Андрей Соколов упорно идет к своей цели, которую не выразить скромно – он должен спасти этот мир. Следовательно, чтобы решить данную задачу, необходимо и достаточно спасти СССР…
Андрей добивается своего – он доказал Великую Теорему Ферма, и пришла поистине мировая слава. «Наглый мальчишка» показал себя неслабым организатором, проведя праздник «Алые паруса», и заслужил уважение самого Романова, «хозяина Ленинграда». Андрей «автоматом» поступил на матмех ЛГУ, и это тоже победа.
Можно сказать, он легализовался и готов двигаться дальше – вверх, вверх, до самых высот советской власти!
А происки империалистов? А внутренние враги? Ну, куда ж без них… Вот только Соколов не один – помогут и друзья, и товарищи. И девушки!
1.0 – создание файла
1.1 – pva2408. Доп. форматирование, скрипты. Без вычитки
Если верить отрывному календарю, который мама торжественно повесила на кухне, близился конец сентября, однако осень довольно робко заявляла о своих правах.
Да, зелень увядала, а в листве всё чаще желтели унылые мотивы. И высь, бывало, хмурилась, замыкая свет клубистыми сводами пепельно-сизых туч.
Но вот сегодня – огромное безоблачное небо над головой! Раскинулось, разметалось обвальной, пронзительной лазурью, той, что летом как будто выцветает, линяя под ярким солнцем.
Я глянул в окна аудитории – и сжал губы, не выпуская усмешку. Юное тело изнывало за партой, водя ручкой БИК по странице конспекта. Буйное животное начало рвалось на свежий воздух, чтобы всею кожей впитывать последнее вышнее тепло – и двигаться, двигаться, двигаться! Бежать, плыть, лететь, задыхаясь в бешеном напряге мышц!
«Низ-з-зя!» – мои губы дрогнули в жестоком изгибе…
– … Если две функции дифференцируемы, то дифференцируема и их сумма, – спокойно выговорил Вулих, стоя у шестиметровой доски, исписанной почти полностью. Лекции он читал всегда сдержанно, академично, а мел аккуратно обертывал бумажкой. Обернувшись к студентам, Борис Захарович задал вопрос: – Верно ли обратное: если сумма двух функций дифференцируема, значит ли это, что дифференцируемы и слагаемые?
В первом ряду заёрзал Геша Кузнецов, он же «Кезя», тряся вскинутой рукой. Вулих кивнул ему, и «Кезя» уверенно выпалил:
– Если сумма двух функций дифференцируема, то дифференцируемы они обе!
– Обоснуйте, – спокойно велел препод.
– Если одно из слагаемых дифференцируемо, то и другое тоже, как разность дифференцируемых функций. А если одно не дифференцируемо, то… – пару секунд «Кезя» помедлил, и продолжил, опровергая первоначальное утверждение: – То, вычитая его из суммы, мы получим второе не дифференцируемое слагаемое!
Борис Захарович мягко улыбнулся. Помешкав чуть, он отложил мелок и глянул на часы.
– Все свободны.
И почти тут же по коридору гулко поплыл звонок. Три часа дня, последняя пара[1]! 88-ю аудиторию мигом наполнил радостный гвалт, как будто докатилось эхо не столь уж давних школьных будней.
В принципе, «вольному слушателю» – воля; я мог бы и не возвращаться в универ после сытного обеда. Просто не хотелось пропускать лекцию профессора Вулиха, ведь он в матане – истинный гуру.
Вроде бы, странное желание для «победителя невозможного», но это лишь на первый взгляд. За минувший год мышление мое менялось дважды, пока не удалось выйти на уровень хороших преподавателей хорошего матфака. Но вот мои математические познания смахивают на швейцарский сыр, типа «Эмменталя» – с большими-пребольшими дырками…
Некогда мне было следовать обычной, натоптанной тропой – я, как тот альпинист из песни Владимира Семёныча, постоянно выбирал трудный путь, лишь бы побыстрее доказать Великую Теорему Ферма.
«Зато напрямик!» – мои губы сложились-таки в беглую усмешку.
– Андрюх! – через парту перевесился Лёня Мальво, загодя строя брови в жалостливом стиле Пьеро. – Займи рубль, а? Ей-богу, отдам! Маманька обещала четвертную выслать. Ну и я, как только, так сразу… Аллах свидетель!
– Не кощунствуй, сын мой, – ответствовал я, сурово окая, и сунул страждущему тусклую «юбилейную» монету с профилем Ильича.
– Благодарствуем! – расплылся одногруппник.
Бросив в сумку конспект, я спустился с высот мысли и духа в вестибюльную юдоль – и улыбнулся, приметив светленькую, кудрявую Лену Штерн за широкими входными дверями. Эротично зажав портфель между ног, девушка пристраивала исписанный листочек, сложенный вчетверо.
Милый факультетский обычай – оставлять друг другу записки в щелях застеклённых створок. Правда, лет десять назад в вестибюле повесили настенный шкафчик – солидную алфавитную почту, но, всё равно, совать послание в щёлку куда романтичней.
«Хм… Может… А вдруг?» – промелькнули в голове обрывки мыслей.
Замешкавшись, я неуверенно пошарил в ячейке на букву «С», и вытащил-таки письмо-треугольник. «А. Соколову» – было выведено красивым Ясиным почерком. Шариковая ручка отписала коротко, но ёмко:
– Дюш! – послышался высокий, звонкий девичий голос, словно озвучивавший записку. – Получил?
Мгновенно смять письмо за спиной… Незаметно сунуть бумажку в карман пиджака…
– Конечно! – кинул я улыбку подбегавшей Ясмине. – А где… этот… «чиппендейл»?
– Ой, да какой там «чиппендейл»! – жизнерадостно отмахнулась девушка, тут же вздёргивая носик, чтоб поважничать: – Но тоже, знаешь, не что попало – стиль «Жакоб»! Гамбсовский столик.
– Как те двенадцать стульчиков? – подмигнул я.
– Точно! – хихикнула Яся. – Пошли, я его в гардеробе оставила.
– Ай-яй-яй… – поцокал я языком, изображая укоризну. – Какое легкомыслие! Сопрут же.
– Ты что?! – легко рассмеялась Ясмина. – Это же матмех!
– Ага… Знаем мы их, – забрюзжал я. – Вон, как на тебя зыркают! Всё стройные ножки измеряют, м-математики… – и похвалился, блаженно жмурясь вслед приятному воспоминанию: – А я знаю, какая у них длина – от ушек, плюс-минус бесконечность!
Девушка вдруг замерла, и меня кольнула тревога – не наболтал ли чего лишнего? А Яся прижалась легонько и чмокнула меня в уголок губ, выдыхая:
– Ты такой… такой хороший… – она зарделась, и договорила звонче: – И хорошенький! Хи-хи…
Резко развернувшись, но не гася румянец, Яся ссыпалась по ступеням в студенческий гардероб, а я последовал за нею, смутно улыбаясь – витали всякие предвестия и знамения…
– Вот! – с усилием выговорила одноклассница, а ныне сокурсница, приподнимая небольшой столик, обернутый грубой коричневой бумагой. Одни вычурные резные коленца торчали наружу, сверкая латунными колесиками.
Красное дерево… Бронзовые накладки… XVIII век, однако!
Я осторожно подхватил изделие Генриха Гамбса под мышку.
– Тяжело? – обеспокоилась девушка, заглядывая мне в зрачки.
– Справлюсь, – улыбнулся я. – Пошли.
– Ну, давай, я тогда хоть сумку твою понесу!
– А вот фиг тебе! Сам как-нибудь. – Я искоса мазнул по Ясе взглядом. – Ну, зрение мое ты услаждаешь… Давай, еще слух поуслаждай!
Подружка сверкнула зубками, с удовольствием повинуясь.
– Да ты представляешь… – заговорила она оживленно. – Я всегда думала, что самая старая вещь у нас дома – это дореволюционная швейная машинка. «Зингер»! Знаешь, на такой литой узорной станине. А ту-ут… Мама, когда мы ещё из коммуналки выезжали, вообще хотела этот столик выкинуть – старый очень, исчёрканный весь, потертый, облезлый какой-то… А вот мне его жалко стало. «Мама, – говорю, – ты что?! Да столику чуть ли не двести лет! За ним, может, Пушкин чаи гонял, а мы его на свалку?!» Отстояла, в общем. А потом мы как-то в шахматы играли с одним… Марков его зовут, он в Политехе работает – ассистентом у профессора. Кандидат технических наук, только хобби у него – мебель старинную реставрировать. Я ему про столик Гамбса рассказала, а он мне и говорит: «Тащи!» Ну, я и притащила… – Тотчас же, следуя немудрёной девчоночьей логике, Ясмина перескочила с темы на тему: – Ой, а я вчера с Лирой Алиевой пересеклась, тоже с нашего курса…
– С Лерой? – уточнил я правописание.
– Не-ет! Ее Лира зовут. Тёмненькая такая, сама из Баку, а тут она с кем-то из факультетского бюро познакомилась. Любовь у них там, по комсомольской линии, или что… Ну, неважно! Главное, Лира уточнила, когда нам «на картошку»!
– И когда? – навострил я уши.
– А никогда! – с торжеством воскликнула Яся. – Представляешь? Нас должны были отправить еще три недели назад, в совхоз «Новый мир» – это где-то под Оредежем. Дотуда на электричке, потом на автобусе, а от остановки еще пять километров топать! Нормально?
– Зато природа какая! – ухмыльнулся я. – Лепота! И тишина…
– Нет уж! – фыркнула спутница, добросовестно услаждая слух. – Обойдусь как-нибудь. Лира говорит: «Спасибо партии родной!» По всей области колхозники сами убирают картошку! А потом не сдавать ее будут, а продавать. Оптом и в розницу.
– Ну, вряд ли все кинулись в поля… – рассудил я.
– Не все, – согласилась подруга. – Одна половина крестьянствует, а другая семки лузгает – и ждёт. Выжидает!
– Ну, тоже стратегия…
Долго ли, коротко ли, а показалась станция «Василеостровская».
– Доедем до «Купчино», а там рядом совсем! – щебетала Ясмина, подлащиваясь.
– Дорога легче, когда есть добрая попутчица, – перефразировал я Чёрного Абдуллу, и мы спустились в метро.
Панельная девятиэтажка – не бог весть какие хоромы, только вот оценить по-настоящему скромную «двушку» мог лишь тот, кто полжизни провёл в коммуналке с общей кухней, и с санузлом, где на гвоздиках висят персональные сидушки.
Мы покинули кабинку лифта, тесную, как телефонная будка, и Яся быстренько отворила дверь, впуская меня в мамину – отдельную! – квартиру, в слезах намоленную и взлелеянную в мечтаньях.
– Заходи! – вызвенел девичий голос. – Сейчас я тебя кормить буду.
– А что у нас в меню? – пропыхтел я, занося антиквариат.
– Лагман! – донеслось откуда-то из двухкомнатных недр. – С баранинкой, с домашней лапшой… С овощами…
– О-о-о!
– Я даже зелёной редьки достала на Сенном, а без неё и лагман – не лагман… Сейчас я, подогрею только!
Яся выбежала, шлепая тапками и запахивая короткий халатик, просияла мимоходом и устремилась на кухню. Я тоже переобулся, а пиджак аккуратно повесил на плечики.
– А тёть Дина где? На работе еще?
– Не-е, у мамы отпуск! Она к сестре уехала, в Ульяновск.
– А-а…
На кухне бравурно забрякали тарелки, зашипела вода из крана.
– Дюш! Неси столик в комнату, мы лучше его накроем. А то на кухне слишком обычно… Как в понедельник утром!
– Понял, Ясь. Бу-сде!
Плотная крафтовая бумага не шуршала даже, а тихонечко погромыхивала, как лист жести. Я снял ее и поставил в угол – стоит колом, как джинсы.
Обошел столик, разглядывая, и уважительно хмыкнул. Маркова этого, хоть и не видел ни разу, я заранее терпеть не мог, но руки у кандидата росли, откуда нужно – изделие Гамбса блестело и переливалось, не пряча благородный цвет дерева под слоями морилки и лака, а сверкающие бронзовые розетки мигом будили почтение, отсылая память к екатерининским временам.
Полюбовавшись резьбой, проведя ладонью по гладкой столешнице, я застелил ее парой холщовых салфеток.
– Лагман теплый уже! – было слышно, как Яся захлопывает дверцу духовки. – Подавать? Или пусть еще греется?
– Тащи!
Минуту спустя девушка торжественно внесла расписную глиняную миску с парившим яством. Уловив исходящий от него дух, я издал голодный нутряной стон, плавно переходивший в хищное урчание.
– Подожди, не зверей! – прыснула девушка. – Дай, хоть тарелки принесу!
Сбегав на кухню, она вернулась, парой движений сервировала столик, и плюхнулась рядом со мной на диван.
– М-м-м… – промычал я, набив рот вкуснятиной, и завел глаза в потолок.
– Не притворяйся! – Яся смущенно пихнула меня локотком в бок.
– Да правда, вкушно!
Я нисколько не кривил душой. Паста аль денте с креветками под соусом болоньезе – вещь отменная, кто спорит, но и на Востоке знают толк в макаронных изделиях!
Мы насыщались, и в тишине лишь вилки звякали о фаянс, да с кухни доносилось размеренное качание маятника – грузики в форме шишек оттягивали время, близя кукушкино соло.
– Я еще пирог яблочный испекла, – лукаво улыбнулась девушка, доев свою кукольную порцию. – Оставь место в животике!
– Да, ты права, – вздохнул я, и решительно откатил столик. – Пирог – это святое.
Забравшись с ногами на диван, Яся уютно устроилась в уголку, и обратила ко мне неожиданно строгий, пристальный взгляд.
– Если честно, – сказала она вполголоса, облокачиваясь на мягкую спинку, – я вполне могла бы попросить Маркова, чтобы он привез столик не на факультет, а ко мне домой. Просто… – она нервно отмахнула челку. – Понимаешь, я хотела с тобой поговорить, но только чтобы не на ходу, а серьезно, тет-а-тет…
Губы у меня растянулись улыбчиво и простодушно.
– Я весь внимание.
– Кто ты, Дюш?
Моя улыбка утончилась, выдавая растерянность, а внутри словно морозцем обдало.
«Знамений ждал, да? Предвестий? – суматошные мысли носились в голове, срываясь в лёгкую панику. – Дождался?!»
– М-м… Не совсем понимаю… – медленно проговорил я, подпуская в голос иронию. – Ну-у… Вообще-то, меня зовут Андрей Владимирович Соколов, хотя можно и по-простому, без отчества. Мы, если помнишь, учились в одном классе…
– Помню, – Яся суетливо заправила за ухо некстати выбившийся локон. – Отлично помню. Восьмой класс… Конец третьей четверти… Перед самыми весенними каникулами. По-моему, это было пятнадцатого или шестнадцатого марта… Да, пятнадцатого, во вторник. Ты дурачился на перемене, задирался к Валдису… Ну, всё, как всегда! И на Тому вообще внимания не обращал… Потом тебя три дня не было, а в субботу в школу пришел… тот же Дюша, вроде бы, только это был уже не совсем ты, а как будто кто-то другой. Совершенно иные повадки! Исчезла порывистость, детская непоседливость, что, согласись, задерживается в мальчиках чуть ли не до самого выпуска. Ты больше не рвался из класса на большой перемене, не бежал в столовую с дикими индейскими воплями, как Пашка. Да у тебя даже походка изменилась, причем, резко – ты стал шагать спокойно и уверенно, по-взрослому, по-мужски! Понимаешь? За одну ночь вся твоя подростковая нескладность вдруг исчезла, вот так вот – раз! – и нету! Это было особенно заметно в общении с девчонками. Да, кровь еще играла у тебя на щеках, когда ты разговаривал с Кузей или с Томой, но это же вегетативка, на нее не повлияешь. Так ведь раньше ты вообще бы рта не раскрыл перед красоткой, вроде Наташки! Дулся бы, краснел, как сеньор Помидор! Согласись! А тут… И, кстати, Кузя тогда тоже заметила эту перемену в тебе. А твой взгляд! – она всплеснула руками, возводя очи горе́. – Господи! Да у меня мурашки по всему телу сыпали, когда я смотрела в твои глаза – спокойные, умные… Даже так – мудрые! А иногда печальные. Глаза не мальчика. А твоя речь? Я же знаю, как парни матерились на переменках, на физре или на уроках труда! А ты перестал. Моментом! И твой язык стал богаче, и сама манера изложения поменялась… А тот мой день рождения помнишь? Последний на Лермонтовском? Мы танцевали под Джо Дассена, а я про Томку с Зорькой глупости болтала… Помню, задумалась тогда вслух, как бы Свете объяснить, слова подобрать, настроение для слов… А ты вдруг: «Ой, Ясь, не надо! Врагом станешь… У вас сейчас тяжёлый возраст: уже готовы любить, но ещё не готовы прощать». У вас, главное! Так и сказал! Как будто сам себя из нашего возраста вынул – и глядишь на нас со стороны! Я тогда поразилась просто. Как ты быстро повзрослел, говорю. Моментом! Помнишь? А ты сразу язык прикусил – понял, что лишнее сболтнул… Только ты не думай, будто я сразу всё это ухватила – и давай анализировать! Просто факт за фактом копились в голове и… Пришлось соображать, во что же они складываются, эти факты. Вот, например, я тогда начала частенько слышать от тебя всякие фразочки из фильмов и книг. «Это я удачно зашел!» или «Короче, Склифосовский!» Раньше такого за тобой не замечалось, вплоть до того самого мартовского дня. Всё, всё стало по-другому! Куда делась твоя разболтанность, трусоватость, необязательность? Ты вдруг окружил Тому трогательной заботой и вниманием! А потом… – она чуть повернула голову, глядя в окно и покусывая губку. – А потом, вообще, какая-то мистика началась. Вдруг, из ничего, из ниоткуда в тебе развился математический дар… – завидев мое движение, Яся мягко сказала: – Дюша, я не спорю совершенно, да и видела прекрасно, сколько труда ты затратил на теорему Ферма. Но ведь еще два года назад ты списывал у меня «домашку» по алгебре! Редко, да, но бывало. Так откуда что взялось? А ведь теорема Ферма – это очень высокий уровень! Вот, – она вытянула руку, указывая на столик, – в тот год, когда мастер его собрал, тебе достаточно было изучить двадцать математических трудов… от силы тридцать, чтобы пробиться на самый верх, где царил Эйлер, Бернулли, Лагранж! Но теперь-то таких книг – сотни. И когда бы ты успел хотя бы прочесть их? Я уж не говорю – вникнуть! А твое хобби, кройка и шитье? Дюша! У хорошего портного опыт копится не годами даже, а десятилетиями! Ты же шил идеально, едва взявшись за это, не такое уж и простое ремесло! – Девушка смолкла и глянула на меня исподлобья, теплея щеками. – Знаешь… – молвила она смущенно. – Однажды я сильно испугалась. Стою вон там, у книжного шкафа, листаю бездумно «Фауста» Гёте – и тут меня словно хоро-ошей «цыганской» иглой поддело. А вдруг, думаю, и правда?! – она усмехнулась кривовато, отводя глаза. – Ты не думай ничего такого… И святой водой я не запасалась. Просто… Просто нашла доказательства другой своей гипотезы, куда более материалистической, подобающей комсомолке и студентке матмеха. Я выписываю журнал «Знание-сила»… – Яся замерла, и тряхнула головой. – Н-нет, пожалуй. Сначала напомню тебе об одном позапрошлогоднем вечере. Нас было трое – ты, я и Тома Афанасьева. Стоим мы у кинотеатра «Аврора», и ждем начало сеанса. Мне было неприятно числиться третьей лишней, но Томка настояла, и я пошла с нею. Тогда шел фильм с Сенчиной – «Вооружен и очень опасен». Помнишь? Мы топчемся у входа, а ты бубнишь: «Стояли звери около двери. В них стреляли, они умирали…»
Меня прошило той самой иглой.
– Ах, вон оно что… – глухо выдавил я, ёжась. – И ты получила девятый номер журнала…
– Да! – горячо выдохнула Яся. Взволновавшись, она привстала на коленки. – Да! А там новую повесть Стругацких начали печатать – «Жук в муравейнике» – и на первой же странице эпиграф, тот самый «стишок маленького мальчика»! «Стояли звери около двери…» Журнал только-только вышел, и никто, никто не мог декламировать его в позапрошлом году! Да разве только это? Я просто привела самый свежий пример, буквально вчерашний! А ведь были и другие. Помнишь, мы еще в восьмом учились… Последняя четверть и… В апреле, нет, в мае! Тебе тогда нравилось к Валдису цепляться – ты с этаким прищуром, будто целишься, называл его «коко́». А как только сдашь контрольную по алгебре, ухмыльнёшься и бросишь небрежно: «Кофе, рюмку ликёра, сигару!» Раза три так было, но прошло полтора года, пока я сама не увидела тот фильм с Бельмондо, и не поняла, за кем ты повторял.
– «Чтобы найти ответы, – процитировал я, криво усмехаясь, – нужно задавать правильные вопросы».
– Точно! – возбуждённо воскликнула Ясмина. – Это из того же фильма… Вспомнила! «Частный детектив»!
– Хороший фильм, – вздохнул я, откидывая голову на спинку дивана. – А музыка просто завораживает… Такая… щемящая, атмосферная…
– Кстати, о музыке, – блеснула глазами Яся. – В позапрошлом году, на даче у Афанасьевых… Помнишь? Мы тогда на троих сообразили, хи-хи… Наливка из чернослива «Спотыкач»! После второй ты «захорошел» и напевал: «Москау, Москау, вирф ди глэзер ан ди ван, Русланд ист ан шёнес ланд…» Мне та-ак понравилось! Главное, мелодия такая классная! Я тогда хотела спросить, откуда композиция, но забыла. А этим летом, где-то в августе, услышала снова, по «радио Люксембург»… «Москау» совсем недавно сочинили – немецкая группа «Чингиз-хан». Но вот в том году петь её было некому. Кроме тебя. Дюш… Ты из будущего?
Я долго молчал.
Понимал прекрасно, что Яся меня вычислила. Собрала паззл. И отпираться было бесполезно. Сказав «нет», я лишь утрачу и доверие Ясино, и уважение.
А выкручиваться, изворачиваться… Не хочу. Противно.
Самое же главное чувство, то, что сейчас рвалось из глубин моего «Я», звалось облегчением. С каждой секундой становясь сильнее и сильнее, росло во мне страстное желание открыться, перестать всё носить в себе. И я разлепил губы, выталкивая:
– Да.
Девушка восторженно запищала и резво метнулась ко мне на колени. Полы ее халатика разошлись, оголяя высокие, упруго вздрагивавшие груди, но Яся как будто не замечала этакой малости.
Она с ходу притиснула меня, покрывая поцелуями мои щеки, губы, шею, шепча: «Люблю… Люблю…», а я бесстыдно лез под халатик, мял девичьи ягодицы, тугие, как мячики, гладил стройные бёдра, и словно вчуже поражался силе нашего обоюдного желания. Раскрылась моя тайна – и мы сами раскрылись, самозабвенно и безоглядно.
Ясин халатик… Моя одежда… Всё небрежно отлетало и падало на ковер. Мы даже диван-кровать не стали раскладывать. Зачем? Нам вполне хватало места, если лежать в обнимку. А как иначе-то?
Неумелая, но искренняя, Яся отдавалась вся, плотью и душой, с блаженным неистовством гурии, тискаясь так, как будто притиралась ко мне каждым изгибом, выпуклостью, щёлочкой.
Всю свою кипучую, годами сдерживаемую нежность она дарила мне – без стыда, без счёту, без краю.
Последний сладкий стон, последний вскрик – девушка подо мной вытянулась стрункой, запрокидывая голову и размыкая губы, будто для глотка воздуху – и я поцеловал ее шею, ртом накрывая пульсирующую жилку.
– Дюша… – прошелестел голос, истончаясь. – Люблю тебя…
Мой поцелуй пришелся на слово «люблю», слетевшее с сухих девичьих губок – я будто слизнул нежный шепот.
Амурный жар более не горячил. Мы лежали, прижавшись грудью к груди, и наши сердца взволнованно перестукивались.
Я не жалел о том, что «сдался на милость победительницы». Будь у меня шанс «отмотать» жизнь на час назад, я бы точно так же поддался искушению. А если бы устоял, то потом всю свою жизнь жалел бы о «триумфе воли». Ясмина…
Моя ладонь скользнула по гладкому изгибу бедра в западину талии. Девичий ротик тут же растянулся в дремотной улыбке, а веки дрогнули, распахивая глаза, полные радостного ожидания.
– Я такая счастливая! – выдохнула Яся. Поёрзав, она уткнулась лицом мне в шею и спросила невнятно: – А какой там был год?
Я сразу понял её посыл.
– Две тысячи тринадцатый.
– Двадцать первый век?! – ахнула девушка, кругля глаза. – Ого… Так тебе сколько тогда… Пятьдесят?!
– Пятьдесят два, – неохотно поправил я. – Как Кисе Воробьянинову…
– Вот почему у тебя взгляд такой… – вытолкнула Яся дрожащим шепотом. – Недаром же говорят, что глаза – это зеркало души! Но… как? Рассказывай, рассказывай! – затеребила она меня. – Ой, нет, подожди, тебе же так неудобно – ложись на спину!
– А ты?
– Ложись, ложись! – хихикнула девушка.
Я лёг, довольно покряхтывая, а она гибко присела в позе амазонки, зажимая бёдрами мои бока. Меня сразу потянуло огладить ладонями Ясины груди, тугие и налитые… Сдержался с великим трудом. Опустил руки на ладные коленки, но мой взгляд, даже если я засматривался на серые глазки, упорно соскальзывал к влекущему четвертому размеру – на белой атласной коже чётко выделялись ареолы и набухшие соски. Они были не розовыми, как у Оли или Кузи, а тёмными, цвета молочного шоколада. Особая примета девичьей страстности – повышенный гормональный фон усилил пигментацию…
– Знаешь, я сейчас подумал, что, пожалуй, верны обе твои гипотезы… – мой голос дрогнул. – А не порадела ли за меня «часть силы той, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»? Нет, я не расписывался кровью, продав душу дьяволу, всё происходило очень буднично и скучно – выехал с Киевского вокзала до Шепетовки, а попутчик оказался нереализованной Сущностью… То ли богоидом, то ли, как он сам выразился, «тенью, которую отбрасывает в прошлое одно вероятное явление, частью которого может стать человечество». – Я замолчал, соображая. – А для того, чтобы Сущность перестала быть «явлением в процессе самосборки» и могла реализоваться, человечеству необходимо достичь высшей формы общества. Поэтому явление инициирует запуск альтернативных временных потоков, пытаясь достичь результата хотя бы в одном из них, этого будет достаточно. Необходимо и достаточно… Беда в том, что пока еще ни одно из человечеств, прописанных в тысячах пространств и миров мультиверсума, не дожило до определенной общественной формации. Люди, едва выйдя в космос, едва прикоснувшись к мощи ядра, гибнут в атомных или биологических войнах, мрут, вырождаясь в генетических экспериментах…
– Ужасно… – вымолвила Яся. – Бедная Сущность…
– Да уж… Я не знаю толком, почему она выбрала именно меня, почему именно мне предложила поработать в одном из временных потоков. Сама она почти ничего не может, разве что задействовать очередное ответвление, да еще шунтировать информацию против градиента времени. Перенос личностной матрицы в прошлое – это тоже информационное шунтирование… И Сущность как бы делегировала мне управление этим шунтом! Я могу отсюда, из прошлого, обращаться ко всем знаниям, пониманиям и навыкам, существовавшим в будущем на момент моего ухода, подтягивать их и усваивать. Называется – брейнсёрфинг…
Я выложил всё. О письмах Андропову, о том, как метался между КГБ и ЦРУ, и как вдруг подключился «Моссад»; о том, до чего ж трудно и больно было постигать чужие математические открытия…
А вот о мрачных страничках моего не святого жития я умолчал – даже о ликвидации Чикатило девушке лучше не знать. Мне не в чем было каяться, нечего было стыдиться, просто женское разумение иначе рисует и образ врага, и образ смерти.
Откровение далось нелегко, я выдохся, но меня грело чувство приятной опустошенности – и крепнущее сознание: «Ты больше не один!»
– Твоя цель – коммунизм? – тихо спросила Яся, ласково, кончиками пальцев, оглаживая мое лицо.
– Мне хотя бы социализм спасти, – ответил я ворчливо. – Ну, и весь мир заодно.
Девушка замедленным жестом отвела прядь волос, щекотавших ей щёку, и сказала, раздельно и чётко:
– Я буду с тобой. Всегда! Не предам и не сдам, ни за что на свете. Не потому, что люблю тебя… Вернее, не только поэтому. Просто твое дело – правое, и я очень, очень хочу, чтобы победа была за тобой… За нами!
Она выгнула спину, отчего груди очертились идеальными параболоидами. Естественно, я не стерпел, и дал волю рукам…
– А чай? – спросила девушка слабым голосом, подаваясь послушно назад, ощупью укладываясь навзничь. – Будем?..
– Будем, – ответил я, умащиваясь между Ясиных коленок. – Позже.
Последней парой шла высшая алгебра. Её нам читал сам декан, и читал энергично, с напором и жаром. Знаменитые усы Зенона Ивановича[2], похожие на колючую щётку, воинственно топорщились в особо важные моменты, а после лекции он запаренно топтался, весь в мелу, и даже обширная лысина была перепачкана белым.
…И вот ещё одна страничка в конспекте заполнилась усушенной, строгой, концентрированной учёностью, нараставшей, как годовые кольца на дереве. Впрочем, главное крылось не в объёме, а в системе.
Система – вот, чего мне не хватало! Мой мозг напоминал неприбранную холостяцкую квартиру, где вещи вразброс, книги стопками на полу, а стул заняла сковородка с пригоревшей яичницей. Теперь же профессора, словно мобильная клининговая бригада, наводили порядок в хитроумных извилинах, расставляя всё по местам, по полочкам и вешалкам.
Учёба давала мне драгоценный навык обращения со знаниями и, перво-наперво, их применения в жизни, на практике, чтобы решать любые задачи, даже те, что признаны нерешаемыми.
Благодаря брейнсёрфингу, у меня в голове сложилось что-то вроде верхнеуровневого понимания почти всей математики, но – крупными узлами, схематически.
А вот моя учёба как раз осуществляла детализацию – словно линза, приближая те самые узлы, и они начинали представать уже как россыпь мелких узелочков. Начиная танцевать от них, можно было браться за более частные задачи и проблемы.
Так и заполнялись лакуны в моих познаниях, те самые «большие-пребольшие дырки». А пробелов и пустот хватало.
Ведь вся моя траектория изучения математики, будучи скоростной и преимущественно – высшей степени, вилась пунктирной линией, проходя по вершинам, основным базовым массивам – и оставляя множество непроработанных деталей в глубоких тенях, в нижележащих складках; тех деталей, что не столь уж и нужны на топ-уровне понимания, но они обретали чрезвычайную важность, когда ищешь конкретные решения в той или иной области.
И, чем дольше я занимался, тем большее удовольствие и спокойствие ложились на душу. В первые дни матмех чудился мне продолжением школы. «Исходящая» пара – и домой! И уроки делать не надо! А на факультете – тишина до утренней зари…
Но я быстро разобрался в здешних смыслах. Матмех и впрямь затихал после трёх, но ненадолго. Часов с четырёх начиналась бурная вечерняя жизнь – открывались научные кружки, спецкурсы и семинары, читались лекции, выпускались стенгазеты… Да какие! Куда там школьным «дацзыбао»!
Именно сегодня, на ночь глядя, готовился номер «Матмеха за неделю», а завтра с утра он займёт полстены в вестибюле – склейка из трёх-четырёх листов ватмана. Но это что… К ноябрьским вывесят стенгазету «Математик» из десяти листов!
В общем, я «попал» на истинный матмех. Не на тот, что в будущем реально пустеет после трёх – и цепенеет, а на живой, нынешний, настоящий, где преподы учат с утра до ночи, а школяры внимают, постигая «тайны страны Аль-Джебры».
Я и сам записался на полугодовые спецкурсы к Рохлину – Владимир Абрамович читал топологию с восьми до десяти вечера.
Самое восхитительное заключалось в том, что никаких «указивок» по курсам не спускалось с министерских высот. Преподаватели сами вели занятия – из любви к искусству.
А сегодня мне и вовсе повезло – урвал в факультетской библиотеке «Введение в математическую логику»! Пожилая библиотекарша в седых кудряшках выдала мне потрёпанный, зачитанный сборник, пока я озирался, гордясь добычей.
На старинном абонементе, почти не тронутом бурями XX века, застоялась тишина, зато стены хранили обличье времён Бестужевских курсов и самый дух той эпохи. Вышел я на цыпочках.
Поднялся по внутренней лестнице на второй этаж, где располагались учебные классы, преподавательская и кафедра астрономии, и лишь отсюда спустился в вестибюль – да, поход в библиотеку сам по себе выглядел топологической задачкой!
Стройную фигурку Томы я высмотрел ещё со ступеней. Джинсовое платье в стиле милитари, пошитое мной в порыве вдохновения, очень ей шло, сочетая строгость кроя с изяществом силуэта. Фрейлейн Гессау-Эберляйн, держа плащик на сгибе локтя, разглядывала стенгазету «Плюс-минус бесконечность», куда писали местные стихотворцы, а я заглядывался на Тому. Мне, если честно, было совестно за вечер пятницы. И за утро субботы…
Я досадливо скривился, чувствуя, что опять загнал себя в угол – в угол любовного треугольника – и понимая, что иначе не мог. И не хотел. Да и не должен был…
Только мне от этого не легче. Задача трёх тел не просто сложна, она не разрешима из-за фактора хаоса.
«Но это в математике, – притекли успокоительные мысли, – а вот в жизни решение обязательно найдётся!»
– Томочка, привет! – бодро сказал я.
Девушка резко обернулась, колыхнув тяжёлой волной волос, и расплылась в улыбке ослепительной радости.
– Привет, Андрюша! – Тому живо потянуло ко мне, но она тут же смущенно замерла. Быстро оглядевшись, прижалась-таки на секундочку, чмокнула в уголок губ, и зарделась, нежно розовея. – Я так соскучилась…
– И я, – честно вздохнулось мне. – Ой, подожди, куртку забыл! Я быстро!
Ссыпавшись по ступенькам в раздевалку – мелькнуло воспоминание о школьном гардеробе – я мигом вернулся, тщетно пытаясь одной рукой накинуть кожанку.
Тома улыбнулась и протянула руку.
– Давай, сумку подержу.
– Ага…
– Смотри, что тут пишут. Почти как у Пушкина! Хи-хи…
Одёргивая рукава, я подошёл к газете.
– Вот! – тонкий Томин палец ткнулся в строчки, выведенные каллиграфическим почерком. – Это мне больше всего понравилось.
– Да тут целая поэма… – хмыкнул я, вчитываясь в вирши.
– Да куда тому Пушкину! – фыркнул я насмешливо.
Тома засмеялась, набрасывая плащ. Затянула поясок, и взяла меня под руку – спешащие на волю студенты глазели на нас, а я, внешне храня покер-фейс, внутри стыдливо отворачивался от назойливой памяти.
На улице было свежо, вдоль набережной и вовсе задувало. Ветер с моря плескал холодными тёмно-зелёными волнами, нагоняя рябь – зеркало вод словно покрывалось сеточкой мелких трещинок, и отражение распадалось на пиксели, заплывало мутью.
– Тепло ль тебе, девица? – спросил я, сильнее прижимая Томин локоток. – Тепло ль тебе, красная?
– Тепло, батюшка! – хихикнула «Мелкая».
– А чего ж тогда ёжишься?
– Боюсь, – вздохнула красна девица.
– То-омочка! Тому-усечка! – заговорил я экспрессивно. – Ты же не поступаешь сегодня! Просто встретимся с человеком, поговорим… Пусть скажет, как тебе лучше готовиться – где поднажать, а где и так хорошо.
– Нигде… – вымолвила Тома, впадая в унылость.
– Разговорчики! – сурово оборвал я пораженческий настрой. – Шагом… марш! Левой! Левой!
Пихаясь и хихикая, мы промаршировали почти до самого Восточного факультета, пока мне в глаза не бросился знакомый «Жигуль» кричаще-алой расцветки. Буладбаатар Цырянович, невысокий и плотный, налитой здоровьем, крутился у машины, заботливо протирая зеркальца.
– Ничего не бойся, – мой голос отдавал суетливостью. – Шагдаров – доцент, специализируется на средневековой японской поэзии. Может подвести… к кому надо. Мало ли! Вдруг возникнут проблемы на экзаменах? Что же, год терять до следующего лета? – Сменив тон на задушевный, я прижал к сердцу пятерню. – Честное комсомольское, верю в тебя больше, чем в самого себя! Вот правда. Поступишь и так, но подстраховаться будет нелишне. Или, там, нюансы какие узнать… – Набрав в грудь воздуху побольше, я громко поздоровался: – Коннити-ва, Буладбаатар Цырянович!
Широкое, круглое лицо Шагдарова расплылось в улыбке узнавания.
– Коннити-ва, Андорэи-кун! – радостно вскричал он, скашивая хитрющие чёрные глаза на девушку. – Коннити-ва, Томо-тян! Садитесь, молодые люди, а то зябко как-то. Тома, вы – на переднее.
Понятливо улыбнувшись, девушка клацнула дверцей и гибко скользнула, куда сказано. Шагдаров, кряхтя, устроился за рулём – машина качнулась, а я юркнул на заднее сиденье. Ох, и тесно в обрусевшем «ФИАТе»…
Мотор завёлся с пол-оборота, заурчал тихонько, нагоняя тепло, и водитель развернулся к Томе.
– Дрожите? – спросил он сочувственно. – Правильно, я тот ещё людовед и душелюб… Ответьте сначала, почему – Япония? Почему не Китай, не Индия, не арабские страны? Восток большой…
Фрейлейн Гессау-Эберляйн думала недолго.
– Наверное, потому, что у моей мамы были японские корни, – тихо сказала она. – Её отца… моего деда, звали Токаши, а дочери он дал имя Дзюнко. Ну, здесь, в Союзе, его живо переиначили… М-м…
– И стала Дзюнко Зинкой, – кивнул Шагдаров. – Понятно. А мама твоя… – я поймал в зеркальце его взгляд, и прижал палец к губам. Поняв, доцент смущённо затянул: – Ага… Ну… Зов крови – это уже достаточная причина!
– Не только, – мотнула Тома головой. – Мне ещё очень нравится отношение японцев к прекрасному. Любоваться цветением сакуры весной или красными листьями клёна осенью – это очень… моё, что ли. И ещё мне по душе житейская простота. Япония, по сравнению с Китаем, вообще, как бы антимир! Если китайцы всё максимально усложняют, прячут содержание за внешней формой, за вычурностью, то японцы, наоборот, опрощают изыски, выявляя суть. Во всём! И в искусстве, и в поэзии, и даже в кулинарии. Знаете, я как-то читала Хемингуэя, и подумала, что он пишет очень… по-японски. Оставляет всё недосказанным, пряча истинный смысл в том, что лишь подразумевается. Никаких лишних слов, а постоянные рваные фразы будто нарочно подчеркивают – в мире нет целостности! – Она смутилась и забормотала, опуская ресницы: – Как-то вот так. Сошлись Запад и Восток – я и хокку люблю, и рассказы «старика Хэма»…
– А что вам больше всего нравится из хокку? – просветлел Шагдаров.
– Ну-у… – задумалась Тома. – Ну, вот это, например.
– Найто Дзёсо, ученик самого Басё, – со вкусом сказал доцент, щурясь от удовольствия. – А я ещё вот это люблю у него:
– Рано вам печалиться, Буладбаатар Цырянович, – мягко вмешался я. – А седые волоски в вашей густой и пышной шевелюре можно по пальцам одной руки пересчитать!
– Хех! – осклабился ценитель японской поэзии, и обронил, не пряча наивной гордости: – Что есть, то есть! А ближе к ноябрьским буду отмечать «кожаную» свадьбу. Да-а!
– Поздравляю! – оживился я. – И как ваша единственная?
Шагдаров до того расплылся, что узкие глаза его смежились и вовсе в щёлочки.
– А у меня теперь две единственных и неповторимых! – радостно закудахтал он. – Весной Кончита родила девочку. Марселе полгодика уже!
– Ой, хорошо-то как! – воскликнула Тома, и страшно заинтересовалась: – А ваша жена, она кто? Испанка?
– Кубинка! – Буладбаатар Цырянович замаслился в ласковой улыбке, и молвил с выражением: – Мария де ла Консепсьон Гуттиэре Ревуэльта-Шагдарова! Следующим летом хотим слетать в Гавану, но… Не знаю. Посмотрим ещё. Слу-ушайте… – завертел он головой, переводя взгляд с меня на Тому, и обратно. – А чего мы в машине теснимся? Давайте посидим где-нибудь! Поедим… А то я толком и не обедал сегодня!
– Упущение, – я покачал головой в нарочитой серьёзности. – Может, в «Котлетную имени Пушкина»?
– А-а… – Водитель поскрёб за ухом, соображая. – Это… А! На углу Невского и Мойки?
– А почему «имени Пушкина»? – удивилась Тома, оборачиваясь ко мне.
– Ну, молва такая прошла, будто на том самом месте стояла кухмистерская, куда Пушкин захаживал. Там жарят просто потрясающие котлеты, большие такие, круглые…
– Поехали! – быстро сказал Шагдаров, трогаясь с места.
Фрейлейн Гессау-Эберляйн глянула в зеркальце, и я уловил отражение её смеющихся глаз.
Всё-таки одну потрясающую котлету, большую и круглую, пришлось умять. Шагдаров наставлял Тому, девушка строчила в блокнотике, а я насыщался.
Обычно «кухмистерскую» осаждает голодное студенчество из «Бонча»[4] напротив, но в пятом часу лишь трое-четверо таксистов составили нам компанию, погружаясь в парное тепло и сытые запахи общепита.
Вернувшись домой, я переживал, что ужин в меня не полезет – и кое-кто сильно обидится за нетронутые тефтели. Зря переживал. Всё съел, ещё и добавки попросил.
Тефтельная церемония…
Мама примостилась напротив, по давней привычке подложив ногу под себя, и пила чай с единственной конфетой, боясь растолстеть. Прихлёбывая, она чуть жмурила глаза – наслаждалась тихой домашней благодатью и роскошью общения.
– А папа где? – лениво поинтересовался я, ковыряя пятый по счёту «ёжик».
– Задерживается папа, – мать перехватила мой подозрительный взгляд, и насмешливо задрала брови: – Это не то, о чём ты думаешь! Всё у нас хорошо, Андрюшенька. А у тебя?
Я прямо глянул в её честные-пречестные глаза.
– Мам, ты учёбой интересуешься или…
– Или, – дан был твёрдый ответ. – С учёбой ты справишься, знаю, верю, но, видишь ли… Ну, что учёба? Ну, получишь ты диплом… устроишься на работу… А счастье? А душевный покой? Ох… – и она сварливо заключила: – Ну, должна же я знать, в чьи руки передам своего сынулю?!
– Ты меня, как котёнка пристраиваешь! – фыркнул я. В голове копились грустные мысли, но вот странность – настроение моё не падало в минус. Родной дом и мирная тишина обволакивали уютом. – Мам, а когда ты замуж выходила, ты папу любила?
– Конечно!
– А он тебя?
– И он меня, – уверенно сказала мама. – Я была счастлива, Дюш. Да я и сейчас… А почему ты спрашиваешь?
– Да понимаешь… – я запнулся, формулируя. – Меня любят, а вот я, похоже, никого не люблю по-настоящему. Думал, с Афанасьевой что-то получится, но там всё разладилось, и… И всё.
Родительница навалилась на стол, и заговорила вкрадчиво:
– Так-так-так… Если тебя любят, значит, девушка не одна, а их, как минимум, две… Ты поэтому звонил в пятницу вечером?
– Ну… да, – покаянно кивнул я, слегка зарумянившись.
– А кто они?
– А вот не скажу! – в моем ответе звучало мстительное коварство. – Должна же быть хоть какая-то интрига!
– Вот всегда так! – разочарованно воскликнула мать. – Паршивец мелкий! На самом интересном… – Она пригорюнилась. – Как же ты вырос уже…
– Метр восемьдесят четыре, – мой желчный тон прикрыл смущение.
Зазвонил телефон и я, шаркая тапочками, поспешил в прихожку.
– Алё?
– Здравствуй, Андрей, – витой провод донёс уверенный голос Минцева. – Можешь завтра подойти часам… м-м… часам к пяти?
– В райком? – сухо уточнил я.
– Да.
– Буду.
И повесил трубку.
Настроение у меня было немного шизофреническим – я одновременно и не хотел заходить в райком, и рвался туда. Меня останавливали вполне осмысленные рациональные причины, а вот эмоциональные, достойные отрока позывы толкали в спину, требуя немедленной сатисфакции. И степенная рассудительность взрослого человека ничего не стоила в юном бушевании чёрно-белого максимализма. Да, мне удавалось кое-как сдерживать душевные порывы с завихрениями, но за бесстрастной маской Чингачгука на юном лице клокотало неистовство и кровожадное желание снимать скальпы.
Я потянул на себя тяжёлую дубовую створку, и решительно шагнул за порог.
«А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» – воинственно крутилось в голове.
Стукнув в дверь бывшего кабинета Чернобурки, я вошёл и буркнул:
– Здрасьте!
– Здравствуй, Андрей. Проходи, садись.
Куратор, как всегда, вальяжно развалился за столом. Похоже, на службе он отдыхает от сохнущих пелёнок, тёплых бутылочек с разжёванными сосками и прочих семейных радостей.
Я снял куртку и меланхолически прошествовал к креслу для посетителей. Минцев с любопытством следил за мной.
– Что, не в настроении? – мурлыкнул он, щурясь, как большой дворовый кот, дежурящий у мусорного бака.
– Георгий Викторович, – негромко, но холодно заговорил я, глядя куда-то за стеклянные дверцы шкафа, плотно набитого синими томами ленинских трудов, – весной я расстался с одной девушкой… С Тамарой Афанасьевой из нашего класса. Особо я не страдал. Но, всё равно, меня сильно задело, когда Тома переехала с родителями в Москву, а мне и слова не сказала. Не попрощалась даже! Это случилось весной, а в начале сентября я узнал причину странного Томиного отчуждения. Она испугалась. Вернее, ее напугали! Арлен Михайлович Константинов…
Как я и предполагал, куратор дёрнулся, пристально взглядывая на меня.
– А откуда ты знаешь его фамилию? – спросил он прохладным голосом. – Разве он представлялся?
– Услыхал в лагере, когда товарищ Константинов мундир измарал, – усмешка моя вышла кривой и злорадной. – К нему так Светлана Витальевна обратилась. Так вот, этот товарищ, оказывается, уговорил Тамару следить за мной, и докладывать о том, с кем я встречаюсь, что делаю, что говорю… – я коротко выдохнул, словно разряжая нарастающее напряжение в себе, и сдавленным голосом продолжил: – Сначала он Пухначёву подбивал «стучать», но Марина – девочка крепкая, настоящая комсомолка. Мы с нею поговорили, и поняли друг друга. А Томка… – мне вспомнилась рыженькая «зеленоглазка», наши обнимашки на лестнице… В груди защемило, еще пуще распаляя натуру. – А Томка слабая, она сломалась! Плакала и боялась. Боялась и плакала…
Минцев слушал спокойно, с неким деловитым безразличием. Повёл головой, как будто воротник рубашки жал ему, и сказал, глумливо усмехаясь:
– Это тебе Акчурина рассказала?
У меня даже пульс сбился.
– Вы и за ней следите? – сипло выдавил я.
– А зачем? – хладнокровно сказал подполковник, пожимая плечами. – Элементарная логика! Ясмина Акчурина была ближайшей подругой Тамары Афанасьевой, а ныне она учится на том же факультете, что и ты. – Поёрзав, он устроился поудобней, и облокотился на стол. – Да, Андрей, Арлен Михайлович искал в твоём ближнем кругу людей, готовых сотрудничать с нами, и находил их…
– А на кой чёрт тогда сотрудничать мне?! – заорал я, спуская накопившееся зло. – Если вы вот так, мимоходом, окунаете моих друзей в дерьмо или вовсе ломаете им жизнь! Не доверяете?! Ну, так засуньте меня куда-нибудь, за высокий бетонный забор с колючей проволокой, и держите там! – с отвращением глянув на Минцева, я смолк, пытаясь хоть как-то успокоить разгулявшиеся нервы.
Куратор не хмурился. Он смотрел на меня бесстрастно и даже чуточку печально.
– Будь ты тем самым «Слоном», которого ищут американцы, мы бы так и поступили, – речь Минцева текла вяло, будто по обязанности. – Наверное… Ну, по крайней мере, такой вариант рассматривался. Запереть на каком-нибудь сверхсекретном объекте – и всего делов… Андрей, ты пойми, государственная безопасность не замыкается кремлёвскими стенами или Садовым кольцом, – заговорил он проникновенно. – Беречь надо весь Союз, от Москвы до самых, до окраин! И здесь личные обиды не в счёт. Да, «доверяй, но проверяй!» А как ты хотел? Слишком многое поставлено на кон. Миллионы жизней! Миллионы судеб, как бы пафосно это ни звучало! Помнишь, как тебя хотели вывезти за рубеж? Вижу, что помнишь. А ты знаешь, что происходило в июле? Мы же в курсе были, что для грязных «прямых акций» ЦРУ использует добровольцев, тех же боевиков НТС и прочую мразь! Тогда в Ленинград отправили чуть ли не полк отдельной дивизии осназа имени Дзержинского, а консульство США взяли под усиленную охрану, якобы с целью предотвращения терактов! До сих пор не знаю, кто же в меня стрелял – американцы или израильтяне? Вряд ли они моей смерти добивались, хотели бы – убили. Просто «удалили с поля», чтоб не мешал… «Моссад» всё испортил – и нам, и цэрэушникам! Всё пошло не по плану, мы подстраивались, что хуже всего, импровизировали на ходу… Ну, хорошо кончилось, и ладно! – помолчав, подполковник вздохнул: – Не злись, Андрей. Думаешь, я ничего не понимаю? Всё я понимаю… – Глаза Минцева опасно блеснули. – А тебе Акчурина не рассказывала, как товарищ Константинов и её хотел в разработку взять?
