Игната.

Мама заплетала мне в косу цветки ромашки, я сидела на широкой лавке у малюсенького окна, опустив голову и машинально перебирая вышивку на своём белом кафтане. В избе пахло свежим сеном, воском и мёдом — к вечеру готовили угощение для дорогих гостей. Сквозь приоткрытое оконце доносились голоса соседских женщин, обсуждавших, каков собой жених, да сколько у его отца лавок в городе.

— Хватит теребить нитки, хочешь, чтобы отвалились? — строго сказала мама, ловко вплетая в косу очередной цветок. — Какому мужу нужна замарашка? Сиди смирно, Игната, не позорь ни себя, ни род.

Я вздохнула и выпрямила спину, стараясь не смотреть на своё отражение в медном зеркале. Моё сердце билось часто-часто, и слёзы скатывались по щекам сами собой.

— Дай же мне Волос сил! Посмотрите на неё! Скоро в наш дом придёт богатый жених, сын купца. Мама сильно оттянула мою косу, заставляя смотреть на неё. — А ты всё слёзки льёшь! И знаешь, какая молва по деревне идёт? — Одной рукой она уперлась в бок, а другой всё ещё держала мои волосы. Боль пронизывала всю мою голову. Слёзы уже лились по моим щекам, я попыталась качнуть головой.

— Говорят, он статен, черноволос и уже не раз выбирал себе невесту в других деревнях, но ни одна не пришлась по душе. А теперь вот и до нашей избы дошёл его выбор. Так что будь добра, вытри слёзы.

Она отпустила волосы, и я быстро смахнула горячие слёзы.

С улицы послышался скрип телеги и весёлые крики — это возвращались с поля братья, а за ними, кажется, и старшие женщины из рода. Мама торопливо поправила мне ленту на лбу и шепнула:

— Улыбайся, дочка. Не только кафтаном да косой красна девица, но и добрым сердцем. А уж если купец тебя примет — будешь жить в достатке, не хуже боярыни.

До боли сжимая вышитый платок, я подняла глаза на дверь: вот-вот раздастся стук.

— Но я не хочу жить в достатке, не хочу замуж, я тоже слышала много слухов о купце. Знаешь, почему ни одна девушка не ушла в его дом? — Я встала и упёрлась матери в грудь. — Потому что он мерзкий, он без спросу берёт то, что ему пожелается, в том числе и девичье тело, такой судьбы ты для меня хочешь?

Мама ударила ладонью меня по щеке.

— Тебе всё равно придётся познать мужскую любовь, все через это проходили! Подумай обо мне и о своих младших братьях.

Раздался оглушительный стук в дверь.

— Ну-ка, сядь-ка в угол, дочь. — Мама метнула на меня злой взгляд, а я, покорившись, села в угол, под изображением великого Бога Волоса.

— Помоги мне. — Шепнула я в пустоту.

В избу, пригнувшись под низкой притолокой, первым вошёл толстый, богато одетый купец. Его длинный опашень из тяжёлого, шитого золотой нитью бархата, подбитый соболем, волочился по чисто вымытому полу. На груди, переливаясь в свете лучин, сияла массивная золотая цепь с самоцветами, а пальцы унизаны перстнями с крупными камнями. Голову купца венчала высокая шапка, отороченная дорогим мехом, из-под которой выбивались седеющие пряди. Сзади, почтительно отстав на шаг, шёл молодой черноволосый юноша. На нём был короткий зипун из тонкого аксамита вишнёвого цвета, расшитый серебряными узорами в виде трав и птиц. Поверх зипуна надет распашной кафтан из камки, подпоясанный широким кушаком с кистями. На ногах юноши красовались сафьяновые сапожки с загнутыми носами.

Взглянув на омерзительно красное лицо купца, я быстро опустила голову, а мать, увидев гостей, тут же выпрямилась и, склонившись в глубоком поклоне, вытянула обе руки, на которых на расшитом рушнике лежал пышный каравай с солонкой наверху, произнесла звонким голосом:

— Хлеб да соль, дорогие гости!

— Хлеб да соль, хлеб да соль… — Голос купца был скрипучим, как несмазанная телега. Он не говорил, а словно перекатывал слова во рту, уже откусив от пышного каравая. Крошки, застрявшие в его густой, седеющей бороде, в неровном свете лучин казались живыми. Мне почудилось, что там копошатся вши, и к горлу подступил горький ком.

Он подошёл вплотную. От него пахло кислым хлебом и чем-то приторно-сладким. Купец наклонился, пытаясь заглянуть мне в лицо, но я упрямо отвела взгляд, уставившись в стену поверх его плеча. Мой гнев был тяжелее камня, а презрение — острее ножа.

— Ну! — Его тон не терпел возражений. Голос внезапно сорвался на визгливый фальцет. — Где наша девчина? Покажись!

Не дождавшись ответа, он вскинул руку у самого моего лица. Толстый, поросший жёсткими волосками палец коснулся моих губ. Кожа была влажной и липкой. С омерзением я прижалась губами к холодному металлу его перстня.

Его взгляд — сальный, липкий — медленно пополз вниз по моей фигуре, оценивая и раздевая. — Хороша… — протянул он наконец, и в этом слове было больше похоти, чем во всех его богатствах.

С тяжёлым, скрипучим вздохом купец распрямил спину. Его пальцы, толстые и горячие, выхватили из моих рук платок. Он грубо провёл им по лбу, смахивая крупные капли пота, и тут же, скомкав ткань, швырнул её обратно. Платок, влажный и тяжёлый, ударил меня в грудь и упал на пол.

— Ну что, берём? — в голосе купца слышалось чавканье — он не переставал жевать.

— Берём, батюшка, — эхом отозвался его сын.

В тот же миг мать рухнула на колени перед купцом. Её лоб глухо стукнул о половицы.

— Спасибо тебе, господин! Спасибо, миленький! — запричитала она, не смея поднять глаз. — Игната будет хорошей и верной женой вашему сыну!

— Ещё бы, — визгливый фальцет купца разрезал тишину избы.

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо. Я дёрнулась, словно от ожога, и сбросила его руку. Его прикосновение, унизительное и липкое тенью осталось на моём плече.

Не обращая внимания на мой жест, он двумя пальцами — большим и указательным — грубо ухватил меня за щёку и принялся теребить её, словно проверяя товар на рынке.

— Ишь какая… строптивая.

Я до крови прикусила губу, но слёзы всё равно обожгли глаза.

— Завтра после полудня вашу девку заберёт мой человек, — бросил он тоном, не терпящим возражений. Купец развернулся к выходу. Сын услужливо распахнул перед ним дверь.

Уже переступая порог, купец обернулся через плечо — Ну что, мать? Рада?

Дверь захлопнулась, а я горько зарыдала.

Мама, не удостоив мои слёзы ни единым взглядом, тяжело поднялась, отряхнула подол юбки и с явным облегчением опустилась на стул.

— Вот и всё, дочь. Завтра ты станешь госпожой. Наряжайся, люби мужа, ешь досыта. И мать не забывай.

Я сорвала ленту со лба и, рухнув на колени, поползла к ней.

— Матушка, прошу! Не отдавай меня! — Слёзы снова хлынули из глаз. Я вцепилась в её руку, но она с брезгливой гримасой вырвала ладонь и, не сказав ни слова, вышла из избы.

Я так и осталась стоять на коленях, опершись на стул, раз за разом тяжёло всхлипывая от горячих слёз.

Ночь опустилась на деревню тёплым, душным одеялом. За окном гремел праздник — чужое веселье, воздвигнутое на моём горе. Слышались пьяные крики, нестройные песни, звон посуды и смех, который казался мне издевательством. Я же сидела в тёмном углу, за печкой, уткнувшись лицом в колени, и беззвучно плакала, чувствуя, как с каждой минутой рушится моя жизнь.

Я услышала, как скрипнула половица — это мать, вернувшись с улицы, легла спать, не сказав мне ни слова. Её молчание было страшнее любого крика. Я подняла голову и посмотрела в окно: сквозь мутное стекло виднелись отблески костров и мелькающие тени хороводов. Они пировали, празднуя мою судьбу, а я чувствовала себя погребённой заживо, отрезанной от всего мира невидимой стеной.

Слёзы текли по щекам, обжигая кожу, но я даже не пыталась их вытереть. В груди росла глухая, безысходная тоска. Я знала: завтра всё изменится. Завтра я перестану быть собой и стану чужой вещью, игрушкой в руках незнакомого человека. И от этой мысли сердце сжималось так больно, что хотелось кричать, но из горла вырывался лишь тихий, отчаянный стон, тонущий в шуме чужого праздника.

Выглянув из-за печки, я увидела, что мать уже крепко спит, её дыхание было ровным и глубоким. Я осторожно поднялась и, стараясь не скрипнуть половицей, вышла из избы.

На улице пьяные лица кружились в хороводах, смех и крики сливались в один неразборчивый гул. Никто не обратил на меня внимания, когда я, словно тень, направилась к реке. Волос меня не слышит, а значит, утопиться — мой единственный выход.

Я шла, будто в тумане, ноги едва слушались, каждый шаг давался с трудом. Осенний ветер пробирал до костей, теребил вышивку на моём кафтане. Красные нитки беспокойно колыхались, словно чувствуя мою боль.

— Игната! — донёсся издалека чей-то голос, но я даже не обернулась. Просто шла дальше по промозглой земле.

— Игната! — на этот раз голос был ближе, в нём звучала тревога.

Я дошла до реки и, не раздумывая, шагнула в ледяную воду. Холод мгновенно сковал ноги, но я не замечала этого. Вдруг чья-то сильная рука схватила меня и потянула назад на берег.

— Да что ж ты делаешь-то! — голос брата дрожал от ужаса.

Святослав, хоть и младше меня, уже догнал в росте. Он с силой взял меня за плечи и затряс — Утопиться вздумала!

Я безвольно кинулась в его объятия, чувствуя, как последние силы покидают меня.

Брат скинул с себя рубаху и накинул мне на плечи, усаживая на траву. Сам сел рядом со мной и тихо сказал.

— Не переживай, Игната, я скоро поеду работать в город и закрою все мамины долги, а после выкуплю тебя у купца.

Я горько покачала головой. — В городе ты женишься на Алишке, у вас будут дети, и твоих денег просто не хватит на всех.

— Сначала я скоплю денег для тебя, обещаю.

Зелёные глаза брата светились надеждой, в них не было ни тени упрёка — только безграничная забота и тревога. Меня не любила родная мать так, как любил младший брат. В его взгляде я всегда находила утешение, а в объятиях — ощущение настоящего семейного очага, которого мне так не хватало. Он был моей опорой, единственным человеком, ради которого стоило жить.

— Игната, не смей так больше делать, — прошептал Святослав, крепко прижимая меня к себе. — Я всегда буду рядом, слышишь? Всегда.

Я молчала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как дрожат его руки. Я знала: пока он рядом, у меня есть шанс выбраться из этого омута отчаяния.

Под утро мы вернулись домой. В избе уже пахло дымом и кислым хлебом — мама проснулась и гремела посудой, нарочито громко ставя глиняные миски на стол.

— Где вас носило? — её голос был хриплым от недосыпа и раздражения. Матвейка, сидевший на лавке, тут же схватил свою миску, сунул в неё грязные пальцы и, не найдя ничего съестного, обиженно захныкал.

— Егор уже давно в поле, — она метнула злой, колючий взгляд на Святослава. — А ты всё шарахаешься туда-сюда! Одевайся и быстро к нему, бездельник!

Мы с братом подошли к столу, но мама резко вскинула руку, выставив указательный палец. — Нет-нет-нет. Останетесь без завтрака. Семеро одного не ждут, а смелый и один поест.

Святослав дёрнул плечом, его лицо потемнело. Он молча развернулся и скрылся за печкой, откуда вскоре донеслось шуршание одежды. Я хотела было выйти следом за ним, но мать остановила меня властным окриком — А ты останься! Протрёшь полы до блеска, переберёшь крупу да баню истопишь. Украсишь её лентами и вичками, что я подготовила.

Я не стала спорить. Лишь молча кивнула, опустив глаза.

Когда все мамины указания были выполнены, а изба наполнилась запахом свежевымытых досок и распаренного дерева, я уложила Матвейку спать. Во сне он смешно посасывал большой палец и причмокивал губами.

Я смотрела на его безмятежное лицо и думала о своём. Когда-нибудь и у меня будут дети. Я поклялась себе: ни за что на свете не заставлю свою дочь выходить замуж против её воли. Никогда.

Из раздумий меня вытянули гулкие шаги и приглушённые голоса. Дверь распахнулась, и в избу вошли мать, братья и Алишка.

В руках у Алишки была большая плетёная корзина, доверху наполненная душистыми травами и полевыми цветами.

— Возьми с собой в город, — мягко сказала она, ставя корзину рядом с моими сундуками, где уже лежала одежда и нехитрая утварь. — А то, небось, совсем нас забудешь.

Мама подошла ко мне вплотную, порывисто обняла и тут же развернула меня спиной к себе. Её пальцы коснулись моей косы.

— Да поможет тебе Мокошь, — прошептала она и вытянула из моих волос первую ленту.

Один за другим ко мне подошли братья. Их голоса звучали глухо, но слаженно — Да поможет тебе Мокошь.

Святослав задержался дольше других. Его ладонь на мгновение замерла на моём плече, и я услышала его тихий, но твёрдый голос — Я сдержу обещание. Верь мне.

Последней подошла Алишка. Её движения были нежными и аккуратными. Она достала последнюю ленту, и моя тяжёлая каштановая коса, расплетаясь, упала волной на спину.

Я крепко обняла подругу, чувствуя, как к горлу подступает комок. Предательские слёзы обожгли глаза. — Береги моего брата, — прошептала я ей на ухо и, резко отвернувшись, чтобы никто не увидел моей слабости, быстро шагнула в полумрак бани.

Когда я вышла из бани, то увидела большую карету. Её массивный деревянный корпус, тщательно отполированный и покрытый резьбой, блестел на солнце. На дверцах и по углам красовались узоры в виде переплетающихся трав, птиц и солярных знаков — оберегов, призванных защищать путника в дороге. Широкие и прочные колёса, окованные железом, чтобы выдерживать долгую дорогу по ухабам и грязи. Запряжена карета парой крепких лошадей в нарядной сбруе с медными бляхами и колокольчиками. Подойдя ближе, я невольно ахнула, я никогда не видела такого роскошества. Блеск на угольно чёрной шерсти коня, манил изящностью переливов. Поддавшись порыву, я положила ладонь на животное. Мягкая шерсть отозвалась тёплым прикосновением.

— Ну, здравствуй. — Шепнула я.

Сзади, на запятках, стоял высокий мужчина, с мечом на поясе. Его тёмные волосы аккуратно убраны в короткую причёску, и только лишь непослушная прядь спадала на лоб — охранник, дружинник, кто он? Я не знала.

Казалось, вся деревня собралась, чтобы хоть одним глазком взглянуть на размах богатой городской жизни. Гордо выпятив грудь, моя мать вышла на крыльцо, упёрлась обеими руками в бока и, покачиваясь, оглядела собравшихся.

— Ну-с, видали? — надменно сказала она.

Я сгорала от стыда. Закрыв лицо руками, я юркнула в избу.

Слуги быстро унесли сундуки в карету, а Алишка помогла мне завязать рубаху. Я поправила юбку, и Святослав крепко обнял меня на прощание. Егор с детским любопытством разглядывал карету: то низко наклонялся, пытаясь заглянуть под днище, то подпрыгивал, чтобы рассмотреть, как устроена крыша.

Выйдя на крыльцо, я ещё раз взглянула на брата. В его глазах читалась тревога, но он лишь молча кивнул.

Охранник подал мне руку и помог забраться в карету. Я опустилась на мягкие сиденья, обтянутые кожей. Рядом лежали расшитые подушки с кистями. В углу стоял кованый ларец с запасом еды и кувшином с квасом.

Моё сопровождение двинулось в путь одновременно с каретой.

Позади ехал мой охранник. Его лицо, с идеально очерченной мужской линией скул, оставалось непроницаемым, лишь едва подёргивалось от напряжения.

Карета остановилась у огромного особняка, располагавшегося в глубине просторного двора, обнесённого забором. Опустив ногу на каменную кладку, я почувствовала приятный аромат шиповника, перемешанный с грушей и яблоней. Деревья и кустарники были повсюду. Поддавшись порыву, я подошла к кусту и аккуратно сорвала цветок. Я медленно шла по узкой дорожке, ведущей к огромному особняку.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с глухим скрипом, пропуская нас внутрь. Я переступила порог, и меня тут же окутал густой, пряный аромат воска и свежего дерева. Просторная светлица встретила нас торжественной тишиной. Стены и высокие потолки, обшитые гладко оструганными досками, уходили вверх, теряясь в полумраке. Полы, выложенные сложным узором наборного паркета, холодили ноги даже через подошвы моих сапожек.

Величественным центром зала стояла изразцовая печь. Её бело-синие изразцы, расписанные диковинными птицами и травами, казалось, жили своей жизнью в отблесках пламени, пляшущего за слюдяным окошком топки. Слуги скользили по дому бесшумными тенями, словно призраки, не смея нарушить покой этого места.

— Госпожа, — тихий голос охранника вырвал меня из оцепенения. Он легонько коснулся моей руки, возвращая к реальности.

— Игната, — выдохнула я, закрывая глаза и вдыхая тонкий, едва уловимый аромат дикой розы, который я всё ещё сжимала в ладони. — Называйте меня по имени.

Он коротко кивнул и отступил в тень, оставляя меня одну посреди этого великолепия. Я не успела сделать и шага, как со второго этажа, по широкой парадной лестнице, спустился он. Мой жених. Его губы изогнулись в самодовольной ухмылке, когда он заметил моё изумлённое лицо.

— Ну что, дорогая жена? Нравятся хоромы? — его голос эхом отразился от стен.

Я осеклась, почувствовав себя деревенщиной, глупой дурой, и неотёсанной дикаркой. Мой взгляд метнулся к охраннику у входа.

— Господин, — отчеканил тот, коротко кивнул и, повинуясь безмолвному приказу, покинул дом, плотно прикрыв за собой дверь.

— Этот человек всегда будет ходить за мной? — тихо произнесла я.

— Вадим — твой телохранитель. Он будет сопровождать тебя в поездках, на прогулках и, возможно, на охоте… если я сочту твоё присутствие там уместным.

«Если сочтёшь уместным», — мысленно передразнила я его напыщенный тон. Вслух же я лишь сдержанно кивнула.

— Сегодня у нас венчание. Но прежде тебя нужно покрестить. Ты ведь у нас… староверка?

Его надменность опережала его самого. Я вспыхнула.

— У меня другая вера, — выпалила я быстрее, чем успела прикусить язык.

Он коротко хохотнул, выгибая бровь — Мусульманка?

Я молча покачала головой.

— Значит, русская. А Бог на Руси один.

Я открыла рот для возражения, но он властно поднял руку, не давая мне говорить. — Не забывай: ты больше не в материнском доме. Право быть хозяйкой здесь нужно заслужить. А моё доверие — и подавно.

Он сделал паузу, окинув меня очередным уничижительным взглядом. Вторая бровь медленно поползла вверх. — Ну? Поняла?

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладонь. — Да.

Его лицо исказилось в гримасе недовольства — Да… кто?

Я быстро сообразила: этому человеку обязан весь мир, а меня он считает лишь дорогой покупкой, выгодным вложением капитала. Я заставила себя разжать пальцы и ответила ровно — Да, господин.

Удовлетворённый моим ответом, он направился к выходу. Уже у самой двери он вскинул обе руки в театральном жесте и бросил через плечо — Блестяще!

Массивная дверь захлопнулась с грохотом пушечного выстрела. Я осталась стоять на лестнице одна. В наступившей тишине был слышен лишь треск поленьев в печи да гуляющего ветра.

Я стояла посреди чужого дома, в шлейфе его омерзительного пафоса, но из-за спины донесся женский голос.

— Госпожа…

Я обернулась на этот мелодичный, почти певучий голос. Передо мной стояла женщина средних лет, её натруженные руки спокойно лежали на чистом переднике. В её взгляде не было ни тени высокомерия, только усталая почтительность.

— Позвольте вас проводить в покои, — мягко произнесла она, склоняя голову.

— Как вас зовут? — спросила я, следуя за ней по длинному, слабо освещённому коридору. Тени от редких свечей плясали на бревенчатых стенах.

— Дарья, — ответила женщина, останавливаясь у высокой, покрытой резьбой двери. Её пальцы легко коснулись холодного металла ручки. — Я старшая над прислугой.

Она толкнула дверь, и та бесшумно отворилась. Перед моим взором открылась горница. Воздух здесь был пропитан запахом сушёных трав и воска. Стены, обшитые гладким, пахнущим смолой деревом, создавали ощущение уюта и защищённости. На одной из стен висело огромное тканевое панно, вышитое золотыми нитями: по алому шёлку вились диковинные цветы и птицы.

Я сделала шаг вперёд, и мои ноги утонули в мягком ворсе ковровой дорожки, которая вела прямо к легало. Резные столбики, поддерживающие полог, были украшены искусной резьбой, а само ложе утопало в ворохе подушек и меховых покрывал.

Рядом с кроватью выстроились в ряд огромные сундуки, в которых покоились дорогие ткани, платья, ларцы с драгоценностями.

Пройдя дальше по ковру, я остановилась у окна. От мысли о том, что я действительно выгляжу как глупая деревенщина, восхищающаяся простыми вещами, мне стало не по себе. Но я ничего не могла с собой поделать. От этого роскошества, от осознания того, что теперь это моя клетка из золота и бархата, бросало в дрожь.

— Завтрак всегда в семь утра, госпожа, — раздался за спиной голос Дарьи. — Ваша одежда будет готова к этому времени. Я готовила эту одрину сама, к вашему приезду… но если что-то понадобится, то скажите.

Я обернулась и увидела, как служанка нервно перебирает складки своего передника. В её движениях читалось напряжение и желание угодить.

Я подошла к ней и мягко накрыла её дрожащую руку своей ладонью. Её кожа была сухой и тёплой. — Всё просто замечательно, Дарья. Не беспокойтесь. Вы можете идти.

— Спасибо… — облегчённо выдохнула она, и на её лице промелькнула тень улыбки. Она неловко поклонилась и поспешила к выходу.

Дверь закрылась за ней тихо, словно боясь нарушить мой покой. Но покоя не было. Я осталась одна в этой роскошной тишине, окружённая чужими вещами и чужими правилами.

Раздался стук в дверь — настойчивый, требовательный. За ним последовал низкий, бархатистый голос.

— Госпожа, священник уже ждёт вас. Пройдёмте в крещальню.

Я с досадой распахнула дверь. Каждый удар сердца отдавался глухой болью. Надеюсь, Волос простит меня за это предательство. Простит за то, что я отрекаюсь от веры предков ради холодных стен и чужой молитвы.

— А… это больно? — Мой голос дрогнул, выдавая страх, который я отчаянно пыталась скрыть. Мы спускались по широкой лестнице, и я украдкой взглянула на Вадима.

Тень улыбки, едва заметная, коснулась уголков его серьёзного лица. Он медленно покачал головой.

Вадим привёл меня к небольшому водоёму, затянутому по краям ржавой кромкой льда. Сам он, повинуясь неписаному закону, тут же растворился в тени деревьев, оставив меня одну наедине с неизвестностью.

На сухой, шуршащей под ногами листве, стоял священник. В его руках был свёрток из грубого полотна — белый простой кафтан. Он молча смотрел на меня, и в его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения.

— Ты готова, дитя моё? — Его голос был ровным, глубоким, словно рокот далёкого грома. Он странным образом успокоил бушующую внутри панику.

Я нерешительно кивнула и дрожащими пальцами потянулась к шнуровке на вороте рубахи. Священник быстро остановил меня, мягко, но властно коснувшись руки.

— Это лишнее. На улице холодно. Я думаю, Бог не обидится, если вы будете в своих одеждах.

Он коротко улыбнулся — мимолётно, но тепло. Затем протянул мне широкую ладонь.

— Положите свою руку мне в ладонь. Я произнесу молитву. После вы трижды погрузитесь в воду. И ничего страшного.

Я вложила свою ладонь в его. Рука была сухой и тёплой. Он начал произносить молитву на чужом, гортанном языке. Слова текли монотонным потоком, а я думала о доме. О Святославе и его обещании. Хотя… может, я зря боялась? Может, вся молва о купце — лишь злые слухи? Да, они надменны, и их главный грех — тщеславие. Но может, те девушки просто преувеличили? Или не понравились самому купцу? Или его сыну? Я не знала. Сомнения грызли меня изнутри.

— Войдите в воду, дорогая.

Тихий голос священника выдернул меня из раздумий так резко, что я вздрогнула.

Холодная вода коснулась ступней, мгновенно поднимаясь выше по щиколоткам, к коленям. Я задрожала всем телом.

Священник шагнул ближе и без предупреждения полностью погрузил меня в воду. Мир исчез. Остался лишь ледяной мрак и глухой шум в ушах. Я не сопротивлялась — тело сковало оцепенение. Затем он рывком поднял меня наверх. Я судорожно хватала ртом воздух.

Снова вниз. Вода сомкнулась над головой, проникая в нос и рот. Сквозь мутную пелену я слышала его тихую молитву, которая теперь казалась погребальным звоном по моей старой жизни.

И ещё раз. Последнее погружение было самым долгим. Когда он позволил мне вынырнуть, зубы выбивали отчаянную дробь.

Я ступила на листву — сломленная, мокрая до нитки и бесконечно одинокая. Священник молча протянул мне белый кафтан, и молча ушёл, оставив меня одну у тёмной воды.

Я быстро сняла мокрую одежду и надела кафтан, но теплее от этого не стало. Вадим медленно подошёл и накрыл мои плечи стёганым одеялом.

— Ну, что больно было, госпожа. — Он по-доброму улыбнулся.

— Вас это веселит? — Стуча зубами спросила я.

Вадим открыл массивную дверь особняка и, пропуская меня вперёд, тихо сказал. — Немного.

Когда я открыла дверь в свои покои, Дарья уже ждала меня. На крышке массивного сундука, словно кровавое пятно, лежал красный сарафан.

— Господин велел вас нарядить на свадьбу, госпожа, — тихо произнесла она, не поднимая глаз.

Я оглянулась. Коридор был пуст. Вадим исчез так же бесшумно, как и появился. Тяжёлый вздох вырвался из груди, и я переступила порог горницы, чувствуя себя пленницей, входящей в собственную клетку.

Дарья действовала быстро и сноровисто. На тонкую, льняную рубаху, холодившую кожу, она натянула тяжёлый свадебный наряд. Красный сарафан из дорогого, иноземного сукна был так туго стянут в талии, что я едва могла дышать. Я стояла неподвижно, словно деревянная кукла, лишь изредка поднимая руки, чтобы служанке было удобнее затягивать шнуровку.

Затем Дарья забралась на сундук. Её ловкие пальцы убрали мои волосы, вплетая в косу шёлковые ленты. На голову она водрузила кику, украшенную речным жемчугом. Холодные бусины коснулись лба, и я вздрогнула.

Следом пришёл черёд украшений. Массивные серьги оттягивали мочки ушей, тяжелое ожерелье легло на грудь, браслеты из серебра и золота защёлкнулись на запястьях. Жемчужные нити опутали шею. Я чувствовала себя не невестой, а ларцом с драгоценностями, который выставили напоказ. — Я похожа на украшенную избу перед святками, — прошептала я одними губами. Дарья лишь сочувственно поджала губы и накинула на моё лицо плотную тёмную фату. Мир сузился до узкой полоски света перед глазами. «Пусть лучше сглазят», — промелькнула отчаянная мысль. Или пусть земля разверзнется и поглотит меня прямо сейчас.

