что вероятность осложнений минимальная. Но кто-то же попадает в эту вероятность. Вдруг это я?

Может, лучше отказаться? Сказать фонду «спасибо, не надо». Жить, как жила. Хромать, но ходить.

Змея сомнений опять залезла мне в голову со своим негативом.

Прочь!

Фонд одобрил — это добрый знак.

А у меня просто страх размером с эту больницу. Наверное, так выглядит настоящая трусость.

Я боюсь не боли, а пустоты, которая будет, если меня не станет. Потому что никто не заметит, что я пропала, кроме Киры. А Кира далеко. Ян найдет другую. Рыжую, красивую, с целыми, длинными ногами. И все забудут. А я останусь где-то в статистике неудачных операций, той мизерной вероятностью.

Не хочу быть неудачей. Хочу жить.

Не буду больше ни о чем думать.

Врачи сказали, что операция Валентины прошла «блестяще».

Ее быстро привозят из операционной. Выглядит уставшей, но на лице легкая улыбка.

Николай вылетает из-за спины санитарок, как пробка из бутылки. Хватает ее за руку, гладит по голове, суетится, мешает персоналу переложить ее на кровать. Санитарки зыркают, но молчат. Он заплатил за люкс-палату, чтобы Валентина была в тишине, а сам носится как ураган. Мешает всем, лезет с расспросами, перебивает врачей. Будто она у него не простую операцию на колене перенесла, а сложнейшую полостную.

Я смотрю на них и чувствую… не зависть. Нет. Злость. Этот тревожный мужчина не дает никому покоя из-за пустяка. А меня никто не встретит вот так из операционной. И если у меня начнутся осложнения, некому будет скандалить с медперсоналом. Я просто сдохну где-нибудь в коридоре, и санитарка накроет меня простыней, чтобы не мешала проходу.

— Не уходи, — шепчет, когда я собираюсь выйти и оставить ее с мужем наедине. — Пожалуйста, побудь рядом.

Она смотрит на меня мутными глазами. Эта просьба настоящая, человеческая.

Я замираю у двери. Николай тут же оборачивается, и я вижу на его лице недоумение. Я тоже не понимаю зачем я ей, но остаюсь.

Пытаюсь не думать о ноге, но это невозможно, когда в палате круговорот медперсонала. Кто-то приходит, кто-то уходит. Капельницы, уколы. Термины медицинские непонятные.

Медсестра, молодая, с вечно раздраженным лицом, наматывает жгут на руку Валентины, чтобы взять кровь. Валентина морщится. Николай подлетает к медсестре с вопросом, зачем еще раз, только что же брали. Медсестра раздраженно вздыхает. Я отворачиваюсь. Начинаю считать про себя до ста, чтобы не слышать этого. Не мое дело. Не моя забота.

Но внутри все равно ноет, тупо, обиженно. Как будто забыли про меня. Как будто я опять та девочка, которую не забрали на выходные из интерната, потому что все приемные семьи уже выбрали здоровых детей помладше и поровнее.

К вечеру в палате можно открывать цветочный магазин. Розы, пионы, тюльпаны лезут отовсюду. Главврач притащил огромную корзину с какими-то тропическими орхидеями. Они пахнут приторно-сладко. Тошнит от цветочного многообразия.

Санитарки злятся. Букетами заставлен весь пол, который сам себя не помоет.

Я сую нос в букет из белых роз. Ничего особенного. Обычный цветочный запах, но если мне кто-нибудь принесет букет, то пусть это будут белые розы. Сразу же себя одергиваю. Дурацкое занятие выбирать себе цветы, когда еще не известно, встану ли я потом. И вообще кто мне принесет? Кира в другой стране. Ян даже не знает, какие я люблю (я и сама не знаю). Вот и нечего придумывать.

Где сейчас Ян? Мне мало его голоса. Хочу, чтобы тоже был рядом, как этот невозможный Николай. Хочу, чтобы скандалил с медсестрами, требовал, чтобы мне положили подушку помягче, и спорил с Власовым, что операцию надо сделать завтра, а не послезавтра. Но Ян слишком спокойный для этого. Он верит в лучшее. А Николай — сумасшедший, он готов разнести больницу ради жены. И это неправильно, и бесит, но где-то глубоко я понимаю, что завидую именно этой безумной любви, которая требует свое.

Беру в руки телефон и долго смотрю на темный экран.

Яну я звоню редко. Не хочу навязываться. Но сейчас никакие доводы не могут меня остановить, и я набираю.

— Полинка, привет! — громкий, возбужденный голос врывается в ухо. — Такое дело… Мама юбилей отмечает, вся родня съезжается. Май растрепал, что у меня появилась девушка. Мать будет пилить, если тебя не привезу.

Я замираю.

Он нормальный?

Не буду ему больше сама звонить. Оказывается, это не к добру.

Он в курсе, что я в больнице? Что скоро меня будут резать?

Семейное торжество. Мама Яна. Родственники. Это звучит как сценарий апокалипсиса.

— Ян, я… — от шока забываю алфавит. — Спасибо, но Власов не выпустит меня из больницы. Вот к следующему ее дню рождения, а лучше к юбилею, я как раз буду в строю.

— Так себе отмазка.

— Ян, на следующей неделе моя операция.

Я говорю это спокойно, почти равнодушно. Но внутри все дрожит. Он знает. Я ему говорила. Лезет со приглашением на юбилей, как будто я здоровая, как будто ничего не случится.

— Знаю, поэтому и хотел, чтобы ты декорации поменяла, — голос тихий, почти холодный. — Ладно. Но в следующий раз не отвертишься.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Разве это отмазка? Разве операция — это не причина? Я чувствую, как в груди закипает. Ян не понимает. Он вообще не понимает, что такое лежать на столе и думать что будет дальше.

— Я на днях буду в вашем городе. К тебе забегу. Погуляем. Не против? — наконец говорит он.

— Хорошо.

Сердце колотится, как ненормальное. Вцепилась в телефон, что пальцы не сразу слушаются. Вытираю вспотевшие ладони.

Он приедет. Может быть, этого достаточно. Может быть, я просто придумываю себе проблемы. Может быть, я слишком много думаю.

Ян приезжает в субботу во время тихого часа. Хорошо, что дежурит другой доктор, Власов бы меня из отделения не выпустил ни под каким предлогом.

Быстро одеваюсь, крашу губы блеском, который мне когда-то подарила Кира. Блеск уже почти закончился, но я выдавливаю из тюбика последние остатки. Хочу выглядеть живой. Хочу, чтобы он запомнил меня живой, если что-то пойдет не так.

С погодой не повезло. Небо серое, мелкий дождь противно моросит. Обычно я всегда мерзну в такую погоду. Но рядом с Яном мне не просто тепло, меня бросает в жар при каждом взгляде его черных глаз, при каждом прикосновении.

А от поцелуя вообще крышу уносит в неизвестном направлении. Я забываю про операцию, про то, что у меня нога болит от сырости, что внутри сидит этот гадкий страх. Я просто чувствую его губы, его руки, его дыхание. И мне кажется, что все будет хорошо.

Мы сидим в кафе, болтаем о том о сем. Он рассказывает про свою семью, про предстоящее торжество, про то, как все хотят со мной познакомиться.

Я мечтаю перенести это знакомство куда-нибудь на следующую жизнь. Или вообще отменить. Я не готова. Я никогда не буду готова.

— Хотел отдать тебе это сразу, но боялся, что ты сбежишь, — Ян достает из кармана куртки маленький кожаный браслет с застежкой-карабином.

— Увидел в магазине и подумал, что тебе понадобится, чтобы было во что вцепиться.

Я смотрю на браслет. Простой, без украшений. Ян знает, что когда нервы на пределе, я всегда сжимаю что-то в кулаке. Надеваю на запястье, Ян помогает с застежкой. Браслет сидит идеально. Не давит, не болтается. Как будто всегда был здесь.

— Все будет хорошо! — уверенно касается губами моей руки, кожу обдает горячим дыханием.

— Спасибо, — выдавливаю хрипло, потому что в горле вырастает ком, а я обещала себе больше не реветь перед Яном.

Время быстро заканчивается. Мы идем обратно к больнице. Как только подходим к входу, по ушам оглушительно бьет сигнал автомобиля. Я даже глупо подпрыгиваю. Ян оборачивается и улыбается.

— О, это Май раньше освободился. Договорились поехать за подарком. Пошли, хоть с братом познакомлю.

Он говорит это легко, как будто знакомство с братом — это обычное дело. А я смотрю на машину, за рулем которой сидит кто-то, кто знает про меня все. Он ждет, чтобы рассмотреть. Будет оценивать. И я не выдержу.

— Ян, стой! — хватаю его за руку. — Я пойду уже.

— Он не кусается, — Ян смотрит на меня так, будто это должно успокоить.

— Это слишком рано для меня, — сжимаю браслет вспотевшей ладонью.

— Зачем откладывать?

— Потом, когда-нибудь, обязательно. У меня толстовка мятая и вообще я сегодня совсем-совсем не готова, прости, я пойду.

Я не даю ему ответить. Крепко обнимаю, оставляю легкий поцелуй на щеке и сбегаю, пока не опомнился.

Влетаю в холл, цепляясь ногой за дверь. Прислоняюсь к холодной стене. Это то, что нужно. Все тело горит. Щеки, уши, губы, да все как в огне. Нога еще больше ноет.

Интересно, Ян свою рыжую с семьей знакомил? Если да, то я ни за что, ни при каких обстоятельствах не покажусь им на глаза.

Сбежать, отказаться, спрятаться, не рисковать — подсказывает рептилия. Я почти готова послушаться. Почти. Но потом глажу пальцами браслет, сжимаю его так, что карабин впивается в кожу.

«Все будет хорошо» — в голове звучит голос Яна.

Отличное противоядие!

Смотрю в окно. Там все еще моросит дождь. А наверху меня ждет кровать, операция, костыли и непонятное будущее.

Ян

Май вылезает из тачки и застывает. Просто смотрит на дверь больницы, куда только что скрылась Полина.

Я знаю этот взгляд. Специфический «рабочий» прищур. Сто раз его видел. Когда Май смотрит так, он не замечает человека. Он видит зацепку в очередном мутном деле.

— Ну, чего застыл? — оборачиваюсь. — Поехали уже, у меня время.

Запрыгиваю в салон, хлопаю дверью. Ненавижу, когда он начинает копаться в моей личной жизни.

Май садится за руль, но трогаться не спешит. Нормально так завис. Смотрит куда-то в лобовое стекло. Барабанит пальцами по рулю.

Я терпеливый, могу подождать. У меня за месяц работы с легаси-кодом любой баг лечится.

— Эта девчонка, которая чуть сквозь землю не провалилась, когда я посигналил… Это и есть твоя Полина? — голос у Мая тихий. Слишком тихий.

— Да. И мог бы не сигналить, я даже попрощаться нормально не успел.

Май продолжает барабанить. Не смотрит на меня. Пялится в ту же точку за стеклом. Я начинаю злиться. Не люблю, когда он зависает. Это всегда к плохому.

— Мы за подарком едем или как?

— Да-а, брат… — протягивает он. — Нестыковочка выходит.

— Какая еще нестыковочка?

— Ты уверен, что это та самая Полина? — он поворачивается ко мне. — Данные которой ты мне скидывал? Она Полина Морозова?

— Ты сейчас угораешь? — смотрю на него в упор. — Юмор у тебя с годами все топорнее. Стареешь, братик.

Лицо Мая становится таким, что я перестаю дышать. Знаю это лицо. Он не шутит. Вообще.

— Да какие тут шутки, — он лезет в бардачок, достает планшет, тычет в экран. — Помнишь, я говорил, что ее дед мне покоя не дает?

— Помню, но ты по жизни беспокойный, тебе вечно кто-то покоя не дает. У тебя гиперактивный поисковик.

Май серьезный, и намека нет на улыбку.

— Ян, соберись. Сейчас вообще не до стеба. Я поднял архивы. Уголовное дело. Нашел заявление. Старое. Четырнадцатилетней давности.

Он разворачивает ко мне планшет. На экране скан заявления от руки. Кривые строчки. Подпись неразборчивая. Какие-то даты. Не понимаю, что это и зачем он это показывает. У меня мозг выдает ошибку компиляции.

— Четырнадцать лет назад девочка четырех лет пропала у реки. Внучка того самого деда Морозова. Полина.

Май не сводит с меня глаз.

— Спустя две недели она нашлась. Таинственным образом. Дело закрыли. И все успокоились, — листает файл. — Но ты на фото посмотри.

Я смотрю на снимок. Девочка мелкая. Смуглая. Кареглазая. Волосы темные, кудрявые. Пухлые щеки. Улыбается во весь рот редкими зубами. И родинка под левым глазом.

Потом перед глазами всплывает моя Полина. Светлая. Зеленоглазая. Худая, как спичка, почти прозрачная. И ни одной родинки на лице. Вообще, ни одной. Я помню каждую черточку ее лица. Целовал ее лицо столько раз. И там нет этой родинки.

Смотрю на фото. Потом на Мая. Потом опять на фото.

— Это не она, — говорю чужим, сухим голосом.

— Вот именно! — Май хмуро пялится в лобовое стекло. — Твоя Полина — полная противоположность этой девчонки из дела. Дети с возрастом меняются, но не до такой же степени.

— Я… Она… Май. Фото перепутали. Это точно баг. Такое бывает. В архивах путают, теряют документы. Это же когда было.

Май молча отрицает. И я понимаю, что шансов на ошибку нет. Он бы не стал говорить, если бы не проверил. Май не такой. Он сначала проверит сто раз, а потом уже скажет. Всегда так делает.

— Исключено. Это фото из дела Морозова. Дед сам принес его, когда писал заявление о пропаже. Оригинал. Но вот что еще интересно… Посмотри на снимок дочери этого деда. Матери Полины. — Май листает планшет, показывает мне другую фотографию. — Вот, смотри.

Я смотрю. Молодая девушка. Светлая. Тонкая. Русые волосы. Зеленые глаза. Худая. Улыбается, но в глазах пустота.

Мне знакомо это лицо. Потому что оно — почти как лицо моей Полины. Те же черты. Те же глаза. Та же бледность. Та же хрупкость. Не копия. Но до ужаса похожа.

— Это мать Светлана, — тихо говорит Май. — Твоя Полина похожа на эту женщину. В деле нет никаких записей о втором ребенке. Только одна внучка. Та, что пропала. Та, с родинкой.

— Что это значит? — смотрю на Мая. — Где настоящая? Которая с родинкой?

Май пожимает плечами.

— Не знаю. В деле она числится найденной. Дальше записи нет. Только копия свидетельства о рождении. Одна. На Полину Морозову.

Май заводит двигатель. Холодный воздух из кондиционера бьет мне в лицо. Я сижу и смотрю на планшет.