– Чего-о?! – вытаращился я.
– Того, Андрей! – довольно ухмыльнулся куратор. – Того самого. Арлен у нас большой спец по женскому полу! Да, пытался и Ясмину охмурить, но она, единственная из троицы, сразу и сходу послала его в пешее эротическое путешествие – даже разговаривать не захотела. Стойкая девчонка – честная и верная, прямо, как ты!
Я негодующе фыркнул, но душе стало тепло.
«Молодец, Яська!»
– А насчёт Афанасьевой ты зря… – Минцев почти разлёгся в кресле. – Всё с ней нормально. Вон, в МГУ поступила… на исторический факультет, кажется. Но звал я тебя по поводу совсем другой девушки, хотя тоже рыженькой.
Подумав, я задрал брови.
– Мэри Ирвин?
– В точку! – прищёлкнул пальцами куратор. Кряхтя, он выбрался из кресла и прошёлся, сунув руки в карманы брюк, отчего пиджак смешно встопорщился за спиной. – Сразу скажу, чтобы тебя успокоить – у нас нет планов на её вербовку. Были, да, но начальство подумало и решило, что пусть победит дружба! Мисс Ирвин дважды побывала в твоих экспедициях, она прониклась, в какой-то мере, советским духом, понимать стала, почему мы такие, что ценим, чего хотим. Вот и пусть у себя на родине просто-напросто рассказывает о нас правду!
– Так вы хотите… А-а… – дошло до меня. – Использовать Мэри как агента влияния? «Мягкая сила»?
– Конгениально! – преувеличенно восхитился Минцев. – А теперь смотри. Ты для неё товарищ и авторитет, и сможешь объяснить «рыжуле» те вещи в нашей жизни, которые ей будут непонятны. К статьям в газете «Правда» она отнесётся с подозрением, а вот тебе поверит!
– А я ей никогда не врал, – мне захотелось поджать губы.
– Так именно! А теперь слушай, – куратор присел на угол стола, болтая ногой. – После нового года пройдёт XXVI областная конференция ВЛКСМ, и у нас возникла интересная идея – пригласить на неё Мэри Ирвин! И не просто пригласить, а ещё и наградить Почётной грамотой… м-м… Ну, скажем, «за активную работу по интернациональному воспитанию, большой вклад в развитие и укрепление мира, дружбы и солидарности молодёжи»! Как тебе?
– Неплохо, – заценил я. – Умно. Только я тут причём?
Минцев оскалился хищной мефистофельской усмешкой.
– А какой, по-твоему, интерес у «товарищей» из ЦРУ отпускать в Союз гражданку Соединённых Штатов? Не знаешь? Так я тебе скажу! Чтобы следить за тобой, Андрюша, и докладывать о том, с кем ты встречаешься, что делаешь, о чём говоришь! Понял? Нет, Мэри не шпионка и даже не информатор, но неужто она откажется рассказать о своём советском друге… Ну, скажем, обаятельному репортёру? Или коллеге из школы, где она работает? Согласись, хороший источник информации. Причём, правдивой, искренней, из первых рук! Ну, что? – подмигнул куратор. – Берёшься, агент «Волхв»?
– Да куда ж я денусь… – пропыхтел я, выбираясь из кресла. – Служу Советскому Союзу!
Ночью прошёл дождь и деревья оголились ещё больше, сдаваясь перед холодом-насильником. Студёная свинцовая вода в каналах качала жёлтые листья – лоскутья древесных нарядов, – а они всё падали и падали, трепетно кружась в танце увядания… Классика!
Шины легковушек катились по асфальту с мокрым липким шелестом, изредка плеща в мелких лужицах, отражавших непроглядно-серое небо. Солнце будто растворилось в нависшей хмари, вяло сея тусклый свет, зато и обычная влажная дымка не размывала виды плывучей акварелью – чётко очерченные объёмы Исаакия хмуро громоздились за Невою. Разве что погода отказывала куполу собора и шпилю Адмиралтейства в яром золотом блеске.
Я зябко поёжился, глядя в окно – гулять точно не тянуло, хотя растянутая ленинградская осень мне по душе. Задумчивое время года…
В вестибюле Матмеха гуляла пустота – долгожданный обед призвал голодных к вилкам и ложкам. С верхних этажей ни звука не слетало, лишь от столовой наплывал прерывистый шум. И запах…
На него-то я и шёл. Разварено-мучной запах макарон, перебиваемый сочными нотками гуляша, доносился властно и неоспоримо, как приговор к удовольствию. Капустно-свекольное благоухание борща накатывало с добродушной агрессией, а поверху растекался сытный аромат свежего хлеба – маслянисто-поджаристый шлейф хрусткой корочки смешивался с солодовой кислинкой мякиша…
Я прибавил шагу, минуя кафедру теоретической механики, и резво зашёл в столовку. Очереди почти не было. Я занял за Севой Котоминым с нашего курса – он воровато закапывал котлету в пюре, желая сэкономить шестнадцать копеек.
«Кот» получал стипендию – ровно сорок рублей. Бедно, скудно, но на жизнь хватало.
А хватит ли этой суммы прописью, чтобы с девушкой в кино сходить? А в «Лягушатнике» или в «Сугробе» мороженым угоститься? Ответ отрицательный…
Правда, раздатчицы женщинами были жалостливыми, могли юношей бледных со взором горящим и бесплатно подкормить – тарелкой каши или вермишели.
«Всё-таки, стройотряд будет самым добрым решением, – подумал я, вспоминая Горбовского и косясь на суетливые Севкины манипуляции. – Если, конечно, головастые „первокуры“ готовы податься в рукастых…»
Мои извилины до того привыкли к брейнсёрфингу, что порой связывались с будущим без моего участия, на услужливом рефлексе.
Ага… Летом восьмидесятого бойцы матмеховского ССО «Антарес» будут вкалывать в Рощино – за сущие копейки, зато огребут кучу неприятностей от проверяльщиков из Выборга и Питера.
«Не-ет, так дело не пойдёт…»
Я покусал губу, соображая. Надо будет передислоцировать стройотрядовцев в более хлебное место. В Коми АССР, хотя бы, в посёлок Мандач, или на Пинегу. Там справному бойцу «Антареса» рублей пятьсот-шестьсот начислят точно! И тогда товарищу Котомину не придётся котлеты погребать, а девчонку можно будет сводить не только в кино, но и в ресторан.
«Нечего, нечего… – тут же заворчала моя химерическая натура. – Первым делом самолёты!»
Я честно взял полсупа, картошку с биточками и чай. Сорок копеек. И всё натуральное – никаких стабилизаторов, ароматизаторов да прочих «ешек». Не причастились ещё благ цивилизации.
«А вариант со стройкой в Коми надо обдумать, как следует…»
– Приве-ет! – за мой столик уселась Яся, сияя, как чемпионка с пьедестала почёта. – А я тебе вкусняшек принесла! – Она гордо выложила хрустящий бумажный пакет.
– Ух, ты! – простодушно обрадовался я. – Пирожочки!
– Эчпочмаки! – поправила подружка со значением, и защебетала, выкладывая последние известия: – Мама сегодня прилетела, решила не трястись сутки на поезде. Ну, и правильно. А пекла тёть Алина! Они с мамой близняшки, как Зита и Гита – и родились в один день, и в садик один ходили, и в одном классе учились. Только маманьку к духовке лучше вовсе не подпускать, а тётя Аля такие пироги печёт, что просто закачаешься! А ещё говорят, что у близнецов похожие склонности! Ага, так я и поверила…
Некая мысль вырвалась из потока моего сознания, сверкнула, как рыбка чешуёй, и пропала. Тщетно пытаясь словить ускользнувшую думку, я вытащил треугольный эчпочмак и хорошенько откусил.
– М-м-м… С баранинкой?
– И с картошечкой! Кушай, кушай… – скользнув глазами по соседнему столику, где поглощал свою порцию тощий, длинный как жердь Котомин, Яся окликнула его: – Сева, угощайся! – и протянула аппетитный треугольничек.
«Кот» хищным движением выхватил гостинец.
– Спасибки!
– Прикормишь, – фыркнул я, – совсем ручным станет!
Девушка сладко улыбнулась, с мимолётной лаской пройдясь пальцами по моей руке.
– Дюш… – заговорила она вполголоса, косясь по сторонам. – Мне не хочется, чтобы ты тяготился тем, что вот, я раскрыла твою тайну… Честное слово, когда я перебирала факты – и так, и этак их складывала, анализировала – то вовсе не для того, чтобы любопытство тешить или, там, гордиться: ах, какая я умная! – Яся выдержала недолгую паузу, розовея, и выпалила: – Давай, я тебе помогать буду! Можешь даже не выдавать своих планов, просто говори, что надо делать, и я сделаю. Правда!
Я молча раскрыл пятерню. Узкая девичья ладошка легла на неё, и мои пальцы сжались.
– Спасибо, Ясь, – вымолвил я. – Да какие планы… Партия родная меня раскручивает, на пару с комсомолом, вот и хорошо, согласный я… Ну, и сам начинаю потихоньку проталкивать уже собственные идеи. Так ведь один человек ни черта не стоит! Нужно, чтобы вокруг меня кристаллизовалась некая… м-м… ну, структура, что ли, из активных комсомольцев – таких, знаешь, кто искренне верит в социализм и СССР! А пока…
– Дюш, прости, что перебиваю, но ты не совсем прав, – тихо сказала девушка. – Таких, активных и верящих, полно. И структура уже кристаллизуется – военно-патриотические клубы, поисковое движение! Забыл?
– Помню, – мягко улыбнулся я, и повёл недоеденным эчпочмаком. – Ясь… Поисковые экспедиции как бы обязательная программа для клуба, только этого мало. А в походы ходить – плохо разве? Технику выживания осваивать? Или учиться водить машину? Палить по мишеням на стрельбище, прыгать с парашютом, заниматься самбо и дзю-до? Ну да, похоже на ДОСААФ, только простого содействия армии, авиации и флоту явно недостаточно. Раз уж наш клуб военно-патриотический, то мы должны родину не только любить, но и уметь её защищать! – Я подумал. – Хочу поговорить с Бубликовым… Ты его не знаешь, он на Сестрорецком заводе работает, помогал мне с «Алыми парусами». Парень, вроде, толковый – и в оружейном деле смыслит. Надо бы посидеть с ним, покумекать над маркером. Это такое пневматическое ружье, только стреляет не пульками, а шариками с краской.
– Слушай… Здорово! – оживилась Яся. – Можно тогда настоящую «Зарницу» устроить. Чтобы не понарошку, а почти взаправду!
– Можно и «Зарницу», – спокойно согласился я, – а можно и тактические учения. Уличные бои, например. Захват и удержание плацдарма. Поиск и окружение группы – с отвлекающим манёвром и фланговым обходом…
Девушка посерьёзнела.
– Ах, вон оно что… Я помню, как ты рассказывал. Про Чечню, про Карабах… Думаешь, может начаться ещё одна Гражданская?
– Думаю, Ясь… – длинно вздохнул я. – Ну, война – это вряд ли, хотя… Кто её знает? В прошлом моем будущем – вот же ж, оборотец! – ну, ты поняла (девушка серьёзно кивнула). Тогда народ позволил кучке лишенцев не только власть «прихватизировать», но и экономику. А когда люди вникли в замысел «контры», было уже поздно. Наверх, азартно толкаясь, прорвалась целая толпа «врагов народа»! Зато мирно, без крови… Ну, если не считать четырёх миллионов душ, сгинувших на войнушках, в этнических чистках, померших от унижения и отчаяния. Знать бы, как сейчас выйдет… Громыко всё правильно делает – очень постепенно, но последовательно. Так ему уже мешают! От тихого саботажа переходят к откровенному вредительству, как в тридцать седьмом! Помнишь историю с Немецкой автономной областью?
Ясмина покивала, кривя губы.
– По телику почти ничего не передавали, но я слушала «Би-Би-Си». Что-то там такое было… Про «рост национального самосознания казахов», «массовые демонстрации против имперской политики Москвы»…
– Враньё! – резко сказал я. – Это сам Кунаев народ взбаламутил! А уж массовку собрать… Сунул каждому по сто рублей, вот тебе и «волеизъявление угнетённого народа»! Если бы Москва уступила, то все эти царьки, князьки и ханы мигом бы раздули «национальную идею»! Заболботали бы о выходе из СССР, о «самостийности та незалежности». Запад, конечно же, дружно поддержал бы «борцов за свободу» – и прощай, «союз нерушимый»!
– Москва же отреагировала жёстко… – вымолвила Яся, соображая.
– Да, – согласился я, – но это не укрепило Союз, лишь отдалило его распад. Вожди «братских республик» плевать хотели на дружбу народов, братство, единство и прочие «расплывчатые понятия». Пускай двумя-тремя годами позже, но они всё равно разыграют карту национализма – это же их главный козырь! На Украине, в Прибалтике, на Кавказе, в Средней Азии – везде, даже в автономиях! Нужно срочно отменять границы по национальному признаку, и, вроде как, варианты обсуждались на уровне ЦК… – Я отвлёкся, вспоминая. – А, тебя сегодня ж не было… Нам препод по истории КПСС всю пару толковал о реформе территориального устройства. Ну, я так понял, что пока на Старой площади разброд полнейший! Одни предлагают вернуться к идее автономизации, предложенной Иосифом Виссарионовичем, но отвергнутой Владимиром Ильичом. Другие, с подачи Бовина, выступают за вариант попроще – упраздним-де все союзные республики, а края и области нарежем так, чтобы они были бездотационными. С учётом исторических аспектов, разумеется. Плюс пять «вольных городов». Самый продуманный вариант, пожалуй, у Андропова и академика Велихова – они рассматривают проект перекройки страны на сорок один округ или штат. – Выдержав паузу, я договорил: – А ты представляешь, какие беспорядки эта реформа спровоцирует? В любом случае, при любом раскладе нацэлиты пойдут ва-банк! Следовательно, волнения и погромы гарантированы.
– Ты меня напугал, – надула губки девушка. – Но… Но есть же милиция! Армия, наконец!
– А на чьей стороне окажутся военные? – недобро усмехнулся я, и вздохнул. – Ясь, не слушай меня! Может, зря только нагнетаю, и нас ожидают мир и благоволение во целовецех. Но, согласись, готовиться к худшему – это умней. Как выражаются товарищи чекисты – лучше перебдеть, чем недобдеть!
– Я согласна, Дюш, – твёрдо сказала боевая подруга. – Хочешь, я сама поговорю с этим… с Бубликовым?
– Обойдётся, – улыбнулся я. Помолчав, я поднял палец вверх. – О! Ты как-то вспоминала про знакомую с химфака…
– А, ну да! Софа Мазовер. А что?
– Да мне всё этот маркер покоя не даёт… Вернее, боеприпас к нему. Это шарики – во-от такие, – я разжал большой и указательный, – чуть более семнадцати миллиметров в поперечнике. Они с желатиновой оболочкой, а внутри – пищевой краситель. Лучше смешать его с полиэтиленгликолем, чтобы не растекался. Или с глицерином. В принципе, можно поэкспериментировать в нашем клубе! Две пачки желатина на четыре литра воды. Варим – и разливаем в маленькие круглые формочки. Потом втыкаем в желатиновый шарик шприц с тонкой иглой и накачиваем воздухом до нужного размера. Только-только затвердеет оболочка – тем же манером наполняем её краской. Да, а чтобы шарики не расползались перед сушкой, их надо окунуть в формалин – воняет страшно! – или в четырёхпроцентный водный раствор хромовых квасцов. Окунуть, подержать минуту, стряхнуть. Тогда желатин снаружи задубеет и будет лучше форму держать. Ну, рецепты, конечно, топорные, да и работёнка та ещё – нудная, ручная…
– Ничего не нудная, – воспротивилась Ясмина, и отчеканила: – Боеприпасы я беру на себя! Мы с Софой займёмся, у неё дома целая лаборатория.
– Надёжный тыл превыше всего! – заворковал я бархатисто, с удовольствием наблюдая, как в глазах напротив разгорается жаркий блеск.
Нашей захватывающей игре в гляделки помешала дружная компания астрономов, окружившая профессора Шаронова по прозвищу «Альмукантарат»[5] – за сферичность фигуры. Звездочёты с подносами галдели на все голоса, поминая Фаэтон и Немезиду, а профессор стойко защищал научный метод.
Неожиданно долговязый лохматый астроном, стоявший с краю, пригляделся ко мне – и зашагал с грацией циркуля.
– Соколов? – осклабился он щербато, и протянул здоровенную лапищу, поглядывая на Ясю. – Здорово! Я, вообще-то, Базилио… э-э… Василий. Ты в баскетбол… как?
Я пожал ручищу, и со вздохом признался:
– Никак.
– Да? Жаль, жаль… – Похоже, Базилио расстроился не сильно. – Я, вообще-то, капитан, а у меня в команде третьего номера не хватает… Ну, и ладно. Я, вообще-то, от имени и по поручению. Тебя в Большом комитете ждут! Я где-то с полчаса назад туда заходил, мячи выбивал. Просили передать, если увижу! Ну, давай…
Баскетболист удалился, а я встал, выуживая из пакета последний эчпочмак.
– Проводить тебя? – улыбнулась Ясмина, глядя снизу вверх.
– Не надо, – мой вздох вышел очень мужественным. – Я сам.
– Тогда наклонись…
Я нагнулся, и девичьи губы припали к моим на долгую-долгую секунду.
Погода понемногу портилась – слабенькая морось колола лицо холодными иголочками, кропила город небесной влагой, туманя дали. Да мне, честно говоря, и не хотелось всматриваться в белёсую муть. Быстренько добравшись до Ректорского флигеля, я юркнул за двери, где было сухо – и тихо. Лишь со второго этажа наплывал металлический стрёкот пишущей машинки.
Куртку долой… Свернув её кожей внутрь, ухватил под руку, и направил стопы в «Большой», то бишь университетский комитет комсомола.
Скоро в секретари должен выйти Бастрыкин, а пока неуёмную комсомольскую энергию направлял в мирное русло Дубов, выпускник истфака.
Дверь кабинета стояла приоткрытой – и ни звука. Уже готовясь обнаружить удручающую пустоту и безлюдье, я заглянул внутрь. Секретарь комитета ВЛКСМ, однако, не покидал свой пост – сидел за столом, горбясь над бумагами.
– Игорь Васильевич? – церемонно ввалился я. – Здрасьте!
– Андрей Владимирович! – мигом оживился Дубов, охотно захлопывая папку.
– Просто Андрей.
– Просто Игорь! Проходите, присаживайтесь…
Мы пожали друг другу руки, и уселись, разделенные столом.
– Признаться, Андрей, у меня были на вас грандиозные планы, – сказал секретарь, благодушествуя. – Человеку, доказавшему теорему Ферма, самое место в комитете комсомола Матмеха! Так я думал, по крайней мере. Предполагал, рассчитывал… Пока мне не позвонили из обкома партии! Варвара Ивановна убедительно просила не выдвигать вас в комсорги факультета… Нет-нет, – заторопился он, – дело вовсе не в том, что ваша кандидатура не по душе партийцам. Как я понял товарища Таневу, у неё есть для вас иное предложение. Она просила ей позвонить… – Дубов виновато развел руками. – Сам хотел зайти на Матмех, да тут Бориска объявился… Ну, что? Звоним?
– Если вам нетрудно, – тонко улыбнулся я, гадая, что на уме у «товарища Таневой».
– Да кого там… – затейливо отговорился комсорг, бодро накручивая телефонный диск. Набрав номер, он терпеливо выждал, поправляя очки, и встрепенулся: – Алло? Варвара Ивановна? Это Дубов… Да-да, он здесь! Передать? Держи.
Я принял трубку с лёгким замиранием, не зная, чего ожидать.
– Алё?
– Привет, Андрей! – послышался знакомый голос. – Слушай… А ты можешь подойти в Смольный? Чтобы не по телефону? Ну, если сегодня никак, то завтра…
– Да я сейчас приеду!
– Да? – обрадовалась трубка. – Ну, и отлично. Тогда я заказываю пропуск!
Именно посередине осени Смольный выглядел, как в дни Великого Октября, а красный флаг, полощущийся на фоне пасмурного неба, будто свидетельствовал достоверность воображённого реала. Еще бы пару часовых выставить – шинели в пол, папахи набекрень, винтовки в мозолистых руках…
По длиннущему коридору гуляло эхо голосов, а вот шаги гасились «кремлёвскими» дорожками. Я свернул в закуток к знакомому кабинету – приёмной для Таневой не полагалось, статусом не вышла. Вежливо постучав, переступил порог.
Хозяйка кабинета глянула исподлобья на посетителя – знакомый ракурс будущих фотосессий! – и сразу заулыбалась.
– Здравствуй, Андрей! Проходи!
– Здравствуй, Варвара, – отзеркалил я улыбку. – Как жизнь?
– Да нормально. С уверенностью смотрю в будущее! – Рассмеявшись, Танева покинула кресло и прошлась по скрипучему паркету. – Разомнусь хоть…
Светлый пиджачок, строгая юбка, «лодочки» на скромном каблучке. Дресс-код. Но было заметно, что официальный костюм сковывал Варвару – в потёртых джинсах и безразмерном свитерке она чувствовала бы себя гораздо комфортнее.
– Знаешь, Андрей, – задумчиво проговорила Танева, складывая руки на груди, – летом я почти не верила, что у тебя получится с «Алыми парусами»…
– Да я и сам не верил!
– Но ты всё-таки добился своего, – с чувством сказала Варвара Ивановна. – Я так радовалась тогда! Ведь ты, по сути, держал очень сложный экзамен – и сдал его на «пять с плюсом». А это было важно, ты даже не представляешь, до какой степени! Григорий Васильевич периодически спрашивает о тебе, я докладываю, а позавчера он лично зашёл – просил, чтобы ты готовил доклад к областной конференции ВЛКСМ…
– О, как! – мои брови изумлённо вздёрнулись.
– Вот так! – горделиво улыбнулась Танева, и построжела. – Конференция назначена на восемнадцатое января, так что время есть. Доклад должен быть чётким и по делу – расскажешь, с чего началось поисковое движение, что успели сделать за два года. И… Да, возьмёшь у меня информацию по Союзу – сколько уже действует военно-патриотических клубов, каков охват… Наметишь планы, затронешь перспективы, обозначишь проблемы… Только смотри, если уж соберёшься говорить про трудности, тут же предлагай решения! И… Да, надо, чтобы все «ветераны» поискового отряда обязательно присутствовали! Товарищ Романов это обговорил особо. Так что… Вот тебе лист бумаги – запиши фамилию, имя, отчество каждого и каждой – их всех изберут делегатами.
– Эт-то здорово… – негромко проговорил я, щелкнув толстой шариковой ручкой на четыре цвета. – Только… Ну, вот, Наташа Кузенкова переехала в Мурманск… Хотя сейчас она в Кировске, вроде… Учится в медучилище на фельдшера. А Тома Афанасьева – в Москве.
– Ничего страшного! – Варвара небрежно дунула вверх свалившуюся на глаз прядь каштановых волос. – Пригласим! Проезд оплатим, гостиницу организуем.
– Ну, тогда…
Стараясь писать разборчиво, я настрочил:
Уголки моих губ приподнялись. Фамилия Томочки звучала пышно, как у остзейского барона, но люди знающие непременно улыбались, слыша её. «Эберляйн» можно было перетолмачить, как «кабанчик»…
Одноклассники… Одноклассницы… За две поисковые экспедиции мы узнали друг друга лучше, чем за десять лет школы.
– Да все, вроде… – забормотал я, проглядывая список, и протянул его Таневой.
– Угум-с, – отпустила Танева, челноча глазами по строчкам. – А я всё думаю, где же я слышала эту фамилию… Громкая такая, звонкая… Гессау-Эберляйн! А Вернер Эберляйн из ЦК СЕПГ, кем Томе приходится?
– Это её дед, – улыбнулся я.
– Правда?! – непритворно изумилась Варвара. – Это надо же, а? И… Да, Андрей, будь морально готов к тому, что по итогам конференции ты станешь членом бюро обкома комсомола. – Оставив официальный тон, она улыбнулась и подмигнула: – Самым молодым за послевоенную историю!
Андропов достал заветный графинчик и плеснул в стакан. Налитое цветом напоминало бледный зелёный чай – это сибиряки расстарались, доставили с оказией целебный настой алтайских трав. Не сказать, что вкусно, но полезно.
Вздохнув, Юрий Владимирович выцедил питьё. Японские нефропротекторы помогают, вроде, но и от народных средств отказываться негоже.
Или зря он выпытывал у «Объекта-14», сколько ему осталось? Узнать жестокую правду было очень неприятно! Но ведь и робкая надежда затеплилась…
«Умники из Снежинска обещают, что отечественные аналоги даже превзойдут самурайское зелье, – Андропов кривовато усмехнулся, отставляя гранёный стакан. – Ну-ну…»
Проверим лет через пять-шесть. Ежели выживет, значит, точно превзошли…
Тяжеловато поднявшись, он обошёл стол, уставленный телефонами, заваленный бумагами, задорно мигающий огоньками селектора.
«Ноги поднимай! – поморщился Ю Вэ на внезапной волне раздражения. – Тебе всего шестьдесят пять!»
Шарканье представлялось ему признаком срамной старческой немощи, а потому бесило. Или то был лютый страх приближения к роковому числу – тому самому, что чеканят на могильной плите через дефис за датой рождения? А в зарубке дефиса – вся жизнь…
Андропов тряхнул кистью, как будто устало соглашаясь. Завелась у него такая привычка – рассеянно отмахиваться от негатива, от подступающей черноты.
«Все мы внезапно смертны…» – смиряясь, но не позволяя слабой натуре уйти в минор, Юрий Владимирович приблизился к окну.
Ещё летом он ловил себя на том, что скучает по своему старому «чекистскому» кабинету. Ему стало не хватать завораживающего кружения машин по площади, и Железного Феликса, что стягивал окрестное пространство на себя.
Андропов усмехнулся. Пятница сегодня… Будь он, как и прежде, в кагэбэшных чинах, то и вовсе уехал бы «в лес», в Ясенево. Вот, где ему всегда хорошо работалось – в стенах белой «книжки» ПГУ!
А рощи, поля и перелески за окном тамошнего кабинета настроят лучше всяких муз… Тихая, лиричная прелесть!
Глядишь, как золотится, как трепещет поредевшая листва на берёзках да осинках, как упрямо зеленеют сумрачно нахохлившиеся ёлки – и словно молодеешь душой, а мысли отстаиваются, будто вода в лесном озере – вся муть оседает на дно…
Ю Вэ насмешливо фыркнул, разрушая мимолётный образ.
«На даче молодеть будешь!» – подумал он, прислушиваясь.
Из приёмной доносился неразборчивый говор.
«Явились… – мелькнула ворчливая мысль. – Пожаловали…»
Дверь клацнула, впуская Василя, не столь давно обмывшего майорские погоны.
– Товарищи Иванов и Минцев, – прошелестел голос порученца.
– Давай их сюда, – буркнул хозяин кабинета. – И сообрази что-нибудь к чаю… Умгу?
Генерал-лейтенант Иванов числился начальником отдела «Ф» управления «С», а по сути, руководил личной разведкой Андропова. Борису можно было доверять, такой не сдаст.
Вот только должность председателя КГБ осталась ступенькой ниже, а «персональная спецслужба» по-прежнему работает на него – с молчаливого одобрения Громыко.
«Объект-14 контактировал лично с вами, – сухо заметил Андрей Андреевич на днях, – вот и продолжайте в том же духе. – И усмехнулся, кривя уголок губ: – Считайте это общественным поручением!»
Дверь отворилась шире, и порог переступил плотный, кряжистый Иванов. Умнейший человек, блестящий тактик, он выглядел именно тем, кем был с ранней молодости – человеком от сохи, крепко стоящим на родной земле. И даже строгий костюм, пошитый в ателье ЦК КПСС, не сидел на нём, а, скорее, висел. Борис был рождён для шинели.
А вот юркий, чернявый Минцев, шагнувший следом, как-то незаметно, мимоходом, обрёл лоск «адъютанта его превосходительства».
– Здравия желаю, Юрий Владимирович! – улыбнулся он по-светски, но с той потаённой ухмылочкой, которую человек нервный вполне мог бы счесть издёвкой.
– Ох, Гоша… – покачал Андропов головою. – Допроситесь вы у меня! Проходите.
Василь был невидим и бесшумен – тенью скользнув за спинами приглашённых, он выставил поднос на длинный стол, и молча удалился.
– Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Угощайтесь, – повёл рукою Ю Вэ. – А я с утра насиделся – пройдусь как бы…
Жора живо уселся и опорожнил чрево электросамовара ровно на полчашки. Зато из чайничка долил столько заварки, что янтарный напиток загустел до чернильного оттенка.
– Э! Э… – заволновался генлейт. – Оставь немного старшим по званию!
– Я по чуть-чуть, – оправдался подполковник, выхватывая из вазочки пару сушек, блестящих, будто лакированных.
Тускло улыбаясь, хозяин кабинета прошёл на своё законное место.
– Не жадничай, Борь, всем хватит, – проговорил он, устраиваясь поудобней. – Ну-с… Насколько я понимаю, никаких подвижек в деле «Сенатора» не наблюдается…
Посопев, Иванов вымолвил:
– Никаких, Юр… Юрий Владимирович. Ни писем, ни закладок…
– Ни звонков, – подхватил Жора.
Андропов сложил ладони перед лицом и глубоко задумался. Потом вскинул на Минцева сузившиеся глаза.
– В последнем… или в предпоследнем письме была информация о том самолёте… О ЧП с «Пахтакором».
Сушки отчётливо хрустнули.
– Так точно, Юрий Владимирович, – лицо подполковника обрело строгость. – Мы проверяли. Два «Ту-134» – из Ташкента и Кишинёва – действительно могли столкнуться в небе над Днепродзержинском. А вся вина – на авиадиспетчерах! Один – молодой, неопытный, а его наставник вместо того, чтобы давать чёткие, ясные команды, нёс всякую отсебятину – летуны просто не понимали, чего от них хотят! Там ещё третий борт был, «Ил-62», так и его первый пилот переспрашивал постоянно! Короче, мы обоих диспетчеров взгрели, но потом. И начальнику смены досталось, чтобы не ставил новичка на сложнейший сектор! А в «день Д» дежурили другие спецы. И разошлись самолеты, как в море корабли! Кстати, тогда «Пахтакор» проиграл минскому «Динамо»…
– Зато живые все, – буркнул Иванов, поправляя очки.
– Да, товарищи… – задумчиво проговорил Андропов. – Сколько уже людей спасено, и наших, и не наших… – взгляд его стал испытующим. – Что, Боря, не согласен?
– Да нет, почему? – Борис Семенович решительно налил себе чаю, ворча: – Пока некоторые любители чифиря всю заварку не выдули… Я согласен, Юр, просто действительность уж больно… м-м… эластична, что ли. Не затеяли мы войну в Афганистане – и правильно сделали. Так нам Польша дала жизни!
– Позволю с вами не согласиться, товарищ генерал-лейтенант, – чопорно сказал Минцев. – Потери в ПНР исчисляются сотнями душ, и, в основном-то, гибли сами пшеки – уж простите за слабые интернациональные позывы. А вот в Афгане мы бы потеряли тысячи! Причем, наших парней.
– Уел, – насмешливо фыркнул Иванов, отхлебнув из чашки и почмокав, словно ловя послевкусие. – В августе летал в командировку. В Кабуле отметился, в Герате и Кандагаре. Наших там уважают, называют «шурави». И военных, и геологов… Только неспокойно в Афгане. Моджахеды шалят… Да те же басмачи! Мутят воду. Так что… Бодание продолжается. Наши серьезно усилили части мусульманского батальона и группу военных советников, шлют новые подготовленные группы спецназа. Фалин направляет «Зенит» и «Каскад», а Щёлоков – «Кобальт».
– В МВД впечатлились успехами польской ЗОМО, – тонко улыбнулся Андропов, – перенимают опыт, готовятся по-своему к Олимпиаде… – он покрутил большими пальцами. – Да, чуть не забыл! Информацию насчёт четвертого ноября, о боестолкновении у посольства в Тегеране, штатовцам передали?
– Ещё в сентябре, по своим каналам, – степенно заверил его Борис Семёнович, шумно отхлёбывая из чашки. – И, похоже, что аятолла Хомейни действительно готовит провокацию. По всему Ирану идут многомиллионные демонстрации – требуют выдать шаха, – а власти мешают отъезду посольских… Кроме негров, почему-то.
Озабоченные морщины, взбороздившие было лоб Андропова, разгладились.
– Ладно. Вернемся к «Сенатору». – Успокоившись, Ю Вэ начал мерно излагать: – В письме – уже точно в последнем – предиктор утверждает, что его знание будущего якобы становится неактуальным, поскольку изменяется реальность. Проверить это утверждение мы не в состоянии, но логика подсказывает, что оно верно. Ладно, допустим. Но ведь не всё течёт, не всё изменяется! Те же неурожаи обусловлены, как правило, климатом, воздействовать на который пока не может никто. Я уж не говорю о землетрясениях, извержениях и прочих бедствиях. Да и о тех событиях, на которые люди способны хоть как-то повлиять, «Сенатор» тоже мог бы сообщать! Пусть даже с оговорками типа «предположительно», «приблизительно», «с определенной долей вероятности»… Но он этого не делает! Почему?
Подполковник глянул на генлейта. Тот молчал, задумчиво покачивая чашку с недопитым чаем.
– Думаю, он испугался раскрытия, – громко сказал Жора. – Или ему просто надоело бояться!
– Или истёк срок пребывания, – хмыкнул Иванов.
– Тоже вариант! – энергично кивнул Минцев.
– Жора, – блеснул на него очками Андропов, – вы сузили круг местожительства «Сенатора» до Ленинского района в Ленинграде, и масса фактов подтверждает, что он находился именно там… Или, быть может, и сейчас там проживает?
Гоша хотел было ответить, но Ю Вэ поднял руку, тормозя подполковника.
– Нет-нет, вопрос чисто риторический! – Размашисто хлопнув ладонью по столу, Андропов поднял указательный палец. – Скажите лучше… Случайно ли, что и мы, и американцы вышли на одного и того же человека, на одного и того же подростка?
Минцев длинно вздохнул, откидываясь на спинку стула.
– Если уж разбираться, Юрий Владимирович, – заговорил он глуховатым голосом, – то первыми на Андрея Соколова вышли как раз американцы. И потому лишь, что «Сенатор» сам активно повёл свою игру. Анекдот, конечно, но цэрэушники успели заметить лишь ухо Андрея, и вот на этом-то, весьма зыбком доказательстве строили всю свою оперативную разработку! Но кого именно видела единственная свидетельница – Синтиция Фолк – в Таврическом саду? Безусловно, Соколова! Кстати, Синти в приватной беседе рассказала, что именно передал Андрей… Якобы передал! Это были плёнки с переснятыми записями о торговцах наркотиками, спрятанными в коробочку от диафильма. Но! Там по аллеям гуляли и бегали трусцой десятки людей! Почему же Фолк вцепилась именно в Соколова? А потому что именно его она видела последним перед самим изъятием! Но это же не доказывает, что Андрей – это и есть «Сенатор»! Или «Слон». Потом и мы вроде бы убедились, что действует именно подросток – ещё в ходе провальной засады у почтового ящика, или после передачи информации итальянцам…
– Жора… – негромко вымолвил Андропов. – А как это понимать: «вроде бы убедились»? Вы сомневаетесь в наших выводах?
Подполковник слегка нахмурился, и дерзко вытолкнул:
– Сомневаюсь, Юрий Владимирович.
– Ох, и нагле-ец… – заерзал Иванов.
– Юрий Владимирович! – Минцев слегка повысил голос. – Да, мы убедились, что действует именно подросток. И мы, и они! Сей отрок составляет грамотные, умело структурированные послания, причем женским почерком! Стреляет из лука на уровне мастера спорта. Владеет китайским и фарси. Профессионально фотографирует, уходит от наружки и совершает иные подвиги. Вы сами-то верите, что такой вундеркинд… или супермен существует в природе? Возможно, что я просто недалёкий человек, но в мою картину мира данный монстр никак не вписывается! Не втискивается! – Он выдохнул. – Ну-у… ладно. Я кое-как убедил себя, что «Сенатор» – это не группа, а всего лишь пара. Идеальное сочетание – отец и сын. Андрей – связной, а его родитель и есть искомый предиктор. Замечательная схема, но она не работает! Иначе как подполковник Соколов угодил в плен к бойцам ПОЛИСАРИО? Он что, не знал, что с ним случится? Но тогда какой из него предиктор? По другой версии, «Объект-14» прибыл к нам из будущего. Хорошо! Но в этом случае Соколов-старший тем более должен был помнить, что произойдет в Марокко – и сделать всё, лишь бы избежать похищения!
– Короче, Склифосовский, – пробурчал Иванов.
Жора возбуждённо заелозил.
– Подполковник Соколов – обычный военврач, приличный специалист, профессионал, но ко всем этим странным чудесам с «послезнанием» не имеет никакого отношения! Точно так же, как и его сын! Да, Андрей выбился в знаменитости, но он же не по щучьему велению доказал теорему Ферма, а минимум два года шёл к этому, рос, так сказать, над собой! Грыз математику! И… – подполковник неожиданно заулыбался. – Знаете, когда меня осенило? Этим летом, в Риге. Примчался туда, уже подстреленный, злой. Ведь Андрея не сволокли на Запад только потому, что одна команда похитителей помешала другой! Чарли Беквит силой отнял у «моссадовцев» схваченного Соколова – и передал нашим. Не знаю уж почему. То ли чувство справедливости взыграло, то ли израильская яхта помешала… Ну, не важно! Просто я тогда сидел в штабе, голодный, рана ноет, а в голове какая-то, знаете, кристальная ясность! Что ж такое, соображаю – и ЦРУ нацелилось на Андрея, и КГБ, а теперь еще и «Моссад»? И я впервые попытался глянуть на проблему не изнутри, а как бы со стороны. И подумал: «А если „Сенатор“ специально подставляет Соколовых? Если он их просто использует втёмную, особенно младшего, чтобы прикрыться ими, отвести подозрения от себя?»
– Не хреново девки пляшут… – начал Иванов поражённо, но не закончил свою любимую присказку. – Погоди… Но как?!
Минцев расплылся в улыбке и повёл руками, делая широкий жест:
– А вот, не знаю! Не имею ни малейшего понятия! Может, этот «Сенатор» как Вольф Мессинг, что угодно внушит любому!
Андропов с силой хлопнул обеими ладонями по столу и глубоко задумался.
– Интере-есная версия… – выговорил он. – Хм… Куда она нас выведет – или заведёт! – не знаю, но… Вот что. Надо заняться тем, что… Да просто внимательно оглядеться по сторонам! Вот Жора упомянул засаду у гастронома на Ленинском проспекте… А давайте вспомним, кто тогда присутствовал на операции? Не было ли рядом чужих? Не происходило ли что-то… м-м… странное, непонятное! Понимаю, что два года минуло, но попробовать-то можно? И по стрелку в Дурасовском переулке поработать, и по «Васе Крюкову». Вполне может статься, что мы кого-то упустили из виду, кого-то очень и очень важного… Задача ясна?
– Никак нет! – ухмыльнулся Жора. – Разрешите выполнять?
Геша Бубликов ничуть не изменился со времён «Алых парусов». Всё такой же тощий, усатый и загорелый, только теперь в комплекте с застиранными джинсами «Авис» и тельняшкой шла тёплая куртка – с залива ощутимо дуло. Хотя и с Разлива поддувало – ветра путались, сбиваясь на перешейке, заметённом дюнами, заросшем дубками, застроенном высотками и дачами.
– Тебе бы золотая серьга подошла, – ухмыльнулся я, поправляя сумку на плече и взглядывая на спутника.
– Ага! – осклабился Геша, топорща конармейские усы. – Серьга в ухо и попугай на плечо! Хех! Слушай… – он смущённо поскрёб в затылке. – Если ты ко мне, как к «адмиралу» приехал, то огорчись – «Корсар» в ремонте.
– Я приехал, как к токарю 5-го разряда. – вынув бледную миллиметровку, я с хрустом развернул лист. – Это эскиз маркера, духового ружья. Ковбои таким бычков метили – пуляли шарики с краской… – кратко расписав суть пейнтбольных радостей, я ткнул пальцем в набросок: – Сверху тут фидер, он вроде магазина. Засыпаешь в него боекомплект – желатиновые шарики диаметром семнадцать целых три десятых миллиметра – и одиночными по врагу… Вот тут, спереди, съёмный ствол.
– И как это работает? – склонил голову Бубликов, любопытным взглядом чертя по бумаге.
– Не просто, – заговорил я, концентрируясь на чёткости формулировок. – Смотри. Основной механизм – это газовый клапан, но шарик вылетает из дула на скорости девяносто метров в секунду, поэтому простым нажатием пальца ты клапан не откроешь – сил не хватит. Тут всё немножко иначе работает. Вот этим штырём в задней части маркера – видишь? – сжимаешь пружину, и она отводит ударник. Жмёшь на спусковой крючок, пружина срабатывает, ударник бьёт по клапану – и выпущенный газ тратится сразу на два усилия: во-первых, выстреливает шарик, а, во-вторых, отводит ударник, сжимая пружину, и тот фиксируется для следующего выстрела.
– Полуавтомат, – понятливо кивнул Геннадий.
– Именно. А вот это – затвор или «болт», как бы полая трубка. Он соединён с ударником и движется вместе с ним. Когда ударник зафиксирован, затвор-болт находится в крайнем заднем положении – и открывает канал, по которому в маркер попадает пейнтбольный шарик с краской. Жмёшь на спуск – освобождается ударник и, вместе с «болтом», оба движутся вперёд. «Болт» при этом толкает шарик внутрь ствола и перекрывает канал из фидера…
– Так… Понял… – затянул Бубликов. – Хм… А почему шарик между выстрелами не вываливается из ствола?
– Хороший вопрос! – улыбнулся я. – Правильный. Между выстрелами шарик удерживается фиксатором – болдетентом. Когда затвор начинает двигаться, он шариком надавливает на болдетент, тот проминается – и пускает боеприпас в ствол.
– Хитро… – Геша затеребил губу. – Стоп… – он пошарил взглядом по эскизу. – Баллон, получается, отдельно?
– Да.
– Большой?
– Ну, где-то на литр или чуть меньше. Но чтоб под двести атмосфер.
– Угу… – Бубликов задумался, озабоченно при этом помаргивая. – Нет, интересная штуковина… Я в «войнушку» сыграл бы! Ну, с тебя чертежи тогда.
– Обязательно, – кивком согласился я. – Сроки? Хотя бы примерно?
Геша взлохматил волосы, уставляя взгляд под облака.
– Ну-у… Первый экземпляр – не раньше декабря. Испытаем когда, что-то наверняка менять придется… Ну, это нормально. И сколько тебе этих… маркеров надо?
– Пятнадцать-двадцать, для начала.
– Осилим, – кивнул Геша. – Я своих охламонов привлеку. Хоть и пэтэушники, а руки у них откуда надо растут. Сделаем. Но не раньше марта.
– Понял. И… сколько? – осторожно забросил я вопрос.
– Три пригласительных на первый бой! – ухмыльнулся Бубликов. – Дешевле даже не проси!
Я доехал до Финляндского вокзала, там спустился в метро и вылез на «Площади Восстания».
Небо над головой привычно хмурилось, но настроение держалось приподнятым. О маркерах я больше не думал, перегрузив проблему на Гешу. Человек он надёжный, проверенный, сроки выставил реальные. «Боеприпасами» занимается Яся с незнакомой мне Софой – и тут полный порядок.
Пейнтбольные шлемы, налокотники-наколенники? Пф-ф! Да это, вообще, пустяки! Время есть, до весны точно успею. Пятнадцать… Нет, лучше двадцать комплектов. Изготовим, ничего страшного…
Я усмехнулся: мои милитаристские фантазии понемногу обрастали плотью. Добро должно быть с оружием в руках.
Вспоминая прожитые мною восьмидесятые, я прекрасно понимал, что повторения прошлого не будет. Вот, прямо сейчас, на моих глазах, происходит слом того настоящего, которое мне знакомо.
Одни люди уходят – их снимают, сажают в СИЗО, отправляют на пенсию или ссылают в Африку чрезвычайными и полномочными. Другие приходят – Андропов, Талызин, Квицинский, Канторович…
Я невольно улыбнулся, вспомнив Леонида Витальевича – вот уж кто доволен и даже счастлив, затевая «великие перемены»!
И всё равно, поджимает тревога, холодит боязнь. А выйдет ли что путное? Не оплошаем ли?
Память моя подводит всё сильнее, всё чаще не смыкаясь с реалом, и уже не получается искать опору в завтрашнем дне – будущее скрыто плотным, непроницаемым туманом, а послезавтрашние победы или горести мне не ведомы…
Задумавшись, я обнаружил, что впереди укрощают коней над Фонтанкой, и свернул на Рубинштейна – там, сразу на углу, привечала оголодавший народ сосисочная, обидно прозванная «Гастритом». Ну, и зря. Столовая, как столовая – дёшево и прилично. И вкусно.
До войны там держали кафе-автомат. Заходишь, небрежно бросаешь мелочь в монетоприёмник, и тебе – раз! – получите бутерброд с сыром. Или с колбасой.
Нынче тут живые повара, а «Гастрит» славится «фирменной» солянкой с лимончиком да сосисками с тушёной капустой.
Невольно сглотнув, я зашёл подкрепиться – сосисочки звали меня и влекли неудержимо. Натуральные! Свежие! Пахнут! Расплатившись, устроился у окна – и вкусил. Розовая сочная мякоть идеально сочлась с белокочанной вязью и ломтиком «Дарницкого».
Я усмехнулся, жуя. Юность – всего лишь продлённое детство, а какая у ребёнка, по малолетству не отягощённого духовными потребностями, высшая радость и благодать? Правильно, вкусная еда…
– Вы позволите? – дребезжащий голос опал шуршащими жёлтыми листьями.
Сухонький старичок клонился у моего столика, едва удерживая подрагивавший поднос. Лакированная, потёртая трость висела у него на запястье.
– Да, пожалуйста, – поспешно сказал я, хоть и без особой охоты. Не люблю делить стол с чужими – они мешают думать, не дают сосредоточиться, и вообще… А куда деваться?
– Благодарю… – старикашка присел напротив с порцией местной солянки.
Я присмотрелся, незаметно скашивая зрачки. Сосед кряхтел и вздыхал, как мне показалось, не в меру – вблизи он не выглядел окаменелостью. Да, волосы и бородка металлически поблёскивали проседью, но кожа узкого, подвижного лица не коробилась морщинами. И глаза живые, без потухшего, бессмысленного взгляда, свойственного старикам, запустившим разумение.
Костлявые запястья, вылезавшие из рукавов ветхого старомодного пиджака, принадлежали человеку тощему и узкоплечему, однако свитер толстой вязки компенсировал худобу.
«Интересный экземпляр…» – подумал я, накалывая вторую сосиску.
«Экземпляр» церемонно хлебал солянку, не сгибаясь простецки над тарелкой, а держа спину прямой, и неожиданно выдал с легчайшим еврейским говорком:
– Скажите, Андрей, а если бы «Моссад» не затеял ту дурацкую эксфильтрацию, а вас просто пригласили бы в Израиль… Дали бы вы свое согласие?
Хорошо хоть, откусил я маленький кусочек, а то, наверное, подавился бы. Все мои вяло текущие мысли смыло волной ледяного напряжения. Откуда «Экземпляру» известно моё имя?
Ну, имя-то ладно, мог услыхать – или узнать при встрече, персона-то моя публична. Но эксфильтрация…
– Меня так и тянет спросить: «На кого работаете?» – сухо заговорил я. – Впрочем, судя по вашей информированности… да и по обличью, вы и сами сотрудничаете с «Моссадом». Может, хотя бы представитесь?
Старик слушал меня внимательно, чуть ли не с одобрением.
– Ой-вэй, Андрюша… – с развязной непринуждённостью отмахнулся он. – Мои паспортные данные ничего вам не скажут, я всего лишь старый больной еврей. Хотя… Ладно. Только ради вашего спокойствия и пущего доверия! Зовите меня Ефимом Лейбовичем. А что касается сотрудничества… – его губы скривились в усмешке. – Все мы с кем-то сотрудничаем, Андрей, такова нынешняя жизнь. Вы сотрудничаете с КГБ и ЦРУ, я с «Моссадом»… Но разве кто-то из нас двоих предал свою Родину? Таки нет.
Помолчав, я осторожно заговорил:
– Чтобы ответить на ваш вопрос, Ефим Лейбович, мне нужно хоть что-то понимать. Когда меня вязали ребятишки из Тель-Авива, я слышал и про «Машиах», и про «Кровь Давидову»…
– О, это просто, Андрей! – с готовностью закивал мой визави. – Чекисты называют вас «Сенатор» или «Объект-14». Агенты ЦРУ почему-то окрестили «Слоном», а директор «Моссада» дал вам кодовый псевдоним «Машиах».
– «Мессия»? – сощурился я.
– Совершенно верно! Отсюда и название всей операции – «Кровь Давидова». Ибо, по писанию, Мессия – то бишь, «помазанник Божий» – потомок царя Давида.