До церкви меня проводил Вадим. Его каменное лицо не выражало ничего.

Внутри было душно от запаха ладана и сотен тел, собравшихся поглазеть на зрелище. Я искала взглядом родные лица, надеясь увидеть хотя бы кого-то из своей деревни. Но их здесь не было. Это дорогое и показное событие не предназначалось для таких, как они. Для таких, как я.

Глеб взял меня под руку. Его пальцы впились в кожу сквозь ткань. — Где же моя семья? — шепнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он даже не повернул головы. Свинья.

Дорогу к аналою устилали широким холстом. Под ноги нам бросили монеты и связки соболей — символы богатства и пожелания сытой жизни. Я слышала смех за спиной, ощущала чужие пальцы, которые норовили задеть мой наряд, потрогать «новую игрушку» господина. Голова начала кружиться, а воздух в храме стал густым и вязким, как смола.

— Нет ли препятствий для этого брака? — Голос священника доносился словно сквозь толщу воды.

Кто-то вложил мне в руку свечу. Она была тяжёлой и тёплой. Я повернула голову к Глебу. Он с самодовольной ухмылкой тянул свою свечу вверх, словно соревнуясь с кем-то невидимым. Гости захлопали, будто он совершил подвиг.

Глеб резко поднял мою фату. Его грубый поцелуй мокро отпечатался на моей щеке. Он отстранился, отхлебнул вина из кубка и с размаху швырнул его на каменный пол. Хрустальный звон осколков показался мне оглушительным.

— Мне… мне так душно… — Слова давались с трудом, язык отказывался слушаться. Я вцепилась в руку мужа мёртвой хваткой, боясь потерять сознание и рухнуть на глазах у всех.

— Что ты там мямлишь? — Он даже не взглянул на меня.

Он выволок меня из церкви так бесцеремонно, будто тащил мешок с зерном. У крыльца он просто разжал пальцы, и я упала на сухую траву у его ног.

Вадим оказался рядом мгновенно. Он подхватил меня на руки раньше, чем я коснулась земли. — Уведи её с моих глаз! — бросил Глеб через плечо.

— Я задыхаюсь… — прохрипела я. — Потерпите, госпожа… — Вадим уже ослаблял пояс сарафана.

Первый глоток прохладного вечернего воздуха обжёг лёгкие. Я почувствовала, как его сильные руки держат меня крепко и надежно. Мутным взглядом я скользнула по его лицу — резкая линия подбородка, плотно сжатые губы… Какой красивый подбородок…

Я не поняла, произнесла ли это вслух или лишь подумала. Веки налились свинцом, мир закружился в последнем вихре и погас.

Я провалилась в спасительное небытие.

Я проснулась в одной лишь нижней рубахе. В памяти, словно сквозь туман, всплывали обрывки ночного кошмара: чей-то гнусный смех, липкие прикосновения, влажный поцелуй мужа, от которого меня передёрнуло, и резкая, гордая линияего подбородка… Щёки вспыхнули румянцем. Как хорошо, что супруг не ночевал со мной.

Взяв в руки тяжёлый медный канделябр, я тихо вышла из опочивальни. С каждым шагом сознание прояснялось, и отвратительные картины вчерашнего вечера вставали перед глазами всё отчётливее.

Внезапно снизу донёсся шорох шагов. Я замерла и перегнулась через перила. По лестнице, воровато озираясь, почти бежал светловолосый юноша в одной исподней рубахе. Я уже хотела окликнуть его, но тут на моё плечо легла мягкая ладонь.

— Госпожа… — раздался тихий голос.

Я обернулась. Передо мной стояла Дарья.

— Вам следует одеться, скоро подадут завтрак, — мягко напомнила она.

Я молча кивнула и направилась обратно в горницу.

За длинным столом собрались все: я, купец с супругой и мой муж. Жена купца сидела неестественно прямо — корсет, казалось, вот-вот поднимет её плечи к самому потолку. Бедная женщина едва могла дышать, а о еде и речи не шло. Её муж, напротив, с жадностью набивал живот, крошки сыпались из его рта, а струйка кваса стекала по седой бороде. От этого омерзительного зрелища меня замутило.

Внезапно я ощутила чужое прикосновение к колену. Взглянула на мужа, но тот лишь надменно потягивал чай, делая вид, что ничего не замечает. Толстые пальцы поползли выше, и я, не в силах сдержать отвращение, резко вскочила. Все взгляды устремились на меня.

— Прошу меня извинить, — бросила я, скомкав салфетку, и почти выбежала из особняка.

Прохладный осенний воздух освежил лицо, и я направилась в сад диких роз. Опустилась на резную деревянную лавку, чувствуя, как горечь обиды застряла в горле горьким комком.

На прямой дорожке, чуть поодаль, застыла высокая фигура охранника. Его силуэт казался выточенным из камня.

— Госпожа… — ветер донёс до меня бархатистые нотки его голоса.

Я встала и, не зная, куда деть руки, сделала неуверенный шаг навстречу.

— Простите меня за вчерашнее. Я доставила вам много хлопот.

Вадим шагнул ко мне. Его взгляд был спокоен, но в нём читалась скрытая тревога.

— Ваши хлопоты — моя работа, — ответил он, и в его голосе прозвучала тень мягкой заботы.

Ветер трепал его тёмную прядь, выбившуюся из короткой причёски. Пряный аромат увядающих листьев и плодородной земли смешивался с запахом шиповника. Мы стояли в шаге друг от друга, и время словно остановилось. Жёлтые листья, кружась, падали на его плащ, на мгновение застревая на массивной застёжке у правого плеча.

Дни летели друг за другом. За ними месяца.

Первый снег укрыл осенние листья. Семья не писала мне. Даже Святослав, что было особенно больно.

Я спускалась по лестнице, когда мой взгляд зацепился за выпавший из кармана Дарьи свиток. На нём, скреплённая княжеской печатью, красовалась витиеватая надпись:

«В Мирограде, в княжеских палатах, в Рождество Христово семья купца Донского, в количестве четырёх человек, приглашена на праздничный обед. Разрешено взять с собой ближайших помощников. Твой приезд будет честью для двора».

Дарья, не заметив пропажи, направилась вглубь коридора. Я последовала за ней. Служанка остановилась у массивной двери и, звякнув ключом, открыла замок. Я выждала несколько секунд и, придержав дверь, бесшумно проскользнула внутрь.

Дарья резко обернулась. Её рука метнулась к фартуку в поисках грамоты, а взгляд стал тревожным. На столе стоял приоткрытый сундук. Я подошла ближе и протянула ей свиток.

— Вы обронили.

Служанка вздрогнула. С треском захлопнув крышку сундука, она попыталась скрыть его содержимое, но я успела заметить внутри стопку писем.

— Вам сюда нельзя, госпожа.

— Я только хотела отдать.

Я положила грамоту на стол и, не сказав больше ни слова, вышла из кабинета купца.

Снежный покров укутал землю, превратив всё вокруг в безликую белую равнину. Этот холод, казалось, проникал и в душу, убаюкивая тревоги и сомнения. В мыслях я снова и снова возвращалась к Матвейке и Святославу. Почему от него нет вестей? Что происходит дома? Быть может, мать не отпустила его в город, или они с Алишкой просто сбежали из деревни? Сердце сжималось от неизвестности и тоски.

— Госпожа, вы простудитесь.

Сильные руки Вадима осторожно подняли меня с земли. Только сейчас я поняла, что сижу прямо на снегу. Бархатный плащ промок, тело пробирала дрожь. Вадим накинул на меня тёплое стёганое покрывало, и его внимательный взгляд серых глаз задержался на моих губах. Щёки тут же вспыхнули, а по телу разлилась горячая волна. Мы стояли под старой яблоней, ветви которой усыпаны снегом.

Внезапно, повинуясь необузданному порыву, я потянулась к нему. Наши губы почти соприкоснулись, но я замерла в нерешительности.

— Вадим…

Он тяжело сглотнул и тихо произнёс:

— Госпожа.

Больше не было сил сдерживаться. Наши губы встретились в страстном поцелуе. Его сильные руки притянули меня к себе так крепко, что покрывало соскользнуло с плеч. Холодной ладонью я коснулась его груди под нижней рубахой — по его телу пробежали мурашки. Вадим сжал мои волосы, а я, осмелев, скользнула рукой ниже, ощутив его горячую, твёрдую плоть. В этот момент с ветки яблони сорвался снег — прямо на нас. Я вздрогнула и отстранилась.

С дерева вспорхнула испуганная птица, а я не смогла сдержать смех — звонкий, искренний, давно забытый. Вадим улыбнулся краешком губ в ответ, и на мгновение все тревоги отступили перед этим внезапным порывом счастья.

Я подняла покрывало и тихо сказала. — Скоро ужин, мне надо возвращаться в особняк. Вадим лишь кивнул и проводил меня до массивной двери.

Переступив порог светлицы, я сразу ощутила густой пряный аромат жареной рыбы. Мимо, едва не задев меня, проскользнула служанка с огромным разносом, на котором лежала диковинная рыба, источавшая соблазнительный запах.

— Мой муж дома? — спросила я, стараясь скрыть волнение.

— Да, госпожа. Через минуту Дарья оповестит его об ужине.

— Я сама это сделаю.

Не дожидаясь ответа, я быстрым шагом направилась к покоям мужа. Однако, услышав за дверью приглушённые мужские голоса, невольно замедлила шаг и прислушалась.

— Ты должен рассказать отцу, мой дорогой.

— Ты же знаешь, отец такого не потерпит. Он сожжёт меня на костре, как какое-то отвратительное отродье, — в голосе мужа слышалась тяжёлая усталость.

В груди всё сжалось от дурного предчувствия. Не в силах больше сдерживать себя, я резко распахнула дверь.

Картина, представшая передо мной, заставила сердце остановиться. На широкой лавке лежали двое: мой супруг и светловолосый юноша. Оба были полностью обнажены. Увидев меня, юноша в ужасе вскочил, наспех натягивая нижнюю рубаху. Глеб же, напротив, остался лежать. Он медленно обернулся, и на его губах заиграла холодная, надменная улыбка.

— Зайди и закрой за собой дверь, — спокойно произнёс он.

Я с силой хлопнула дверью, и эхо разнесло звук по коридору.

— Ты отвратителен! — Мой голос сорвался на крик, но в нём было больше боли, чем гнева.

Глеб медленно поднялся с кровати, не спеша натянул нижнюю рубаху и направился ко мне. Его лицо оставалось непроницаемо спокойным, но в глазах плясали опасные искры. Он надвигался на меня, и я невольно пятилась, пока не упёрлась спиной в холодную стену.

— Сейчас ты спустишься вниз и сделаешь вид, что абсолютно ничего не видела, дорогая жена, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь.

От одного его взгляда мне стало жутко. Стена отрезала путь к отступлению. Пальцы Глеба сомкнулись на моём горле, причиняя боль. Но вместе со страхом в голове родилась холодная, расчётливая мысль. Я должна использовать их связь.

— Глебушка, не надо! — жалобно взмолился юноша, но его голос лишь подстегнул решимость моего мужа.

— Рано или поздно твой отец обо всём догадается сам, муж мой, — прохрипела я, чувствуя, как сжимаются его пальцы.

— О чём это ты болтаешь? — в его тоне послышалось раздражение.

— В день приезда я видела этого юношу рано утром. Он выходил из твоих покоев в одной нижней рубахе. Тогда я не придала этому значения, но теперь… всё стало ясно. А если видела я, то, несомненно, видели и другие. Служанки — те ещё сплетницы. Они донесут твоему отцу.

Глеб медленно разжал пальцы. В его взгляде больше не было слепой ярости — лишь холодный, оценивающий интерес.

— К тому же мы женаты уже четвёртый месяц, — продолжила я, стараясь говорить ровно. — А намёков на беременность ни кто не замечает. Это странно, не находишь? Если так пойдёт и дальше, твой секрет раскроется. Рано или поздно.

Глеб убрал руку от моего горла и усмехнулся — А ты не так проста. И что ты предлагаешь?

Я прошла к резному стулу и села, закинув ногу на ногу. Мой голос звучал уверенно и властно.

— Вы двое не должны больше встречаться здесь так часто. Это слишком опасно. Советую вам, — я мягко посмотрела на юношу, — переехать в другой город. Уверена, мой щедрый муж снимет вам достойные апартаменты. А ты, мой дорогой супруг, должен больше участвовать в делах своего отца. Глядишь, и новые лавки откроешь… где-нибудь в другом городе.

Глеб взял второй стул и сел напротив меня.

— Что ещё?

— Ты должен перестать думать, что все вокруг тебе поклоняются и беспрекословно слушаются. Ты знал, что у Дарьи есть ключи от кабинета купца?

Он покачал головой — Должна же она там навести порядок.

Я заговорщически наклонилась к нему — Серьёзно? Навести порядок? Даже твоей матери не разрешено туда заходить. А когда я оказалась там, Дарья так испугалась… Это значит, Глеб, что она тайно сделала дубликаты ключей от всех дверей. Каждую горницу, каждый кабинет и даже твои покои она может исследовать сколько угодно.

Глеб нахмурился — Как складно ты всё обрисовала. Дарья — главная прислуга, у неё есть ключи от всех дверей. А моя мать… она просто безвольная. Её единственная цель — попивать чай с подругами. Отец запретил ей шнырять по дому, потому что попросту презирает её.

— Глеб, остановись! Она хочет помочь! — снова вмешался юноша.

Я встала и направилась к выходу.

У самой двери юноша мягко остановил меня за руку. Его взгляд был полон отчаяния и надежды — Госпожа… если вы можете помочь этому упрямцу… я прошу вас…

— Обсудим это завтра где-нибудь в городе, в людном месте.

— Завтра как раз выступают скоморохи. — Воскликнул юноша, хлопая в ладоши.

Глеб закатил глаза и укоризненно метнул взгляд на него. — Ах, Анисий.

— И захватите с собой даму, Анисий. — Отчеканила я, выходя из покоев.

Под оглушительный грохот бубнов и пронзительный визг дудок ряженые ворвались в круг, очерченный светом костров. Толпа ахнула, подавшись вперёд в едином порыве любопытства. Скоморохи замерли, словно живые изваяния, и в наступившей тишине в центр круга крадучись вышел человек. Его лицо скрывала деревянная маска козы, ярко выкрашенная охрой и киноварью. Глаза под грубо вырезанными надбровными дугами — два осколка угля — медленно обвели толпу. Он подпрыгнул, нелепо перебирая ногами, и разразился громким, протяжным блеянием — Беее! Беее! Беее!

Следом за ним, тяжело ступая и волоча по утоптанному снегу полы длинного красного кафтана, вышел «дед». Его сверкающий наряд, расшитый потускневшими от времени блёстками, венчала высокая шапка с облезлым мехом. — Охо-хо-хо! — прокатилось по рядам зрителей.

Я крепче сжала локоть мужа. — Они опаздывают, — шепнула я ему на ухо, чувствуя, как по спине пробегает волна напряжения. Глеб лишь хмыкнул и едва заметно кивнул в сторону приближающейся пары. Анисий вёл под руку девушку. Рыжие волосы её выбивались из-под платка, а рубаха из тончайшего выбеленного льна так плотно облегала стан, что казалась второй кожей. Широкие рукава, собранные у запястий узкими обручьями, полностью скрывали руки до самых кончиков пальцев. Зелёная понёва поблёскивала на зимнем солнце. Девушка зябко поёжилась и натянула на плечо бархатную накидку. Анисий галантно приобнял её за талию. — Они прекрасно смотрятся вместе, — заметила я, стараясь придать голосу беззаботность. — Да уж, нашёл же где-то лярву, — зло процедил Глеб сквозь зубы. Я больно ткнула его локтем в бок. Он уже открыл рот для ответа, но я быстро чмокнула его в губы и нарочито громко сказала — Поприветствуй же наших друзей, дорогой супруг! Я встала и обняла девушку. — Я Игната. А как вас зовут?

— Александра. — Девушка обняла меня в ответ. Она держалась расслабленно, будто мы действительно были близкими подругами. Как хорошо, что Анисий ввёл её в курс дела.

— Шшш… шшш… шшш! — зашипели со всех сторон недовольные зрители.

Мы поспешили сесть на свои места.

Один из ряженых заметил мрачное лицо Глеба и тут же начал его передразнивать. — Ах, это же прекрасный молодой Донской со своей очаровательной супругой! — Скоморох театрально вскинул руки к небу. — Ваш кафтан искрится золотом и драгоценными камнями, с вами изумительной красоты молодая супруга… Но отчего же вы не веселы?

Скоморох подошёл к нам вплотную и вскинул руку к лицу Глеба. Вся толпа уставилась на нас. Позади нас Вадим сделал шаг вперёд, но я едва заметно качнула головой: нет.

Лицо Глеба исказилось от едва сдерживаемой ярости. Я быстро сунула руку в карман его кафтана и нащупала кошель. Скоморох застыл с вытянутой ладонью, ожидая платы или ответа. Люди начали посмеиваться. Я незаметно вложила четыре златника в грязную ладонь ряженого. — Я слышала, что с вами выступает очаровательная дива! Говорят, её пение слаще мёда! Не могли бы вы нам продемонстрировать её талант? — мой голос звучал непринуждённо, но внутри всё дрожало.

Александра надменно вскинула бровь и чеканным голосом добавила — Делай, что велено, ряженый, или головы тебе не сносить! Анисий тут же подхватил игру — Перечишь знати? Какая вопиющая неблагодарность!

— Костра захотел? — Шёпотки ужаса и восторга расползлись по толпе. Скоморох ловко спрятал монеты в складки своего одеяния и выкрикнул — Что ж, господа желают диву? Будет вам дива! Встречайте! Дива Анабелла!

Толпа взорвалась аплодисментами. Я с облегчением выдохнула. — Вот об этом я и толкую, Глеб. Он зло зыркнул на меня — О чём? О том, что ты придумываешь способы выставить меня посмешищем? Я показно улыбнулась и положила руку ему на колено. — О том, что ты сам себя подвергаешь опасности. Ты пришёл на представление — веселись! Улыбайся! У тебя есть всё: молодая жена, богатства… А если тебе это не мило — люди додумают остальное сами.

Глеб поправил воротник и натянуто растянул губы в улыбке. — А теперь слушай меня внимательно, — мой голос опустился до едва слышного шёпота. — Ты сделаешь так, как я говорила: снимешь апартаменты своему другу в другом городе. Но до этого ты откроешь там лавку и возьмёшь ответственность за неё на себя. Мы должны везде появляться вместе: смеяться, обниматься на людях. Быть счастливой парой. Желательно уехать куда-нибудь вдвоём на несколько дней. Но делить одно ложе по ночам мы не обязаны.

Глеб наклонился, делая вид, что поднимает что-то с земли. — Откуда же тогда взяться маленьким спиногрызам? Я наклонилась к его щеке, имитируя поцелуй. — Женщина — существо слабое. И нередко маленькому организму трудно удержаться в чреве матери. Да и я… как ты заметил… склонна к меланхолии.

Сзади Александра наклонилась ко мне и шепнула — Анисий в восторге от вашего склада ума. Я положила голову на плечо мужа, а он тихо спросил — Что взамен?

— Я хочу видеться с семьёй: пусть моему брату можно будет приезжать к нам в дом или мне разрешат выезжать в город одной. Также мне нужно материальное сопровождение и… я хочу учиться языкам. Глеб обнял меня за талию чуть крепче. — Ты достойный дипломат.

Мелодичный голос дивы затих. Толпа взорвалась овациями. Я хотела рассказать Глебу о том омерзительном прикосновении за столом… но он вдруг вскочил. На его лице сияла искренняя улыбка. — Блестяще! — выкрикнул он в сторону сцены так громко, чтобы слышали все соседи.

Наша четвёрка ещё долго прогуливалась по двору, смеясь и обсуждая что-то новое для каждого. Мне не верилось, что это моя жизнь. Кажется я, наконец, счастлива, но тоска по Святославу тяжёлым грузом покоилась на моём сердце. Я оглянулась. Сзади тёмными тенями шла наша свита. Я посмотрела на Вадима и улыбнулась, он поймал мой взгляд.

Мы с Глебом вернулись уже за полночь, машинально он побрёл в свои покои, но я взяла его под руку и повела в общую одрину.

Я проснулась задолго до рассвета. В одрине царил полумрак, и только ровное дыхание мужа нарушало тишину. Он спал на спине, раскинув руки и ноги. За окном, в непроглядной тьме, медленно кружились снежинки.

Не потрудившись найти что-то более подходящее, я накинула первое попавшееся платье и тихо выскользнула из полумрака. Холодный воздух обжёг лицо, но я лишь подняла голову, подставляя его ударам. Крупные хлопья падали на кожу и тут же таяли, оставляя после себя лишь мимолётную прохладу. Их жизнь была коротка и прекрасна.

Из темноты выступила высокая фигура. Вадим. Он стоял неподвижно, сливаясь с темной, и лишь кольчуга тускло поблёскивала переливами металла. Его внимательный, тяжёлый взгляд серых глаз следил за каждым моим движением.

Я молча кивнула ему и направилась вглубь сада диких роз. Это место всё ещё оставалось для меня единственным островком спокойствия в этом огромном и чужом особняке. Снег укутал всё вокруг, превратив сад в белоснежный грот, надёжно скрывающий от посторонних глаз.

Я остановилась у старого грушевого дерева, чувствуя, как Вадим замер в нескольких шагах позади. Но тишина длилась недолго. Я ощутила прикосновение холодного металла к своей обнажённой шее — он обнял меня сзади, крепко и властно. Я накрыла его руки своими ладонями и откинула голову назад, заглядывая ему в лицо.

Вадим смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждый изгиб. Я тонула в глубине его серых глаз. — Пусть никто меня не спасёт, — пронеслось в голове.

Его губы нашли мои. Поцелуй был долгим, страстным и мучительно сладким.

— Перестаньте меня мучить, госпожа, — выдохнул он мне в губы. — Наша связь под запретом. — Скоро всё изменится, я обещаю, — прошептала я в ответ.

Мы стояли так ещё долго, пока первые робкие лучи солнца не коснулись верхушек деревьев.

После завтрака я спускалась по витиеватой лестнице. Неожиданно супруг подхватил меня на руки, в несколько шагов преодолел оставшиеся ступени и, кружась, опустил на пол. Я была ошеломлена тем, как быстро и искусно он вжился в роль влюблённого мужа. С жаром он притянул меня к себе и страстно поцеловал. Служанки позади захихикали, а моё лицо вспыхнуло краской.

— Сегодня мы приглашены на княжеский обед, любовь моя! Я хочу, чтобы ты… — Он не договорил.

Несколько слуг метнулись к нам с большим сундуком. Они быстро открыли его и достали великолепное платье, сшитое из плотного, но струящегося шёлка, привезённого из далёких земель. Его глубокий цвет напоминал летнюю ночь перед грозой — синий, почти чернильный. Ткань мягко переливалась в свете лучин, напоминая гладь глубокого озера.

— … Блистала в этом чудном платье, — закончил Глеб.

Я взяла наряд в руки, и его плотный материал приятно холодил пальцы. — Чудном? Оно прекрасно, Глеб.

Роскошное платье сияло в моих руках. Поддавшись очарованию момента, я поцеловала мужа в щёку — искренне и безмятежно.

По соседней лестнице медленно спускался купец, а в углу стоял Вадим. Серые глаза охранника сузились, и он метнул на нас злой взгляд. Глеб проследил за его взглядом и надменно произнёс — Вы так не думаете, дражайший рядович?

— Никак нет, господин. Госпожа всегда под стать вам, — отчеканил Вадим.

Меня вдруг наполнила горечь. Я хотела выпутаться из объятий супруга, но он держал меня крепко, изредка поглаживая по линии талии.

— Блестяще, — надменно произнёс Глеб.

Вадим лишь коротко кивнул и скрылся в недрах особняка.

— Кажется, он посмел положить на тебя глаз. Неотёсанная челядь, не правда ли, дорогая? — Наконец, Глеб ослабил хватку и, чмокнув меня в щёку, заглянул прямо в глаза.

Я растерянно кивнула, натянуто улыбаясь — Да, мой милый.

Вслух я сказала одно, но в голове билась совсем другая мысль: «Что я наделала?»

Мир вокруг плыл, словно в тумане. Я двигалась механически, опираясь на руку мужа, и не заметила, как мы оказались в карете. Колёса заскрипели, и экипаж тронулся с места. В памяти, словно клеймо, всплывали злые серые глаза Вадима. Я слишком хорошо знала это чувство — быть безвольной игрушкой в чьих-то богатых руках. Но я всё исправлю. Клянусь.

Карета остановилась. Я выглянула в окно: просторный двор княжеского замка гудел, как растревоженный улей. Здесь собралась вся знать: князья в парчовых шубах, надменные бояре, суровые воеводы и бравые дружинники. Муж вышел первым, подал мне руку и галантно проводил до крыльца женской половины. Сухо чмокнув меня в щёку на прощание, он ушёл, оставив меня одну перед массивными дверями терема.

Внутри пахло воском, пряностями и чем-то неуловимо сладким. Посреди терема стоял стол, ломившийся от яств: на огромном блюде красовался зажаренный кабан с яблоком во рту, рядом лежала запечённая рыба, возвышались горы пирогов. В высоких кувшинах плескались мёд и заморские вина. Недалеко от стола седой сказитель перебирал струны гуслей, но его голос тонул в общем гомоне.

Я замерла на пороге, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. Внезапно ко мне обратилась женщина — Садись, дорогая. В ногах правды нет.

Молодая хозяйка дома восседала во главе стола. Вуаль её повойника изящно ниспадала на плечи, скрывая половину лица, но властность движений и тяжесть массивных украшений выдавали в ней княгиню. — Благодарю, — выдохнула я и опустилась на лавку.

Меня трясло изнутри от напряжения и осознания того, что я делю трапезу с самой княгиней. Мысли о Вадиме медленно отступали на второй план, вытесненные осознанием момента.

Терем наполнялся особой женской энергией: теплом девичьих рук, мелодичностью голосов и тихими наставлениями старших женщин. Здесь не было места мужскому шуму — только шёпот и смех. Юные девушки сидели рука об руку со взрослыми женщинами, создавая единый живой узор.

Через некоторое время слуги внесли корзины с нитками и коклюшками. Женщины склонились над работой. Занятие кружевом всегда было для меня сродни медитации ещё с детства. Когда пальцы начинали плести узор, сознание выходило из тела и витало где-то само по себе, далеко от тревожных мыслей и проблем.

Я взяла в руки холодный металл коклюшек. Узелок за узелком я плела кружево, но узор выходил странным — рваным и нервным, словно отражение моих собственных мыслей.

Сознание вернулось в реальность, и я подняла голову. Массивные двери терема открылись, выпуская княгиню. Мысли о доме заполнили мою душу. Рассказчик вещал новую историю громким голосом, кто-то внимательно слушал, кто-то занят кружевом. Маленькие девочки водили хоровод вокруг рассказчика. Я поняла, что это мой шанс незаметно вернуться в особняк и раскрыть тайну сундука, который так тщательно скрывала Дарья. Я тихо встала и на мгновение застыла, но на меня ни кто не обратил внимание. Подбирая складки платья, я скрылась за приоткрытой дверью.

Уверенным шагом, я направилась к карете, ища глазами Вадима, но не обнаружив его, пошла дальше. Не останавливаясь, я села на мягкую обивку и бросила кучеру. — Мне не здоровиться, едем домой.

— Да, госпожа.

Карета тронулась, а на княжеский двор опустились воздушные снежинки.