В ушах звенит, мозг отказывается работать. Я ничего не понимаю.

— Май, это же полный звездец. Невалидная логика.

Май молчит. Потом открывает рот, но я его перебиваю.

— Не говори ничего. Я должен переварить.

Проходит минута. Или две. Я не знаю. Я потерял счет времени. В салоне тревожно тихо.

Я снова смотрю на экран. На ту, настоящую Полину. Смуглую, кареглазую, счастливую. Улыбается. Не знает, что на ее месте будет другая девочка. Что ее имя будет носить кто-то чужой. Что ее дед все время врал.

Фоткаю себе на телефон. Пальцы дрожат. Я не могу попасть по кнопке. Только с третьего раза получается.

— Как ей об этом сказать? Когда? Стоит ли вообще?

— Ян. — Май кладет руку мне на плечо. Тяжелую, крепкую. — Пока ничего не говори. Я попробую еще покопать. Может, найду что-то про твою девочку. Ее настоящее имя. Откуда она. Кто на самом деле.

А что я скажу Полине? Что вся ее жизнь — ложь? Она не выдержит. И так вся на нервах. Скоро операция, она боится до дрожи. Совсем одна. Если я скажу ей это сейчас… она сломается.

— Знаешь, — зло выдыхаю и сжимаю руку в кулак. — Не всегда то, что зарыто, надо откапывать. У нее только все налаживаться стало. Прикинь, родных нет, так теперь еще и имя отнимут. Это же треш, Май.

Май притормаживает на светофоре. Поворачивается ко мне. В глазах у него что-то тяжелое.

— А у тебя с ней как? — тихо спрашивает он. — Все серьезно?

— Да, — я отвечаю не раздумывая. — Женюсь.

Май хмыкает, качая головой.

— Это ты сейчас стебешься или реально? Я уже перестал различать. Видимо, и правда старею.

— Брат, я серьезен как никогда. Меня угораздило влюбиться в девчонку, которой официально не существует.

Но для меня она существует. И я не откажусь от нее. Что бы брат ни откопал.

Май трогается. Смотрит на дорогу.

Слышу шум мотора, гул за окном, свой собственный пульс в висках.

Едем молча. Каждый пытается осмыслить произошедшее.

Я сжимаю телефон в кармане. На нем фото той Полины, которой, получается, нет. И я не знаю, кто сейчас лежит в больничной палате.

Но я знаю, что не уйду. Что бы ни случилось с операцией. Что бы ни выяснилось про ее прошлое. Мне плевать. Она есть. Этого достаточно.

Полина

Просыпаюсь от тишины.

Странно. Всегда было шумно. Таблетки, обходы, каталки по коридору, плач за стеной. А сегодня — тихо.

Только в ноге тупая, ноющая боль. Она уже привычная, как та девочка с верхней койки в детдоме — вечно ворочается и не дает уснуть, но пришлось научиться с ней жить.

Вяло и лениво боль просыпается утром. К вечеру начинает отрываться по полной, стоит мне только сделать лишний шаг. А ночью бывает просто сидит внутри и скулит, как Месси, когда не может достать свой мяч.

Неделя, как меня прооперировали.

Целая вечность, если считать каждый час. И всего семь квадратиков на календаре.

Лежу на кровати, смотрю в потолок. Вспоминаю, как трусила перед операцией. Думала умру от осложнений или оттого, что никто не заметит сразу, если я не проснусь. Боялась остаться одна.

А сейчас вся палата в цветах. Огромные букеты стоят повсюду. Только почему-то от запаха моих цветов голова не кружится.

Ян вообще устроил флористический штурм. Каждый день новый букет. Мой телефон забит снимками, чтобы потом, когда все это закончится, осталось хоть что-то.

Я колотилась пока ждала, а потом приехала Кира, и колотиться начал весь персонал. Нашу с Валентиной выписку ждут всем коллективом, чтобы вздохнуть с облегчением.

Операция прошла идеально. Власов сказал, что результат лучший в его практике.

Помню, как очнулась. Сначала не могла открыть глаза, только слышала голос Валентины: «Тихо, тихо, мы здесь, все хорошо». Потом чьи-то теплые, мягкие пальцы сжали мои. Хотела сказать что-то, но язык не слушался. И я снова провалилась в сон.

А когда проснулась, почувствовала его раньше, чем увидела. Запах Яна. Сквозь сон я поняла, что это он. Не парфюм, не гель для душа. Просто его запах. Теплый, знакомый. И еще кофе из аппарата.

Ян сидел в кресле, на краю, сжимая стаканчик, и долго смотрел на меня. Я поняла это по его напряженным плечам.

Он приподнялся. Оценил взглядом. И выдохнул. Так, будто только сейчас вспомнил, что вообще умеет дышать.

Слева Кира, справа Валентина. Каждой досталось по одной моей руке. Ян развалился в кресле, подпирая рукой подбородок. Даже Николай проезжал мимо и заехал.

Впервые за долгое время мне не хотелось ни о чем думать. Дорогущая операция сделана. Близкие рядом. Цветов столько, что пахнет даже во сне. Никогда бы не подумала, что такое возможно.

Жаль, дедушки нет. Но он там, наверху. Присматривает. Я это чувствую.

Валентина по-прежнему чудит. Она старше меня лет на двадцать, наверное. Или больше. Я не спрашивала. Но пытается быть подругой. Осталась, не ушла. Ее операция была пустяковой. Врачи говорили, что можно выписывать на третий день. А она попросилась остаться. Николай только рукой махнул. Уже привык, что жена со странностями.

Вот этого я совсем не понимаю.

Как можно остаться с чужой девчонкой в больнице, когда у тебя огромный дом, райский сад, вкусная еда и Месси, который всегда встречает у двери?

Я привыкла, что меня не видят. Что я сама должна справляться. Что, если не справлюсь, никто не придет. Так было всегда. Приемные семьи видели бледную хромую девочку с книгами и проходили мимо. Выбирали тех, кто помладше, ровнее, удобнее.

Я научилась жить сама по себе.

А теперь лежу и смотрю на чужую женщину, которая захотела остаться.

— Проснулась?

Голос Валентины тихий, сонный. Она открывает глаза и сразу улыбается.

— Как спалось?

— Нормально.

— Ты ворочалась, — она садится, поправляет волосы. — Слышала вздохи. Боль?

— Немного.

— Сейчас схожу за таблеткой. Николай по случаю выписки заказал особенный завтрак. Хочешь есть?

Качаю головой.

Она ведет себя так, будто делала это всю жизнь. Но я не хочу столько внимания. Я не умею его принимать. Тем более так как она заслуживает.

— Валентина, — говорю тихо. — Спасибо.

— За что? — поднимает брови.

— За то, что вы здесь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом лицо становится серьезным.

— Поля, я здесь, потому что хочу. Ты не просила. Я сама так решила.

— Зачем? — в сотый раз задаю ей этот вопрос. — Я не знаю, что могу дать вам взамен.

— Ничего, — она качает головой. — Мне ничего не надо. Я видела, как ты боишься. Как сжимаешь браслет на руке и шепчешь что-то. Как плачешь по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Я хочу быть рядом. И могу.

Молчу. Не знаю, что ответить.

— Я все-таки хочу есть, — голос ломается на середине.

Валентина улыбается.

Есть вещи, которые не объяснить ни книгами, ни логикой. Просто есть.

Я думала, что не смогу проглотить ни куска. Но Николай заказал сырники, от которых пахнет детством и домом. Голова чуть кружится и подташнивает — гемоглобин низковат. Но я съедаю все. Впервые за неделю. И сырники не просятся наружу.

Валентина тоже ест. Молча.

Штифт с магнитом уже внутри, он начал работать. Власов объяснил, что кость будет удлиняться по миллиметру в день. Пять сантиметров — почти два месяца. Я должна сама управлять пультом. Каждый день. Потом еще несколько месяцев все будет срастаться. Потом штифт уберут. Или не уберут — я уже не запомнила. Врачи говорят быстро, слова слипаются.

Валентина уговорила пожить у них эти два месяца. Они с Кирой долго о чем-то говорили в коридоре. Потом Кира зашла в палату и сухо бросила: «Поживешь у Высоцких. Так будет лучше».

Я знаю Киру. Ей это решение далось нелегко. Но у нее обстоятельства, о которых она молчит. Поэтому — поживу у Валентины.

— Валентина.

Она поднимает глаза.

— Вы мне очень помогли. Спасибо. Но зачем вам еще два месяца обузы? Я не понимаю, как Николай это допустил.

Она кладет ложку. Медленно. Смотрит на меня в упор.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что должна что-то сделать просто потому, что это правильно?

Я молчу.

— Если я могу и хочу помочь — почему нет?

Я пожимаю плечами.

Отвожу взгляд. Смотрю в окно. Там серое небо, мелкий дождь. Какой сегодня день? Я потеряла счет. В больнице время течет иначе. Оно как кисель в столовке. Тянется и вязнет, куда деваются дни, я не понимаю.

Валентина снова берется за ложку. Жует. Молчит.

Мы не смотрим друг на друга.

Я все еще не понимаю, что делать с такой заботой. Наверное, поэтому сразу думаю, что она когда-нибудь закончится.

Если Валентине надоест — перееду к Кире, как и планировала.

После обхода достаю телефон. Открываю диалог с Кирой. Пишу: «Если что — я к тебе».

Не отправляю. Просто сохраняю в черновиках.

На всякий случай.

Полина

Два месяца. Я живу у Высоцких два долгих, длинных, затянувшихся месяца. Тогда, в палате, мне казалось, так будет лучше. Но сообщение Кире из черновиков переместилось в отправленные.

Вчера подруга вернулась, и я потихоньку собираю чемодан. Больше здесь не могу.

Валентины слишком много. Она везде. Ловит каждое мое движение. Но иногда я замечаю ее взгляд — и мне кажется, она смотрит на меня так, будто видит кого-то другого.

Дом этот огромный мне больше не нравится. Ночью кажется, что он вырастает еще больше. Комната раздувается, и потолок улетает вверх.

А из детской иногда я слышу детский смех. От этого пижама к спине липнет. Стараюсь вечером не выходить из комнаты.

Что-то не так с моим рассудком.

Днем больше часа одна не остаюсь. Сразу кто-то проведывает под дурацким предлогом. Будто боятся, что сбегу.

И я сбегу.

Пусть себе возьмут другую сиротку и развлекаются.

Я очень всем благодарна, но это не нормально.

Один Месси адекватный в этом доме. Я все-таки играю с ним в игру. Сопротивляться оказалось бесполезно. Но теперь мы играем по моим правилам: я скидываю — Месси поднимает. Он мой глоток свежего воздуха в этом душном царстве.

Нога моя отлично. Каждый день занимаюсь с реабилитологом. Спазмы плохо снимаются. Суставы не хотят разгибаться. Зато снимки как по методичке. Так Власов сказал. Я сама видела огромный зазор между костями. Ноги теперь ровные. Но еще месяца два-три костыли мои верные спутники.

Позвонил Ян. Ждет меня в саду.

Я ему ничего такого не рассказываю. Он тоже странный. Больше молчит. Иногда как зависнет, глядя на меня, не знаю какое сочетание клавиш нажать, чтобы его активизировать. Я понимаю, что он хочет мне что-то сказать. Может, Май разузнал какие-то жуткие подробности о маме? Или я ему надоела? Тогда зачем приезжает? Зачем так целует, что я потом вся горю как ведьма на костре. Да, странное сравнение. Это в книге, которую я сейчас читаю, ведьма описывала свои мучения на костре. Как пламя охватывало ее бренное тело. Вот от поцелуев я испытываю нечто подобное. Хихикаю сама себе.

Трогаю губы. Они уже и без поцелуев научились гореть. От одной мысли подогрев включается.

Спасите-потушите!

«Бегу» к Яну. Сегодня он расскажет мне все!

Он сидит, слегка покачивается на качелях.

Не здравствуйте — не до свидания, становлюсь напротив и сразу вываливаю:

— Ян, говори!

Смотрит, глазами хлопает.

Пальцем поднимаю его упавшую челюсть.

— Я знаю, что ты что-то скрываешь.

— Я… Я… Не знаю. Надо тебя подготовить.

— Давай без подготовки. Лучше сразу все выложи.

— Ты мне очень дорога, Полина. Чтобы я ни рассказал — я с тобой. Всегда.

— Это совсем плохая подготовка, — голос садится. — Теперь мне страшно.

Ян наклоняется и целует меня в висок. Легко. Коротко.

— Понимаешь… — делает очень глубокий вдох. — Я узнал плохую историю. Точнее, ее середину. С началом и концом пока ничего не ясно.

— Эта история как-то связана со мной?

— К сожалению, да.

— У меня в этой плохой истории главная роль, я второстепенный персонаж или массовка?

— Боюсь, что главная.

— Тогда тем более рассказывай, чего ты ждешь?

— Жду, когда Май разберется с ее началом и концом. Может вся целиком эта история не такая плохая, как кажется.

— А если он только через год разберется? Ну уж нет, говори. Я не отстану, ты же знаешь.

— Ладно… — делает глубокий вдох. — Четырнадцать лет назад Морозов пришел в полицию и написал заявление о пропаже четырехлетней внучки. Потом через две недели сообщил, что нашлась, жива-здорова. Следователь проверил, дело закрыли.

Ян растягивает воротник футболки. Начинает растирать руки. Прокашливается.

— Он наспех продал все имущество и переехал с семьей из крупного города в захолустье. Дед, к слову, имел свой бизнес, ты знала об этом?

Мотаю головой.

— Это объясняет, откуда у него были деньги на твою двушку в центре. Но что его заставило все бросить и уехать?

— Я ничего из этого не знала. Думала, мы всегда жили в деревне. Но ничего же страшного в этом нет. Может, им с бабушкой надоела суета. Они боялись, что я опять потеряюсь, и перебрались в тихое место. Куда бы я там делась. Так было безопаснее вот и все.

— Нет, не все. В архиве к заявлению прилагалось фото внучки. Вот смотри, — вытаскивает из кармана телефон, ковыряется в нем, ругается сквозь зубы. Открывает фото и протягивает мне.

— Это фото пропавшей Полины.

Не хочу брать. Плохое предчувствие. Руки не слушаются. Но заднюю давать не собираюсь.

На снимке совершенно незнакомая девочка.

— Ты фотку не ту открыл, — сую телефон Яну.

— Фото то, — отдает обратно и сверлит взглядом. Не смотрю на него, но чувствую этот взгляд.

— Но это не я. Здесь какая-то ошибка. Фотографию перепутали.

— Полина, смотри. Есть еще фото из статьи о благотворительном вечере, — проводит пальцем по экрану, и я перестаю дышать.