– А директор «Моссада» не уточнял, как именно он удостоверится в моём родстве с Давидом Евсеевичем? – усмехнулся я.
Старикан молча улыбнулся, скаля крепкие белые зубы.
«Старикан ли?» – мелькнуло в голове, а вслух я сказал:
– Ни в Израиль, ни в Соединённые Штаты пока не собираюсь. – Мне удалось выдержать недолгую паузу. – Знаете, я уже столько всего понахватался, столького наслушался – и от наших, и от ваших, и от парней из Лэнгли, что некоторые вопросы… вроде заданного вами, начинают дико раздражать. Подумайте лучше, почему сотрудники трёх ведущих спецслужб мира тупо упёрлись в мальчишку из Ленинграда? Что данный факт доказывает – их тождественно равный профессионализм? Или общую, фатальную и смешную ошибку, совершённую всеми по очереди, вернее, по эстафете? Ефим Лейбови-ич! – мой голос зазвучал на самой проникновенной ноте. – Я не тот, кого вы ищете! Примите это, как данность. – Не выдержав высокого штиля, резко закончил: – И оставьте меня в покое!
Я покинул «Гастрит» и обернулся, лишь выйдя к Невскому. Ефим Лейбович неспешно удалялся в сторону Пяти углов, тяжело опираясь на трость. Двинуть следом, изображая «наружку»?
А если на то и расчёт? И не слишком старый, вполне себе здоровый еврей выведет меня к группе захвата? Спрашивается: оно мне надо?
Поискав в кармане двушку, я зашагал к ближайшему телефону-автомату – суетливая дама в пальто как раз покидала застеклённую будку. Сняв увесистую, литую трубку, я бросил две копейки и набрал номер Минцева…
Перерыв на обед истекал временем, как большая перемена в школе. Я почти физически ощущал бестелесное шуршание секунд – мельчайших песчинок, что пересыпались в ужатой колбе вселенских часов.
Правда, отрешиться от земного и медитировать, внимая Великой Пустоте, не получалось – мы с Ясей дожидались звонка в правом крыле факультета, где коридоры широки, а столы велики.
На них сидели, болтая ногами, строчили конспекты или играли: в коробок (щелчком подбросишь с края стола – получишь очки или прогар, смотря какой стороной ляжет на стол), в бирюльки (из кучки спичек надо было вытаскивать по одной, чтоб другие не шелохнулись), в морской бой, в крестики-нолики, в «города»…
Но мы с Яськой следили за дружной компанией, рубившейся в «Боб-доб» – игроки дифференцировались на две команды и азартно топтались, разделённые старомодным столом на фигурных ножках, основательно покрытым тёмным матовым, местами облупившимся лаком.
У одной команды – пятак; вторая команда – отгадывающая – кричит: «Боб!» Первая отвечает: «Доб!» – и капитан, здоровенный детина в армейских штанах и в объёмном свитере крупной вязки, стукает ребром денежки по дереву. Снова: «Боб!» – «Доб!» – стук пятака. И ещё… И ещё…
И вдруг, сразу после отзыва «Доб!», отгадывающие орут: «Руки на стол!» – и на лакированную крышку грохаются пятерни всей команды, владеющей монетой. Одна из ладоней накрыла пятикопеечный кругляш. Вопрос: какая?
Мои губы поневоле растянулись в ухмылке: типичное напёрсточничество – но честное, шумное и весёлое! А у капитана, что щеголяет в «бабушкином» свитере цвета овсянки, лицо открытое, по-ребячьи пухлощёкое – и оно просто плющится от радости…
Я стоял, прислонившись к подоконнику, а бедром упираясь в массивную столешницу. Яся с детской непосредственностью уселась на стол, тискаясь ко мне тёплым боком, и моя рука бездумно легла на приятственно тонкую талию.
– Знаешь, что я вчера выяснила? – негромко сказала подруга. – Оказывается, это ещё Хрущёв задумал перенести Матмех с Васьки на Мартышкинские болота. Представляешь? Вот точно – троцкист! Враг народа!
– Минула нас чаша сия, – криво усмехнулся я, нечестивым глазом косясь на гладкие девичьи коленки.
– Просто в этом временном потоке не все дурости Хрущёва были реализованы его продолжателями в равной степени, – заговорила Яся лекторским тоном. – Физфак и Химфак переехали, как миленькие, а вот с Матмехом сработал-таки здравый смысл: вместо нас в Мартышкино отправили «приматов»[6]. Стыдно, – лицемерно вздохнула она, – но я рада! А Софа-то, Софа… Стонет в голос, жалуется и причитает. Говорит, дотуда сорок пять минут пилить на электричке! А ведь надо сначала до Балтийского на метро добраться – это ещё полчаса, как минимум. Нормально?
– Идиотство, – согласился я и подозрительно глянул на девушку. – А ты это к чему?
Ясмина прыснула в ладонь, посматривая на меня смеющимися глазами.
– Нет-нет! Ты тут ни при чём, это всё Никита Сергеич! Я только суммировала доказательства того, что мы действительно плещемся в альтернативном временном потоке. Пока что, на мой взгляд, неопровержимых улик всего две – это ситуация с Варварой Таневой и авария на «Три-Майл-Айленд» – и обе ничем не связаны с твоим «попадосом», как ты выражаешься… – Она задумалась, рассеянно гладя мою руку. – Знаешь, мне сейчас в голову пришло такое, что даже страшно стало… А ведь я могла и не встретиться с тобой! Да-да! Мама же подавала документы в школу ещё в шестьдесят восьмом – мне к первому сентября исполнилось бы шесть лет и девять месяцев. Кто ж знал… Я тогда как раз простудилась сильно, долго болела, да ещё осложнение на почки. Меня сразу освободили от физры, а мама, вообще, решила «дочу» не отдавать в школу! Побоялась просто… – Она хихикнула, лукаво взглядывая на меня. – Я этим освобождением аж до восьмого класса прикрывалась, хотя весь «пиелонефрит» перешёл в «воспаление хитрости»! Лодерит у меня был, ничего страшного. Но тогда хворь мне здорово помогла – я пошла в первый класс на год позже, вместе с Томкой, с Сёмой, с тобой… – Острый Ясин локоток игриво ткнулся в мой бок. – Мальчишка! Я тебя на семь месяцев старше!
Теперь пришла моя очередь кривовато улыбаться:
– А я тебя – втрое.
Яся затихла и прижалась теснее, словно прося прощения «за недозволенные речи». Я с удовольствием притиснул Шахерезаду Рамиловну, отпуская милый грех.
Что там не говори, а девушка здорово облегчила мне жизнь. Казалось бы, впору беспокоиться и переживать, ведь и тайна личности раскрыта, и секреты моего Дела. А я испытываю восхитительное, драгоценное утешение, ибо нас стало двое!
Тут, словно иллюстрируя мой вывод, к нашему столу присоседилась парочка однокурсников – они азартно толкались, прикрывая листочки, вырванные из тетради.
– Дэ пять, – бубнил Сева Котомин.
– Мимо, – деловито сообщил Коля Явор, шмыгнув носом. – Же четыре.
– Ранен…
– Же пять! – кровожадно выпалил Явор.
– Мимо! Дэ семь!
Морской простор сотрясали гулкие взрывы, тяжко опадали пенные массы воды, вздыбленные снарядами главных калибров. Линкоры угрюмо дымили вдалеке, а крейсер под командованием адмирала Явора опасно кренился, дымясь развороченным ютом…
Унесённый воображением, я даже вздрогнул, воротясь в явь – мимо стремительно двигался Серёга Ананьевский, краса и гордость Матмеха, он же комсорг факультета. На каждом шагу Ананьевский смешно подпрыгивал, словно пытаясь встать на носочки, но как будто не замечал изъяна в походке.
А вот Ясю секретарь комитета ВЛКСМ углядел мигом, и притормозил. Косясь на девушку, протянул мне вялую кисть.
– Здорово, Дюх.
– Здоров. Есть проблема, Сергей, – начал я подводить к интересующей меня теме. – И, заодно, её решение.
Сфокусировав взгляд и отведя его от Ясмины, комсорг замычал:
– М-м-м… М-м?
Девушка крепилась, чтобы не распуститься в цвету улыбки, а я весомо сказал:
– Слышал, что нашему стройотряду перепадёт работёнка в Выборгском районе…
– А-а! – скривился Ананьевский. – Это всё Чижик… Чижов, то есть, бывший командир ССО. У него там родня!
– Бывший? – сощурился я.
– Охладел Чижик к стройкам, – последовал вздох. – В аспирантуру подался, кандидатскую сочиняет.
– Ага… – задумался я на секундочку. – Тут предложение есть, инициатива снизу – передислоцировать студотряд на Коми АССР! Есть там посёлочек такой… зовётся Мандач.
Услыхав название славного населённого пункта, народ весело загоготал, а Яся густо покраснела.
– Ну, и чего ржёте? – забурчал я неодобрительно. – Местная топонимика такая! Короче, условия там не слишком комфортные, и работа тяжёлая, но рублей пятьсот-шестьсот заработать можно.
Котомин живо ушки навострил, а вот комсорг ожидаемо крякнул, морщась со смущением и досадою:
– Горячо поддерживаю и одобряю, но… Дюх, я даже не знаю, когда смогу этим заняться! Мне уже столько общественной работы накидали…
– Спокойствие, только спокойствие! – молвил я тоном Карлсона, «низводящего» фрекен Бок. – Командовать парадом буду я! И стройотрядом тоже. С тебя – весь официал: оформление, согласование, утверждение… Кстати, познакомься: Ясмина Акчурина, готовый комиссар стройотряда «Антарес»! Да, Ясь?
Девушка лихо козырнула, метнув ладошку к виску, и сверкнула улыбкой. Взбодрившийся Ананьевский заново пожал мне руку.
– Замётано! Но чтоб к апрелю все заявления были у меня на столе!
– Так точно, товарищ комсорг!
Бросив последний голодный взгляд на «комиссара», Сергей ускакал, а в следующую минуту по коридору загулял звонок, словно громкое, дребезжащее эхо школьной поры. Яся подтянулась, и жарко зашептала мне на ухо:
– Дю-юш… А, давай, не пойдём? Давай?
– Пропустить диффгеометрию?! – деланно ужаснулся я.
– Ага! – хихикнула девушка. – Софа мне ключики оставила… Ей родители сняли однушку на Голодае. Часика три у нас точно есть!
– Поехали быстрее! – подхватился я.
Студенты шумною толпою спешили на занятия, а мы с Ясей двинулись против течения и выскользнули на улицу, где дул холодный октябрьский ветер, зло обрывая жёлтые листья.
Но нам было тепло.
Встречу Минцев назначил не на явочной квартире, и не на конспиративной, а у себя дома – «Светик» решила прогуляться в райком вместе с Михаилом Георгиевичем.
Из декрета Чернобурка ещё не вышла, но по работе уже соскучилась. Благо, дитя вело себя смирно – даже описавшись, не орало, не надрывалось в плаче, а лишь ворочалось и кряхтело недовольно.
Все эти пикантные подробности я узнал от подполковника, стоило мне переступить порог его двухкомнатной со всеми удобствами. Потолки на жилплощади Минцевых были высокими, лепнина богатой, а окна большими и зеркальными – правда, они упирались в стену недавно выстроенного жёлтого дома, зато похожего на чертог султана далёкой южной Джунгахоры.
Мутноватый охристый свет падал на резной буфет вишнёвого дерева, на тяжёлые книжные шкафы с точёными колонками, и, чудилось, что над квадратными метрами витает знойный отблеск пустынных барханов.
– Располагайся, Андрей! – громко сказал куратор, и романтический флёр лопнул, как радужный мыльный пузырь. – Чуешь, чем пахнет?
Я послушно вобрал носом тёплый воздух.
– Молоком?
– В точку! – хохотнул Минцев. – Главное – пахнет! А то ещё весной здесь воняло – кислятиной и… Впрочем, Света воспринимала запахи очень… хм… своеобразно, как все мамочки. Даже ту субстанцию, которой Михайло марал пелёнки, она нежно называла… Знаешь как? «Ка́кушки»!
Мы оба рассмеялись – с тем немного чванливым чувством мужского превосходства, которое женщинам кажется обидным. Хотя это всего лишь защитная реакция сильного пола, за которой «мачо вот с таким кулаком» прячут свою робость перед новой жизнью.
– Садись, Андрей, – велел Георгий Викторович с тающей улыбкой.
Я устроился на старом потёртом, но всё ещё упругом диване с резными полочками на спинке, а хозяин квартиры разлёгся в кресле напротив.
– Удивительно, но твоего нечаянного знакомца действительно зовут Ефимом Лейбовичем… – Минцев положил ногу на ногу и покачивал ею, удерживая тапок кончиками пальцев. – Ефим Лейбович Вайзель. Биография более чем обычная: учился в школе, отслужил, после дембеля работал парикмахером… Да и сейчас работает. Хм… Весьма удобное прикрытие для разведчика, кстати. С виду – обслуживаешь клиента, а сам выслушиваешь доклад или выдаёшь задание… Мне, что ли, переквалифицироваться? – хмыкнул он. – Шучу! Вайзель нас никогда не интересовал – этот Фима как раз из тех, кто «не замечен, не состоял, не имел родственников за границей»! Однако он был в курсе и того, кем тебя считают в ЦРУ, и того, на какую акцию замахнулись летом. Откуда Вайзелю известны даже её детали? Это первый, но не самый интересный вопрос. Ведь существует простейший ответ: Ефим свет Лейбович случайно подслушал разговор «моссадовцев»! Или же посланцы Земли Обетованной упросили его оказать некую услугу… Впрочем, меня куда больше интересует, почему Вайзель откровенничал с тобой! Для какой цели? Ну, не просто же так делятся сведениями с грифом «Совершенно секретно»!
– Самому любопытно, – заворчал я, чувствуя неуют. – Думал уже, чего для…
– Дупель-пусто? – кривовато усмехнулся Минцев.
Я молча развёл руками.
– М-да… – затянул куратор. – Ну, об ещё одном интересном, весьма интересном вопросе умолчу. Лучше по делу. А оно вот в чём… Мы тут немножко последили, понаблюдали за Ефимом Лейбовичем… Да! Перебью сам себя. Знаешь, что ещё забавно? Вайзель – прирождённый актёр! Он талантливо играет роль «старого больного еврея», хотя здоров, как космонавт, и ему едва за сорок! Но это к слову. В общем, понаблюдали мы – и очень удивились. За Вайзелем уже вели слежку! Грубо, непрофессионально, однако с выдумкой. Двое шли за Ефимом Лейбовичем по разным сторонам улицы, третий лидировал, а ещё один был на подхвате. За четверть часа троих по очереди сменила другая тройка. Итого семь человек, молодых и рьяных! Им всем по семнадцать-восемнадцать. Тот, что постарше, работает учеником на заводе, который помладше – в техучилище числится, двое – студенты из ЛЭТИ, а еще одна парочка… С Матмеха ЛГУ.
Я не похолодел, как обычно пишут в книгах про такие моменты. Просто мне стало очень неприятно. Гадко.
– Кто? – вытолкнул я.
– Не скажу, – серьёзно ответил Минцев. – Надо сначала разобраться в их мотивах и намерениях. Зачем сразу подозревать мальчишей, что они Плохиши? Может, они в Кибальчишей играют, выслеживают буржуинских наймитов! Просто будь осторожен, Андрей. А то вдруг игра окажется серьёзней, чем мне кажется. Так что… Бди!
– Понял, Георгий Викторович, – сдержанно сказал я. – Буду бдеть.
В кабинете у Блеера было душно после совещания, и генерал отворил форточку. Дерзкий ветерок с Невы тотчас же ворвался, колыхнув шторы, заметался между стен, вороша бумаги.
С легким недовольством посматривая на форточку, Владлен Николаевич отшагнул от сквозняка, вдыхая занесённые осенние запахи – сырости, прели и унынья. Классика.
Косясь на задумчивого Минцева, генерал ворчливо поинтересовался:
– Разобрался с этими… юными друзьями нелегалов?
– Да как сказать… – протянул подполковник. – Чем дальше в лес, тем больше дров. В воскресенье я встречался со Щербиной… Помните такого? – наметил он улыбку. – Спящий агент нашего общего друга Фредди Вудроффа.
– На память пока не жалуюсь! – фыркнул Блеер. – И что там поведал Богдан Алексеевич?
– Нервничал Богдан Алексеевич, – усмехнулся Минцев. – У человека жизнь сложилась – женился вон, а шпионское прошлое цепко держит! «Чего мне ждать? – спрашивает. – Надеяться на что?» Вроде, и вреда нанёс немного… Сознался, раскаялся… Помог, чем мог. А в воскресенье был ему сигнал, и Щербина явился ко мне с закладкой – пачкой из-под «Столичных». Внутри – туго скатанный рулончик четвертных, ровно тысяча рублей, и задание: войти в контакт с Ефимом Вайзелем, чтобы завербовать. Если будет против – вариант «Б»: при необходимости – ликвидировать, но сначала допросить. Какие у Вайзеля функции в «Моссаде»? Один он или под контролем? Кто руководитель? Ну, и далее по списку.
– Как интере-есно… – усмехнулся Блеер, возвращаясь на свое место. Присев, он облокотился на стол и сцепил пальцы в замок. – Если я верно проследил за ходом твоих мыслей, Жора, то ты, получается, связал этих… студентиков-инициативников и станцию ЦРУ?
– В точку, товарищ генерал! – как уж Минцеву удавалось развалиться на стуле, неясно, но он-таки развалился, опасно балансируя на двух ножках.
– Да сядь ты нормально! – не выдержал Владлен Николаевич. – Смотреть страшно. Грохнешься же!
С коротким стуком вернув стул на место, подполковник привалился грудью к столу.
– Смотрите, товарищ генерал. Мы крайне осложнили жизнь цэрэушникам в городе. За оперативниками Вудроффа постоянно приглядывают наши. Шаг влево, шаг вправо… Синти Фолк или Дэнни Лофтин проезжают иногда, высматривают сигналы в условных местах, но сделать ту же закладку для Щербины им удалось потому лишь, что мы позволили – сделали вид, что нас нет! Спрашивается: откуда они узнали о Вайзеле? Мы-то их напрягаем с самого июля! Вывод один – у ЦРУ объявились добровольные помощнички! Вот эти самые студентишки. Следили ли они за Фимой по заданию Вудроффа или сдали его, чтобы заслужить одобрение американцев, пока не знаю. Но узнаю обязательно!
Блеер неожиданно резко покинул кресло. Приблизившись к окну, он замер в напряжении, словно готовясь сорваться – и бежать. Куда-то смылась, словно и не было её, лёгкая генеральская вальяжность, сменившись хищной резкостью движений. Изменился и голос – в нём вдруг опять, как встарь, прорезались нетерпеливые порыкивающие нотки, свойственные, скорее, крупным кошачьим:
– Действуй, Жора! Действуй! Спускай Щербину. Только подстраховать бы… И не вспугни этот нахальный «инициативный» молодняк! Можем закрутить-завертеть ха-арошую операцию!
Сегодня Андропов чувствовал сильнейшую неуверенность, упадающую до пошлой боязни. Ему, второму человеку во власти, было страшновато в собственном кабинете.
Вершилось небывалое: двое техников в чистеньких спецовках устанавливали «юпитеры» на стойках для пущего освещения, а оператор вертелся у треноги с телекамерой. Пучки проводов, извиваясь, уползали в приёмную, откуда наплывал громкий говор.
«Сам виноват», – подумал Ю Вэ со стыдной тоской.
Зорин задумал «оживить» программу «Ленинский университет миллионов», внести в неё свежую струю, и почему бы, вместо скучных рассуждений в студии, не дать слово секретарю ЦК по идеологии? Пусть сам, своими словами, расскажет о проблемах и решениях, об ошибках и свершениях!
«Надо же, в рифму вышло… – мелькнуло у Андропова. – А как выйдет у меня?..»
Он же ухватился за «здравую идею», не понимая толком, что придётся лично отвечать на вопросы и глядеть в камеру, а за её синеватым объективом – те самые миллионы советских людей, ожидающих перемен к лучшему, надеющихся, терпящих неустроенную жизнь в настоящем ради светлого будущего.
Зорин зашёл, подтягивая провод микрофона, и улыбнулся понимающе:
– Всё будет в порядке, Юрий Владимирович – и совсем недолго!
– Валентин Сергеевич, – буркнул хозяин кабинета, натужно шутя, – вы утешаете, как зубной врач. – Со вздохом из него вырвалось: – Вот честное слово, я уже жалею, что согласился!
– Надо, Юрий Владимирович, надо! – зажурчал журналист. – Я планирую целую серию до «ноябрьских» – и Андрея Андреевича помучаю обязательно, и Арвида Яновича… Что проку листать тома классиков! Они все – теоретики, а мы спросим у практиков!
– Ладно, – обречённо махнул рукой Ю Вэ. – Лучше скажите, как здоровье? Много тогда, в Штатах, рентген «нахватали»?
– Да вы знаете… – пожал плечами Зорин. – Нормально! Из наших почти никто не заболел. Только двое вертолётчиков лечатся сейчас, но из-за собственного разгильдяйства. Хватанули, говорят, радиации по глупости…
Андропов упёрся мясистым носом в сложенные лодочкой ладони и задумался, массируя переносицу указательными пальцами.
– А мне, знаете, американская передача понравилась…
– А-а! – затянул журналист. – «Русские пришли»?
– Да! Этот марш по Пенсильвания-авеню, приём в Белом доме… А! – поморщился Ю Вэ. – Всё равно свиньями оказались!
– А это ничего, – спокойно парировал Зорин, – зато нас видели простые американцы, видели, как спасателей, и это останется в памяти целого поколения. – Он глянул на часы и молвил извиняющимся тоном: – Всё, Юрий Владимирович, пора!
– Пытайте! – вздохнул Андропов, и устроился в кресле поудобнее.
– Мариночка!
Молоденькая гримёрша, порхая вокруг секретаря ЦК, нанесла последние штрихи, невесомыми мазками стирая с андроповского лица мелкие изъяны.
– Готово, Валентин Сергеевич!
– Тишина! Свет! Камера! – Зорин картинно присел на стул, как обычный посетитель, и заговорил в своей спокойной, доверительной манере: – Здравствуйте, товарищи! Сегодня мы начинаем цикл передач «Ленинского университета миллионов» в несколько ином формате – не дискуссии, а интервью. И начнём мы здесь, в здании ЦК КПСС, в кабинете секретаря ЦК по идеологии, товарища Андропова. – И ведущий, и любопытный зрачок камеры развернулись к хозяину кабинета. Тот вспотел. – Юрий Владимирович, вы долгое время работали вместе с товарищем Сусловым. Мы часто слышим о недостатках в идеологической работе, но что именно вас задевало сильнее всего раньше, и что вам видится теперь?
Странно, но Андропов не испытал «страха сцены», да и некогда ему было – он напряжённо формулировал слова – так, чтобы они и до разума дошли, и в душу запали.
– Прежде всего, что такое идеология? – веско начал Ю Вэ. – Это способ организации общественного сознания. В нашей стране – социалистического общественного сознания. И тут, как я считаю, нами были допущены серьёзные промахи. Ну, чтобы не быть голословным… М-м… В политическом отношении принципиально важной в организации социалистического государства была идея Советов как органов, избираемых трудовыми коллективами. Когда в тридцать шестом году изменили систему избрания в Советы – тогда, напомню, выборы в производственных коллективах отменили – это было крупной ошибкой. И мы её исправим, уже начали исправлять. Меня также сильно коробили все эти словесные выверты с нашим строем. Лично я воспринимаю выражение «развито́й социализм» как антинаучное, противоречащее пониманию социализма, как коммунизма в первой фазе, то есть, неразвитого, неполного коммунизма. При социализме сохраняются противоречивые тенденции в обществе. Например, стремление поменьше дать социуму и побольше получить от него – отпечаток капитализма, отражающий противоречивость экономических интересов рабочих и крестьян. Борьба с этими негативными тенденциями – борьба классовая. А на XXII съезде КПСС неожиданно объявили, что классовая борьба, оказывается, прекратилась – и выбросили из партийной программы тезис о диктатуре пролетариата! Однако. Провозгласив: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» – сделали на деле всё, чтобы покончить с социализмом! Понимаете? Мы уже жили при коммунизме – точнее, в его самой первой, начальной фазе. А итог пустопорожних хрущёвских лозунгов получается такой: нынешнее поколение будет жить при капитализме! И как конечный итог – поражение социализма, отбрасывание на десятки лет назад в социальном смысле. Нас обезоружили, лишили цели и смысла борьбы!
– Жёстко… – вытолкнул Зорин, но профессионально подавил растерянность. – А… Тогда как нам вернуть потерянное?
– Возвращаться – плохая примета, – усмехнулся Андропов. – Надо идти вперёд! Сложность в том, что сейчас никого не убедишь самыми красивыми, самыми проникновенными словами. Да и некогда болтать. Нужно делом доказать преимущества социализма, и вот тогда социалистическое общественное сознание будет доминировать! А доказывать придётся в экономической борьбе со странами капитала, в настоящих экономических войнах, где победа достанется тому, кто предложит самый качественный и, в то же время, самый дешёвый товар. Самый модный, самый новый, самый востребованный – тут все определения хороши. Теперь – о противоречиях и ошибках в экономике социализма. Ещё курируя госкомитеты, я понял, что качественное государственное планирование, по сути, уничтожили еще в начале семидесятых. Госплан превратился в самое настоящее «кладбище партийных кадров»! План пятилетки завершали составлять к концу первого года, второй и последующий годы шли уже не по плану. Можете себе представить такое? Появился даже показатель «процент допустимого невыполнения плана»! Могли премировать при невыполнении плана! По сути – полный развал… – Андропов помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил сдержанней: – На Западе упорно считают, что централизованное планирование мешает внедрять достижения научно-технического прогресса, или инновации, как они там говорят. Это звонкое словечко загуляло, по-моему, лет пятнадцать тому назад, с принятия «Руководства Фраскати»… Но у нас же не только централизованное планирование, но и соревнование, для которого плановые задания всего лишь опора! На уровне страны в целом планируется лишь тысяча показателей, на уровне отрасли – пятнадцать-семнадцать тысяч. И как раз благодаря показателю «снижение себестоимости» быстро растёт производительность труда: а как снизить себестоимость, не внедряя новую технику и те самые инновации? Ведь даже в военные годы производительность труда удвоилась в сорок втором – сорок четвёртом годах, когда экстенсивные факторы были исчерпаны: все, способные воевать, были на фронте, людей больше взять негде, рабочий день – на пределе. Единственный фактор – научно-технический прогресс. И его внедряли! К сожалению, в эпоху Сталина считалось, что при социализме тоже действует закон стоимости. Но ведь это – основной закон товарного хозяйства и, следовательно, его высшей формы – капитализма. Когда с шестьдесят пятого года вместо стимулирующего научно-технический прогресс показателя снижения себестоимости ввели затратные рыночные показатели: прибыль, рентабельность, объем реализации, – кардинально и ошибочно изменили всю систему показателей! Предприятия ориентировали на прибыль – и они, естественно, старались повышать цены, снимать дешевые виды продукции… А надо было развивать не стоимостные показатели, а потребительско-стоимостные: для техники – показатель экономии труда у ее потребителей, за вычетом затрат на производство и ремонт; для повышения квалификации – разность получаемой экономии и затрат на повышение; для предметов потребления – показатель суммы снижения цен на продукцию, удовлетворяющую ту же потребность, и так далее. А насколько важно планирование экономии труда? Это же планирование сокращения рабочего дня, прироста свободного времени для всестороннего и полного развития! А вот планирование прибыли есть планирование замены дешевого ассортимента дорогим, уменьшения свободного времени – и деградации работника. Отвратительный парадокс, товарищи! При плановом переходе к планированию стоимости мы планово пошли к капитализму!
Зорин не выдержал. Завязался вежливый, но весьма живой спор, в котором Валентин Сергеевич явно сдавал позиции. Андропов не ругал, и даже не критиковал тот порядок, что сложился за десятилетия – он просто тыкал пальцем в изъяны, делал выводы и предлагал меры.
Кризис планирования? Госплан ударными темпами переходит на АСПР; выделены средства на создание региональных центров ОГАС[7]. Кризис управления? Ведущими специалистами разработана «Долговременная программа перестройки управления народным хозяйством». Всё можно осилить! Можно вывести все «родимые пятна социализма», вроде дефицита или «уравниловки»!
…Ни Андропов, ни Зорин даже не догадывались, какой шквал откликов обрушится на Останкино со всей страны после телепоказа, и какая будет пропахана межа, делящая народ на «реформистов» и «контрреформистов»…
– … А напоследок, – Андропов резко подался вперёд, – я всё же хотел бы процитировать Никиту Сергеевича, которого я тут не единожды склонял: «Наши цели ясны, задачи определены! За работу, товарищи!»
В здании ЦК КПСС подъездов много, но Первый и Третий – самые заветные, и доступ в них позволен не каждому. Тот, кого охрана пропустит за порог подъезда номер один, может даже подняться на пятый этаж, куда вход простым смертным воспрещён, и постучаться в монументальные двери с медной шестёркой на филёнке. Там, за массивными створками, раскуривал трубку Сталин, утирал платком лысину Хрущёв, примерял ордена Брежнев, а нынче Громыко крутит в пальцах золотой «Паркер»…
Яковлев насупился, давя кривую усмешку. Что ж, надо сказать спасибо Андрею Андреевичу – сделал-таки доброе дело, отозвал его из Канады… Или тогда уж следует эту серость благодарить, «дорогого Леонида Ильича»? Ведь, если бы не меткая пуля, выпущенная польским боевиком, не стал бы семьдесят девятый годом великих перемен – и для страны, и для него самого.
В принципе, надо бы проставиться и перед Жорой Арбатовым – поговаривают, что он просил за друга у Андропова: надо, дескать, вызволить «Сашку» из почетной ссылки! Хотя…
Какой толк был бы, вернись он к прежней жизни, по сути, в никуда? Что, опять на вторые роли в отдел агитпропа? Занимать зыбкую должность с ненавистной приставкой «ИО»?
Не-ет… Вся заслуга в его триумфальном возвращении принадлежит товарищу Суслову! Это он, «человек в галошах», выдержал характер – согласился-таки, чтобы его «ушли на пенсию», но обставил свой уход рядом железных условий. И одно из них являлось простенькой рокировкой: «товарищ Яковлев» вылетает из скучной Оттавы ближайшим рейсом «Аэрофлота» – и совершает мягкую посадку в кресло самого Пономарёва, заведующего Международным отделом ЦК КПСС.
А это и есть тот самый подъезд номер три, с его тайными делами, нелегальными миссиями и засекреченными подвалами, где изготовят любой паспорт с любой визой – от оригинала не отличишь…
Яковлев усмехнулся, поправляя очки. Спасибо, конечно, Михаилу Андреевичу за то, что помнит прежних соратников. И ведь это же правда, что Брежнева в Центральном Комитете никто не боялся! Но вот Суслова боялись все.
«А меня держали за верного „сусловца“…» – мелькнуло у Александра Николаевича.
Возможно, именно поэтому его и прогнали на дипработу. Не тому, мол, предан был! Или не того предал?
Да нет, всё вышло куда проще – и сложней.
Расправились с ним за статью «Против антиисторизма», тиснутую в «Литературке», но публикация послужила всего лишь поводом. Никакой крамолы в газету не попало, а всё обвинение строилось на том одном, что статья, гвоздившая «почвенников» и славянофилов, печаталась, якобы, «без ведома». Дурь полнейшая, тем более что материал был одобрен и разрешён Демичевым… Вот он-то его и сдал!
Яковлев поморщился и встал, грузно пройдя к окну. Вся эта давняя суета – всего лишь возня вокруг да около. Глубинную причину его опалы не называл никто, а она заключалась в том, что «и. о. завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС тов. Яковлев А. Н.» упрямился, из принципа не желая организовывать культ Брежнева!
Развернул бы славословие, пел бы осанну Леониду Ильичу, и никто бы его не тронул. Не турнул бы. Давно бы уж утвердили как секретаря ЦК по агитпропу, и кандидатом в члены Политбюро избрали бы!
«Так ты ж упёртый… – дёрнул губами Александр Николаевич. – Хочешь ещё одну статью накатать? Давай… Рискни!»
Он решительно застегнул пиджак на все пуговицы и одёрнул, будто мундир. Да, фронтовое прошлое укрепило в нём ту самую решимость, и запугать его никому не удалось. Ну, и доля авантюризма, что там скрывать, волнует кровь! Но…
Но сколотить хоть какое-то подобие коалиции перед пленумом не помешает. Слишком многое поставлено на карту…
После ночного дождя воздух пах сыростью, да и мокрый асфальт не сох – солнце, совершенно по-зимнему, светило, но не грело. Ветер в вышине трепал облака, разметая пасмурную рванину, словно мстя за осадки, и Яковлев ловил себя на том, что хочет подставить лицо лучам – вышнее сияние не разгладит морщин, так хоть ослабит нескончаемый напряг.
Куранты на Спасской башне пробили час, и Александр Николаевич вздохнул. Он имел полное право пропустить совещание в Совете Министров, но именно в Кремле можно было перехватить новенького заведующего отделом строительства, упрямого, как и он сам.
Яковлев кривовато усмехнулся, чувствуя себя будто в фильме про шпионов – Ельцин широко ступал впереди, посматривая по сторонам, но не оглядываясь, и выходил к Ивановской площади.
Александр Николаевич прибавил шагу. Мысли, подстёгнутые быстрой ходьбой, зудели в голове вспугнутыми пчёлами.
Читая в газете о новых назначениях в верхах, маленький советский человек не представляет даже, к каким кадровым подвижкам привела та же смерть Брежнева, какие пешки вышли в ферзи, а сколько фигур убрано с доски вовсе.
Ещё зимой Первый секретарь Свердловского обкома рулил себе, ничем не беспокоясь, не в меру спрыскивая радость или заливая горесть, а уже в марте, по рекомендации Капитонова, персека перевели на работу в Москву. С апреля бывший хозяин Урала осваивается в отделе строительства ЦК… Да освоился уже.
Запыхавшись, Яковлев пристроился к Ельцину.
– Еле догнал вас! – воскликнул он с деланным оживлением. – Здравствуйте!
– Здра-авствуйте! – прогудел уралец, с живым интересом поглядывая на соседа. – Александр Николаевич?
– Он самый! – Яковлев добродушно улыбнулся. – Мы с вами, Борис Николаевич, почти тёзки! По отчеству!
Ельцин гулко хохотнул, приглядываясь к «почти тёзке». Они были очень похожи – не внешне, внутренне. Оба, если разобраться, относились совершенно безразлично и к государственному строю, и к господствующей идеологии. Нет, обвинять их в антикоммунизме не стоило бы, просто и Яковлев, и Ельцин принимали те правила для элит, что были писаны на советских скрижалях, и следовали им.
А иначе они бы не добились того, что ценили больше всего на свете, к чему стремились всей душой – власти.
– Борис Николаевич, – обычным голосом заговорил Яковлев, незаметно направляя спутника к Большому Кремлёвскому скверу, – смотрели, небось, «Ленинский университет миллионов»?
– Смотрел… – Ельцин зыркнул настороженно, исподлобья.
– И как вам?
Осторожность приросла хмуростью:
– Да как вам сказать…
– А, по-моему, тут и говорить не о чем! – Александр Николаевич резко взмахнул кулаком. – Материться впору! Андропов извратил идеалы коммунизма, идеалы революции! Всё его интервью – это, по сути, манифест реформиста, отказывающего нашей эпохе в уме, чести и совести. И я не преувеличиваю! Да где ж это видано, чтобы партию отделяли от народного хозяйства, как… как церковь от государства?!
– Ну-у, почему… – замычал Ельцин. – Парткомы на заводах, на фабриках остаются ведь…
– Да! – по губам Яковлева скользнула иезуитская улыбочка. – Но членов КПСС предложено закреплять уже не по месту работы, а по месту жительства! И тому же парторгу будет гораздо труднее надавить на рядового коммуниста, не особо поддерживающего линию партии. Ну, и где тогда окажется ценнейшее качество КПСС, достигнутое Владимиром Ильичом – партийное единство? В каком, извините, месте? Но даже не это главное… Вот, я вчера разговаривал с нашим секретарём по сельскому хозяйству, с Горбачёвым…
– А-а… Видел, видел! – закивал уралец. – Михаил… Семёныч, кажется?
– Сергеевич, – сухо поправил Яковлев. – Я ему и говорю: «Был до вас Кулаков, держал селян в кулаке… простите за нечаянный каламбур! А вам-то как теперь управлять агропромышленным комплексом? Ведь и колхозы, и совхозы уходят, так сказать, в автономное плаванье, будут жить и работать сами по себе! Даже министерства профильного, и того скоро не будет, один „Сельхозбанк“ останется!» А Михал Сергеичу и сказать нечего, охает только, да причитает. Вы понимаете, что происходит? Реформисты отбирают у компартии её направляющую роль! Куда это годится? И этот процесс, кстати, коснётся и вас, Борис Николаевич, как секретаря ЦК по вопросам строительства! Ведущие специалисты Минстроя уже переводятся в «Стройбанк», а к весне министерство полностью «демонополизируют и разукрупнят». Останутся, разве что, нынешние главки в формате производственных объединений или строительных организаций – «Главстальконструкция», «Главсантехмонтаж», «Главсевзаппромстрой» и так далее. А мне, думаете, легче? Международный отдел! – фыркнул он насмешливо. – И чем мне настоятельно рекомендуют заниматься? Снижением международной напряжённости! Деконфликтацией! Да какая, к бесу, деконфликтация? Какая может быть разрядка, если СССР окружён враждебными капстранами или их сателлитами? Если мы даже в странах СЭВ держим группы войск?
Испустив тяжкий вздох, Яковлев смолк, выдерживая паузу. Если его визави станет спорить или озабоченно поцокает языком, выражая вежливое сочувствие, значит, он неверно определил этого человека. Ельцин – выраженный властолюбец и весьма амбициозный себялюбец, к тому же самодур, но чрезвычайно энергичный…
– Стало быть, вы, Александр Николаевич… э-э… как бы контрреформист? – остановившись посреди еловой аллеи, уралец смотрел прямо в глаза.
Яковлев, чувствуя облегчение, лишь обозначил улыбку.
– Без «как бы», Борис Николаевич! И я – не в меньшинстве. Партия, как и всё советское общество, расколота пополам. Одни хотят перемен, а другие… А другим есть, что терять! И это не только идеалы. – Он глянул пристально, не отводя зрачков. – Предстоит борьба, Борис Николаевич, долгая и упорная. Такую борьбу в своё время вёл Ленин – и победил меньшевиков. Сталин ввязался в жестокую драку с троцкистами – и тоже одержал победу. Даже Брежнев, и тот свалил Хрущёва! И вот опять проблема выбора… Чью сторону занять? Поддержать тех, кто готов отстоять идеалы Великого Октября? Или тех, кто готов пожертвовать ими ради братания с Западом и убогого мещанского благополучия? Борис Николаевич, – негромко, но с чувством сказал «контрреформист», – я вам ничего не обещаю. Ну, разве что избрание секретарём ЦК и кандидатом в члены Политбюро! Но когда мы победим…
– Я с вами, Александр Николаевич! – твёрдо сказал Ельцин, просчитав шансы.
И Яковлев крепко пожал протянутую руку.
Я покинул парадное, ведя Ясю за руку, и оглянулся. Софа Мазовер снимала квартиру в неказистом доме – пятиэтажке из серого силикатного кирпича – но нам было уютно в её чистенькой однушке, уютно и хорошо. Наверное, ещё и потому, что ключики подружке Софа дала из девичьей солидарности и по доброте душевной.
Забавно, но саму звезду Химфака я ещё не видел, разве что на фото – худенькая, тоненькая, кудрявая. С большими, широко расставленными глазами, в которых плескалась извечная еврейская печаль да невысказанный вопрос.
Яся прижалась тесней, и я обнял её за плечи – мягкую-мягкую, ласковую-ласковую.
– А ты заметил, – сказала девушка, кивая на лавочки у парадного, – что мы ещё ни разу не проходили «сквозь строй» местных бабусек? Вот, когда я одна заглядывала к Софе, эти блюстительницы порядка сидели в два ряда, и просвечивали меня, как рентгеном!
– Наверное, мы попадаем в пересменку, – улыбнулся я. – Одни бабки покинули пост, чтобы ужин готовить или, там, внуков из садика забирать, а другие ещё не вышли на дежурство.
Ясмина хихикнула и лукаво заглянула мне в лицо, демонстративно поправляя воротничок водолазки.
– Хорошо ещё, что её надела, а не блузку, – заворчала подружка, то и дело срываясь в ясную улыбку. – После тебя вся шея в засосах! А если бы бабуськи увидели?
– Я больше не буду!
– Я тебе дам – не буду! – грозно нахмурилась Яся, встав передо мною, руки в боки. – Будешь!
– Буду, – явил я неизреченную кротость.
– Знаешь… – девушка глянула мельком вокруг и обняла меня за шею. – Вот, прошёл сентябрь… Это был лучший сентябрь в моей жизни! И уже проходит самый хороший октябрь… – Приняв мой поцелуй, она заговорила быстро и сбивчиво: – Ты не думай, я не считаю дни! Просто они такие… такие наполненные! И я с радостью, с удовольствием проживаю каждую минутку, даже если остаюсь одна, а когда мы вместе… Сразу столько счастья!
Я старательно улыбался, чувствуя тоскливые жимы в душе… В моей душонке. Настроение плавно опадало, как красный капилляр градусника, из жарко натопленной комнаты выставленного на мороз.
Мне было хорошо с Ясей. А когда мы, смеясь, раскладывали диван-кровать Софы, то и вовсе прекрасно. Но вот минули чудесные минуты страсти, схлынул упоенье – и я ещё чётче ощущаю тот холодный угол треугольника, куда сам же себя и загнал.
Хоть и не каждый день, но я встречал Тому – иногда на улице, чаще на станции метро. Девушка спешила в школу, но когда она видела меня, то бросалась навстречу, сияя – «Сразу столько счастья!»
И как быть? Дожидаться, пока улыбка не погаснет? А у кого? У Томы или у Яси? Они обе любят меня! А кого люблю я?
«Хороший вопрос! Правильный!» – как любит повторять наш декан. Найти бы ещё ответ…
Мы сели в метро на «Приморской» и на следующей станции я вышел – меня ждал семинар по теории кобордизмов[8]. Яся попрощалась нежным поцелуем, а я побрёл к эскалатору.
«Афанасьева меня бросила… Ну, ладно, ладно – сбежала! И Кузя уехала… А Софи вышла замуж. Всё! Горизонты чисты, не замутнённые ничьим коварством! Мы остались вдвоём – я и Мелкая… Ну, уже не очень-то и мелкая… Главное, что нас с нею двое! Было. Пока в мой ясный, понятный биполярный мир не вторглась Яся…» – Эти мысли тяжело ворочались в голове, словно условия задачи, не имеющей решения. – «Вторглась… Хм. Вообще-то, сие „вторжение“ длится с седьмого класса! Просто я изволил заметить Ясю по-настоящему лишь теперь. Парадокс! В отношении дальних я очень наблюдателен, а вот ближних не вижу в упор… А ведь Ясе всегда нравилось быть рядом, она с удовольствием оставалась со мной наедине, в отличие от Афанасьевой; кучей мелочей намекала, что я ей небезразличен – и всё без толку. Я как та обезьянка Мидзару – „ничего не вижу“. Так бы и держал ладоши на глазах, пока девушка сама не призналась в любви! Чурбан бесчувственный… Дурака кусок… Нет, ну почему – кусок? – робко возмутилось уязвлённое эго, но я тут же заклеймил его: – А потому что не тянешь на полного дурачину!»
Я вышел на Средний проспект и побрёл к Матмеху, воздыхая, а холодный ветер с моря кружил, нашёптывая, что мне должно быть стыдно за то, что сразу столько счастья в одни руки!
Ёжась, я накинул капюшон и свернул на 10-ю линию.
Семинар по алгебраической топологии вёл Востоков, молодой и симпатичный препод. Чувствовалось, что возраст и нерастраченные силы всё ещё довлеют над ним, мешая закоснеть в солидности. Сергей Владимирович демонстрировал это всякий раз, входя в аудиторию, ибо семинар начинался с прилёта старого потрёпанного чёрного портфеля, не державшего формы. Извиваясь и вращаясь, портфель плюхался на стол, а уже вслед за ним являл себя Востоков.
– Дюх! – громко шепнул Лёня Мальво, пасуя мне пухлую «Литературную газету». – Читал?
– А что там? – прошипел я, дотягиваясь до «Литературки».
– Вникай!
Востоков не обращал внимания на шорохи и шелесты. Стуча мелком по доске, он медленно, внятно объяснял, иногда срываясь в скороговорку:
– Два неориентированных замкнутых многообразия Vn и V’n «кобордантны» тогда и только тогда, когда у них совпадают числа Штифеля-Уитни и эйлерова характеристика…
Слушая вполуха, поглядывая на размашистые меловые загогулины, я разгладил ладонью порядком зачитанную газету. Статья занимала чуть более четверти полосы, а заголовок так и хлестал по глазам: «Против антикоммунизма».
Я похолодел, облизнув подсохшие губы. Взгляд мой трусливо заметался, отыскивая подпись… Нет, ошибки не было, как и совпадения. «А. Н. Яковлев, секретарь ЦК КПСС».
«Прораб перестройки» и куратор Горбачёва вернулся. На три года раньше, чем в известной мне реальности. И сделал свой ход, нанёс удар. Причём, в открытую, с залихватской наглостью. Шесть лет назад Яковлеву дали пинка, сослав в Канаду за неугодную статью с очень похожим названием, а он печатается снова, и в той же «Литературке»!
Успокоившись, я вчитался. К моему удивлению, Яковлев не переходил на личности – он клеймил новую Систему, которую реформисты выращивали внутри старой. Клеймил с позиции «настоящего коммуниста». Хотя чему тут удивляться? Нынче самая выгодная конъюнктура – это как раз стоять на страже «идеалов революции». А Яковлев умён, он способен думать глубоко, системно – и, кстати, Александр Николаевич долго, очень долго был правоверным «сусловцем», самым настоящим, чистопробным (при том, что Суслов и сам далеко не так прост, как окарикатуренное представление о нём).
Вовсе недаром многое из того, что Александр Николаевич написал после «победы демократии», я воспринимал критично; по моему пониманию, он задним числом пытался примазаться к победившим «ниспровергателям СССР»…
Но как же Яковлев пишет сейчас! Ярко, выпукло, по-ленински лубочно! Хоть сейчас выводи белым по красному кумачу – примитив, брошенный в массы и зовущий к действию. Всё на уровне «Хлеба и зрелищ!» или «Долой царя!»
Да и к чему усложнять? В толпе инстинкт выше всего, а из него выходит вера…
Я аккуратно сложил газету и сунул вместе с конспектом в сумку. Извините, товарищ Востоков, не до того…
Сергей Владимирович как раз растолковывал Коле Кузнецову конструкцию Понтрягина-Тома, широко водя руками. Препода обступили Миша Голов с «Бобом» Коточиговым – и я ушёл по-английски.
Стоило мне тихонько прикрыть дверь за собой, как на ум пришло известное на Матмехе сочинение Александра Яковлева – не того, другого! – преподававшего алгебру, и выразившего третий закон гомоморфизма в полустихе:
– Всё смешалось в доме Облонских… – пробормотал я.
Свернув налево, мимо канцелярии и партбюро, спустился на полэтажа к библиотеке общественных наук. К моей тихой радости, незапертая дверь подалась.
Библиотекарша так туго стянула волосы в клубок на затылке, что ее строгие, зоркие глаза казались косыми. Разлепив сжатые бледные губы, она глянула на меня поверх очков в тяжёлой роговой оправе и холодно отчеканила:
– Библиотека не работает, молодой человек.
– Мне только уточни-ить… – просительно заныл я. – А кого в этом году… ну, или в конце прошлого года перевели в Москву, на работу в ЦК КПСС?
Ледок в глазах напротив подтаял.
– Минуточку… – ворчливо обронила библиотекарша.
Безошибочно выдвинув длинный ящичек картотеки, она порылась в выписках и сухим, официальным голосом сказала:
– Записывайте!
– Пишу! – торопливо заверил я, выхватывая ручку и «Литературку».
– Горбачёв Михаил Сергеевич. Избран секретарём ЦК КПСС по сельскому хозяйству… Записали? Ельцин Борис Николаевич. Назначен заведующим отделом по вопросам строительства ЦК КПСС… Лигачёв Егор Кузьмич. Назначен исполняющим обязанности заведующего отделом оргпартработы ЦК КПСС. Записали?
– Записал! – выдохнул я, с содроганием слыша подобострастные нотки в собственном голосе.
– Яковлев Александр Николаевич… Назначен заведующим Международным отделом ЦК КПСС. Записали? Это всё.
– Спасибо вам огромное! – с чувством сказал я и откланялся.
Зарядил нудный дождь, который истинные ленинградцы надменно не замечали – ни одного зонта вокруг. Накинут капюшон, сунут руки в карманы, и топают дальше по своим делам.
Я спешил к метро, но не потому, что боялся промокнуть. Просто тягостное нетерпение подгоняло. Это в Кремле могли никуда не спешить, а меня, вот, слегка подташнивало от навалившихся страхов – нечёткие, зыбкие контуры будущего противостояния уже просматривались.
Сейчас на самом верху сложился своеобразный тандем – политику забрал себе Громыко, а экономикой рулит Андропов. Причём, эта парочка не враждует, а дружит, и уже сделала первые шаги в направлении «более правильной перестройки».
Ещё один, очень важный фактор – время. Внезапная смерть Брежнева позволила Андропову занять нужное место раньше и теперь он проруководит дольше. Ну, и его группа, соответственно, усилится значительней.