В особняке слышались лишь монотонные шаги слуг, эхом отдающиеся от высоких потолков. Я двигалась бесшумно, словно тень, быстро преодолев лестницу. Остановившись у массивной двери кабинета, я замерла. Ответом была лишь гнетущая, звенящая тишина.

Рука дрогнула от нерешительности, коснувшись холодной металлической ручки. Сердце забилось чаще, отбивая бешеный ритм в висках. Я оглянулась через плечо — коридор был пуст. Пальцы сомкнулись на гладкой поверхности, и я с силой толкнула дверь.

На удивление, кабинет оказался не заперт. Проскользнув внутрь, я тут же тихо прикрыла за собой створку, отрезая себя от внешнего мира и погружаясь в полумрак кабинета.

Я опустилась на колени, шаря руками в пыльной темноте под массивным столом. Пальцы нащупали что-то твёрдое и холодное. Вытащив находку на свет, я обнаружила тяжёлый окованный сундук. С трудом водрузив его на столешницу, я с надеждой дёрнула крышку. Заперто. Я встряхнула его — внутри что-то глухо перекатилось, издевательски стуча о деревянные стенки.

Отбросив бесполезную находку, я тут же вцепилась во второй сундук. История повторилась: замок был надёжно закрыт. Я оперлась ладонями о гладкую поверхность стола, чувствуя, как отчаяние ледяной волной поднимается из груди. Идиотка! На что я надеялась? Что сундуки будут лежать здесь открыто, дожидаясь моего прихода?

В бешенстве я принялась обшаривать поверхность стола, выдвигать ящики один за другим, но всё было тщётно. Ключей, разумеется, нигде не было.

Внезапно тишину кабинета нарушил тихий, но отчётливый скрип половицы. Я замерла, подняв голову. В дверном проёме стоял купец. Он не произнёс ни слова, лишь медленно поднял руку вверх. В его толстых пальцах, поблёскивая в тусклом свете лучины, покачивался тот самый металлический ключ.

Он закрыл за собой дверь с глухим стуком и швырнул ключ на стол. Тяжёлый металл ударился о дерево, заставив меня вздрогнуть. — Открывай.

Я стояла не шелохнувшись. Моё тело била крупная дрожь, которую я не могла унять.

— Ну. — Его голос был низким и угрожающим.

Огромная тень купца надвинулась на меня. Я заставила свои онемевшие пальцы сжать ключ и вставить его в замок. Крышка сундука поддалась с протяжным скрипом. Я откинула её и запустила руку внутрь. Мои пальцы нащупали стопки пожелтевших бумаг. Я схватила их — сотни писем посыпались на стол.

Пролистывая их дрожащими руками, я видела имена.

От Святослава для сестры Игнаты.

От Анисия другу с любовью.

От Людмилы…

Моё сердце пропустило удар, когда я увидела имя матери. Даже она… Написала мне. Я бросила пачку писем в сторону купца. Они разлетелись по полу, словно мёртвые птицы. — Зачем вы так! Это же моя семья!

Купец подошёл ко мне вплотную. Я почувствовала густой запах кваса и жареного мяса, исходящий от его одежды. — А затем. — Его указательный палец устремился в потолок, а затем упёрся мне в грудь. — Думала, самая умная? Небось, думала перехитрить старого купца? Я всё давным-давно знаю. И про грех моего сына, и то, что ты пыталась переманить его на свою сторону. Думала, что можешь расхаживать по моему дому наравне со мной и тратить мои деньги? М?

Он больно схватил меня за шею сзади и заставил наклониться. Я упёрлась грудью в холодный край стола, царапая дерево ногтями. — Просто отпустите меня!

— Я за тебя заплатил, чёртова ты лярва!

Одной рукой он надавил на мой затылок, вдавливая лицо в столешницу так, что щека больно прижалась к дереву. Другой рукой он грубо задрал мне платье. Ногой он пнул по моей лодыжке, заставляя раздвинуть ноги. — Шире, — прохрипел он.

— Нет! — Мой вопль разорвал тишину дома. Я брыкалась и извивалась всем телом, пытаясь вырваться из его железной хватки. Пальцы судорожно шарили по столу в поисках хоть какого-то оружия. Я нащупала что-то громоздкое — тяжёлую чернильницу — и попыталась ударить его, но он лишь сильнее дёрнул меня за волосы и с размаху ударил головой о стол.

— Вадим! — Проорала я.

Боль была ослепляющей. — Заткнись! Нет тут твоей челяди, и не будет никогда.

Он сплюнул мне на спину, и я почувствовала омерзительную влагу и тепло его слюны. — Не-ет! — Я заскулила, сотрясаясь от рыданий, которые перешли в беззвучный вой.

Боль пронзила моё тело резким толчком. Затем ещё один. И ещё. Тело напряглось до предела, пытаясь сопротивляться инородной плоти, но всё оказалось тщётным. Сознание начало мутнеть, уплывать в спасительную темноту. Чтобы не сойти с ума здесь и сейчас, губы сами собой начали шептать знакомую с детства колыбельную — единственную ниточку, связывающую меня с прошлым:

Спи, моя доченька, засыпай. К тебе Морена пришла невзначай…

Я тупо уставилась в одну точку перед собой. Сквозь пелену слёз я видела лишь тёмный силуэт — купец застёгивал пояс. Он вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой.

А я так и осталась стоять, упёршись грудью в стол, не в силах подняться. Слёзы катились из глаз непрерывным потоком, и я не могла их остановить. Мой взгляд упал на одно из писем, валявшихся на полу у моих ног.

Я напряжённо выдохнула, письмо сдвинулось. Всего на несколько сантиметров. Но оно сдвинулась.

— Пойдёмте, дорогая. Нужно идти, — мягкий, но настойчивый женский голос вырвал меня из забытья. Чьи-то тёплые пальцы аккуратно, но крепко сомкнулись на моём локте. Голос Дарьи доносился словно сквозь толщу воды или из глубокого колодца — глухо и искажённо.

— Вы… — Я попыталась вырваться, но тело отказывалось повиноваться. Оно было чужим: безвольным, истерзанным, налитым свинцовой тяжестью. Я могла лишь безвольно переставлять ноги, пока меня вели по коридору.

Всё происходило как в тумане. Я будто смотрела на себя со стороны — на героиню кошмарного сна, которой не дано проснуться. Когда мы вошли в мои покои, я различила несколько смутных силуэтов у окна.

— Кто здесь ещё? — тревожно спросила я, и собственный голос показался мне чужим.

— Это я, милая, и господин лекарь, — раздался знакомый голос Анисия. В нём слышалась непривычная горечь. — О, дивное создание… Мне так жаль.

— Где Вадим? — спросила я, и сердце пропустило удар.

— Ему пришла рабочая грамота в княжеские дружинники, — тихо ответила Дарья.

— Как же так… — только и смогла прошептать я.

В этот момент я почувствовала резкий укол в предплечье. Мир вокруг начал медленно таять, растворяясь в серой дымке. Сознание уплывало, уступая место спасительной пустоте.

Я проснулась от странной, тянущей боли, которая пронизывала всё тело. В комнате царил полумрак. Рядом с моей лавкой, прямо на полу, мерно спал Анисий. Его лицо во сне казалось совсем юным и беззащитным.

Я попыталась встать. Тело пронзила острая судорога. Я стиснула зубы и сделала вторую попытку. Руки дрожали, но мне удалось приподняться и сесть на краю лавки.

— Куда же вы, Игната? — сонно пробормотал Анисий, тут же открыв глаза.

— Я не могу больше здесь оставаться, — резко ответила я. Голос сорвался на хрип. С огромным трудом я встала на ноги.

— Отвезите меня отсюда, Анисий. Я продам все эти побрякушки и заплачу вам сполна, — я медленно, пошатываясь, направилась к резному сундуку в углу.

Анисий вскочил и в одно мгновение оказался рядом, поддерживая меня за локоть.

— Не в деньгах дело, Игната.

Я вопросительно посмотрела на юношу. В его глазах читалась странная решимость.

— Посмотрите на себя… Как вы слабы. Вы не доедете и до околицы.

— Вы в сговоре с моим мужем? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать.

— Нет же! — воскликнул он с жаром. — Я такой же пленник здесь, как и вы. Просто мои оковы… Это любовь…

— Я хочу сбежать отсюда… — прошептала я уже тише.

Анисий по-братски погладил меня по спутанным волосам. В его жесте не было ничего предосудительного — только бесконечная усталость и тоска.

— Я тоже, дорогая. Я тоже…

Прошло несколько дней. Силы медленно возвращались, но вместе с ними приходила и ясность ума, от которой становилось только тяжелее. Я уже могла сама, без посторонней помощи, подняться с жёсткой лавки и, пошатываясь, пройтись по дому. Каждый шаг отдавался тупой болью в теле, но физическая боль была ничем по сравнению с той, что терзала душу.

Я забивалась в самый тёмный угол своих покоев, кутаясь в шаль, и часами смотрела в одну точку. Мысли, словно назойливые мухи, кружились вокруг одного и того же вопроса, на который не было ответа.

«Почему я такая дура…»

Я прокручивала в памяти каждый день, проведённый здесь. Вспоминала лживую улыбку мужа, слова, его деловитую суету. Двуличный индюк!

И чем больше я думала, тем очевиднее становилась правда, которую я так старательно гнала от себя. Как я могла поверить, что купец действительно не в курсе, что происходит за его спиной.

А Вадим? Сбежал, когда был мне так нужен…

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Хватит быть такой глупой дурой. Пора взять свою жизнь в руки, я больше не позволю играть собой!

На бересте я нацарапала послание для брата. Лишь несколько слов.

В четверг. Встретимся в Мирограде.

И передала его Анисию.

Через три дня я сбегу отсюда.

Утром, облачённая в тяжёлый зелёный сарафан, я спустилась к завтраку. Ткань, казалось, душила не хуже верёвки, но я заставила себя выпрямить спину. На лицо я нацепила самую счастливую, самую лучезарную улыбку, на какую только была способна. Я смеялась громче всех, поддакивала каждому слову мужа и даже поддержала разговор о планах на будущее.

— На днях обязательно поедем на охоту, — пообещал Глеб, разрезая мясо. — Я научу тебя держать лук. Это будет весело. — А помнишь, отец, как в прошлый раз олень… — Супруг похлопал по плечу отца, купец, сидевший по правую руку, гоготнул, низко и мерзко. — Они так забавно трясутся перед смертью. Ноги подкашиваются, а глаза… Глаза полны недоумения.

Выродки.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, но вместо этого лишь захихикала. Мой смех был тонким, звенящим и совершенно чужим. Я вторила им, кивая головой, словно разделяла это дикое, животное веселье. Внутри же всё сжималось от ледяной ненависти и отвращения.

Закончив с завтраком, купец грузно поднялся из-за стола. Следом, словно тень, выскользнул Глеб. Я выждала минуту, позволяя им удалиться, и лишь затем направилась в свои покои. Воздух в коридоре казался густым и тяжёлым. Внезапно за спиной раздался звук, от которого сердце пропустило удар: тяжёлые, шаркающие шаги.

Я обернулась. Купец. Он шёл сзади, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, почуявший добычу. — Гляжу, тебе уже лучше? — его сальный смешок эхом отразился от стен, заставив меня содрогнуться.

Паника обожгла грудь. Я зашагала быстрее, почти побежала, и ввалилась в свои покои, с грохотом захлопнув дверь. Пальцы лихорадочно нащупали ключ в замочной скважине. Щелчок. Но не успела я сделать и шагу вглубь комнаты, как мощнейший удар сотряс дверь. Дерево затрещало.

В следующий миг створка распахнулась, сорванная с петель. В проёме стоял купец.

Он толкнул меня с такой силой, что я не удержалась на ногах и упала на пол, больно ударившись локтем о сундук. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я поползла к сундукам, лихорадочно шаря руками по крышке. Пальцы наткнулись на что-то холодное и тяжёлое. Широкий металлический браслет. Я быстро вытянула руку перед собой, словно щит. — Ты больше не коснёшься меня, старый извращенец! — мой голос сорвался на крик.

— Молчи, лярва! — взревел он и бросился вперёд.

Он схватил меня за лодыжку и резко дёрнул к себе. Я упала на спину, но не выпустила браслет. Размахивая острой металлической гранью во все стороны.

Браслет нашёл плоть. Я зацепила запястье купца — брызнула алая струя. Но в пылу борьбы острый край браслета полоснул и по моей собственной ноге. Кровь хлынула у обоих.

— Ах ты тварь! — взвыл купец от боли и ярости.

Его кулак обрушился на моё бедро с такой силой, что ногу мгновенно сковала судорога боли. Я закричала, слёзы брызнули из глаз, застилая обзор. Он схватился за мою раненую ногу, пытаясь удержать меня или нанести ещё больший вред.

Внезапно он отдёрнул руку с диким визгом. Из его ладони хлестала кровь, будто невидимый нож продолжал резать плоть. Но браслет был у меня в руках!

Следуя какому-то древнему, животному инстинкту, я вдавила холодный металл прямо в рану на своей ноге.

Купец схватился за своё бедро и согнулся пополам, его лицо исказилось гримасой невыносимой муки. — Что ты сделала⁈ — его голос сорвался на поросячий визг.

Я надавила на браслет сильнее, не понимая, что происходит, но чувствуя свою власть над ним. Купец согнулся ещё ниже, подволакивая ногу, и попятился к выходу.

— Пошёл вон! — прошипела я.

Он выскочил из покоев, оставляя на полу кровавый след.

Тяжело дыша, я вытащила браслет из ноги и разжала пальцы. Браслет со звоном упал на пол. Я посмотрела на свою ногу: рваная рана перестала кровоточить. Одинокая струйка крови скатилась по коже и замерла. А затем края раны начали медленно стягиваться прямо на моих глазах, словно время пошло вспять. Боли не было. Лишь холод металла и гул крови в ушах.

В недоумении я смотрела на быстро исчезающую рану. Кто же я?

В комнату влетела Дарья.

— Госпожа. — Испуганно сказала она.

Я посмотрела на неё и, улыбаясь, краешком губ, отрицательно покачала головой.

Служанка тяжёло выдохнула и помогла мне встать.

— Рано утром, в четверг вас будет ожидать карета. Кучер — мой хороший знакомый. Он вывезет вас в Мироград. Будьте готовы и наденьте на себя как можно больше украшений из золота и серебра, молодой девушке придётся туго одной.

— Я не одна, меня встретит брат. — Прошептала я.

Дарья проводила меня до моих покоев. — Всё равно возьмите хоть что-нибудь.

Я открыла дверь и зашла в пустые покои. Стоя в дверном проёме, я тревожно спросила. — А Анисий? Он не решился?

Служанка лишь покачала головой.

Все эти дни я спала урывками, мучимая ожиданием побега, а сегодня и вовсе не сомкнула глаз. По совету служанки, я готовилась к новой жизни: на ноги надела несколько тяжёлых золотых браслетов, волосы собрала в высокую заколку, усыпанную драгоценными камнями, а под жёсткий корсет спрятала жемчужное ожерелье.

Вырученных за эти побрякушки денег не хватит и на месяц. Плевать! Я была готова голодать и спать на голой земле, лишь бы не оставаться здесь ни единой лишней секунды.

Я решительно шагнула к двери, но замерла, так и не коснувшись ручки. Прислушалась. В звенящей тишине раздавался лишь оглушительный стук собственного сердца. Пальцы легли на холодный металл, медленно проворачивая замок. Тяжёлый вздох сорвался с губ. Дверь распахнулась, и я опустила взгляд.

На полу стоял маленький дорожный сундук. Я подняла его дрожащими руками и откинула крышку. Тело предательски пробила ледяная дрожь.

Внутри лежал клочок бересты — тот самый, что я отдала Анисию.

В четверг. Встретимся в Мирограде…

А под ним, словно жуткое послание, покоились два указательных пальца.

Сундук с грохотом выпал из моих ослабевших рук. Я медленно осела на пол и зарыдала.

На коленях, не помня себя, я принялась шарить по полу. Слёзы застилали глаза, но я смахнула их резким движением руки. Нащупав один из пальцев, я, уже не пытаясь скрыть отчаяния, поползла на четвереньках в поисках второго.

Внезапно тишину разорвал голос Глеба — Чего ты там ползаешь?

Я вздрогнула, будто меня ударили. — Я… я уронила, — мой голос сорвался на истерический смешок.

В этот миг пламя лучины дрогнуло, и его тусклый свет скользнул по гладкому дереву пола, выхватив из темноты пропажу. Я мгновенно схватила палец и, судорожно сжав оба трофея в ладони, бросила их обратно в сундук.

Глеб шагнул ближе. — Что уронила, жена?

— Пальцы, — выпалила я, не оборачиваясь.

— Что это значит? Ты совсем с ума сошла?

Я медленно поднялась на ноги, стараясь унять дрожь в руках. Поправила выбившуюся прядь и застыла, глядя в стену перед собой. Голос мой прозвучал на удивление спокойно, почти безучастно — Я же говорила. Я склонна к меланхолии.

Закрывая за собой дверь, я скрылась в своих покоях.

Сегодня я решила: я убью их обоих.

Я проснулась от резкого, оглушительного шума. Дверь с грохотом распахнулась, и в покои ворвался Глеб. Не говоря ни слова, он рухнул на лавку рядом со мной.

— Сегодня знатный день, моя дорогая супруга! — провозгласил он, нависая надо мной. Его взгляд был красноречивее любых слов: он ждал вопроса, предвкушая момент триумфа.

— Отчего же? — спросила я, приподнимаясь на локтях и садясь на лавке.

Глеб пружинисто вскочил на ноги и, не дав мне опомниться, оказался за моей спиной. Он обнял меня сзади, его ладони властно легли на мои. Медленно, почти нежно, он поднял наши сплетённые руки, направляя их в пустоту. Наши пальцы сложились в подобие лука.

— Сегодня ты осознаешь, каково это — отнять жизнь, — прошептал он мне на ухо.

«Как пророчески», — с горькой иронией подумала я, но вслух произнесла лишь одно слово, вкладывая в него всю свою ненависть и покорность:

— Заманчиво.

Глеб резко отпустил меня и, пританцовывая от переполнявшей его энергии, направился к двери. Уже стоя в проёме, он обернулся. Его глаза горели безумием.

— Блестяще! — бросил он напоследок и исчез в темноте коридора.

Деревья стоят неподвижно, словно задумчивые стражи. Их ветви, покрытые инеем, сверкают на солнце, будто усыпаны алмазной крошкой. С еловой лапы сорвалась тяжёлая шапка снега и с мягким шорохом упала вниз, нарушая безмолвие. В глубине чащи, где тени особенно густые, снег казался голубоватым, а стволы деревьев — почти чёрными на его фоне.

Сквозь ажурные кроны пробиваются редкие лучи зимнего солнца. Они не греют, но заставляют снег искриться и переливаться всеми цветами радуги. За деревом, гордо и непринуждённо олень доедает последний мох. Сегодня животному отведён последний день жизни, может именно поэтому он так сладко наслаждается мхом. Раздался свист стрелы. Я вздрогнула, а ни в чём не повинное животное упало замертво. Я подняла голову и вдохнула аромат зимнего дня, а в небо устремилась сорока. Она будто наблюдала в ожидании, когда появятся люди, а за ними и смерть. В густой и звенящей тишине леса, меня не покидало чувство, что за нами кто-то наблюдает.

— В яблочко! — Не далеко от меня раздался голос Глеба.

Снег заскрипел под ногами, пока купец и его сын пробирались к тёмной туше, лежащей между деревьями. Коротко переглянувшись, купец, тяжело переваливаясь, двинулся дальше в чащу. Я вытащила из волос серебряную заколку, похожую на тонкую иглу, и последовала за ним.

Между стволами мелькнул заяц-беляк, оставив на нетронутом снегу цепочку мелких следов. Вдруг купец замер и рухнул на колени перед открытым сундуком. Из его недр, словно живое, сияло золото, манили переливы драгоценных камней и холодный блеск серебра. Купец протянул руку к сокровищам, и в тот же миг ветер переменился — он завыл между деревьев, становясь всё более зловещим с каждым мгновением. Я выдохнула, и пар заклубился перед лицом.

— Не трогайте! — крикнула я, но было поздно. Купец уже судорожно распихивал богатства по карманам.

Я бросилась к нему, пытаясь схватить за руку, но он с силой оттолкнул меня.

— Что у вас тут прои… — Широкими шагами к нам подошёл Глеб, но тут же осёкся и в ужасе поднял голову.

Я проследила за его взглядом и оцепенела: на месте сундука возвышалась огромная безликая фигура в плаще. Лицо скрывал глубокий капюшон, из темноты которого прожигала одна пустая глазница. Казалось, у существа не было глаз, но оно знало — кто-то посмел посягнуть на его сокровища. Оно парило в воздухе, нависая над купцом, а тот сжался и затрясся всем телом.

— Плаааати… — прошипело существо, обнажая мелкие гнилые зубы и выставляя костлявую руку, с которой ошмётками падала плоть. — Его душшша…

Купец, озираясь по сторонам, встретился со мной взглядом. Его глаза сузились, я отступила на шаг. Он быстро подошёл ко мне и грубо схватил за руку. Я занесла руку для удара, но купец с размаху ударил меня по лицу. Голова закружилась, но я устояла на ногах. Он подтащил меня к существу и швырнул на снег.

— Вот тебе плата! — с самодовольной ухмылкой бросил купец.

Существо медленно скинуло капюшон, открыв единственный огромный глаз. Он впился в меня взглядом — красные сосудистые линии пульсировали на его поверхности, гипнотизируя и лишая воли. Я хотела закричать, но тело будто сковало льдом.

— Лоооожь… — проревело Лихо, и его глаз метнулся на купца. Тот окаменел, не в силах пошевелиться.

Костлявые пальцы обхватили голову купца, вдавливая большие пальцы в его глаза. Купец открыл рот в беззвучном крике — из горла вырвалось лишь глухое мычание. По его лицу потекла кровь. Я отвернулась, не в силах смотреть на эту кару.

— Нет! — истошно закричал Глеб.

Я обернулась: Лихо исчезло. На белом снегу распласталось безжизненное тело купца.

Подойдя ближе, я коснулась плеча Глеба:

— Вставай, ему уже ничем не помочь.

В ужасе он поднял на меня глаза:

— Это ты сделала!

Я замотала головой, но тут из-за деревьев послышался топот — к нам бежала свита купца.

Когда первый охранник оказался рядом, Глеб выкрикнул:

— Она убила его!

Я мотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Охранник уже надвигался на меня.

— Она ведьма! Она убила его! — доносился до меня голос Глеба.

Не теряя ни секунды, я метнулась вглубь леса.

Я бежала, не разбирая дороги, проваливаясь по колено в рыхлый снег. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё звучал крик Глеба: «Она ведьма!». Я не чувствовала холода — только панику, которая гнала меня всё дальше, вглубь леса.

Ноги сами несли меня по незнакомым местам. Я петляла между тёмными стволами, перепрыгивала через поваленные деревья, не обращая внимания на то, как ветки хлестали по лицу и цеплялись за одежду. В голове была только одна мысль: «Бежать. Прочь. Скрыться».

Я бежала, пока ногу не свело судорогой. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Сердце всё ещё колотилось, а дыхание сбивалось.

— Какая очаровательная госпожа гуляет по лесу и совсем одна, — вдруг раздался за спиной мужской голос.

Я резко оглянулась.

Позади стоял невысокий мужчина в потрёпанной одежде. Из-за деревьев выступил второй.

— Я не одна, — изо всех сил стараясь выровнять дыхание и говорить спокойно, ответила я. — Мой муж с другой стороны леса.

— Конечно, — гоготнул второй.

Заколка блеснула в моей руке. Я и не заметила, как всё это время судорожно сжимала её, убегая от свиты купца.

— Не подходите! — я выставила руку вперёд.

— А то что, ваша милость? — ухмыльнулся первый, подходя ближе. — Резать себя начнёте?

Мужчины переглянулись и заржали. Один из них шагнул ко мне и грубо схватил за талию, прижав к себе. Его рука скользнула по корсету и остановилась на груди.

— Хороша, а, Зоркий? — прохрипел он мне в ухо.

Я не стала тратить слов. Молча, я ткнула заколкой себе в ладонь. Пошла кровь. Я с силой прижала окровавленную руку к его лицу.

Разбойник завизжал, как поросёнок, и отшатнулся, пытаясь оттереть кровь. Я не дала ему опомниться — ткнула заколкой себе в ногу. Он завыл от боли, пятясь назад.

Зоркий, увидев это, кинулся на меня, но я уже была готова. Я резко ткнула заколкой в свою шею. Боли почти не было, но вот первому досталось: кровь из его шеи фонтаном хлынула во все стороны.

Зоркий замер в ужасе, глядя на алые струи. Его глаза округлились до предела. Он не стал дожидаться продолжения — развернулся и бросился наутёк, ломая ветки и проваливаясь в снег.

Я осталась одна посреди поляны, тяжело дыша и сжимая в руке окровавленную заколку.

Когда бедолага упал замертво на снег, я, пересилив отвращение, подошла ближе. Нужно было торопиться. Тулуп был насквозь пропитан кровью, но холщовая рубаха и шерстяные порты остались сухими. Взгляд остановился на валенках: потёртые, местами сбитые, но всё ещё тёплые.

Я быстро, стараясь не испачкаться, сняла с него одежду. Рубаха пахла кислым квасом и потом, но сейчас было не до брезгливости. «И за это благодарю, Волоса», — мысленно прошептала я, натягивая на себя чужую одежду. Валенки оказались чуть велики, но это было лучше, чем мои сапожки на каблуке.

Прислушалась — тишина. Только ветер шумел в верхушках елей. Я пошарила в карманах портов: там нашлись какие-то безделушки, обрывки бересты, пара грязных тряпок и прочий мусор. Ничего ценного.

«Что ж, хотя бы не замёрзну», — подумала я, запахивая рубаху и поправляя пояс. Нужно было уходить дальше, пока не стемнело, и не пришла свита купца. Бросив короткий взгляд назад, я пошла прочь.

К глубокой ночи, ноги заплетались. Я проваливалась и падала на снег всё чаще. Собрав еловые ветки, валявшиеся у старой ели, я села на них, опёршись на дерево. Вокруг царит полумрак: лунный свет пробивается сквозь ветви елей, рисуя на снегу причудливые тени. Звёзды казались особенно яркими и близкими. Я протянула руку к тёмному небу, словно могла коснуться их.

— Что со мной происходит? Я ведьма? — Спросила я у тишины ночи.

Я сняла один валенок и ткнула заколкой в ногу. Алая кровь падала на землю, смешиваясь с белым снегом. Рана быстро затянулась, не оставив после себя и следа на бледной коже. Вдруг раздался едва слышный треск. Я быстро надела валенок и вжалась в дерево. Выждав несколько долгих минут, я осмотрелась. Кажется ни кого.

Наверное, мороз играет с деревьями, заставляя их потрескивать, — подумала я. Но вдалеке промелькнула тень. Я осторожно встала, стараясь не шуметь, и покрепче сжала заколку. Всматриваясь в тени деревьев, ответом мне была лишь ночная тишина. Я села обратно на ветки. Глаза налились тяжестью свинца. Всё вокруг словно застыло во времени, и только редкие искорки инея сверкали в лунном свете.

Меня разбудили первые лучи солнца, с трудом пробивающиеся сквозь густые заснеженные лапы елей и робко лаская кожу. Я сделала вдох— воздух морозный, колкий, ударил по лёгким, наполняя грудь бодрящей свежестью.

Я встала и отряхнула свою потрёпанную одежду, делая первый шаг. Снег под ногами поскрипывает, рассказывая свою ночную историю. На ветках деревьев, словно драгоценные камни, сверкает иней, переливаясь всеми цветами радуги в лучах восходящего солнца. Там, где солнце касается сугробов, снег начинает искриться и блестеть так ярко, что глазам становится больно.