На фото дедушка еще молодой, статный, бритый. Это точно он, но таким я его не помню. Никогда не видела его без бороды. Рядом красивая женщина. Это же бабушка! Видимо, фотография была сделана до ее болезни. Бабушка нереальная красотка. Стройняшка. Прическа, макияж, одежда — как из модного журнала. Напоминание о бабушке царапнуло по сердцу.

На руках у дедушки та девочка с первого фото, ей годика два. Вся темненькая. Это точно не могу быть я. Совершенно другой ребенок. Подпись под фото бизнесмен Морозов Г. М. с женой и внучкой.

Это шутка?

— Ян, скажи, что это ошибка, я ничего не понимаю. Что это за девочка?

— Это внучка Морозова Геннадия Михайловича — Полина.

Ян молчит. От этой тишины нарастает звон в ушах.

В голове пустота.

— Я, получается, не Полина. У меня теперь что, даже имени нет? — смех вырывается непроизвольно. Нездоровый, горловой. Земля под ногами дрожит. Тоже надо мной смеется. Я хватаюсь за качели. Дерево впивается в ладонь до боли. Хорошо. Хоть что-то настоящее.

— У тебя есть я, ничего не изменилось.

— А как ты будешь меня называть? Неполина, Псевдополина, Эксполина или Чеполина? О, я придумала идеальный вариант — Лжеполина! Все, можешь переименовать меня в телефоне.

Обнимает меня крепко, до хруста. А я не могу перестать смеяться. У меня нет даже имени. Я никто.

— Полина, спокойно. Май скоро разберется с этой историей. Ему вот-вот должны прислать одно видео, возможно, оно все прояснит. Поэтому я не хотел ничего тебе рассказывать.

— Нет, спасибо, что рассказал. Я уже начала думать, что схожу с ума. Мне все вокруг кажется странным. Но видишь, значит, есть причины.

— Давай пока не будем никому ничего рассказывать. А что тебе еще кажется странным?

— Да все! Дом этот странный. Сначала он мне очень понравился, но сейчас в нем плохо, душно. Не могу понять почему, но не хочу больше здесь жить. Перееду к Кире. Валентина с Николаем тоже непонятно себя ведут. Перешептываются постоянно. Ты вот необычный был. Я думала, что схожу с ума.

— Послушай, мы собираемся в этом городе открывать филиал. Давно пора было, да откладывали. Мне надо будет через несколько дней съездить на фирму и все подготовить. Ты побудешь немного без меня?

— Сбегаешь с тонущего корабля? Ноль осуждения.

— Блин, Полина, все! Я никуда не еду, — скрещивает руки на груди, как маленький.

— Да шучу, успокойся.

— А я не шучу. Я остаюсь.

— Поезжай! Кира вернулась, она за мной присмотрит. Я к ней перееду, мы уже договорились. Только Валентине не знаю, как сказать. Она была так добра ко мне, но я задохнусь в этом доме.

— Она поймет. Если ты все решила, я помогу с переездом.

Ян наклоняется. Губы так близко. Я уже выучила эти губы. Тепло, их вкус, дыхание. Но в этот раз все по-другому. Он целует меня так, будто нам достаточно просто быть рядом.

Я закрываю глаза. Он тоже настоящий.

Полина

— Полюшка, а давай немного прогуляемся? Артемий Романович рекомендовал, — Валентина улыбается, подходит близко, опираясь на свою элегантную трость. — Сказал давать небольшую нагрузку, нам обеим будет полезно. Пройдемся по поселку?

Поселок со всех сторон окружен густым сосновым лесом. Сосны, воздух, тишина. Прогулке я любой рада, только бы на свежий воздух вырваться.

— Отличная идея! Прямо то, что мне сейчас нужно, — я на радостях ее приобнимаю. Мысль о воле сбила мои настройки. Думаю уже как Ян. Это, оказывается, заразно.

И вот мы, в спортивных костюмах и кроссовках, ковыляем по дороге. Наверное, со стороны это выглядит потешно: я со своими верными алюминиевыми костылями хромаю на левую ногу, Валентина, постукивая тростью, — на правую. Две раненые пташки.

Валентина пытается придержать под руку, боится, что я споткнусь. Хотя сама тоже прихрамывает. Мы обе стараемся казаться самостоятельными, но когда Николай узнает, что пошли без него — достанется обеим.

Но мы все же не совсем отчаянные. Это наша первая прогулка, поэтому за нами сзади плетется двухметровый охранник. Сам навязался на случай, если кто-то из нас сойдет с дистанции. Сбоку от него важно шагает Месси, конечно же, с мячом в зубах.

Две раненые пташки, огромный орел и верный пес-мяченосец. Зрелище то еще!

Останавливаемся немного передохнуть. Я поудобнее перехватываю рукоятку костыля, вглядываясь в просветы между соснами.

— Поля, а давай завтра съездим по магазинам? — говорит Валентина. — Или могу договориться, чтобы новые коллекции привезли на примерку прямо домой… Но, по правде говоря, так хочется уже выйти в люди.

— Валентина, я как раз хотела с вами поговорить. Вы должны меня понять… Я решила переехать к Кире.

— Что? — она замирает, сильнее давит на ручку трости. — Как переехать? Тебе что, у нас плохо?

— Нет, что вы! Спасибо вам огромное за все. Просто Кира предложила инъекционную терапию для укрепления мышц и…

— Я договорюсь с любой медсестрой, Полина, никаких проблем! — перебивает меня.

— Нет, не нужно. Просто… слишком много перемен. Мне пока некомфортно. Хочу в привычную среду. Я часто гостила у Киры, там мне все знакомо. Спасибо вам за все, что вы сделали.

— Как неожиданно, — говорит тихо, и плечи опускаются. Она буквально сдувается, будто ее прокололи.

— Ну вы чего? Я буду к вам приезжать, а вы ко мне, если захотите.

Слез нет, но плечи Валентины начинают содрогаться. Обнимаю ее крепко-крепко. В горле разрастается колючий ком. Я утыкаюсь носом ей в плечо. Ее рука гладит меня по спине. Теплый цветочный запах гладит изнутри.

— А я уж подумала, — говорит она, — что ты останешься.

Голос мокрый. Я не поднимаю головы.

— Я не могу. Простите.

Она гладит меня по голове. Я чувствую, как ее пальцы дрожат.

Мы стоим так, замерли, и только ветер шумит в соснах.

Внезапно в нос бьет совсем чужой запах. Резкий, едкий, как от старой куртки нашего детдомовского дворника — смесь табака и немытого тела. Я поднимаю голову. Белый микроавтобус стоит в двух метрах. Дверь распахнута.

Я даже не слышала, как он подъехал.

Двое в черных балаклавах выпрыгивают из буса и хватают меня под руки. Один высоченный, второй низкий.

Низкий быстро, профессионально, шлепает меня по карманам спортивных штанов. Находит телефон. Я хочу выхватить, но он уже отбрасывает его в сторону. Телефон летит на асфальт.

— Пустите! — кричу я. Голос срывается.

Я успеваю вцепиться в дверцу — пальцы немеют от напряжения. Низкий отдирает их. По одному. Цепляется ноготь. Не ломается, но отдает жгучей болью.

Мои костыли с грохотом падают на асфальт. Меня закидывают в салон. Следом за мной летят мои алюминиевые спутники.

Высокий четким ударом избавляется от охранника. Дверь захлопывается прямо перед Валентиной.

Это что еще за движуха?

Не помню, чтобы я жаловалась на скучную жизнь.

В бусе темно. От смеси солярки, табака и едкого пота желудок сокращается. Сглатываю горечь. Дышу через рот.

Едем долго. Веки предательски тяжелеют. Сопротивляться нет сил — выключаюсь.

Снится дедушка, тот выбритый с фото. Он берет меня на руки и куда-то уносит. Вокруг кроме нас никого и ничего нет. Глубочайшая серая пустота. Потом я в этой пустоте оказываюсь совсем одна. Мне жутко холодно и страшно. Пытаюсь кричать, но не получается выдавить ни звука. Пробую снова и снова. Я как будто онемела. Меня начинает трясти.

Просыпаюсь от того, что низкий тормошит меня. Чувствую каждый его палец на своих плечах.

— Просыпаемся, ваше высочество. Прибыли, — зло хрипит мне в лицо.

Назову его Злюка.

Хватает меня за руку и пытается тащить из машины.

— Не тяните меня. Я после операции. Нога болит. Я сама? Только костыли отдайте, они там, в ногах застряли.

— Тоже мне, прынцэсса, — бурчит он.

Второй похититель значительно выше первого. Он такого роста, как Ян, может даже выше. Подходит ко мне, протягивает руку. От него приятно пахнет — душ явно сегодня принимал. Нарекаю второго похитителя Добряк. А что, Злюка же сказал, что я принцесса, значит мне по статусу положено нарекать.

— Давай я помогу, — говорит спокойно.

Аккуратно подает мои костыли, придерживая за локоть, пока я пытаюсь поудобнее на них опереться. С нареченным именем, значит, не ошиблась, точно Добряк.

— Давай быстрее, некогда с ней нянчиться, — рычит Злюка на Добряка.

Ну, тут все по сценарию, Злюке и положено рычать.

— Вы там скоро? — высовывает голову водитель. Весь в черном, с густыми черными бровями и темными, тяжелыми глазами. Рядом с ним втиснут большой кулек почти доверху заполненный шелухой от семечек.

— Подожди, — просит Добряк и помогает мне окончательно покинуть «карету».

Точно! Третий будет Ждун.

Меня почему-то не пугает вся эта ситуация. Она настолько абсурдная, что становится смешно. Вот они сейчас кого похитили? Я сама не знаю кто такая. Может, они мне расскажут?

Хотя, скорее всего, после шока от Лжеполины, моя психика тупо не вывозит.

Злюка пялится так, будто у меня на лбу только что выскочил рог.

— Слышь, мы точно ту взяли? Ее похитили, а она стоит, лыбу давит. Блаженная, ей-богу. У нее с кукухой может беда? — Злюка с округлившимися глазами обращается к Добряку.

— Да нормально все с ней. Защитная реакция такая, — говорит Добряк и направляет куда двигаться.

Идем молча.

Нога болезненно пульсирует, темнеет перед глазами. Это напоминает о реальности происходящего. Из последних сил стараюсь не выключиться.

Передо мной заброшенный домик на краю вымирающей деревушки. Большинство окон разбиты, а входная дверь висит на одной петле, пошатываясь от ветра. Рядом гниют останки каких-то хозпостроек. Деревянный забор улегся на траву и теперь стелется как давно забытая ковровая дорожка. Ну чем не дворец⁈

Добряк практически заносит меня внутрь, придерживая за локоть, пока я пытаюсь не запутаться костылем в обломках забора. Идем в самую дальнюю комнату. Тут даже окна целые, хоть и покрыты толстым слоем пыли. Из обстановки — старая железная кровать с матрасом цвета свежего асфальта. Даже не буду пытаться представить сколько несчастных бывало на нем до меня.

Из мебели еще имеется покосившийся, но вроде устойчивый стул. Возле него на полу кольцами валяется толстая веревка. Осматриваю комнату — хозяйственного мыла не вижу. Некомплект.

Злюка подходит к двери и нечленораздельно ворчит. Добряк напоследок бросает на меня странный, почти виноватый взгляд и исчезает за дверью.

Слышу, как они ругаются, но слов не разобрать.

Я остаюсь одна. Прислоняю костыли к облезлой стене и медленно, стараясь не тревожить ногу, опускаюсь на край этого сомнительного матраса. Сетка жалобно стонет под моим весом.

В груди разрастается холодный груз. Озноб пронизывает до костей.

Я закрываю глаза. За дверью — шаги. Тяжелые, медленные. Останавливаются. Кто-то дышит. Слышно даже сквозь дерево.

Замираю. Смотрю на дверь.

Только нога бешено пульсирует, как и сердце.

Жду.

Полина

Смотрю на дверь.

Ручка со скрипом медленно поворачивается. Не резко, будто решает, стоит ли входить.

Дверь открывается.

В проеме — он. Третий в балаклаве. Тяжелые брови. Водитель. Тот, кто все время молчал. Ждун.

Смотрит на меня, потом в сторону, за спину.

Молчит.

Секунда. Две.

Просто стоит в дверях, его тень падает прямо на меня.

Шелуха от семечек прилипла к его куртке. Он не стряхнул — ему все равно.

— Ну что, прынцэсса, — сипит негромко. — Поговорим?

В ответ у меня получается лишь кивнуть головой. Горло дерет, слова не лезут.

Зажимаю руки под бедрами, чтобы унять дурацкую дрожь. Пальцы ледяные. Матрас подо мной пружинит, через тонкие спортивные штаны чувствую выпирающие пружины. Я помню, как одевалась сегодня утром. Словно это утро не про меня.

— На два слова, — проходит в комнату, дверь не закрывает. — Молодец, что не воешь. Девка не дура.

Я открываю рот, чтобы сказать, но он перебивает:

— Я говорю — ты немая, — голос становится жестче. — Если папик твой сделает все, как надо, завтра будешь дома. А он же любит свою девочку, поэтому сиди тихо и жди.

Подходит ближе. От него разит табаком и кислым потом — так пахнут те, кто не моется неделями. Протягивает руку и гладит меня по голове. Рука сухая в трещинах и мозолях. Волосы цепляются. Меня пробивает дрожь, от затылка до пяток. Он замечает. Ухмыляется — я вижу по тому, как под балаклавой дергается уголок рта.

— Но я не… — выдавливаю я.

— Тссс! — он прижимает палец к губам. — Немая, забыла?

Разворачивается и выходит. Не оборачиваясь. Дверь за ним закрывается не до конца, остается щель. Слышу, как его тяжелые шаги удаляются по коридору.

Трясу онемевшими руками. Воздух спертый, тяжелый, да еще этот кислый табак. Я встаю, подхожу к окну — рама старая, деревянная, краска почти вся облупилась. Дергаю за ручку — не открывается. Снаружи тоже заколочено. Не открыть.

Ситуация стала только хуже.

«Если папик сделает все как надо…» Папик — кто? Похитители думают, что я дочь Высоцких? Но с чего они взяли? Может, они увидели, как мы обнимаемся, и решили, что я — их потерянная наследница. Глупо. Хотя, похитители явно не блещут умом.

За дверью начинается возня. Кто-то кого-то перебивает, кто-то орет. Громкие голоса долго спорят, не стесняясь грубых выражений. Понимаю только, что меня приняли за дочку Высоцких. Как это возможно? В интернете полно информации, что она пропала.

Это очень плохо. Когда они узнают, что я Высоцким никто — меня в лучшем случае выкинут в ближайший лес.

Бежать не вариант. Далеко я со своими костылями не уковыляю.

Ян…

Скорее всего, мы больше не увидимся.