Правда, Ю Вэ болен – у него диабет и серьёзное поражение почек (интерстициальный нефрит и нефросклероз), однако обе хвори контролируются и удерживаются в рамках.
Судя по всему, памятная мне дестабилизация произошла случайно, как следствие вирусной инфекции (вероятно, разновидности так называемого «азиатского гриппа» – эха «гонконгского» 60-х годов), подхваченной им в ходе поездки в Афганистан. Возник абсцесс на спине, плохо купируемый антибиотиками, почки окончательно перестали справляться – и всё.
Теперь же, без этого рандомного фактора инфекции, Андропову дан реальный шанс прожить еще не менее пяти лет. Хотя и обрыв может наступить в любой момент от малейшего толчка, оказавшегося фатальным. Жизнь, как забег по тонкому льду…
Я спустился в метро. Шагнул с эскалатора, словно с разгона, а тут и поезд завыл глухо. Распахнулись створки, разъехались двери с трафаретом «Не прислоняться». Мне даже местечко нашлось с краю.
Я сел, чувствуя надлом, и устало прикрыл глаза.
«Жизнь, как забег по тонкому льду…» – всплыло в памяти.
Усмешка скривила мои губы. Ещё и не так бывает!
Бывает, да, бывает…
Как только прах Юрия Владимировича захоронят в кремлёвской стене – окончательно, бесповоротно и жёстко сложится противостояние между «проандроповцами» и блоком желающих перехватить власть конъюнктурщиков – людей, для которых власть самоценна.
«И прольётся кровь, – отрешённо подумал я, – большая и маленькая…»
Вечно озабоченный Сайрус Вэнс вошёл в Овальный кабинет первым, суетясь, нервно оглядываясь и прижимая обеими руками к груди кожаную папку, пухлую от бумаг. Вице-президент Уолтер «Фриц» Мондейл, вальяжный красавчик – живое воплощение Кена, бойфренда куколки Барби, только не блондинчика, а зализанного брюнетика – шагнул следом, являя себя.
Госсекретарь Вэнс, бросая неодобрительные взгляды на коллегу, подумал, что довольная физиономия Мондейла и впрямь лоснится, как пластмассовая.
– И где же наш радушный хозяин? – бодро поинтересовался Уолтер.
Сайрус не ответил, приседая на краешек дивана. А Мондейл, простецки сунув руки в карманы брюк, подошел к двери в мелкую расстекловку, за которой отцветал розовый сад.
Тут же отворилась дверь в коридор, впуская ещё двоих – министра обороны и директора ЦРУ. И эта парочка тоже представляла совершенные противоположности – Гарольд Браун стал первым учёным, возглавившим Пентагон, а Стенсфилд Тёрнер, адмирал в отставке, поднялся выше всех в Лэнгли. Но оба ощущали себя чужаками.
Четверо приглашённых даже поздороваться друг с другом не успели – явился пятый, блистая улыбкой, как на выборных биллбордах.
– Хэлло, джентльмены! – сдержанно кивнул Картер, проходя за свой стол. – Давайте без церемоний, сразу к делу. Мистер Тёрнер? Сидя, сидя…
– Да, сэр, – адмирал открыл свою тощую папочку. – Русские сообщили о возможных неприятностях с нашим посольством в Тегеране чуть больше месяца назад. Признаться, тогда я отнёсся к их информации с раздражением и… Ну, чего там скрывать – и с недоверием тоже! Ведь наша июльская операция с корейским «Боингом» не могла не взбесить советских генералов…
– Зато мы прощупали их ПВО на восточном направлении, – тонко улыбнулся военный министр. – Да, русские перехватили «Боинг», но ценнейшая информация полностью осела в закрома АНБ. Бинго!
– Верно, мистер Браун, – кисло улыбнулся Тёрнер, и перевёл зоркий взгляд на президента. – Но в октябре, сэр, сигнал от русских начал подтверждаться. Аятоллы вывели на улицы миллионы демонстрантов, и все они, как один, требовали от нас выдать бежавшего шаха. Но более всего настораживает иное – иранские власти препятствуют отъезду наших дипломатов, охраны и обслуживающего персонала. Покинуть посольство и страну было разрешено лишь двенадцати женщинам, а также чернокожим.
– Ну, да! – насмешливо фыркнул Мондейл. – Мы же расисты!
Не слушая его, Картер спросил:
– Мистер Вэнс?
– Да, сэр! – вздрогнул тот. – На сегодняшний день в посольстве остаются пятьдесят три дипломата, не считая охраны и обслуги. Никаких проблем с электроэнергией, с водой, провизией и лекарствами нет, но обстановка очень напряжённая. Ещё зимой и весной все стёкла в окнах посольства были выбиты камнями, пришлось ставить пуленепробиваемые. Нерегулярные протесты иранских студентов стали постоянными, воинственно настроенная мусульманская молодёжь дежурит и ночью – они светят в окна фарами автомобилей и скандируют: «Марг бар Амрика!», то есть, «Смерть Америке!»
– Ну-ну, – усмехнулся президент. – Мистер Браун?
Тот кивнул, и поправил очки.
– К сожалению, сэр, я пока не вижу возможности спасти посольских, кроме как дипломатическим путём. Но вот усилить нашу способность защищать территорию США в границах посольства мы не только можем, но и должны! Если конкретно… – глава Пентагона хитро улыбнулся. – Наших граждан действительно не выпускают из посольства, но вот входящих туда никто не задерживает! Разными путями мы перебросили в Тегеран добровольцев из Корпуса морской пехоты, и на сегодняшний день посольство охраняет сводная рота в сто двадцать бойцов. Ну и, разумеется, к месту службы они прибывали не с пустыми руками! Кроме стрелкового оружия и боеприпасов, мы расконсервировали или нелегально ввезли противотанковые ракетные комплексы «Тоу», пару 75-мм безоткатных орудий, три крупнокалиберных пулемёта «Браунинг»…
Директор ЦРУ неожиданно расплылся в хищной улыбке и протянул руку «гражданскому». Гарольд Браун крепко пожал её, а Джимми Картер весело рассмеялся.
– Ну, что ж, джентльмены, мы готовы! Будем ждать, что же аятолла Хомейни предпримет против «Великого сатаны», как он выражается! И… – президент нацепил голливудскую улыбку. – Боже, благослови Америку!
Переодеваться пришлось в тесной «буханке», выкрашенной в цвета газовой службы – жёлтый верх, красный низ. Пыхтя, Богдан Щербина стащил новенькое пальто, аккуратно сложил его на сиденье, и натянул поношенную куртку с читаемой надписью «ЛЕНГАЗ».
Коренастый водитель тоже сидел в спецовке, неподвижный и бесстрастный, как памятник, а подполковник Минцев и вовсе накинул стёганный ватник. Оперативный стиль.
Усмехнувшись, Богдан Алексеевич снял ушанку-формовку из нутрии. Потянулся, чтобы сунуть её на полку, но Минцев сам, как услужливый гардеробщик, принял меховое изделие, и подал лыжную шапочку.
– Чистая, – сказал он, дёргая уголком рта. – Проверено. Жена лично стирала.
– А вы-то зачем здесь, Георгий Викторович? – поинтересовался Щербина, сопя от неловкости. – Вам как бы и не по чину.
– А мне так интереснее, Богдан Алексеевич! – покрутил головой подполковник. – Из кабинета мало чего увидишь, да и не выделили мне пока что кабинета…
– Ну вот, здрасьте! – подпустил визави ехидцы. – «Большой дом», а места не нашлось?
– Судьба у меня такая! – дурашливо понурился Георгий Викторович. – Не теоретик я. Так… – он слегка напрягся. – Вот что… Я об этом уже говорил… знаю, что вы человек опытный, и всё же повторю: помните, что выполняете задание ЦРУ! Ведите себя соответственно, как агент «Сталкер», и… Поглядывайте по сторонам, Богдан Алексеевич! Вполне возможно, что за домом Вайзеля наблюдают. Правда, непрофессионалы, но тем не менее… Да и сам… хм… жилец весьма непрост.
– Буду иметь в виду, – скупо улыбнулся Щербина. – Всё, я пошёл.
– Ни пуха!
Агент «Сталкер» подхватил обшарпанный чемоданчик с инструментами и вылез из машины. Пошагал, не оглядываясь – человек на работе, некогда ему по сторонам смотреть…
– Вареники-лавреники! – пробурчал Богдан Алексеевич, хмыкая вслед мыслям.
Дорого бы он дал, лишь бы узнать, что о нём на самом деле думают чекисты. Кто он для них? По-прежнему «спящий агент» ЦРУ, хоть и перевербованный? Или отношение всё-таки поменялось, пусть и на исчезающе малую величину? Что ждёт его, а, главное, чего ждать Наташке? Тате…
Вот ведь как бывает… В школе ещё зубрили: «Любви все возрасты покорны, её порывы благотворны!» Но кто ж знал, что ему доведётся и вправду – с первого взгляда, на старости лет?
Щербина нахмурился, отгоняя мысли о возрасте. Рано ему в старики записываться! А Тата…
Она ему всю душу перевернула. Перепахала все нутряные залежи обид и неприятностей. Вот так закроешь глаза – и будто слышишь её голос… Всегда тихий, всегда ласковый. Тата и смеётся негромко. Даже если огорчишь её, голоса не повысит.
Да и разве можно огорчать такую женщину хоть словом единым?
«Всё, хватит! – оборвал Богдан и приятные, и покаянные мысли. – Работаем».
Сворачивая под тёмную, сырую арку, он моментом собрался, примечая каждую мелочь. Ага…
Вечерний сумрак во дворе-колодце сгустился в полутьму, а там, где старый клён скрёбся голыми ветками по брандмауэру, кто-то курил нервными затяжками – тлеющий огонёк папиросы то раскалялся, то угасал.
Ни один толковый спец из «наружки», находясь в пикете, не притронется к табаку. Это как на фронте. Затянешься в темноте – станешь мишенью. Снайпер прицелится чуть выше самокрутки…
«Марш вперёд, труба зовёт!» – напел про себя Щербина, энергично шагая к парадному.
Поднявшись на третий, он вжал кнопку – из-за двери, обитой пухлым дерматином, звонок доносился глухо. Шаги и вовсе не слышны, но легчайший блик глазка выдал: хозяин у порога.
Щербина изобразил раздражённое нетерпение, глянул на часы, и уже вскинул руку позвонить снова, как вдруг из-за створки пробился напряжённый, по-старчески дребезжащий баритон:
– Кто там?
– «Ленгаз»! – рявкнул Богдан Алексеевич. – Проверка по стояку.
– А чего так поздно?
– Как успел, так и зашёл! – отрезал Щербина. – Слушайте, давайте побыстрее! Мне надо еще две квартиры обойти.
Три замка подряд металлически щёлкнули, и дверь отворилась, бросая свет на сухощавого, жилистого мужчину средних лет в уютных тапочках и разношенной пижаме.
Богдан Алексеевич ломиться не стал, а вынул скучную ведомость.
– Вейзель? – прочёл он подчёркнутую строчку.
– Вайзель, с вашего позволения, – с достоинством поправил жилец. – Проходите. Не разувайтесь, у меня не убрано.
– Угу, – буркнул агент, топая по коридорчику. – Плита новая? Запаха нет?
– В прошлом годе поменял…
Как и на всякой холостяцкой кухоньке, чисто было лишь с виду – исшарканный линолеум кое-где лип к подошвам, тюлевые занавески посерели от пыли, а съестным не пахло вовсе. Лишь сыто урчал округлый «Саратов», да напротив, отжимая в угол убогий крашеный буфет, блестела меловой эмалью «Лысьва».
«Натюрморт», – мелькнуло у Богдана Алексеевича. Угольно-чёрная, словно обгорелая, чугунная сковородка на одной конфорке, пузатый зелёный чайник – на другой. Этюд в белых тонах.
К холодильнику приткнулся маленький столик, застеленный потёртой клеёнкой. Деревянная хлебница скорбно распахивала крышку, писанную под хохлому – и тут пахнуть нечему, одна чёрствая корка завалялась… Мумия черняшки в саркофаге.
– Похоже, вы тут не живёте, Ефим Лейбович, – медленно выговорил Щербина.
Вайзель не вздрогнул, но глаза его опасно блеснули.
– Что вы мне тут толкуете? – сварливо заговорил он. – Проверяйте плиту – и до свиданья!
Богдан Алексеевич уложил свой чемоданчик прямо на стол, и щелкнул замочками. Шприц со спецпрепаратом лежал в выемке, устланной мягкой тканью, и холодно сверкнул никелем.
– Экий вы грубиян, Ефим Лейбович, – криво усмехнулся Щербина. – Но к делу. Представляться не буду, нам с вами детей не крестить, хе-хе… Я сотрудник ЦРУ, и у меня задание – склонить к сотрудничеству агента «Моссада» Вайзеля!
Хозяин квартиры не испугался и не стал делать резких движений – он хихикнул, сдвинувшись к эмалированной раковине, облупленной по краю до черноты. Покрутил кран, пуская шипящую струю, и тщательно вымыл ложку, штампованную из тусклого металла. Обтирая её вафельным полотенцем, Вайзель назидательно вещал:
– У меня в пятой графе честно вписано: «еврей». Таки да, я принадлежу к народу, многими нелюбимому, но это ещё не значит, что всякий, чтящий Тору, обязательно подвизается на поприще тайных дел! Где я и где «Моссад»?
– Ефим Лейбович, честный еврей не мог быть в курсе секретной операции израильской спецслужбы! – сдержанно сказал Щербина. – И дело даже не в том, что хитроумные израильтяне опередили американцев, похитив того, за кем охотились парни из Лэнгли. Мы знаем, что вы лично встречались с Эфраимом Шамиром из «Мецады» – это Управление специальных операций «Моссада», если вы не в курсе… – Он хищно осклабился. – Только не говорите, что это было случайное совпадение, а то я в вас разочаруюсь!
Вайзель со скрипом выдвинул верхний ящик буфета, и небрежно сунул туда мытый столовый прибор, побрякав алюминием и нержавейкой.
– Ой-вэй! – потряс он головой, и заныл: – Я старый, больной еврей…
Богдан провёл двойной удар, резкий и точный. Подхватив обмякшее тело Ефима Лейбовича, он кое-как усадил его на стул, и закатал рукав пижамы. Стянул узлом резиновую трубку, охватывая далеко не дряхлый бицепс, достал шприц…
Вена вздулась синим червяком, и стальное жало накололо её, впрыскивая дозу СП-36.
– А то будет тут мне… – буркнул Щербина, захлопывая крышку чемоданчика.
Из нокаута Вайзель вышел не сразу. Минуту спустя слабо заворочался, тяжёлые веки дрогнули, поднимаясь с усилием – и Богдан Алексеевич перехватил мутноватый, но холодный и цепкий взгляд.
– Думаете, Израиль только с арабами воюет, с террористами, да с нацистами? – затруднённо выговорил Ефим Лейбович, с натугой пошевеливаясь. – Не-ет… Те, кто с оружием в руках защищает святыни Сиона, сражаются против всего мира! Кто нам друг? Китайцы, что неустанно плодятся, копошась в своём муравьином лжесоциализме? Ленивые и наглые негры, рождённые для песни и пляски? Европейцы, плачущие до сих пор, что Советы победили Гитлера, а не наоборот? Все – враги! А ЦРУ и КГБ я просто не переношу, они для меня синонимы гестапо! Или вы полагаете, что на «Моссад» я работаю корысти ради? Не-ет… Я, как тут говорят, «идейный»! У меня две квартиры, три дачи, и четыре сберкнижки на предъявителя. Хватит, чтобы жить спокойно и ни о чём не думать. Но для настоящего человека мало просто пищеварить и тешить своё либидо! Знаете, где на средневековых картах помещали центр мира? В Иерусалиме. Вот я и хочу, чтобы такая данность стала истинной для всех! Только не в одном лишь религиозном толковании, или в духовно-возвышенном, а во всех житейских смыслах!
– Да вы, батенька, сионист почище Герцля и Бен-Гуриона! – восхитился Богдан Алексеевич.
Вайзель презрительно фыркнул.
– Идея, даже коммунистическая, возвышает и придает сил, как богоискательство! Марксизм-ленинизм в СССР закоснел, окаменел в догмы, а революционные советские идеалы давно выродились в номенклатурное фарисейство. Только вот в Штатах и этого нет, американцы погрязли в торгашестве и мещанстве!
Щербина видел, как напряглись ноги израильского шпиона, как рука проворно скользнула в карман пижамных штанов, но всё ещё полагал, что держит ситуацию под контролем.
Бросок Вайзеля он заметил – шарахнулся, но упредить молниеносное движение не успел. Сверкнуло лезвие ножа, и острая сталь распорола живот.
Палящая, резучая боль заполнила всего Щербину. Шатаясь между всёпоглощающей тьмою и всёсжигающим светом, он упал на колени, пятернёй зажимая рану. Двигаться было мучительно, как и дышать.
Мыча, до крови кусая губы, Богдан выполз на коленях в коридор. Где-то далеко метался Вайзель, суматошно топоча и грохоча… Вот «идейный» выскочил в прихожку, на бегу влезая в рукава овчинной куртки, даже косой взгляд не бросив на «агента ЦРУ»… Хлопнула дверь, загудели ступени.
– М-марш вперёд… – выдавил Щербина, упорствуя. – Марш вперёд, труба зовёт… Труба… зовёт…
Тьма погасила свет.
Разведработа в Индии под дипломатическим прикрытием была суетной, но Шебаршин постепенно обвык. Экзотические картинки из книг о дальних странах быстро отшелушились, как старые обои на даче, и наружу вылезла дрянная изнанка. Раздражение стало тенью постоянной усталости, а причин не избыть хватало – духота и зной, и тотальная грязь, и вонь, и взятки! Даже рикша-информатор тянул руку за бакшишем, а иначе молчок. Восток – дело тонкое…
Своё неожиданное назначение – резидентом в Иране – Леонид Владимирович воспринял с бодрой облегчённостью – хоть не так жарко будет. Но лишь прилетев в Тегеран, он осознал, до чего ж новое место службы… неоднозначно.
Да, Иран – огромная, многолюдная страна, земля древней цивилизации, но именно здесь схлестнулись «постоянные интересы» Запада, стягиваясь удавкой, замысловатым узлом, распутать, развязать который не дадут, а выход только один – рубить мечом.
И понял резидент, что его служба не только трудна, но и опасна – здесь и убить могут. По традиции…
Его святейшество аятолла Хомейни клял и Америку, и СССР, только Штаты он объявил «Большим сатаной», а Советский Союз – «Малым сатаной». А велика ли разница для толпы фанатиков? Устроят резню – и ага, летальный исход. Следом за господином Грибоедовым впишут в анналы товарища Шебаршина. Ровно сто пятьдесят лет спустя…[9]
Резидент, поминая аятоллу недобрым, но ёмким русским словцом, натянул широкие, свободные штаны-карго и рубашку. Можно, в принципе, и футболку, но лучше с длинным рукавом. Иранский дресс-код.
Советское посольство – самое большое в Тегеране, настоящая колония в туземной среде, то дружественной, то враждебной. Тут и школа своя, и пекарня, и жилые пятиэтажки… Да всё своё! Вот только разведчику негоже прятаться, его место – в тылу возможного противника…
Леонид Владимирович глянул на себя в зеркало. Ему, «жгучему» брюнету, достаточно было не бриться три дня, чтобы зарасти неопрятной щетиной – и сравняться с обычными персами, проголосовавшими весной за Исламскую Республику Иран. Стать своим, затеряться в толпе…
В дверь энергично постучали.
– Да, да!
Порог переступил сам посол – Виноградов был прост в общении и не гнушался зайти лично, а не вызывать к себе. Нервно поправляя очки левой рукой, правую он протянул резиденту.
– Здравствуйте! Я к вам с новостями… м-м… Так сказать, обгоняя ваших подчинённых! – неуклюже пошутил дипломат. – Помните, вы как-то в приватной беседе полоскали председателя КГБ? Дескать, и скользок Фалин, и к двурушничеству склонен…
– Владимир Михайлович… – напрягся Шебаршин.
– Спокойно, спокойно! – тихонько рассмеялся Виноградов. – Сняли Фалина! Перевели на дипработу. Сейчас он сдаёт дела Чебрикову… Критика будет? – сощурился посол.
Резидент усмехнулся, успокаиваясь и досадуя на свой напряг.
– Ну, Виктор Михайлович товарищ жёсткий, но честный. Такого, чтобы и нашим, и вашим, за ним не водится… – Он пожал плечами. – Посмотрим, что дальше будет.
– Дальше… – невесело хмыкнул Виноградов. – Я получил от Чебрикова шифровку – предупреждает о возможных провокациях против нашего посольства. Вам что-нибудь известно?
Шебаршин потёр щёку, вспоминая дерзких школяров из группировки «Исламские студенты – последователи курса имама Хомейни».
– У студентов-мусульман… была тайная сходка в сентябре, – медленно и серьёзно проговорил он. – Голосовали за цель для атаки. Выбирали между американским и нашим посольствами, ведь в Союзе, по их мнению, установлен «марксистский и безбожный режим»… Тремя голосами против двух победил американский вариант.
– Да, помню, вы докладывали, – закивал Виноградов, напуская строгость на лицо. – Что ж, могу поздравить – ваши догадки полностью оправдались! Сегодня в полседьмого утра студенческая толпа осадила посольство Соединенных Штатов. Самого посла там нет – Уильяма Салливана отозвали в Вашингтон. За него – временный поверенный в делах США в Иране Брюс Лейнген… – колеблясь, посол замешкался. – Я уж не знаю, кого вы туда пошлёте, но мне звонили из Москвы – убедительно, оч-чень убедительно просят наблюдать за развитием событий! Не вмешиваться, только наблюдать.
Помолчав, резидент мотнул головой.
– Никого я посылать не буду. Пойду сам.
Виноградов молча пожал ему руку.
Шебаршин мрачно осмотрел посольство США. Приземистое сооружение пряталось за кирпичными стенами выше человеческого роста. Лишь массивные решётчатые ворота, закрытые на цепь, пропускали взгляд к двухэтажной канцелярии из железобетона, неприступной крепости, как считали сами американцы, за что и прозвали её «Форт Апач».
И асфальт, и газоны были усеяны битым бутылочным стеклом, обломками кирпича и рваными, мятыми плакатами – какой-то час назад четыре сотни безоружных студентов пошли на приступ, желая устрашить американских дипломатов и заявить о себе. Их встретил отпугивающий огонь сводной роты морских пехотинцев.
Нападающие отхлынули мятущейся, негодующей волной, оставив на земле за оградой порядка двадцати раненых и четырёх убитых. Отступили, отошли, но не разбежались, пасуя перед ковбойскими манерами янки…
Резидент огляделся. «Груз 300 и 200» вывозился под вой сирен, но страшные вести разлетались по городу быстрее звука. Минул час, и на площади перед посольством бушевала стотысячная толпа ожесточённых, разъярённых людей.
Они ревели могучим хором, выбрасывая сжатые кулаки:
– Смерть Америке! Отдайте нам шаха!
Шебаршин толкался в последних рядах, и его губы то и дело гнулись в понимающей усмешке.
Стоило приглядеться ко всему происходящему повнимательнее, и начинаешь обнаруживать, что видимая стихийность прикрывает чёткую организованность – толпа собиралась по сигналам, недоступным постороннему зрителю, шествовала по путям, продуманным невидимыми постановщиками, срывалась на вопль по команде и так же по команде умолкала.
«Как волосок не упадет с головы правоверного, если того не пожелает Аллах, – рассудил Леонид Владимирович, – так и ни один перс никогда, ни в 1829-м, ни в 1979 году не поднял бы руку на иностранца, если бы не была на то воля сильных мира сего…»
Солнце, зависшее в полуденной выси, стало клониться к вечеру, а кровавый перформанс – к финалу.
Пока Ибрагим Язди, министр иностранных дел, закатывал истерики, призывая мулл уважать закон, права и прочие фиговые листочки демократии, премьер-министр Базарган вывел на площадь бронетанковый батальон. Возможно, он отдал приказ военным с благими намерениями, но почему-то сразу потянуло запахом серы…
– Зачем они здесь?! – оскорблённо возопил бородатый, встрёпанный перс, которого друзья звали Фаршадом. – Касем!
Гладко выбритый Касем зарычал, сжимая волосатые кулаки:
– Они защищают американцев!
И оба, надсаживаясь, подняли крик:
– Смерть Америке!
Градус агрессивности толпы вырос выше логики и даже инстинкта самосохранения – первые ряды качнулись…
И люди пошли на второй приступ в этот бедственный день.
За выбитыми окнами посольства зацвели крестообразные сполохи, частя в стробоскопическом мельтешении – морпехи открыли огонь, и толпа откатила назад, словно шарахаясь в испуге от натекающих луж крови и корчащихся тел. Однако страх смерти более не довлел над людьми, чья ненависть затмила разум.
Противостояние шатко закачалось на зыбкой красной линии. Было достаточно малейшего толчка, чтобы серое ползучее число одолело последние табу. И толчок был дан – возмущённые военные из оцепления перешли на сторону протестующих.
Всё.
Апофеоз толпы.
Шебаршин ошалело помотал головой, оглушённый торжествующим рёвом огромной людской массы, и в этом хтоническом зыке едва был слышен гром танковых орудий, разваливавших ограду или гогот крупнокалиберных пулемётов, сметавших охрану.
Американцы не сдавались, они выкатили безоткатные пушки. Полыхнул подбитый БТР. Противотанковая ракета «Тоу» вошла в борт старенькому «Чифтену» – и башня слетела, вырванная могучим сполохом – сдетонировал боекомплект.
Толпа, неразумная человечья икра, взвыла, заголосила, хваля Аллаха, и ринулась на третий – успешный – штурм посольства…
Не верилось, что в этом же городе, совсем недалеко отсюда, шёл кровавый бой – рвались снаряды и гранаты, а воздух месили осколки и пули, нечеловеческий вой, отчаянные молитвы и чернейшая ругань.
Муки разодранной, такой хлипкой и податливой плоти… Мёртвые глаза Фаршада, уставившиеся в ясное небо…
Издевательски-яркие, убийственно чёткие картины стояли перед глазами, застя такие привычные, такие спокойные и безопасные стены посольства СССР.
Бездумно глядя за окно, где пошевеливал ветками старый карагач, словно отмахиваясь от приставаний озорного ветра, Шебаршин решил, что время затянет раны – и криво усмехнулся, пальцами здоровой руки касаясь бинтов, обмотавших голову, как у киногероя из фильма про войну.
Пустяки, задело скользом… Швы наложили, а лёгкое сотрясение само пройдёт.
«Затянет…»
– Всё, я готов, Леонид Владимирович! – молодой шифровальщик, аккуратно ворвавшись, запер дверь и с разбегу плюхнулся за клавиатуру новенькой «Фиалки»[10].
– Девять минут, Алёша! – восхитился резидент, опасливо ёрзая в кресле. – За девять минут ты сбегал в столовую и обратно, умолов и первое, и второе?
– И ещё чай с рогаликом! – жизнерадостно добавил Алексей. – Диктуйте, Леонид Владимирович.
Баюкая руку в гипсе, Шебаршин вытянул усталые ноги.
– Ну, начнём без прелюдий… К-хм. По нашим сведениям… провокация со штурмом посольства США… готовилась лично Хомейни. Организатором захвата выступил студенческий активист Эбрагим Асгарзаде. Подчеркну, что захватчики были вооружены лишь резаками для вскрытия дверей и ворот…
Он обстоятельно, сверяясь с записями, изложил весь ход побоища.
– Итог чудовищный, – раздельно проговаривал резидент. – Погибло более семисот человек… в том числе до ста пятидесяти американцев… и до шестисот иранцев. Иранцы потеряли два танка «Чифтен» и два БТР. После того, как КСИР – Корпус стражей исламской революции… захватил сорок три заложника… из числа дипломатов, обслуги и уцелевших военных… Ибрагим Язди и Мехди Базарган подали в отставку. Напомню, что эти двое возглавляли условно умеренную фракцию в правительстве… Полагаю, что захват посольства США преследовал своей целью «чистку» власти… от Базаргана, Язди и их сторонников в меджлисе. Точка.
Выдохнув, Шебаршин откинулся на спинку, уставясь на портрет Ленина, висевший в простенке. Но виделось ему иное…
Земля вращалась, как заведённый невесть в какие времена волчок, и сумерки, давным-давно накрывшие Тегеран, доволоклись до благословенных берегов Америки.
Тени слились, отдавая ночной чернотой, и, чем красочней полыхал закат, тем гуще становилась тьма.
И мысли как будто напитывались мраком безысходности.
Картер метался по Овальному кабинету, снова и снова прокручивая в голове события дня, решения и варианты.
Надеяться на то, что весьма скромный – даже не гарнизон, а всего лишь отряд морпехов – удержит посольство в Тегеране, было бы наивно. Расчёт строился на том, что аятолла трижды подумает, стоит ли задирать американцев, да так и не осмелится идти до конца.
Но Хомейни решился. И переступил границы дозволенного, вышел далеко за край.
Аятолла… В переводе – «тень Аллаха».
А он сам? На что решится Президент Соединённых Штатов?
Картер полжизни боролся со своей мягкой натурой…
«Мягкотелой, чего уж там!» – усмехнулся Джимми.
О, для мира и благополучия в семье его «голубиный» характер и чисто христианское смирение подходят идеально! Но в политике нужны «ястребы» – самоуверенные и бесцеремонные, пускай даже неумные, но решительные альфа-самцы.
Притворяться сильным, когда ты слаб – вот, что самое сложное. Особенно, когда усаживаешься за стол в самом главном кабинете Америки – Овальном. Сидишь, а на плечи давит колоссальная, ни с чем не сравнимая ответственность – не за Розалин и детей, а за всех американцев скопом, за миллионы богатеев и нищих, бледнолицых и темнокожих, старых и молодых.
И надо принять такое решение, которое устроит, если не всех, то хотя бы большинство; решение ко всеобщему удовольствию, без потрясений и утрат, чтобы и у следующих поколений сбывалась их «великая американская мечта», как сбылась она для Джеймса Эрла Картера, храни его Бог…
Президент замер у двери в сад, и приоткрыл её, с удовольствием вбирая лёгкими свежий воздух – после экстренного заседания стало нечем дышать. Он стоял, чуть сгорбившись, сложив руки за спиной, и словно высматривал нечто смутное и трудно различимое на цветочных клумбах.
А вот самым трудным для Первого Джентльмена было – выбрать. Рассмотреть все подсказки советников, и сделать ставку на одну-единственную версию развития событий, самую верную, ту, что обязательно принесёт выгоду – и победу на выборах. Вот только на что ставить? На чёрное или красное? На чёт или нечёт? Или на зеро?
Картер неприятно усмехнулся, вспомнив Бжезинского. Подумаешь, «Великая шахматная доска»! А попробовал бы Збиг сыграть в «Великую рулетку»!
Кисло улыбаясь, Джимми затворил дверь, уселся за стол и нахохлился. Он сделал всё, что должен был. Наверное…
Обратился к нации, мужественным голосом пообещав наказать режим Хомейни. Подписал распоряжение о блокировании иранских миллиардов. Дал отмашку – и пентагоновские стратеги готовят массированный бомбовый удар по священному городу Кум, оплоту аятолл.
А завтра…
С утра по тревоге поднимут 1-ю дивизию морской пехоты в Сан-Диего, 82-ю и 101-ю дивизии 18-го воздушно-десантного корпуса.
Тридцать шесть бомбардировщиков Б-52 перелетят Тихий океан – от Калифорнии до Филиппин, эскадрилья за эскадрильей. А с авиабазы «Кларк-Филд» их перебросят на остров Диего-Гарсия.
Сорок пять тактических бомбардировщиков F-111 вылетят в Европу, оттуда – в Турцию. И это только начало!
Начало «маленькой победоносной войны».
Войны, да, войны…
И сколько же гробов, покрытых звёздно-полосатыми флагами, перевезут транспортники С-130 в своих гулких самолётных утробах?
Картер молитвенно сложил ладони и склонил голову, шепча сбивчиво, но искренне:
– Господи, смилуйся над нами, грешными, спаси нас и сохрани! И освяти день нынешний, дань начала похода Крестового, и даруй нам победу над врагами нашими, над инородцами, не узревшими света веры истинной…
Сумерки сгущались.
Лёгкий ночной снежок «подновил» улицы и проспекты, накрыв городскую мёрзлую грязь невесомым опаданием – так белейшая камчатная скатерть прячет безобразные пятна и подпалины на старой столешнице.
Колёса живо снесли порошу, размели, разбрызгали, дорываясь до мокрой черноты, а вот тротуары ещё долго светлели, уминаемые торопливыми шагами.
Короткий зимний день…
Я вдохнул, бережно вбирая в себя холодный, колкий воздух. То ли окраины Ленинграда имеют значение, то ли машины сговорились чадить поменьше с утра, но пахло не гарью, а студёной влагой, да чистым ветром.
Недаром горожане стремятся купить дачу, да хоть дачку, избушку дощатую на шести сотках, лишь бы утолить древнюю тягу пахаря – или просто пожить «на природе», за городом.
Там не будет ржавой слякоти, там снега нетронуты, белы да искристы на солнце. В тени сугробы копят глубокую синеву, а к вечеру густеют до лиловых тонов или отекают закатным багрянцем. И тишина…
Проезжавший мимо жёлтый коробчатый «Икарус» зарычал, газуя, дохнул дизельным перегаром… Автобус будто голосовал против шумливой городской жизни.
«Ну-ну… – фыркнул я. – На природе хорошо! Временами. Только где ж ты в глуши сыщешь театры с музеями?»
Хотя аргумент сла-абенький. Когда мне довелось побывать в Эрмитаже в последний раз? А в седьмом классе, на экскурсии…
Высоких дум полон, я вышел к Ясиному дому. Сегодня моей подруге исполнилось восемнадцать. Коварная улыбка раздвинула ещё не запавшую пухлость щёк:
«Роскошная тема для шуточек!»
Неприлично узкий лифт вознёс меня на нужный этаж, и я утопил кнопку, слушая, как однотонно звенит электронный колокольчик. Эхом из детской книжки донеслось: «Сова! Открывай! Медведь пришёл!»
Тонкая дверь донесла торопливое «шлёп-шлёп-шлёп», распахнулась, и на пороге замерла Яся.
Замерла на крохотную секундочку, но и её хватило, чтобы додуматься:
«А ведь Яська может выглядеть настоящей красоткой… Если захочет, вот как сейчас – глазищи лучатся, личико сияет, да и вся словно светится…»
Секундная стрелка дрогнула, отмахивая деление, и девушка махом обняла меня, тискаясь так, словно год прождала у окошка, милого выглядывая.
– С днём рождения, Ясенька! – заворковал я, чутко вслушиваясь в тишину квартиры: не поспешает ли тётя Дина?
– Спасибо… – невнятно вытолкнула Ясмина, дыханием опаляя мою шею. – Ты мой самый-самый лучший подарок за все дни рожденья!
– За все, за все? – сказал я, нагоняя в голос недоверчивости. – Даже лучше того плюшевого медведя? Помнишь, в садике? На твой первый юбилей?
– Помню, конечно! – Яся глянула на меня смеющимися глазами. – Мишка был просто шикарный – и с меня ростом. Я его обожала! Таскала везде – облаплю, пыхчу и волоку…
– Изменщица, – нежно сказал я, переступая порог, и вынул из сумки плотный свёрток с модным джинсовым полукомбинезоном. – Это тебе.
«Изменщица» радостно взвизгнула и ускакала примерять. Улыбаясь, я разулся, повесил куртку на пустующую вешалку, и двинулся следом. Обожаю полураздетых моделей…
Яся в одних трусиках натягивала синюю жестковатую юбку на лямках, выпевая аббовское: «Gimme, gimme, gimme a manafter midnight…»
Налитые груди упруго покачивались, причём, не вверх-вниз, а в стороны, как будто лукаво отрицая. Век бы смотрел…
– Нравится? – мягко улыбнулся я.
– Очень! – выдохнула девушка, поправляя бретель. Восторженно запищав, она прижалась, охватывая мою шею гладкими руками, чмокая меня в щёки, словно губы нащупывая. Нащупала, задержалась… Поцелуй длился долго, пока не оборвался на выдохе: – Спасибо, Дюш… Помнишь, как я мерила «солнце-клёш»?
– О-о! Это незабываемо.
Яся прыснула в ладошку.
– Только не забудь надеть батничек, – с деланной строгостью сказал я. – Ну, или ту беленькую водолазку.
– Зачем?! – серые девичьи глаза распахнулись, бесподобно отыгрывая наив. – Ты же сам говорил, что тебе нравятся мои… э-э… «верхние девяносто»?
– Вот именно – мне! – с чувством ответил я, впадая в брюзгливость. – И я не желаю, чтобы на твои прелести пялился какой-нибудь Сёма или Ара!
– И даже Паштет? – захихикала Яся. – Я его тоже позвала.
– Женщина! Не выводи… моё эго из меня, – в бурчание прокрались недовольные нотки. Чтобы их скрасить, задушевно продолжаю: – Прибью ведь!
– Домостро-о-ой! – восторженно затянула девушка.
Продолжая хихикать, она повела плечиком, небрежно смахивая левую лямку. Изящное движение руки – сброшена правая. Яся гибко прогнулась, цепляя пальцами водолазку, висевшую на спинке стула. Вывернула её, томно изгибая бедро – и я пошёл обнимать именинницу.
Ясмина ласково прильнула ко мне, и затихла.
– Я не хотела тебя дразнить, правда… – вымолвила она. – Оно само…
Жирно лязгнул дверной замок, предваряя вторжение, и девушка мгновенно натянула водолазку, заправила её, накинула широкие джинсовые бретели, и даже успела поправить растрепавшиеся прядки.
– Есть кто дома? – разнёсся оживлённый голос тёти Дины.
– Е-есть! – звонко отозвалась Яся, и выбежала встречать маму. – Смотри! – она покрутилась на месте, хвастаясь обновкой. – Это мне Дюша подарил!
– Ого! – восхитилась тётя Дина. – Комбезик? Ничего себе… Импортный?
– Не-е! – рассмеялась Ясмина. – Дюша сам пошил!
Я, приткнувшись к дверному косяку и светски улыбаясь, удивлённо разглядывал новую причёску Акчуриной-старшей, непривычно короткую и дерзкую.
– Вот, пришёл самым первым, тёть Дин, – зажурчал я, подлащиваясь. – Хочу быть поближе к вашему хворосту… Пахнет!
Сдобный дух и впрямь накатывал с кухни, но то, как вздёрнулись брови Ясиной мамы, как тень растерянности в её глазах вдруг осветилась смешливыми огоньками, загнало меня на край неловкости.
– Тётя… Алина? – промямлил я.
Яся рассмеялась первой, и захлопала в ладоши.
– Угада-ал! Угадал!
Тётя подхватила её настрой.
– Будет тебе хворост, Андрей! – пообещала она, хохоча молодо и заливисто. – Больше всех наложу. Хотя называется он ура́ма!
– А тётя Дина где? – молвил я, перебарывая смущение.
– О-о, не ждите! Мы с ней гулять пойдём. По Невскому, по Садовой… Я в Ленинграде сто лет не была!
Пауза, едва затянувшаяся тишиной, рассыпалась звонкой медью.
– Яви-ились! – Ясмина торопливо засеменила к дверям. – Не запылились…
Щелчок запора – и в тесную прихожую валом повалил народ, молодой, зубастый и жизнерадостный.
– Ясенька, поздравляем! – дуэтом воскликнули Ира Родина с Ирой Клюевой.
– С днём рожденья! – Марина Пухначёва изменила своей привычке – собирать непослушные волосы в косы или пучки – и уложила их пышной волной. – Пусть… Нет, лучше так… Желаем, чтобы у тебя всегда и во всём был зачёт!
Пашка уморительно задрал свой нос-кнопку:
– Мы присоединяемся!
– Это он про нас! – ухмыльнулся Резник, подтягивая Акопяна.
– Да-с! – в рифму заключил Армен, и жестом фокусника протянул Ясе крошечный букетик живых хризантем. – С днём рожденья!
– Ой, спасибо, мальчики! – защебетала Акчурина-младшая.
– Молодцы какие! – растрогалась тётя Алина, проталкиваясь к выходу. У порога она оглянулась на Ясю, и умилилась: – Невеста!
Девчонки тут же накинулись, шутливо мутузя «совершеннолетнюю», а та отбивалась, хихикая.
– Ой, да ну вас! А Светка будет? Я её приглашала! Ой! Ну, Ир…
– Зорька? – уточнила Марина, нахально поглядывая на меня. – Не, не придёт. Я звонила ей, она сказала, что никак. То ли к ней приедут, то ли сама уедет…
– А Тома?
– Афанасьева?
– Да нет! Афанасьева меня уже поздравила. Томочка! Тёмненькая!
– Фрейлен Гессау-Эберляйн? – жеманно выговорила Пухначёва, глядя мне прямо в глаза. – Видела вчера в клубе… У неё сегодня занятия на Восточном факультете, что-то вроде подготовительных курсов.
– Тома звонила мне, – вставил я, принимая девичьи шубки и пальто, – уговорил её не прогуливать.
– Послушная она у тебя, – деланно восхитилась Марина, подпуская ехидцы в голос. – Настоящая восточная женщина!
– Просто ей приятно подчиняться, – вступилась за Тому Яся, но развивать тему не стала, тут же смещая фокус внимания: – Всем тапок хватило?
– Всем! – коллективно ответили гости.
– А я так буду, – единолично хихикнула Клюева, – у меня носки толстые, бабушка вязала!
– Ясмина Рамиловна… – возник Армен за Иркиным плечом, театрально изображая робость. – А потанцевать с вами можно будет? Понимаю, что малолетка, ну, а вдруг?
– Получишь! – пригрозила Рамиловна.
– Получит, получит, – обязалась Клюева.
– К столу!
– Ух, и напьёмся… – Паштет мечтательно закатил глаза.
– Я вот тебе напьюсь! – Родина тут же вернула его в суровую реальность. – Тебе завтра на смену.
– Вот так всегда! – Пашка колоритно выразил скорбь.
– Как ты? – пихнул я его плечом.
– Да ты знаешь, нормально! – выговорил наперсник юных забав, словно удивляясь. – Я же сразу хотел на «Кировский»! Посмотрю, думаю, как оно там, вообще, а потом можно и на заочное. И втянулся как-то! Я в сборочном сейчас, слесарю́ помаленьку. Зарплата, конечно, так себе, – поскромничал он. – Сто рублей – не деньги…
– Ха! – фыркнул Резник. – А сорок рублей степухи – деньги?
– Ну, да, – взбодрился Пашка. – А после Нового года разряд сразу повысят!
– Уже нэ ученик будешь, – сказал Ара, сбиваясь на несвойственный ему акцент, – а маладой рабочий! Товарищ Андреев!
– Ну да! – простодушно согласился Паштет. – И бригада попалась хорошая – мужики не гоняют, учат, а там такие зубры… – он покачал головой. – Любой трактор или танк с закрытыми глазами разберут, починят – и соберут обратно! – тут товарищ Андреев подошёл к накрытому столу, и бурно восхитился: – Ух, ты-ы! И это всё нам?!
Выглаженную скатерть уминали блюда и салатницы, а посерёдке выстроились три бутылки – советский виски «73», «Вишнёвый крем» для девушек и знаменитая ещё с дореволюционных времён настойка «Нежинская рябина».
– Наливаем! – воскликнул Пашка, жизнерадостно потирая руки.
– И нава-аливаем… – пропел Сёма, черпая «оливье». – Марин, тебе чего?
– «Рябинки»! Нет, давай лучше «Вишнёвого», он сладенький!
– И мне!
– Ясь, будешь крем?
– Не, мне «Нежинской», чуть-чуть… Хватит!
– Дюх, с тебя тост! – постановила Клюева.
– А чего сразу я? – попытку отшутиться мне не засчитали. Плеснув виски в бокал, я поднялся и оглядел одноклассников. – Ясенька, посмотри, сколько у тебя друзей! Их гораздо больше, чем вмещает эта комната, просто не все смогли поздравить свою подругу лично. Но я видел открытки на твоем столе – от Кузи, от Левицкой, от Симцевич, от Мишки Дыскина… Все мы знакомы чуть ли не с яслей! Чего же ещё пожелать? Будь любима и счастлива! За тебя!
– За тебя! За тебя! – зазвенели голоса, прозрачно запел хрусталь.
Пригубив виски, я задрал бровь – и сделал хороший глоток. М-м… Хм. Ну-у… До «скотча», конечно, «73-му» далековато, но вот распиаренный «Джек Дэниелс» он точно превосходил. Хотя на вкус больше коньяк напоминает… Да и то, три «звёздочки», не более.
– Ясь! – воззвал малость захмелевший Резник. – А помнишь, как мы к тебе в коммуналку набивались? На день рожденья?
– Детский визг на лужайке! – хихикнула Ясмина.
– Целых две дуэньи следили, чтобы мы не баловались! А сейчас… – затянул Сёма разочарованно. – Вроде бы, всё дозволено, но уже не так сильно хочется, как тогда!
Марина прижалась к нему, щуря лисьи глазки и мурлыча:
– И чего ж тебе хочется сильно? М-м?
Резник мучительно покраснел, но ему хватило воли оборвать сладкий морок. Цепко держа Пухначёву за руку, он выбрался из-за стола, грянув:
– Танцуют все!
С мягким щелчком утоплена клавиша кассетника. Мгновение, и из шороха народилась музыка, плавным разливом заполняя «зал». Задумчивый, даже слегка печальный голос Джо Дассена повёл:
Армен двумя руками вытянул Ясю на свободный пятачок, и я тотчас же отомстил коварному малолетке, пригласив Иру Клюеву. Ирочка вспорхнула с места, смеясь и вставая на пуанты в бабушкиных носках.
– Представляешь, – щебетала она, – а я ведь никогда с тобой не танцевала! Вообще!
– Какое непростительное упущение! – сурово пригвоздил я девушку, тиская тонкую талию.
Ира хихикнула, и её пальцы, лежащие на моих плечах, сдвинулись, почти сплетаясь.
– Никогда не думал, что ты пойдёшь в медики… – сказал я.
– А я давно к этому шла! – смешливо фыркнула Ира, вскинув на меня глаза – веселинки таяли в поволоке задумчивости. – У меня же мама в детской поликлинике, патронажная медсестра. Я с детства всё это слышала: младенцы, вызовы на дом, температура, бессонные ночи… И не надоедало ведь ни капельки, и скучно не было! Наоборот, интересно! А прошлой зимой… Или… когда это было? Ну, да, в том декабре! Я как-то смотрела «Здоровье». Там Белянчикова беседовала с профессором Гаврюшовым о новорождённых, и вдруг он произнёс: «Врач-неонатолог». Я раньше вообще про такое не слышала! Совсем. И меня прямо как током ударило! Неонатолог… Неонатолог… Я потом несколько дней ходила и про себя повторяла!
– Красивое слово?
– И красивое тоже, – серьёзно кивнула Ира. – Строгое… Понятное, но, всё равно, немного загадочное. Я даже не знаю, как объяснить! Просто сразу почувствовала: вот! Это мне интересно! По-настоящему.
– А Ара?
– А он тогда как раз признался, – снова заулыбалась Клюева, – что в музыканты больше не хочет! Говорит, на хирургию потянуло! Представляешь? Я сначала даже не поверила! Ну, а потом как-то само вышло, что решили поступать вместе.
– Всё с вами ясно…
– Да ничего ещё не ясно, – вздохнула Клюева, смутясь. – Мы пока… ну так… разбираемся. И в себе, и вообще…
– Разберётесь! – уверенно сказал я, перехватывая нежный Ясин взгляд.
«Ещё бы с собою разобраться…» – подумалось мне.
– Et situ n’existais pas, j’essaierais d’inverter l’amour… – выводил Дассен, вторя моим мыслям.
Щербина «расхаживался». Утром, вечером и после обеда он гулял по длинному коридору госпиталя, подкатав рукава и штанины казённой пижамы. Судя по размеру, шили её на Илью Муромца.
Шагал и шагал под сводами, пропахшими лизолом и болью.
Если хирург попадался навстречу, то он одобрительно кивал Богдану Алексеевичу, фиксируя прогресс.
Раньше Богдан Алексеевич мог одолеть едва ли половину коридора – шаркая на полусогнутых, руками хватаясь за стену. Силы кончались сразу – ноги слабели, а сердце колотилось, как сумасшедшее.
И ходил-то он как – еле волочился! Скрючится в три погибели, как будто швы на животе стягивали его в дугу, и тащится…
А сейчас – наоборот. Ступает осторожно, несёт себя, словно боясь расплескать – и прямой, как палка.
О первых двух неделях лучше и вовсе не вспоминать. Резь в боку грызла и днём, и ночью, но в светлое время Щербина терпел, упрямо не желая привыкать к морфию, и лишь поздним вечером позволял себе забыться, заснуть на пару-другую часов.
Очень постепенно лежачий больной становился ходячим – немолодой, но сильный организм справлялся, подтверждая избитую истину: человек – очень живучая бестия.
Стала уходить боль, даруя часы блаженного покоя, так их заполнила скука – деятельный ум не находил себе занятий. Только в больничной палате можно радоваться физиопроцедурам, даже уколы или капельницы принимая за развлечение. А ещё нудную текучку буден разбавляли посетители.
Богдан Алексеевич даже Минцева привечал, а уж когда заходила Тата… Это было маленькое счастье.
Заключалось оно даже не в самом визите, не в женской улыбке, а в осознании прекрасного, восхитительного факта – жизнь продолжается! Семейная, совместная, простая человеческая жизнь.
Сегодня Наташка не сможет прийти – задержится на работе, будет возиться с квартальным отчётом. Ничего, забежит завтра…
…Протёртый суп и чай – тёплый, зато крепкий. «Приём пищи» – это одно из немногих больничных удовольствий, и Щербина никогда себе в нём не отказывал. Кормили тут без особых кулинарных изысков, но вполне сносно. И сытно.