Ноги, уже почти не слушаясь, вязли в рыхлом снегу. Каждый шаг давался с трудом, словно сама земля сопротивлялась движению. Холод пробирал до костей, тело била крупная дрожь, а погода, словно издеваясь, становилась всё хуже. Я упала на колени, тяжёло дыша, и пригляделась.

Сквозь снежную пелену проступил тёмный силуэт — впереди маячила крыша сарая.

Из последних сил я добралась до сарая. Дверь, закрывавшаяся на старую щеколду, ходила ходуном от каждого порыва ветра, словно вот-вот сорвётся с петель. Стены, сложенные из потемневших от времени брёвен, казались живыми — они скрипели и вздыхали под напором непогоды. Крыша из дранки дрожала, тонкие деревянные дощечки стучали, будто кто-то невидимый пытался пробиться внутрь.

Миновав хлев, я не удержалась и провела рукой по тёплому боку коровы. Она лишь повела ухом, не отрываясь от сена. Дальше, в полумраке, громоздились мешки с зерном, аккуратно сложенный инструмент и поленница дров. Наконец я наткнулась на огромную копну сена и, не в силах больше стоять, рухнула в неё. В нос ударил густой, пряный аромат сухой травы.

Воспоминания о доме, о маме и братьях, о Святославе нахлынули разом. Горькие слёзы обожгли глаза.

— Почему всё это выпало именно мне? — прошептала я в пустоту. — Почему Волос допустил такое?

Ветер за стенами выл свою заунывную песню, а я всё плакала, зарывшись в сено, словно надеясь спрятаться от бед.

— Почему… почему… Хватит жалеть себя, глупая девка!

Я резко вскочила, вытирая слёзы, и увидела в полумраке сгорбленную старуху. В её морщинистой руке покачивалось деревянное ведро. Мутные, словно подёрнутые пеленой глаза смотрели будто сквозь меня, в самую душу.

— Простите, я сейчас же уйду, — выпалила я, отступая на шаг.

— Никуда ты не пойдёшь, — хрипло проговорила она и, вытянув руку с ведром в пустоту, добавила: — Подои-ка корову.

Я молча подошла к старухе, взяла ведро и, стараясь не показывать дрожь в руках, села рядом с коровой. Быстро смахнув последние слёзы, я принялась за дело.

— Ну, и чего ревёшь? — Старуха приблизилась и коснулась моего плеча. Её рука дрожала, а взгляд был устремлён в никуда.

Я открыла рот, чтобы рассказать ей всё: как мать отдала меня чужому человеку за долги, как купец брал меня силой, о Святославе, и что теперь я — изгой. Но вместо слов из груди вырвался лишь горький всхлип.

Старуха чуть сжала моё плечо, словно пытаясь утешить.

— Ничего, дочка, ты не одна… Волос всегда с тобой.

Я покачала головой, сотрясаясь от слёз, и посмотрела на неё. Старуха улыбалась, а её безликие глаза по-прежнему смотрели в пустоту. Но почему-то от её невидящего взгляда мне стало тепло.

— Вы… знаете меня?

— Конечно знаю! Я слепая, но не глухая, а слухов о тебе немало.

Спина старухи согнулась под тяжестью лет и, подталкивая к себе лавку, она тяжёло села. Лицо, изрезанное глубокими морщинами казалось землисто-серым. Она положила костлявую руку на домотканую шерстяную юбку, узловатые пальцы начали перебирать шерсть.

— Молоко само себя не соберёт.

Я придвинула ведро ближе и, стараясь унять дрожь в руках, принялась доить корову. Животное мерно вздыхало, и этот привычный, уютный звук немного успокаивал.

— К сожалению или к счастью, юмор богов непостижим человеческому разуму, — раздался из-за спины скрипучий голос старухи. — Боги легко помогают слабым, но отворачиваются от сильных. Они подкладывают им всё новые и новые козни, чтобы испытать и вознаградить по заслугам.

— Вы считаете, Волос наградил меня чем-то? — спросила я, не отрывая взгляда от тугой струи молока, бьющей в дно ведра.

Старуха кивнула, и её голова, покрытая выцветшим платком, качнулась в такт движению.

— Я чувствую твой дар. Он долго искал тебя.

Когда ведро наполнилось, я отложила его в сторону и нежно, с благодарностью, погладила корову по тёплому боку.

— Почему именно я? — мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

Старуха перестала теребить край своей старой, залатанной юбки. Её костлявая рука медленно поднялась и коснулась глубоких морщин у уголка невидящего глаза.

— А почему я? — ответила она спокойно. — Никто не знает, дитя. Просто прими и поблагодари.

Она с усилием поднялась на ноги. Её спина хрустнула, а руки, державшие тяжёлое ведро, заметно дрожали, но в движениях чувствовалась привычная уверенность.

— Теперь пора, — твёрдо сказала она и медленно двинулась к выходу.

Я так и осталась сидеть на низком табурете, продолжая машинально гладить корову.

— Что пора?

— Очнуться, конечно же.

Пространство вокруг вдруг исказилось, пошло рябью, словно вода от брошенного камня. Воздух стал густым, вязким, почти осязаемым. Все предметы, находившиеся в сарае, расплылись перед глазами в бесформенное пятно. В нос ударил резкий запах свежего морозного воздуха.

Я резко открыла глаза.

Я лежала на снегу.

Села, судорожно оглядываясь по сторонам. Вокруг был только заснеженный лес и звенящая тишина. Ни сарая, ни старухи… никого.

Я с трудом поднялась с холодного, колючего снега и, пошатываясь, побрела прочь.

Две ночи и два дня я шла, не разбирая дороги. Живот сводило от голода так, что казалось, он прилип к спине. Когда впереди послышался гул городской суеты, у меня не осталось выбора — только идти туда, где могла быть еда и укрытие.

Выйдя на узкую улочку, мощённую деревянными настилами, я замерла на мгновение. Вокруг стояли простые деревянные дома, между которыми ютились кузнечные, гончарные и кожевенные лавки. В воздухе витал густой, манящий запах свежего хлеба, и этот аромат был сильнее страха.

Протискиваясь сквозь толпу, я схватила с прилавка ещё тёплую буханку и, не останавливаясь, принялась жадно есть. В несколько укусов расправившись с добычей, я вдруг заметила: люди вокруг не сновали по своим делам. Они стояли неподвижно, словно окаменев, и напряжённо ждали чего-то, изредка перешёптываясь.

Я подняла взгляд и замерла.

Площадь была заполнена до отказа. Над толпой висел тяжёлый, гнетущий гул — люди перешёптывались, крестились, сжимали в руках кресты. В центре, у вкопанного в землю столба, стояла она — Александра, гордая, несломленная, с высоко поднятой головой. Рядом с ней возвышался огромный человек с суровым лицом.

Тиун бросил в сено, к ногам Александры свой факел. Чёрный едкий дым потянулся от сена. Глаза Александры встретились с моими, я сделала шаг вперёд, улыбаясь, она покачала головой.

— За колдовство! За порчу! За то, что отняла молоко у коров и разум у мужей! — громко выкрикнул глашатай, и толпа отозвалась глухим ропотом.

Александра не проронила ни слова. Она лишь подняла голову выше, встречая взгляды тех, кто, возможно, ещё вчера приходил к ней за помощью: за отваром от хвори, за заговором на удачу, за советом в трудный час. Теперь они были здесь — с камнями и палками, готовые стать свидетелями её конца.

Слёзы скатились по моему лицу.

Пламя жадно лизнуло сухое дерево. Сначала робко, а затем всё увереннее огонь пополз вверх, охватывая ноги Александры. Дым повалил густой, удушливый. Толпа замерла, а я вышла из толпы.

Оказавшись снова в лесу, я больше не сдерживала слёз — они горько катились по лицу, смешиваясь с холодным ветром. Я шла быстро, почти бежала, не обращая внимания на тихий, приглушённый снегом топот копыт за спиной.

— Именем князя русского, приказываю тебе: стой!

Я замерла, словно наткнувшись на невидимую стену, и медленно обернулась. На узкой лесной тропе, стояли трое дружинников. Их лица были суровы и непроницаемы. Они расступились, давая дорогу всаднику.

Высокий мужчина легко соскочил с коня и шагнул ко мне. Его тяжёлый взгляд впился в моё лицо. Серые глаза сузились, широкие плечи напряглись, как у хищника перед прыжком.

— Значит, слухи не врут, госпожа, — произнёс он, и в его голосе смешались удивление и плохо скрытое сожаление.

Я выпрямилась, стараясь не показывать страха.

— Выходит, так, Вадим, — ответила я тихо, но твёрдо.

Вадим.

— Опять налакался? — зло спросил я, с грохотом захлопнув за собой дверь избы.

В нос ударил тяжёлый запах медовухи и кислой капусты. На столе царил беспорядок: объедки, липкие лужи пролитого хмельного и белоснежный свиток, неуместно чистый среди этого хаоса.

— Имею право… — язык отца заплетался.

Пошарив по столу дрожащей рукой, он наткнулся на грамоту и с силой швырнул её мне. — Ты-то у нас теперь… знать.

Я поймал свиток. Пробежав глазами по ровным, выведенным рукой писаря строкам, я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

«Достойный муж! Слышал я о твоей силе, честности и верности слову. Такие люди нынче редкость, а мне для особого дела нужен именно ты. Моя супруга, Игната, и я нуждаемся в твоей верности. Дороги нынче неспокойны, люди злые, а честь семьи превыше любой прибыли. Поэтому ищу я верного стража, который станет её тенью и защитой. Обязанность твоя — беречь её жизнь и честь, как зеницу ока. В награду получишь щедрую плату, достойную твоей службы, добротную одежду, оружие и моё личное покровительство. Вернёшься с честью — быть тебе в почёте и уважении. Если готов принять этот долг, приходи в дом купца Донского завтра на рассвете».

Я скомкал грамоту и швырнул её обратно на стол.

— Ещё чего. Прислуживать какой-то избалованной девке.

Отец поднял на меня мутные глаза. В них смешались вина и упрямая надежда.

— Нам нуж… нужна эта работа, сын! Наше положение…

Я оборвал его на полуслове и решительно забрал недопитую бутылку.

— Если бы ты не пил, ты мог бы работать в поле! А я бы не гонялся по лесам за чёртовыми ведьмами!

Отец виновато пожал плечами, словно это могло что-то исправить.

— Сам знаешь, из-за чего я пью…

Я тяжело вздохнул и начал молча убирать со стола. Отец вцепился в мою руку костлявыми пальцами.

— Иди, сын. Заработаешь на кров в городе. Начнёшь нормальную жизнь. Глядишь, и бабу городскую найдёшь…

Я поднял его за плечи, помогая встать. Его тело казалось невесомым.

— Я тебя не оставлю. Ты же знаешь.

— Знаю, знаю… — пробормотал он, безвольно повиснув у меня на руках. — Но может… это твой шанс.

Я уложил его на лавку и заботливо укрыл старым, вытертым покрывалом. Он ещё долго бормотал что-то бессвязное про «шанс» и «город», пока сон наконец не сморил его.

Я сел на деревянный пол рядом с лавкой. Да, я знал цену этому письму. Это был шанс. Выход в люди. Но мысль о том, чтобы стать тенью для богатой купеческой жены, вызывала лишь глухое отторжение.

Я посмотрел на спящего отца. Встал и начал готовить чистую одежду — для него и для себя.

В карман своих портов я опустил маленький серо-голубой камушек. Когда-то очень давно мама вложила его мне в ладонь, чтобы я перестал плакать. Я до сих пор помнил прохладу этого камня и её тёплые пальцы. Вдали от дома больше ничего мне не нужно.

— Обещаю, сын. Маковой росинки… — отец запнулся, облизывая пересохшие губы. — Не возьму.

Он сидел, скрючившись на лавке, похожий на старую, сломанную куклу. Дрожащий указательный палец, словно пытаясь пронзить потолок, застыл в воздухе. Я молчал. В голове пронеслась мысль: «Я скоро собьюсь со счёта от этих обещаний». Я просто кивнул. Слишком хорошо я знал этот взгляд: он сам себе не верил.

Отец медленно поднялся, ещё пошатываясь, и широко распахнул руки. — Обними отца на прощанье.

Я повиновался его воли. — Добро! — Сказал я.

Глаза отца намокли, он часто заморгал и опустил голову. — Добро, сын, добро!

Тяжёлая дубовая дверь подалась с натужным скрипом, впуская в дом запахи свежей выпечки, воска и чего-то неуловимо сладкого — так пахнет достаток. Я переступил порог, чувствуя, как под сапогами мягко пружинит дорогое дерево. В прихожей было сумрачно, лишь узкая рассветная полоска света пробивалась из-за неплотно прикрытой двери, ведущей вглубь дома.

— Проходи, господин уже ждёт. — Женщина средних лет закрыла за мной дверь и направилась на второй этаж по витиеватой лестнице.

Я кивнул и пошёл за ней. Дом жил своей, размеренной жизнью: где-то вдалеке звякнула посуда, послышался приглушённый смех прислуги. Только от этой женщины веяло чопорным спокойствием.

Женщина остановилась у высоких дверей из красного дерева и коротко постучала. Выждав минуту, она кивнула мне и зашла в кабинет. Я прошёл следом.

За столом сидел молодой господин, вальяжно закинув ноги на стол.

— Это он? — Молодой хозяин отсутствующе смотрел в окно.

— Да, госп… — Хотела ответить служанка, но я перебил её.

— Да, это я. Вадимом меня кличат. Приехал по рабочей грамоте.

Молодой господин окинул меня пренебрежительным взглядом, вскинув одну бровь, коротко и надменно кивнув служанке. Отвернувшись обратно к окну, он дал понять, что аудиенция окончена. Напыщенный олух.

Служанка открыла дверь, и я направился за ней. Пройдя по долгим коридорам, мы оказались в сенях, она открыла дверь, и наступил на земляной пол. В стенах небольшие волоковые окна — даже, я бы сказал, узкие щели, задвигавшиеся волоком, через которые проникал скудный свет. В сенях располагалась ещё одна дверь, которая вела во двор. Здесь чувствовалась лёгкая осенняя прохлада.

— Здесь найдешь всё, что нужно, — указывая на единственные два сундука, сказала женщина, — и не наживай себе проблем.

Я коротко кивнул.

— После полудня поедешь в деревню за молодой госпожой.

— Понял, — коротко ответил я, и женщина вышла из сеней.

Я опустился на холодную лавку и сжал в ладони маленький камушек, словно он мог передать мне частицу её самой.

— Где бы ты ни была, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как ветер уносит мои слова, — я надеюсь, ты гордишься своим сыном.

Вокруг царила тишина, но в груди разливалось тепло — я знал, что она меня слышит.

Массивная, крытая повозка, расписанная яркими красками, — катилась по разбитой дороге, тяжело переваливаясь на ухабах. Её тянула четвёрка крепких, сытых лошадей. Их дорогая сбруя, украшенная медными бляхами, тускло поблёскивала на солнце, а звонкие бубенцы на уздечках создавали монотонный, убаюкивающий ритм.

Сбоку, держась за поручни, шли холопы. Их взгляды были прикованы к колёсам: они были готовы в любой момент подхватить возок, если тот накренится слишком сильно. Моя лошадь шла чуть позади, уверенно ступая по колее. Внезапно из придорожных кустов вынырнул какой-то оборванный мужик и попытался прилипнуть к богатому кортежу. Я резко осадил коня и громко, по-разбойничьи свистнул. Бродяга вздрогнул, втянул голову в плечи и, бормоча проклятия, мгновенно скрылся в тени деревьев.

Мы въезжали в деревню. В нос тут же ударил густой, сладковатый запах — ядрёная смесь мёда, недопитого пива и подгоревших вчерашних пирогов. Воздух был пропитан духом ночного разгула. Повсюду виднелись следы буйного веселья: перевёрнутые деревянные ковши, обглоданные кости, втоптанные в грязь ленты и обрывки пёстрой ткани. В пыли у покосившихся заборов дремали куры, а из-за плетня лениво выглядывала свинья, выискивая остатки вчерашнего пира.

«Да… погуляли знатно», — подумал я, окидывая взглядом этот хаос.

Из изб уже выползали мужики. У многих лица были помятые и опухшие, но довольные. Они останавливались на порогах, почёсывая затылки, и обменивались короткими, хриплыми фразами — Ну и погуляли! — Теперь Игнатка-то в городе жить будет…

У колодца собрались женщины. Завидев карету, они завистливо окинули её взглядом и принялись судачить громче обычного. Одна из них, перебирая цветы в косе, с досадой выпалила — Слёзы льёт ещё дура! Кто ж над золотом-то ревёт? Купец-то не из последних.

Карета остановилась у самой дряхлой избы на околице. На крыльце стояла женщина — ещё не старая, но с лицом, изрезанным морщинами. Она упёрла руки в бока и смотрела на женщин с вызовом и какой-то болезненной гордостью. — Ну-с, видали? — надменно бросила она в пустоту.

Слуги тут же засуетились. Двое быстро зашли в тёмные сени избы. Я спешился и медленно подошёл к дверце колымаги. Она распахнулась не сразу. А когда это произошло, я оглянулся и увидел, как с порога избы на землю ступила изящная девичья ножка.

Она вышла медленно, с лебединой грацией, но голову держала низко опущенной. Длинные стройные ноги делали её стан величественным и каким-то нездешним. Каштановые волосы с бронзовым отливом тяжёлой волной падали на плечи и блестели на солнце так, будто впитали его свет. Казалось, её утончённой красоте здесь не место — среди пьяных мужиков, свинарников и покосившихся заборов.

Совсем юная. В её облике не было ни гордости, ни надменности — лишь беззащитность загнанного ягнёнка. Меня вдруг охватил странный порыв: захотелось дотронуться до её бархатной белоснежной кожи. Я развернулся и инстинктивно вытянул руку вперёд.

Но тут же опомнился и зло дёрнулся назад, злясь на собственную слабость. Я уже хотел убрать руку за спину, как вдруг почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение её изящных пальцев к своей ладони.

Она подняла голову. Её изумрудно-зелёные глаза были красными от слёз, но при этом оставались по-детски светлыми и чистыми. Она долго смотрела на меня снизу вверх — изучающе, и доверчиво одновременно. Затем её взгляд скользнул по роскошной карете, и девушка тихо ахнула. В этот момент я поймал себя на мысли, что любуюсь сиянием её глаз больше, чем блеском меди на сбруе.

— Госпожа… — тихо произнёс я, возвращая себе роль стража.

Будто выйдя из оцепенения, она резко отдёрнула руку и поспешила к карете. Я услужливо помог ей забраться внутрь. Щёлкнул замок.

Я направился к своей лошади. — Что ж… такая работа, — С горечью подумал я и одним махом запрыгнул в седло.

Лес вокруг дышал осенью: под копытами моего чёрного скакуна шуршали багряные и золотые листья, а воздух был прозрачен и пах прелой листвой и сырой землёй. Я шёл чуть позади кареты молодой госпожи, стараясь не отставать, но и не нарушать её уединения. Тяжёлый кошель на поясе приятно оттягивал ремень — аванс за сопровождение, первая достойная монета за долгое время. Я и, правда, устал гоняться по лесам за чёртовым отродьем.

— Иди, сын. Заработаешь на кров в городе. Начнёшь нормальную жизнь. Глядишь, и бабу городскую найдёшь… Всплыли в памяти слова отца.

Внезапно в сознании всплыли улицы вымощенные деревом, людской гул, а в кузницах не смолкает звон молота. Я крепче сжал поводья своей лошади. А может и в дружину князя? Мысль была дерзкой, почти безумной. Но почему нет? Почему не стоять плечом к плечу с лучшими воинами, защищать землю от ворога. Я вдруг глянул на карету, и из окна на меня смотрела молодая госпожа. Наши взгляды соприкоснулись на мгновение, а позвякивание монет в кошеле перестало приятно оттягивать ремень.

Карета остановилась у огромного особняка, располагавшегося в глубине просторного двора, обнесённого забором. Я спешился, подошёл к карете и открыл дверь для молодой госпожи. Зелёные глаза посмотрели на меня украдкой и прошлись по саду. Она подошла к кусту шиповника, аккуратно срывая увядающий цветок, и двинулась в особняк. Я шёл следом, изредка бросая взгляды на окрестности. Красивые узкие тропинки, густо засаженный сад.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с глухим скрипом, пропуская нас внутрь. Госпожа переступила порог, я шёл позади. В светлице было тихо, все ожидали приезда госпожи. Стены и высокие потолки, обшитые гладко оструганными досками, уходили вверх, теряясь в полумраке.

Величественным центром зала стояла изразцовая печь. Её бело-синие изразцы, расписанные диковинными птицами и травами, казалось, жили своей жизнью в отблесках пламени, пляшущего за слюдяным окошком топки. Слуги скользили по дому бесшумными тенями, словно призраки, не смея нарушить покой этого места.

— Госпожа, — произнёс я тихо, и легонько коснулся её руки.

— Игната, — выдохнула она и прикрыла глаза, вкусив аромат цветка, который всё ещё сжимала в ладони. — Называйте меня по имени.

— Господин. — Я коротко кивнул и увидел, как спускается напыщенный олух. Её будущий супруг. Я развернулся на пятках и вышел из особняка.

Пышнотелая девушка с длинными, словно цыплячий пух, волосами, собранными в тугую косу, шла к особняку. Увидев меня, она тут же залилась румянцем и поспешно опустила глаза, будто боялась встретиться взглядом. Я коротко кивнул ей и, не задерживаясь, направился в сенки.

Внутри царила темнота. Я зажёг пару свечей, стянув ремень с кошелем, убрал их в сундук под одежду. С улицы доносились разговоры и обрывки фраз остальной прислуги. В голове всё ещё крутились мысли о городе и дружине, и о молодой госпоже…

В сени вошла женщина — старшая над всей прислугой. Её руки, натруженные и уверенные, покоились на чистом переднике.

— У госпожи через полчаса крещение, — деловито сказала она, окинув меня цепким взглядом. — Пойдём, покажу, где купель.

Я загасил пальцами фитиль догоравшей свечи и повернулся к ней.

— Как вас зовут?

— Дарья, — ответила она, чуть склонив голову.

Дарья повела меня по узкой тропинке, усыпанной мелким гравием, на ходу рассказывая о свадьбе. Вскоре за густыми кронами грушевых деревьев показался водоём. Это была круглая, не слишком широкая, но глубокая купель, выложенная гладко обтёсанным камнем. Вода в ней казалась тёмной и неподвижной, как зеркало. Там уже стоял священник, склонившись над водой, он шептал свои молитвы. Я поднял голову и заметил, что из окна одной из верхних комнат особняка купель видна как на ладони.

Мы пошли дальше по скрипучему деревянному мостку, который огибал водоём. Он вывел нас к задней части усадьбы. Здесь, в тени хозяйственных построек, стояли сараи и сени, похожие на мои. На земле, у большой деревянной колоды, сидел мужик в заляпанной рубахе и сноровисто чистил рыбу. Нож в его руках так и мелькал.

Когда мы проходили мимо, он, не отрываясь от дела, легонько шлёпнул Дарью пониже спины. Она лишь махнула на него рукой, пряча улыбку:

— Да ну тебя, старый!

Мы быстро обошли почти всю территорию и направились обратно к дому — Дарья ушла на кухню, я за молодой госпожой.

Я постучался в дверь и сделал шаг назад. — Госпожа, священник уже ждёт вас. Пройдёмте в крещальню. — Из покоев послышались тихие шаги.

Дверь распахнулась, и госпожа в нерешительности спросила. — А… это больно? — Её голос дрогнул, выдавая страх, который она отчаянно пыталась скрыть. Мы спускались по широкой лестнице и тень улыбки, едва заметная, коснулась уголков моего лица. Я медленно покачал головой.

Я привёл её к водоёму, который по бокам уже затягивался кромкой льда. Там госпожу ждал священник, а я тихо ушёл вглубь усадьбы.

Я стоял поодаль, на узком помосте, и наблюдал, как срываются последние пожелтевшие листья. Ветер, словно невидимый художник, осторожно касался ветвей, и они, нехотя отпуская своё летнее убранство, замирали в ожидании зимы. Каждый лист, прежде чем упасть, будто медлил, прощаясь с родным деревом, и лишь затем, медленно кружась, опускался на влажную землю, устилая её золотым ковром. За грушевыми деревьями доносилась еле слышная молитва священника.

Так, и у меня внутри, нарастало ощущение, будто я замер в ожидании чего-то. Я всматривался в кромешную даль, туда, где небо сливалось с землёй, и пытался понять: что же должно произойти? Может, это был не внешний, а внутренний перелом — тот самый момент, когда человек вдруг осознаёт, что прежняя жизнь уходит, уступая место чему-то новому и неизведанному. Я не знал…

Заметив, мимо проходящего священника, я пошёл за госпожой.

Вокруг водоёма царила особая, звенящая тишина, которую нарушал лишь шёпот ветра и редкий крик одинокой птицы. Небо над головой казалось выше и прозрачнее, а воздух — прохладным и чистым, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли. Дрожа всем телом, у водоёма стояла госпожа, с её мокрых волос ещё капала вода.

— Ну, что больно было, госпожа? — Я улыбнулся краешком губ, а госпожа метнула на меня недовольный взгляд.

— Вас это веселит? — Стуча зубами, она обняла себя за плечи, пытаясь согреться. Рука дёрнулась в попытке обнять её, но я резко остановил свой порыв.

Чёрт тебя дери, что со мной происходит!

Я не мог оторвать взгляда от её по-детски сердитого лица, мокрых волос и изящных плеч. В этом выражении смешались упрямство, обида и какая-то трогательная беззащитность, от которой у меня перехватило дыхание. Капли стекали по её щекам, словно слёзы, но зелёные глаза горели ярким пламенем, будто она готова была спорить со всем миром. Ветер трепал её влажные пряди, облепившие шею и плечи, подчёркивая их хрупкую линию. Она шла, чуть ссутулившись, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться или спрятаться от моего взгляда. Я пожалел, что не могу её согреть, обнять, хотя бы коснуться.

Я открыл массивную дверь особняка и, пропуская госпожу вперёд, тихо сказал. — Немного.

В светлице всё смешалось: суетливые слуги метались по коридору, их голоса сливались в неразборчивый гул. Я будто вынырнул из омута на поверхность — сознание прояснилось, но ясность эта была горькой. Желваки на скулах напряглись до боли, и я сжал зубы.

Она вошла. Госпожа.

Я не пошёл следом. Я там был лишним. Просто развернулся и пошёл прочь, стремительно, почти бегом, лишь бы увеличить расстояние между нами. Прочь от её голоса, от её запаха, от её зелёных глаз…

— Куда это ты так летишь?

Широко шагая по выложенной камнем тропе, я буквально налетел на молодого господина и его разодетую свиту. Он стоял, картинно опираясь на трость, а на его маленьком, почти детском лице застыла фирменная надменная улыбка — казалось, она не сходила с его губ ни днём, ни ночью. Он моложе меня и ниже ростом, но это лишь физически. По статусу между нами лежала пропасть, и он знал это, наслаждаясь каждым мгновением своего превосходства.

Я не удостоил его ни словом, ни взглядом. Молча, с каменным лицом, я шагнул в сторону, обогнул его свиту и пошёл дальше, чувствуя, как его самодовольный взгляд сверлит мне спину. Каждый шаг отдавался глухим раздражением, но я не позволил себе обернуться. В тот момент я был слишком горд, чтобы вступать в перепалку, и слишком зол, чтобы проявлять уважение.