Он, наверное, уже ищет. Или злится? Я хочу, чтобы он нашел меня.

Провожу пальцами по запястью. Браслет на месте. Немного сполз, но не слетел. Я почти не снимаю его. Кожа браслета уже как моя — теплая и привычная. Не просто украшение. Он обещание. «Чтобы было, во что вцепиться на перевязках». А теперь — во что вцепиться, когда выхода нет? Сжимаю — и тревога чуть отступает. Слышу его голос: «Ты справишься, Полина. Ты встанешь».

Я здесь. А он там. И, наверное, мы больше не увидимся.

И только сейчас внутри все обрывается. Это не просто тревога — это тот, настоящий, вязкий страх.

Я спускаю ногу на пол. Старая доска прогибается и стоящие у стены костыли с грохотом летят вниз.

Дверь распахивается мгновенно. Злюка врывается в комнату, но тут же вылетает обратно, осознав, что «засветил» лицо.

А лицо у него, надо сказать, страшно запоминающееся. Я узнаю его из тысячи. Глубокий, рваный шрам на всю щеку изуродовал лицо, придав ему специфическую гримасу. Такое невозможно забыть.

За дверью обстановка накаляется еще больше.

Злюку я, пожалуй, переименую в Шрам. Ему больше подходит.

— Дебил! Накой к ней без маски сунулся? Рожу засветил, — судя по голосу, причитает Ждун. — Ты ей смертный подписал, идиот.

— Не запомнила она, темно же, — запинаясь оправдывается Злюка. Я подумал смыться хочет.

— У нее нога сломана, ты, идиот!

— Не сломана — она на костылях!

— Я второй раз не сяду! — зло шипит Ждун.

Он, судя по всему, здесь главный.

— Успокойтесь! Никто никуда не сядет, — пытается ослабить накал Добряк. — Мы дождемся результатов тендера, получим бабки и свалим. Скинем Высоцким геолокацию и разойдемся. Все, как договаривались.

— Еще мы договаривались рожи не светить, да придурок?

— Аййй, Серый, у меня там ребро и так сломано, — стонет Шрам.

Серега значит… Ну-ну. Хотя вряд ли мне пригодится эта информация.

— Заткнись, конченый, совсем башка отбита? — Ждун явно на грани.

Шаги и голоса удаляются, а потом становится оглушающе тихо.

Какой-то абсурд.

Если Шрам и Серега-Ждун уже давно переступили черту, то Добряк… он еще борется. В его глазах есть что-то человеческое. То ли совесть, то ли остатки жалости.

Скоро похитители узнают, что я не дочь Высоцких. Держать меня не будет смысла, а отпустить не смогут, потому что я могу их опознать.

Со мной все ясно, финал предсказуем. А вот с Добряком не все потеряно. Он еще может сделать выбор.

Я разжимаю и сжимаю пальцы.

Ну что, Полиночка, нашла себе новую жертву для «причинения добра»?

Но лучше я займу свою голову спасением Добряка, чем буду пытаться угадать, каким именно способом от меня захотят избавиться.

Валентина

Опять теряю ребенка.

Холод обдает с головы до ног, выдавливает воздух. Дежавю. Но в этот раз хуже — ее вырвали из рук. Вырвали заодно мое сердце. Такое не переживают дважды. Но надо жить и вернуть мою девочку любой ценой. Теперь знаю — это Алина. Без тестов, без доказательств. Если кто-то скажет иначе — разорву. Глаза превратились в пустыни, сейчас слезы — непозволительная роскошь.

В доме людно как никогда. Николай подключил все свои связи, и гостиная превратилась в штаб-квартиру.

Месси давно перестал встречать приходящих лаем. Теперь он провожает их тяжелым взглядом, развалившись на своей лежанке.

Руководит всеми наш давний друг полковник Леонов. Он что-то обсуждает с Кирой и Яном, активно размахивая руками. Николай чуть в стороне разговаривает по телефону. Ловлю взгляд Киры и с надеждой задаю немой вопрос. Качает головой.

Нет.

А мне так сейчас нужны хорошие новости!

Похитители требуют, чтобы Коля проиграл тендер. Знали, что у него есть дочь. Не знали, что она пропала. Непрофессионалы — это страшно. Они действуют спонтанно. Если Коля упустит этот тендер — компания рухнет. Но он выберет Полину. Конечно выберет.

Я ухожу в детскую. Здесь в ноутбуке пересматриваю записи с камер наблюдения того дня, когда Поля впервые пришла к нам в дом. Камеры развешены по всему дому. Два года назад в нашу машину стреляли и присылали угрозы. Коля распорядился установить камеры по дому. Чаще всего я находилась в детской Алины, где чувствовала себя спокойнее. Поэтому камера здесь тоже есть.

По кругу пересматриваю записи с моей девочкой. Так мне кажется, будто она рядом и с ней все в порядке. Знаю, что это самообман, но благодаря этому время хоть чем-то заполнено и я не схожу с ума от ожидания и неизвестности.

Я выучила каждое ее движение, каждое действие. И теперь могу доказать, что Полина — это Алина. Не просто потому, что так мне подсказывает материнское сердце. Этому есть реальное подтверждение.

Когда Месси разбросал игрушки, Полина расставила их по местам. Даже я не заметила перемен. Она не могла знать, где что лежало — если только не помнила это с детства. А уборная на первом этаже. Полина знала где она, хотя гости вечно путали двери. Из тысячи книг она выбрала именно «Рапунцель» — ту, что я всегда читала ей перед сном. Пророческая оказалась сказка.

Я закрываю глаза, и картинка возникает сама собой. Полина в машине, между двумя мужчинами. Представляю, как у нее сейчас болит нога. Она же почти не ходит без костылей, а эти двое тащили ее в машину. Не плачет — она слишком гордая для этого. Сжимает браслет на запястье и молчит. Она всегда сжимает этот браслет когда нервничает. Я знаю. А они рядом, смотрят на нее, может, даже трогают. Я не знаю, что они делают. Не хочу знать. Но голова рисует.

Открываю глаза.

«Полина! Поля!» — шепчу пересохшим горлом. Пытаюсь встать, но ноги не слушаются, колено затекло и ноет. Я хватаюсь за трость, сбивая ее. Она с грохотом падает на пол. Шум кажется оглушительным.

Не проходит и мгновения — Николай, взбежав по лестнице, уже в комнате.

— Валя! Что случилось? — встревоженно осматривает меня.

— Полина! — выдыхаю я, и слова сами собой складываются в фразу, которую раньше я боялась произнести:

— Полина — это она! Она наша…

— Я знаю! — обнимает и прижимается лицом к шее, как ребенок.

— Как? — я отстраняюсь, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Ты же не верил?

Он берет мои руки в свои, целует и виновато смотрит.

— Прости, дорогая. Я хотел верить, но ты же знаешь, сколько раз мы обманывались.

— Что изменилось? Почему ты теперь поверил?

Он сжимает мои ладони.

— Брат Яна просмотрел записи с вокзальной камеры наблюдения — той самой, что смотрит на перрон. На станции орудовали карманники, поэтому в архиве много записей. Через две недели после пропажи… — он набирает воздух как перед прыжком в бездну. — Алину привела на вокзал девочка-цыганка. Она чистила карманы и заставляла нашу малышку. Алина не хотела и плакала. Потом появился этот Морозов, дед Полины. Взял на руки нашу дочь и ушел, — Николай говорит, запинаясь, и опускает голову.

— Он выдал нашу Алину за свою пропавшую внучку Полину, — голос Николая ломается. — Не знаю, какой дьявол в него вселился, но он это сделал. Я видел фото его настоящей внучки. Там была темненькая девочка, совсем на Алину не похожа. Морозов украл нашу малышку и сбежал в деревню… Валя. Он ее украл!

Слова накрывают волной, я захлебываюсь. Воздуха в груди не хватает. Я сжимаю кулаки и чувствую, как под кожей пульсирует кровь.

— Я… я чувствовала, Коля, — шепчу, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются. — Я чувствовала это с первой минуты. Просто знала — и все. Такое не объяснить.

Николай притягивает меня к себе. Его плечи сотрясаются. Мое плечо становится мокрым. Второй раз в жизни он плачет при мне. Это страшнее любого крика. Его руки дрожат, когда он гладит меня по волосам.

— Ты знала, — он дышит через раз, будто слова застревают где-то в груди. — А я… я не понял. Прости меня, Валя. Прости, что не поверил раньше.

Мы сидим. Молчим.

За окном ветер шумит в соснах. Или это в моей голове.

Боль никуда не ушла. Но теперь у нас есть правда.

Флэшбэк. 14 лет назад

Морозов Геннадий

Всегда думал, что я стойкий человек и нет вопроса, который мне не под силу решить. Хм… Как же я ошибался!

На моих глазах увядает любимая жена. Она уходит из собственного тела, оставляя его пустым. С каждым днем Ирины в нем все меньше. А я стою и смотрю. Это невозможно вынести.

Еще полгода назад она блистала, сопровождая меня на бизнес-встречах и благотворительных вечерах. Я гордо стоял рядом и был по-настоящему счастлив. Теперь от счастья ничего не осталось.

Ирина днями сидит у окна, уставившись пустыми глазами куда-то вдаль. В ней медленно дотлевает жизнь. Я перепробовал все, буквально все, чтобы зажечь в ней хотя бы искру. Но напрасно. Она гаснет и с каждым днем ее здесь все меньше. Ирина придумала себе другой мир и отказывается принимать реальность такой, какая она есть.

А реальность бьет по самому больному.

Светка наша залетела, мы так и не узнали от кого. Давно потеряли над ней контроль. Росла на всем готовом, каждое желание выполнялось по щелчку пальца. С шестнадцати по клубам бегала, ходил ночами выискивал. В девятнадцать родила втихую. Сбежала после родов. Внучку, совсем кроху, оставила прямо в роддоме. Мне пришлось разгребать. Суды, опека, бесконечные предотвращения утечек в прессу — все, чтобы только эта история не стала грязным скандалом.

Внучку мы назвали Полиной. Огромные почти черные глаза и беззубая улыбка. Внучка стала нашим вторым шансом. Ирина погрузилась в нее полностью. Словно последние девятнадцать лет жизни стерлись, и это наш долгожданный ребенок. Она светилась. Мы были идеальной семьей. Я — опорой, Ирина — нежностью и заботой, а Полина — смыслом.

Пока не случился тот роковой день.

Лето мы, как обычно, проводили в нашем загородном доме. Полине недавно исполнилось четыре года. Она никогда не уходила одна за территорию — это было строгое правило. А тут охранник прозевал, как Поля выбежала за соседской собакой. Она буквально бредила собаками, изрисовала ими все свои альбомы.

Кто же знал, что именно эта светлая детская мечта выманит ее за калитку.

Камеры зафиксировали, как Полина одна ушла в сторону реки. Больше ее никто не видел.

Масштабные двухнедельные поиски результатов не дали. Внучка пропала и вместе с ней пропала Ира.

Каждый раз, когда я вижу, как она слабеет, как тает на глазах, меня разрывает на куски.

Терять дочь — смертельная рана, с которой приходится жить. Терять внучку — это как вырывать из себя кусок плоти, когда первая рана еще не затянулась. Но наблюдать как полупрозрачная жена медленно исчезает на глазах, а ты, черт побери, ничего не можешь с этим сделать. Вообще ничего! Это добивает больше, чем все потери вместе взятые.

И вот я еду на очередной сигнал. Поступило сразу два звонка, что замечена девочка, похожая по ориентировке. Воровала еду. Прислали видео, размытое, но силуэт, осанка, даже растрепанные волосы… что-то в ней кричало о сходстве. Одежда другая, да и ссадины с синяками, но все равно, надо ехать и самому убедиться. Практически тысяча километров от места пропажи, но координаторы сказали, что это реально — дети в шоке уезжают очень далеко, такое случалось.

Забегаю на указанную станцию. Сердце тарабанит так, что заглушает все звуки. Нахожу дежурную часть. Приводят девочку похожую, очень, но это не Полина.

Руки опускаются, сердце забывает стучать, ноги подкашиваются. Я падаю на первую попавшуюся скамейку на перроне. Не знаю, что делать дальше.

Ирина сидит у окна, ждет что привезу Полинку. Как ехать одному? Снова смотреть, как рыдает от пустого ожидания. Каждая такая ложная надежда убивает что-то внутри. Я сам как ходячий труп. Заставляю себя существовать только ради Иры и хрупкой веры, что шансы найти внучку все еще есть.

Вижу, как чернявая девчонка в длинной яркой юбке волочит за руку совсем малышку. Та упирается, вот-вот заплачет. Светлые волосы, огромные зеленые глаза… Копия нашей Светки. Внутри что-то щелкает, окончательно ломая остатки здравого смысла.

Хочу верить, что смогу ее защитить, хотя на самом деле просто ворую чужую жизнь, чтобы заткнуть дыру в своей. Сумасшедший план выстраивается за секунды, как безумный алгоритм. Видимо, девчонка в юбке считывает это бешенство в моем взгляде: она резко бросает руку ребенка и растворяется в толпе.

Подхожу к девочке. Она смотрит на меня, как напуганный ангел. Мой личный грех. Перед глазами, как вспышка, возникает образ: Ирина. Прежняя, настоящая, с живым блеском в глазах. Она сидит на диване в нашей гостиной, заплетает этой малышке косы и смеется. За один шанс сделать этот мираж реальностью я готов сжечь все вокруг и пойти на любое преступление.

— Тебя как зовут? — присаживаюсь рядом, чтобы не казаться большим. Спрашиваю тихо, а сердце выпрыгивает из груди.

— Аина, — произносит малышка, но в ушах я слышу Полина и это еще сильнее подпитывает мое отчаяние.

— А где твои родители, Полина? — шепчу я, осматриваясь по сторонам.

— Я потияась. Мама уехаа на позиде. Я пакаа-пакаа, а мамы неть, — на глазах крохи наворачиваются слезы. Она трет глаза грязным кулачком — точь-в-точь как Полина, когда уставала.

— Подожди, Полинка, не три глазки, — убираю от лица кулачок и достаю из кармана платок. Вытираю слезки. Беру ее на руки. Она крепенько обнимает меня за шею своими маленькими ручонками, и я сдаюсь.

Безумие в моей голове уже не остановить. Да, я сошел с ума. И пусть мне суждено гореть в аду, но эта малышка больше не будет потеряшкой. Я ее нашел. Значит, она моя. Моя Полинка! Я сделаю все, чтобы ни одной слезинки больше не скатилось с ее прекрасных зеленых глаз.

*Конец флэшбэка *

Полина

Стемнело. Неподалеку лягушки радуются жизни, а кузнечики уныло пиликают. Природе все равно, у нее свой цикл, пока я заперта в этой душной избушке.