Неторопливо вернувшись в палату, Богдан Алексеевич обнаружил там Минцева. Подполковник оседлал стул, сложив руки на спинке и задумчиво глядел в окно, где кружились редкие снежинки.
– Здравия желаю, – вытолкнул агент «Сталкер».
– И вам того же! – весело оскалился Георгий Викторович.
– Спасибо, не помешает, – Щербина, кряхтя, уселся на койку.
– Разглашаю секретную информацию, Богдан Алексеевич, – заговорил Минцев, по-прежнему с улыбкой, но глаза его смотрели серьёзно. – Мы вышли на след Вайзеля. Похоже, этот «шпион Гадюкин» готовится к побегу, ищет прореху в «железном занавесе»…
– Учтите, – брюзгливо сказал Щербина, – в следующую встречу я не стану его допрашивать – убью сразу.
– Учту! – фыркнул подполковник с пониманием. – Да, и ещё. Мы вас спасли, но не засветили. «Юные друзья ЦРУ» видели только, как сбежал Вайзель, как приехала «скорая», и санитары бегом вынесли вас на носилках. По нашим сведениям, американскому резиденту доложили об этом на следующий же день. Впрочем, я пришёл не за тем, чтобы делиться информацией… Богдан Алексеевич, – с чувством заговорил он, – в войну у нас были штрафбаты, как и у фрицев, вот только немецкому штрафнику не оставляли никакой надежды, а вот наш мог смыть позор кровью…
Щербина напрягся.
– То есть? – глухо спросил он.
– На свободу с чистой совестью! – ухмыльнулся Минцев, и договорил обычным голосом, не впадая в пафос: – Вы искупили свою вину. А теперь – смотрите. Нам несложно устроить ваши фальшивые похороны – и в Лэнгли спишут агента «Сталкера». А вы с супругой переедете туда, где никто вас не знает, и начнёте новую жизнь, с новыми документами…
Богдан Алексеевич замер, боясь пошевелиться – восторженные бабочки в животе порхали столь шустро, что рана заныла.
– А второй вариант? – вытолкнул он.
Подполковник глянул внимательно и строго.
– Агент «Сталкер» выживет, – раздельно выговорил он, – и продолжит выполнять задания мистера Вудроффа.
– Кладбища меня угнетают, – криво усмехнулся Щербина. – Давайте обойдёмся без траура, товарищ подполковник. Лучше я послужу ещё… Советскому Союзу.
Минцев молча протянул руку, и Богдан Алексеевич крепко пожал её.
Куранты пробили десять, когда порог кабинета генсека переступил сухощавый Квицинский. Минувшей зимой, после покушения на Брежнева, никто даже не сомневался, что именно он займёт пост министра иностранных дел. Сам Юлий Александрович лишь кивнул, поблагодарил за оказанное доверие – и впрягся в воз, что ранее тащил нынешний Генеральный.
За Квицинским шагнул его зам, Василий Васильевич Кузнецов, некогда замещавший Громыко. Ситуация многим казалась пикантной, а вот Кузнецов лишь иронично улыбался. Недаром его прозывали «мудрый Вас-Вас».
Следом, переговариваясь на темы, не доступные гражданским, вошли Устинов и Огарков. Два маршала, два стратега, они дополняли друг друга, сочетая оборону и оборонку.
Дверь за всеми прикрыл Андропов. Кивнул хозяину кабинета, и скромно присел с краю длинного стола для совещаний.
– Всем доброе утро, товарищи, – бурчливо заговорил Громыко, поправляя «рогатые» часы, вписанные в штурвальчик. – И давайте сразу к сути дела. Решения примем позже, а пока хотелось бы обменяться мнениями… – поворошив хрусткие бумаги, он сказал официальным тоном, словно зачитывая передовицу «Правды»: – Четвёртый день в Женеве ведутся официальные переговоры по ограничению стратегических вооружений в формате ОСВ-3. При этом идёт неофициальный торг о возможном нейтралитете СССР в предстоящей войне Соединённых Штатов с Ираном… И вот тут всё чрезвычайно продуктивно! Причём, ратификация ОСВ-2 до конца года – это самая малость. Американцы готовы отменить даже решение о создании ядерных сил НАТО!
– Прижало вероятного противника! – рокотнул Устинов.
– Да, Дмитрий Фёдорович, – согласно кивнул генсек, – и мы должны по максимуму использовать создавшееся положение. Вот, скажем, в ходе переговоров мы выступили с инициативой – снять с вооружения и уничтожить все ракеты «Першинг» в Европе. А мы, в свою очередь, порежем основную часть БРСД в европейской части Союза, кроме ракет «Пионер», несущих столько же зарядов, сколько сто шестьдесят две ракеты Англии и Франции[11]… И что вы думаете, товарищи? В обмен на нейтралитет в войне Штаты соглашаются не только на вывод и уничтожение «Першингов». Они готовы отменить действие поправки Джексона-Веника по отношению к СССР и смягчить режим КОКОМ!
Присутствующие переглянулись.
– Это даже слишком хорошо! – выразился Андропов.
– Николай Васильевич? – Громыко перевёл взгляд на Огаркова.
Начальник Генштаба не отличался офицерским лоском и выглядел работягой-стахановцем, но мыслить умел хорошо и масштабно.
– Позволю себе начать с глубокого сомнения в готовности Америки к войне, – заговорил он глуховатым, негромким голосом. – Штаты только-только оправились от Вьетнама. Даже в очевидной ситуации с американским танкером «Майягуэц», захваченным «красными кхмерами» года четыре назад, их хвалёная морская пехота не показала должного превосходства. Ко всему прочему, снизились возможности американской разведки вести активные операции за рубежом – уж таковы последствия работы «комиссии Чёрча», в чём-то удобные для КГБ… А целый ряд неприятных для США военно-политических событий сильно рассредоточил американские вооружённые силы. Мы об этом говорили давеча с Василием Васильевичем…
– Могу озвучить, – решительно сказал Кузнецов. Посмотрел на Квицинского, тот кивнул. – В Западной Европе это, прежде всего, рост левых террористических движений в Германии, Франции, Италии, и, вдобавок, их явное стремление к координации действий между собой и с ближневосточными «ассасинами». Приплюсуем к этому полномасштабные боевые действия в Никарагуа, рост напряженности в Сальвадоре, войны в Анголе, Мозамбике, Родезии и ЮАР, на том же Ближнем Востоке. Все эти вооружённые конфликты тоже требуют разведывательных и военных ресурсов, хотя бы в виде угрозы силой.
– Совершенно верно, а ресурсы конечны, – склонил голову Огарков. – И есть ещё один важный аспект – подготовка реформы вооружённых сил США. Предполагается, к примеру, расширить полномочия командующих на ТВД, сделать упор на высокоточные виды вооружений, усовершенствованные системы связи и технической разведки. А вывод из сказанного один: Америка не в состоянии вести крупномасштабные и длительные боевые действия.
– Согласен с вами! – в голосе Громыко лязгнул металл. – Полностью согласен! Однако американцы политически не могут спустить резню в посольстве! И будут вынуждены реагировать с использованием силовой компоненты. Будут обязательно, поскольку сейчас у них… да и у нас… нет ни малейших сомнений в том, что штурм американской миссии инициировал лично аятолла Хомейни! Первого ноября канцелярия имама в священном городе Куме призвала иранских студентов «всемерно расширять борьбу против США и Израиля» с целью заставить администрацию Картера вернуть шаха в Иран. Цель эта, разумеется, показная. Изначально аятолла нападением на посольство решал внутриполитическую задачу – оттеснить от власти умеренных националистов!
– И он её таки решил, – проворчал Квицинский.
– Именно!
Зависла пауза. Собравшиеся осмысливали грядущие события.
– Единственный для США способ нанести удар возмездия с малым риском потерь – да и то вовсе не нулевым, – медленно выговорил Огарков, – это разовый мощный удар ВВС управляемым оружием по Куму и Тегерану, обязательно используя наземное целеуказание для максимально вероятного поражения политического центра исламской революции. Если такой удар будет успешен – растерянность и борьба за власть в высшем духовно-политическом руководстве Ирана позволит янки двигаться дальше, всеми способами снижая революционный порыв и энтузиазм. При этом ключевыми фигурами, полагаю, станут иранские высокопоставленные военные.
– Удар по Куму? – нахмурился министр обороны. – Там сосредоточены серьезные силы ПВО – батареи зенитных ракет «Хок» и «Рапира», обеспеченные от ударов с малых высот нашими «Шилками». Плюс истребительное прикрытие минимум с трех аэродромов. Могут быть сбитые.
– Ещё как могут, – усмехнулся начальник Генштаба. – А Белому дому гробы «Джи-Ай» ни к чему. К-хм… – поморщился он. – Есть еще один важный сопутствующий вопрос к нашему возможному нейтралитету. Несколько вероятных схем развития боевых действий предполагают, что для ВВС США надо будет использовать воздушное пространство над Каспием – как для нужд ДЛРО и управления, так и для прохода собственно боевых самолетов или спасения их экипажей. А это, по понятной причине, невозможно без нашего официального или конфиденциального согласия.
Длинно вздохнув, Устинов навалился грудью на стол.
– Это, во-первых, Андрей Андреич! – зарокотал он, обращаясь к Громыко. – А, во-вторых… и для наших военных момент острый – хуже ножа! Представьте себе АВАКС над южным Каспием или разведывательный ЕС-135 из 10-й эскадрильи ВКП – впритык к нашей границе! А там еще и Габалинская станция строится уже два года. И вот тут еще эти! А кто им дал право так поступать? Ну, перестарались студенты, но эмоции-то понятны! Сами виноваты – носятся с этим шахом… Не лучше ли попробовать выступить миротворцами? К олимпиаде – самое милое дело. И в любом случае перед мусульманами сохраним лицо, а если поддержим Штаты… И что в итоге будет с политикой на Ближнем Востоке? И ведь не скроешь такое соглашение! Да если даже примем честное намерение Картера сохранить нужные детали в секрете, что с того? Ведь наверняка болтуны из его же окружения «огласят для прессы»! По привычке, по глупости или по злому умыслу. И что тогда? С Ираном – вражда, остальному исламскому миру – обида, а те же Штаты будут нагло хихикать!
– Опять «миру – мир», Дмитрий Фёдорович? – усмехнулся Громыко. – А что нам те арабы? И не они ли станут хихикать… Да что там хихикать – ржать, когда американцы пошлют нас лесом за отказ? Что мы выиграем? Нет уж. Давайте, лучше подумаем над тем, что выгодно Союзу! Без оглядки на мусульман, иудеев и прочих христиан! Юлий Александрович, вы, пожалуйста, накрутите наших переговорщиков, пусть обнадёжат американцев. СССР-де не против, а очень даже за! Ну, а мы пока обдумаем, как бы нам получше монетизировать мир и дружбу…
– Горячо поддерживаю, – тонко улыбнулся Андропов, – и одобряю!
Софа Мазовер уехала к матери, и мы с Ясей оккупировали однушку с самого утра. Разумеется, не для плотских утех.
Ну, да, последний день года начался для нас в постели, и Ясмина кричала так громко, что эхо гуляло по всей жилплощади. Но потом я оделся и сходил к метро – передал Бубликову двухлитровую банку, полную пейнтбольных шариков, заготовленных Софой. Потехе – час, делу – время.
Маркер был, в принципе, готов и сейчас Виктор дорабатывал «изделие», лечил его от детских болезней – то пружину заменит, то ствол внутри отполирует до зеркального блеска, то ещё что доведёт до ума. В сроки «адмирал» укладывался, даже шёл с опережением.
Потом я вернулся к Ясе, и мы взялись готовить простенький обед… Ах, да… Ясмина-то так и не оделась за время моего отсутствия! Естественно, её вызывающий вид, недостойный звания студентки, комсомолки и спортсменки, сильнейшим образом возбудил… Тьфу, что я говорю! Сильнейшим образом возмутил меня, и я понёс эту вредную, развратно хихикающую девчонку в спальню – с педагогическими целями. А уже потом, когда она прониклась, мы босиком пошлёпали на кухню…
Я мягко улыбнулся. День прошёл незаметно, а темнело рано. Но меня ничуть не беспокоили тающие часы года уходящего. В полночь тридцать первого декабря мы отмечаем очень условный, искусственный праздник – поздравляем друг друга с очередным оборотом Земли вокруг Солнца.
А все новогодние прелести – мандарины, наряженная ёлка, Дед Мороз со Снегуркой, бой курантов – всего лишь сказочная мишура, надуманные сущности, возведённые в ритуал.
Нельзя сказать, что я вовсе лишён наивной детской романтики – это ведь тянется с малых лет, каменея в добрый обычай. Просто праздную по-житейски, не заморачиваясь высоким – смотрю «Кабачок 13 стульев», лопаю мамин торт, а спать ложусь после двенадцати, не высиживая до трёх ночи, как некоторые.
Однако новый 1980-й год мне выпало встречать в гордом одиночестве. Родителей кто-то зазвал в Комарово, в Дом творчества Союза писателей, да как бы не сам Шефнер. Папа с мамой обожают его «Сказки для умных», вот пусть и водят хоровод вокруг тамошней ёлки! А я засяду в тишине и покое – и никого не будет в доме, кроме меня…
С Ясей мы нежно распрощались на перроне «Купчино» – девушка велела не провожать её. Я поехал обратно – и вышел на следующей станции.
Вдоль Звёздной улицы наблюдалась та же предновогодняя суета, что и везде – народ спешил затариться продуктами, забыв или поленившись сделать это вовремя. Мне постоянно попадались распаренные главы семейств, волокущие куцые ёлочки. Энергичные «домоправительницы» тащили на себе хлеб, молочные пакеты, грузные бутылки шампанского…
На часах было шесть, когда я вошёл в Томино парадное. Мне показалось, что будет правильно зайти и поздравить Мелкую с наступающим. Она и так обижена на мои редкие явления, зачем же отдаляться ещё больше?
Лифт дрогнул и замер, раздвигая громыхнувшие створки. Пряча радость в изгибе губ, я позвонил в знакомую дверь. На пятый удар сердца она медленно открылась, и моя улыбка завяла.
Тома стояла напротив, в старом своём, коротком халатике, поникшая и растрёпанная. Нос её покраснел и распух, а в заплаканных глазах стыла свирепая неутолимая тоска. Девичьи губы шевельнулись, но с них не слетело ни звука.
– Что случилось? – я рванулся к Мелкой, машинально захлопывая дверь. – Тома! Томочка!
Черты красивого лица исказились, потекли слёзы, и девушка отчаянно вытолкнула:
– Не бросай меня! Пожалуйста! Я… Я не могу без тебя-я!
Растерян и ошарашен, я обнял её, и Тома зарыдала, тискаясь и дрожа.
– Маленькая… – бормотал я. – Да что ж ты…
Рывком скинул ботинки, вывернулся из куртки. Бережно подхватил на руки девушку, и понёс в комнату. Медленно опустился в кресло, поправил халатик, обнял Тому, почти баюкая…
Я совершал все эти простейшие движения бездумно, не напрягая разум, поскольку знал отгадку – она вертелась в голове, сверкая холодно и ясно, будто выложенная из колотого льда, подсвеченного синим негреющим пламенем.
Томины слёзы высохли, и девушка лишь всхлипывала, да вздыхала прерывисто, уложив голову на мое плечо. Одной рукой я водил по изгибу её спины, а другой перебирал гладкие волосы.
– Я видела тебя с Ясей… – выговорила Мелкая. – Случайно, Дюш, я не следила, честное слово! Вы целовались… Яся… Она такая счастливая была…
– Том… – выдавил я.
– Нет, нет, Дюша! – заспешила девушка. – Ты ни в чём не виноват, я же всё понимаю! Она тоже любит тебя, а я… Я ещё учусь… Дюш, ты извини, что разнылась тут, разревелась. Я буду тебя ждать – столько, сколько надо! Просто… Такая тоска навалилась! А вдруг я не дождусь? И мы никогда, никогда не будем вместе?!
– Ты так хочешь этого? – спросил я вполголоса.
– Это всё, чего я хочу! – с силой молвила Тома.
Время до того засмотрелось на меня, что разминулось с вечностью. Будущее, туманное и незнаемое, замерло, как облако в тихую погоду. Без вариантов…
– Летом восемьдесят первого тебе исполнится восемнадцать… – речь давалась мне затруднённо. – Выйдешь за меня?
– Да-а… – хрипло выдохнула Тома, и вдруг обрела голос – высокий, звонкий, фонтанирующий восторгом: – Да! Да! Да-а-а!
Она то хлюпала носом, роняя прозрачные слезинки, то смеялась, не в силах удержать в себе столько счастья сразу.
– Я люблю тебя, Дюш! И всегда буду любить! О-о… Ой! – спохватилась девушка. – Я вся зарёванная! Я пойду умоюсь, да? И причешусь! Новый год же скоро! Дюш, ты не думай, у меня всё готово… И курочка, и торт, и чай «со слоном»…
– Посиди ещё, – притиснул я её. – Успеем…
– Ладно, – с готовностью сказала Тома, и вдруг густо зарделась. – Дюш… – пробормотала она, опуская слипшиеся ресницы и теребя пуговицу у меня на рубашке. – Ты сегодня… Останься, пожалуйста… Хотя бы до завтра!
– А соблазнять не будешь? – спросил я с нарочитой строгостью.
Мелкая завертела головой, словно раздувая румянец на щеках.
– Тогда ладно, – улыбнулся я. – Остаюсь!
Яркое солнце заглядывало на кухню, как будто и не январь вовсе. То ли мне чудилось, то ли лучи и в самом деле текли по стене студёным белым светом, чистым отражением выпавших снегов.
А, впрочем, нынешняя зима обходилась без метелей и синих морозов. Вон, даже стёкла в старых деревянных рамах не сверкали перистой росписью инея, а подтаявшая снежная шапочка на жестяном отливе хранила след залётного голубя.
Правда, я, только что расправившись с сырниками, думал об иных «пернатых» из вонючего птичника-политикума. О «ястребах».
– … Планы реакционных сил развязать гражданскую войну силами так называемого Корпуса освобождения Ирана, куда набирали сторонников шаха и наёмников, провалились, – сурово вещало радио с резной полочки. – Части Корпуса освобождения Ирана высадились при поддержке США у порта Бендер-Ленге и на острове Кешм, однако десант был разгромлен. Потоплены эсминец типа «Форрест Шерман» и два корвета ВМС США. В Ормузском заливе горит танкер под американским флагом, несколько других танкеров повреждены…
– Правильно, – буркнул я, допивая какао со сгущенкой. – Мы берём лишь груз и женщин, остальное всё – на дно!
Но вот и ознобом засквозило по спине, будто дунуло из мёрзлых щелей.
«Началось!» – тяжело проворачивалось в голове.
А что, собственно, началось? И чем всё закончится? Я, по сути, впервые сталкивался с макроскопическим событием, которого не помнил. Которое просто не свершилось в моей «первой», в моей «старой», «прошлой» жизни – как её ещё назвать!
Секретный план «Полония», затеянный Бжезинским в Польше, наши изящно нейтрализовали, и это здорово – ПНР не выпала из обоймы соцсодружества. Теперь, по крайней мере, «Кабачок 13 стульев» продолжат показывать, как раньше!
Однако события в Польше для меня как раз не новы – помню, до чего ж тошно было видеть на экране довольную усатую рожу Леха Валенсы, устроившего полякам «побег из соцлагеря».
А вот аятолл Америка не задирала в «прошлом будущем», разве что науськала на них «нашего парня Саддама Хуссейна».
Была сделка «Иран – контрас», переросшая в «ирангейт», больно прищемивший хвост Рейгану. Картеру же перепало за секретную операцию, хвастливо названную «Орлиный коготь»[12] – это, когда спецназ «Дельта» мужественно обделался.
А теперь, значит, всё по-взрослому… Джимми хорохорится перед Ронни – и нагнетает обстановку. «Катит бочку» иранского кризиса… Бочку с нефтью. Баррель называется.
До чего же всё по́шло в «реал политик»!
Помыв чашку, я быстро собрался, подхватил сумку и был таков.
Моя первая сессия на матмехе тянулась своим чередом, не слишком отличаясь от первого семестра. Та же беготня по аудиториям, та же нервная зубрёжка, блеск очков и листание конспектов, только градус волнения выше. Лишь я спокоен и невозмутим, как индеец, привязанный к столбу пыток.
Зачёты сданы ещё в последнюю неделю года минувшего. Завтра у нас экзамен по матану, а с двадцать пятого – каникулы! Аж до восьмого февраля. Жизнь удалась?..
– Привет! – выпалил Сёма Злотин, пробегая грузной трусцой.
– Здоров, – бросил я вдогон.
Две девчонки из нашей группы – тёмненькая Лира Алиева и светленькая Алла Бакун – вибрировали перед 66-й аудиторией, а вот Яси нигде не было видно. Уже неделю она не реяла на моем горизонте.
Хотя, честно говоря, и беспокойства я особого не испытывал. Всё с Яськой было в порядке. Пару раз даже замечал в толпе её танцующую походку, порывался догнать, но меня постоянно отвлекали.
Мелькнула как-то мысль, что девушка переживает из-за новогодней ночи, которую я провёл с Томой. Драгоценной ночи! Её тишину не оглашали ни сладкие стоны, ни крики страсти – только сдавленное хихиканье, да шепотки. Мы просто лежали, обнявшись, а Мелкая даже трусиков не снимала. Так и заснули.
Нет, конечно, Яся могла и приревновать, но кто бы ей рассказал о моём визите, затянувшемся до утра? Губы у меня дрогнули улыбкой – вспомнилось, как Томочка сварила на завтрак восхитительные пельмени – сама лепила! Промёрзшие, заиндевелые, они плюхались в кипяток, деревянно стукаясь о дно кастрюли. Сначала ноздри щекотал запах лаврушки и хмели-сунели, а затем наплывал сытный мясной дух…
Да нет, причём здесь, вообще, Мелкая?
Если бы Акчурина избегала меня… Нет-нет, Яся же позавчера сама звонила, рассказывала в лицах, как они вдвоём с Софой навещали знакомую в общаге на Детской, и какие там ужасные клопы – настоящие упыри!
Нет, тут что-то другое… Но что?
– «Не видят люди друг друга, – уныло забубнил я, – теряют люди друг друга, а потом не найдут никогда…»
Тома, держа веник с совком, как скипетр и державу, обошла квартиру, высматривая непорядок, но всё сверкало чистотой. Даже на шкафах ни пылинки. Везде вымыто и протёрто влажной тряпкой – и плинтусы, и под тахтой…
Заулыбавшись, девушка присела на старую, тяжёлую тахту. Ладонью огладила толстое покрывало.
Дюша лежал здесь, с краю, а она – у стенки. И ей было очень хорошо. Просто оттого, что он был рядом, совсем-совсем близко, и класть голову на его крепкое плечо было гораздо приятнее, чем на подушку.
Конечно, мелькали разные мысли, от них бросало в жар, но Тома мудро не спешила. Она ясно понимала, что могла нехитрой лаской исполнить любое желание, и эта, новая для неё, неведомая ранее женская власть доставляла особое острое удовольствие.
Вот только зачем множить счастье, когда его столько, что не умещается в ней, переполняя тело и душу? Всё у ней будет, судьба просто завалит её ценными подарками – во благовремении…
Сбегав на кухню, девушка сунула веник и совок в шкафчик под мойкой, и вернулась в прихожую к трюмо, чтобы глядеть на себя в зеркале – и узнавать что-то новое в привычном отражении. Она накрыла ладонями румянец на щеках, и тихонько засмеялась.
Бедненькие мимические мышцы, до чего ж они устали! С самого Нового года только и знают, что растягивать губы в улыбке!
Хорошо ещё, что каникулы… А то, как бы она объясняла классу свой сияющий вид? Соседка по парте, Наташка с кукольным личиком, пищала бы восторженно: «Влюби-илась!»
Да, влюбилась! Давно – и навсегда.
Негромкий стук в дверь распугал приятные и шальные думы. Глянув в зеркала, парой движений поправив халатик и причёску, Тома щёлкнула задвижкой.
За порогом стояла Яся Акчурина. Коротенькая дублёнка с лохматой опушью и болгарские джинсы «Рила» не прятали её длинных и стройных ножек, но войлочные, расшитые узором сапожки мигом опрощали вызывающий вид, как будто возвращая в «школьные годы чудесные».
Гостья откинула капюшон и улыбнулась, отчего щёки, с холода тронутые нежной алостью, округлились совершенно по-дитячьи.
– Привет, Том.
– Ой, привет! – смутилась хозяйка, срываясь в суету. – Стою и смотрю, главное! Проходи, Ясь. Вот тапочки, от Софьи остались. У тебя тоже нога маленькая… А я тут убиралась немножко!
– Ничего себе, немножко! – отчётливо прифыркнула Акчурина. – Всё аж сияет!
Тома стеснительно улыбнулась.
– Мне бы так… – вздохнула Ясмина, почти не притворяясь. – Время найти можно, а вот терпения вечно не хватает.
Улыбка стала шире.
– Я чайник поставлю греться. И пирог ещё остался! А, хочешь, могу травки заварить – мелиссу, мяту, чабрец. По мне, так лучше чаю выходит, даже если «со слоном»!
– Ладно, травница, – отзеркалила улыбку Яся, – заваривай!
Тамара метнулась на кухню. Налила отстоянной воды из банки в беленький, чистенький чайник с единственной чёрной отметиной битой эмали, и придавила им голубой венчик огня из пыхнувшей конфорки.
Мелкая чувствовала себя зажато, и не слишком понимала, как ей относиться к неожиданной визитёрше. Раньше Яся ей нравилась – своим спокойствием, сдержанностью, умом. А теперь?
Тома перебирала сушёную мяту, когда Акчурина спросила:
– А сколько тебе лет?
– Шестнадцать, – вздрогнула Гессау-Эберляйн, роняя хрупкий листочек, и поспешно добавила: – С половиной!
– Ясно…
Тамара сняла забурливший чайник с огня и влила кипяток в пузатый заварничек.
– Настоится пусть… – пробормотала она, оборачиваясь, и наткнулась на серьёзный взгляд серых глаз.
– Том, прости… – молвила Яся вполголоса. – Я видела тебя… в тот день, под Новый год. Андрей стоял спиной, а я смотрела за его плечо. Видела, как ты развернулась и убежала… – она вздохнула. – То, что мы с ним стали встречаться – вовсе не каприз, не думай. Я люблю Андрея с седьмого класса… – запнувшись, девушка усмехнулась. – Помню, как сама издевалась над Джульеттой – мол, какая ещё любовь в четырнадцать-то лет! Баловство одно, детство сплошное, игра в чувства!
– Я тоже… – выдавила Тома, смятенно ёжась. – С седьмого. Только… У тебя всё раньше началось.
– А это неважно! – живо парировала Яся. – Я… Ох… Я слишком долго собиралась рассказать всё… сказать ему, что люблю, но мне вечно кто-то мешал! То Афанасьева, то Гессау-Эберляйн… – она мягко улыбнулась. – Я ругала себя, кляла за нерешительность, страдала, как дура, но отступала. А в сентябре… Честное слово, я ничего сама не подстраивала! Просто всё так удачно сложилось… Андрей помог донести столик из ремонта, а мама как раз у сестры гостила, в Ульяновске. Мы остались с ним вдвоём и…
– Дюша… Он самый первый у тебя? – вытолкнула Тамара, рдея ушками, и жар стыда перекинулся на Ясмину.
– Самый-самый! – часто закивала она. – А у Дюши… Точно не знаю, но я почти уверена – у него были девушки до меня! До нас. – Яся рассеянно уставилась за окно, и между её бровей залегла складочка. – Всю новогоднюю ночь я думала. Проснулась первого в полдень, а мысли в голове всё те же вертятся… – Она длинно вздохнула. – Ты только не прими меня за балбеску-альтруистку, но… Понимаешь, коли уж образовался у нас этот любовный треугольник, то пусть все его стороны будут счастливы! Ну, не смогу я наслаждаться жизнью, если ты будешь плакать! – Помолчав, гостья вздохнула и спокойно договорила: – Том, именно ты должна стать Дюшиной невестой. Ты, а не я.
– Яся… – выдохнула хозяйка, противясь желанному.
– Восемнадцать лет Яся, – слабо улыбнулась Акчурина. – Том, я вовсе не отступаю, как делала всегда. Просто… Ну, такой уж родилась – у меня математический склад ума! Знаешь, психологи утверждают, что счастливая семейная жизнь базируется на трёх китах: общие интересы, взаимное удовольствие от секса и духовное родство. И всё это между вами есть!
– Не совсем… – кротко сказала Тома. – Я ещё девочка.
– О, этот недостаток проходит быстрее, чем молодость! – хихикнула Ясмина. – А вот мои интересы далеко не во всём совпадают с Дюшиными, да и духовная близость… Скажи, ты воспринимаешь Андрея, как родного?
– А он и есть родной, – убеждённо ответила Мелкая, – самый родной для меня человек!
– Вот видишь… – грустно вздохнула Акчурина. – А у меня… – она скупо улыбнулась, не договаривая. – И никакая постель этого не заменит.
– Ясь… – осторожно начала Тома. – Но… Это же твои слова, что все мы должны быть счастливы! Ну и… А ты?
– А я выйду замуж за Маркова, – медленно проговорила Яся. – Есть у меня такой… друг. Мне восемнадцать, ему – двадцать семь, но он уже докторскую пишет. Милый, хороший, добрый «подкаблучник»… Правда, Марков пока ещё не знает, что женится на мне, но это поправимо. Думаю, распишемся где-то в марте… Да.
Мелкая непонимающе глянула на гостью.
– Постой… Ты же его не любишь?
– Не люблю, – Яся лукаво улыбнулась. – Я люблю Андрея – и буду его любить!
Тома решительно встала и разлила в две чашки заварившийся настой.
– Пошли в комнату, на диван! – бережно держа полные чашки, она продефилировала через прихожую.
– Пошли! – гибко поднялась Ясмина.
– Захвати тогда пирог! Он в хлебнице!
– Ага!
Девушки устроились на диване и, попивая пахучий чаёк, принялись секретничать. Прясть нити мужских судеб, как ласковые и нежные мойры…
О моём личном участии в XXVI конференции ВЛКСМ, да ещё в статусе делегата, я узнал давно, и многозначительные намёки Варвары уловил. Но мне почему-то казалось, что за минувшее время «важное мероприятие» уже слилось с серой плоскостью буден, знаменуя привычную и скучную обязаловку.
Померещилось!
Просто я слишком увлёкся учёбой и личной жизнью, задвинув политику на край сознания. А ведь понимал прекрасно, что именно моё врастание в Систему способно реализовать План. Ну, что я мог без власти, без влияния? Да ничего!
Математика создавала всего лишь ауру мировой славы. Хотя… Можно было на этом и остановиться. Получил свою долю известности? Вот и радуйся! Будешь у нас крупным математиком, женишься, улучшишь жилищные условия… И Комитету больше не к чему цепляться. Чего тебе ещё надобно, старче?
Да много чего, золотая рыбка… Мне же за державу обидно!
Развалят же! Растащат по уделам, да ещё и пакостить начнут, задницы лизать бывшим вероятным противникам…
Разгул демократии. Беспредел уголовщины. Сытенькое, тёпленькое мещанское болото… Спасибо, я это уже проходил.
И повторять пройденное не хочу.
«Выполним и перевыполним План!» – я передёрнул плечами, словно отвечая своим мыслям.
Меня же никто не заставляет расти и карабкаться на властные олимпы. Могу неплохо, с комфортом устроиться в зыбких восьмидесятых, а в лихие девяностые выйду в олигархи – получу по блату изрядный шмат «нефтянки» или отожму металлургический комбинат – гигант тяжпрома, что деды строили, жилы рвали в тридцатых. Буду кататься с горки в Куршевеле и жрать в «Ги Савой».
«Не буду», – усмехнулся я. Стыдно…
– Подъезжаем! Подъезжаем! – разнеслось по салону туристского «Икаруса». Наш был головным в целой колонне автобусов – с утра участников конференции провезли по городу.
Мы возложили цветы к ногам Матери-Родины на Пискарёвском мемориале, к монументу героическим защитникам Ленинграда на площади Победы и к памятнику Ленину у Смольного.
«Своих» делегатов я почти не видел в церемонной суматохе. Разве что с Паштетом словом перемолвился, да Мелкая чмокнула меня украдкой.
С переднего сиденья разом обернулась контрастная парочка – брюнетка из КГБ и рыжая хиппи.
– Растём? – многозначительно улыбнулась Чернобурка. В глазах её светилась весёлая приязнь.
Я кивнул:
– Ага. Метр восемьдесят четыре уже.
Мэри Ирвин довольно хихикнула, без устали вертя головой, чтобы видеть всё и ничего не пропустить.
– Мэри побудет с твоими, – сказала оперативница в декрете. – Ничего?
– Всё нормально, Светлана Витальевна, – заверил я её. – Устроим. Места хватит всем.
Минцева долгим гибким движением встала и пересела ко мне – посекретничать.
– Товарищ Романов звонил в Международный отдел ЦК КПСС… – начала она вполголоса, и запнулась.
– Насчёт товарища Ирвин? – мне удалось выражение серьёзности на лице.
– Д-да… ЦК дал добро.
– Ну, тем более! – воодушевился я. – Никаких проблем, Светлана Витальевна, будем крепить мир и дружбу!
«Икарусы» подвернули к Таврическому дворцу, и тот же одинокий голос прозвенел на весь салон:
– Выходим! Выходим!
Шагая к Таврическому дворцу, мне пришлось поневоле отвлечься от мельтешащих дум – народу было много, молодого и шумного. Делегаты не стояли чинно, беседуя на расчищенных от снега дорожках, а весело, бестолково тусовались, смеялись и спорили, перебегая, теряясь и встречаясь заново.
– Дюха! – взвился высокий радостный голос, и меня с разбегу притиснула, закружила красивая девушка, в которой я не сразу узнал Кузю.
– Наташка… – мой отзыв был торопливо смят тёплыми девичьими губами.
– Соскучилась! Представляешь? – смущённо рассмеялась Кузенкова.
– Какая ж ты стала… – затянул я, любуясь.
– Какая? – кокетливо улыбнулась Наташа, и крутнулась на месте, чтобы я лучше оценил её белый костюмчик под распахнутой шубкой того же молочного цвета.
– Недосягаемая, как кинозвезда!
Кузя прижалась рывком, хихикнув.
– Досягаемая… – сладко шепнула она, раздувая в зрачках лукавый карий огонь. – Не помнишь уже?
– Не забываю, – улыбнулся я, жмурясь. – Учишься, звезда?
– Изо всех сил! – засмеялась Наташа. – В Кировске, на фельдшера. Видела Ирку Клюеву, она в 1-й мед поступила, только меня на столько лет не хватит просто! Три года в медучилище – и то долго. Мама замуж вышла, за флотского, а я, наверное, сюда вернусь… Отучусь, когда!
– Нормальные герои всегда идут в обход! – ухмыльнулся я. – Отучишься на «отлично» – поступишь хоть в 1-й мед, хоть в Химфарм, сдав одну биологию!
И Кузя, эта умница, что маскировалась под красавицу, плутовато улыбнулась:
– Ну-у… Тоже вариант!
Возникшая пауза длилась, не сковывая.
– Твои конопушки разбежались, – молвил я тихонько, всматриваясь в знакомое лицо. – Спрятались до весны…
Наташа прильнула крепче, и зашептала, опаляя моё ухо дыханием:
– Я, правда, очень рада тебя видеть, Соколов!
– А мне ещё и осязать приятно! – промурлыкал я.
– Бесстыдник! – нежно сказала Кузя.
Тут на девушку налетели обе наших Иры, Клюева и Родина, закружили одноклассницу, завертели, смеясь да щебеча, и увели.
Я огляделся, и мне как будто повезло – с ходу высмотрел Ясю в её коротенькой дублёнке. Но подходить не стал – Ясмина оживлённо балаболила с Томой. Не с моей Мелкой, а с Афанасьевой.
Вот не пойму, что же деялось у меня с «зеленоглазкой»! До сих пор разобраться пытаюсь. Я добивался её, томился по ней, признавался в любви, а какое чувство реально легло на душу? Ведь что было в самом начале, в далёком-предалёком марте, когда я обернулся – и увидел за партой сзади Тому Афанасьеву? Любовь с первого взгляда? «Сердечный укол»? Нет!
Я испытал сожаление по несбывшемуся. Вспомнил, как давным-давно, еще в «первой жизни», вальсировал на выпускном. Пригласил Тому на танец, глядел в сияние зелёных глаз – и не мог наглядеться.
Мы кружились, моя рука лежала на узенькой Томиной талии… А я корчился внутри своего дурного, слепого и глухого эго, заходясь неслышным стоном позднего озарения – ведь всё у нас с нею могло бы быть! Но не свершилось.
И вот, едва мне была дана вторая жизнь, я задумал исправить прошлую ошибку. Решил влюбиться.
Именно так! Никаких случаев прекрасных, когда «любовь нечаянно нагрянет»! Лишь напор и воля. Плюс смешной, на уровне детского лепета, умысел: любить по своему хотению – и ту, которую выбрал сам!
Я дерзко шёл против природы, наперекор её велениям, но поначалу даже что-то удавалось – моё упрямое, назойливое ухаживание и нечаянная близость отозвались гормональным всплеском. Юный организм готов был прелюбодействовать, а вот испытать «минуты первой страсти нежной» он мне не дал.
И оттого такая горечь?..
– О чём задумался, детина? – весёлый женский голос развеял амурные блуждания.
Рядом стояла Танева в накинутой на плечи шубе, но без шапки, и улыбчиво смотрела на меня, склонив голову к плечу.
– Да это… так, вместо зарядки, – отшутился я. – Исследую пару интегралов на сходимость.
– Пошли, математик! – засмеялась Варвара, беря меня под руку. – Быстрее сядем, скорее выйдем!
За колоннами на входе, помнивших императрицу Екатерину и князя Потёмкина, распахнулся круглый Купольный зал. Оживлённый галдёж так и вился под потолком, электризуя воздух весенним ощущением праздника, как будто Первомай на дворе.
Протолкавшись к гардеробу, я сдал куртку, сунув шапку с шарфом в рукава, и мимоходом посочувствовал девушкам – комсомолки ещё и переобувались, меняя тёплые сапожки на туфельки. А я, как был в ботинках, так и зашагал к Белоколонному залу.
Огромный светлый объём переполнялся значимостью момента – даже эхо голосов гасло, рассеиваясь от почтения.
– Дюш! – меня нагонял частый цокот каблучков.
Заранее улыбаясь, я обернулся. Прямо за мной цвела, постреливая глазками, девичья стайка – хитроватая Марина, свежая, как недозрелое яблочко; подчёркнуто строгая Зорька; величаво ступавшая Кузя; скромная Алёна, впервые в жизни нацепившая серёжки, и огненно-рыжая Мэри, довольная, как лиса, уволокшая петушка.
От коллектива оторвалась моя Тома. В светлом платье «сафари», пошитом в порыве вдохновения, и в босоножках, она выглядела прехорошенькой. А, впрочем, в её возрасте и с её-то данными… Скорчи Мелкая любую гримасу – будет смотреться очаровательно.
– Привет! – девушка вцепилась в рукав моего пиджака.
– Поцеловать? – спросил я, ловя чёрный блеск зрачков.
– Нельзя, – огорчённо вздохнула Тома, и хихикнула, словно смягчая неловкость: – Потом!
– Нельзя откладывать жизнь, – наставительно сказала Кузя, поправляя чёлку с чуть томной грацией.
Зорька отвернулась, напуская на себя холодность, а Марина мне подмигнула с лисьей улыбочкой.
– А где остальные мальчишки? – завертела она головой. Расслышав моё насмешливое фырканье, Пухначёва надавила голосом: – Мальчишки, мальчишки! Это девочки взрослеют, а вы старитесь только!
– Что правда, то правда, – сказала Света. На её скулах загулял румянец волнения.
Возникшее напряжение сняла Алёна, воскликнувшая:
– Да вон они!
К нам шагали Армен и Сёма, а вёл их Паштет, пальцами приглаживая тускло-рыжеватую шевелюру, и что-то втолковывая бывшим одноклассникам.
– Привет, девчонки! – перебил его Резник, чьё породистое лицо раздирала довольная ухмылка. – Вы тоже с нами?
– Мы – с ними! – задохнулась Зорька от возмущения.
– Мы вместе, – сгладил углы Акопян.
Народ, между тем, потянулся к месту сбора, и вся наша большая, дружная компания поплыла по течению, впадая в представительный зал заседаний. С кресла в партере привстала Яся в простом, но красивом платье сапфирного оттенка, и резво замахала рукой:
– Сюда! Сюда! Я на вас заняла!
– Весь ряд – наш! – хохотнул Пашка.
Я подсел к Акчуриной, а справа от меня примостилась Гессау-Эберляйн.
«Как причудливо тасуется колода!» – мои губы дрогнули, намечая улыбку.
Вспомнил, как заполнял анкеты у Варвары – и мучался с графой «Национальность». Зорька считает себя белоруской, Яся – татарочка, а Тома кто? Каталонка? Немка? Японка? Или француженка?
Впрочем, последнее сомнительно. Помню, как меня шокировал брейнсёрфинг. Оказалось, что в «прошлой жизни» я никак не мог встретить Тому – в моем «родном» временном потоке её просто не существовало!
…В суровые сороковые Жозефина Гессау жила в Новосибирске, где в сорок первом прошла переподготовку, как радист-нелегал. И Вернер Эберляйн проживал неподалёку, на берегах той же реки Оби, только в Могочино! И… ничего. После войны Жозефина вернулась в родную Вену вместе с дочерью Нинеттой…
А вот в этой альтернативной ветке, куда меня закинула Сущность, Жозефина и Вернер встретились!
В сорок втором наши вели учения с выброской радистов с самолёта – и с заданием внедриться в любой населённый пункт поблизости. Жозефине выпало как раз Могочино.
Что у неё родной немецкий, что у Вернера… Любовь напала на них – и поразила сразу обоих. А в сорок третьем родился внебрачный Эрнест Гессау-Эберляйн…
Дальше судьба развела половинки фамилии. Был дан приказ: Вернеру – на запад, в Берлин, ей – в другую сторону.
Ну, пока сын с бабушкой Фридой жил в Ташкенте, Жозефину еще лет десять использовали в качестве нелегала, причём на «особо чувствительных» заданиях СМЕРШа. А потом вывезли в Союз и, от греха подальше, как секретоносителя ого-го какого уровня, поселили в том же Ташкенте – она преподавала иняз в местном универе…
…И записали мою Томочку по отчиму – он русский. А мне за это ещё и коробкой конфет «Ассорти» пришлось отдариваться – сладкая взятка начальнице паспортного стола!
Перебирая мысли, как чётки, я рассеянно поглядывал в сторону президиума. Кое с кем из членов бюро обкома КПСС я встречался – с Зайковым, Захаровым, Носыревым, – а секретаря обкома Жданову видел на фото. Озабоченные, прижимая папки к груди, они рассаживались в первом ряду, переговариваясь и не замечая наполнявшийся зал – как будто актёры на премьере.
– Начинается! – громко зашептала Тома, теребя рукав моего пиджака. – Начинается!
И впрямь. Персек ВЛКСМ Колякин покинул своё место и выбрался к трибуне. Гвалт пошёл на убыль, но Александр Николаевич не стал дожидаться полной тишины, а начал энергично и веско:
– Дорогие товарищи! Приветствую вас, как представителей восьмисоттысячного отряда ленинградской комсомолии и… Разрешите XXVI конференцию областной организации ВЛКСМ считать открытой!
Комсомольцы с комсомолками щедро захлопали, и мероприятие потекло своим чередом. Избрали президиум и счётную комиссию. С приветственным словом обратился Романов. Отчитался Колякин, живописуя, как вверенный ему обком ВЛКСМ успешно претворял в жизнь решения Всесоюзного совещания, прозванного Большим, а заодно XXV съезда КПСС, XVIII съезда ВЛКСМ и ноябрьского пленума ЦК КПСС.
Выступили слесарь объединения «Электросила» Ильин, бригадир комсомольско-молодёжной бригады с Ижорского завода Брандуков, доярка… то есть, оператор машинного доения Полевикова, комсорг ПТУ № 90 Клеопина, старший инженер Ленинградской АЭС Баранов, актриса «Ленфильма» Дропеко…
И вдруг ясный, чёткий, громкий голос разнёсся по залу:
– Слово предоставляется студенту первого курса математико-механического факультета ЛГУ Андрею Владимировичу Соколову!
Я встал, чувствуя, как частит пульс.
– Давай, Дюш! – Яся заметно напряглась.
– Давай! – ласково повторила Тома.
Нацепив скупую улыбку, я бочком пробрался по ряду и вышел к трибуне. Отсюда мне открылся весь старинный зал, замкнутый колоннами в квадрат. Ряды дубовых кресел расходились амфитеатром – ни одного свободного места. На балконе тоже толпились люди, время от времени посверкивая фотовспышками.
Делегаты глазели с любопытством и пристрастием. Многие видели меня ранее, по телику или на обложке журнала, и сейчас как будто сравнивали былое впечатление с нынешним.
– Сразу скажу – к докладу не готовился, но кое-какие цифры и даты помню, – начал я спокойным, даже доверительным тоном. Выдержал малую паузу и продолжил: – В этом году исполняется тридцать пять лет победы Советского Союза в Великой Отечественной войне. Спасибо нашим дедам за то, что дошли до Берлина, за то, что моё поколение родилось и росло под мирным небом! Но вот вопрос: почему именно среди школьников и студентов возникло поисковое движение, ставшее ныне всесоюзным и достигшее воистину массового размаха? Вы знаете, товарищи… – я улыбнулся, как бы предваряя реакцию делегатов. – Когда я выйду на пенсию, – по залу широким разливом прокатились смешки, – тогда, наверное, больше всего буду гордиться не тем, что доказал теорему Ферма, а тем, что привел на места боёв один из первых поисковых отрядов. – Зал притих. – На собраниях и съездах нам убеждённо твердили, что в ударном труде и отличной учёбе, в настойчивой подготовке к службе в армии, в создании летописей и музеев боевой славы зримо проявляются слова «Никто не забыт, и ничто не забыто». Нет, товарищи, этого мало! За две экспедиции в Пронинский лес – это в Новгородской области – мы нашли и с почестями захоронили останки почти двух взводов красноармейцев. К сожалению, имена нам удалось установить лишь у одного из десяти павших. В этом году я планирую третью экспедицию – и наш отряд вырастет более чем вдвое. А на вопрос, почему мы ведём трудные, сложные и, чего там скрывать, опасные «раскопки по войне», могу ответить коротко – таков наш долг. Долг перед теми героями, чаще всего безвестными, кто погиб ради этого самого мирного неба у нас над головами, кто даровал нам саму возможность жить, учиться, работать!
Мне кажется, я говорил недолго. Вспоминал. Осторожненько подкинул идею для тех, кого не берут в поисковики по возрасту – пускай пионеры записываются в юнармейцы! Пускай их погоняют настоящие старшины и офицеры в отставке, поводят в походы, но не туристами, а с полной выкладкой! Чтобы так: доберёшься, доплетёшься до пункта назначения, но не падаешь на травку валяться, а лопатку в руки – и рой окоп. Или строй землянку.
И стрельбища будут, и переправы, и учения – всё будет, и по правде! Завтрашние победы одерживаются сегодня…
– Отряды поисковиков готовятся выйти в леса и степи по всей стране, – подвёл я черту, – от Калининграда до Волгограда, и от Мурманска до Севастополя. И все эти ребята и девчата не зубрят параграфы о грозовых сороковых, не читают о фронтовых буднях – они своими глазами видят страшные следы войны, руками перебирают землю с кровавых полей! И они точно знают, с чего начинается Родина.
Я смолк, но и зал молчал. И лишь на пятом ударе сердца послышались первые хлопки, расходясь волной, докатываясь до балконов, гуляя среди парных колонн.
Когда я спускался в зал, ноги подрагивали…
…В перерыве делегаты горячились и совещались, кому кого выдвигать. Вернувшись в зал, в едином строю избрали пленарный состав – сорок два человека, и я стал одним из них, представляя Василеостровский район (по месту учёбы). Андрей Соколов, член бюро обкома ВЛКСМ… Статус!
Затем хором приняли Постановление, признали работу предыдущего состава обкома «удовлетворительной», и торжественно раздали слонов – всех, кто был в согласованном и утверждённом списке, вызывали на сцену, и награждали.
Моим вручили Почётные грамоты ЦК ВЛКСМ, а к ним прилагались красивые комсомольские значки в обрамлении золочёных веточек.
Грамота и рыжей Мэри досталась – на плотном глянцевом картоне было отпечатано на русском и английском: «За активную работу по интернациональному воспитанию, большой вклад в развитие и укрепление мира, дружбы и солидарности молодёжи».
Думаю, мисс Ирвин будет сильно гордиться своей наградой – ни у кого больше в штате Массачусетс такой нет!
Ну, а потом делегаты с чистой совестью переместились в соседний Белоколонный зал – отплясывать на дискотеке, а сорок два свежеизбранных члена обкома остались на организационный пленум.
Товарищ Романов поздравил новый состав с избранием, и от имени обкома КПСС предложил избрать первым секретарём ленинградского обкома комсомола товарища Колякина, вторым – товарища Бабаева, а в секретари обкома ВЛКСМ выдвинуть товарищей Башмакова, Степахина и Таневу.
Быстренько проголосовали «за», и Григорий Васильевич откланялся.
А дальше началось самое интересное. По канонам советской демократии бюро обкома ВЛКСМ состояло наполовину из секретарей, а наполовину – из представителей «первичек», обычно крупных, типа ЛГУ или Кировского завода. Я в этом созыве представлял универ.