Быстро дойдя до водоёма, я склонился над тёмной, неподвижной гладью. Холодная вода обожгла разгорячённое лицо, смывая липкий пот и остатки чужих взглядов. Я вглядывался в своё отражение, но оно не спешило возвращаться ко мне. Поверхность дрогнула, пошла мелкой рябью, и черты моего лица исказились, поплыли, словно воск на огне. Я услышал надменные возгласы у особняка господ, купцов и их жён, вся знать собралась на свадьбу богачей.

Возьми себя в руки, чёрт тебя дери! — Мысленно обругав себя, я медленно пошёл обратно к особняку.

У массивных дверей особняка, застыли слуги. Их головы были покорно опущены, а лица — непроницаемы. Вдруг один из них, молодой и расторопный, метнулся к госпоже. Его пальцы на мгновение коснулись тяжёлого красного сукна, поправляя складку на свадебном кафтане, расшитом золотыми нитями и речным жемчугом. Ткань, дорогая и плотная, облегала её высокую, статную фигуру, подчёркивая благородство осанки.

Из-под тяжёлой кики выбилось несколько непослушных каштановых прядей. Они упали на бледную шею, и этот маленький бунт волос казался единственным живым движением в её окаменевшем облике. Она украдкой, будто боясь быть замеченной кем-то ещё, глянула на меня. В её зелёных глазах не было ни девичьей робости, ни радости невесты. В них застыла глухая тоска и упрямое, отчаянное сопротивление. Она не хотела быть здесь. Что-то внутри меня безошибочно подсказывало: она не хотела этого брака.

Госпожа поравнялась со мной. Я больше не смотрел на неё. Не мог. Словно боялся, что мой взгляд выдаст всё то, что бушевало в груди.

Я молча проводил её до церкви, а сам встал чуть поодаль, в тени, наблюдая за разгорающимся пиршеством, от которого на душе было лишь горше.

Кто-то из гостей оставил дверь приоткрытой, и я увидел, что в церкви было не протолкнуться. Вся местная знать собралась поглазеть на молодую госпожу, будто на заморскую диковинку. Воздух стал густым и тяжёлым от запаха воска, дорогих притираний и перегара.

Я стоял в тени, и слышал всё. Их голоса, липкие и громкие, лезли в уши, отравляя и без того горький воздух.

— Худа, как тростинка… — донеслось откуда-то сбоку. — Как рожать-то будет?

— Зато стати какой! — тут же возразил другой, пьяно икая. — Глянь, как идёт! Словно лебедь белая плывёт!

А кто-то уже и думать забыл о приличиях. За спинами гостей какой-то разряженный толстяк, уже изрядно захмелевший, выкрикивал такие словца, что у меня желваки заходили ходуном. Я сжал кулаки, но заставил себя стоять на месте.

Чуть поодаль, у колонны, двое купцов постарше, не стесняясь, жадно разглядывали её кику. Их взгляды были липкими, словно они не на головной убор смотрели, а приценивались к товару на ярмарке.

— Жемчуг-то речной, крупный… — бормотал один, щуря подслеповатые глаза. — А шитьё золотое… Тыщу золотых отдал, не меньше.

— Да ладно тебе! — фыркнул второй. — За такую красоту и двух не жалко. Купец наш в этом году в барыше…

Я отвернулся. Смотреть на это было невыносимо. Она шла сквозь эту толпу, гордо вскинув подбородок, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Но я видел её глаза. В них была та же тоска и то же упрямое сопротивление, что и у дверей особняка. Она была здесь чужой. Пленницей в золочёной клетке. И от этого осознания внутри меня поднималась такая глухая ярость, что темнело в глазах.

Вдруг движения госпожи стали заторможенными, а взгляд помутнел. Кто-то вложил ей в руки свечу, но она смотрела сквозь неё. Молодой господин поднял свечу вверх, как очередной трофей. Знать захлопала, выкрикивая что-то невнятное.

Он резко поднял фату госпожи. Его грубый поцелуй мокро отпечатался на её щеке. Меня передёрнуло, и я услышал звон хрустального кубка, разбившегося о пол.

Госпожу сильно качнуло в сторону, и она вцепилась в руку мужа мёртвой хваткой, боясь потерять сознание и рухнуть на глазах у всех.

Он даже не повернулся в её сторону, кретин. Я быстро зашагал к дверям церкви.

Волоча госпожу как мешок с зерном, у крыльца он просто разжал пальцы, и она упала бы на сухую траву прямо у его ног, но я оказался рядом мгновенно. Я подхватил её дрожащее тело на руки раньше, чем она коснулась земли.

— Уведи её с моих глаз! — бросил этот олух через плечо.

— Я задыхаюсь… — прохрипела госпожа.

— Потерпите, госпожа… — Я ослаблял пояс её сарафана.

Мутный взгляд зелёных глаз задержался на мне лишь на секунду, перед тем как провалиться в небытие.

— Какой красивый подбородок, — прошептала она.

Я понёс её невесомое тело к особняку, и в этот миг я понял: я пропал. Она словно пойманная в клетку птица, готовая скорее разбиться о прутья, чем петь для чужих. Я смотрел на неё и знал: она никогда не будет моей. Но сердце уже горело, обожжённое этим запретным, невозможным чувством.

Плечом я толкнул дверь, она с грохотом открылась. Из светлицы выбежала испуганная Дарья.

— Лекаря, быстро! — отчеканил я и унёс госпожу в её покои.

Я аккуратно уложил госпожу на ложе и дождался лекаря. Кратко изложив ему суть произошедшего, я направился к себе в сени. А на усадьбе тем временем бесновалась знать.

Рано утром я проснулся от пронизывающего холода. Ветер, уже пахнущий ранним морозцем, пробирался сквозь щели и покалывал зубы. Я быстро накинул одежду и вышел во двор.

У небольшого костра, над которым висел закопчённый котелок, сидел старик. Он неторопливо помешивал в нём деревянной ложкой, и в воздухе плыл густой, терпкий аромат трав.

— Тесно тебе, наверное, здесь, Вадим? — спросил он, не оборачиваясь.

Я сел напротив, протягивая руки к огню.

— Сенки просторные…

— Да нет, дурья твоя башка, — он махнул на меня рукой, не прекращая своего занятия. — Я про особняк. Слоняешься за молодой госпожой туда-сюда, как тень. А ты детина вон какой, тебе бы Русь защищать, а не по теремам шастать.

Я покачал головой.

— Назащищался уже. Бегая по лесам за всяким отродьем.

Старик прищурился, внимательно меня разглядывая.

— Охотник, значит.

— Бывший, — поправил я его.

Он снял котелок с огня и разлил дымящийся отвар по глиняным кружкам. Одну из них он протянул мне.

— Бывших охотников не бывает, — сказал он, и в его голосе прозвучала неоспоримая истина.

Я взял кружку, обжигая пальцы. В этот момент из дома вышла Дарья. Она несла огромный разнос, уставленный яствами. Молча взяв с него несколько ещё тёплых, исходящих паром пирогов, она протянула их нам. Я кивнул ей в знак благодарности.

— Много знаешь про охотников? — спросил я у старика, откусывая кусок от горячего пирога.

— Про дружинников знаю. А они те же самые охотники, только под княжеским флагом ходят.

— Был там? — глухо спросил я.

Старик замолчал на мгновение, глядя в огонь.

— Не я. Мой сын.

Я вопросительно посмотрел на него.

— И где он теперь?

Старик медленно жевал, будто пережёвывая вместе с пирогом старые воспоминания.

— Где… где… В небытии.

Я допил отвар и поставил кружку на землю. Поднимаясь на ноги и уже на ходу дожёвывая пирог, я бросил через плечо:

— То-то!

Старик медленно жевал и, будто что-то вспоминая, крикнул мне вслед:

— Замолвлю за тебя словечко, когда надоест здесь мотыляться!

Стоя на прямой дорожке, я заметил, как ко мне приближается фигура госпожи.

— Госпожа… — Я кивнул ей.

Останавливаясь, не зная, куда деть руки, она сделала ещё один неуверенный шаг навстречу.

— Простите меня за вчерашнее. Я доставила вам много хлопот.

Я шагнул на встречу. — Ваши хлопоты — моя работа, — в моём голосе прозвучала тень мягкой заботы.

Пришла зима злая, лютая. Я снова и снова пытался выкинуть из головы образ госпожи, но мысли возвращались к ней. Тогда я решился, и попросил у деда Игнатия, чтобы он замолвил за меня словечко перед теми, кто держит ключи от княжеской дружины.

В мыслях моих уже зрел план: если удастся попасть в свиту князя, я смогу собрать нужную сумму. Пусть купец и стар, и жаден до золота, но я готов на всё. Выкуплю госпожу, чего бы это ни стоило.

С другой стороны, купец мог отправить меня в ссылку просто по прихоти — связей у него предостаточно, а причину найти не составит труда. Горько было осознавать, что госпожа и стала этой самой причиной.

Мысли путались, не желали подчиняться, словно разбегающиеся по углам мыши. Чтобы взять себя в руки, я решил прогуляться. На всякий случай я взял покрывало и пошёл в сад.

Неподвижная женская фигура сидела на снегу. Каштановые волосы, туго стянутые в замысловатую причёску, уже были усыпаны снегом, словно инеем. Она походила на одинокую статую, застывшую в своих мыслях, недоступную и далёкую.

Я замер у кромки сада, не решаясь нарушить ход её мыслей. Воздух был пропитан холодом, но здесь, среди диких роз, казалось, даже ветер боялся потревожить её покой. Я сделал осторожный шаг, потом ещё один — снег под ногами предательски скрипнул. Она не шелохнулась.

Медленно, я приблизился и бережно укутал её плечи тёплым стёганым одеялом. Ткань мягко легла на её неподвижное тело, и только тогда я заметил, как едва заметно дрогнули её ресницы.

— Госпожа, вы простудитесь.

Её бархатный плащ промок, тело пробирала дрожь. Я внимательно посмотрел на неё. Её изумрудно-зелёные глаза смотрели прямо на меня, из — под чёрных длинных ресниц. Они манили, лукаво дразня. На бархатной белой коже тут же вспыхнул румянец, она потянулась ко мне. Я замер лишь на мгновение, осознавая, что эта девушка, жена чужого мне человека, поселилась в моём сердце навсегда. Я поцеловал её жадно, страстно и притянул к себе.

Я сжал её волосы, а Игната, осмелев, скользнула рукой ниже, ощутив мою горячую, твёрдую плоть. В этот момент с ветки яблони сорвался снег — прямо на нас. Она вздрогнула и отстранилась. Я всё ещё держал её за руку, когда чёртова птица сорвалась с ветки, и снег упал на нас.

Игната расхохоталась. Звонко, по-детски, а я улыбнулся и поёжился, почувствовав снег на спине.

Когда госпожа перестала хохотать, то смущённо заламывала руки. Красивые длинные пальцы были усыпаны массивными кольцами.

Тебе здесь ничего не светит.

Промелькнуло у меня в голове.

— Скоро ужин, мне пора возвращаться в особняк.

Я кивнул и проводил госпожу до массивной двери. Из окна я различил силуэт купца. Он наблюдал за нами, я наблюдал за ним. Лишь только когда купец опустил массивную бархатную штору, я двинулся в сени.

Войдя в сени, я услышал знакомое кудахтанье кур во дворе. Открыл дверь — дед Игнатий, как всегда, сидел на своём излюбленном месте и свежевал кролика. Я подошёл ближе, опустился на корточки и, достав из сапога нож, взялся помогать старику.

— Заляпаешься… — буркнул он, не поднимая головы.

— Пусть.

— Грустно мне, Вадимка, будет без тебя. Хороший ты парень… — вздохнул дед.

Я вопросительно посмотрел на него.

Дед Игнатий подмигнул и сказал:

— Можешь поехать к князю на отбор…

Я молча протянул ему руку. Мы крепко пожали друг другу ладони, и я тихо произнёс:

— Долг за мной.

— А, разберёмся… — отмахнулся он, возвращаясь к своему занятию.

— Как умер ваш сын?

— Как все — в бою… — дед помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. — При прошлом князе расплодилась нечисть. Болтали даже, что брат самого князя стал мертвецом.

Я усмехнулся.

— В слухи не верю.

— А это и не слух, Вадимка, — Игнатий поднял на меня тяжёлый взгляд. — Спроси у любого старого охотника, он тебе занятную историю расскажет про дочерей кузнеца.

— Был у нас один такой. Любил сказки на ночь травить: мол, первая сестра стала русалкой, средняя — упырём, а третья — волколаком.

— И ты не поверил.

Я покачал головой.

— Люди могут придумать всё, что угодно. Бывало, уведёт баба мужика, а жена его тут же донос напишет: мол, ворожея она, кровь у скота пускает, травы собирает, привораживает. Всё враки.

Игнатий слабо усмехнулся.

— Враки-то враки, да только следы от укуса на теле своего сына я сам видел. Ровненькие, как от двух клыков. Сам и голову ему отрубил.

Я молча кивнул.

В этот момент во двор вошла Дарья и принялась загонять кур. Увидев меня, она сказала:

— Завтра госпожа с господином желают на скоморохов посмотреть. Поедешь с ними.

— Понял, — коротко ответил я и взялся за второго кролика.

Когда мы закончили, дед ушёл спать, а я ещё долго сидел на холодном ветру.

Холодный утренний воздух пробирал до костей. Я стоял у своей лошади, кутаясь в чёрный плащ, который почти не грел, и с тоской думал о тёплом кафтане, оставленным в сенях. Поежившись, я крепче сжал поводья и устремил взгляд на массивные двери особняка.

Вскоре тяжёлые створки распахнулись, выпуская наружу две фигуры. Господин и госпожа. Она, высокая и статная, держала его под руку с изяществом, достойным королевы. Они о чём-то оживлённо беседовали, и их смех звонким эхом разносился в предрассветной тишине. Чтобы посмотреть ему в лицо, ей приходилось слегка наклонять голову — настолько он был ниже её ростом.

Внутри меня всё сжалось. Желваки заходили на скулах сами собой. Я стиснул зубы, стараясь не выдать своих чувств.

Когда дверца кареты, наконец, захлопнулась, отсекая их от внешнего мира, я вскочил в седло. Щёлкнул кнут, и наш небольшой кортеж тронулся в путь — в сторону далёкого Мирограда.

Путь выдался долгим, но, слава Богу, спокойным. Когда мы прибыли, скрупулёзно сколоченные трибуны уже были полны народу. Люди ждали зрелища, и вокруг, словно грибы после дождя, множились торговые ряды: здесь чинили сапоги, там продавали горячие пироги, а чуть дальше кузнец ловко правил подковы. Казалось, город и не знал трагедии, что случилась с ним, всего два десятка лет назад.

До сих пор в толпе не смолкают разговоры. Одни шептались о страшной ведьме, что лютовала на этом самом месте, круша всё подряд и убивая без разбора. Другие, за кружкой пенного, понизив голос до заговорщического шёпота, утверждали, что ведьм было три, и над ними стояла королева — столь могущественная, что ей подчинялись даже упыри.

Я не верил этим россказням. Но в одном был уверен: на русской земле ещё остались по-настоящему сильные ведьмы.

И как раз одна из них сейчас шла к трибунам. Она неспешно ступала под руку с молодым светловолосым юношей. Александра. Я узнал её сразу.

Она работала в доме удовольствий, но лишь немногие избранные знали о её истинном ремесле. Карты Таро, иноземная чертовщина — не иначе. Однажды я пощадил её, прислушавшись к раскладу. Я до сих пор помнил то странное преображение: вот она смеётся, и вдруг её лицо становится каменным, серьёзным, а в глазах вспыхивает бездна тайн.

Тогда она наговорила мне какой-то околесицы: мол, видела меня рядом с ведьмой, предрекала реки крови и утверждала, что моя мать стала неким существом, обитающим в воде. Бред собачий!

Я нарочно задержал на ней взгляд, полный вызова и недоверия. Но Александра лишь на мгновение встретилась со мной глазами и тут же отвернулась, продолжая беззаботно хихикать и безупречно играть роль глупенькой подружки богатого господина.

Представление наконец началось и под пронзительный визг дудок ряженые ворвались в круг, очерченный светом костров. Толпа ахнула, подавшись вперёд в едином порыве любопытства. Скоморохи замерли, словно живые изваяния, и в наступившей тишине в центр круга крадучись вышел человек. Его лицо скрывала деревянная маска козы, ярко выкрашенная охрой и киноварью. Глаза под грубо вырезанными надбровными дугами — два осколка угля — медленно обвели толпу. Он подпрыгнул, нелепо перебирая ногами, и разразился громким, протяжным блеянием — Беее! Беее! Беее!

Я окинул взглядом собравшуюся толпу. В тот момент они показались мне не лучше этих ряженых. Каждый стремился перещеголять соседа, вырядившись в лучшие наряды. Элитные ткани, привезённые из-за моря, шуршали при каждом движении, а фальшивые улыбки скрывали зависть и злобу.

Их украшения — массивные перстни, тяжёлые цепи и витые браслеты — слепили глаза. Золото холодно поблёскивало на запястьях мужчин, покоилось на нежных шеях женщин и сверкало в замысловатых причёсках, вплетённое в локоны. Всё это было не ради красоты, а ради тщеславия, ради желания пустить пыль в глаза мнимым друзьям и соперникам.

В этой пёстрой, шумной толпе не было ни искренности, ни простоты — лишь холодный блеск драгоценностей и показная роскошь.

— Ваш кафтан искрится золотом и драгоценными камнями, с вами изумительной красоты молодая супруга… Но отчего же вы не веселы? — Один из ряженных наигранно подскочил к господам. Я дёрнулся, делая шаг к ним, но госпожа оглянулась, нашла взглядом меня и отрицательно покачала головой.

Я убрал руку с рукояти меча и остановился.

Толпа взорвалась овациями — представление закончилось. Но не для меня. Мой день только начинался: предстояло ещё долго таскаться в хвосте у господ, словно тень.

Они шли впереди, не обращая на меня ни малейшего внимания. Их головы были тесно склонены друг к другу, и до меня доносились лишь обрывки шёпота и приглушённый, кокетливый смех. Они вели себя так, будто меня не существовало, будто я был не живым человеком, а частью упряжи или самой кареты.

В тот момент я с трудом подавил в себе острое, почти животное желание. Мне до боли в пальцах хотелось размозжить голову этому напыщенному индюку, стереть с его лица эту самодовольную ухмылку.

А госпожа… Я смотрел на её прямую спину и не узнавал. Рядом с ним она менялась, становясь такой же холодной и надменной, как и вся эта разряженная, пропахшая духами знать. А может, она всегда была такой? Может, я просто опьянён её иноземной красотой?

К полуночи наш экипаж двинулся в усадьбу. Воздух стал колким и неподвижным. Он обжигал лёгкие при каждом вдохе, а земля под копытами лошадей отзывалась глухим, каменным стуком, словно всё живое в ней вымерзло и застыло. Над полями, лишёнными снежного покрова, стелился густой, молочный туман. Он скрадывал очертания редких деревьев. Я даже пожалел, что в них не было разбойников.

Добравшись до усадьбы, я заметил, как горит свет в единственном окне. Я спешился и повёл свою лошадь в амбар за усадьбой. Господы шли далеко впереди, держась за руки.

Я зашёл в конюшню, внутри царил особый, густой запах — смесь свежего сена, конского пота, кожи и тёплого дыхания животных. Пол устлан толстым слоем соломы, а на него Игнатий кидал мох. Проходя мимо него, я похлопал его по плечу, в ответ он кивнул и затянулся от тонкой самодельной папиросы. Заведя лошадь в просторный денник, я погладил животное по спине.

— Долгий день? — Спросил дед Игнатий, выдыхая едкий дым.

Я кивнул и направился к выходу.

— Ох, погубит она тебя, Вадимка, погубит, не иначе.

Я промолчал, ведь я и так знал ответ.

Этой ночью я так и не смог заснуть, поэтому, ранним утром я оделся и вышел из сеней. Я блуждал по территории усадьбы, пролистывая в голове обрывки воспоминаний. Мне всё больше хотелось вступить в ряды дружины. Остановившись, я увидел госпожу в одном тонком платье. Она прошла мимо меня в сад, я направился за ней. Я замер в нерешительности всего в нескольких шагах позади неё. Но думал я недолго, вновь поддавшись этому мучительному порыву, я подошёл к госпоже вплотную и обнял её сзади, крепко, властно. Она накрыла мои руки своими ладонями и откинула голову назад. Зелёные глаза опьяняли. Я не сдержался и поцеловал её. Страстно и долго.

— Перестаньте меня мучить, госпожа, — выдохнул я, наконец. — Наша связь под запретом.

— Скоро всё изменится, я обещаю, — прошептала она в ответ. И я поверил.

Мы стояли так ещё долго, пока первые робкие лучи солнца не коснулись верхушек деревьев.

Госпожа выскользнула из моих объятий, а я так и остался стоять под деревом, смотря ей вслед.

Снег искрится на солнце, а на крыше особняка лежат пушистые шапки. Во дворе уже слышны голоса слуг: кто-то идёт за водой к колодцу, кто-то чистит дорожки от снега. Вдали виднеется частокол, за которым начинается лес. Мимо меня, тяжело ступая, прошла Дарья. Одной рукой она прижимала к себе ведро, доверху наполненное овощами. Следом за ней, спотыкаясь, семенил слуга, с трудом удерживая массивный сундук.

Я поспешил к ней и, поравнявшись, легко подхватил тяжёлую ношу.

— Ох, Вадимка, — с облегчением вздохнула Дарья, — с утра уже упахалась.

Я сделал всего шаг, а эта хрупкая на вид женщина уже почти бежала рядом со мной, придерживая на ходу подол сарафана и выцветший фартук.

— Сегодня господы собираются в город? — Спросил я, когда мы вошли в кухню.

— Не знаю, спроси-ка сам.

Дарья скрылась в недрах кухни. Я поставил ведро и направился в светлицу особняка.

Посреди светлицы госпожа держала в руках богатое синее платье.

— Чудном? Оно прекрасно, Глеб. — Донёсся до меня обрывок чужой фразы.

Платье мерцало в свете лучины. Взгляд госпожи зачарованно блестел от такой роскоши. Она чуть прикусила нижнюю губу в предвкушении. Желваки на моем лице заходили ходуном. Я не мог ей дать ни роскошных хором, ни дорогих тряпок. Господин бросил на меня надменный взгляд. — Вы так не думаете, дражайший рядович?

— Никак нет, господин. Госпожа всегда под стать вам, — отчеканил я.

Госпожа стояла в объятиях своего супруга, а он просто насмехался надо мной. — Блестяще, — с вызовом кинул свою любимую фразочку этот олух.

Я лишь коротко кивнул и размашистым шагом направился к кабинету купца. Внутри всё клокотало от глухого раздражения. Я был здесь чужаком и не желал задерживаться в этих стенах ни одной лишней минуты.

Из глубины дома послышались тяжёлые, грузные шаги. Хозяин особняка, словно гора, медленно приближался к двери.

— Уделите мне минуту вашего времени, господин? — стараясь унять клокочущую в груди злость, быстро проговорил я.

— Чего ж не уделить, — сипло отозвался купец, и мы вошли внутрь.

Я не стал тратить время на пустые любезности. — Мне пришла рабочая грамота в ряды дружинников. Напишите мне рекомендательное письмо.

Купец молча кивнул, добравшись, наконец, до своего массивного стула и с облегчением опустился в него, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Уже покидаешь нас? Жалс, жалс… — протянул он, но я не стал поддерживать разговор.

Я лишь сухо кивнул в ответ и, развернувшись на каблуках, покинул кабинет, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь. Не желая сталкиваться с господами, я вышел из особняка через конюшню. Проходя мимо своей лошади, я остановился и ласково потрепал её по тёплой шее.

— Не грусти. Глядишь, ещё свидимся, — тихо сказал я, чувствуя под пальцами мягкую гриву животного.

Вадим.

Сегодня решалась моя судьба — смогу ли я стать одним из избранных, кто носит меч за князем и делит с ним славу и добычу.

Вокруг толпились такие же, как я, — юноши из разных земель: славяне, варяги, кривичи, поляне. У каждого за плечами — мешок с нехитрым скарбом и надежда на новую жизнь. Стража отбирала только самых крепких и ловких.

Вдруг взгляд зацепился за знакомое лицо. Широкоплечий, коренастый, очень высокий, он шёл сквозь толпу, словно медведь через кустарник. Я знал его. Ворон. Злой, слишком. Казалось, он ненавидел всех просто потому, что мог. Поговаривали, что его жестокость не знала границ: даже в родной деревне шептались, что он силой взял двух своих четвёртых сестёр, а на одной из них был женат.

Ворон размашисто шагал прямо ко мне, сбивая с дороги всех подряд.

— Мстивой, и ты здесь? — Одна половина его лица застыла в вечной ухмылке: ведьма постаралась на славу. Говорил он хрипло и громко — правым ухом он почти не слышал.

Я молча кивнул: — Давно не виделись.

— Ну что, боль лекаря ищет, а? — оскалился он.

— А твоя боль тоже здесь? — не удержался я.

Ворон отвёл меня подальше от толпы и кивнул в сторону княжны, что стояла у крыльца терема: — Да вот моя боль, мазовая такая.

Я покачал головой: — Если князь узнает, головы тебе не сносить, не иначе.

Ворон наклонился слишком близко, обдав меня запахом пота и браги, и с гоготом прошептал: — Что поделать, век охотника короток.

В этот миг на крыльцо вышел князь со свитой. Он поднял руку — и толпа мгновенно стихла. Князь опустился на трон, окинул нас тяжёлым взглядом и заговорил:

— Достопочтенные мужи! Благодарю каждого из вас. Я вижу: вы все достойны. Но времена нынче тёмные, отродье беснуется. Мне нужны самые отважные, самые сильные и верные!

Слуга подал князю кубок, до краёв наполненный хмельным. Князь поднял его над головой — пенистая жидкость расплескалась на его одежду.

— Да будет битва на кулаках! — провозгласил он.

Мужики взревели, готовые рвать и метать всё на своём пути.

Нас быстро построили в ряд и начали делить по парам. Когда старший дружинник дошёл до меня, Ворон резко вытянул меня из строя и толкнул в центр двора. Вокруг нас тут же сомкнулся круг.

Ворон картинно поманил меня пальцем. Мужики загоготали, предвкушая зрелище.

Я встал в стойку, готовый к нападению. Знал: он не станет ждать, ударит первым — и метит всегда в самые больные места. Так и случилось.

Вижу, как его огромный кулак летит мне в кадык. Успеваю уклониться, и мой ответный удар приходится ему в бок. Ещё раз — и снова! Но Ворон лишь оскалился, схватил меня за талию своими ручищами и с силой швырнул на спину. Толпа охнула. Я тоже. От удара спина будто онемела, но лежать нельзя — если не встану сейчас, добьёт. Быстро поднимаюсь, чувствуя, как хрустит снег под сапогами.

Ворон уже надвигается, словно медведь. Новый удар — в живот. Дыхание перехватило, но я не дал себе упасть. В этот миг он наклонился, и в руке блеснул нож — выхватил из сапога. Подло, но от Ворона другого и не ждёшь. Лезвие полоснуло по икре, боль обожгла ногу. Он тут же схватил меня за окровавленную голень и рванул к себе. Его чёрные глаза пылали ненавистью.

Не давая ему опомниться, я бью его по правому уху — раз, другой, третий! Он взревел, отшатнулся, кровь хлынула из рассечённого уха. Я быстро поднялся и вложил всю силу в удар кулаком — прямо в нос. Тяжёлое тело Ворона с грохотом рухнуло на снег.