Свет включать не рискую. Сижу в темноте. Старый выключатель свисает на закрученном проводе, до которого страшно дотронуться. Хотя быстрая смерть от удара током на фоне остальных перспектив — не самый худший аварийный выход. Странно, что в этой заброшке вообще есть свет.

Мой природный концерт прерывает Добряк.

— Ты чего в темноте сидишь? — басит он, входя в комнату. — Здесь же есть выключатель.

Щелчок — и все заливает желтым светом. Я жмурюсь и прикрываю глаза ладонью.

Когда открываю, Добряк смотрит на меня. Молчит. Ждет.

Он полностью оправдывает свой титул, периодически отхватывая за это от «коллег».

Отводит меня в туалет, что, к слову, «задачка со звездочкой». Я неловко ковыляю, переставляя больную ногу и стараясь не свалиться в грязь. Добряк вежливо придерживает за локоть и усердно смотрит на верхушки деревьев, изо всех сил изображая джентльмена.

Потом приносит колючий шерстяной плед и пыльную подушку. Даже заставляет поужинать. Именно заставляет, потому что от стресса мой желудок завязался в тугой узел и приходится силой пихать в себя еду. Я лениво ковыряю вилкой макароны в пластиковом контейнере. Добряк шумно вздыхает.

— Почему не ешь? Невкусно?

— Аппетита нет. Спасибо. Меня что, решили откормить напоследок? Как поросенка на убой?

— Не говори глупости, — Добряк нахмуривается. — Уже завтра будешь дома. В своем дворце под крылышком у маменьки с папенькой. Никто тебя не тронет.

— Глупостью было меня похищать.

Я заглядываю в его серо-голубые глаза — в них лишь тяжесть и усталость. Уверена, что-то ужасное заставило его стать соучастником. Может, проигрался в карты, и коллекторы угрожают семье? Или влетел в дорогую тачку и теперь по гроб должен за ремонт? А может его возлюбленную похитили, и он вынужден был пойти на это.

Внутри меня активизируется противный голос. «Полина, заткнись. Ты не детектив, ты заложница в сарае. Какая разница, почему он здесь? Не лезь не в свое дело». Нет. Это уже мое дело!

— Ложись спать. Завтра вечером ты уже будешь дома. Спи спокойно.

— Ага, завтра я буду спать максимально спокойно где-нибудь глубоко под сосной. Это же классика. Я видела лицо со шрамом. Знаю имя одного из вас. Плюс отличительная примета, — киваю на его руку, на которой красуется татуировка в виде змеи, обвивающей запястье и заползающей под черный край рукава.

Добряк тут же нервно дергает край кофты вниз и цокает.

— И что здесь такого? Это не причина тебя закапывать.

— Это для тебя не причина, а вот Серега явно не хочет в тюрьму во второй раз.

— А ты меньше трепись и все будет нормально. Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что с ними все понятно, а ты зачем ввязался?

— Жизнь заставила. Жизнь и несправедливость, — тяжело вздыхает и отводит взгляд.

— Послушай… Возможно, я пожалею, но ты должен знать. — Я крепко сжимаю руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Вы облажались. Похитили не ту. Я не дочь Высоцких. Я им никто.

Добряк замирает. Смотрит на меня округлившимися глазами так, будто я только что призналась, что меня клонировали инопланетяне.

— В смысле? Что значит «не дочь»? Нам дали фото… Ты живешь у Высоцких. Ты копия его жены. Это бред!

С трудом сглатываю вязкую слюну.

— Я им чужой человек. Их дочь пропала четырнадцать лет назад. Любой школьник найдет это в поисковике за пять секунд! Вы даже в гугл не заглянули?

Добряк качает головой, отказываясь верить.

— Не может быть. Серый говорил, заказчики — серьезные люди. Ты бредишь.

Он лезет в задний карман и достает старый телефон с разбитым экраном. Блики отражаются в его зрачках. Лицо бледнеет, становится серым. Он листает экран. Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Со злостью запихивает телефон обратно.

— Во дебилы! — выдыхает он. Столько отчаяния в его голосе, что мне на секунду становится жаль его. — Ну какие же дебилы!

— Уходи. Беги отсюда. Ты не должен становиться соучастником. Они избавятся от меня, как только поймут, что я бесполезный груз.

Добряк не отвечает. Начинает метаться по комнате, обхватив голову руками. Ходит из угла в угол, как загнанный зверь, яростно сквозь зубы матерится.

— Тогда почему Высоцкий согласился проиграть этот тендер? — он резко останавливается надо мной, тяжело дышит. — Если ты ему никто, на кой черт он рискует бизнесом?

— Не знаю. Может, тянет время. Или у него свои мотивы. — Я горько усмехаюсь. — Я знаю только, что я не их дочь. И когда твои подельники это поймут… мне конец.

— Я не на это подписывался, — бормочет он, глядя сквозь стену. — Мне просто нужны деньги. Я не хотел этого дерьма.

— Вот и я о том же. Уходи, пока есть шанс.

Он делает шаг и опускается на корточки прямо передо мной. Сквозь прорези балаклавы я вижу только его глаза — в них дрожит свет лампы. От него не разит дешевым табаком и перегаром, как от Сереги. Я улавливаю остатки дорогого парфюма.

— Вместе пойдем, — шепчет он. — Я не оставлю тебя. Ты права, они опасны.

Это не по сценарию. По моим расчетам, он уже должен нестись отсюда как перепуганный лось по кукурузе.

— Я тронута твоим героизмом, — пытаюсь нацепить привычную иронию, чтобы не разрыдаться. В горле сухо, говорить получается только хриплым шепотом. — Но ты кое-что упустил. С костылями я не лучшая компания для побега.

— Справимся, — глухо перебивает он. — Они расслабились, сидят, пьют. Дождемся, когда вырубятся. Я стащу ключи. Все решено. Просто будь готова.

— Ну, раз так — я побежала собирать чемоданы, — киваю в сторону пустых углов.

— Не смешно. Я скоро вернусь. Сиди тихо.

Он встает и бесшумно выскальзывает за дверь. Щелкает замок.

Ко мне возвращается бесплатный концерт. Лягушки орут. Кузнечики пиликают. У них все стабильно. В отличие от меня.

Полина

Стараюсь сидеть неподвижно. Прислушиваюсь к каждому шороху и дергаюсь от любого стука. Я на пределе.

Главная проблема сейчас — это костыли. Мои верные помощники в режиме побега превращаются в предателей-стукачей.

Оглядываю комнату в поисках «глушителя». Взгляд падает на веревку. Нет, ненадежно. Мои носки? Слишком тонкие. Матрас? Когда тяну за край, из него сыплется труха. Отворачиваюсь, чтобы не дышать этой пылью. Морщась от отвращения, я отдираю две полоски. Пыль летит в нос, и я едва сдерживаю чих. Так сильно прижимаю ладонь к лицу, что перед глазами начинают плясать искры.

Мотаю головой, чтобы избавиться от них, а заодно и от ярких картинок неудачного побега. Я падаю, они догоняют, все кончено. Воображение рисует только провалы.

Обматываю нижнюю часть костылей этой грязной ветошью, закрепляя обрывком веревки. Теперь мой «спецтранспорт» выглядит как копыта больного единорога, зато звук должен стать глуше.

В ноге тупо и ритмично стучит от нарастающей боли. Мне сейчас маленький килограммчик обезбола был бы в самый раз.

За стеной басистый голос что-то бубнит. Не могу разобрать чей. Потом все смеются. Стук по столу, грохот падающей бутылки. Снова хохот. Похоже, нужная кондиция уже близка.

А что, если Добряк передумает и сбежит без меня?

Прислушиваюсь внимательнее. Если сейчас заведется мотор — мне конец.

Матрас резко становится таким неудобным, а пошевелиться боюсь. Дышать тоже страшно. Я считаю удары сердца. Сто двенадцать в минуту. Или сто двадцать — я сбилась.

Если они узнают, что я не дочь Высоцких, меня даже закапывать не станут. Просто выкинут в лесу, и никто не найдет.

— Давай, Добряк, — подгоняю я его мысленно. — Стащи наконец эти дурацкие ключи. Я в тебя верю.

Это же надо было мне вляпаться в такую передрягу! Как ты там, Полиночка, говорила? «Нас это огорчит, но не испугает», — вспоминаю я свой недавний оптимизм. Сейчас он кажется мне самоуверенностью идиотки. От дрожи начинают стучать зубы. Руки тоже не могут найти себе покоя, пока не натыкаются на браслет. Ян. Всего-то две буквы, а по телу разливается такое непривычное, мягкое тепло. Губы сами ползут вверх. Теперь у меня есть собственный обогреватель.

Дверная ручка медленно, почти беззвучно, поворачивается. Я вцепляюсь в свой модифицированный костыль, готовая либо бежать, либо отбиваться им до последнего.

В щели появляется лицо Добряка. Без балаклавы он выглядит почти обычным. Усталым, но обычным. Моложе, чем мне показалось. Лет тридцати, наверное. Если встретила его на улице, подумала бы, что даже симпатичный. Только бледный. Губы сжаты в узкую линию, а в руке тускло поблескивает связка ключей.

— Пора, — одними губами произносит.

Я встаю, опираясь на костыли. Черные мошки мельтешат перед глазами, а доски с пола куда-то уплывают. С трудом удерживаю равновесие. От грохота пульса закладывает уши. И это мы еще никуда не бежим.

Тихо выходим в коридор. Кислый запах перегара и дешевых сигарет бьет в нос. На кухне, уронив голову на кучу шелухи от семечек, храпит Ждун-Серега. Шрама не видно, видимо, оказался покрепче и смог добраться до спального места.

Шаг. Еще один. Костыли касаются пола мягко, почти бесшумно. Добряк на подстраховке. Боль в ноге разрастается с каждым шагом, но я не останавливаюсь.

На полу в коридоре валяется пустая бутылка, а рядом растеклась прозрачная лужа. Перешагиваю, Добряк хватает меня за руку, чтобы я не поскользнулась.

Серега всхрапывает громче.

Я застываю.

Он переворачивается на другой бок и бормочет что-то во сне.

Мы быстро выходим на крыльцо. Ночной воздух оказывается невероятно вкусным, холодным и пропитанным запахом свободы и сырой травы.

К счастью, наша «карета» стоит неподалеку.

И вот я уже забираюсь на пассажирское сиденье. Еле усевшись, цепляюсь костылем за дверь.

— Тише ты, — шипит Добряк, аккуратно запихивая в салон костыли и прикрывая дверь.

Двигатель чихает.

Не дышу.

Заведись! Пожалуйста! Иначе все пропало.

Машина прокашливается и дергается вперед. Тихо, на малых оборотах, начинаем скатываться по заросшей тропинке прочь от этого душного «дворца».

Мы отъезжаем на выключенных фарах. Ползем со скоростью больной черепахи. Оборачиваюсь. Кажется, вот-вот на дорогу вывалится разъяренный Шрам, но все тихо. Только ветки кустов царапают борта машины, издавая звук, от которого сводит зубы.

В легких наконец появился воздух. Кажется, я не дышала, пока машина заводилась.

Добряк молчит. Я смотрю на его профиль в темноте. Он не оборачивается, но я вижу, как напряжены его скулы и поджаты плечи.

— Мы сделали это, — говорит он тихо.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Мы сбежали. А дальше что?

Но дышать стало полегче.

Полина

Когда заброшенная деревня окончательно растворяется в зеркале заднего вида, Добряк наконец включает фары и жмет на газ.

— Ну все, — выдыхает, но пальцы крепко сжимают руль. — Кажется, пронесло. Пока что.

Долго пытаюсь устроить свою многострадальную ногу поудобнее. Хотя такого положения, судя по всему, не существует.

— Какой план? — боюсь ответа, но не могу не спросить.

Добряк бросает на меня короткий взгляд. В тусклом свете приборной панели он выглядит не как похититель, а как обычный мужчина. Только сейчас я более-менее могу рассмотреть его лицо. Оно мне кажется очень знакомым. Мы раньше точно где-то пересекались.

— Поедем проселками. Если сунемся на трассу — нас по камерам за пять минут вычислят. Серега не дурак, он как протрезвеет, сразу поймет, что я его кинул. Да и за тачку он любого из-под земли достанет.

— Значит, мы в угоне, — констатирую я. — Потрясающе. Видимо, моей хромой ноги было мало, и Вселенная решила, что для полного счастья мне еще не хватает судимости.

Добряк цокает, закатывая глаза как подросток.

— Послушай, тебя ведь как-то зовут? — интересуюсь я, потому что навязчивая мысль, что мы раньше виделись, не дает покоя.

Он молчит, вглядываясь в разбитую дорогу.

— Михаил, — наконец-то говорит он. — Можешь звать Миша.

— Ты тогда кто такая, если не дочка Высоцких?

— Я? — смеюсь горько, сухо.

Пытаюсь собрать в кучу разлетающиеся мысли. Почему-то трудно ответить на этот вопрос без иронии.

— Я сама не знаю кто такая. По документам — Полина.

— А не по документам?

Его пальцы уже спокойно и уверенно лежат на руле.

— Я пока сама не разобралась с загадками в своей биографии. Лучше расскажи зачем в похищение влез? Я же вижу, это не твое.

Он съеживается, плечи вжимаются в сиденье. Я попала в самую болевую точку.

— Настя. Ей семь. Моя дочь. У нее… в общем, колено. Опухоль была, вырезали, теперь нужно протезирование и долгая реабилитация. Врач сказал в Германии делают такие операции. Потом нога растет вместе с ребенком. Но ценник такой, что я не рассчитаюсь даже если все свои органы вместе с душой продам. У нее кроме меня никого нет. Жена умерла еще в роддоме, даже дочь в руках не подержала.

Какая знакомая ситуация.

В машине резко становится холодно, и кожа покрывается острыми мурашками. Я лишь крепче сжимаю зубы.

Смотрю на свою ногу, затем на «модифицированные костыли», одиноко припаркованные между дверью и сиденьем. Мы с Настей теперь вроде как коллеги по несчастью. Заочно очень сочувствую бедной девочке. Столько всего предстоит пережить и это если получится найти деньги.

А я-то отлично знаю, как это — когда нет денег на операцию.

— Всеми возможными и невозможными способами в рамках закона собрал треть суммы, — глухо продолжает Михаил. — Когда твой ребенок может остаться инвалидом, моральные принципы резко уходят на второй план. Серега обещал хорошую долю. Сказал, что Высоцкий образцовый семьянин, за дочь все условия выполнит. А ты… он сказал, ты избалованная кукла, тебе полезно будет посидеть без удобств пару дней.

— Ну, как видишь, кукла оказалась с сюрпризом, да еще и бракованная, — я усмехаюсь, хотя руки леденеют. — Миша, а куда мы едем?