Каждый из одиннадцати членов бюро отвечал за какое-либо направление. За какое именно – это мы сами решали. Вот Варвара и предложила закрепить за мной сектор военно-патриотического воспитания.
Конечно, не всё было так уж ладно и гладко. Курсанты из военных училищ поначалу обиженно бурчали – чего это вдруг «их законный» сектор поручили какому-то салабону-первокурснику? Но люди они дисциплинированные, и Варвару послушались. Скрепя сердце и сжав губы.
Их было двое – Матвей Гридин из Петродворцового высшего командного и Юрий Бородин из Ленинградского высшего военно-морского инженерного. И их великое неудовольствие рассеялось напрочь, стоило им увидеть, какие у меня в отряде девушки.
Я заметил по часам – ровно через двадцать три минуты после того, как окончился пленум, Гридин отозвал меня в сторонку и, наливаясь спелой краснотой, как сеньор Помидор, стал канючить, а не поделюсь ли я телефончиком Зорьки?
«Матвей, – ответил я в манере батяни-комбата, – если Света тебе понравилась, так спроси у неё сам. Ты же будущий командир, прояви мужество и стойкость!»
А Юрка Бородин робко вился вокруг Алёны…
Ну, хоть острые и колющие «треугольники» не сложились, и то хорошо.
Белоколонный зал Таврического дворца гудел, как огромный вызолоченный улей. Под высокими сводами, где свет раскидистых бронзовых люстр стекал по колоннам тёплым медовым блеском, звучала танцевальная музыка.
Она здесь воспринималась странно и почти дерзко – слишком живая, слишком земная для этого холодновато-величественного пространства, помнящего шаги императоров, шорох эполет и многозначительные паузы перед историческими безумствами.
А теперь здесь смеялись, хлопали в ладоши, притопывали в такт, скользили по паркету девушки в нарядных платьях и парни в костюмах, которым они учились соответствовать.
Большая галерея уходила вдаль, дробя простор на свет и тень. Между круглящихся колонн мелькали лица, девичьи плечи, взмахи рук, мимолётные улыбки. Всё двигалось, жило, неслось по орбите и вертелось вокруг оси вместе со всем подлунно-земноводным миром.
Изголодавшись за скучный пленум по ритму, по движу, я тоже «вращался в высшем обществе». Сначала с Наташкой, потом с Алёнкой, потом с Ирой Клюевой. С Томочкой, с Мариной, опять с Кузей… Нет ничего лучше, чем тискать девчонок, обнуляя заботы и тревоги! И меня же ещё поздравляли со всех сторон, хлопали по плечу, тянули за рукав, поддевали:
– Дюша, ты теперь важная шишка, не будь далёк от народа!
– Товарищ член бюро обкома, не зазнавайтесь! Мы тоже хотим с вами танцевать!
– Смотри, ноги не оттопчи, деятель регионального масштаба…
Я по-светски отмахивался, а сам с тревогой поглядывал на Томку с Ясей. Меня жалила опаска, что между ними зависнет отчуждение.
Ага… Щаз-з!
Эта парочка уединилась немного в сторонке, мило обсуждая что-то своё, девичье, искренне улыбаясь и резво жестикулируя.
Ну, и я заулыбался. Ножкой шаркал, кланялся в шутку, кружил девчонок, и со стороны, наверное, казалось, что всё у меня легко и просто. Что жизнь разогналась и понесла, куда надо.
Но в какой-то момент, уже отпуская очередную партнёршу, я поднял голову – и увидел Афанасьеву. Она переминалась у колонны в гордом одиночестве. А мне сразу пришёл на ум детский стишок, который Томина бабушка ворчливо декламировала пару раз, когда внучка прихорашивалась у зеркала:
Тамара стояла, прислонясь плечом к белому мрамору, и смотрела на меня. Рыжие волосы в свете люстр отливали медью, лицо было бледнее обычного, в уголках губ – складочки упрямства и горечи, а в глазах…
Не обида. Не злость. Не ревность даже. Тоска.
У меня внутри будто щёлкнуло что-то, нагружая пронзительной, кристальной ясностью.
Когда-то я подошёл бы к Томе сразу, не думая. Подбежал бы!
Но теперь… Слишком много всего отболело. Но не зажило.
Её смех. Её ладонь в моей руке. Её плечо рядом в темноте кинозала. Её снисходительность к моей любви. Моё ослепление. Её предательство. Трусость – да, именно трусость, как ни смягчай. Та выжигающая пустота, что осталась после.
И Ясмина – тёплая, настоящая, лучащаяся от счастья…
Но Афанасьева всё не уходила, не отворачивалась, и не было в её взгляде ни приказа, ни зова. Лишь невыносимая, всепрощающая скорбь – и мольба.
Я подступал к девушке с усилием, будто не по паркету шагал, а по старому, давно заброшенному уголку собственной жизни. Тома не шевельнулась. Только когда я подошёл совсем близко, подняла глаза.
– Не танцуешь? – вымолвил я. И сам услышал, какой у меня ровный, прохладный голос.
Девичьи губы дрогнули.
– А ты, я смотрю, со всеми успел.
И ведь не язвила. Не пыталась задеть. Просто сказала – рассеянно, словно играя в вежливое безразличие.
– Успел, – ответил я.
Опустив голову, Афанасьева зачем-то провела пальцами по гладкому мрамору колонны.
– Ясмина счастливая… – рассудила она вдруг.
Смолкла на секунду, потом подняла на меня глаза…
Лучше бы она плакала. Честное слово, лучше бы плакала!
Но не было слёз – только какая-то взрослая, запоздалая усталость.
– Вся светится, – фыркнула Тома, пытаясь сдержать слабую улыбку. – Как китайский фонарик! Даже спрашивать ничего не надо…
Я ощутил болезненные жимы в груди. Не от вины. Скорее от той особой неловкости, которая бывает, если о самом важном тебе вдруг скажет тот, от кого ты меньше всего ожидаешь подобного.
– Том…
– Нет, подожди, – Афанасьева выставила ладонь останавливающим жестом и заговорила почти ласково: – Ты ведь ничего не видел, да? Вообще ничего? Яська тебя любила! Ещё до того, как ты… – она сбилась на секунду, будто слово застряло в горле. – Как мы стали парой. Яся давно хотела тебе признаться, и однажды совсем уже решилась – когда платье пришла мерять. Помнишь? Если бы твоя мама не вернулась раньше… Ох… Дюш, ты только не вздумай бросить Яську!
Я завис.
– Чего? – тяну ошеломлённо.
– Не бросай её!
– Том…
– Нет, ты послушай! – Афанасьева встревоженно упёрлась взглядом мне в глаза. – Яся тебя и вправду любит! Не как… – она осеклась, отводя взгляд. – В общем, не так, как я. Если ты её бросишь, она этого не переживёт! Нет, ну, может и переживёт, конечно… Но внутри у неё что-то сломается навсегда! А этого… делать нельзя. Понимаешь?
– Ты мне это говоришь? – произнёс я уже окрепшим голосом.
– Тебе, – кивнула Тома. – Кому же ещё.
С натужной гордостью она выпрямилась, в моменте став прежней – той самой «зеленоглазкой», хорошенькой, насмешливой, чуть капризной. Только теперь в ней проявилось что-то новое – взрослое, не девичье.
– Ладно, – сказала Афанасьева, криво усмехаясь. – А то подумают ещё, что я тут тебе в любви объясняюсь…
Она оттолкнулась от колонны и прошла между светом и белыми мраморными стволами.
Я ещё с полминуты глядел, как уходила Тома. Она словно растворялась в светлом, праздничном мареве, полном музыки, смеха и оживлённых голосов.
– Дюха! – окликнул меня Ара, руша психоделическую романтику прощания. – Ну, где ты там? Идёшь или уже оторвался от коллектива?
Я обернулся. Акопян призывно махал мне с середины зала, где наши закручивали оживлённый хоровод, тесня делегатов. Матвей Гридин вертелся вокруг Зорьки. Ира Клюева толкалась с Арменом, слабея от смеха. Яся стояла чуть вполоборота, ещё не замечая меня, и о чём-то вполголоса шушукалась с Томочкой, насмешничая и блестя глазами. Обе, как всегда, держались с той особенной, пожалуй, что врождённой лёгкостью, которая у одних называется воспитанием, а у других – породой.
В следующее мгновение к их спевшемуся дуэту прибилась Варвара Танева – и я невольно моргнул, не сразу её узнав. Ещё совсем недавно, на пленуме, она была упакована в строгий обкомовский дресс-код: пиджак и юбка, всё как положено. Теперь же «Варька з Шепетивки» дефилировала в элегантном вечернем платье изумрудного шёлка, и само её появление выглядело театральным действом.
Варвара царским жестом опустила ладонь на плечо фрейлейн Гессау-Эберляйн и что-то быстро-быстро зашептала ей на ухо. Тома удивлённо вскинула соболиные бровки, коротко улыбнулась, и через мгновение обе уже куда-то упорхнули – легко, стремительно, будто их унесло отдельным течением этого вечера.
А Яся осталась в кругу одноклассников, рядом с Сёмой, который как раз что-то горячо объяснял Маринке, тараща глаза и водя руками.
И вот тогда я внезапно увидел Ясмину как-то иначе – так, словно до этой минуты всё, на что я смотрел прежде, было лишь приблизительным, неточным и расплывчатым, а теперь объектив моего сознания как будто навёл резкость.
Яся смеялась над Сёминой шуткой, слегка наклоняя голову, и привычным движением убирала волосы от виска. Своё неброское платье цвета индиго она носила без того изощрённого умения явиться – и сделаться центром внимания.
Ясмина всегда оказывалась рядом уже после того, как всё намеченное происходило. И только потом становилось ясно: самое важное-то как раз и начиналось с Ясиного появления.
Она не блистала. Она светилась.
Яся повернула голову и увидела меня. И лицо её сразу изменилось. Не вспышкой, не показным озарением – нет. Просто серые глаза согрели теплом, а дежурная улыбка наполнилась искренней радостью. Так улыбаются не просто любимому человеку, а тому, рядом с кем хорошо уже одним его бытием.
Девушка протолкалась ко мне, весело вопрошая:
– Ты куда пропал?
– Да так… – Передавать тягостный разговор с Афанасьевой не хотелось совершенно, и я прицепился к наградному знаку у неё на платье.
О, это была не ширпотребовская штамповка, а действительно изящная вещица: тёплая латунь, густая высококачественная красная эмаль, да позолоченная лавровая веточка. На скромном Ясином платье значок смотрелся неожиданно изысканно и благородно – красный огонь эмали перекликался с живым румянцем, а маслянистое золото мягко теплилось вблизи белой кожи.
– Умеют же делать, когда захотят! – со смешком прокомментировал я. – Похоже на золотую брошь с рубином! И тебе очень идёт.
Яся чуть заметно смутилась.
– Потому и приколола, – призналась она с тихой улыбкой.
Её длинные, изящные пальцы доверчиво сжали мою ладонь.
– Потанцуешь со мной? – спросил я.
Девушка чуть улыбнулась.
– Я и так вроде собиралась!
Поплыла щемящая мелодия Таривердиева, под которую танцуют как бы понарошку, просто чтобы иметь повод подойти как можно ближе, дольше не отпускать, молчать рядом.
Яся положила руки мне на плечи. Я обнял её за талию.
Девушка оказалась так близко, что я различал тонкую тень ресниц, едва заметное биение жилки на шее, крошечные бледные веснушки у переносицы.
Музыка несла нас мягким медленным кругом, и белые колонны тянулись мимо, как молчаливые свидетели таинства, происходившего между нами.
И тут мне вдруг почудилось, что на тёмно-синем платье Яси, пригревшись на высокой груди, сидит маленький рубиновый жук-скарабей – выпуклый, мерцающий переливами насыщенного закатного колера, с золотыми ножками, вцепившимися в ткань.
Я тряхнул головой – и мо́рок исчез. Снова всего лишь латунь, позолоченная лавровая веточка да профиль Ильича. Но мистический жар удержался в памяти.
Наверное, я замер на долю секунды дольше, чем следовало, потому что Яся тихо спросила:
– Что?
– Наваждение, – брякнул я. – Мне на миг показалось, что у тебя на груди не значок, а рубиновый жук-скарабей с золотыми лапками.
Девушка даже сбилась с дыхания.
– Рубиновый жук?..
– Угу. Сам не понимаю, с чего бы. Случайный блик люстры на красной эмали…
Яся помолчала секунду, и живо заговорила, выталкивая из себя тайну:
– Я тоже такого жука видела! На старых фотографиях прабабушки! Мама говорила, это была фамильная реликвия. Но бабушка в сорок втором сменяла её у дворничихи на продукты…
Я покачал головой. Рубиновая брошь такой работы, да ещё до революции… Нет, это была не просто красивая женская безделушка! Такие подарки невестам и жёнам могли себе позволить лишь люди весьма состоятельные, из знати или купеческого сословия.
И почти без усилия, как бывало всё чаще, я отправил запрос – против хода времени, в глубину уже прожитого временно́го потока.
Ответ пришёл быстро. Почти сразу.
Ознакомившись с содержимым «пакета», я даже не особенно удивился. Просто ещё один кусочек мозаики встал на своё место.
Без зазоров, как паззл.
И я, не сбиваясь с неспешного ритма танца, склонился к Ясе и начал ровно, размеренно нашёптывать ей на ухо, зачитывая старинный текст:
Я дошептал до конца. Яся смотрела на меня уже совсем круглыми глазами.
– Подожди… – вытолкнула она. – Ты хочешь сказать… этот Акчура мурза Адашев – мой пра-пра-пра?..
– Похоже на то, – ответил я.
Ясмина ещё секунду смотрела на меня, не мигая, словно пыталась совместить в голове себя, мать, покойного отца, старые фотографии, блокадную зиму, рубинового жука – и этого невозможного Акчуру мурзу Адашева.
Я едва заметно улыбнулся.
– Так что, Ясмина свет Рамиловна, ты у нас, выходит, не просто Акчурина, а вполне натуральная татарская княжна. Титулованная дворянка! Из старых, из столбовых.
Ясино лицо вспыхнуло так, будто я сказал ей что-то уж совсем неприличное.
– Дюша… – зашептала она в ужасе. – Я сейчас умру от смущения прямо под колонной! И тебе придётся объясняться с обкомом.
Я тихо фыркнул.
– Ладно, ладно! Не буду развивать тему вашего сиятельства…
– Вот-вот, – едва слышно сказала она, всё ещё пунцовея. – Дюш, что с тобой сегодня?
– Ясь… я дурак.
Она моргнула.
– Это новость дня?
Я горестно вздохнул.
– Нет. Просто эту теорему… мне её сегодня ещё раз доказали.
Ясмина смотрела на меня внимательно и ласково, без испуга, без нетерпения, без желания немедленно нарушить личные границы и залезть внутрь.
И в этом была вся Яся. Если Афанасьева входила в чужую жизнь вспышкой, напоминающей вторжение, то Акчурина всегда ждала, пока ей откроют дверь. И переступала порог лишь тогда, когда её действительно звали.
– Я много чего не замечал, – вымолвил я, нервно сглотнув. – Очень долго.
– Ну-у… – мягко отозвалась Яся. – Мужчины вообще наблюдательностью не славятся. Но ты проделал работу над ошибками…
Она вытянулась, целуя меня в уголок губ.
И «Снег над Ленинградом» Таривердиева медленно понёс нас по кругу…
На улице стемнело, и буфет Таврического дворца наполнился тем особенным теплом, что греет в присутственных местах после большого мероприятия: «уютный» чай в стаканах с чернёными подстаканниками; обволакивающие, манящие запахи пирожков и свежесваренного кофе, негромкий гул голосов.
За столиком у стены сидел Анатолий Корсуненко, для своих – просто Толик. Корсуненко числился фотокорреспондентом «Ленинградской правды», но это при узком, одностороннем подходе, когда ограничиваешься записью в «трудовой». А вот если брать шире, то нашего героя можно было представить, как известного в городе фотохудожника, без работ которого не обходилась ни одна серьёзная выставка.
Этим вечером «просто Толик» пил чай и мрачно доедал бутерброд с лососёвой икрой.
Напротив, подперев щёку рукой, отчего рот забавно перекашивался, сидела Варвара Танева и внимала терзаниям своего давнего приятеля. Когда-то они оба учились в Химфарме, и в спектре их отношений всё больше и больше места занимала романтика, но… Видно, не судьба. Варя пошла по комсомольской линии, а Толя подался в профессиональные фотографы.
И вот теперь он сидел напротив неё, и бубнил, раздражённо постукивая ложечкой по блюдцу:
– Нет, Варя, ты не понимаешь! Я извёл уйму плёнки. Снял всё, что положено: президиум, трибуну, колонны, мальчиков этих героических, девочек правильных… Аплодисменты, проходы, полупрофили! Всё есть. Всё грамотно. Всё можно печатать. Но ни одного такого кадра… такого, ради которого вообще стоило сюда идти, – нету! И хоть ты тресни…
Варвара молчала.
– Редактору не нужна толпа, я ж его знаю… – брюзжал Корсуненко. – Ему нужно лицо! Одно. Чтобы так: берёт человек газету, разворачивает – и всё, уже не пролистнёт!
Танева чуть сощурилась, невнятно затянув:
– Полцарства за лицо…
Толик посмотрел на неё с усталой досадой.
– Варя, я уже десять минут именно это и объясняю!
Женщина прервала его властным жестом.
– Погоди! – замолчав на секундочку, словно перебирая в уме досье, она решительно поднялась: – Готовь камеру!
– З-зачем? – оторопел фотокор.
– Будет тебе лицо!
Танева удалилась так стремительно, будто шла спасать не завтрашний выпуск газеты, а, по меньшей мере, международное положение. Несколько минут спустя она вернулась с Тамарой Гессау-Эберляйн.
Тома поспешала за секретарём обкома с тем смешанным выражением, какое бывает у юной девушки, которую внезапно выдернули из толпы, по дороге успели заинтриговать, немного польстить, но толком так ничего и не объяснили.
– Вот! – сказала Варвара с удовлетворением кошки, изловившей очень хитрую мышь. – Смотри, кого я тебе привела!
Толик медленно поднялся. И сразу напрягся в предвкушении удачи.
Лицо было именно то! Не просто красивое – таких много – а живое, редкое, цепляющее! То, за которое взор читателя хватается сразу – и уже не выпускает из памяти.
Тёмные волосы, ясные черты… И почти готовая медийная выразительность!
Тома заметила хищный взгляд фотокорреспондента и чуть смутилась.
– Надеюсь, меня позвали не затем, чтобы рассматривать, как куклу в отделе игрушек? – спросила она, подпуская в голос капельку надменности.
– Тамара, не кокетничай! – отрезала Танева. – Толя впервые за вечер увидел то, ради чего стоило брать фотоаппарат!
– Эт-то может получиться… – бормотал Корсуненко, не слишком прислушиваясь.
– Что именно? – беспокойно нахмурилась Гессау-Эберляйн.
– Кадр дня! – с чувством выразилась Варвара. – Если, конечно, ты не начнёшь сейчас изображать трагическую героиню!
– Да никого я не изображаю! – негодующе фыркнула Тамара, размышляя, обидеться ей или не стоит. – Просто пытаюсь понять, почему именно я.
– Потому что так велит историческая необходимость! – пышно ответила Танева.
Снимать решили у колоннады рядом с буфетом. Там был и хороший свет, и белый фон – и «воздух», необходимейшее впечатление объёма.
– Сюда, – распорядилась Танева, присматриваясь к «фотомодели» в манере капризного режиссёра. – М-м… Нет, не так прямо. Ты не на школьной линейке!
Фрейлен Гессау-Эберляйн послушно сменила позу.
– Так?
– Уже лучше. Только не делай лицо, будто тебе сейчас вручат переходящее знамя!
Толик поднял камеру, изготовившись.
– Волосы чуть поправить…
– Я вижу, – отрывисто сказала Варвара, и сама тронула Томочкину прядь у виска. – Во-от… Голову немножко влево… Совсем чуть-чуть. Нет, не так старательно! Ты живая девочка, а не мраморный памятник!
Тома не выдержала и засмеялась.
Щёлк!
– Вот! – быстро, впадая в горячку, обронил Корсуненко. – Да, да, так лучше. Только не думайте!
– Что значит – не думайте? – удивилась девушка.
– То и значит! – нетерпеливо отпустил фотокор, сгибаясь и смещая ракурс. – Как только начинаете думать, лицо делается слишком умным… А мне нужно, чтобы оно было просто вашим!
– Это, между прочим, сомнительный комплимент, – вскользь заметила Варвара.
– Не лезь, – вежливо парировал Корсуненко. – Томочка, стойте изящно! Вот-вот-вот…
Щёлк!
Щёлк!
– Теперь взгляд не в объектив, – бросил Толик, деловито суетясь. – Чуть мимо. Да! Вот так. Нет, не так серьёзно! Представьте, что вам сказали что-то приятное, но не настолько, чтобы вы окончательно возгордились!
– По-моему, мне именно это сейчас и говорят, – забормотала мило покрасневшая Тома.
Варвара рассмеялась.
– Толь, она мне нравится всё больше!
– Мне тоже, – вытолкнул тот, цепко взглядывая из-за камеры. – Так. Ещё раз! Подбородок ни-иже… Нет, не настолько! Да. Вот.
Щёлк!
Неожиданно Тома чуть повернула голову на далёкий оклик из коридора – совершенно естественно, не позируя, не стараясь.
Щёлк!
И Корсуненко замер. Потом медленно опустил камеру – объектив словил-таки «сладкоголосую птицу юности»!
– Всё! – выдохнул фотокор.
– Всё? – недоверчиво переспросила Танева.
– Всё, – повторил Толик с остывающей твёрдостью. – Есть. Поймал!
Для верности он сделал ещё несколько снимков, но понимание уже грело его: рулончик фотоплёнки скрутил в себе главный кадр!
Тома смотрела на Корсуненко с любопытством – и неким тайным торжеством.
– Ну, и что? Мой гражданский долг исполнен?
Толик впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему, блаженно и умиротворённо.
– Более чем! Спасибо вам.
Тома вспыхнула – и тут же попыталась сделать вид, что фотосессия её нисколько не тронула. А Варвара, чрезвычайно довольная собой, проворчала добродушно:
– Ну всё, героиня передовицы, теперь в качестве выкупа за эксплуатацию юности – чай! – и зажурчала, входя в образ хлебосольной хозяйки: – Томочка, будешь что? Бутерброд? Пирожное? У них сегодня очень приличные эклеры!
Фрейлен Гессау-Эберляйн рассмеялась, сбрасывая тягость стеснения.
– После таких слов отказаться было бы уже просто невежливо!
– Вот и умница, – заворковала Танева. – Толик, не смотри страдальцем, тебя тоже накормим!
– Я сегодня снова поверил в удачу, – торжественно сказал Корсуненко. И, глядя на Тому, добавил, словно удивляясь самому себе: – Нет, правда! Вы меня выручили. Спасибо!
А Томочка, принимая из Вариных рук стакан чая и блюдце с эклером, уже чувствовала, как в ней разворачивается особенное, головокружительное счастье. Его дано испытать лишь в шестнадцать лет, когда взрослый мир вдруг оглядывается на тебя – и признаёт: да, ты действительно прекрасна!
Город спал. По опустевшим улицам и проспектам изредка носились запоздалые машины, шаря лучами фар. Горели фонари, светились вдалеке огни заводов, вокзалов, верфей, но жилые дома, вычурные старинные или современные типовые, темнели, будто отражая ночь.
А вот окна редакции «Ленинградской правды» бодро изливали свет – готовился выпуск свежего номера.
После двенадцати у газетчиков и печатников свой отсчёт вело особое, ночное время. Дневная суета схлынула, телефонные трели стали реже, шаги в коридоре – глуше, а воздух, наоборот, сделался плотнее: табачный дым, крепкий кофе, фотореактивы, сырая типографская краска, чуть влажная бумага, пыльное тепло чугунных батарей – всё это вместе миксовалось в тот самый неповторимый редакционный дух, который въедается в одежду, в кожу, в память и потом ощущается как запах завтрашнего дня – ещё не отпечатанного, но уже почти свёрстанного.
В фотолаборатории горел красный свет. Молодой лаборант из дембелей, уже второй раз за вечер обжёгшись о кипятильник, носился между кюветами, а невозмутимый завлаб Сан Саныч перебирал длинными и прокуренными до желтизны пальцами ещё влажные отпечатки, бережно поднимая их за уголки.
Комсомольскую конференцию отсняли щедро. Были колонны Таврического, были ряды делегатов, были ораторы, президиум – и целая россыпь стандартной бодрости, которую фотокоры таскали с любого молодёжного мероприятия, как выводок котят – полную мяукающую корзину, – а оставляли потом одного-двух.
Дожёвывая скуренную папиросу, Сан Саныч вдумчиво рассортировал фотографии.
У него был цепкий глаз человека, который не обязан разбираться в политике, но должен безошибочно чувствовать: вот этот кадр «умрёт» ещё в наборе, этот «развалится» на полосе, этот годится разве что в «подвал», а вот этот – живой. С ним и похлопотать не грех, поколдовать, как следует.
– Рома! – позвал завлаб, метнув «беломорину» в зев урны. – Хватай вот эти, осторожно только… И сразу наверх, до ответсека… э-э… до ответственного секретаря. Помнишь, где?
– Так точно! – отчеканил Роман.
Ответсек Чурин сидел у себя в кабинете и чах над полосами – без пиджака, но в сером жилете, с ослабленным узлом галстука. Игорь Владимирович был из тех людей, кого днём не замечают, зато ночью от них зависит, каким именно увидит Ленинград утренний читатель.
Чурин не любил пафоса, терпеть не мог, когда авторы писали: «яркое свидетельство» или «подлинный энтузиазм», а особенно кривился с фотографий, где все старались выглядеть картинно, как подлинные ударники, передовики и новаторы.
Снимки он перелистывал быстро и зло:
– Это в отчёт… Это на третью полосу. А это, вообще, зачем? Это кто так кадрировал? С ума сошли? А вот это ничего… М-м… Нет, тоже мимо…
С одного отпечатка смотрела тёмноволосая девушка в простом платье и с маленькой искрой у воротника – не то брошь, не то значок. Мягкая улыбка, внимательный взгляд… Лицо её было из тех, на которых глаз задерживается не сразу, но и отводится потом без охоты. Чурин даже приостановился на секунду.
– Хороша! – крякнул он. Покачал карточку на ладони, как будто взвешивая, и отложил в сторону – всё равно, на первую полосу не пойдет. Слишком уж «тихая» для передовицы.
А затем Игорь Владимирович взял следующий отпечаток…
Тут уж его пальцы замерли, дрожа, словно нащупав жемчужное зерно.
– Вот… – вытолкнул он негромко, разглядывая портрет юной девушки.
Это было именно то, что нужно. Полуоборот, чуть повернутая голова, густая волна тёмных волос, своеобычное, «штучное» лицо – не заурядно прелестное, а именно такое, что сразу «держит» полосу.
В нём сходилось всё, что так любят газетчики: молодость, редкость, внутренняя порода и полное отсутствие вульгарной красивости.
И при этом барышня не выглядела чужой всему происходящему – она не выпадала из конференции, не спорила с ней своим видом, хотя на обычную примерную комсомолку совсем не походила.
Чурин поднял отпечаток повыше, щурясь на свет люминесцентных ламп.
– Та-ак…
В этот момент порог кабинета переступил сам Варсобин, главный редактор. Андрей Константинович вошёл не торопясь, в пальто нараспашку, с привычно утомлённым лицом человека, который за день успел поговорить с обкомом, с типографией, с пятью авторами, из которых трое – обычные графоманы, и с одним оч-чень полезным товарищем.
В ленинградской журналистике Варсобин слыл настоящей легендой, одним из тех людей, чью интонацию узнавали по первой же фразе, а редакторское чутьё Андрея Константиновича давно причислили к отдельному профессиональному дару.
Грузно ступая, главред снял очки, протёр их, снова надел, подошёл к столу и, даже не садясь, протянул руку к снимкам.
Чурин молча подал ему верхнюю пачку.
Варсобин совсем иначе смотрел на фото. Не глазами художника или ценителя, а тем особым редакторским взглядом, который сразу улавливает, где изображение перестаёт быть просто картинкой – и начинает работать на полосу.
Андрея Константиновича волновало больше всего, что увидит читатель, когда развернёт газету за утренним чаем. Чьё лицо завладеет его вниманием? Какой снимок не просто украсит номер, а задаст ему выражение и смысл?
Варсобин перебрал несколько отпечатков.
На одном – уверенный «молчел» у трибуны. Хорошо, но слишком ожидаемо; расплывчато, как любая повседневность. На другой фотографии – группа делегатов в белом свете зала. Корректно, но как-то… обтекаемо. На третьей – та самая тёмненькая девушка в скромном платье с рубиновым значком.
Главред задержал на ней взгляд. Даже чуть дольше, чем Чурин.
– Славная, – сказал он. – И очень милая.
И тоже отложил в сторону. Потому что милая – не всегда первая полоса. Следующий отпечаток он взял уже почти машинально. И тут задержался. Не на секунду. Надолго.
Чурин сразу понял: попало!
Варсобин медленно присел. Положил карточку на стол. Пододвинул ближе настольную лампу. Посмотрел ещё раз. И ещё.
– А… Вот это кто?
Корсуненко, вовремя возникший в дверях с кружкой кофе, и не без удовольствия ждавший именно этого вопроса, ответил сразу:
– Тамара Гессау-Эберляйн. Из делегации Ленинского района. Ученица десятого класса. Школа номер двести семьдесят два, с углублённым изучением английского языка. Оч-чень фотогеничная девочка!
Главред чуть повёл бровью.
– Фамилия броская, – медленно проговорил он. – Гессау… Эберляйн…
Чурин хмыкнул, лукаво щурясь:
– Странноватая, Андрей Константинович.
Главный редактор уставился на него поверх очков.
– Что же тут странноватого? – сварливо полюбопытствовал он. – Для ленинградского уха Гессау-Эберляйн звучит нисколько не страннее, чем Ольга Берггольц, Алиса Фрейндлих или Иван Крузенштерн!
Чурин усмехнулся, охотно капитулируя.
– Ну, если вы так ставите вопрос… Пожалуй.
Варсобин снова посмотрел на карточку. Теперь уже не только как редактор, но и как ленинградец. В девичьем лице было что-то нездешнее, но для Ленинграда привычное – с его немецкими фамилиями, балтийскими корнями, артистками и инженерами, моряками и профессурой.
Молодая, красивая, из Ленинского района, из английской спецшколы, с комсомольской конференции в Таврическом – всё сходилось на редкость удачно.
– А-га… – тихо вытолкнул главред.
По короткому междометию Игорь Владимирович сразу понял: снимок найден.
– Эту ставим, – сказал Варсобин уже обычным голосом. – На передовицу.
Чурин кивнул без малейшего спора.
– Подклишовка[14]?
Главред ещё раз посмотрел на карточку.
– Без дешёвого сахара… – заворчал он. – И без канцелярщины. Никакой «юной делегатки конференции» и прочего мыла. – Андрей Константинович помолчал, пожевал губами, словно проговаривая в себе, а затем выдал вслух: – «Лицо ленинградского комсомола»!
Чурин поднял глаза:
– Смело.
Варсобин едва заметно усмехнулся.
– Ничего, Игорь Владимирович… А заголовок я сам поставлю.
Чурин тут же понял, к чему это.
– Андрей Константинович, ну сколько можно… – укорил он скучным голосом.
– А сколько нужно, – невозмутимо ответил Варсобин. – После того как у нас однажды лев бабочек… того-этого… к близости интимной склонял[15], я, пожалуй, некоторые вещи предпочитаю править собственноручно!
Фотокор у двери фыркнул, поперхнувшись кофе. Даже сам Чурин не выдержал и хмыкнул, опустив глаза в полосы.
– Между прочим, – желчно уточнил он, – это была чистая редакторская добросовестность!
– Я помню, – выразительно поморщился Варсобин. – Именно это и настораживает.
Все свои знали сию историю. В ночной редакции такие былины не умирали, стираясь из памяти: их вспоминали к месту и не к месту, а особенно если кому-нибудь хотелось «улучшить» вполне добротную формулировку.
Ещё раз глянув на снимок Тамары, Варсобин беззвучно дёрнул губами, потом придвинул к себе полосу.
– Ладно, – примиряюще выставил он ладони. – Хватит веселиться. Давайте номер.
Первую полосу главред действительно сработал сам – быстро, сухо, без лишних слов. Чуть переставил материалы, убрал тяжёлый верх, вычистил подписи, ещё раз посмотрел, как садится фотография, и собственноручно вписал заголовок:
А под фотографией, мелким шрифтом:
Потом откинулся на спинку стула, прищурился, ещё раз оглядел полосу и улыбнулся уголками рта:
– Вот теперь пойдёт.
Снимок ушёл в вёрстку почти немедленно. Ретушёр под сильной настольной лампой убрал лишнюю тень у линии волос, чуть выделил девичьи глаза, смягчил фон и постарался не испортить главное – живой поворот головы.
Внизу на полосе уже лежали колонки про итоги конференции, про инициативу молодёжи, про поисковое движение, про перспективы, про связь поколений…
Всё это было правильно. Всё это было нужно.
Но номер держало не это. Номер держало лицо – одновременно нежное и знойное, чуть задумчивое, живое лицо Томы Гессау-Эберляйн.
Морозным субботним утром пухлые пачки газет развезли из типографии. «Ленинградская правда» – свежайшая, ещё чуть сырая – с хрустом разворачивалась у киосков, подшивалась в библиотеках, ложилась на столы в профессорских кабинетах, в редакционных комнатах, в купе утренних поездов.
А где же была сама Тамара в сей знаменательный момент? Возможно, она ещё спала в своей квартире на Звёздной или собиралась в школу, не зная пока, что за одну ночь превратилась из просто красивой девушки в аккуратно отпечатанный символ эпохи.
Уже к утру понедельника «Ленинградская правда» оказалась в Берлине – генконсул ГДР Зигфрид Грале лично отправил экземпляр диппочтой в «Штази»[16].
Синий пакет лёг на стол Маркусу Вольфу, выделяясь среди других бумаг, справок, обзорных записок, газет в той аппаратной россыпи, где не бывает по-настоящему случайных предметов.
Вольф аккуратно вскрыл хрустнувший конверт, достал газету, скользнул взглядом по фотографии на первой полосе, потом по заголовку, по тексту…
И решительно поднял телефонную трубку, набрав номер геноссе Эберляйна.
– Алло? «Володя»? – произнёс Маркус с той суховатой, чуть насмешливой теплотой, которая бывает у очень умных людей, давно привыкших не удивляться, но всё-таки иногда получающих удовольствие от чудесных совпадений. – Поздравляю! Твоя внучка, кажется, стала лицом ленинградского комсомола!
Столица СССР всегда прирастала округой, неприметными сёлами, что лепились к городу, как слободы в старину. Черёмушки, Перово, Карачарово, Тёплый Стан, Чертаново, и ещё, и ещё…
Сколько их было, деревушек, уже и не припомнить – все поглотила Москва. Закатала околицы в асфальт, а там, где раньше голосили петухи, да скрипели «журавли» колодезные, нынче победно высятся многоэтажки. И всё – тихая, размеренная жизнь подчинилась властному и жёсткому городскому ритму.
Яковлев, покачиваясь на заднем сиденье «Чайки», кривовато усмехнулся – он и сам из деревенских, помнит детство босоногое, да пресловутую «смычку».
И как потянулись сыновья и дочери крестьянские к городам, к заводам и стройкам, как подняли они, как вздыбили страну и заставили уважать её…
Но, всё равно, Москва представлялась Александру Николаевичу чем-то пугающим, типа стозевного чудища. Хуже даже – колоссальной раковой опухолью.
Вроде, и взялись лечить её – стянули поясом кольцевой автодороги, заключили, как силу нечистую, в магический круг, а мегаполис расти не перестал. Не дают ему вширь простираться? Так он вверх попёр, высотками пошёл тянуться…
И тем милее последние селянские уделы, вроде Троице-Лыкова. Оно тоже попало в окружение МКАД, оно тоже московская окраина, но тихо здесь, и не гарью выхлопной накатывает, а чу́дным запахом хвои.
«Чайка» плавно миновала ворота госдачи «Сосновка-1», и затормозила.
– Приехали, товарищ Яковлев, – сказал водитель, глуша мотор.
Пассажир молча кивнул, и проворно вылез наружу, одной рукой застегивая серое стильное пальто с каракулевым воротником.
«Да уж, стиль…» – усмехнулся он, дёргая уголком рта. Так ещё при Никите Сергеевиче наряжались, и при Иосифе Виссарионовиче. Да как бы не при Владимире Ильиче. Славная традиция, как тога у римского патриция…
«О, даже в рифму вышло! Только нескладно…»
Оставив шапку-«пирожок» в машине – просто так, из мелкого фрондёрства – Александр Николаевич досадливо поморщился, глядя на распластанный «ЗиЛ-114», оставленный Суслову.
«Чайка», положенная заведующему отделом ЦК, выглядела на фоне приземистого, угловатого лимузина этакой варварской колесницей. Обилие блескучего хрома по моде пятидесятых отдавало чем-то залихватски-купеческим. Зато есть, к чему стремиться…
Выйдет он в секретари ЦК – и станет кататься на «ЗиЛе-117». А потом и на «членовоз» пересядет…
«Ну, до этого ещё дожить надо!» – оборвал себя Яковлев, смурнея. Кивнул начальнику охраны, и решительно зашагал к госдаче – старому деревянному дому, затейливо выстроенному в два этажа.
Сдержанный белый цвет стен и полукруглый «венецианский» эркер придавали усадьбе статусную наружность виллы, однако внутри её стен не нашлось места даже для скромной роскоши.
Поговаривали, что сам Берия приложил руку к проекту дачи. А всё её пышное убранство шуршало да шелестело вовне – несколько гектаров, крытых тенями сосен и елей.
Здесь хорошо и вольно дышалось – смолистый дух промывал лёгкие, очищая кровь от токсинов, а мысли – от яда тревог.
Встречать гостя вышел «сам» – великий и ужасный «человек в галошах». Михаил Андреевич, переболевший в юности туберкулёзом, мог скоропостижно окончить дни свои от банальной простуды, потому и берёгся. Но разве людям докажешь?
– Здравствуйте, товарищ Яковлев, – церемонно молвил хозяин дачи, заметно «окая». Он кутался в настоящий армейский тулуп, обут был в валенки, а седую голову венчала не ушанка даже, а лохматый малахай.
– Здравствуйте… Михаил Андреевич! – нацепил приветливую улыбку гость. – М-м… Может, обойдёмся без официальщины?
Суслов посмотрел внимательно, его очки блеснули на солнце, а Яковлеву показалось, что в глазах напротив затлело тяжкое недовольство – и тут же угасло.
– Хорошо, Александр, – проскрипел бывший «кремлёвский кардинал». – Только вернитесь за шапкой. Разговаривать будем в парке – дом наверняка прослушивают.
Потоптавшись по выметенному двору, он неторопливо двинулся по аллее, удаляясь в сторону Москва-реки.
Яковлев, шёпотом матерясь, сбегал за «пирожком» и ещё разок ускорился, догоняя Суслова.
– Утеплился! – буркнул он, борясь с одышкой.
– Я вас вызвал по двум причинам, Александр… – сухо выговорил его визави, размеренно шагая по заснеженной дорожке. – Да, мне больше нет места ни в ЦК КПСС, ни в Кремле, и эта дача… – он повёл костистой рукой, обмахивая вековые ели. – Это моё последнее пристанище. А когда помру, у меня и его отнимут… Вместе с казённой квартирой, хе-хе… Но пока что я жив, и связи мои никуда не делись. С нужными людьми! Они звонят каждый день, держат меня в курсе событий… Однако не по всем вопросам у меня сложилось ясное понимание. Скажите, Александр… Вы уверены в этом… хм… удалом комбайнёре?
– В Горбачёве? – уточнил Яковлев. – В Михаил Сергеиче?
– Да, в Михаиле Сергеевиче, – терпеливо и чопорно кивнул Суслов. – У себя, на Ставрополье, он принимал меня весьма радушно, хотя банкет оплачивали колхозы и совхозы… – его губы искривились в презрительной усмешке. – Впрочем, меня не интересуют хитрые уловки этого… непонятно, чьего протеже. Вы понимаете, Александр, что Горбачёв – человек весьма недалёкий, попросту говоря, глупый?
– Понимаю, – тонко улыбнулся Александр Николаевич, уворачиваясь от колючей еловой лапы. – Да, он глуп – и чрезвычайно ведом. А своей жене он и вовсе как бы подчинён… Ну-у… Там у них всё очень неоднозначно, и я бы не зачислял Михаила в обычные подкаблучники. Тем более что Раиса Максимовна любого порвёт, кто вздумает обидеть её «Мишечку»! Супруга для Горбачёва – настоящий, крепкий, надёжный тыл, и он слушается её… ну, примерно как халиф – своего мудрого визиря. Да, ума у Михаил Сергеича явная нехватка… Стратегическое мышление, аналитический склад ума – это не про него. Горбачёв – типичный крестьянин-хитрован, но у него есть то, что может принести пользу нашему общему делу – железная хватка, изворотливость интригана и фантастическая, неутолимая жажда власти! Остаётся лишь направить его бешеную энергию в нужное нам русло.
– Справляетесь? – прищурился Суслов.
– Справляюсь пока. А дальше… Дальше будет видно.
– Понятно.
Михаил Андреевич свернул на прямой, широкий просек – и замер, словно высматривая что-то в искристых шапках снега на поникших ветвях, да в тёмной путанице хвои.
– Александр… – заговорил он, не оборачиваясь. – Насчёт второй причины вашего вызова… Вы что-нибудь слышали про «Объект-14»?
Яковлев нахмурился, не понимая, отчего в глуховатом голосе Суслова вдруг прорезались нотки вкрадчивости.
– Ну-у… – протянул он, неопределённо поводя рукой в воздухе. – Заходил как-то в ИМЭМО… Там, в курилке, ухватил край рассуждения о «сверхинформированности „Объекта-14“»… но углубляться и расспрашивать не стал.
– А зря! – скрежетнул Суслов. – «Объект-14» является самым большим секретом СССР, воистину особой государственной важности! Секрет расщепили на отдельные мелкие темы, изучают их целыми институтами, вроде того же ИМЭМО или ВНИИСИ, но посвящённых в тайну во всей её целокупности мало, и эти избранные даже составляют неофициальный «Комитет-14». Андропов, Громыко, Устинов… Знал её и Лёня покойный, знаю я, знает ваш предшественник Пономарёв. А вот вас, похоже, обошли…
– Может, хоть намекнёте, Михаил Андреевич? – грубовато спросил Яковлев, чуя болезненный укол самолюбию. – В чём конкретно меня ущемили?
Тут он вздрогнул – с громким, басистым лаем на просек выбежал лохматый пёс, и заюлил, подлащиваясь к хозяину.
– Джульба-арс… – заворковал Суслов. – Джульба-арс… Гулять!
Огромная псина радостно взвизгнула, и умчалась к дальним закоулкам.
А Михаил Андреевич, дыханьем согрев ладони, нервно-зябко потёр их и заговорил – чуть пафосно, словно декламируя со сцены любительского театра:
– Никто точно не знает, Александр, кто скрывается под кодовым обозначением «Объект-14». Человек это или сверхчеловек, или вовсе нелюдь. Просто он знает будущее… Зря морщитесь! Его так называемое «послезнание» многократно подтверждено! Благодаря «Объекту-14» мы смогли выгодно торговать, поскольку заранее знали цены на зерно, на золото, на нефть, и заработали «лишние» миллиарды. И сэкономили те же суммы с девятью нулями, получая информацию о засухах, о месторождениях полезных ископаемых… А! Да что там говорить! Если бы не «Объект-14», мы бы потеряли Польшу! Ввязались бы в долгую афганскую войну! И… – он хитровато прищурился. – А помните, как штатовцы хвалились, устроив международную облаву на торговцев наркотиками? По всей Америке, Мексике, Колумбии накрыли сотни баз, тайных плантаций коки и подпольных фабрик, арестовали тысячи всяких, там, наркодилеров. И это тоже с подачи «Объекта-14»! Зря, что ли, за ним охотится и ЦРУ, и «Моссад»? Ну, и КГБ, хе-хе… До кучи, так сказать! Кстати, по сведениям из Комитета партконтроля, чекисты дали «Объекту-14» оперативный псевдоним «Сенатор». Знаете, почему? А «Объект» подписывал свои письма на манер древнего римлянина – «Квинт Лициний»…
Суслов не выдержал, и натянул простенькие вязаные варежки.
– Александр! – вытолкнул он. – Я тут наговорил… много чего, хоть и давал подписку о неразглашении. Но это всё – дело прошлое, а думать вам следует о будущем. Даже если КГБ раскроет «Объект-14», то информацией комитетчики не поделятся ни с кем, кроме Андропова и Громыко. Ищите подходы к «Сенатору», Александр! Мне нравятся ваши идеи, ваши цели, ваши методы, но помните: победу в нынешней революционной борьбе одержит лишь тот, на чьей стороне окажется Квинт Лициний!
Было непривычно спать до девяти всю неделю. А в первый понедельник каникул меня разбудили шорохи и шепотки родителей, собиравшихся на работу…
Ох, до чего ж здорово было перевернуться на другой бок! За окнами темнота, а у тебя приятная альтернатива – поспать или поваляться часок… Хорошо!
Впрочем, члену бюро обкома лениться не положено, и я устраивал подъём в восемь, безжалостно выдирая себя из тёплой постельки. Разнеженный организм хныкал, а я его на ковёр: «Упал – отжался!»
Жестоко? Да, но с ним только так и нужно. Иначе раздобреет, нарастит брюшко, отупеет вовсе, а взгляд станет, как у снулой рыбы.
– Мы рождены… – пыхтел я, переходя к приседаниям. – Чтоб сказку сделать былью!
Оттягав гантели по системе Вейдера, я прогнал дремоту и, разгорячённый, уже готовился охолонить натуру под душем, когда зазвонил телефон. Унимая бурное дыхание, я снял трубку.
– Алё?
– Приве-ет! – отозвалась трубка голосом Яси. – Не разбудила?
– Да ты что? – возмутился я. – Разве можно спать на каникулах?
Витой провод донёс милый девичий смех, но тут же вернулся к деловому тону:
– Слу-ушай… Есть проблема. Стругацкого-младшего выгоняют из универа. Представляешь? Прямо со второго курса Геофака!
– Стругацкого? – насупился я, соображая. – Это каковского?
– Андрея! Ну, Борисовича!
– Ах, Борисовича… Хм… Это точно?
– Мне Софа сказала по большому-большому секрету, а у нее подружка на Геофаке учится.
– Поня-ятненько… И за что его?
– За болтовню! – сердито донесла трубка. – Дюш… Помоги тёзке, ладно? Ну, жалко же балбеса!
Я сосредоточился.
– Так… Ясенька, кто конкретно хочет его отчислить?
– Инициатива, вроде бы, пошла от парторга, и есть решение студенческой группы, – чётко доложила Ясмина. – Неделя осталась до заседания комсбюро Географического факультета и… Тогда – всё.
Я задумался. Надо будет обязательно позвонить дяде Вадиму, поинтересоваться, кто ж так изощрённо мстит мэтрам советской фантастики – через сына и племянника? И с Минцевым не худо бы пообщаться… Прикрыть тылы.
– Дюш?.. – робко толкнулось в ухо.
– Есть одна идейка… – потянул я, и решительно махнул рукой. – Ладно, попробую отмазать младшего! Ради старшего…
– Правильно! – жарко выдохнула Яся. – Только давай сегодня, а то времени мало совсем.
– А…
Трубка смущённо захихикала.
– Поездка на Софину квартиру отменяется, Дюш… – телефонная линия передавала самое ласковое, самое нежное воркованье. – Ну, ты же понимаешь… Этого балбеса действительно надо спасать… А мы ещё свидимся, Дюш, честное-пречестное слово! Думаешь, я не хочу? Знаешь, как я скучаю? Вот, мы встретились, какой-то день проходит – и маюсь без тебя! Дюш…
– Ладно, Ясь, – говорю мужественным голосом, глуша унылый вздох. – Пока-пока!
– Пока, Дюш! Целую!
Я бережно уложил трубку, словно боялся услышать окончательное клацанье рычажков, и вздохнул, как следует. Тоскливо и длинно…
…Больше двух недель минуло с суматошного дня моего возвышения. Поздним вечером музыка в Белоколонном зале стихла, а люстры пригасили свет. Делегаты расходились, и я решил проводить девчонок.
Пока конференция пела и плясала, выпал снежок, а небо очистилось, явив звёзды. Стало холодно и очень тихо.
Яся взяла меня под руку справа, а Тома – слева. Мы бодро шагали, и свежая пороша крахмально хрупала под нашими ногами. Мы смеялись, нам было хорошо, а потом девушки, то и дело перебивая друг дружку, посвятили меня в свой «коварный» план.
И мне как-то расхотелось смеяться.
«Поверь, так будет лучше для всех нас! – убеждала Яся. – Я выйду замуж за Маркова, а ты женишься на Томочке. Пойми, Дюш, это вовсе не значит, что я перестану тебя любить! Не перестану, ни за что и никогда! А Марков… Ну, он хороший, добрый… Такой, знаешь, домашний! Я его не люблю, да и он… не пылает. Просто ему нужен партнёр, чтобы играть в шахматы! Ну, и чтобы кто-то варил ему борщи…»
Томочка усердно поддакивала, невинно улыбаясь, а я шагал и вспоминал свой давний сон…
…Мелкая сцепила под столом подрагивающие пальцы и молчала, глядя в стол. На смуглой коже румянца почти не видно.
– Не трогай её, – сказал я Кузе серьёзно.