Князь поднял руку вверх, старший дружинник уже спешил ко мне, чтобы остановить бой. Но Ворон не сдался. С яростным рыком он накинулся на меня сзади, сдавил грудь обеими руками — дыхание перехватило, в глазах потемнело. Я бью его затылком в лоб — раз, ещё раз! Голова кружится, но тиски всё сжимаются.

— Именем князя Мироградского, отпусти его! — гремит голос старшего.

Ворон разжимает руки. Дружинники окружают нас, пытаются оттащить его от меня. Я жадно глотаю воздух.

— Будь начеку, Мстивой… будь начеку… — хрипит он мне на ухо и отпускает.

Острие меча касается его горла. Ворон медленно отступает, не сводя с меня ненавидящего взгляда.

Перебитые, измученные, мы стояли в ряд. Боль обжигала тело, но я держался прямо, не позволяя себе показать слабость. Князь что-то тихо сказал старшему дружиннику. Тот кивнул и медленно пошёл вдоль строя.

— Ты… ты… и ты… — доносилось до меня, словно сквозь туман.

Очередь дошла до меня. Старший на мгновение задержал взгляд, чуть прищурился и едва заметно кивнул. Я выдохнул и шагнул вперёд, в большой зал с длинными столами и лавками, где уже сидели остальные новобранцы. За спиной услышал глухой голос:

— Ты тоже. Но учись слушаться приказов.

Я опустился на лавку, чувствуя, как ноет каждая мышца.

Размашистым шагом в зал вошли двое: командир, чьё лицо было изрезано шрамами от старых битв, и князь, чьё присутствие заставляло воздух в комнате тяжелеть. При их появлении все разговоры стихли, и присутствующие поднялись со своих мест. Командир, не говоря ни слова, жестом подозвал нас к массивному круглому столу, на котором уже была расстелена потрёпанная карта северных земель. Он с шелестом расправил её, придавливая углы тяжелыми подсвечниками.

— Итак, — его голос прозвучал как удар хлыста. — Примерно здесь её в последний раз видели разбойники. Он ткнул коротким пальцем в точку на пергаменте. Я прищурился, пытаясь разглядеть детали. — Мы знаем, что она убила купца, выколов ему глаза, а после жестоко расправилась с его охраной.

— Есть ещё жертвы? — мой голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине.

Все присутствующие обернулись. Командир медленно поднял на меня тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей. В зале повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь тихими усмешками за моей спиной.

— Жертв пока больше нет. Донскому младшему удалось сбежать.

«Донскому младшему удалось сбежать». Эти слова эхом отозвались в моей голове. Неужели госпожа — та самая ведьма? Холодок недоверия пробежал по спине.

— Есть портрет нападавшей? — продолжил я, стараясь говорить твёрдо.

Командир сдвинул брови так, что они сошлись на переносице. — Ведьмы, сынок. Ты хотел сказать — ведьмы.

Я не желал в это верить. Мой разум отказывался принимать очевидное. — Где доказательства? — я повысил голос, перекрывая смешки. — Донской младший видел, что она пользовалась магией? Как именно она это сделала? Если она выдавила оба глаза купцу, это ещё ничего не значит! Это мог сделать любой человек!

Тихий смех перерос в откровенный гогот. Лицо командира налилось багровой яростью. Он одним стремительным шагом преодолел разделявшее нас расстояние и схватил меня за грудки, с силой притянув к себе. Его глаза горели гневом. — Тебе этого мало? — прорычал он мне в лицо. — Девчонка не могла бы повалить купца! Он был в несколько раз крупнее и тяжелее её!

Я выдержал этот бешеный взгляд, не моргнув. — Значит, там был кто-то ещё! Возможно, это были просто-напросто разбойники или тот, кого покрывает Донской младший! Мы не знаем, что там происходило на самом деле! Бедная девчонка просто оказалась не в том месте не в то время.

Госпожа не может быть ведьмой, — отчаянная мысль закрутилась в голове.

Командир долго смотрел мне в глаза, словно пытаясь прочесть мои мысли или найти в них тень предательства. Наконец он разжал пальцы и отступил на шаг. — На чьей ты стороне, сынок? — тихо и угрожающе спросил он.

В этот момент сзади раздался другой голос — спокойный, но властный. Голос князя. — Твоё имя?

Я оттолкнул командира и сделал шаг к государю. Встретившись с ним взглядом, я выпрямился во весь рост. — Вадим, государь.

Князь сузил глаза и приложил один палец к губе, явно о чём-то размышляя. Никто в зале не посмел нарушить ход мыслей правителя ни единым звуком. Казалось, даже пламя свечей замерло в ожидании.

— Что ж, Вадим, — наконец произнёс князь после долгой паузы. — Собирай воинов и отправляйся на поиски беглянки. Если та окажется ведьмой… сожжёшь её на костре.

Моё сердце пропустило удар и ухнуло куда-то вниз. — А если нет? — выдохнул я вопрос, который боялся задать.

Князь уже направлялся к выходу, но на пороге остановился и бросил через плечо: — Если нет… то спросишь у неё, как она так искусно расправилась со взрослыми мужиками. А после приведёшь её ко мне. Я возьму её в дружину.

Дверь за ним закрылась, оставив меня стоять посреди зала под десятками взглядов — удивлённых, насмешливых и подозрительных.

Я подошёл к столу и наклонился, тяжело опершись ладонями о потёртую дубовую столешницу. Взгляд впился в пергамент. Я изучал знакомые края, но сейчас они казались чужими и враждебными. Тонкая линия реки, изгиб холма… Куда же ты пошла, госпожа?

Я не мог этого знать. Но в одном я был уверен так же твёрдо, как в собственном имени: есть та, что сможет мне помочь. Мой палец, словно ведомый предчувствием, упёрся в точку на карте — небольшой городишко у подножия Серых скал. — Сюда, — голос прозвучал глухо, но властно. — Выдвигаемся на рассвете.

Сбоку раздался хруст. Ворон, мой вечный оппонент, подошёл вплотную, откусывая от крупного яблока. Уродливый шрам, пересекавший его обезображенное лицо, натянулся, и ухмылка стала ещё шире. — Что, по девичьей любви изголодался, Мстивой? — с издёвкой протянул он.

Сальный гогот прокатился по толпе воинов.

Я не удостоил его ответом. Медленно выпрямившись, я окинул взглядом собравшихся. Спокойствие в моём голосе было холоднее стали. — Если от кого-то завтра будет разить медовухой, — произнёс я, направляясь к выходу из зала, — уйдёте со службы с позором.

Тишина, повисшая за моей спиной, была красноречивее любого ответа.

За исчезающими в тумане деревьями показалась высокая, крутая двускатная крыша, крытая старой дранкой. На самом коньке, словно страж, темнела грубо вырезанная конская голова — оберег от дурного глаза. А под ней, на кованой вывеске, едва читалось: «Постоялый двор госпожи Настасьи».

Небольшие волоковые окна первого этажа были наглухо закрыты ставнями. Лишь на втором жилом этаже сквозь плотные шторы из тяжелого бархата пробивались тонкие, как лезвие ножа, полоски света. Света внутрь проникало мало — намеренно. Это место не хотело быть замеченным.

Отряд подошел ближе. Массивная дубовая дверь, обитая железными полосами, медленно, со скрипом распахнулась, и из густой темноты сеней вышли двое крепких мужчин. Их лица были непроницаемы. — Господин Мстивой, — глухо проговорил один из них, узнав меня. — Более четырех человек визит должен быть согласован. — Обстоятельства вынуждают меня посетить сие заведение без приглашения, — отрезал я, держа свою лошадь за поводья. — Но сегодня я здесь как представитель власти. Должен вас заверить: мне не нужна ни ваша монета, ни услуги вашего заведения. Однако в моём правом кармане лежит указ, подписанный государем. В нём сказано, что если вы не пустите нас, я могу применить силу. Один из мужиков недовольно покачал головой, но всё-таки зажёг масляный фонарь. Тусклый свет выхватил из мрака его тяжелую челюсть. Мы спешились. К нам подошел второй детина и молча взял мою лошадь за поводья. — Лошади останутся здесь. Мы ненадолго, — бросил я и шагнул в проем.

Внутри нас встретила сестра хозяйки — Бэла. Сразу бросился в глаза разительный контраст между скромным фасадом и кричащей роскошью внутри. Здесь царил густой полумрак и тяжелый запах: смесь кухни, прокисшего вина и сырости подклета. Это было царство слуг и припасов.

— Прошу вас, господа, за мной, — Бэла качнула бедрами и первой шагнула на кованую винтовую лестницу.

Мы поднялись наверх. Стены гостевых покоев были обиты тяжелым красным сукном с востока, а полы устланы толстыми персидскими коврами, которые глушили даже стук подбитых гвоздями сапог.

В главном зале воздух был тяжелым и густым. Он был пропитан приторными ароматами заморских благовоний — мускуса и амбры, — смешанными с едким дымом от десятков восковых свечей в высоких шандалах и сладким, липким запахом меда-настойки. Дневной свет сюда не проникал; помещение освещалось лишь трепещущим пламенем свечей, создавая интимную и тревожную обстановку.

Из этого полутёмного пространства выплыла сама хозяйка. Настасья улыбалась натянуто — никто не любил в таких местах дружинников. — Вадим, мой ангел! — Она проворно взяла меня под руку и увела чуть подальше от моих людей. Её пальцы впились мне в предплечье. — Зачем ты притащил сюда дружинников? — Её голос дрогнул, переходя на испуганный шепот.

— Как я и сказал внизу: мне нужна информация. Мы никого не тронем, — сказал я ровным тоном.

Но обернувшись, я увидел, как Ворон уже заламывает руку Бэле. — Отставить! — рявкнул я.

Ворон бросил на меня быстрый, наглый взгляд. Вместо того чтобы отпустить девушку, он лишь притянул её к себе ещё ближе. Его грязная ладонь скользнула по талии Бэлы и остановилась в районе низа живота. — Не смог удержаться… — прохрипел он ей на ухо.

— Убери лапы от девчонки. Мой голос оставался ровным, но в нём звенела сталь.

Настасья сжала мою руку ещё сильнее. Ворон лизнул щёку её сестры и с силой оттолкнул от себя. — Не в моём вкусе лярва, — сплюнул он ей под ноги и перевел злой взгляд на меня. Затем демонстративно харкнул прямо на роскошный персидский ковер.

Я стряхнул руку Настасьи и посмотрел ей прямо в глаза: — Мне нужна Александра.

Лицо хозяйки побелело. Она судорожно вздохнула. — Прошу… Ангел мой… — Настасья снова вцепилась в мой локоть и повела меня в одну из гостевых комнат. Оглянувшись через плечо на моих людей, она продолжила громче: — Бэла! Угости наших доблестных мужей красным вином! Позови Гаю! Пусть она станцует для наших гостей! Живо!

Она распахнула дверь отдельной небольшой горницы, куда гости уходят с выбранными девицами. Интерьер здесь еще более откровенный: широкая кровать с пуховой периной, балдахином из полупрозрачной ткани и горой подушек. Стены украшены лубочными картинками весьма фривольного содержания.

— Надеюсь, я не пожалею о твоём визите, — с горечью сказала Настасья, впуская меня внутрь и плотно прикрывая за нами дверь.

Александра сидела на краю кровати в ярком, кричащем сарафане. Шелковая рубаха с широкими рукавами сползла с одного плеча, а мониста из монет на её шее поблёскивали в неровном отблеске свечей. Нарисованные румяна и насурьмленные брови нелепо смотрелись на её бледном от природы красивом лице, делая его похожим на маску.

— Давно не виделись, Мстивой, — проговорила она сладостным голосом, отработанным до автоматизма, и медленно потянула рукав рубахи вниз, обнажая плечо ещё сильнее.

Я остановил её жестом. Шагнул к ней и сел на корточки так, что наши глаза оказались на одном уровне. — Не надо. Я здесь не за этим.

Она замерла, затем натянула рукав обратно. Тень разочарования скользнула по её лицу. — Чего же ты хочешь, Вадим? — Помнишь госпожу Игнату? Вы были вместе на представлении скоморохов. Её муж и белокурый юноша… Ты была там. — Помню, — голос её стал тише. — Где она сейчас? — Я не знаю, — взгляд Александры безучастно блуждал по моим сцепленным в замок пальцам. — Она была здесь? — Нет.

Я встал, нависая над ней тёмной тенью. Я знал этот взгляд — смесь страха и вызова. — Александра, ты жива только благодаря мне. Я думал, ты не забыла моей доброты. Она зло посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах вспыхнул огонь. — О какой доброте идёт речь? Ты такой же, как и все. Забираешь желаемое, а потом исчезаешь, оставляя лишь пепел воспоминаний.

Я наклонился к ней вплотную и взял её за подбородок, сжимая красивое личико пальцами. Больно, но не настолько, чтобы остались следы. — А ты что думала? Что мы уедем с тобой в страну под названием «Долго и счастливо»? — Я усилил хватку. — Я обещал лишь, что ни я, ни кто-либо из охотников не тронет тебя. И я выполнил своё обещание. Но всё может быть иначе, когда я не в духе!

С силой, которая удивила даже меня самого, я отбросил её на подушки. — Где Игната⁈

Глаза девушки стали мокрыми, но она сжала челюсти так сильно, что побелели скулы, и не позволила слезам коснуться щёк. — Я правда не знаю, где девушка. Но она молода и слаба. В бегах долго не протянет. Либо умрёт с голоду в лесу, либо выйдет в ближайший город за едой. Чтобы она выдала себя быстрее… нужен толчок.

Вдруг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, заполняя собой весь свет, стоял Ворон. — Хватит с ней цацкаться! — прорычал он.

Он схватил Александру за руку и рывком поднял с кровати. Отряд уже ждал внизу, явно предвкушая представление. Ворон грубо кинул девушку на пол перед ними и тут же оседлал её, придавливая своим весом. Одной рукой он прижал её ладонь к ковру, второй разорвал дорогую ткань кафтана. — Не трогай меня! — взвизгнула Александра. Свободной рукой она вцепилась ему ногтями в щёку, оставляя кровавые борозды.

Ответом ей был хлесткий удар тыльной стороной ладони по лицу. Голова девушки мотнулась в сторону.

Я слетел с лестницы в три прыжка. Схватив Ворона за шкирку, я попытался оттащить его, но он с силой оттолкнул меня локтем назад. — Она всё равно ничего не скажет!

Тогда я перестал церемониться. Ладонь легла на эфес меча, и клинок со свистом покинул ножны. Я резанул плашмя по его руке, которой он удерживал жертву.

Ворон взвыл от боли и вскочил на ноги, выпрямляясь во весь свой огромный рост прямо передо мной. Он тяжело дышал, глядя на меня с ненавистью. — Что с тобой не так, Мстивой? — Мы пришли сюда не за этим, — чётко, но спокойно ответил я, опуская оружие. — Ты просто мямля, — сплюнул кровь он на роскошный ковёр и ослабил хватку.

Я обошёл его, направляясь к выходу. — Уходим, — бросил я отряду. Но Ворон и не шелохнулся. Его пальцы снова сомкнулись на плече поднявшейся Александры. — Не спеши. Возьмём её с собой. Может, по дороге что-нибудь вспомнит. А коль не вспомнит — получим за неё вознаграждение.

Он грубо поднял её на ноги и поволок к двери. Я понимал: если я снова воспротивлюсь ему, отряд не поймёт. Тогда мне грозит серьёзная опасность. В эту минуту в голове эхом пронеслись слова Александры. Нужен толчок.

Решение пришло мгновенно, холодное и расчётливое. — Хорошо, — громко сказал я, останавливаясь. Мой голос прозвучал властно. — Используем её как приманку. Эта лярва упомянула, что знакома с беглянкой. Авось молва о том, что ей предстоит полыхать на костре, заставит её подружку — ведьму показаться в городе.

Толпа одобрительно закивала. Ворон процедил сквозь зубы: — Узнаю охотника Мстивого.

Когда он волок мимо меня упирающуюся Александру, она вдруг перестала сопротивляться. Девушка горько посмотрела на меня, и я услышал её шепот, предназначенный только для моих ушей: — Не поступай так же с тем, кем дорожишь.

Площадь забита до отказа. Над толпой висел тяжёлый, гнетущий гул, сотканный из тысяч шёпотов, молитв и судорожных вздохов. Люди крестились, сжимая в потных ладонях нательные кресты и образки. Не было такого столпотворения ни на эпитимьях, ни на повешениях. Костёр… Сожжение… Запах горелой человеческой плоти — вот что по-настоящему будоражило этот сброд.

Я стоял среди них, чувствуя себя одним из этой массы, и не мог оторвать взгляда от земли у подножия столба. Рядом с Александрой возвышался тиун, ожидая приказа. Она стояла гордая и несломленная, окидывая толпу презрительным, вызывающим взглядом. Но вдруг что-то изменилось. Её глаза, полные ненависти к палачам, расширились, и в них мелькнуло что-то иное — узнавание или отчаянная надежда. Она смотрела куда-то сквозь плотные ряды зевак.

Я машинально проследил за этим взглядом. Далеко позади толпы, у самой кромки торговых рядов, стояла одинокая фигура в потрепанном тулупе. Это не может быть госпожа. Нет. Не должна быть.

Тиун сделал шаг вперёд и бросил факел. Пламя жадно лизнуло сухое, политое смолой дерево. Сначала робко, а затем всё увереннее огонь пополз вверх, охватывая подол рубахи и босые ноги Александры. Густая, удушливая пелена дыма повалила в небо. Толпа замерла в едином, страшном выдохе.

Я снова перевёл взгляд на фигуру. Она скрылась среди толпы.

— Ведьма здесь, Мстивой! Твой чёртов план сработал! — Ворон уже седлал на ходу свою лошадь и хищно подмигнул мне через плечо.

Я медленно подошёл к своему коню, нарочито медленно затягивая подпругу. Тянул время. — Давай быстрее, уйдёт! — рявкнул Ворон, разворачивая коня.

Пришлось вскочить в седло. Я пустил лошадь вскачь, подгоняя её пятками, но краем глаза заметил странное движение впереди. Воины не преследовали беглянку. Напротив, они замедлились и начали расступаться, образуя живой коридор.

Я резко осадил лошадь. Животное недовольно фыркнуло и встало на дыбы. Я легко соскочил на землю прямо перед ней.

Она стояла неподвижно. Я шагнул вперёд и тяжёлым, давящим взглядом окинул её с головы до ног. Госпожу.

Игната.

Резким движением я вонзила острую шпильку себе в ладонь. Боль обожгла руку, и та безвольно опустилась. Тяжёлые капли крови, густые и тёмные, как смола, одна за другой упали на истоптанный, грязный снег.

Вадим вскинул руку, жестом приказывая дружиннику, уже соскочившему с коня, замереть. Мысленно я искала того, кто может мне помочь, и наткнулась на ястреба, который пролетал над нами. Мои глаза медленно превращались в хищные и холодные. Пространство стало зыбким, почти осязаемым.

— Не к добру это, Мстивой. Вязать её надо, пока не поздно, — процедил один из воинов, делая шаг вперёд и готовясь к броску.

— Никто не тронет её, пока я не прикажу, — бросил через плечо Вадим. Он сделал шаг ко мне, и в его движениях сквозила нарочитая медлительность, словно он боялся спугнуть дикого зверя. Клинок в его руке тускло блеснул в сером свете дня. Бархатистый голос понизился до мягкого, почти убаюкивающего тона: — Госпожа, я не причиню тебе зла. Никто из нас не причинит.

Он шагнул ближе.

Я метнула ястребиный взгляд в сторону первого подавшего голос воина. В тот же миг с пронзительным, оглушающим шипением на него обрушилась стая птиц. Они появились из ниоткуда — чёрная, визжащая туча. Острые когти рвали плоть, метя прямо в глаза. Вадим застыл на месте, не веря своим глазам.

Воспользовавшись секундным замешательством, ещё один дружинник издал грозный боевой клич и бросился на меня. Мой взор мгновенно обратился на него, и воина тут же облепила новая волна пернатых хищников. Он закричал, закрывая лицо руками.

Мужик с омерзительным шрамом на пол-лица оказался умнее или трусливее остальных. Он не стал ждать развязки — просто развернул коня и пустился вскачь, исчезая в подлеске.

Вадим медленно положил меч на окровавленный снег. Двое его воинов корчились в агонии, ослеплённые и окровавленные. Ястребиный взгляд медленно скользнул по нему. Я сжала кулак ещё сильнее; алый снег у моих валенок казался чёрным.

Рядом с Вадимом, тяжело взмахивая крыльями и роняя перья, на ветку приземлился крупный ястреб-тетеревятник. — Госпожа… — Голос Вадима был хриплым. — Если он уйдёт, он приведёт дружину. Нас сожгут заживо. Позволь мне убить его сейчас, и мы выиграем время.

Я медлила. Не разжимала кулак и не сводила с него пронзительного взгляда. — Госпожа! Решай быстрее!

Наконец я разжала пальцы. Кровь хлынула свободнее. Глаза снова стали видеть обычными зрачками, а птицы, словно очнувшись от дурного сна или повинуясь беззвучной команде, взмыли в небо и растворились вдали.

Воины лежали неподвижно. Вадим вскочил в седло и выхватил из-за голенища узкий кинжал. Из глубины леса донеслось эхо: — Ты убил её? И через мгновение, полное леденящего ужаса: — Да…

Развернувшись, я пошла глубже в лес. Вадим быстро нагнал меня и придержал лошадь, чтобы не отставать. Между нами повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь хрустом снега под моими ногами и глухим стуком копыт его коня. Мы шли так около часа, пока я наконец не нарушила тишину.

— Зачем ты убил его? — Я уже говорил, — коротко ответил он, не сводя с меня глаз.

Я на мгновение замерла, собираясь с силами, а затем резко двинулась дальше, бросив через плечо: — Уходи.

Вадим молча шёл следом, не собираясь оставлять меня одну. В порыве бессильной злости я резко развернулась. — Уходи! — повторила я громче.

Вадим спешился и в несколько шагов догнал меня. Осторожно коснувшись моей раненой руки своей ладонью, он тихо, но твёрдо сказал: — Мне нужны ответы.

Я остановилась. Моя грудь тяжело вздымалась, а в глазах блестели слёзы ярости, которые я изо всех сил пыталась скрыть. — Что ты хочешь знать? — выпалила я. — Почему я такая? Почему не убила тебя? Убила ли я купца?

Вадим горько покачал головой. Я смогла лишь отвернуться, пытаясь скрыть предательскую дрожь в губах, и пошла прочь. Вадим обогнал меня и заставил остановиться.

— Ты бросил меня! — выкрикнула я и с силой ударила его в грудь — не больно для воина в кольчуге, но зло и отчаянно. — Ты сама так решила, — тихо ответил он. — Я ничего не решала! Я была лишь игрушкой в чужих руках! — Игрушка, которая охотно принимает подарки… — выпалил он в ответ.

В следующий миг моя ладонь обожгла его щёку. Удар был звонким, хлёстким. — Я ничего не решала! Я… я… — Слова перешли во всхлипы, и я ударила снова — сильнее. Толкнула его. И снова замахнулась. Вадим не сопротивлялся. Он стоял как скала. Ещё один толчок — и он вдруг обнял меня, крепко прижав к себе. Я брыкалась, обрушивая кулаки на его спину, но он терпеливо сносил удары. — Я больше не оставлю тебя. Обещаю…

Наконец силы оставили меня. Я обмякла в его руках, и плечи предательски затряслись от беззвучных, горьких рыданий. В этот момент что-то холодное и цепкое схватило Вадима за лодыжку и с чудовищной силой потащило в воду.

Сила рывка была ошеломительной. Вадим потерял равновесие, рухнул на колени прямо на кромке льда у тёмной заводи, и его неумолимо потащило в сторону. Инстинктивно сопротивляясь падению, он оттолкнул меня от себя — резко и сильно — чтобы не утянуть за собой в ледяную бездну. Уже в воде по пояс, Вадим замахнулся кинжалом и с размаху вонзил его в склизкую, перепончатую ладонь. Раздался пронзительный, нечеловеческий визг. Хватка ослабла на долю секунды, и он рванулся вверх, пытаясь высвободиться от воды. Но в этот же миг из тёмного омута под тонким льдом вынырнуло гибкое девичье тело. Её чёрные волосы липли к плечам мокрыми змеями, прикрывая обнаженную грудь с бледной кожей. А на шее ритмично открывались и закрывались бледные жабры. Но мой взгляд приковало то, что было ниже пояса — огромный, раздвоенный, мощный рыбий хвост цвета старого серебра или речного ила. Он бил по воде с такой силой, что брызги летели во все стороны, а лёд крошился по краям заводи. Существо изогнулось дугой и с громким всплеском рухнуло обратно в воду. Ледяная крошка разлетелась веером. — Бежим! — Я с неожиданной силой рванула Вадима за плечо вверх по берегу.

Но было поздно. Из-под воды совсем рядом вынырнула ещё одна тварь. Эта уже почти утратила человеческий облик: её лицо вытянулось в подобие хищной рыбьей морды с пустыми глазами-бельмами, кожа переливалась холодным серебром чешуи, а от волос остались лишь редкие пряди водорослей. С яростным шипением она метнулась к Вадиму. Острые когти впились в его ногу выше колена и с чудовищной силой потащили под лёд. — Нет! — Прокричала я.

Вадим сопротивлялся отчаянно: свободной рукой он бил тварь в плечо — раз, другой, третий — но хватка лишь крепла от ударов. Существо медленно повернуло к нему своё рыбье лицо. Широкая пасть приоткрылась в беззвучном оскале или усмешке, обнажая ряды мелких острых зубов-игл. В тот же миг мощный удар хвоста выбил кинжал из руки Вадима. Оружие кануло в тёмную глубину со слабым всплеском. Существо утащило Вадима под лёд. Поверхность воды сомкнулась над ним с глухим чавкающим звуком.

— Ну же! — мой голос сорвался в пустоту, растворившись над тёмной гладью воды. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими пузырьками, лениво всплывающими на поверхность. Сердце колотилось где-то в горле.

Я не стала больше ждать. Стремительно, словно боясь передумать, я сорвала с себя валенки, тяжёлый тулуп, а затем и рубаху с портами. Холодный воздух тут же впился в кожу тысячей игл. Стиснув зубы до скрипа, я сделала глубокий вдох и прыгнула.

Ледяная вода обожгла тело так, что на мгновение потемнело в глазах. Я часто заморгала, привыкая к мутной темноте подводного мира. Нужно было спешить.

Внизу, среди водорослей, я заметила движение. Одна из русалок уже плыла к Вадиму, но мой взгляд метнулся дальше. Там, в тени коряги, притаилась другая тварь — с хищной рыбьей мордой и пустыми глазами. Она не нападала. Она… разглядывала Вадима.

Я рванулась к ним, но тут же замедлила ход. Существо с рыбьей мордой метнулась к другой русалке, словно защищая его от своих же сородичей. Это мой шанс.

Я подплыла ближе. Вадим уже терял сознание, его движения становились всё слабее. Я вцепилась пальцами в ворот его рубахи, и что было сил потянула наверх, к свету.

Вынырнув на поверхность, я едва не захлебнулась. Холодный воздух мгновенно обжёг горло, дышать стало невыносимо трудно — каждый вдох отдавался болью в лёгких. Кое-как я вытолкнула Вадима на заснеженный берег и сама выбралась следом. Тело била крупная дрожь.

Натягивая на ходу сухую, но холодную одежду, я попыталась поднять Вадима. С огромным усилием мне удалось взвалить его обмякшее тело себе на спину. Ноги подкашивались от тяжести и холода, но я упрямо потащила его к лошади.

С нечеловеческим криком я закинула Вадима поперёк седла и, стуча зубами так сильно, что едва могла держаться, кое-как забралась сама.