— Не знаю. Можем в старый охотничий домик. Там связи нет, дорог почти нет, зато есть погреб и запас консервов. Переждем пока я не придумаю, как тебя вернуть, чтобы меня не посадили, а тебя не прихлопнули по дороге.

Машину подкидывает на очередной кочке, и я вскрикиваю от резкой боли в ноге.

— Эй, полегче! — шиплю я, хватаясь за ручку. — Мои алюминиевые ноги сейчас сбежат.

— Дорога плохая, надо потерпеть, — в его голосе звучит странная, почти отцовская забота.

— Надо сообщить Высоцким, что я порядке. У них же тендер. Может поедем в полицию?

— Ага, и меня сразу повяжут за похищение, а дочь окажется в детском доме. «Отличный план», Полина!

— Давай я на поезде поеду к Высоцким. Валентина договорится чтобы Власов проконсультировал Настю, он светило ортопедии. Может есть варианты подешевле.

— Мы уже были у него. Это он рассказал о Германии.

И тут я вспоминаю девочку с костылями в очереди на консультацию, я еще ей место уступала. Кто бы знал, что мужчина, который ее привел, похитит меня и я стану угонщицей тачки. Какая выдумщица, однако, моя жизнь. С такой не заскучаешь.

— Власов за счет благотворительного фонда сделал мне дорогостоящую операцию. Может и Насте через фонд получится. Высоцкие очень влиятельные, они тоже поспособствуют.

— Как только ты обо мне расскажешь — я попрощаюсь со свободой. Я не могу так рисковать.

— То есть я теперь твоя заложница? — от этой мысли перехватывает дыхание и все внутри протестует. Не могу в это поверить. Неужели я в нем так ошиблась?

— Ты нормальная? Очевидно, что преступный мир не для меня.

Выдыхаю, а Михаил смотрит на меня обиженно. Ну а что, кто знает, что у него там в голове.

— А где сейчас Настя?

— Соседка на пенсии, часто помогает, присматривает. Настя у нее.

— Тебе надо за Настей. А мне к Высоцким. Они помогут, обещаю. По-другому не получится. Я семь лет сирота и калека. Знаю, что такое детский дом. Сделаю все, чтобы помочь Насте. Обещаю.

Тишина затягивается. Верю, что Михаил сдастся. Потому, что это единственно правильный вариант.

— Как ты расскажешь Высоцким о Насте?

— Скажу, что подобрал меня на трассе, когда я убегала. Спросил про ногу и рассказал о дочери. Ты спас меня, и я пообещала помочь.

Знаю, ему трудно. Но прозвище я ему правильное подобрала. Сердце у Михаила доброе и в охотничий домик он меня не повезет. Но резкая боль в руке отвлекает от мыслей. Оказывается, карабин браслета глубоко впился мне в пальцы. Уже долго его сжимаю. Ладони вспотели.

— Ладно. Все равно выбора нет. Тогда везу тебя на ближайшую станцию. Там возьмешь у кого-нибудь телефон, позвонишь надежному человеку. Пусть тебя встретят.

— Пришлешь мне на адрес Высоцких все выписки, исследования, все что есть по заболеванию Насти. И как с тобой связаться укажешь, — в его глазах испуг и отчаяние. Я крепко сжимаю его руку. — Миша, я сделаю все, чтобы вам помочь. Честное слово. Ты мне веришь?

Его кадык резко дергается, будто он с усилием продавливает невидимую преграду.

Он замирает. Смотрит вверх.

— Ладно. Верю.

Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Только сейчас плечи расслабляются. Начинаю продумывать план действий, но в голове переключаются лица: Ян, Кира, плачущая Валентина, дед со старого фото, Шрам с его жуткой гримасой… И где-то за всем этим — тяжелый гул колес нашего микроавтобуса.

Кажется, мы выезжаем на белую полосу. Жизнь снова поменяла свои узоры.

Полина

На вокзале меня забирает Николай с тремя огромными амбалами, лица которых теряются где-то в темноте. Встречает он, честно говоря, очень странно. Обычно сдержанный и скупой на эмоции Николай обнимает так крепко, будто выдавливает последнюю каплю из тюбика с зубной пастой. А от его взгляда вообще хочется спрятаться за костыли. Смотрит с каким-то непонятным блеском. Мне только и остается, что хлопать ресницами и переваривать происходящее.

Едем молча, а он всю дорогу улыбается. Может, я в параллельный мир попала и здесь другая версия Николая? Или это он так рад, что тендер не придется проигрывать? Одни вопросы, но думать сейчас особенно тяжело, мне точно не до этого.

В окне мелькают деревья, фонари. Неужели не надо оглядываться и бояться, что нас догонят похитители? Еще недавно я смотрела на дорогу из машины, когда меня везли в ту избушку. Тогда я думала, что это конец. А сейчас — не знаю, что думать.

Я подпрыгиваю, когда у одного из громил на пол вываливается телефон. Всю дорогу в поезде я шарахалась от каждого стука. И теперь я вроде под охраной, но телу не объяснишь, что оно в безопасности.

Въезжаем в поселок. Утром мы прогуливались здесь с Валентиной, а кажется, прошла целая вечность. Или вообще приснилось. В заточении время текло наперекосяк. Час тянулся, как целый день.

Три часа ночи, а возле дома Высоцких припарковано машин десять, среди них несколько с мигалками. Люди ходят, суетятся. Сам дом, как новогодняя елка. Свет горит практически во всех окнах. В саду, на каждом столбе, на каждой клумбе — везде что-то светится.

Встречают как Золушку на балу. Все внимание приковано к одной хромой персоне. Только вот фея-крестная меня не посетила. Я вся помятая, пыльная, с костылями, которые впиваются в подмышки. Растрепанная, словно меня выплюнул торнадо.

Валентина бросается меня обнимать, вытирая слезы.

В толпе незнакомых лиц я нахожу Яна и Киру.

Обычно спокойные, такие все понимающие глаза Яна сейчас влажно блестят. Воздух становится вязким, а костыли в руках неподъемными. На секунду я забываю обо всем этом столпотворении. Никаких «сладких» приветствий. Просто взгляд, который направлен прямо в сердце, заставляя его сокращаться с бешеной скоростью. Мне кажется, все собравшиеся застыли и слушают, как оно стучит.

Ян стоит неподвижно. Руки сжаты в кулаки, как будто он боится, что если разожмет, то потеряет контроль. Он не делает шага ко мне. Но я знаю, он ждал. Он боялся, что я не вернусь. Его молчание кричит о многом.

Кира несется, обгоняя Валентину, и я чувствую, как ее тонкие руки сжимают меня так сильно, что вот-вот развалюсь. Она плачет. Ее слезы такие настоящие, такие искренние, что я вдруг чувствую себя настоящей Полиной. Хотя бы для Киры.

Мы так давно не виделись. Я тоже крепко обнимаю ее. Маленькую, худенькую и такую родную.

Меня ведут в дом. Знакомый, теплый запах бьет в лицо. Я на секунду закрываю глаза. Пытаюсь улыбнуться, кивнуть, изобразить хоть что-то, кроме ступора, но выходит коряво. Идти тяжело. Костыли сейчас кажутся диким атавизмом. Каждый шаг отзывается болью в ноге, в сердце, в затылке, да везде, но надо идти.

Внутри дома еще светлее, и людей там не меньше. Незнакомые лица смотрят на меня, переглядываются, шепчутся. Словно я снова в детдоме, и все решают, что со мной делать.

Месси лениво поднимает голову, его глаза округляются, и вот он уже пытается запрыгнуть на меня, даже о мячике своем забыл.

Плюхаюсь на диван. Кира прижимается рядом, Ян встает за спиной. Его рука ложится на мое плечо, и вот это тепло… это именно то, что мне было нужно.

Валентина суетится, приносит плед, чай, фрукты. Николай становится привычным, сдержанным. Но его глаза… я отвожу взгляд.

Месси улегся рядом и поскуливает с моей ногой на пару.

Надо все рассказать. Про Михаила, Настю и про то, что я вообще не Полина. Он сейчас, наверное, сидит в своей машине и ждет. Или уже у соседки, смотрит, как Настя спит. Я должна сказать ему, что добралась. Что я помогу. Потому что Настя — это я семь лет назад. И я знаю, как это — когда никто не помогает.

Мне нужна минутка. Я им всем все расскажу. Только немного просто посижу.

Но голова тяжелеет, глаза слипаются. Запах травяного чая, свежих фруктов, цветочных духов смешивается с ароматом Яна… Только бы это не было сном! Неужели все позади?

Последнее, что я слышу, это голос Киры:

— Она устала… Дайте ей отдохнуть.

Я проваливаюсь в пустоту.

Впервые за долгое время.

Просто темнота. И покой.

Полина

Не сразу понимаю, где я. Вместо запаха сырости и пыли пахнет выстиранным бельем и домом. Только бы все не развеялось как сон.

Приоткрываю глаза. Солнце наглыми лучами пронизывает комнату. Справа в кресле свернулась калачиком спящая Кира, забавно подложив ладошку под щеку. А слева… Слева сидит Ян. Он не спит. Его пальцы едва касаются моей руки, лежащей поверх одеяла.

— Привет, — хриплю я, пытаясь улыбнуться пересохшими губами.

Ян вздрагивает. Смотрит в глаза. Глубоко, прямо в душу. Натягиваю одеяло до шеи. На меня никто никогда так не смотрел. Я словно голая под этим взглядом.

— Поля… — выдыхает он.

Кира тут же подрывается, чудом не свалившись с кресла.

— Проснулась! Наконец-то! — Она подскакивает к кровати, шумно целует меня в лоб и тут же, спохватившись, косится на Яна. — Так, я пойду организую завтрак. И кофе. Ведра три. Нам всем надо… ну, в общем, я на кухню!

Она испаряется за дверью прежде, чем я успеваю вставить хоть слово.

Мы остаемся одни.

Я никогда не оставалась наедине с парнем в спальне. Что теперь? Где инструкция? Может, сделать вид, что я обратно провалилась в сон? Кира — предательница, я ей это припомню.

Ян молчит секунду, а потом пересаживается на край кровати. Осторожно прижимает меня к себе. Утыкаюсь носом в его шею, вдыхая знакомый, до безумия родной запах теплой кожи. Мой иронический щит и все мои заморочки мигом рассыпаются.

— Не пугай меня так больше, — шепчет он мне в волосы, и я чувствую, как сильно бьется его сердце. — У меня чуть сервер не лег от перегрузки, пока мы тебя искали.

Он слегка отстраняется. Его ладонь ложится на мою щеку, большой палец мягко гладит кожу. А потом он целует меня в лоб. Как Кира, только нежно. Обнимаю его крепко-крепко, чувствуя горячее дыхание. Мы оба здесь. Мы вместе.

— Собирайся, — тихо произносит Ян, заглядывая в глаза. — Я забираю тебя к себе. Будешь под моим присмотром. Я с тебя глаз не спущу.

— Ян, подожди. Я… я же хотела пожить у Киры.

— Почему? — спрашивает он, стараясь говорить спокойно, но я слышу напряжение в его голосе. — У нее однушка на пятом этаже без лифта, а у тебя нога… Полина, это нелогично. Тебе нельзя сейчас такую нагрузку. И вообще. Я буду рядом.

Я улыбаюсь, легонько глажу его по костяшкам пальцев.

— Послушай. Попытаюсь объяснить твоими словами. Моя жизнь сейчас похожа на зашифрованный файл, к которому я потеряла пароль. Тут, в доме Высоцких, я чужая девочка, с которой все нянчатся. Я им всем создаю проблемы. А у Киры я — это просто я. Та самая хромая сирота, которая живет тихо и старается никуда не влипать.

При словах «чужая девочка» и «хромая сирота» у Яна на секунду перекашивается лицо. Челюсть сжимается так, что проступают желваки. Он порывается открыть рот, но сразу глушит этот импульс. Делает глубокий вдох и тихо, но с каким-то странным, давящим упорством произносит:

— Ты не чужая, Поля. И уж точно не сирота для тех, кому ты по-настоящему дорога.

— Мне просто нужно время, Ян. Чтобы понять, кто я на самом деле. Кира — мой единственный мостик в ту реальность, которую я помню и понимаю. Она не будет смотреть на меня как на хрупкую вазу. Мне сейчас нужны ее дурацкие шутки и подгоревшие омлеты.

Ян долго молчит. Его взгляд снова становится «вычисляющим».

— Поговори с Высоцкими, им есть что тебе рассказать. А потом сделаешь так, как посчитаешь нужным. Я тебя во всем поддержу. Пока тебя не было, мы все с ума чуть не сошли. Я сто раз представлял, как закидываю тебя на плечо и увожу с собой.

Он снова притягивает меня к себе, утыкается лбом в мой лоб, а потом коротко целует в макушку.

— Но выбирать тебе.

Я откидываюсь на спинку дорогого дивана в гостиной Высоцких, чувствуя себя выжатым лимоном. Горло саднит — я только что закончила скармливать следователю свою версию побега. Каждое слово о том, как Михаил героически подобрал меня на обочине, довез до станции и купил билет, ложилось в протокол ровными строчками. Следователь верит или делает вид. Сухо кивает, захлопывает папку. Долго шепчется с Николаем и наконец-то исчезает.

Следом за ним убегает Кира. Ее срочно вызывают на работу, а мне так хочется прижаться к ней покрепче, как в детстве. Обнять и услышать: «Вытри сопли, Полька. Мы прорвемся, даже если придется ползти». Но Кира уходит, и мне «приходится ползти» самой.

Напротив меня сидит Валентина. Она выглядит постаревшей лет на десять, с какими-то застывшими, выплаканными глазами.

Возле окна, прислонившись плечом к косяку, стоит Ян. Он молчит, но его напряженный силуэт буквально транслирует тревогу.

Мне неловко, что я должна просить о помощи. Но это не для себя. Для себя мне ничего не нужно. Я обещала Михаилу, он мне поверил.

Беру чашку с остывшим чаем и делаю глоток для храбрости. Прокашливаюсь.

— Ян, у меня к тебе просьба, — я поворачиваюсь к окну, стараясь игнорировать давящую тишину. — Сможешь отвезти меня к Власову? К моему ортопеду. Мне очень нужно с ним поговорить. Хочу, чтобы он сделал запрос в фонд «Город дорог». Это тот фонд, который оплатил мою операцию. Власов отправлял запрос. Если он попросит за дочку Михаила, ему не откажут. Девочке правда нужны эти деньги, Ян. Михаил спас меня, я обязана помочь его девочке.

Валентина, до этого сидевшая неподвижно, вдруг издает странный, похожий на всхлип звук. Она резко закрывает лицо ладонями, и ее плечи начинают мелко дрожать. Я перевожу взгляд на Яна, но тот лишь сильнее сжимает зубы и отворачивается к стеклу.