– А то что? – заинтересовалась та.
– Просто не трогай.
Мелкая глянула с благодарностью, словно не сама только что влезла меня защитить.
– Ай, да и ладно, – отмахнулась Кузя, – не буду.
И тут же, словно её шилом в зад кольнули, наклонилась через стол к Мелкой:
– Подруга, а, давай, я тебе потом на ушко нашепчу? Что от него хочу?
Та поводила тонким пальцем по столу, рисуя какой-то узор, и вдруг сверкнула белозубой улыбкой:
– А у нас так бывает… Ну, когда у подруг один мужчина. Бабушка рассказывала.
Мне стало душно и жарко, пришлось ослабить галстук…
Выходит, сон – вещий? А теперь мне, вместо Железноводской, ехать на улицу Победы – спасать Стругацкого-младшего!
«Убил бы балбеса…» – заметалась мысль.
Небо заволоклось скучными пухлыми тучами – и тени исчезли вместе со светом. Город словно нахохлился, вторя моему настроению. А, впрочем, мною вовсе не владела печоринская мрачность – душою правил раздрай.
Самое парадоксальное заключалось в том, что я был полностью согласен с девушками. Понимал же прекрасно, что «свободные отношения» с Ясей не могут длиться вечно. В особенности после того, как сам же пообещал жениться на Томочке…
Нет, я не загонял себя в ловушку клятв, и моё решение не было спонтанным. Мне давно стало ясно, что Мелкая – идеальная невеста. А мама поняла это ещё раньше…
Я прикрыл ладонью рот, лишь бы не пугать прохожих своей дурацкой перекошенной улыбкой – вспомнил великолепный Томкин портрет в газете. А уж как мамуля оживилась… Каким неистовым любопытством горели её глаза! Будет мне ещё допрос… С пристрастием!
Вот только в чём сознаваться? Что выбрал Томочку? А мой ли это выбор? Или, может, признаться, что так и не смог справиться с «задачей трёх тел»? А вот Яся сама всё просчитала – и решение сошлось с ответом…
Наверное, потому и бешусь – моё ревнивое эго капризничает!
Воздыхая, я вышел к кооперативному дому на улице Победы, что стоял на пересечении с Варшавской. Здесь жил и работал Борис Натанович Стругацкий, властитель дум – и просто очень интеллигентный человек. Порой даже слишком интеллигентный…
Я поднялся на пятый этаж и позвонил. За дверями 186-й квартиры почти сразу послышался глухой голос. Влажно щёлкнул замок – и я узрел Бориса Натановича во плоти.
Одетый по-домашнему, он поправлял очки в простенькой чёрной оправе и смотрел на меня с усталой доброжелательностью.
В иное время я повёл бы себя, как и подобает при встрече с живым классиком, но нынче, будучи заряжён решимостью и злостью, сказал с энергичным напором:
– Здравствуйте! Андрей дома?
– Он вышел… – обронил Борис Натанович, и тут же заспешил, шире отворяя дверь: – Да вы заходите, заходите! Я Андрюшу в магазин услал, за хлебом… Вы его однокурсник?
– Почти, – мне удалось нацепить скупую протокольную улыбку. – Я учусь на Матмехе.
– Постойте, постойте… – затянул Стругацкий. – Где-то я вас уже видел… А вы, случайно, не Соколов будете?
– Случайно, буду, – по-светски улыбнулся я. – Просто Андрей.
– О-о! – Борис Натанович крепко пожал мою руку и громко воззвал: – Аркаша! Иди скорей сюда!
В зале скрипнул диван или кресло, и в прихожую, громко шаркая шлёпанцами, вышел Аркадий Натанович – высокий, усатый, но с той же вечной задумчивостью на лице, что отличала обоих братьев.
– Позволь тебе представить самого Андрея Соколова! – торжественно провозгласил младший брат.
– О-о! – прогудел старший, зеркаля мою улыбку. – «Победитель невозможного»! Очень рад, очень горд.
– А уж я-то… – моё неуклюжее бормотание было встречено дружным смехом.
– Раздевайтесь, раздевайтесь! – засуетился Борис Натанович. – Вот вам тапки, должны быть по ноге…
– Да влезу как-нибудь…
Сняв куртку и скинув ботинки, я ощутил лёгкость, а возникшую скованность мигом согнало моё вредное настроение.
– Меня просили помочь Андрею, и я помогу ему. Но, если честно, в большей степени для спокойствия его отца и дяди!
– Ох… – безнадежно махнул рукой Борис Натанович. – Мы уже дважды хлопотали через Союз писателей и… Совершенно бесполезно! Чувствуем себя, как… как жмых – раздавленными и выжатыми!
– Хроническое состояние отчаяния, сопровождаемое опущением рук, – брюзгливо вывел диагноз Аркадий Натанович.
Его брат неловко пожал плечами.
– Трудно поверить, что студента выгоняют со второго курса за то, что, учась в девятом классе, он слушал чужие «голоса» и трепал лишнее среди приятелей, школьников же! Однако суть дела именно в этом. Всё прочее – хвосты, дисциплинарные нарушения, неучастие в общественной работе – было притянуто уже потом!
Я сощурился.
– Вы полагаете, что расправу над вашим сыном устроили «бурильщики»?
– Ну, а кто ещё, кроме КГБ, травит творческую интеллигенцию? – раздражённо сказал Аркадий Натанович.
– У вас сословная идиосинкразия к чекистам! – фыркнул я. – А хотите факты? Конкретные? Знаете, кто в Ленинграде главный «ангел-хранитель» местных рок-музыкантов, литераторов, художников и прочих? Начальник областного УКГБ, генерал Носырев! Не верите? Но это именно он возит в обком КПСС подписанные им аналитические документы, убеждая партийные, советские и комсомольские инстанции – пора, мол, создать первый в стране легальный рок-клуб! «Пусть, говорит, эти волосатые свои буги-вуги официально в зале играют для тех, кому это нравится. Всё будет лучше, чем по подвалам концерты давать, про которые „Голос Америки“ всякую ерунду молоть будет, будто это подпольная антисоветская музыка!» Мудрый дядька, согласитесь…
– Вы… точно это знаете, Андрей? – со скепсисом откликнулся старший брат.
– Чуть больше двух недель назад меня избрали членом бюро обкома ВЛКСМ, – мой голос звучал раздельно и ровно.
Братья переглянулись.
– Наш поисковый отряд… – заговорил я уклончиво и обтекаемо, – Слыхали, может?
– Слыхали, слыхали! – закивал Борис Натанович. – А как же!
– Достойная деятельность, – пробасил Аркадий Натанович, – оч-чень достойная.
– Пускай это прозвучит нескромно, – хмыкнул я, – но соглашусь. А главное, что с этим согласны и в Смольном, и… – мой палец ткнулся вверх. – И гораздо выше. Достаточно сказать, что все наши «ветераны» стали делегатами XXVI областной конференции ВЛКСМ. А идея моя заключается в том, что Андрей Борисович Стругацкий – активный член нашего поискового отряда!
Позвонив с утра Минцеву, я добился приглашения от само́й Чернобурки, и ровно в пять стоял у них под дверью при полном параде – причёсан, побрит и «Шипром» надушен.
Открыл мне куратор – Георгий Викторович предстал в выцветшей, застиранной футболке с еле видимым принтом «Queen», в фирменных «адидасовских» трениках и в кожаных шлёпанцах-кавушах – привет из знойной арабской страны.
– Заходи! – сказал подполковник голосом киношного Верещагина, и провёл меня в комнату, где в пухлом кресле уютно свернулась Светлана Витальевна, рассеянно листая толстый том в старинном кожаном переплёте. Из приоткрытой двери в детскую доносился перестук кубиков и лепет, полный огорчения – опять башня не устояла…
– О, кто к нам пришёл! – зажурчала Чернобурка. – Располагайся, Андрей.
– Премного благодарны, – я чинно присел, быстренько сменяя тон, пока Минцева губки не поджала. – Мне удалось выяснить, кто стоит за «выгонянием» Стругацкого-младшего. Помните, я вам рассказывал, Георгий Викторович?
– И кто же этот враг народа? – заинтересовался Минцев, приседая на мягкий подлокотник кресла. – Светик, позволишь?
– Сиди уж… – благодушно разрешила «Светик».
– В данном конкретном случае, – медленно проговорил я, чувствуя себя Эркюлем Пуаро, раскрывающим тайны следствия почтенной публике, – все нити вели в Смольный, к секретарю горкома, товарищу Ходыреву… Владимиру Яковлевичу, по-моему, курирующему отдел науки и учебных заведений. И все люди, причастные к порке Андрея Стругацкого – декан, замдекана, парторг – по сути, его назначенцы. Мало того, Ходырев, вдобавок, ещё и партийный куратор ЛГУ! Так что… Сами понимаете. К товарищу Соловьёву, первому секретарю горкома, я даже соваться не стал. Юрий Филиппович мужик, в общем-то, неплохой, но в случае со Стругацким вряд ли станет вмешиваться, ибо осуществляет «общее руководство», в мелочи не лезет. Наверняка перепоручит Ходыреву, а тот, естественно, отрапортует, что всё в пределах правил – и отмажет свои креатуры… – Я пожал плечами. – Не думаю, что идея «выпороть» Стругацкого-младшего принадлежит лично Ходыреву – тут «казус исполнителей» в чистом виде, но он, безусловно, порадеет за «своих человечков».
– Мрачно, как-то, – выразилась Чернобурка.
– Как есть, – кривая усмешка будто сама наползла.
– Если я правильно понял, – медленно заговорил подполковник, – ты хочешь представить Андрея Стругацкого, как члена твоего отряда…
– Умно, – оценила Светлана Витальевна. Уголки её губ выгнулись вверх. – Поисковики получили высокую оценку партии и правительства – это я как бы «Правду» цитирую… Ведь не зря «старики» из твоего отряда да… хм… «старушки» стали делегатами областной конференции – и их наградили грамотами ЦК ВЛКСМ!
– Я обязательно передам девчонкам их новый статус, – пообещал я со зловещей улыбкой.
– Э, э! Не вздумай! – всполошилась Чернобурка.
Минцев отчётливо прифыркнул, боязливо оглядываясь на дверь в детскую.
– Явитесь, значит, на бюро, устроите детский визг на лужайке… – усмехнулся он, ладонями потирая колени. – Хм. Должно, вроде, сработать… Люблю дерзких! А посему, благословляю, – милостиво сказал подполковник. – Но я всё же советовал бы подключить к твоей «секретной операции» кого-нибудь в обкомовских чинах.
– Задействуем, – ухмыльнулся я, вспомнив Варвару. – Светлана Витальевна, а как там наша рыжуля поживает?
– Мэри? – с заминкой переспросила Минцева. – А что ей сделается! Улетела с полным чемоданом сувениров. И… Знаешь, что, Андрей? В следующий раз будешь сам её водить повсюду!
– Не-не-не!
– Будешь! – глаза Чернобурки блеснули сталью, а голос лязгнул. В следующую секунду он уже ворковал, мягче мягкого: – Ну, что тебе стоит, Андрей? И девушка симпатичная, и нам симпатизирует…
Я глянул на комитетчицу в декрете, и мне отчаянно, до зуда в одном месте, захотелось поддеть её. Пускай Андрей Соколов и состоит у них на оперативном учёте! Тварь я дрожащая или право имею?
– Светлана Витальевна, – деланно вздохнул я, – а кто этой симпатяге покупает билеты на самолёт? Летать за океан – недешёвое удовольствие! И мне почему-то кажется, что Мэри Ирвин играют уже обе стороны – и наш КГБ, и не наше ЦРУ. Разумеется, не в качестве агента-шпиёна, а как агента влияния. Ну, то есть в ЦРУ вполне могли решить, что мисс Ирвин слишком симпотант СССР, чтобы вербовать – но почему бы не зарядить эту Мату Хари втёмную? А потом мя-ягко, через «подруг», проинтервьюировать – и понять, что же там, в этом интересном локусе, деется! И не смотрите так внимательно, – я дурашливо поднял руки, – ситуация просчитывается на «раз»!
Минцевы переглянулись.
– Ну, да… Ну, да… – промямлил Георгий Викторович. – В конце концов, Комитет сделал Ленинград очень тяжёлым местом для оперативной работы, и даже малая толика информации от хиппующей «рыжули» может быть интересна умникам из Лэнгли.
– Между прочим, Андрей, – Чернобурка украсилась совершенно лисьей улыбочкой, – а ведь именно ты начал «проявлять» эту штатовскую симпотантку нашей, внутрисоветской аудитории. Помнишь сюжет в программе «Время»? Ну, вот… Так что, будешь продолжать в том же духе – роль «прогрессивной левой американки», выступающей за сотрудничество с СССР, просто создана для Мэри!
– Буду, – вздёрнул я брови в горестном образе Пьеро. – Куда ж тут денешься… Ладно, пойду я, солнцем палимый. Надо ещё пару заговоров организовать!
– Шутим? – прижмурилась Светлана Витальевна.
– Нам шутка строить и жить помогает! – лучезарно улыбнулся я. – Михаилу Георгиевичу мой пламенный комсомольский привет!
– Нет, какой, всё-таки, наглец! – восхитилась Чернобурка.
На этой позитивной ноте и завершился мой визит.
Минцев вышел меня проводить. Пока я пыхтел, натягивая ботинки, он прислонился к косяку и жестом карточного шулера выудил черно-белую фотографию.
– Узнаёшь? – спросил подполковник негромко.
Моя натура снова поиграла бровями – сначала они вскинулись, словно убегая на лоб от удивления, а затем сошлись, хмуря чело.
На снимке был выхвачен профиль Севы Котомина. Только не в привычной мне ипостаси скромного, бедноватого студента – оперативная съёмка запечатлела Севу в импортной «аляске». Глаза близоруко щурятся, губы кривятся в глумливой ухмылочке, вытянув сигаретину из пачки «Мальборо»…
– Всеволод Котомин, – произнёс я, будто через силу. – Однокурсник.
Минцев криво усмехнулся.
– Этот Мальчиш-Плохиш сам продался буржуинам. Будь с ним осторожнее… Мальчиш-Кибальчиш!
Снега всё ещё белели, даже не думая проседать и сереть талой влагой, но холодно не было. То ли оттепель, то ли зима фальшиво улыбнулась, повеяв вешним сугревом. Погода на Неве переменчива, как сердце красавицы.
Перебросившись мыслью на девушек, я зашагал резвее, ступая мимо набухшей мёрзлой жижи, подтаявшей с утра.
Андрей шёл рядом, кутаясь в длинную куртку с вязаным воротником. Его новенькие финские ботинки нервно месили мокрый снег, чавкали и хлюпали, а вот лыжная шапочка торчала из кармана – длинные, закрывавшие уши волосы вольно вились, лохматясь на сыром ветру. Назло, что ли?
Я искоса глянул на спутника. Ну, вот ничего от Братьев ему не передалось! Разве что очки. Насупленный, ощетиненный, как трудный подросток в детской комнате милиции…
Много слов вертелось у меня на языке, но я не хотел повторяться. Вот, придём в клуб, там на него и набросимся…
– Знаешь, почему я, вообще, иду? – забурчал вдруг Стругацкий.
– Отец уговорил? – бросил я наугад.
– Да ничего он не уговаривал! – дёрнулся Андрей. Запыхтел было, но сдулся и пробормотал, отводя глаза: – Тебя ж не озадачили в обкоме… Просто та девчонка попросила, тёмненькая такая, сероглазая… – Он заспешил, будто оправдываясь: – Я ничего не вызнавал специально, она сама подошла тогда, в «Большом комитете», и сказала, официально так, что обратится… к этому… ну, к Соколову, а он уже… ну…
– … Выведет тебя из-под удара, – усмехнулся я. – Да, Яся добрая… а вот этот Соколов – не очень. Если честно, то я вожусь с тобой не ради торжества справедливости и прочих фанфар… Ладно, прения потом! Заходи.
Мы незаметно добрались до клуба. Вымпел по-прежнему трепетал у входа, хоть и выцвел малость – его полоскал ветер и, чудилось, что вышитый журавль взмахивает крылами.
Старательно потопав в полукруглой «веранде», обметя налипший снег, «Андреи» вошли в гулкий коридор. Батареи исправно нагоняли тепло, но общий гвалт и девичий смех, что неслись из библиотеки-лаборатории, грели не тушу, а душу.
Последний раз я заходил в клуб сразу после Нового года, и за это время тут мало что изменилось. Только на подоконниках добавилось горшков с цветами, да в углу зеленел раскидистый фикус, произрастая из настоящей бочки. А уж как сюда заволокли этакую тяжесть, история умалчивает…
– Да сейчас поставлю, успокойся! – из дверей донёсся высокий, звонкий голос, и в коридор шагнула Ира Клюева, обеими руками держа самовар. Увидев меня, она заулыбалась и весело грянула:
– Здравия желаю, товарищ командир!
– Во-ольно, – скомандовал я, важничая. Махнул перчатками в манере «их благородия», но тут же вышел из образа, заинтересовавшись: – Чай? А с чем?
Ира смешливо прыснула.
– С пирогом! Томка принесла.
Скользнув глазами по Андрею, девушка независимо вздёрнула носик и зашла в «кухонный отсек».
– Занята уже, – обронил я с долей сочувствия, углядев буйный румянец на скулах Стругацкого.
Тот смолчал, лишь огорчённо выдохнув.
Оба шкафа в раздевалке были набиты куртками и шубками, поэтому мы небрежно повесили свои на гвоздики, вбитые в перегородку, и я повёл тёзку на суд и расправу.
Народу в библиотеке-лаборатории было полно, и все – «ветераны». Паштет, как комиссар, гордо высиживал во главе длинного лабораторного стола, застеленного тремя разномастными клеёнками. Прямо за его спиной, на высоком и широком подоконнике, устроились, болтая ногами, Сёма с Мариной – девушка вновь, «как в ранней молодости», заплела пару косичек. А за столом… Ба, знакомые все лица! Алёна и Армен, Ирка Родина и Зорька… Рядком сидели и ладком хихикали Яся с Томочкой, а с краю цвела и пахла Кузя. Пахла, между прочим, «Опиумом».
– Какие лю-юди! – заулыбался я. – Какими ветрами, Наташ?
– Попутными! – рассмеялась Кузя, изящно вставая. – Северными!
Непринуждённо обняв меня, она одарила мою слабую натуру поцелуем – и лишь теперь я рассмотрел, как в её карих озёрцах резвятся бесенята.
– Надо было в больницу заскочить, за документами, – щебетала девушка, – а вчера я Яське звоню, а она и говорит, что все наши здесь будут. Ну, как тут пропустишь?
– Никак, – улыбнулся я.
Глазки Наташины уже стрельнули по Андрею – хлипкая броня эсминца не выдержала прямого попадания.
«Убит», – мелькнуло в голове.
Дождавшись, пока Клюева внесёт электросамовар и приткнёт его на столик-тумбу в углу, где уже расточал сдобные ароматы Томин пирог, я представил гостя:
– Андрей Стругацкий, прошу любить и жаловать.
Тот неловко поклонился, выдавив:
– Здрасьте…
– Для тех, кто не в курсе, – перехватил я инициативу. – Есть серьёзные силы, вполне себе тёмные, которые злобно гнетут… в смысле, хотят отомстить отцу и дяде Андрея. И они легко нашли слабое звено. – Я сфокусировался на Стругацком. – Интересовался тут у… у одного товарища в Смольном, и знаю теперь, кто стоит за лишенцами, решившими тебя отчислить. Впрочем, не о нём речь, а именно, что о тебе. Пойми одну вещь, Андрей. Все студенты, хоть и в разной мере, пропускают занятия или увёртываются от общественной работы, но за это их никто не гонит из универа. Почему же тебя попёрли? А потому что ты, повторяю, самое подходящее орудие, годное для того… Да лишь бы испортить жизнь твоим отцу и дяде! Извини за прямоту, но сам по себе ты мало кому интересен. Однако своим легкомыслием и не в меру длинным языком умудрился подставить и Бориса Натановича, и Аркадия Натановича! И теперь их, после расправы с тобой, ждут больши-ие неприятности…
– А чё я, собственно!.. – возмутился Андрей.
Заткнув выступающего повелительным жестом, я обратился к друзьям:
– Поднимите руки те, кто слушает «вражьи голоса»! Только честно, тут все свои!
Руки вскинулись разом у каждого и каждой, включая «идейную» Марину.
– А теперь… – жёстко усмехнулся я. – Кто из вас верит всему, что там говорят про Союз?
Ни одна рука не поднялась, а глаза, прицеленные в Андрея, смотрели выжидательно и строго.
– Ясно? – спокойно сказал я, повернувшись к «обвиняемому». – Ушами слушай, но и думай, думай головой, а не трепись попусту!
– Болтун – находка для шпиона! – увесисто выразился Паштет, повторив известную формулу как бы в шутку, но никто даже не улыбнулся.
– Ты, как академик Сахаров, – косовато усмехнулся Резник. – Этот старый инфантил верит всему, что болтают на Западе – и вредит с чистой совестью, с каким-то наивным упорством!
– Кто-то… Не помню, кто сказал, – фыркнул Армен, – что наивность – сестра глупости.
– По-моему, родная! – вырвалось у Иры Родиной.
Коротенькие смешки так и не переродились в громкий смех – слишком уж нехорошая ситуация вырисовывалась.
– Садись, чего стоять, – я выдвинул Стругацкому стул, и сам сел. Рядом с Кузенковой. Та ласково прижалась ко мне плечом, по врождённой Евиной привычке косясь на Акчурину. Яся мило улыбнулась.
– И… что теперь? – вытолкнул Андрей. Голос его, ещё недавно задиристый, звучал глухо, падая на самое дно растерянности.
– Вся схема твоего отчисления уже, в принципе, готова, – сказал я серьёзно. – Остались сущие формальности. Вызовут тебя на заседание бюро факультетского комитета комсомола, отчитают суровым прокурорским голосом – и проголосуют «за». Сломать их схему можно с помощью идеи, ещё более наглой. И такой я уже поделился – очень вкратце – с твоим отцом. Суть в чём? Суть в том, что Андрей Борисович Стругацкий – активный член нашего поискового отряда! Да, не ветеран, но и не вчера пришёл – и Ара, и Пашка, и Сёма, и девушки подтвердят это…
– Глазом не моргнём! – обронила Алёна, хулигански улыбаясь.
– А протоколов заседаний отряда никто не вёл! – фыркнула Яся. – Неформальная организация!
– Вот именно, – улыбнулся я. – Мы все любим книги твоего отца и дяди, и хотим их читать и дальше. Именно поэтому мы вытащим тебя на этот раз из ямы, но за тобой будет должок!
– Верну! Отработаю! – клятвенно, с чувством заверил нас Андрей.
У него так блестели глаза, что я содрогнулся. Где ж ты, думаю, обитал, друг сердешный? В каком свете ошивался, если обычнейший идеал товарищества и братства увидал только сейчас, на двадцать первом году своего бестолкового жития?
– И ещё, – молвил я помягче. – Уходи с Геофака, этого гадюшника, сам! А если тебе реально нравятся науки о Земле, то держи в Горный институт. Могу посодействовать, если надо.
– Надо! – выдохнул Андрей, и засмущался.
– Так, всё! – решительно встала Клюева. – Чай стынет!
– Мальчишки! – томно воззвала Кузя. – Режьте пирог! А мы с Ясей посуду организуем. Да, Ясенька?
– Да, Наташенька! – прыснула Ясмина.
Обе продефилировали к выходу, и на Тому, оставшуюся в одиночестве, сразу же накинулись обе Иры.
– Ой, Томка! – плеснула руками Родина. – Ты так шикарно в газете вышла!
– Прям, роскошно! – подхватила Клюева. – И похожа, главное, и всё равно, будто не ты, а какая-нибудь… эта… Софи Лорен!
– Да куда той Лорен! – нахально вклинился я.
Андрей сидел за нашим столом – рядом, но не вместе, а как бы наособицу. И в то же время я видел в нём и жадный интерес к нашим посиделкам, к той неизречённой ауре большой дружной компании, которой он был лишён.
А когда Кузя вручила ему кружку с чаем, Стругацкий-младший принял её с благоговением, как Святой Грааль.
И я подумал: а, может, у нас и вправду будет на одного товарища больше?..
Трудиться нашему стройотряду выпадало в посёлке со смешным ругательным названием Мандач, на дивных просторах Сыктывдинского района. Я-то думал, это где-то в глухих дебрях, а оказалось, что райцентр Выльгорт – буквально пригород столицы Коми АССР! Повезло.
Выльгорт… Ляпыдпон… Ёля-Ты… Ветёвгрезд…
Затейливые, заковыристые топонимы, словно с планеты Саракш[17]!
Больше суток я добирался на поезде до Сыктывкара, а там сел на обычный городской автобус. Он и довёз меня до Выльгорта.
…Сижу в тёплом «ЛиАЗе», гляжу за окно и слушаю, как кондукторша зычным голосом объявляет остановки. Мне всегда было интересно узнавать о локациях, известных лишь местным.
«2-я речка» существует только во Владивостоке, а «Тельманка» – исключительно в Новошахтинске.
«Дав-1»… «Дав-2»… «Худяево»… «Сорма»… «Центр»…
– «Лесхоз»! – грянула капитальная женщина с высокого сиденья под табличкой «Место кондуктора не занимать!», будто с царского трона. Дверцы-гармошка, выкрашенные в канареечный цвет, визгливо распахнулись на мороз. – Вам выходить, молодой человек.
– Спасибо! – обронил я, поспешно спускаясь по узким ступенькам.
Слез – и сразу натянул перчатки. Арктика тут рядом…
Вдоль улицы выстроились двухэтажные дома, рубленные из бруса и обшитые вагонкой, зато монументальный павильон на автобусной остановке больше заслуживал звания ДОТа – неведомый архитектор выложил толстенные стены из силикатного кирпича и покрыл их бетонными плитами с опорой на мощную квадратную колонну. Враг не пройдёт.
Под защитой железобетона приплясывала девчонка в полушубке и в мохнатых пимах, лакомясь мороженым в вафельном стаканчике.
«Не, этот народ точно не победить!»
– Девушка, – вежливо расшаркался я, – а вы не подскажете, где тут контора лесхоза?
Вероятно, к барышне впервые обратились, как к девице – она вспыхнула румянцем, аки солнышко на заре, и пролепетала, варежкой указывая на переулок:
– А вон там, где грузовик стоит! Во-он там!
У второго по счёту деревянного дома пыхтел на холостом ходу «ЗиЛ-131» с серебристым, малость облезлым кунгом. Из кунга косо торчала труба, извергавшая дым от печки, а рядом, притопывая валенками да похохатывая, курили трое бородатых мужиков, упакованных в меховые изделия.
От них несло застарелым потом, табаком – и свежим смолистым деревом. Разумеется, шмыгнувший мимо «студент» не завладел вниманием верзил-лесорубов.
На крыльце лесхоза нашёлся даже веник, чтобы обмести снег – дворники в Выльгорте не водились. Вероятно, улетели на юг.
За дверями, между тамбуром и тёмным коридором, откуда неслись стрекочущие очереди пишмашинок, обнаружилось крошечное фойе. Слева – массивная «Доска почёта», справа – хрупкая панель, сколоченная из реек, увешанная приказами, ведомостями и «Новостями профкома». А прямо – скрипучая лестница на второй этаж.
Там мне повезло во второй раз за сегодня – начальник был на месте! А секретарша – энергичная пергидрольная блондинка в вязаной кофте и с янтарным ожерельем на шее – сама просунулась в кабинет, отворив дверь, обитую кожзамом, и пропела неожиданно тонким голоском:
– Николай Степаныч! К вам тут товарищ из Ленинграда!
Невнятное бурчание было ей ответом, но дама кивнула сначала шефу, потом мне, и бросила с властным превосходством:
– Заходите!
Я бочком скользнул в кабинет. Огромный матёрый человечище, еле умещавшийся за письменным столом, поднял голову от бумаг и рокотнул:
– Присаживайтесь, товарищ… Э-э…
– … Соколов! – поспешно представился я. – Меня назначили командиром студенческого стройотряда… Впрочем, сам вызвался! И направили к вам.
– Ага… – Николай Степаныч сложил руки на столе. Мне он напомнил взрослого, который с трудом рулит детским трёхколесным великом. – А куда именно?
– Посёлок Мандач.
– Манда-ач… Ага… – начальник порылся в папках, и выудил самую тонкую. – Та-ак… Надолго?
– С восемнадцатого июля и до сентября.
– Отли-ично… Народу много?
– Пока подали тридцать пять заявлений, но я жду ещё, как минимум, десять.
– Отли-ично… – повторил Николай Степаныч, листая хрустящие бумаги. – Значит… Смотрите, товарищ Соколов. Посёлок маленький, до него отсюда, ежели по прямой, километров тридцать. Тем не менее, люди там живут – и семейные, и старики, и молодёжь вроде вас, и малышня. Ну, детский сад мы построили, и школу новую сдали. Однако ещё двух объектов там очень и очень не хватает, и я даже не знаю, в каком из них мандачинцы нуждаются больше. Я имею в виду школьный спортзал и клуб. Настоящий, такой, клуб, чтобы собраться можно было людям, кино посмотреть или концерт, потанцевать! А как же? И библиотека нужна, куда ж без неё?
– Согласен, – сказал я серьёзно. – Нужна, значит, построим. С нами ещё один стройотряд выедет, от Горного института. Так что рабсилы хватит.
– Только учтите, товарищ Соколов, – добродушно заворчал хозяин кабинета, – пиломатериал придётся доставлять самим, с лесных складов. Там «железка» проложена, но кое-где придётся шпалы менять. Но не это главное. Главное – лес! Тамошнее комарьё и кровь, и душу высосет! А к концу лета и гнус расплодится…
– Выдюжим! – решительно заявил я и сделал вид, что не замечаю иезуитской улыбочки Николая Степановича…
…Высокие договаривающиеся стороны обговорили денежный и квартирный вопросы, достигнув трогательного консенсуса, и подписали договор на номерном бланке из сейфа обкома ВЛКСМ.
Встреча прошла в тёплой, дружеской обстановке.
В третий раз мне повезло на «шпилястом» вокзале Сыктывкара. У касс не стояло очередей, если не считать заблудшего геолога, кружившего вокруг битком набитого рюкзака. Он рвался в Лабытнанги, но мне туда не надо.
Я успевал на поезд «Воркута – Ленинград»! Правда, сесть на него в самом Сыктывкаре не получится, только с пересадкой на станции Микунь. Полтора часа в пути, зато ни скучать до самого вечера, ни ночевать здесь не буду!
Благодушествуя, я расположился на диванчике, поглядывая в высокое окно. За ним прокатывал товарняк, пуская дрожь по полу.
Многие, знаю, нервничают в ожидании, а вот я люблю эти истекающие часы перед отъездом. Дела сделаны, билет в кармане – о чём тревожиться? Вместо того, чтобы изводить себя, не лучше ли сесть да рассудить за жизнь?
Кое-какие мысли уже вертелись у меня в голове, и вот, достучались-таки до сознания.
Сколько я подмётных писем накатал – Андропову и прочим великим сим? Если перепечатать набело, пара толстых томов точно выйдет! И больше не напишу ни строчки. Не стану подставлять себя и друзей. Правильно?
Вроде, да… Но торчит занозой вопросец…
Решил не рисковать? Молодец! И аргументы весьма серьёзные. Во-первых, моё вмешательство повлекло настоящую цепную реакцию – микроскопическое воздействие, как брошенный с вершины горы камешек, вызвал целый обвал перемен. Реальность стала иной, и всё моё «послезнание» обнуляется, тает, как сахар в стакане горячего чая. Ещё пара лет, и достоверной информации о будущем почти не останется, исключая, разве что, стихийные бедствия, вроде землетрясения в Спитаке.
А во-вторых, к чему строить из себя прогрессора, добиваясь лучшей жизни тайно, из-за кулис? Теперь-то зачем прятаться? Да, власти у меня маловато пока, зато я могу обращаться за советом и помощью, предлагать решения или тыкать пальцем в изъяны. И это правда. Но!
В самом начале своей подпольной деятельности Квинт Лициний Спектатор скинул в ящик всего одно письмо со списком шпионов – и сорняки выполоты под корень! Хорошее дело. Благое.
Только вот на свободе – и при власти! – остаются куда более опасные особи.
Шараф Рашидов – великий комбинатор, поставивший очковтирательство на промышленную основу, а коррупцию превративший в основополагающую идею Узбекистана. Дело дошло до чудовищных извращений – какой-то паршивый председатель колхоза, хоть и орденоносец, и делегат партсъезда, заводит восточную тюрьму-зиндан, бросая в застенки непослушных колхозников!
Беременные женщины собирают хлопок от зари до зари, босиком топчась по полю, залитому опаснейшей химозой. Приписки доросли до миллионов тонн не посеянного и не собранного хлопка, зато на деньги из союзного бюджета возводятся дворцы местных баев и ханов. Неправедных доходов столько, что сундуков не хватает – и с барского плеча строится Ташкентское метро…
Гейдар Алиев – ещё один советский феодал, отдавший Азербайджан на поток и разграбление «нахичеванскому клану». Люди клана рулят и в ЦК партии, и в Совете Министров республики, и в её Верховном Совете. Алиевы без стыда и совести плодят министров, народных артистов и академиков, пока сотни тысяч их земляков ютятся в трущобах без водопровода и канализации.
Апшерон, благодатный край, некогда житница Азербайджана, превратился в свалку! Десятки тысяч абрикосовых и персиковых деревьев погибли, а дачные посёлки пришли в запустение – семьсот тысяч человек могли бы жить здесь, отдыхать, дышать морским воздухом, растить овощи и фрукты! Но Алиев запретил, дабы не поощрять «кулаческие и рваческие настроения»…
Зато количество винограда, попадающего на стол простого жителя виноградарской республики исчисляется жалкими граммами, а в историях болезни всё чаще вписывается невероятный для южан симптом: «витаминное истощение». И колесо «алиевщины» не снижает оборотов…
Эдуард Шеварднадзе, он же «Белый лис». Дорвавшись до власти, Эдуард Амвросиевич первым делом объявил джихад взяточничеству и крышеванию цеховиков – выгнал сорок тысяч чиновников и функционеров, ещё тридцать тысяч арестовал – и поставил на освободившиеся места своих людей.
Теневая экономика расцвела пуще прежнего, чему споспешествует сам «Белый лис», постоянно обещая перевыполнять пятилетние планы на пятьдесят процентов. А как? А просто!
Грузинские вина бодяжат вовсю, даже знаменитые «Хванчкару» и «Киндзмараули» портят безбожно, а чай смешивают с мелко порубленными ветками. Цеховики зажили, как в раю. На запах денег потянулись рэкетиры и воры в законе…
Но это сущие мелочи по сравнению с тем, что натворит Шеварднадзе на посту министра иностранных дел СССР. Они с Горбачёвым сдадут ГДР, выведут Группу советских войск в Германии – и оставят её в чистом поле. И не запросят даже ста миллиардов долларов за оставленные города, заводы, аэродромы, хотя Запад готов будет раскошелиться, а наше брошенное имущество стоит под триллион! И не потребуют от НАТО твёрдого договора, вроде пакта о ненападении. Зачем? Там же не противники, а партнёры! Да здравствует «новое мышление»! Ура!
Я вздохнул, откидываясь на спинку диванчика. Спокойствие, только спокойствие…
Этот срам и позор ещё не случился. Да, Горбачёв уже в Москве. И Яковлев, и Ельцин. Но пока не в Кремле!
«Ответ подсказать или догадался уже? – рассеянно подумалось мне. – Расти! Сам! Вверх, вверх, до самых высот! Обрастай связями, наращивай силы! А ты на что надеялся? Что кто-то другой выведет из ЦК „Меченого“ и Борю-алкаша? Расчистит, так сказать, дорогу твоему триумфальному шествию? Ага, получит письмецо за подписью „QLS“, да так и бросится, с метлой наперевес! Не-ет, Дюша, чистить будешь сам, больше некому… А враги пусть волнуют кровь!»
Динамики толкнули воздух, и дикторша заговорила хорошо поставленным голосом:
– Поезд «Сыктывкар – Микунь» прибывает на первый путь…
Солнце садилось, скрываясь за уступчатой линией домов, почти чёрных, словно обгоревших в алых выплесках заката. Неряшливо раздёрнутые облака зарделись, клубясь малиновым свечением.
Картинка!
Усмехнувшись уголком рта, капитан Тихонов опустил взгляд на часы, встроенные в приборную доску «Волги». Зелёные подсвеченные стрелки делили циферблат почти напополам. Шесть скоро.
«Нормально», – оценил он.
Светло ещё – вон, как небо пылает над Автово. Тени густеют, но ещё не сливаются в сумерки. Нормально…
Рация зашипела, передавая басистый говорок:
– Первый, я Нулевой, как слышно?
Александр Тихонов отозвался моментально, поджимая микрофон на гарнитуре:
– Первый на связи. Все номера на контроле. Пятый сопровождает «Студента», Седьмой – «Пэтэушника». Остальные номера работают по плану.
– Принято, Первый. Как закончите, выдвигайтесь на точку.
– Принято, Нулевой. – Капитан напряг зрение, но «волжанка» стояла слишком далеко, и человеческие фигуры как будто растворялись в вечернем полусвете. – Пятый, я Первый, как слышно?
– Пятый на связи. Объект идёт на контакт с местными.
– Принято, Пятый. Наблюдай.
– Принято… Первый, объект уходит! Проводить?
– Нет, – мотнул головой Александр, – передаю Третьему!
– Третий в канале, принято.
– Третий, на тебе сопровождение «Студента», – распорядился Тихонов, и поморщился от лишних слов.
«Суетишься, что ли? Нервничаешь?»
– Принято, – по второму разу отозвался Третий.
– Здесь Первый, – буркнул капитан. – Седьмой, на приём.
– Седьмой на связи, – откликнулся бодрый голос. – Квадрат блокирован. Посторонних нет… Первый, «Пэтэушник» возвращается! Он уже у парадного! Вошёл!
Александр быстро облизал пересохшие губы. «Пэтэушник»…
В голове у Тихонова всплыли сухие страницы дела, и фото – слипшиеся сосульки волос, одутловатое лицо, чуть выкаченные миндалевидные глаза. Александр Лейтман.
Выгнали из комсомола за анекдот про Брежнева, вот и решил до призыва перекантоваться в училище. За сомнительную честь перепродавать импортные обноски, вошёл в свиту Котомина. Обычная дурацкая судьба. Вот только…
Тихонов скосил глаза на стрелки часов. Каких-то пятнадцать минут назад Сашка Лейтман, трусливая и вялая «шестёрка», заглядывал на «конспиративную» квартиру к Вайзелю вместе с Севой Котоминым, заносил агенту «Моссада» две полные авоськи, набитые продуктами. А теперь что получается? «Пэтэушник» ведёт свою игру? Втайне от нагловатого и самоуверенного «Студента»?
Александр хищно улыбнулся, и зачастил, губами почти касаясь микрофона:
– Седьмой, я Первый! Переходим на запасной канал!
– Принято, на запасной.
– И ждём!
– Принято.
Тихонов заворочался на сиденье, устраиваясь бочком.
– Гена, как прослушка?
Бледнокожий радиотехник с очками-«велосипедами» на потном веснушчатом носу нависал над аппаратурой всею своей тощей статью.
– Слышимость отличная, товарищ капитан! – браво доложил он, прижимая наушник костистой рукой. – Шаркает… Гремит… Посуду, наверное, моет. О! Звонок!
– Громкую давай! – велел Александр, барабаня пальцами от нетерпения.
– Есть! – бойко отпустил Геннадий.
Динамик глухо передал голоса.
– Ну, чего ещё? – сварливо приветствовал гостя Вайзель.
– Ефим Лейбович! – заторопился «Пэтэушник». – Я к вам один пришёл, без Севки. Севка – предатель! Он на американцев работает, я это точно знаю – сам на стрёме стоял, пока тот с цэрэушником толковал. Причём, дважды!
– Опиши! – резко приказал «моссадовец».
– Кого? – не понял Лейтман.
– Цэрэушника!
– Ну, такой… Невысокий… И не то, чтобы худой… Скорее, сухощавый. Рыжий, усатый… И глаза – волчьи!
– Фред Вудрофф… – проворчал Вайзель, и хмыкнул: – Похож! А… зачем ты мне всё это рассказываешь? – спросил он мягко, пряча в голосе опасливую вкрадчивость.
– Помочь хочу! – выдохнул Лейтман. – Вам, Ефим Лейбович! Я, правда, не знаю, что затеяли американцы… Они Севке что-то оставили в тайнике, завтра изымать пойдёт… Но я всё равно решил вас предупредить! Да! Я и помочь могу! Квартиру найти или… Или дачу!
– Зачем? – повторил Ефим Лейбович с прежней невозмутимостью. – Чего ты так стараешься?
– Ну-у… – «Пэтэушник» неуклюже заюлил. – Я вам помогу, а вы поможете мне… Репатриироваться! Я очень хочу уехать в Израиль, понимаете? А здесь мне делать нечего…
– Хорошо.
Слыша голос, Александр очень чётко представил себе, как в это самое мгновенье губы Вайзеля кривятся в недоброй усмешке.
– Окно спальни выходит на улицу… – сухо и деловито заговорил хозяин квартиры. – М-м… Второй этаж, третье окно от угла справа. Если… к-хм… Когда мне потребуется твоя помощь, я открою форточку – ровно в три часа дня. И буду… хм… проветривать комнату до полчетвёртого. А ты заметишь знак с противоположной стороны улицы. Если, конечно, вспомнишь о старом, больном еврее…
– Не забуду, Ефим Лейбович! – пылко воскликнул Лейтман. – Никогда!
– До свидания… репатриант, – проворчал Вайзель.
– Дальше слушай сам, Гена, – Тихонов медленно развернулся, уставясь за ветровое стекло. Павел, сидевший за рулём, глянул вопросительно, но капитан нацепил наушники, и забубнил в микрофон: – Седьмой, я Первый, как слышно?
– Седьмой на связи.
– Проводишь «Пэтэушника».
– Принято.
– Пятый, я Первый! Как слышно?
– Пятый на связи.
– Завтра «Студент» должен изъять закладку. Будешь брать с группой Второго.
– Принято.
– Добро. Всем номерам конец связи.
Тихонов снял дугу наушников и впервые за вечер позволил себе выдохнуть, сбавив напряг:
«Всё!»
Теперь это было уже не наружное наблюдение, а дело для подполковника Минцева. Полновесное дело оперативной разработки. ДОР.
В кабинете профессора Кудряшова, с недавних пор – декана геологоразведочного факультета, ненадолго устоялась тишина. Лишь шелест бумаг изредка отражался от винтажных книжных шкафов.
Разделённые фундаментальным письменным столом, сутулились двое – посетитель и хозяин кабинета. А на стене, в компании неизменного Ильича с прищуром, висел портрет Ефремова. Не дешёвая репродукция, а настоящий портрет маслом, портрет человека, которого здесь помнили и чтили.
Борис Борисович Кудряшов, по прозвищу Бур-Бурыч, перехватил взгляд Андрея Стругацкого и хмыкнул:
– Узнали?
– Конечно, – в голосе молодого человека разом колыхнулись привычная обида и зажатый гонор.
– Вот и хорошо, – суховато молвил профессор, деля пристальный взгляд между рукотворным обликом ушедшего классика и студентом, неуверенно присевшим на край стула. – Я учился у Ивана Антоновича. И, насколько мне известно, ваши отец и дядя тоже считали его своим учителем. Однако… Давайте сразу договоримся, Андрей Борисович: здесь, у нас, братья Стругацкие – не диагноз. Но и не индульгенция.
Бур-Бурыч постучал пальцем по столу.
– В учёбу впряжётесь, как все, – строго проговорил он. – В поле выйдете, как все. Гранит от диабаза отличать будете не по литературным ассоциациям, а руками, глазами и молотком. Пить до чёртиков на День геолога, который ваши Паганели с геофака, подозреваю, считают Днём географа, – не советую.
Андрей Стругацкий впервые за весь разговор чуть улыбнулся.
Кудряшов заметил это и прищурился довольно.
– Во-от. Уже лучше. Здесь фантастика вторична. Мы, между прочим, Иверневы и Шатровы, а не Паганели всякие!
– Я понял, – кротко ответил Андрей.
– Надеюсь… – заворчал декан, вполне себе благодушно. – Раз поняли – значит, читали не только отца и дядю.
Бур-Бурыч придвинул к себе папку с документами, но сразу подписывать не стал.
– Только учтите, Андрей Борисович, – серьёзно вымолвил он, – Горный институт – не убежище от идиотов. Идиоты есть везде. Но у нас они хотя бы обязаны знать, чем доломит отличается от гнейса!
Кудряшов, наконец, взял ручку, быстро поставил подпись на нужном листе, захлопнул папку и отодвинул её к краю стола.
– Всё. Можете идти.
Андрей облегчённо поднялся.
– Спасибо, Борис Борисович! – выдохнул он, как будто не веря, что позор и безысходность отошли в прошлое.
– Спасибо скажете после первой практики! – насмешливо фыркнул профессор. – Если в болоте не утонете и не перепутаете кору выветривания с грязью на сапогах!
Андрей уже взялся за дверную ручку, когда Кудряшов вдруг окликнул его:
– Стругацкий!
Тот обернулся.
– Да?
Бур-Бурыч посмотрел на него поверх очков, помолчал пару секунд, будто решая, говорить или нет, и всё-таки сказал:
– Кстати. Я тут подумал… Вам неплохо бы в стройотряд записаться.
Андрей не сразу понял.
– В стройотряд?
– Именно. В «Малахит». Пока там места ещё есть.
– Я…
– Не «я», а записаться, – властно оборвал его Кудряшов. – Иначе вас на лето сунут куда-нибудь на хлебозавод – за три копейки пахать, мешки ворочать. Пользы будет мало, деньжат ещё меньше, а науки и вовсе никакой.
Он снова постучал пальцем по столу, и сказал с напором:
– А в «Малахите» хотя бы народ настоящий! По крайней мере, местами, хе-хе… И познакомитесь, и заработаете!
Андрей молчал, неуверенно переминаясь.
– Запишитесь, – повторил Кудряшов уже суше. – Я проконтролирую.
– Хорошо, Борис Борисович.
– Вот теперь действительно можете идти.
Андрей вышел, тихонько прикрыв дверь за собой.
Борис Борисович некоторое время смотрел на массивную створку. Вздохнув, утомлённо откинулся на спинку кресла, снял очки и негромко буркнул:
– Паганели, чтоб их…
Он подождал ещё пару минут – просто, чтобы не выглядеть человеком, который принимает решения слишком быстро. Затем нажал кнопку селектора.
– Юля?
В динамике щёлкнуло, зашуршало.
– Да, Борис Борисович.
– Пригласите ко мне на три часа Ольгу Санникову. Комиссара «Малахита».
– Хорошо.
Кудряшов уже отпустил кнопку, но через секунду снова нажал.
– И Виктора Шмидта тоже! Командира. Вместе с ней.
– На три часа?
– На три часа.
– Поняла, Борис Борисович.
Селектор щёлкнул и замолчал. Декан снова надел очки, взял папку Стругацкого, посмотрел на фамилию и усмехнулся.
– Ну что ж, Андрей Борисович, – сказал он в пустоту кабинета. – Посмотрим, какой из вас геолог получится. Писателей у нас и так хватает!
Санникова и Шмидт.
«Хорошая пара… Чета!» – размышлял Кудряшов.
Личные дела тут были лишними. Этих двоих он знал не по анкетам – слишком многое связывало Бур-Бурыча с их родителями.
Санникова Ольга Владимировна. Родилась в Мирном, на краю глубочайшего карьера, откуда громадные самосвалы тягали синеватый кимберлит, нашпигованный алмазами.
Русская. Отец – Владимир Павлович Санников, замглавного геолога того самого карьера. Мать – завуч в средней школе.
Учится Оля на одни пятёрки и «занимает активную жизненную позицию». Мало того, что её выбрали секретарём комсомольского бюро факультета, так она, вдобавок, и спортивными танцами увлекается, и поёт так, что заслушаешься.
– Володькина дочь, – пробормотал Кудряшов.
Володю Санникова он помнил ещё студентом – худым, длинным и злым от вечного недосыпа: одна группа, одна практика, один алмазный рудник.
Палатки… вечно мокрые сапоги… тучи комаров – и ночные разговоры о том, что настоящая геология начинается не в аудитории, а там, где ломит спину и кончается табак.
Теперь его дочь, комсорг факультета, ходила по институтским коридорам с такой милой улыбкой на лице, что разумные люди, поговорив с ней, проверяли, не подписали ли они чего лишнего…
Кудряшов усмехнулся и пролистал в голове второе дело.
Шмидт Виктор Генрихович. Родом из Новосибирска. Немец. Отец – Генрих Карлович Шмидт, завлабораторией в «Сибцветметпроекте». Мать – хирург-травматолог.
Учится «Вики» почти на «отлично». Заядлый хоккеист. Тянет на себе общественную работу – как-никак, замсекретаря комсомольского бюро факультета по трудовому воспитанию. А уж он-то воспитает – терпеть не может лодырей и разгильдяев!
Кудряшов рассеянно улыбнулся, с удовольствием погружаясь в прошлое. Генриха Шмидта он помнил по линии антарктических экспедиций. Белый свет, синий лёд… Скрип нетающего снега… Металл, что на морозе делался хрупче стекла – и станок для бурения глетчеров, который они с Генрихом доводили до ума.
А Виктор в отца пошёл.
– Шмидтовская порода! – фыркнул Бур-Бурыч почти с удовольствием. – С такой матерью ещё и перевязку наложит, ежели кому сгоряча башку разобьёт…
Студенты вроде Санниковой или Шмидта представлялись ему не витриной Горного и даже не поводом для похвальбы. Они были поистине золотым фондом факультета, детьми тех, кто понимал: дело – это реальная работа с конкретным результатом. И надо быть готовым отвечать и за этот результат, и за людей, которых он затронет.