Лошадь шла шагом — быстрее она не могла с такой ношей. Я оглянулась: Вадим лежал безвольным грузом, свесив руки вниз. — Вадим… — тихо позвала я. Тишина. Я коснулась его плеча дрожащей рукой и повторила громче — Вадим! Он застонал. Слабо, едва слышно, но живо. — Живой… Это хорошо…

Холод пробирал до самых костей. Я уже не чувствовала ног, а пальцы на руках онемели настолько, что поводья выскользнули из ладони, а я этого даже не заметила.

Когда стемнело окончательно, стало ещё холоднее. Мир сузился до одной точки — спины лошади и тяжёлого тела за моей спиной. Вдалеке вдруг блеснул слабый огонёк лучины.

Я влепила себе пощёчину — резкую, хлёсткую — чтобы убедиться, что это не морок. Приглядевшись, я поняла: свет стал ярче, он приближался, и вместе с ним донёсся скрип открываемой двери.

— Отзовись! Кто идёт⁈ — раздался отдалённый мужской голос, смутно знакомый.

— Вы настоящий? — прошептала я, закрывая лицо ладонью от слепящего света лучины.

Лошадь остановилась как вкопанная. Я почувствовала, как последние силы покидают меня, и безвольно рухнула вперёд, уткнувшись лицом в мокрую гриву животного.

Я резко распахнула глаза. Тяжёлое, душное тепло окутывало тело, но под ним я чувствовала лишь тонкую ткань нижней рубахи. В горле саднило так, будто я наглоталась песка, а каждый вдох отдавался тупой болью.

Я села на лавке, свесив босые ноги. Пальцы коснулись нагретых кирпичей печи, и это прикосновение показалось мне настоящим спасением. Комната тонула в полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом лучины. Мой взгляд метнулся в сторону и наткнулся на знакомый силуэт.

Вадим спал на широкой лавке, устроенной прямо на печи. Его укрывало толстое шерстяное покрывало, из-под которого виднелись только спутанные волосы и бледное лицо. Не раздумывая, я вскочила и, пошатываясь от слабости, подошла к нему. Ладонь легла на его лоб.

Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Вадим… — мой голос сорвался на хриплый шёпот.

— Всё хорошо с твоим Вадимом, — раздался за спиной спокойный мужской голос. — Он крепкий. Будет жить, коли Волос того пожелает.

Почему-то этот голос показался мне до боли знакомым. Он царапнул что-то глубоко внутри, заставив сердце пропустить удар. Память, словно испуганный зверь, заметалась в поисках ответа, но мысли путались от болезни.

Не оборачиваясь, я выдавила из себя единственное слово, потому что горло жгло огнём — Спасибо.

Больше я сказать ничего не смогла — боль в гортани стала невыносимой, сводя скулы судорогой.

В повисшей тишине послышался тяжёлый вздох. — Я так ждал этой встречи… — произнёс он с горечью. Я напряглась всем телом, готовая к чему угодно. — Но теперь я не знаю, что сказать тебе, дочка.

Я резко обернулась. На лавке у стены сидел мужчина. Тот самый. Единственный человек на свете, который любил меня, защищал, и которого я считала погибшим. Мой отец.

Слёзы обожгли глаза, но я не позволила им пролиться. Я сглотнула ком в горле и сделала шаг вперёд. — Все эти годы я считала тебя погибшим, — слова прозвучали глухо и горько.

Он кивнул, глядя на меня с невыразимой тоской — Я и сам так считал.

В этот момент Вадим снова застонал во сне, заворочавшись под своим покрывалом. — Выйдем в сени, — тихо сказал отец, поднимаясь с лавки. Его голос не терпел возражений. Он протянул мне свой тулуп и направился к низкой двери, ведущей в холодные сени. Я бросила последний взгляд на Вадима и последовала за ним, чувствуя, как ледяной воздух сеней пробирает до костей сквозь тонкую ткань рубахи.

Я молчала, кутаясь в колючую шерсть тулупа. Отец тоже не торопился говорить, глядя куда-то в темноту сеней. Тишина давила, становясь почти осязаемой, пока он, наконец, не нарушил её сам.

Он медленно закатал рукав грубой рубахи, обнажив предплечье. В тусклом свете, пробивавшемся из избы, я увидела два аккуратных, уже побелевших шрама — след от укуса. Я ахнула, прижав ладонь к губам.

— Не все твари полегли, рождённые при князе Эдгаре, — глухо произнёс отец, не глядя на меня. — Некоторые всё ещё рыщут в лесах в поисках добычи. Вот и одна до меня добралась.

Он так же неторопливо опустил рукав, скрывая страшную метку, и лишь тогда продолжил — Когда тебе было двенадцать лет, а Людмилка ещё носила в своём чреве Матвейку… Мы с твоими братьями возвращались из города. Я впервые взял их с собой, чтобы показать кузнечное дело. Решили срезать путь через лес. Темнело уже. Егору приспичило отойти по нужде, они с братом и отошли в сторону. Вот тут-то упырь меня и приметил. Укусил.

Отец замолчал, словно заново переживая тот момент. — Братья твои еле отбили меня от него. Не знаю уж как, но притащили они меня домой. Весь в крови, без сознания… Людмилка говорила, что я целый год лежал — ни живой, ни мёртвый.

— Я помню этот год, — прошептала я, отдаваясь воспоминаниям. Горло всё ещё саднило, но голос уже слушался. — Мама говорила, что ты в городе подхватил какую-то заразу. Меня не пускали к тебе.

— И правильно делали, дочь, — кивнул он с горечью. — Всё, что я помню — это дикую жажду. Моё воспалённое сознание требовало крови. Когда родился Матвейка… — отец глубоко вздохнул, словно набираясь сил. — Мне стало лучше, но жажда никуда не пропала. Я лишь научился жить с ней.

— Но ты не превратился, — выдохнула я.

— Да. Потому что я никогда не пробовал человеческой крови. И в этом стало моё спасение.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Мы думали сначала, что это болезнь. Людмилка взяла много денег в долг на знахарей, ведунов, врачей из-за моря… Всё тщётно. Жажда не уходила.

Отец замолчал, и в этой тишине его следующие слова прозвучали как приговор — Я боялся. Боялся, что однажды сорвусь и нападу на кого-то из вас. Поэтому я просто ушёл.

— Мама сказала… мама сказала, что ты умер в поле от лихорадки, — голос мой дрогнул.

Отец лишь кивнул — Для нас с ней так и было.

Слёзы, наконец, прорвались наружу. Я упала перед ним на колени прямо на холодный земляной пол сеней. — Но почему? Почему ты не сказал? Почему не объяснил⁈

Пальцы отца — такие знакомые и сильные — легли на мою руку. — А ты поняла бы? А люди? А князь? Дружинники бы пришли за мной и убили без суда и жалости.

Он легко поднял меня с колен и усадил на лавку рядом с собой. — Много воды утекло с тех пор, дочь… Но я счастлив, что Волос привёл тебя ко мне. Пусть и таким непростым путём.

Я хотела что-то ответить, но отец уже встал, прерывая мои сбивчивые мысли. — Пойдём, — сказал он твёрдо. — Посмотрим, как там твой Вадим.

Мы вошли в избу, и тёплый, сухой воздух ласково коснулся лица, щекоча ноздри запахом сушёных трав и печного дыма. Отец, не говоря ни слова, подошёл к печи и аккуратно, чтобы не расплескать, достал дымящийся котелок. Он поставил его на выскобленный до белизны стол.

Из резного деревянного шкафчика отец извлёк три глиняные кружки. Я подошла ближе и взяла одну из его рук. Он поставил вторую на стол, а третью оставил себе. Я осторожно приподняла крышку котелка. По комнате тут же разлился обволакивающий, пряный аромат мяты, чабреца и чего-то ещё, неуловимо знакомого с детства.

Я наполнила кружки густым, дымящимся отваром и села напротив отца. Он смотрел на меня поверх края своей кружки, и в его взгляде читалось не только облегчение от встречи, но и невысказанный вопрос.

— Кто он? — осторожно спросил отец, кивнув в сторону печи.

— Человек, которого я люблю, — спокойно ответила я, чувствуя, как тепло от слов разливается в груди.

Отец нахмурился лишь на мгновение. — Но не супруг?

Я отрицательно покачала головой. — Всё сложно.

Я осторожно отхлебнула горячий отвар. Обжигающее тепло скользнуло по горлу, прогоняя остатки холода и боли. — Мы здесь долго не задержимся.

Отец молча кивнул, принимая мой ответ без лишних расспросов. Я накрыла его большую, мозолистую руку своей ладонью. — Я очень рада, что увидела тебя.

— И я, дочь. И я… — его голос дрогнул.

Отец перевёл взгляд на Вадима. Тот мерно спал на печи, лишь изредка высвобождая руки из-под тяжёлого покрывала и тут же бессильно роняя их обратно. Мы так и просидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи и тихими глотками отвара. Слова были излишни. В его глазах я видела понимание: он догадался, кто я теперь и почему бегу. А я окончательно поняла, почему он сбежал тогда, и почему мать так злилась на весь мир.

Когда отвар в третьей кружке остыл, я подошла к Вадиму. Осторожно приподняв его голову, я дала ему сделать несколько глотков. Он пробормотал что-то невнятное и снова погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

— Сон — лучшее лекарство, — тихо сказал отец за моей спиной.

Я оглянулась через плечо и тепло улыбнулась ему в ответ. Давно мне не было так спокойно и тепло на душе.

Глубокой ночью я проснулась от шороха покрывал, и увидела, как Вадим пытается выбраться с печи. Я быстро подошла к нему и попыталась положить его обратно, но вдруг его тело начинает бить мелкая, противная дрожь. Он натянул покрывало до самого подбородка, но кажется, теплее ему не становилось. Холод, будто шёл изнутри, сковывая кости и заставляя зубы выбивать дробь. Я положила руку ему на грудь, пытаясь успокоить.

— Вадим, ты слышишь меня?

— Я должен, я должен… — В бреду повторял он.

Надавив на его грудь посильнее, я заставила его лечь. Он ещё долго бормотал что-то не связное, а его тело колотило в агонии. Я смочила первую попавшуюся тряпку и накрыв его лоб, стояла рядом и поглаживала его по голове.

Спала я не долго, и проснулась задолго до первых петухов, оттого что холод начал кусать пятки. Я заснула прямо на полу, облокотившись на печь. Первым делом нужно было растопить её заново. Отца в избе уже не было, поэтому я тихо, стараясь не разбудить Вадима, нашарила в корзине у двери бересту. Тонкая, сухая кора вспыхнула мгновенно, стоило поднести к ней уголёк. По стенам заплясали первые робкие тени. На бересту я уложила щепу, а уже поверх неё — сухие поленья, заготовленные отцом ещё, скорее всего, по осени.

Пока огонь жадно лизал дерево, наполняя горницу треском и запахом смолы, я огляделась и увидела под самым потолком, где воздух очень сухой, протянутую верёвку, где висели скрутки. Протянув руки, я аккуратно сняла сушёный пучок душицы, зверобоя, ромашки. По избе поплыл густой, пряный аромат лета. Рядом, в плетёном туеске, ждал своей очереди мёд в сотах — густое золото, дар лесных пчёл.

Огонь разгорелся, гудя в дымоходе. Теперь главное — не спешить. Я взяла большой глиняный горшок, вымытый с вечера, сполоснула его ключевой водой из ведра и наполнила до краёв. Вода казалась чёрной в полумраке. Горшок отправился в самое пекло, вглубь печи, подальше от открытого огня. Печь загудела, принимая свою ношу.

Я села на лавку у устья, глядя, как пламя облизывает бока чугунка. Нужно дождаться, пока вода не начнёт исходить первым паром. В это время я отломила кусок медовых сот размером с ноготь большого пальца. Его я положила в маленькую деревянную кружку.

Вода в горшке наконец забурлила, выпуская к сводам печи белые пузыри. Я достала его длинным ухватом — даже через толстую рукавицу чувствовался испепеляющий жар обожжённой глины. Осторожно поставив горшок на шесток, я бросила в кипяток увядшие травы. Изба тут же наполнилась горьковатой ноткой зверобоя и сладким, успокаивающим дыханием душицы. Я накрыла горшок деревянной крышкой и, пользуясь остаточным жаром, сдвинула его вглубь печи, к раскалённым кирпичам. Пусть томится. Так отвар станет крепче, духмянее.

Теперь оставалось ждать. Я вернулась к устью печи, протянула ладони к огню, впитывая живительное тепло. Маленькая кружка с мёдом согрелась в моих руках. Когда травы достаточно упарились, я достала горшок. Отвар был тёмным, почти непрозрачным, с тонкой маслянистой плёнкой на поверхности. Я налила дымящееся зелье в резную деревянную братину, добавила туда немного тёплой воды из другого горшка и растворила в напитке мёд.

Первый глоток обжёг губы, но тепло тут же побежало по жилам, прогоняя остатки сна и холода. Это была сама жизнь, настоянная на солнце и заключённая в глиняном горшке. Неожиданно, в голове проскользнула мысль: Если моя кровь способна убить и призвать животных, сможет ли она исцелить? Ночью Вадиму стало хуже, а долго мы здесь оставаться не можем. Не раздумывая, я взяла нож и резанула по своей ладони. Сжимая и разжимая кулак, поставила под руку отвар, тоненькая струйка крови медленно проникала внутрь. Марлей, которая лежала на полке, я зажала рану, подошла к Вадиму и осторожно приподняла его голову, он попытался разлепить глаза. Я поднесла братину к его губам.

— Пей, — прошептала я.

Вадим повиновался, и сделал три больших глотка, не открывая глаз.

Весь день я помогала отцу — или, вернее, больше путалась под ногами, пока он занимался по-настоящему важными делами. К вечеру, после наваристой каши, только что вынутой из печи, меня окончательно разморило. Я рухнула на лавку, чувствуя, как свинцовая усталость растекается по телу. То ли это был отзвук морозного воздуха, то ли тяжесть всех недавних событий навалилась разом, но сон накатил мгновенно, утаскивая в темноту.

Резкий толчок вырвал меня из забытья. Я распахнула глаза, готовая вскочить, но в тишине избы прозвучал знакомый шепот — Это я, госпожа.

Вадим. Он опустился рядом со мной на лавку. В полумраке я нащупала его лицо и коснулась лба. Кожа была теплой. — Тебе лучше, — выдохнула я с облегчением. — Намного. Где это мы? И как здесь оказались?

Я уже хотела сказать «у отца», но слова застряли в горле. Я оборвала себя. — После того как тварь утащила тебя… Я с огромным усилием вытащила тебя на берег, и мы…

— Вытащила сама? — В его голосе прозвучала смесь удивления и той самой, знакомой мне, насмешливой нежности. В темноте я не видела его лица, но знала — он улыбается.

Я не смогла сдержать ответную улыбку. — Да. Я чуть не умерла, пока тащила тебя к лошади. Не перебивай.

— Да, моя госпожа, — ласково проговорил он. И эти два простых слова застряли у меня в горле комом нежности и горечи.

Я повернулась к нему всем телом. Расстояние между нами исчезло. Я поцеловала его — страстно, долго, жадно исследуя его губы своими, поглаживая пальцами его скулу и жесткую щетину.

Прервав поцелуй лишь на миг, я забралась на него верхом. Снова впилась в его губы, уже не сдерживая себя. Мои руки блуждали по его разгоряченному телу под рубахой, пока не наткнулись на шнурок от портов. Я нетерпеливо дернула за ткань, но Вадим резко перехватил мои запястья.

— Госпожа… Не здесь, — прошептал он мне в губы.

Меня будто окатили ледяной водой из проруби. Стыд и негодование обожгли щеки. Я замерла, а затем попыталась слезть с него, отстраниться от этого позора. Но он удержал меня за талию, не давая отстраниться. И всем своим существом я ощутила сквозь слои одежды его твердую плоть, его желание, которое он так властно сдерживал.

— Я сделал много ошибок в прошлом, — проговорил он низким голосом, продолжая поглаживать мое бедро. — И теперь хочу, чтобы всё было как надо.

Я наклонила голову ему на плечо. Перед глазами вспыхнула картина: я в тяжелом свадебном наряде из парчи, а рядом — мой супруг. Вадим. Я хотела этого больше всего на свете. Но за этой вспышкой грёз пришло ледяное осознание: ведьма и охотник никогда не поженятся.

— А если мы не доживем до этого «как надо»? — мой голос дрогнул. — Что если мы должны жить по зову сердца и просто насладиться тем, что есть сейчас?

В темноте я плохо видела его лицо, но знала: его серые глаза сейчас сузились, стали холодными и острыми. — Я добьюсь того, чтобы мы были в безопасности. Я добьюсь нашего «как надо».

Я не верила его словам. Это было слишком прекрасно и слишком невозможно. Но вместо того чтобы спорить или плакать, я просто кивнула. Прижавшись к нему всем телом, я уткнулась носом в его шею и закрыла глаза, пытаясь запомнить этот момент навсегда.

Утро встретило нас серым светом, просачивающимся сквозь щели в ставнях. В избе было тихо, лишь потрескивали остывающие угли в печи. Отца не было. Его отсутствие ощущалось так же явственно, как и тепло очага, — он ушёл до зари, не потревожив наш сон.

Рядом с лавкой, на чисто выскобленной доске, лежала новая и тёплая одежда. Кто-то — он — позаботился об этом пока мы спали. Мы переоделись в тяжелом молчании. Каждое движение казалось лишним шумом в этой звенящей тишине покинутого дома.

Мы вышли на крыльцо. Морозный воздух обжёг лёгкие. У коновязи, прядая ушами, уже стояла оседланная лошадь. Она не была привязана — отец словно знал, что мы не задержимся.

Вадим легко подсадил меня в седло и легко запрыгнул сзади. Мы не произнесли ни слова. Я тронула поводья, и мы пустились вскачь по узкой лесной тропе.

Я не удержалась и оглянулась через плечо. Изба казалась маленьким островком тепла в безбрежном холодном море леса. Я сглотнула, пытаясь прогнать тугой ком в горле. Это было прощание с детством, с иллюзией безопасности и с отцом, которого я, возможно, больше никогда не увижу. Вадим крепче прижался ко мне, и конь устремился вглубь чащи.

Игната.

Деревья стоят голые, чёрные, как обугленные кости. Их ветви, покрытые мокрым снегом, сплетаются в причудливые, пугающие узоры. Они похожи на гигантские застывшие в крике руки. И в их печальном узоре нет жизни, только смерть.

В этой осязаемой тишине слышен только стук копыт о тяжёлый, слежавшийся, покрытый твёрдой коркой наста, снег. Он скрывает всё: предательские ямы, поваленные стволы, замёрзшие ручьи. Казалось, сама природа, трупными ветками, сковало моё горло, не давая выдавить и слова.

Ветер пронизывает до костей, быстро заметая следы от копыт, и идеально ровная поверхность снега вселяет ужас своей пустотой.

Мороз впивается в кожу тысячами игл, обжигает лёгкие при каждом вдохе. Он заставляет кровь стынуть в жилах, а пальцы на руках и ногах немеют почти сразу, теряя чувствительность. Я оглянулась, и заметила как щетина и ресницы Вадима покрываются инеем.

— Прибавь ходу, госпожа. — Натягивая воротник, сказал Вадим.

Я покрепче сжала поводья и слегка надавила на подпругу, давая сигнал лошади ускориться. В нос ударил запах мокрой шерсти. Лошадь отказывалась повиноваться, потому что прямо перед нами, будто, из неоткуда, появились оскалившись, три чёрных волка.

Голодные и злые они воплощения самого зла, обретшие плоть.

Они надвигались из снежной пелены — огромные, чёрные твари, чьи силуэты казались гуще самой ночи. Их глаза горели тусклым красным огнём, словно угли затухающего костра. Они не выли. Воют перед нападением, а эти двигались в зловещем молчании, будто ждали своего хозяина, окружая нас живым кольцом.

Я сконцентрировалась, пытаясь дотянуться до их примитивных сознаний, но наткнулась на глухую стену. Виски пронзила острая боль, чужая воля грубо вытолкнула меня прочь. — Не пытайся, ведьма, — проскрипел воздух вокруг. Обволакивающий, омерзительный голос проникал под кожу, выворачивая душу наизнанку. — Они под моим контролем.

Лошадь, обезумев от ужаса, встала на дыбы, сбросив нас в сугроб, и тут же скрылась в белизне леса.

Вадим вскочил первым, мгновенно заслонив меня собой. Его меч со свистом покинул ножны. — Покажись! Жись, жись, жись… — крикнул он в пустоту, и его голос вернулся тысячекратным эхом, искажённым и жутким.

Волки начали смыкать круг, тесня нас к чернеющему массиву деревьев. Мы прижались спинами друг к другу, чувствуя тепло наших тел, как последнюю защиту от ледяного кошмара. И вдруг я увиделаего. За толстой веткой старого дуба прятался кто-то. Не птица и не зверь.

Существо выходило из тени, принимая обличья, будто выбирая понравившиеся маски. Черты лица текучей глиной сменяли друг друга: с женского на мужское, с юного на старческое. Вот оно стало моей матерью, протягивающей руку; через мгновение лицо Святослава исказилось в хищном оскале, а затем превратилось в омерзительную маску купца, чьё присутствие я ненавидела всей душой. — Шире! — Оглушительно раздаётся в моей голове голос купца, и существо облизывает губы, пробуя мой страх на вкус.

Ноги подкосились. Я упала на колени, обхватив голову руками, не в силах терпеть этот ментальный удар. — Где оно, госпожа? Где⁈ — Вадим обернулся, схватил меня за плечи и рывком поднял на ноги.

Не в силах поднять головы, я лишь медленно указала дрожащей рукой в пустоту между деревьями. В следующий миг один из волков бросился. Он сбил Вадима с ног, прижал к земле, и огромная когтистая лапа опустилась ему на грудь. Вадим захрипел, пытаясь вдохнуть.

Я снова потянулась разумом к зверю, но наткнулась на взгляд, полный ядовитой злобы. — Ты мелкая дрянь! — Холодный, родной голос матери раздался прямо у меня в мозгу. — Не прислала мне ни весточки, ни монеты, а я растила тебя, одевала… Ты такая же неблагодарная, как твой отец!

Слёзы брызнули сами собой. — Но я… — «Но я»? Чего ты мямлишь, как юродивая заика⁈ — перебил меня мамин голос, а волчья лапа всё сильнее сжималась на груди Вадима.

И тут промелькнуло спасительное озарение. Волки — это души умерших, заблудшие в зимнем лесу. Но мама не умерла. Она не могла умереть.

Собрав остатки воли, я подползла ближе к чудовищу и, глядя прямо в его красные, нечеловеческие глаза, сказала чётко и ясно — Ты. Не она.

Волчья лапа замерла. Медленно, словно борясь с самим собой, зверь убрал давление.

Оглядев каждого из них, я поднялась на ноги и произнесла громче, вкладывая в слова всю свою силу — Вы просто слуги. Пустые оболочки.

Наконец, мне удалось перехватить влияние одного из волков. Его горящие глаза начали тускнеть, он помотал огромной головой и жалобно заскулил, приходя в себя после морока. — Покажите мне вашего хозяина! — потребовала я. Волки застыли, превратившись в безмолвные статуи. Казалось, само время остановилось, замерзло вместе с воздухом. А из глубин переплетённых стволов вышла исполинская фигура. Лесной великан сгорбился так, что его голова была выше самых высоких сосен. Его руки были продолжением корявых веток, а корни вековых деревьев заменяли ему кости. Из его пустой грудной клетки выпорхнула ворона и с хриплым карканьем растворилась в сером небе. Он наклонился ко мне, смотря тысячью невидимых глаз. — Ты мерзкий притворщик! — выкрикнула я, чувствуя, как ярость вытесняет страх.

Его рука-ветка метнулась к Вадиму. Тот успел достать меч и занёс для удара, но леший опередил его. Хлыстом щёлкнул сухой сук, выбив оружие из рук моего защитника.

Мысленно я раскинула сеть призыва по всему лесу. Моё сознание плыло сквозь чащу, становясь единым с ней. Мои глаза стали глазами вороновой стаи, которая обрушилась на лешего, норовя выклевать его древесные глаза. На глаза попался кабан-секач — я коснулась его сознания, направляя слепую ярость. С диким визгом он напал на гиганта, терзая клыками его плоть-кору. Нещадно сыпались щепки и выдранные корни-кости.

Пришлось пойти ва-банк. Я нашла логово медведя-шатуна. Зверь был зол, голоден и абсолютно непредсказуем — идеальный союзник против такого врага. Разбудив его, медведь, ревя от бешенства, присоединился к побоищу.

Леший крючился, отбиваясь от своих же созданий, которые теперь рвали его на части. Вадим, ошеломлённый увиденным, смотрел на меня, но в его взгляде не было страха. Было лишь безмерное восхищение.

Он быстро встал, подобрал свой меч и подал мне окровавленную ладонь. Почувствовав, как горячая струйка крови побежала из носа, я вложила свою руку в его. Мы устремились прочь, оставляя позади воющий ком дерущихся лесных тварей и поверженного, распадающегося на части хозяина этого проклятого места.

На бегу в голове засуетились беспокойные мысли. Вадим мог умереть… Из-за меня. Не из-за дружинников, что вечно дышат в спину, а из-за этой древней, первобытной магии, которую я ношу в себе. Из-за нечисти, которая рыщет тут и там.

Я резко остановилась, вырывая ладонь из его руки. Вадим пошатнулся и ошарашено завертел головой. — Что стряслось, госпожа? — хрипло спросил он, вглядываясь в гладь заснеженных деревьев. — Здесь кто-то есть? Я лишь покачала головой, с трудом сдерживая слёзы. Они жгли глаза, но я не могла позволить им пролиться. — Уходи, Вадим. Сейчас же уходи! — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. Он шагнул ближе. Его серые глаза сузились, словно лезвие ножа. — Мы это уже проходили. Идём. Нам нельзя останавливаться.

Я отшатнулась. Ох, как же больно это говорить… Но иначе нельзя. Я должна его спасти от себя самой. — Ты жалок… — слова сорвались с губ, словно проклятие. — Думаешь, я всегда буду защищать твоё хрупкое человеческое тело? Думаешь, ты сможешь защитить меня? Ведьму?

Вадим замер как вкопанный. Я знала: он всё ещё не верит мне. Но я должна была заставить его поверить. — Я всё же попробую, — зло выдохнул он, сжимая кулаки. — Хватит! — мой голос сорвался на крик. — Мне противно даже стоять рядом с тобой. Ты просто маленький и верный щеночек, который бежит за хозяйкой. Но с меня довольно! Мы никогда не будем вместе! Его злые глаза вмиг наполнились горьким разочарованием. Он сделал нерешительный шаг ко мне навстречу, но в этот момент я услышала, как стрела со свистом рассекла морозный воздух и вонзилась прямо в его плечо. Я не шелохнулась. Лишь сжала кулак за спиной так сильно, что ногти впились в ладонь. Я не могла выдать себя. Не могла показать ему свою слабость. «Надеюсь, ты когда-нибудь меня простишь», — мысленно взмолилась я.

— Ну что, допрыгались? — насмешливо донеслось из-за деревьев. Вадим обернулся на голос. А я резко развернулась и устремилась вглубь леса, растворяясь в тени вековых елей. Я бежала прочь от него, от своей любви и от той тьмы, что жила во мне.

Игната.

Я бежала, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня прочь, в самую чащу, куда не сунется ни один здравомыслящий человек. Спотыкаясь о скрытые под снегом корни, я падала лицом в ледяную кашу, поднималась и бежала снова. В боку кололо, каждый вдох разрывал лёгкие, но я не смела остановиться.

«Так будет лучше. Так я его спасу».