— Валентина? — крепче сжимаю в руках холодную чашку. — Что случилось?

Она медленно поднимает на меня усталый взгляд. В нем столько невыносимой, рвущей боли, что обдает холодом.

— Полина, — ее голос дрожит. — Не было никакого фонда.

В смысле — не было? Внутри все каменеет. Только я начинаю чувствовать подобие затишья, как намечается новая волна бедствия.

— Как не было? — будто со стороны слышу свой собственный голос. — Власов же сказал, что «Город дорог» одобрил заявку. Фонд оплатил все. Там целая кипа бумаг с печатями была, я сама их видела.

Как это не было, если он был? Валентина уже бредит. Я резко втягиваю воздух, пытаюсь ухватиться за логику, но она ускользает.

Валентина встает и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отстраняюсь, сильнее вжимаясь в диван.

— Этот фонд — прикрытие, Поля, — она говорит это с такой горечью, что во рту тоже появляется горький привкус. — Красивая легенда, которую мы придумали, чтобы ты согласилась на лечение. Ты ведь была такой упрямой, такой гордой. Готова была страдать, лишь бы не принимать от нас помощь.

— Вы? — догадка вонзается в тело мелкими иголками. — Вы все это выдумали?

— Мы просто очень хотели, чтобы ты ходила, — всхлипывает Валентина.

Я смотрю на них и чувствую, как реальность вокруг трещит по швам.

— То есть… все это время… Все это время вы оплачивали мою жизнь? Зачем? Я же не просила. Я была против!

Валентина делает несколько быстрых, рваных шагов и падает на колени у моих ног. Вытаскивает из моих онемевших пальцев чашку, ставит ее прямо на дорогой ковер. Сжимает ледяные руки своими горячими, влажными ладонями.

— Поля, послушай меня. Ты не просто «девочка из детдома», которой мы решили помочь из жалости. Господи, девочка моя… Ты — Алина. Наша дочь. Наша малышка, которую мы искали долгих четырнадцать лет.

— Нет, — отрезаю я, чувствуя, как внутри разгорается пожар. — Нет, я не хочу слышать, что вы там себе нафантазировали. Если фонда не было, значит, вы просто без разрешения вторглись в мою жизнь. Зачем? Я не просила об этом!

— Девочка моя…

— Ян, заставь ее замолчать, — требую я. К горлу подкатывает тяжелая, кислая тошнота. — Скажи ей. Я не верю. Они просто помешались.

Я смотрю на Валентину. Ее глаза, руки, которые сжимают мои. Она не врет. Она не умеет так врать.

Ян молчит, застыл как статуя, и смотрит на меня с глухой жалостью.

Лицо — каменная маска, на нем нет ни капли удивления.

Он все знал.

Полина

— Ян! — голос срывается на сип. — Скажи ей! Скажи, что они помешались! Ну же!

Ян молча опускает голову.

В гостиной резко выключается звук. В ушах противно звенит, а тело сжимается так, что невозможно сделать вдох.

— Вы с ума сошли? — судорожно глотаю ртом воздух.

Пытаюсь вырвать руки из ее хватки. Но эта хрупкая женщина держит меня на удивление крепко. — Вы бредите! Я не ваша дочь. Я просто потерялась, а дедушка меня нашел. Спас. Тогда, четырнадцать лет назад.

— Морозов не спасал! — стонет Валентина, срываясь на раздирающий горло плач. — Он украл тебя, Полина! Забрал прямо с платформы, когда тебе было всего три года. Он присвоил тебя. Спрятал в глухомани, выдал за свою внучку. Он разрушил нашу жизнь!

— Ложь… — шепчу я, мотая головой. — Это ложь. Мой дедушка… он любил меня. Он пек мне блинчики по утрам. Дул на мои ссадины. Читал сказки перед сном. Он не мог… Он добрый. Вы его не знали. Вы врете!

Я резко поворачиваю голову к Яну. Он сейчас найдет системную ошибку и вернет мне мою реальность.

Ян делает глубокий вдох, отлипает от косяка и медленно подходит к дивану. В его глазах глухая, виноватая тяжесть. И этого взгляда хватает, чтобы все понять без слов.

— Это правда, Поля, — тихо говорит он, опускаясь рядом. — Ты действительно Алина Высоцкая. Есть доказательства. Май нашел архивную запись с камер вокзала. Там четко видно, как Морозов берет тебя на руки и уходит с платформы. Крадет чужого ребенка и исчезает. Ты ведь сама видела фото Полины. Там совсем другая девочка. Мне жаль, что ты узнала именно так.

В груди становится пусто и холодно. Все, чем я жила все эти годы рассыпается в грязную труху. Оказывается, все мое существование — это просто гнусный спектакль, где я… я наивная, сломанная кукла, которой все крутили как хотели.

Человек, которого я считала своим единственным близким, святым и самым добрым на свете, оказался чудовищем, укравшим у меня детство и семью. Высоцкие врали мне в глаза. А парень, которому открыла свое сердце, знал обо всем этом и молчал. Был рядом, смотрел в глаза. Знал, кто я, и держал это в секрете.

Меня все предали, все врали. Играли мной.

— Не прикасайтесь ко мне! — я резко отпихиваю от себя Валентину. Чай расплескивается, пачкая светлый ворс ковра, но мне плевать. — Не смейте меня трогать!

Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Вырваться из этого душного, пропитанного ложью склепа. Убежать к Кире или лучше в тот грязный сарай к лягушкам — куда угодно, только подальше от этих фальшивых людей.

Я с трудом отрываю себя от дивана и хватаю костыль, как спасательный круг. Больная нога слушается плохо, сустав отзывается резкой болью, а перед глазами все плывет от подступающих горячих слез.

Валентина так и остается на полу. Сидит, сжавшись в комок, и глухо, безнадежно рыдает прямо в обивку дивана, закрыв голову руками. Я смотрю на нее и вижу чужую женщину, которая только что стерла к чертям все мое детство.

Делаю первый неуклюжий шаг, нога подворачивается, и я почти падаю, но сильные руки перехватывают меня за талию.

— Поля, стой! — Ян держит меня мертвой хваткой.

— Отпусти! — я бью его кулаком в грудь, вцепляюсь ногтями в плечи, пытаясь вырваться. — Отпусти меня, слышишь⁈ Ты знал! Все это время знал и не сказал мне. Вы все… вы все просто растоптали мою жизнь. Ненавижу! Ненавижу вас!

Я кричу, а из глаз наконец-то вырываются злые, обжигающие щеки слезы. Выкручиваюсь, пытаясь оттолкнуться локтями, но Ян вжимает меня в себя намертво. Просто молча принимает каждый мой удар, утыкаясь лицом мне в макушку.

— Тише… пожалуйста, маленькая моя, тише, — его голос дрожит, я чувствую, как ходит ходуном его грудная клетка. — Я молчал, потому что сам безумно боялся. Не знал, как сказать. Боялся, что ты сломаешься от этой правды. Боялся, что сбежишь от меня… точно так же, как пытаешься сделать сейчас.

— Я не Алина! — захлебываюсь я слезами, утыкаясь лбом в его жесткое плечо, потому что силы бороться внезапно заканчиваются. — Я не знаю, кто я… Вы забрали у меня имя. Вы забрали у меня дедушку. У меня ничего не осталось. Вообще ничего.

— У тебя есть я, — Ян берет мое лицо в свои теплые ладони, заставляя посмотреть на него сквозь пелену слез. Его глаза тоже блестят. — Слышишь меня? Мне плевать, Алина ты или Полина. Мне плевать на всю эту чертову историю. Я люблю тебя. Тебя — плаксу с огромным добрым сердцем, которая залила слезами мою квартиру.

— Мою квартиру, — всхлипываю, размазывая по лицу слезы.

Только сейчас начинаю немного ощущать равновесие.

— Зануда, — тихо усмехается он, касаясь губами моих соленых губ. А потом целует — коротко, уверенно. Прижимается лбом к моему лбу, не давая отвернуться, заставляя смотреть только на него.

— Я никуда тебя не отпущу. Слышишь? Мы со всем разберемся. Вместе. Только не беги от меня.

Я смотрю в его лицо. Мой прежний мир разрушен до основания. Но среди этих дымящихся руин Ян — все еще остается настоящим. И самым нужным.

Я не могу его прогнать.

Николай тихо входит в гостиную. Молча подходит к Валентине, которая все еще рыдает на полу, уткнувшись в диван. Мягким движением помогает ей подняться. Она обнимает его, заходится в новом приступе плача, а он просто держит ее, поглаживая по голове.

Оба смотрят на меня полными боли глазами, но я не чувствую ничего. Абсолютно ничего. Словно наблюдаю за чужим, немым кино, где мне отвели роль безучастного зрителя.

Николай, не сказав ни слова, уводит ее из гостиной. Их шаги постепенно затихают где-то наверху.

Внутри меня будто вырвали какой-то орган, о существовании которого я даже не подозревала. Не болит — просто отсутствует. И теперь дышится неправильно, а все происходящее кажется фальшивым.

Только присутствие Яна не дает мне окончательно потерять связь с реальностью.

Этот дом давит на меня. Его стены, тяжелый воздух, пропитанный тайнами и ложью, буквально высасывают кислород. Кажется, если я сейчас же не выйду на улицу, эти стены просто сомкнутся и раздавят меня. Хочется бежать. Прямо сейчас. Вырваться.

Я больше так не могу.

— Поля, — тихо произносит Ян, и его голос звучит так близко, что я вздрагиваю. — Куда тебя отвезти?

— К Кире, — еле выдавливаю из себя, цепляясь за Киру, как за единственный вменяемый ориентир.

Каждый шаг, отдаляющий меня от этого дома, дается с невероятным трудом. Нога напоминает о себе острой, злой болью. И самое паршивое во всем этом — осознание. Я ведь шагаю на ноге, которую они мне купили. Каждый мой шаг, каждый толчок костылей и даже сами костыли оплачены их деньгами, их липовым фондом. От этого понимания хочется содрать с себя кожу. Кажется, будто я ухожу от них, но все равно они преследуют меня.

Полина

Мы едем в тишине. Смотрю в окно, но фокус расплывается, все кажется нереальным и плоским. Ян крепко держит руль. Сидит напряженно и периодически поглядывает на меня, будто боится, что я открою дверь и выйду на ходу.

В голове гул. Полина. Алина. Кто я?

Полина — это мой дедушка. Это любящие руки, родной запах детства, ароматные блины по утрам и веселые рассказы о моих детских шалостях. Теперь я знаю, что это все ложь. Но это — мое. Что бы там ни было.

Алина — это Высоцкие. Их идеальный мир, их миллионы, их боль, их потерянная девочка. Все чужое. Не мое.

— Я… я останусь Полиной, — говорю я тихо каким-то чужим голосом. — Мое имя Полина.

Ян не задает вопросов. Не спорит. Просто кладет свою ладонь на мое бедро и аккуратно сжимает.

Я смотрю на пролетающие мимо серые многоэтажки. В каждой — своя жизнь. У кого-то она есть. У меня — пока нет.

Ян долго молчит, сосредоточенно глядя на дорогу, а потом я замечаю, как уголок его рта едва заметно дергается вверх. Мы тут вроде хороним мое прошлое, а ему весело.

— Чему ты улыбаешься?

— Думаю, — отзывается он, не отрывая взгляда от лобового стекла. — Мой мозг устроен так, что я не могу не сопоставлять данные. Профдеформация, извини. Я тут только что пересчитал все даты и сопоставил факты.

— И к какому аналитическому выводу ты пришел?

— К очень занимательному, надо сказать, — улыбается еще шире.

Кажется, у меня даже нет сил злиться на его неуместное веселье.

— Если ты Полина — тебе восемнадцать. Но если ты — Алина, и тебя украли четырнадцать лет назад в возрасте трех лет… — Ян бросает на меня быстрый, лукавый взгляд. — То чистая математика говорит, что тебе сейчас всего семнадцать.

Я замираю, глупо моргая. Семнадцать? Сердце уходит куда-то вниз.

— То есть… — я пытаюсь сообразить, но мозги скрипят, сопротивляясь.

— То есть я, оказывается, целовался с несовершеннолетней, — серьезным тоном заявляет Ян, хотя в его глазах проскальзывают знакомые искорки веселья.

Вот же зануда. Абсолютный неисправимый системщик. У меня только что с корнем выдрали всю прошлую жизнь, а он тут над моим возрастом глумится.

Я утыкаюсь лбом в прохладное боковое стекло, пряча глупую улыбку.

— Ты невозможный, Ян, — шепчу я в стекло.

— Я просто законопослушный гражданин, — парирует он, и его пальцы переплетаются с моими, прижимая мою руку к его бедру.

— А еще говорил, что я зануда, — усмехаюсь я, чувствуя, как тепло его ладони медленно успокаивает пульс. — И вообще, неприлично обсуждать возраст девушки.

— Да что же тут неприличного? Тебе ведь не добавили год, а наоборот — скинули. Мечта любой женщины.

— Да уж. У меня оказывается не жизнь, а мечта.

Смотрю на его профиль. Ян опять сосредоточен на дороге.

Он ввалился в мою жизнь как наглый квартиросъемщик, а сейчас сидит рядом и держит за руку, пока мой мир летит к чертям. Понятия не имею, почему мне с ним так повезло.

Я сжимаю браслет на запястье. Тот, что подарил Ян. Кожа уже нагрелась от тела. Если бы он знал, что целует семнадцатилетнюю — подарил бы его? Или сбежал?

Кира открывает дверь с таким видом, будто увидела привидение. Замирает на секунду, изучает мое лицо, Яна, стоящего за спиной. Тяжело выдыхает и сгребает меня в охапку. Прижимает к себе так крепко, что еще чуть-чуть и я затрещу.

Ян терпеливо ждет у порога. Моя рука непроизвольно тянется к его ладони, пальцы сами ищут опору. Он тут же перехватывает мою руку, крепко сжимая.

— Ты как, живая? — Кира ставит передо мной кружку, разглядывая с ног до головы.

Я сажусь на тот же стул, где сидела, когда мы пили чай и строили планы. Здесь все по-старому. А я — нет.

— Мало было похищения. Бонусом у меня сегодня отжали одну букву из имени и целый год из паспорта. Вчера я была совершеннолетней Полиной, а сегодня стала малолетней Алиной. Меня будто урезают по частям, Кира. С такими темпами к концу года от меня вообще ничего не останется.

Кира на мгновение замирает с чайником в руках, а потом фыркает, пытаясь скрыть улыбку.

— Ну, знаешь ли, женщинам свойственно преуменьшать свой возраст. Считай это бесплатным омоложением.

Я вскидываю глаза на нее, потом на Яна, который сидит рядом с абсолютно невозмутимым видом.

— У вас что, с Яном один учитель юмор преподавал?