Эта мысль билась в висках в такт пульсу, единственная, что не давала мне сойти с ума от боли. Я оставила его там. Оставила Вадима, чьё восхищение жгло меня сильнее, чем взгляд лешего. Он смотрел на меня как на чудо, как на богиню, повелевающую стихиями. Но я-то знала правду. Я — не богиня. Я — проклятие.

Моя сила — это не дар. Это гнилой нарост на душе, наследие тьмы, что течёт в моей крови. Я видела, как она растёт. С каждым днём она требовала всё больше: больше эмоций, больше боли, больше жизни. И рядом со мной Вадим был в опасности. Сегодня я спасла его от лешего, но кто спасёт его от меня? От той тьмы, что я могу случайно выпустить, потеряв контроль? От того монстра, в которого я превращаюсь?

Нет. Любовь к нему — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Моя дорога — это вечное одиночество. Я должна была уйти, так ведь?

Внезапно лес расступился, и я вылетела на небольшую поляну, освещённую тусклым светом луны. Силы почти оставили меня, но я продолжила бежать. Я подняла голову к небу и закричала, обхватывая голову двумя руками.

Это был беззвучный крик, полный отчаяния и ярости. В ответ на мой зов с ветвей старой ели сорвалась стая воронов. Они закружили над поляной чёрным вихрем, их крики были похожи на насмешливый хохот.

«Уходите! — мысленно приказала я им. — Прочь!»

Птицы нехотя разлетелись, растворившись в ночном небе.

Слёзы застилали мир, превращая его в размытое пятно из чёрных веток и белого снега. Я споткнулась о скрытый под настом корень и едва не упала, когда впереди, из-за ствола вековой сосны, выехала мужская фигура. Конь под ним всхрапнул, выпуская клубы пара. В руке всадника тускло светился масляный фонарь.

Я резко затормозила, скользя по снегу. В тот же миг сзади хрустнула ветка. Из темноты вышел ещё один дружинник, отрезая путь к отступлению.

— Хватит бегать, ведьма, — голос первого был хриплым и довольным. — Твой любовничек у нас. Сдайся по-хорошему, иначе он умрёт.

Я не успела, и пошевелиться, как холодная верёвочная петля захлестнула шею, врезаясь в кожу.

Я вцепилась в руку нападавшего, но не для того, чтобы ослабить удавку. Мои зубы с силой впились в сухожилие, прокусывая плоть до кости.

— Где болиголов⁈ — взвизгнул он и свободной рукой нанёс удар. Тяжёлый кулак врезался мне в висок.

Мир на мгновение вспыхнул белым. Я отшатнулась, выплёвывая на снег кусок его мяса. — Не дай ей ранить себя! — заорал другой дружинник, спешиваясь. Он двигался медленно, припадая на одну ногу, и это давало мне драгоценные секунды.

Мысленно я раскинула сеть по лесу, ища хоть какую-то помощь. Я нашла их — ворон, которых недавно отогнала. Моё зрение раздвоилось: я видела и снег перед собой, и мир с высоты птичьего полёта. — Прошу… — беззвучно взмолилась я.

И они услышали. Чёрная стая обрушилась с неба на хромого. Они были безжалостны: клевали глаза, рвали кожу на лысой макушке. Дружинник завопил, размахивая руками, как мельница. Он споткнулся о корень и упал. Масляный фонарь вылетел из его руки и разбился у моих ног.

Вспыхнуло пламя. Огонь мгновенно перекинулся на промасленный тулуп воина. Его душераздирающий визг пронзил лес насквозь. В агонии он выронил что-то блестящее. Что-то острое вонзилось мне в икру.

Жгучая боль пронзила ногу, но она была ничем по сравнению с ледяным онемением, которое начало стремительно разливаться от места укола.

Болиголов.

Я ослабила ментальную хватку на воронах, и они разлетелись в разные стороны, оставив на снегу окровавленного, обожжённого человека.

Второй дружинник перекрестился дрожащей рукой. — Прекрати, ведьма! Именем Господа, прекрати!

— А то что? — я пятилась назад, выигрывая время. Голова уже начинала кружиться. — Сожжёшь меня? Я уже горю!

Я споткнулась о собственную ногу и рухнула в снег. Боль в голове туманила разум. — Ну чего ждёшь? — прохрипела я, глядя на его приближающуюся фигуру снизу вверх. Его сальный взгляд скользнул по моему телу — такой взгляд я запомнила навсегда. — Делай своё дело. Или хочешь, чтобы у меня спина от холода отвалилась?

Он замер от удивления, а затем на его лице расползлась азартная ухмылка. — А ты по-быстрому любишь, да, ведьма?

Свободной рукой я шарила по снегу в поисках хоть чего-нибудь тяжёлого. Яд уже туманил сознание. — По-быстрому только ты и можешь, — язык заплетался, но я заставляла себя говорить. — Я даже более чем уверена… твой мизерный отросток сейчас даже не приподнимется.

Его ухмылка исчезла. Он схватил меня за плечи и с силой ударил спиной о промёрзшую землю. — Заткнись, чёртова лярва! А то язык вырву!

— Вырвав мне язык… твой отросток больше не станет, — я расхохоталась, удивляясь собственному безумию.

Это стало последней каплей. Он ударил меня по лицу наотмашь. Сильно. Во рту появился металлический привкус крови. Я собрала её языком и смачно харкнула ему в лицо. — Гори в аду!

Он тёр ладонью щёку, размазывая мою кровь со своей. И это было именно то, что мне нужно.

Я ударила кулаком о снег. Потом ещё раз. И ещё. Я чувствовала, как острые льдинки режут кожу до кости.

Дружинник вдруг взвыл не своим голосом и схватился за свою руку — руку, которой он размазывал мою кровь. — Прекрати! — его крик перешёл в визг.

Я била по снегу снова и снова, не давая разуму утонуть в недрах яда. Дружинник корчился рядом, хватаясь за поражённую конечность. Собрав последние силы, я скинула его с себя и пнула в лицо. Ударила ещё раз, шатаясь как пьяная. Била до тех пор, пока сама не рухнула рядом с ним без сил.

Сознание ускользало от меня вязкой, сладкой пеленой. Я видела дом… маму… братьев… Матвейка сидел на полу и стучал деревянными ложками друг о друга. — Матвейка… — выдохнула я в пустоту.

Вдруг сквозь пелену я почувствовала прикосновение мозолистой и сильной ладони к своему лицу. — Игната… что они сделали с тобой?

Я сфокусировала взгляд и увидела расплывчатый силуэт отца. — Болиголов… — прошептала я непослушными губами. — Он сладкий на вкус… как мёд…

Я очнулась от запаха, от густого, пряного аромата травяного отвара. Он был сладким и горьким одновременно, обещая облегчение.

Раннее утро. В избе царит полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом, сочащимся сквозь затянутое бычьим пузырём окно, и алыми отблесками догорающих в печи углей. Я села на корточках у самого устья, протянув к теплу дрожащие ладони. Тело всё ещё было чужим: тяжёлым, непослушным. Отголоски действия яда не ушли — они затаились где-то под рёбрами ледяным комом тошноты и тупой, ноющей болью в висках.

Отец сидит рядом на широкой лавке. Я чувствовала его присутствие спиной — спокойное, незыблемое, как вековой дуб. Он не торопил меня. Не задавал вопросов. Он просто ждал, смиренно и терпеливо, давая мне время собрать воедино осколки разума и воли.

С чего начать? Как рассказать о том, как я оставила Вадима на растерзания дружинников? Каждое воспоминание было острым, как битое стекло. Я открыла рот, но из горла вырвался лишь сухой хрип.

Я сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. — Отец… — мой собственный голос показался мне чужим, слабым и надломленным.

Он чуть шевельнулся на лавке. Это было единственным знаком того, что он услышал и что он весь — внимание. Эта тишина, это ожидание без единого слова давили на меня сильнее, чем любые крики. Я должна была начать.

— Я бросила его дружинникам. Они убьют его. — Наконец, вымолвила я.

Отец оглядел меня с ног до головы и сказал. — Что ж дочь, нам остаётся только одно…

— Что же? — Спасти его, конечно, слушай мой план.

Вадим.

Широкая площадь, обнесённая высоким бревенчатым частоколом, гудела, как растревоженный улей. Народ стекался со всех сторон, предвкушая зрелище. В центре, под пристальными взглядами сотен глаз, уже стоял шут. Его яркий, но изрядно потрёпанный наряд — рубаха с выцветшей вышивкой, пояс, увешанный бубенцами, шапка с облезлым пером и длинным хвостом — резко контрастировал с мрачным настроением толпы. Раскрашенное лицо, застывшее в гримасе безумного веселья, и палка в руках делали его похожим на лесного духа, вырвавшегося из чащи.

Он шагнул в круг. Притворно споткнулся, нелепо взмахнув руками, и рухнул на утоптанную землю, чтобы в следующее мгновение ловко вскочить на ноги. По толпе прокатилась волна смеха — грубого, утробного. Шут отвесил шутовской поклон, подмигнул кому-то в первых рядах и показал язык. Затем он начал двигаться. Сначала медленно, притопывая каблуками в такт неслышимой мелодии, он описывал круг по площадке. Постепенно темп нарастал. Бубенцы на его поясе звенели всё громче, вторя его безумному танцу.

Внезапно над площадью пронёсся низкий, утробный гудок рога. Шут замер на месте, словно окаменев. Музыка стихла.

Из плотной стены зрителей медленно вышла девушка. На ней был лишь один полупрозрачный кафтан, который почти не скрывал изгибов её тела. По рядам женщин пронесся неодобрительный шепоток; матери торопливо закрывали глаза своим детям. Мужчины же подались вперед, их взгляды были прикованы к наготе танцовщицы.

Она подошла к шуту и остановилась в шаге от него. С вызовом она подалась грудью вперед, заставив его инстинктивно выгнуть спину, чтобы сохранить дистанцию. Это было начало безмолвного поединка. Девушка начала медленно раскачиваться, поводя изящными плечами и наклоняясь всё ниже и ниже, словно пытаясь сломить его волю своей гибкостью.

Но шут не собирался уступать. Он резко перехватил инициативу: его тело изогнулось дугой в обратную сторону, заставляя девушку отклониться назад, чтобы не коснуться его. Они застыли в этом невозможном изгибе — два тела, связанные невидимой нитью танца, но не касающиеся друг друга.

Внезапно шут выпрямился и с диким оскалом замахнулся своей палкой, имитируя смертельный удар. Девушка не стала сопротивляться. Она плавно опустилась на землю, опершись лопатками о белоснежный снег. Её рука медленно взметнулась к груди, пальцы судорожно сжались на мгновение у сердца, а затем безвольно упали на землю.

Толпа затаила дыхание. Никто не смел шелохнуться или отвести взгляд от застывшей фигуры девушки. Лишь снежинки тревожили её покой, падая на лицо.

Шут завершил представление высоким прыжком и шумным поклоном. Он двинулся вдоль рядов, протягивая шапку и собирая скудную плату за свой труд: горсть орехов, несколько сморщенных ягод и пару медных монеток.

Но люди пришли сюда не ради шутовского балагана.

Декорации уже менялись. На помост вывели мрачный силуэт охотника. Его высокая фигура безвольно брела за палачом к центру площади. Толпа предвкушающе затихла, а затем по ней пробежал жадный шепоток ожидания. Глаза людей горели маниакальным блеском.

Я окинул взглядом это сборище: искаженные лица, раскрытые рты, кто-то нервно облизывает пересохшие губы от напряжения.

Что ж, люди безумны по своей натуре. Но самое большое безумие — это влюбиться в ведьму и искренне верить в ваше долгое и светлое будущее.

Кат, не церемонясь, дёрнул за верёвку, и я, спотыкаясь, побрёл к столбу. Сопротивляться не было ни желания, ни смысла. Приблизившись к шершавому, пахнущему смолой дереву, я оперся спиной. Палач деловито и крепко привязал меня, проверяя узлы. Верёвка больно впилась в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с холодом, что поднимался от земли.

Над толпой, на возвышении, восседал князь. По правую руку от него сидел мой бывший командир — человек с лицом, высеченным из камня. Слева расположился сын купца, супруг моей госпожи. Его фирменная, идеально очерченная бровь высокомерно изогнута. Даже сейчас, глядя на меня сверху вниз, он источал презрение. Я подумал, что даже после смерти эта надменная рожа будет являться мне в самых тёмных углах преисподней.

Рядом с ним, приникнув к ногам, сидят два огромных чёрных пса. Их глаза горели недобрым огнём. «Всадники ада», — мелькнула мысль. Они ждали.

Закончив своё дело, кат выпрямился и встал напротив меня. Его голос, хриплый и громкий, разнёсся над притихшей площадью — Последнее слово лжеохотника!

Зимний ветер недобро обжёг лицо. До этого тихо падавшие снежинки теперь заплясали в диком танце стужи. Толпа поёжилась, плотнее запахивая тулупы. Кто-то из задних рядов не выдержал и крикнул в нетерпении — Отсеки голову уже! Чего тянуть!

Воздух над площадью, тяжёлый от дыхания сотен людей, разорвал нечеловеческий звук. Утробный рык прокатился волной, гася все разговоры. Толпа затихла. И в этой оглушительной тишине раздалось скуление.

Оно шло со всех сторон.

Гончие купца, гордость псарни, превратились в скулящих от страха тварей. Они катались по снегу, грызя собственные хвосты, лишь бы заглушить невыносимое давление.

Это она.

Я опустил голову, и мои губы едва шевельнулись в морозном воздухе — Пришла всё-таки… моя госпожа.

Кат ударил меня ладонью по лицу так сильно, что голова мотнулась в сторону. — Чего ты там мямлишь? Говори внятно! — прорычал он.

Собаки уже не скулили — они залились яростным лаем.

Я медленно поднял голову. Щурясь, от попавшей снежинки, посмотрел на палача и улыбнулся — широко и безумно. — И ради этого гнилого освобождения от налогов ты так стараешься? — мой голос прозвучал на удивление спокойно.

Кат зло оскалился и занёс секиру над моей головой.

В этот момент оба пса резко захлопнули пасти, словно им скомандовали невидимой плетью. Они перестали бесноваться. Один из них, тот, что был крупнее, медленно поднялся и подошёл к моему бывшему командиру. Он встал прямо перед ним, низко пригнув голову и обнажив белые клыки в беззвучном рыке.

Командир недоумённо посмотрел на сына купца. — Усмирите же своих псов, господин Донской — его голос дрогнул.

Второй пёс не стал ждать. Он сорвался с места. Петляя между скамьями трибуны, он гигантским чёрным вихрем пролетел сквозь ошеломлённую толпу и бросился на ката. Палач не успел даже охнуть — зверь сбил его с ног и повалил в снег. Женщины завизжали, дети заплакали. Паника волной прокатилась по площади. Люди бросились врассыпную.

Дружинники мгновенно сомкнули ряды вокруг князя, создав живой круг из щитов и мечей, и начали спешно уводить его с трибуны. Место Глеба было уже пусто.

Я отчаянно дёрнулся в своих путах, пытаясь освободиться. Верёвки держали крепко. Но вот они начали слабеть — кто-то аккуратно перерезал их сзади. Я замер.

И тут же на мои связанные запястья легли нежные пальцы. Я не мог их видеть, но знал — это она. Идиотская улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Я улыбался искренне и глупо, как ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку.

— А говорила, мы не сможем быть вместе… — прошептал я в пустоту перед собой.

Её голос прозвучал у самого моего уха — Приятный, но игриво-насмешливый — Всё переменчиво.

Госпожа ловко орудовала клинком. Последняя верёвка упала к моим ногам. Я был свободен. Я обернулся и увидел её зрачки — два бездонных, по — собачьи, омута во тьме капюшона, они медленно менялись, я стоял перед ней и всё так же улыбался, как ребёнок, получивший самый желанный подарок на свете.

Она улыбнулась краешком губ, и в этой мимолётной улыбке я увидел отражение собственной надежды. — Бежим!

Собаки, словно очнувшись от глубокого сна, с глухим ворчанием побрели прочь, выискивая в толпе своего хозяина. Госпожа крепко сжала мою руку. Мы растворились в паникующей массе людей, ринувшись прочь от эшафота. На бегу она сорвала с себя плащ, оставшись в пышном платье из плотной, дорогой ткани цвета чистого неба. На воротник из шикарного соболя медленно опускались мелкие снежинки, словно пытаясь укрыть её от чужих глаз.

Впереди, у выезда с площади, я разглядел тёмный силуэт кареты. Дверца медленно, со скрипом распахнулась. Госпожа, не сбавляя шага, запрыгнула внутрь. Я замешкался лишь на секунду, но её рука, высунувшаяся из темноты проёма, требовательно потянула меня за собой.

Слуга тут же захлопнул тяжёлую дверь. Внутри царил полумрак и запах дорогого дерева. На роскошных бархатных скамьях восседал её супруг.

Глеб даже не повернул головы. Он смотрел в пустоту перед собой и произнёс ровным, холодным голосом — Едем на усадьбу Громовых. Эти казни меня утомили.

Кучер на козлах кивнул, и карета, качнувшись, тронулась с места.

Госпожа тут же принялась за дело. Она быстро накинула на голову платок в тон платью и открыла один из дорожных сундуков. Достав оттуда мужские порты из дорогой ткани, она протянула их мне. — Одевай.

Я замер на мгновение, борясь с нахлынувшей горечью, но одежду взял. — Господа снизошли до прислуги? — зло бросил я, чувствуя, как внутри всё закипает.

Глеб лишь повёл идеально очерченной бровью, не удостоив меня даже взглядом. Госпожа же покачала головой — Все заслуживают второго шанса.

Я метнул на неё полный боли взгляд. — Второй шанс на идеальный брак? А я кто в этом союзе? Челядь для плотских утех?

Глеб устало закатил глаза — О, началось.

— Не надо так, Вадим, — мягко сказала госпожа, продолжая рыться в сундуке.

Я взял её за руку, заставляя остановиться. Осторожно коснулся её подбородка, заставляя смотреть мне в глаза. — Ответь.

— Говори тише! — прошипела она.

— Скажи мне! — я не унимался. Я отчаянно хотел услышать заветные слова.

— О боже, ты всё испортишь! — Глеб судорожно начал закрывать окна кареты тонкими бархатными шторками.

— Скажи же… — мой голос упал до шёпота.

Вместо ответа она поцеловала меня. Страстно. Властно. Её рука нежно коснулась моей скулы. Я притянул её ближе, растворяясь в этом мгновении, но она резко отпрянула. Зелёные глаза горели огнём, грудь вздымалась от частого дыхания.

Глеб недовольно покачал головой и отвернулся к окну. Госпожа же ласково коснулась губами моего лба, убирая выбившуюся прядь волос.

Внезапно карета замедлила ход. В окно тихо постучали. — Впереди дружинники, господин! Мы должны остановиться для досмотра!

Глеб нервно забарабанил пальцами по колену. — Из-за тебя мне гореть! — прошипел он сквозь зубы.

Госпожа положила свою ладонь на его колено и спокойно кивнула. Глеб судорожно выдохнул и разжал пальцы. На его лицо тут же вернулась маска ледяного безразличия.

Она повернулась ко мне и наклонилась к самому уху — Вадим… Сейчас мне нужен мой охранник. Собранный. Решительный. Тот, кто подставит плечо и выполнит любой приказ. Тот, кого я полюбила.

Я улыбнулся краешком губ и кивнул.

Из недр сундука она достала две крошечные склянки из тёмного стекла с красно-чёрной тягучей смесью внутри. — Это изменит наш облик, но только на десять минут. Пей.

Она открыла свою склянку и залпом осушила её. Я последовал её примеру. Жидкость была густой и вязкой; она обволокла горло железно-сладким вкусом. — Это кровь? — с трудом проглотив вязкий комок, спросил я.

Госпожа кивнула — Моя кровь, мёд и чистое намерение.

Она отодвинула шторку окна.

В тот же миг её каштановые волосы засияли рыжим пламенем, а веснушки на бледной коже появились так быстро, будто всегда были на её лице; цвет глаз сменился на пронзительно-голубой. Она надела перчатки и поправила мой воротник, вложила в руку трость и накинула на плечи тяжёлый меховой тулуп.

Я почувствовал странное покалывание по всему телу и обнаружил, что мои волосы удлинились и приобрели тот же огненно-рыжий оттенок.

Она посмотрела на меня оценивающе и шепнула — Просто будь тем, кого всегда ненавидел.

Глеб окинул меня долгим взглядом и тихо произнёс — Феноменально…

Дверь кареты распахнулась, и в проёме возникла фигура дружинника. Его голос, лишённый эмоций, прозвучал как приговор — На главной площади Мирограда сбежал осуждённый. Есть подозрение, что он в сопровождении ведьмы. Мы досматриваем все экипажи для вашей же безопасности. Выйдите из кареты.

Слова застряли у меня в горле. Я не мог ответить своим обычным голосом — из груди вырвался какой-то чужой, писклявый фальцет, полный негодования — Ещё чего!

— Это приказ князя! — рявкнул стражник, теряя терпение.

Нехотя я спрыгнул на утоптанный снег. Холод обжёг босые ступни даже сквозь подошвы сапог. Я тут же обернулся и подал руку госпоже. Она медленно, с грацией королевы, спустилась по ступенькам. За ней, запахивая на ходу дорогую шубу, вышел Глеб.

— Что за вздор! — Госпожа нахмурила рыжие брови.

Один из дружинников тут же нырнул в тёмное нутро кареты, остальные встали полукругом, отрезая пути к отступлению. — Извините за беспокойство, господа. На Руси неспокойные времена, — пробормотал старший, отводя взгляд.

— Да уж, да… — протянула госпожа, пытаясь сохранить образ.

Один из молодых дружинников, стоявший ближе всех, вдруг впился взглядом в её лицо, словно пытаясь разглядеть знакомые черты. Я почувствовал, как внутри закипает ярость. — Чего уставился? — Ляпнул я, не сдержавшись.

Дружинник тут же опустил глаза, но было поздно. Напряжение повисло в воздухе.

Госпожа мгновенно среагировала. Она взяла меня под руку и проговорила сладким голосом — Не суди его, дорогой брат. Он ещё так молод и неопытен.

Я мысленно выругал себя за вспыльчивость и накрыл её ладонь своей, стараясь вложить в жест извинение. Затем я высокомерно, насколько позволял мой новый облик, одарил дружинника взглядом. — Прогуляемся, сестра? — предложил я, делая шаг вперёд.

Мы уже почти миновали оцепление, когда из кареты донёсся голос — Это ваши порты, господин?

Я оглянулся. Дружинник держал в руках мои заляпанные грязью порты.

— Вы знаете, с нами произошла такая интересная ситуация… — начала госпожа, делая шаг к дружине. Её голос звучал уверенно, но я заметил страшное: из-под платка пробивался её родной, каштановый цвет.

Я среагировал мгновенно. Метнувшись к ней, я обнял её за плечи, заставляя остановиться. — Нечего перед этими объясняться, дорогая сестра! — громко произнёс я надменным тоном, с которым всегда разговаривает Глеб. — Между прочим, он в своих лапах держит ценный экземпляр, часть мужского гардероба молодого дизайнера из-за рубежа!

Глеб уже стоял рядом с дружинником. Он выхватил у него из рук злополучные порты так быстро, что дружинник не успел среагировать. В этот момент я заметил странность: один палец на руке Глеба стал неестественно крупным и узловатым. «Какого чёрта?» — пронеслось у меня в голове.

Внезапно позади нас раздался шум. Ещё одна карета остановилась рядом. Дверца распахнулась, и на снег вывалилась дама «на веселе». Она шаталась, держа в руке бокал с игристым вином. — Эй! Вы! Вы мешаете нам! — её язык заплетался.

Из кареты вышел её спутник. У обоих были ярко-рыжие волосы. Я присмотрелся к лицу женщины и похолодел: Мы по-крупному влипли.

Глеб не стал ждать развязки. С нечеловеческой скоростью он ударил дружинника в грудь кулаком.

Я подскочил к другому стражу и ударил его ногой по колену. Раздался мерзкий хруст, и дружинник начал оседать на снег. Волосы госпожи уже полностью вернули свой истинный цвет.

Один из дружинников бросился на неё с мечом наперевес. Она ловко вывернулась из его захвата и побежала к лошадям.

Я получил мощный удар по лицу. Из разбитой губы мгновенно хлынула кровь. Не раздумывая ни секунды, я выхватил бокал из рук настоящей рыжей дамы, она испуганно побежала к своему спутнику, разбил его о своё колено и ткнул острым осколком в шею ближайшего дружинника. Кровь хлынула алым фонтаном на белый снег.

Неожиданно спину пронзила острая боль — кто-то ударил меня рукоятью меча. Тело сковало судорожной болью. Я обернулся и увидел занесённый над собой клинок. Дружинник замахнулся для последнего удара…

Но лезвие так и не опустилось. Страж вдруг обмяк и свалился на снег лицом вниз. Из его спины торчал меч высокого седовласого мужчины, в меховом тулупе, явно ему не по размеру. Он посмотрел на меня, сдвинув брови, и кивнул.

Его изумрудно зелёные глазадо боли напомнили глаза госпожи.

Лошадь госпожи остановилась рядом со мной. Веснушки на её лице уже исчезли без следа, но один глаз всё ещё оставался голубым. — Садись! — крикнула она, протягивая мне руку.

Я запрыгнул на круп лошади позади неё.

— Уходите! — приказал отец госпожи.

Она медлила — Но как же ты⁈

Оставшиеся дружинники уже приходили в себя и поднимались на ноги. — Со мной всё будет хорошо! — отрезал он твёрдо.

Госпожа кивнула — коротко и решительно — и мы помчались вдаль по заснеженной дороге.

Когда мы оказались далеко от погони, я спросил.

— Как тебе удалось?

— Я отлично владею даром убеждения… — Сказала она, не оборачиваясь.

Я хмыкнул. Примерно такой ответ и ожидал.

Два года спустя.

Она стояла ко мне спиной, и вся её фигура излучала покой. У печи, в которой тихо потрескивали догорающие поленья, она казалась неотъемлемой частью этого дома. Длинная каштановая коса, толстая и тяжёлая, покоилась на её изящной спине, чуть подрагивая в такт плавным движениям руки. Она помешивала длинной деревянной ложкой отвар в котелке, и этот жест был настолько мелодичным и привычным, что я мог бы смотреть на неё вечно.

Белоснежный фартук, завязанный на тонкой талии, подчёркивал чистоту и порядок, который она несла с собой. Воздух в избе был густым и пряным, но я уловил момент, когда в нём повисла нотка незавершённости.

Она достала ложку из котелка, осторожно подула на неё и попробовала. Её брови едва заметно сдвинулись у переносицы. Вкус ей не понравился. Она подняла голову, и её зелёные глаза, обычно ясные, сейчас были затуманены задумчивостью. Она медленно обвела взглядом полки с травами, словно ища в их пыльных рядах ответ.

«Опять не найдёт», — подумал я с нежной улыбкой.

Госпожа долго всматривалась в тёмные недра полок, перебирая взглядом связки сухих цветов и пучки трав. Чабреца не было.

— Вадим, а ты не помнишь… — начала она, поворачивая голову вполоборота.

Я молча протянул ей маленький льняной мешочек. Она увидела его, и на её губах расцвела улыбка — тёплая и благодарная.

Она забрала мешочек и добавила щепотку сухих листьев в котелок. Аромат в избе тут же стал полным, гармоничным. Я не удержался. Шагнув к ней, я обнял её сзади, прижимая к себе. Мои руки сомкнулись на её талии, и я коснулся губами нежной кожи на шее, вдыхая её собственный запах, смешанный с ароматом трав. Госпожа тихонько рассмеялась, откинув голову мне на плечо.