Здесь, среди знакомых чашек и тарелок, под привычный Кирин сарказм, я наконец-то могу просто дышать.

— Рано шутить. Есть нерешенный вопрос. Как нам помочь Михаилу и его дочке? — спрашиваю я.

Чувство вины перед Михаилом не дает покоя. Он спас меня, рисковал собой. А я… я облажалась с фондом.

Ян глубоко вздыхает, потирая затылок.

— Сумма очень большая, но сделаем все возможное.

— Продам квартиру, — говорю я, опуская голову.

Кира тут же давится чаем.

— За двушку в центре можно выручить неплохую сумму, — продолжаю я, глядя на Киру.

— Нет, Поля. Это не вариант. У тебя же с паспортом теперь непонятно что будет, какую квартиру ты собралась продавать?

Я смотрю на нее, сбитая с толку. Что же тогда делать?

— Я сниму свои сбережения под ноль, — Ян достает телефон. — На остальное откроем сбор. Через мои рабочие контакты раскидаем по крупным фондам, подключим знакомых с аудиторией, раздуем шум в соцсетях. Сейчас только огласка сработает быстро.

— Еще чаю? — Кира гремит чайником, стараясь создать хоть какой-то фон нормальной жизни.

Я киваю, хотя вообще ничего не хочется. Достаю свой чудом уцелевший телефон и кладу его на стол экраном вверх. Ни одного уведомления. Никаких «Поля, прости» или «Алина, вернись».

— Они не звонят, — шепчу я, обращаясь скорее к телефону, чем к присутствующим. — Знаешь, Кира, я думала… Если они искали меня четырнадцать лет, то сейчас должны штурмом брать твой подъезд. А от них — тишина.

Кира садится напротив, отодвигая сахарницу. Ее взгляд становится слишком серьезным, взрослым.

— Поль, а ты подумай, каково им сейчас. Николай и Валентина, скорее всего, сидят в своем опустевшем доме и боятся даже дышать в твою сторону, чтобы не спугнуть окончательно. Они дают тебе пространство. Это не равнодушие, это — уважение и понимание.

— Или они просто поняли, что я — не та идеальная девочка из их воспоминаний, — горько усмехаюсь.

— Перестань, — отрезает Ян. Он сидит на табурете, прислонившись спиной к стене, и уже что-то быстро печатает в телефоне. — Ты для них все. Просто вам нужно время.

Я тру лицо ладонями. Время — это роскошь, которой у нас нет. Особенно у дочки Михаила.

А в голове противно зудит «Они не звонят».

Полина

Сбор средств на операцию Насти продвигается невероятно активно. Периодически экран моего телефона вспыхивает от уведомлений о новых переводах. Приятное чувство — видеть, как люди переводят деньги на наш счет. До финиша осталось совсем немного, еще несколько небольших усилий — и сбор будет закрыт.

Скоро Настя отправится на лечение.

Кажется, я нашла свое настоящее призвание. Для себя я никогда не попрошу. Для других могу выпрашивать, уговаривать, стучаться в любые двери. Каждое поступление на счет — большая победа.

Высоцкие тоже не остались в стороне. От них пришел огромный перевод, который разом перекрыл добрую треть оставшейся суммы. Но лично со мной они так и не вышли на связь. Ни единого звонка, ни сообщения, ни попытки приехать к Кире. Ничего.

Я ведь сама устроила истерику и требовала оставить меня в покое. Вроде бы получила то, чего хотела, но теперь без них пусто. Еще не потухла обида, что обманывали, глядя в глаза. Но вопреки всему я безумно хочу их увидеть. Особенно Валентину. Я слишком хорошо помню, какой мягкой и доброй она была, даже когда не знала, что я ее дочь. Хочу посмотреть в теплые глаза сдержанного на эмоции Николая. Задушить в объятиях Месси.

Оказывается, я по ним очень скучаю. Но сама навязываться не собираюсь. Мой гнев еще не утих, обида не отпускает, я не буду отступать. Хотя каждый раз, когда на столе вибрирует телефон, мое сердце подпрыгивает в глупой надежде увидеть на экране их имена.

Кира замечает это. Она вообще ничего не пропускает.

— Ты их ждешь, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает.

— Нет, — вру, отворачиваясь.

— Поля, я тебя знаю лучше себя. Ты каждую минуту смотришь на телефон.

— Я просто проверяю сбор.

— Сбор ты проверяешь раз в час. А телефон ты держишь в руке постоянно.

Не знаю, что ответить. Потому что она права. Я жду. Просто хочу увидеть их имена на экране.

— Позвони им, — говорит Кира. — Сама.

— Я не могу.

— Можешь. Ты просто боишься.

— Я не боюсь.

— Ты не обязана прощать их прямо сейчас. Ты вообще не обязана их прощать. Но пойми, что они не враги тебе. Они просто люди, которые тоже пострадали.

Она уходит в свою комнату, оставив меня с этой мыслью. А я сижу и смотрю на темный экран телефона.

Они не звонят. И я не звоню. Мы застряли в глупом, болезненном тупике.

В ванной на корзине для грязного белья валяется скомканный спортивный костюм, в котором меня держали в плену. Мурашки разбегаются по всему телу от одной мысли о похищении.

Ян рассказал, что тех бандитов быстро нашли. Пьяные, сонные, они даже не сразу поняли, что их план провалился. До похищения эти недалекие несколько дней крутились по поселку и засветились на всех камерах. Интересно, дают ли премию Дарвина похитителям-неудачникам? У них есть все шансы ее получить.

Стою в ванной, глядя на этот костюм. Серый, мятый. Боюсь его пошевелить и разбудить запах того дома. Запах страха. Помню, как боялась, что никто не найдет меня. Помню, как пыталась угадать, каким способом от меня избавятся.

А теперь я стою здесь. В теплой квартире. С Кириным чаем на столе.

Хватаю костюм с острым желанием от него сейчас же избавиться. Ну как хватаю, захватываю двумя пальцами, чтобы минимизировать контакт. Но кофта ускользает и противно плюхается на пол. Может, не торопиться с выбрасыванием? И это не Михаил меня спас, а кофта со склонностью к побегу.

Нет. Не хочу хранить эту грязь. Решительно поднимаю кофту всей пятерней и натыкаюсь на что-то в кармане. Там раньше ничего не было. В холодной избушке эти карманы меня здорово выручали. Теперь в одном из них что-то прощупывается.

Пальцы сами ныряют в карман и нащупывают бумагу.

Не сразу ее вытаскиваю, тревожно. Откуда она там взялась? Значит, это появилось потом. Но когда? Я не понимаю.

Делаю глубокий вдох и вытаскиваю содержимое.

Сложенный вчетверо листок. Впервые его вижу.

Разворачиваю. Почерк неровный, будто писали на коленке. Кривые строчки.

Я смотрю на эти кривые строчки. Смотрю долго. Воздух в груди застревает.

Я не умею говорить красиво. Я просто хочу, чтобы ты знала: я никогда не переставала тебя искать.

Прости, что не уберегла. Прости, что не нашла раньше. Прости, что соврала про фонд. Мы просто хотели, чтобы ты ходила.

Я люблю тебя, доченька. Мы любим тебя.

Мы искали тебя четырнадцать лет. Будем ждать столько, сколько понадобится.

Придешь — когда будешь готова.

Слезы режут глаза. Ком в горле перекрывает дыхание. Я не готова к этим словам. Почему так дерет в груди?

Читаю еще раз. Сначала быстро, потом медленно, по слову. Каждое. «Доченька». «Люблю». «Прости».

Прихожу в себя от резкой боли в пальцах, потому что крепко сжимаю записку.

Какая же я дура. Гордая, упрямая, эгоистичная дура.

Я ведь так глупо, по-детски обиделась на них. За что? За то, что они оплатили мою дорогую операцию? За то, что они пошли на обман и придумали этот липовый фонд, лишь бы помочь посторонней девчонке? Да они на все были способны, чтобы спасти меня! А я устроила истерику. Швырнула им в лицо их любовь и заботу.

Высоцкие не виноваты в том, что случилось четырнадцать лет назад. Им было больно не меньше моего. Дедушка сломал жизнь не только мне. Он вырвал сердце у этой женщины. Он украл ее ребенка. И вместо того, чтобы подуть на ее рану, я нанесла ей жестокий удар.

Сижу на полу, глотая слезы.

Нам нужен еще один шанс.

Прошлая жизнь основательно разрушена. Но прямо сейчас, сжимая эти кривые строчки, хочу, чтобы у нас был шанс построить новую. Настоящую. И я больше не упущу ни одной секунды на глупые обиды.

Беру телефон. Смотрю на экран. Пальцы зависают над кнопкой вызова. Трясутся. Я никогда не звонила маме. У меня никогда не было мамы, чтобы ей звонить. Я не знаю, как это. Что говорить?

Секунда.

Две.

Я нажимаю.

Сегодня мне восемнадцать. Снова.

Я стою перед дверью. Только теперь это не кабинет директрисы, а дом, где меня ждут. Где пахнет пирогами даже сквозь дубовую дверь, а Месси уже скребется с другой стороны.

Год назад я стояла у кабинета и боялась постучать. Боялась взрослой жизни и больше всего, что останусь одна. Смотрела на потрескавшийся потолок детдома и наивно отправляла запрос во Вселенную: «Можно мне еще раз исполниться семнадцать?».

И она меня услышала — и как услышала! У Вселенной вообще весьма специфическое чувство юмора и слишком креативный отдел обработки жалоб и пожеланий.

Скинула мне год, отобрала букву из имени, подсунула семью миллионеров, квартиру с айтишником и похищение с побегом в качестве бонуса.

Я перевожу взгляд вниз, на свои кроссовки. Обе ноги стоят на каменном крыльце.

Никаких костылей. Пять сантиметров разницы стерты. Кость срослась. Внутри остался только титан, о котором напоминает лишь бледный шрам. Нога не болит. И, что куда важнее — больше не болит где-то под ребрами, когда я смотрю в зеркало.

Мне снова восемнадцать. Но я стала другой. И дело не в ноге или влюбленности, а в том, что я больше не боюсь.

Теперь у меня есть родители и друзья. Жестокая правда больше не ломает. Я научилась просить о помощи. И умею ее принимать.

Дедушка…

В носу щекочет аромат его фирменных блинчиков. Ветер становится теплее.

Ты где-то там, я чувствую.

Я долго злилась. Зачем увез чужого ребенка? Как ты мог? Ответа я уже никогда не получу. Но среди всей этой многолетней лжи была одна абсолютная, чистая правда: ты меня любил. И я любила тебя. Люблю. Прощаю, несмотря ни на что. Спасибо за блинчики и за то, что научил не сдаваться.

Ян нежно целует меня в висок, возвращая из мыслей в реальность.

— Ты улыбаешься. О чем задумалась? О вселенских масштабах?

— Близко, — усмехаюсь я, накрывая его ладонь своей. — Думаю о том, что Вселенной надо иногда ставить рамки приличия. А то она слишком буквально понимает метафоры.

Буду осторожнее со своими запросами. Хотя прямо сейчас у меня нет никаких запросов. Вообще ни одного. Только глубокая благодарность за весь этот сумасшедший год.

За дверью слышно, как Месси начинает лаять. Голоса, смех.

Вспоминаю, как впервые его увидела. А теперь он ждет меня за дверью, чтобы поиграть в нашу игру.

Я поднимаю руку и стучу.

Дверь открывается. Мама смотрит на меня. Улыбается.

— С днем рождения, доченька, — произносит она тихо, а уголки губ подрагивают.

Я молчу. Ком в горле. Так всегда, когда меня называют «доченька».

Шагаю вперед. Обнимаю ее. Она пахнет так же, как и тогда, в больнице. Чистотой и теплом. Теперь я точно знаю, что так пахнет дом.

— Мама, — это слово вылетает слишком легко.

Она прижимает меня к себе крепче. Мы стоим молча.

Из-за ее спины появляется Николай в домашнем кардигане. Без привычного бронированного пиджака.

— Поля, — мягко говорит он.

Они оставили мне мое имя. Это была долгая, тяжелая битва с бумагами и юристами. По документам я теперь Полина-Алина Высоцкая.

Я поднимаю на него глаза.

— Пап, — выдыхаю я.

И вижу, как он выпрямляется, как пытается сдержать слезы.

Месси крутится у моих ног, скулит, пытается запрыгнуть на руки. Я наклоняюсь, глажу его по голове, и он лижет мои пальцы, будто не виделись сто лет.

Я смеюсь и захожу.

Кира стоит в центре комнаты, уперев руки в бока. Вид у нее такой, будто только что с самолета и не успела даже распаковать вещи.

— Ты что, специально прилетела? — спрашиваю я.

— Конечно, специально, — она подмигивает. — Пропустить твое второе совершеннолетие? Ни за что на свете. Два раза по восемнадцать — это уже солидный стаж, детка. Скоро на пенсию пора.

— А как же твоя реабилитация?

— Ты мой лучший реабилитолог, — Кира скалится в своей манере.

Я знаю, кто справится с этой должностью получше. Они с Маем до сих пор не знакомы, и я намерена это исправить. Они же созданы друг для друга. Отличная будет парочка, уж я об этом позабочусь.

Недолго тебе зубы скалить осталось. Теперь ухмыляюсь я. Хотя… кто знает, как оно повернется.

В столовой накрыт огромный стол. Белая скатерть, пироги, свечи, цветы. Пахнет выпечкой, и у меня сжимается за грудиной, но не от голода.

В кармане тихо вибрирует мой телефон. Бросаю взгляд на экран и замираю.

Сообщение с незнакомого номера, к которому прикреплена фотография:

«Полина, привет! Насте сняли гипс. Сегодня она сделала первые десять шагов без поддержки врачей. Доктор говорит, шансы на полное восстановление почти сто процентов. Мы никогда не забудем то, что вы для нас сделали. С днем рождения тебя. Михаил».

На снимке худенькая темноволосая девчонка с огромными смеющимися глазами опирается на спинку больничной кровати и машет рукой в камеру.

У меня щиплет в носу. Мы успели. Сбор, который Ян поднял через свои каналы и соцсети, закрыли в рекордные сроки.

Сжимаю браслет на запястье — тот самый потертый кожаный браслет. Я не стала его снимать. Раньше он был напоминанием о боли. Штукой, в которую нужно вцепляться зубами на перевязках, чтобы не орать. Теперь это просто память о том, сколько всего можно выдержать, если рядом есть те, кто не отпускает.

Оказывается, чтобы изменить жизнь, не нужны грандиозные планы на год вперед. Разве что для того, чтобы повеселить Высшие силы, пока они сочиняют для тебя свою версию.

Иногда нужно просто перестать бояться. Сделать один маленький, самый трудный, короткий шаг.

А за ним — еще один. И ты уже дома.