Ольгу с Виктором уже можно было ставить не просто на отчёт к годовщине, а на живое дело: присмотреть за парнем, которого университетские умники едва показательно не сломали.
«Да!» – решил Кудряшов, и кивнул самому себе.
Ровно в три в дверь постучали. С облегчением отрываясь от бумаг, декан поднял голову и громко откликнулся:
– Войдите!
Санникова и Шмидт вошли вместе, в первые мгновенья удивляя нечаянным сходством – синеглазая блондинка и синеглазый блондин – но дальше общий образ раздваивался. Ольга скользнула за дверь бочком, по-девичьи, а Виктор перешагнул порог, ступая грузно и прочно, как всякий человек, не любящий лишних разговоров, зато отлично знающий цену сметам, калькуляциям и вовремя закрытому наряду.
– Садитесь, – сказал Бур-Бурыч.
Санникова присела, аккуратно положив на колени блокнот. В ней, тонкой и хрупкой с виду, проглядывало что-то кошачье, особенно в изяществе и мягкости отточенных движений. Но стоило уловить умный и хитрый взгляд белокурой бестии, как сразу становилось ясно – лиса!
«Жаль, что не рыженькая, – усмехнулся про себя Кудряшов. – Лисица-альбинос!»
Шмидт тяжело примостился рядом с девушкой, расставив колени и уперев в них ладони, словно готовился не слушать, а принимать объект по акту.
– Значит, так, – весомо сказал профессор. – К вам в «Малахит» запишется Стругацкий Андрей Борисович. Переведён с географического факультета университета. Я сам ему велел. Место найдёте?
Виктор коротко кивнул.
– Найдём.
Не склоняя голову в согласном кивке, Ольга вздёрнула бровь.
– Стругацкий? Сын Бориса Натановича?
Кудряшов глянул на неё из-за золочёной оправы, и хмыкнул с долей восхищения:
– Вижу, комиссар, информация у вас ходит быстрее приказов! Я его буквально полчаса назад зачислил.
– Работа такая, Борис Борисович, – скромно потупилась Санникова.
– Похвально, – обронил Бур-Бурыч, и прищурился: – Тогда, может, уже разведали, почему он к нам перевёлся?
– В общих чертах, – осторожно сказала Ольга.
– В общих чертах много кто знает! – криво усмехнулся профессор, откидываясь на спинку кресла. – На геофаке устроили показательную порку, этакую гражданскую казнь. Не сумели оставить след в науке – решили отличиться бдительностью! Самый дешёвый способ казаться принципиальными. Фамилия у парня, видите ли, неправильная! Отец и дядя пишут не то, что удобно начальству, и… кое-кто из университетских Паганелей решил высечь юношу публично! Чтобы другим неповадно было. Ну, и… вот. Чуть не довели дело до отчисления!
Шмидт нахмурился.
– За фамилию?
– За фамилию, за отца, за дядю, за чтение не тех книжек, за слушание не тех радиостанций! – раздражённо морщась, перечислял Кудряшов. – За то, что удобно было показать принципиальность на живом человеке! А громкие формулировки найдутся всегда.
Он постучал пальцем по папке.
– Сегодня мне звонила Варвара Танева, секретарь обкома комсомола. Просила посодействовать переводу. Не «посмотреть, по возможности», не «если найдётся место», а именно посодействовать. Чуете разницу?
– Чуем, – сказал Шмидт.
Ольга помалкивала, но взгляд у неё стал совсем другим: не сдержанно-удивлённым, а сосредоточенным. Даже малость отрешённым от земного.
Бур-Бурыч заметил перемену, и молвил не резко, но прямо, с начальственной жёсткостью:
– А теперь давайте без детского сада. Санникова, что вы уже успели выяснить?
Ольга на секунду опустила глаза на свой блокнот, но подглядывать не стала.
– Показательную порку на геофаке сорвал Соколов, – открыла она карты. – Андрей Соколов, матмех ЛГУ, член бюро обкома ВЛКСМ от университета.
Кудряшов чуть приподнял брови.
– Быстро вы, однако!
– У меня в университете свои люди, – мило улыбнулась Ольга.
– Имена не спрашиваю, – приподнял ладони профессор.
– Я бы всё равно не сказала, – блеснула глазами девушка.
Шмидт едва заметно усмехнулся.
– Что ещё? – обронил декан, делая вид, что не придал значения ни твёрдости комиссара, ни командирскому одобрению.
– Ещё? О-о! – затянула Ольга, расплываясь в белозубой улыбке. – Сорвал он её красиво! Не скандалом, не криком про знаменитого отца, а вопросом от имени и по поручению поисковиков… между прочим, награждённых Почётными грамотами ЦК ВЛКСМ! «А с какой, спрашивает, стати вы устроили расправу над членом нашего поискового отряда?» Понимаете?! Стругацкого разом вывели из категории «сын писателя, на котором можно хорошенько оттоптаться, а заодно показать принципиальность» в категорию «активист общественно-патриотической организации, пользующейся поддержкой обкома»! После этого тем, кто хотел казнить Андрея Борисовича, стало как-то… хм… неудобно.
Кудряшов несколько секунд смотрел на Санникову молча. В уголках его глаз мелькнуло довольство – оно росло и росло, пока не вырвалось в отрывистое, но искреннее:
– Воистину лисица!
Ольга пару раз озадаченно моргнула:
– В смысле?
– Это оценка! – примиряюще выставил декан ладони. – А ответ такой: да, похоже на правду. И раз Танева звонила мне лично, значит, история действительно не факультетского масштаба.
На губах комиссара тенью промелькнула торжествующая улыбка, промелькнула и исчезла, оставив лишь непреклонную решительность в глазах.
– Я тоже пришла к тому же выводу.
– К какому именно?
Ольга чуть помедлила, словно решаясь на что-то, а затем продолжила, глядя на Бур-Бурыча со значением:
– Что переброска Стругацкого к нам – часть комбинации. Минимум на уровне обкома ВЛКСМ! И этот Соколов в ней явно не мальчик на побегушках. Значит, ухо надо держать востро, а хвост – пистолетом.
Кудряшов покрутил кистью в воздухе, подбирая слово.
– Поэтично! – нашёлся он. – Только хвостом в институтских коридорах сильно не вертите.
– Постараюсь, – миролюбиво согласилась Ольга, посылая смутную улыбку.
Тут немедленно вклинился Шмидт:
– Матмеховский отряд «Антарес» летом будет рядом с нами. В Мандаче!
Взгляд Санниковой стал испытующим.
– Откуда узнал? – она слегка подтолкнула Виктора локтем в бок. – Нет, ну правда?
Командир кхекнул, прочищая горло, и постарался выдать фразу ровным голосом:
– В штабе ЛСО видел списки зонального отряда, а командир «Антареса» – тот самый Андрей Соколов.
Уголки девичьих губ, до того поникшие, начали задираться вверх.
– Во-от как… – Ольга неторопливо взбила растрепавшуюся чёлку.
– Вот так, – отзывом на пароль откликнулся Кудряшов. – Ну-у, совсем хорошо! – Он сцепил пальцы на столе перед собой и посмотрел на обоих. – Слушайте внимательно. Стругацкого принять. Глаз с него не спускать. Не нянчить! Не сюсюкать! Лопату в руки – как всем. На объект – как всем. Дежурство по кухне – как всем. Загрузить по полной, чтобы дурь, если осталась, выходила вместе с потом!
– Сделаем! – прогудел Виктор.
– Но не злобствовать! – жёстко добавил Кудряшов. – Это важно. А если какие-нибудь придурки затеют свой вариант университетской самодеятельности – пресечь! Сначала словами. Потом по-командирски. По башке только, если другие аргументы уже исчерпаны. И без травматизма, Виктор! Мне докладные не нужны.
– Понял… – буркнул Шмидт.
– А вы, Санникова, проследите за политической частью, – дал профессор ЦэУ. – Парень не подарок. Умный, битый, с фамилией, вокруг которой желающие почесать языки найдутся. Сломать его можно, но – нельзя! И распускать тоже нельзя! Встраивать надо.
– Поняла.
– И с соседями задружитесь. С «Антаресом».
Ольга постучала карандашом по блокноту.
– Задружимся.
– Только не устраивайте допрос с пристрастием! – забрюзжал Кудряшов. – Без этих ваших: «Расскажите, товарищ Соколов, как вы сорвали порку!» Потихоньку. Работа, инструмент, баня, клуб, песни, обмен людьми, если надо… Узнаете, как там на самом деле было, – деловито подвёл он черту, – потом мне расскажете.
– А если Соколов не захочет рассказывать?
– В отряде, Санникова, языки есть у всех. Только слушать надо уметь. И без глупостей! Соколов, судя по всему, не дурак.
– Тем интереснее, – сказала Ольга, блаженно жмурясь.
Бур-Бурыч попытался заглянуть в глаза комиссару, но «лисица-альбинос» тут же начала коситься то вбок, то вверх, деланно не замечая немого вопроса.
– Санникова… – ласково пропел декан. – Я сказал: «Задружитесь», а не «влезьте в чужую оперативную комбинацию»!
– Борис Борисович, – заоправдывалась Ольга, честно глядя ему в глаза, – хорошие связи без маленькой интриги не заводятся!
Шмидт коротко хмыкнул. Бур-Бурыч сморщился по стариковской инерции, но глянул на комиссара с весёлым одобрением.
– Вся в отца, – буркнул он. – Ладно. Идите оба.
Ольга гибко поднялась.
– Без глупостей не обещаю, – прощебетала она. – Без вреда делу – обещаю!
– Вот за это вас когда-нибудь и попрут с комсоргов! – сварливо посокрушался Кудряшов.
– Не успеют! – лукавая улыбка с ямочками. – Я раньше уйду на хозяйственную работу!
Шмидт посмотрел на Ольгу с почти отеческой гордостью.
Бур-Бурыч безнадежно махнул рукой.
– Свободны.
Когда дверь за студентами закрылась, он снял очки и устало потёр веки. Потом снова глянул на папку с размашистой надписью на обложке: «А. Б. Стругацкий».
– Ну что ж, Борис Натанович… – по лицу профессора загуляла кривая ухмылка. – Если ваш сын переживёт этих двоих, из него точно что-нибудь выйдет!
Генерал Блеер на службу явился рано, но никакие ЧП не нарушали серую плоскость буден.
Текучка. Даже совещание уложилось в пятиминутку. Благодушествуя, Владлен Николаевич отворил форточку. Сырой сквозняк ворвался, колыша занавеску. Скоро весна…
Ну, до тепла ещё дожить надо, но всё к тому идёт. То слякоть, то заморозки… А лёд в каналах рыхлеет. Или это ему темечко напекло ясным солнышком, вот и чудится вешний сугрев?
Дёрнув губой, но так и не вытянув кривую усмешечку, генерал обернулся к Минцеву. Жора по своей всегдашней привычке развалился на стуле и зорко вычитывал собственную докладную.
– Брось, товарищ подполковник! – обернулся к нему Блеер, величаво помавая рукой. – Всё написано верно, формулировки точные. Чего тебе ещё? Я сам дважды прочёл.
– Да я так, просто смотрю, – забормотал Минцев, смущаясь, что с ним бывало редко. – Не пережал ли по части жёсткости?
– Не пережал, – спокойно и веско уронил генерал, отбирая бумагу. – Как говаривал Конфуций: «За зло надо платить по справедливости!»
– Да там не зло… – потянул подполковник. – Скорее, просто равнодушие.
– А это, Жора, хуже прямого зла! – отрезал Блеер. – Передам Носыреву, обрадую старика, хе-хе… Хм. Чегой-то я добрый с утра… Чаю дать?
– Дать! – получив кружку горячего, пахучего, да с сушками, Минцев церемонно поклонился: – Благодарствуем!
Владлен Николаевич и себя не забыл, подлил из самовара в толстую «неубиваемую» белую чашку с полустёртым золотым ободком. В генеральском кулаке глухо хрустнула пара сушек, блестящих, словно лакированных.
– Как там твоя Синтия поживает? – поинтересовался Блеер, намечая улыбку.
– Бросила меня! – пожаловался Жора, горестно заломив бровь. – Я ей свидание назначаю, жду как дурак, а она даже не позвонила!
Генерал смешливо хрюкнул и осторожно, губами, попробовал чай.
– Горячеват, – ворчливо сказал он, отставляя чашку. – Кстати, Витольд наезжал. Говорит, что сомневается в Синтиции Фолк. Завернул как-то хитро, по-своему… А-а! Сказал, что она – цитирую – «не в психотипе».
– Да я и надеялся особо, – вяло отмахнулся подполковник. – Так, просто… Хоть шерсти клок.
Неопределённо хмыкнув, генерал опасливо отпил, и покивал, как бы выходя из раздумий.
– Ну, если серьёзно, твой «роман» с мисс Фолк принёс-таки определённую пользу. Например, мы выяснили, хоть и на косвенных, что в ЦРУ с превеликим скепсисом относятся к идее Вудроффа…
– М-м? – Минцев сделал глоток. – Что «Слон» и Андрей Соколов – одно и то же лицо?
– Именно, – Блеер отхлебнул, ухватив чашку в чопорной манере английского лорда. – Хотя, если честно, я так и не избавился от сомнений.
– Аналогично, – гулко вымолвил подполковник в пустевшую кружку.
– Синти помогла нам и со «спящими агентами», пусть даже не желая того, – бурчливо продолжал генерал. – Судя по всему, американцы так и не поняли, что оба «спящих» проснулись…
– … «Двойными»! – фыркнул Минцев. – Простите, товарищ генерал.
Владлен Николаевич вяло отмахнулся.
– Пустое! Знаешь, Жора… А я даже скучаю по тем дням, когда «Сенатор» слал и слал свои письма! Иногда сижу и думаю: а вдруг ещё накатает?
– Аналогично! – вытолкнул подполковник.
– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? – Блеер замер на пороге, демонстрируя армейскую почтительность.
Носырев поднял голову, и усмехнулся.
– Разрешаю, товарищ генерал-майор. Экий вы у нас… Строевой!
– Так точно, – скупо улыбнулся Владлен Николаевич, подходя и протягивая бумагу. – Докладная подполковника Минцева.
– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался Даниил Павлович. Вчитавшись, он довольно хмыкнул: – Ходырев, значит… Решил, значит, ударить в спину отцу, да ещё па-акостливо, по-одленько… Через сына. Вот ведь… с-сучок замшелый! А что же это наше молодое дарование… Соколов? М-м… Антон?
– Андрей, – поправил Блеер, и ухмыльнулся, дав волю эмоциям: – Отмазал тёзку! Выдал за своего, за члена отряда.
– Молодец! – одобрительно крякнул Носырев. – Вот, это я понимаю – смена! Один за всех, значит, и все за одного. Нет, молодцы, молодцы… А с Ходыревым… – он прищурился, словно пряча стальной блеск. – Разберёмся[18]. Вот только не исподтишка! Доложу, значит, обо всём на бюро обкома КПСС, а то уж… больно вёрткий товарищ! Свободны, Владлен Николаевич. И… Да! Говорят, вы какой-то особый чай завариваете?
– С травками… Даниил Павлович, – выдавил Блеер, бурея. – С таёжными.
– Ну, значит, грейте тогда ваш знаменитый самовар, – Носырев улыбнулся уголками рта. – Загляну, значит, отведаю.
– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
С самого утра день был, как день. Глухая тьма в окне мешалась с серым предрассветным сумраком; уныло подвывал ветер, гоняя редкие снежинки, и те скреблись в стекло, словно загулявшая кошка, что просится домой с холода.
Сонливо моргая, я с надеждой глянул на часы, сосредоточенно нарезавшие секунды, и обречённо вздохнул. Нет, не показалось – фосфоресцирующие стрелки готовились вот-вот грянуть: «Подъём!»
Назло будильнику я откинул одеяло, и уткнулся пятками в плотный ворс ковра.
– Вставай, поднимайся, рабочий народ… – негромко и уныло затянул, влезая в обвислые тренировочные штаны.
Терпеть не могу ранние побудки!
Летом-то ещё ладно – ночь коротка, как мини-юбка, и зоревые лучи лезут в комнату без спроса, окатывая стены нежным утренним светом. Но в студёную зимнюю пору…
Я прислушался: родители шушукались за дверями, тихонечко собираясь на работу – волнистые мутные стёкла равно искажали массивную фигуру отца и тонкий мамин профиль.
Подсмыкивая треники, я вышел, босой и встрёпанный, жизнерадостно бурча:
– С утром!
– А почему не с добрым утром? – прыснула мама.
– Да какое ж оно доброе! – забрюзжал я. – Светает в восемь ночи!
Папа густо хохотнул, шагая за порог. Мама суетливо затянула «молнию» на сапожке, скороговоркой инструктируя чадо, и чмокнула на прощанье.
– Пока-пока!
Влажный щелчок замка. Гул шагов на лестнице и неразборчивый говор… А из кухни накатывает аппетитнейший дух глазуньи с поджаристыми колечками «Краковской»! Ох, и трудный был выбор…
Но я мужественно переборол себя – вернулся в комнату, чтобы гнуть и тянуть ленивое сонное тело, приседать да отжиматься. Ещё и под душ залез, ёжась под шипучими брызгами.
Заслужил завтрак!
И снова торопливые сборы, такие привычные, такие знакомые, разве что в школу я убегал на полчаса раньше. Зато теперь мой забег длится куда дольше. Покидаешь парадное – и бодрой поступью до «Техноложки»…
…Вернулся я ровно в четыре – расслабленно шагнул в прихожую, окунаясь в уютное, домашнее тепло – и в благословенную тишину. Родители задержатся у друзей, так что весь вечер – мой. В этом-то и крылась необычность дня – мне редко доставались целые часы спокойного одиночества.
И, ведь не сказать, что заучился – «вольному слушателю» не до расписания занятий. Просто я всегда или среди людей, или с людьми. С Варварой, с Бубликовым и его командой. С Ясей.
А вчера собирались на бюро обкома, у Колякина. Создали, то бишь легализовали Ленинградский рок-клуб.
Помещение выделили обширное, только не на Рубинштейна[19], а где-то на Петроградке, в старом здании мрачноватого вида, с цехом под концертный зал. А уж интерьер… Запущенный замок с привидениями! Хоть продолжение «Вия» снимай.
Голые стены пугали комсомольцев, и лишь один я узнавал под закопчёнными сводами нечто вроде будущего коворкинга в стиле лофт. Так и выступил.
Никакой, говорю, штукатурки! Никакой покраски с побелкой. Наоборот, индустриальный дух имперских времён надо сохранить – и кирпичную кладку, и ржавые балки!
Смотрю, а у приглашённых третьекурсников «Мухинки» глазки-то загорелись. Впечатлились будущие дизайнеры, чуть не подвывают от восторга…
…Я фыркнул, цепляя разношенные тапки, и прошёлся. Home! Sweet home! – как напевают англосаксы.
Расслабленным движением оставил сумку на стуле, переоделся в «спортивку» – застиранную, но такую привычную. Вынул учебник, повертел его в руке, да и отложил.
Все пары сегодня высидел! Ничего меня не отвлекало, даже Яся. Мы с ней на перемене встретились, обменялись беглым поцелуем в гулком, тёмном коридоре. У Яськи какие-то девичьи секреты на Химфаке… Думает, не знаю! Софа Мазовер назначена свидетельницей…
Я скорбно вздохнул.
Ох, уж это замужество! До чего же оно портит настроение! А ещё, как оказалось, во мне живёт, копошится, бесится дикая ревность, этот «зеленоокий монстр», по выражению Вильяма нашего Шекспира. Я бы этого Маркова…
Глянув на себя, насупленного, в зеркало, негодующе фыркнул, но сразу как-то поскучнел, потускнел…
– Что, паршиво? – спросил отражение.
«Тяжко», – пошло на ум.
Тяжко, да, тяжко…
Я кисло усмехнулся. Эмпатия у Яси развита необычайно сильно, она чувствует малейшие перепады в моей душе, подчас лучше и тоньше меня самого. Недаром, когда в перерыве между парами зашёл разговор о превратно понятых именах, она добавила своё мнение.
Рассуждали, в основном, об искажениях, вроде стародавнего «Гольмз» вместо привычного «Холмс», или о бедном рыцаре «Ивангое»[20]. А Ясмина тихонько напомнила о прототипе знаменитого мавра, того самого, что душил бедняжку Дездемону.
«Маурицио Отелло в самом деле командовал венецианским флотом на Кипре в первые годы шестнадцатого века, но был чистокровным итальянцем, – мило улыбалась Яся, глядя на меня. – Просто уменьшительное от его имени – Мауро – сходно со словом moro, то есть „мавр“. Да и, сами подумайте, как темнокожий иностранец смог бы занять адмиральский пост?»
Я подошёл к окну и лбом приткнулся к холодному стеклу.
Мне всё было понятно. Яся своим премудрым решением не просто спасала члена бюро обкома от обвинений в «аморалке» – она насовсем освобождала меня от тех вяжущих руки и мечты обязанностей, в которые обычно перерастают амурные отношения. Теперь я мог легко и спокойно выполнить обещание, данное под Новый год – взять в жёны Тому.
Ясино замужество как бы обеспечивало мою будущую женитьбу. Всё по закону. Приличия соблюдены, табу незыблемы.
Вот только от этого не легче.
Девушка с горячей кровью Акчуры мирзы Адашева нашёптывала не раз, что любит меня, что будет любить, и никакой «опереточный муж» не сможет разлучить нас. От слов её сладко щемило в душе, и жар приливал к лицу…
«Всё не как у людей, – усмехнулся я. – Сначала завожу любовницу, а уже потом женюсь!»
Разнервничавшись, сунулся в зал и щёлкнул тугой кнопкой телевизора – просто, чтобы отвлечься от неприятных дум.
– … Пятнадцатого июля прошлого года президент Картер в подчёркнуто драматической манере выступил по национальному телевидению с речью, в которой он обвинял сограждан в «кризисе доверия», пугая их тем, что этот кризис грозит стране гибелью, – говорил представительный Валентин Зорин, сидя в «9 студии». – Следуя рекомендациям Патрика Кэдделла и своего помощника Джеральда Рафшуна, Картер всячески пытался показать себя решительным и твёрдым государственным лидером, которому может довериться вся страна. Опросы общественного мнения показали, что рекомендованная Кэдделлом тактика оправдала себя: популярность президента сразу же подскочила на одиннадцать процентов. А ещё через пару дней, следуя совету Рафшуна, президент Картер неожиданно объявил об отставке кабинета…
Я плюхнулся в любимое папино кресло и откинулся на высокую спинку. Всю зиму наши дипломаты не вылезали из толковищ с американцами. Женева, Вашингтон, Москва, опять Женева. Со столов переговоров в общий доступ перепадали буквально крохи информации, но и то, о чём было дозволено вещать дикторам, впечатляло – Штаты не только подмахнули договор по ОСВ-2 в самый канун Нового года, но и были готовы убрать «Першинги» из Европы. Мало того, упорно ходили слухи об отмене поправки Джексона-Вэника в отношении СССР!
Значит, Джимми Картеру что-то сильно от нас занадобилось… Но мы не ходим на цыпочках, не шикаем, прижимая палец к губам, боясь неосторожным словом задеть Белый дом – и спугнуть удачу. Нет, мы в прямом эфире иронизируем над главным буржуином!
«Как интере-есно…» – я глубокомысленно воззрился за окно, следя за тем, как тень накрывает улицу и дома. Тучи в серых шинелях наступали по всему атмосферному фронту, окружая лазурь и захватывая небо. Солнечный свет угасал, отступая к западу.
– … Весь прошлый год мы наблюдали невиданный ранее рост национализма в Иране, а на основе этого национализма росло сопротивление «Большому сатане» – Америке. И осенью, четвертого ноября, оно достигло предельных значений – толпа религиозных фанатиков штурмом взяла посольство США в Тегеране. – Голос Валентина Сергеевича повысился до обличительных нот. – По нашим сведениям, аятолла Хомейни в рамках вытеснения из политического поля страны умеренных националистов, вроде премьер-министра Базаргани, лично дал указание напасть на посольство. В итоге погибло более семисот человек, а несколько десятков американских дипломатов до сих пор находятся в заложниках…
«Вон оно что… – стало доходить до меня. – Картер вздумал запалить „маленькую победоносную войну“? Хм… В „прошлой жизни“ он только грозился… С другой стороны, решился же Джимми на провокацию с „Боингом“! Ну-у… Тогда всё складывается, как детский паззл. Американцы хотят, чтобы мы им помогли? Ну, или хотя бы стояли в сторонке и не вмешивались? Да-да-да… Именно поэтому товарищ Зорин и покусывает Картера – нам же надо сохранить лицо перед курдами, пуштунами и прочими индусами. Не признаваться же, что поддержали США! Восток – дело тонкое…»
– Вечером того же дня, на экстренном заседании в Белом доме было принято решение наказать Иран, – продолжал излагать Зорин. – Президент Картер обратился к нации, подписал распоряжение «О блокировании иранской государственной собственности в США», заморозив активы на пятьдесят миллиардов долларов, и якобы отдал приказ о подготовке к нанесению массированного бомбово-штурмового удара по городу Кум, с целью уничтожения высшего духовно-политического руководства Ирана. С тех пор не прекращается широкоохватная кампания в прессе, идут закулисные переговоры с Турцией, Ираком и Саудовской Аравией о возможности дислокации вооружённых сил США…
«Да, это война, – подумал я отстранённо. – Станет ли она победоносной, неизвестно, но маленькой не будет – это точно…»
– Десятого февраля президент Картер получил официальное разрешение Конгресса на применение вооруженных сил против Ирана, – тон ведущего охладел и усох пуще прежнего. – Одновременно было объявлено о планах официальной передачи царской власти Киру Реза Пехлеви, сыну бежавшего шахиншаха Ирана. Протестуя против втягивания Соединённых Штатов в войну, подал в отставку госсекретарь Сайрус Вэнс. Его пост занял Эдмунд Маски…
Вскочив, я одним резким тычком выключил телик. Потоптался, глядя на потухший экран, и закружил, запетлял по комнате.
«Картина Репина „Приплыли“!» – металось в голове.
Хоть и не числилось за живописцем такого полотна, но дурацкая присказка вполне подходила моему состоянию – я барахтался в топкой луже растерянности.
Помню, очень хорошо помню свою радость по поводу «отъезда» Квинта Лициния Спектатора обратно в Рассенский университет. В животе порхали бабочки, да и сам я чуть не витал – такая лёгкость сошла на душу.
«Больше ни одного письма! – восторженно звенели обещания. – Ни одного звонка! Не притворяться, не прятаться! Ура-а!»
И ведь не слабостью был тогдашний «отъезд», не малодушием. Я вполне трезво рассудил, что мои микроскопические воздействия вызвали настоящую цепную реакцию изменений – историческая действительность «поплыла», становясь настолько иной, что всё моё «послезнание» обесценивалось. Примеры? Да сколько угодно!
Вот, скажем, мне было точно известно, что задумку Бжезинского с корейским «Боингом» реализуют при Рейгане в восемьдесят третьем. А Картер сам разыграл эту карту ещё прошлым летом!
– Да не в этом же дело… – вырвалось из осипшего горла.
Реальность изменилась, верно, но логика событий осталась прежней! Американский президент не дурак, он прекрасно понимает, что Иран – это огромная страна, и её не победить по щелчку пальцев. А дальше начинается самое интересное.
Западные демократии, вообще, не могут свалить равного противника своими силами – электорат не поймёт. Не простит чудовищных потерь и не станет терпеть неизбежные лишения.
Да и не будут они доводить до края!
Никакому президенту или премьеру даже в голову не придёт слать в бой собственную армию – в последние лет сто принято воевать чужими руками. Ведь всегда найдётся подходящий политический бандит – фюрер или гетман, не важно, главное, что «союзник», – готовый угробить миллион-другой своего же народу за чьё-то буржуинство.
А я даже без брейнсёрфинга помнил прекрасно, как осенью того самого восьмидесятого, уже прожитого мною однажды, штатовцы инициировали ирако-иранскую войну. Науськали багдадского диктатора на тегеранского.
Классика!
«Саддам, может, и сукин сын, но это наш сукин сын…»
И чего ждать теперь – и здесь, где «туман войны» сгущается всё пуще? Что, американцы сами перебросят войска в Залив – и героически полезут на Иран? Не верю.
Самый оптимальный, хоть и циничный расклад остаётся прежним – затеять войнушку арабов против персов – и болеть за команду Ирака. То есть, подбрасывать деньжат и скалить неестественно белые виниры: «Наш парень Саддам!»
Можно даже не открывать «второй фронт». Однако, если Джимми Картеру реально приспичило выиграть splendid little war, то почему бы и не вторгнуться? Не высадить морпехов, не устроить «ковровые бомбёжки» с Б-52, благо Диего-Гарсия под боком?
Со злостью шлёпнув по жалобно взвизгнувшей двери, я прошаркал на кухню. Рассказывают, что Валтасару прямо на стену приходил месседж: «Мене-текел-фарес». Ну, а мне, куда ни гляну, всюду мерещится извечный русский вопрос: «Что делать?»
Самое же противное состояло в том, что готовый ответ я знал, просто очень не хотел его озвучивать…
Квинту Лицинию пора было получать командировочные и возвращаться в Ленинград. Натягивать белые нитяные перчатки, заправлять ручку чернилами «Радуга» – и браться за семнадцатое письмо.
Уже совсем стемнело, когда мои вернулись. Лязгнул замок, и тишина, зависшая в квартире, истаяла как иней в порыве жаркого ветра. Голоса и живая суета мигом наполнили комнаты, где я слонялся недавно, перемежая растущий напряг занудными рефлексиями.
Мама, румяная с морозца, ещё не разувшись, не сняв шапочку, всплеснула руками.
– Ой, сынуля, а ты ужинал хоть? Мы-то поели!
– Сыт, – лаконично отчитался я. – Бодр…
– … И чая полн, – договорил за меня отец, вешая мамино пальто.
– А чем это так пахнет? – принюхалась родная моя женщина, стягивая сапожки.
– Ванильными сухариками, – доложил я. – Купил две пачки, не устоял.
– Благодарим за слабоволие! – ухмыльнулся папа, плотоядно потирая руки. – Чайку, Ир?
Мучительная борьба отразилась на мамином лице.
– Ну-у… Ну, я же не ем после шести…
– А мы не есть! – коварно парировал папа. – Мы пить!
– Ну, давай…
Чайник вскипел мигом, и вечер наконец-то стал томным.
Слушая доносившиеся из комнаты мамин смех и папин басок, звяканье ложечек да краткий звон тонкого, костяного фарфора, я унял душевные метанья. И потащил из сумки несколько зачитанных брошюр.
Нельзя сказать, что моё решение откладывалось – писать или не писать? Напишу, куда я денусь. Но – завтра. Всё завтра. А пока…
А пока стоит окунуться в ха-арошую проблемку, вроде общей теории поля. Мои губы изогнулись в кривой усмешке.
Так и напишу в будущих мемуарах – мол, взялся за ОТП, лишь бы не забивать голову на ночь размышлениями об ирано-иракском конфликте! Математика не горячит мозг – холодный анализ вносит ясность и отрешает от земного лучше, чем познание дзен.
Я пролистал брошюрку. Первый подход к единой теории поля, в которой братались бы теория относительности и квантовая механика, совершил ещё Альберт наш Эйнштейн.
Он действительно пытался выстроить такую математически общую теорию, в которой гравитация и электромагнетизм рассматривались лишь как разные компоненты одного и того же единого поля. Причём уравнения, по возможности, уже не должны были состоять из логически независимых друг от друга членов.
Задача, как представляется любому уму, практически невыполнимая. Уж сколько раз пытались скрестить теорию относительности и квантовую теорию! Бесполезно. Искали квант тяготения – гравитон – да так и не нашли. Или не там смотрели? Не заглядывали под кровать Мироздания?
Я вспомнил выступление «Кези», когда он, стоя на позициях отроческого максимализма, гордо заявил, что, раз уж квантовая механика и ОТО несоединимы, следовательно, теория Эйнштейна ложна.
«Святой Альберт чересчур всё упрощает, сводя к примитиву! – доказывал Кузнецов, помогая себе руками. – Пространство у него – чистейшая абстракция, геометрический объём, а время и вовсе – четвёртое измерение! Спрашивается: и как же тогда сия абстракция способна искривляться? – Кезя выдержал паузу. – Слышали, как телефонный автомат отвечает? „Ждите ответа!“ И да здравствует квантовая механика – самая точная теория в истории человечества!»
Стоило мне прокрутить в голове это сумбурное воспоминание, как зазвонил реальный телефон. Я выбежал в прихожку, крикнув:
– Мам, я отвечу! Алё?
В моё ухо пролился нежный Томин голос:
– Дюш? Привет… Я от соседки звоню…
Она задохнулась, и меня тут же скрутила тревога.
– Что случилось, Том? Мне приехать?
– Нет, нет! – зачастила трубка. – То есть, да, но потом… Ох… Говорю, что попало! Дюш, ко мне сегодня приходил консул ГДР. Правда-правда! Он сказал… Ну, помнишь, бабушка ещё рассказывала про деда Ве́рни? Что он умер давно? А он жив! Вернер Эберляйн! Мой дед! И он приезжает ко мне в это воскресенье!
Всю субботу Тома с Ясей готовились достойно встретить «дедушку Ве́рни» – они буквально вылизали двушку. Отскребли, оттёрли, отмыли. Простенький паркет высвечивал мёдом, а стёкла в окнах до того сверкали чистотой, что, казалось, их и вовсе нет.
Утром, едва проснувшись, подружки уложили в латку курицу, замаринованную с вечера, сунули в духовку, а на гарнир сварили пюре. А ещё в меню был пирог и чай.
Я особо настоял на том, чтобы угостить отыскавшегося деда простой, здоровой пищей, безо всяких кулинарных изысков. В конце концов, Вернер Эберляйн не для того летел в СССР, чтобы лопать первое, второе и третье!
Выйдя из лифта, я улыбнулся – кафель на полу блестел, тщательно протёртый. Дверь была не заперта, а обе девушки как будто поджидали меня в прихожей. Одетые точно так же, как на XXVI конференции, они о чём-то перешёптывались – и обернулись ко мне, словно по команде «кругом». Личики прелестные, но напряжённые.
– Расслабьтесь, красавицы, – улыбнулся я.
– Да-а, тебе легко говорить! – жалобно заныла Тома и прижалась ко мне – аккуратно, чтобы не помять пиджачок. – Я бабушку только год назад увидала, а теперь, оказывается, ещё и дедушка есть!
– Радуйся, Томусь, – сказал я ласково, бережно проведя ладонью по шикарной волне волос.
– Я радуюсь… – вздохнула девушка.
А Яся, стоявшая в сторонке, подмигнула и сказала строгим голосом, подхватывая куртку:
– Пора! Мы с Дюшей встретим твоего деда, проводим… А ты жди здесь!
– Ага…
В лифте Ясмина критически оглядела мой костюм, и одобрительно кивнула:
– Очень даже ничего. И ботинки начищены? Ну, вообще хорошо…
– Оценила! – фыркнул я.
– А ты думал? – вздёрнулся носик напротив. – Не каждый же день встречаем первого секретаря окружного комитета СЕПГ в Магдебурге!
Я пожевал губу.
– Не так всё просто, Ясь…
Девушка внимательно посмотрела на меня, но тут лифт замер и развёл дверцы. В парадное она шагнула первой, бросив через плечо:
– Что, опять разнобой временных потоков?
– Типа того. Я посылал… э-э… запрос. Вернер Эберляйн покинул СССР в сорок восьмом году. В ГДР он числился главным переводчиком Ульбрихта, с шестьдесят четвёртого года замещал руководителя отдела кадров ЦК, а вот должность первого секретаря Магдебургского окружного комитета геноссе Эберляйн должен занять лишь три года спустя. Но здесь он уже персек!
– Ну, это мелкое отличие, – забормотала Яся, неторопливо спускаясь во двор, – им можно пренебречь…
– Есть и покрупнее, – усмехнулся я. – Помнишь, я тебе рассказывал про «настоящую» Жозефину Гессау? Получается, что в моём «родном» временном потоке Томы Гессау-Эберляйн не существовало!
– Постой, – нахмурилась Яся. – Ты же сам говорил, что «смутно помнишь» её!
– Помню, – согласился я, – но это была не «наша» Мелкая, а как бы… Ну, её единоутробная сестра, что ли. Мать у неё была та же, поскольку коминтерновская каталонка и японский коммунист реально поженились и благополучно родили Дзюнко-Зинку, а вот её мужем – и отцом тамошней Мелкой – мог стать кто угодно, но только не Эрнест Гессау-Эберляйн! Там его просто не было.
Ясмина руками стянула полы не застёгнутой куртки, и как будто нахохлилась.
– Скажи, а… Яся Акчурина из твоей «прошлой жизни» сильно отличалась от меня? – спросила она неожиданно.
«Провокаторша!» – подумал я, ёжась, и забурчал в ответ:
– Да такая же! Точная копия – и внешность, и повадки, и характер.
– Значит, она тоже любила тебя с седьмого класса, но так и не призналась сама… – взгрустнулось Ясе. – А ты и не заметил.
Я не нашёлся, что сказать, но щёки затеплились. Надо же, покраснел… Стыдно стало за свои «страдания» по Яськиному замужеству! А сколько лет девчонка маялась из-за тебя, дурака?
Впрочем, покаянные мысли терзали меня недолго – из-за угла вывернули две чёрные «Волги». Притормозили, качнувшись и скрипнув тормозами. Вышло человек пять.
Подтянутых, ладных парней в чёрных костюмах я отсеял сразу – обычные «прикреплённые» из кагэбэшной «семёрки» или из «Штази».
Моим вниманием завладел пожилой человек в длинном пальто нараспашку. На его худой шее болтался чёрный шарфик, не пряча стильную серую пару, а узкое лицо как будто было срисовано с киношного немца.
Волосы, хоть и тронутые залысинами, оставались тёмными, открывая высокий лоб. Глаза из-под набрякших век смотрели внимательно, а в том, как вздрагивал уголок тонкогубого рта, угадывался надрыв.
– Геноссе Эберляйн? – я перехватил взгляд гостя, брошенный на Ясю. – Тамара ждёт вас и… По-моему, она нервничает даже больше вашего!
Ясмина засмеялась, а «дед» вымученно улыбнулся.
– Никогда так не волновался! – его русский звучал почти чисто, хотя и чувствовалась языковая привычка оглушать звуки «г», «д» и «в». – Пойдёмте. А вы…
– Ясмина, – девушка присела в вежливом книксене. – Мы с Томой подруги.
– Андрей Соколов, – отрекомендовался я.
Секундной заминкой, пока мои извилины решали вопрос статуса, воспользовалась Яся. Обворожительно улыбнувшись, она представила меня:
– Томин жених!
– О-о! – мигом оживился «Вернер Гугович», и крепко пожал мне руку.
Я отзеркалил его улыбку, борясь с желанием отшлёпать Яську, и мы вошли в тесное парадное. Втиснулись в лифт.
– Хорошо, что все мы – худые! – хихикнула девушка, а я даже ущипнуть её не мог, куртка мешала.
У порога Томиной квартиры мы задержались, словно не решаясь войти, но дверь распахнулась сама, от толчка хозяйской ладонью.
Фрейлен Гессау-Эберляйн стояла навытяжку, изрядно побледнев. Вобрав глазами всю нашу троицу, Тома выделила меня – я уловил тёплый блеск – и сфокусировала взгляд на Эберляйне.
– Здравствуй… дедушка, – вытолкнула она, преодолев некий внутренний барьер.
И обоих словно расколдовали – спали чары неловкости, и дед с внучкой обнялись на пороге. Как родные.
– Здравствуй, Тома, – молвил старый Вернер, часто моргая.
– Проходите! – рассмеялась юная хозяйка, уступая место гостям. – Проходите все! И давайте радоваться!
Геноссе Эберляйн сочетал в себе интеллигентскую утончённость и пролетарскую простоту. С ним было легко, и вскоре от общей неловкости остался лишь налёт, оставленный первым знакомством. С непривычки.
Двумя часами позже, когда гости отдали должное безупречному пюре да отменной куре с подливкой из трав (а заодно и солёным помидорчикам от тёти Дины), разговор за столом незаметно перешёл от тем общих и обтекаемых к более тонким материям.
– Я нисколько не виню Жози, – негромко проговорил Вернер, опуская взгляд. – Она всегда была очень решительной дамой. Энергичной, пылкой – и чрезвычайно принципиальной. Уж не знаю, как сейчас, а в молодости она не признавала полутонов и оттенков. Всё в её мире было чётким и однозначным – белое и чёрное, свет и тень, лёд и пламень. И, когда в сорок восьмом я уехал в Германию по решению Коминформа[21], Жози сочла это разрывом. Хуже того – предательством. Я слал ей письма из Берлина, но после десятого или одиннадцатого по счёту послания, получил единственный ответ. На сложенном вдвое листочке из тетрадки, точно посередине, была выведена строка: «Ты для меня умер». Всё, больше я не писал. Следил за жизнью Жозефины и Эрни через друзей, через знакомых… Иногда получал открытки от тёщи – Фрида всегда была себе на уме. Когда мы с Жози жили вместе, она не принимала зятя. Вечно губы поджимала. Но почему-то расположилась ко мне, когда я уехал! Большое ей спасибо за ту фотографию, где Эрнест с мамой, в пионерском галстуке… Ему там лет двенадцать…
– Ты сильно скучал? – Тома зазвенела выставляемой на стол посудой.
– Первые годы – да, очень сильно. Пару раз хотел всё бросить и вернуться! А как? И куда? Нас, будто разведчиков в тылу врага, связывали обстоятельства. Да мы и были разведчиками… Особенно Жози. Я – так… Ну, разве что секреты переводов хранил. – Эберляйн усмехнулся. – Меня даже прозвали «голосом Хрущёва»…
– Дед, я обязательно поговорю с бабушкой! – блеснула глазами внучка. – Нельзя же так!
– Не буду отнекиваться, – грустно улыбнулся «дедушка Ве́рни». – Мне бы очень хотелось увидеться с Жози… Даже не поговорить, а просто увидеть её! Понимаю, что тридцать лет прошло, так ведь и я не молодею… И… Да, Тома, я приглашаю тебя в гости! Приезжай в Берлин, как только сможешь – и захочешь!
– Ладно, деда! – совершенно по-девчоночьи захихикала Мелкая. – Обязательно!
– Я очень рад, что встретился с тобой, Том. С дочкой Эрни, – мягко сказал Эберляйн. – И буду ждать твоего визита. А засим позвольте откланяться!
«Деда Ве́рни» мы провожали вдвоём с Ясей – у Томы глаза были на мокром месте – и долго махали вслед отъезжающим «Волгам». А когда стоп-сигналы, калившиеся красным, растаяли в полутьме арки, Ясмина сказала задумчиво:
– Знаешь, что было бы наилучшим вариантом? Проводить Томку в Берлин не одну, а вместе с Жозефиной Ивановной…
А я ощутил сильнейший позыв хоть как-то обелить свою зловредную натуру, не мучать бедную Яську собственническими переживаниями, да ещё напоказ.
– Ясь… – я нежно притиснул девушку. – Ты только фамилию не меняй, ладно? И Тома пусть свою оставит…
Ясмина неожиданно хихикнула.
– А я позавчера предложила Маркову зваться Акчуриным! – живо заговорила она. – А тот ни в какую! «Не хочу, не буду!»
– Ну и дурак, – фыркнул я. – Мог бы стать дворянином безвозмездно, то есть даром! Ну, что? Пошли?
Яся повернулась ко мне. Положила ладони на мои щёки и нежно поцеловала, едва касаясь губ.
– Я сама! – выдохнула она. – Тут метро рядом совсем. А ты поднимайся к Томе.
– Ясь…
Девушка крепко закалачила руки вокруг моей шеи, и сбивчивый шёпот опалил ухо:
– Я очень люблю тебя, Дюш, и никогда не брошу! Даже не надейся, хи-хи… А Тома, правда, тебя ждёт! Иди…
Отступив, Ясмина послала мне воздушный поцелуй, и сбежала по лестнице, быстро-быстро перебирая ступеньки. Зашагала, удаляясь, а я послушно вернулся к лифту, похожему на нишу в стене. Палец утопил клавишу с цифрой «8».
«Ровно через полтора года перееду сюда насовсем… – напомнил я себе. – Интересно, а фрау Гессау-Эберляйн в свадебном платье влезет в эту кабину, да ещё вместе со мной?..»
Лифт замер, дверцы разъехались, а мысли обнулились – на пороге нашей квартиры стояла Тома.
Она сияла от счастья. И ждала меня.
Снег потихоньку таял. Серел на слабом солнцепёке, за ночь покрывался хрусткой ледяной корочкой, а к полудню ещё пуще проседал, оплывая и сочась холодной влагой.
И лёд в каналах набухал – местами бледно-зелёный или цвета снятого молока, он расходился синеватыми трещинами, стеклисто блестя талой водой.
Долгая ленинградская весна не слушается календаря, может и на Восьмое марта снегом забросать. И будет тянуть, тянуть, боязливо, с опаской отвоёвывая у зимы по градусу, по половинке градуса, по четвертинке…
А люди всё равно радуются! Робкому теплу, разлитому в сыром воздухе, неявному запаху прели, даже собственной тени – стало быть, солнце и светит, и греет. А там и до летней жары недолго…
– Хорошо… – вымолвила Тамара, жмурясь и подставляя лицо солнцу. – Правда, Ясь?
Ясмина шла справа от меня, немного уклоняясь, чтобы не мешать, но шагала в ногу. А Тома ступала слева, часто касаясь моего бока то бедром, то плечом, словно желая лишний раз удостоверится: я рядом.
Мелкая щеголяла в короткой мутоновой шубке – Жозефина Ивановна купила её в Ташкенте. Причуды плановой экономики – рядиться в дефицитные меха было проще на жарком юге.
– А я не люблю весну, – Яся гордо мотнула головой, отбрасывая чёлку набок. – Нет, ну, не так, чтобы совсем не любила… Просто вешняя пора нравится мне как-то… очень избирательно. Вот, когда сухо и тепло, и пахнет сиренью – это здорово. А когда сыро, зябко и слякоть… Бр-р-р! – передёрнула она плечиками.
– У природы нет плохой погоды, – выговорил я примирительно.
– Ой, а сам-то! – девушки, не сговариваясь, отпасовали дуэтом, и тут же засмеялись.
– А что, неправда? – улыбаясь, сказала Ясмина. – Одна осень на уме!
– Но, чтобы без затяжных дождей! – отзеркалила Тома её улыбку.
– Ага! – подхватила подруга. – А лето – без духоты и пыли!
– И чтобы мухи не зудели! – дополнил я список.
– И комары не кусали! – хихикнула Мелкая.
Я ласково приобнял её, буквально на секундочку, тут же убирая руку, но девушка отстранилась не сразу. А у меня перед глазами словно кадры прокрутились – отрывок из не снятого фильма «про любовь».
…Белая хрустящая простыня, матовая бежево-золотистая кожа с мелким бесцветным пушком, разметанные тёмные волосы, и вот эти карие глаза со сладкой мукой смотрят куда-то сквозь потолок…
– О чём задумался, детина? – радостно прозвенела Тома, пихая меня локотком.
– О будущем, – ответил я с неловким смешком. – О настоящем. И о прошлом.
– Ого! – воскликнула Мелкая, расшалившись, и понизила голос до зловещего: – Индюк тоже думал, да в суп попал! Так мама говорила… – она сразу потускнела, затихая.
Я снял перчатку, и ласково взял Тому за руку, сжав озябшие тонкие пальцы. Девушка приткнулась на секундочку, безмолвно благодаря.
– А куда мы идём? – произнесла она уже окрепшим голосом.
– Пришли уже, – защебетала Яся, успокаивающе поглаживая Мелкую по плечу.
Мы свернули с Большого проспекта на 11-ю линию, обойдя старый шестиэтажный дом – и вот он, вход, прямо на углу.
Кафе «Фрегат».
И кухня, и сервис тут – выше среднего, но ресторанным статусом заведение обделили, чему студенты Горного или универа были несказанно рады – на «палубе» кафе можно было посидеть с девушкой рублей за пять. Конечно, на стипендию особо не разгуляешься, но раз в месяц – почему бы и нет?
За дверьми «Фрегата» всё, как полагается – раздевалка с барьером и тучный гардеробщик, принявший наши вещи с достоинством короля в изгнании.
А вот единственный зал меня разочаровал. Окон то ли не было вовсе, то ли их закрывали красочные панели, расписанные по мотивам петровской эпохи – сплошные парусники, жеманные гофдамы да бравые гардемарины в треуголках.
Романтично, атмосферно – и темновато. Зато – кабинки.
Вот в такой мы и устроились. Уединились.
Первым делом освежились «Петровским квасом», резким из-за хрена, а подавали пенный настой в серых кружках с синими надписями «Виватъ Пѣтру!».
Заказали салат «Лоцманский» – со шпротами и сыром; блинчики с чёрной икрой – и «Куру по-купечески», под тягучим орехово-сливочным белым соусом, да на этакой стальной сковородочке…
Постепенно я простил «Фрегату» мрачноватый интерьер, будто срисованный со старинной портовой таверны. Хотя бы за «винтажную» бело-синюю посуду – среднее арифметическое между Дельфтом и Гжелем – и без бледного глазурного клейма «Общепит». А уж как нежилось моё капризное нутро!
– До чего же вку-усно! – стонала фрейлен Гессау-Эберляйн, щепетно держа блинчик.
Сдержанная Яся, лишённая милой Томиной непосредственности, выражала себя блаженной улыбкой, а мне оставалось самое простое – поддакивать обеим.
– Товарищи девушки! – торжественно провозгласил я, поднимая тост. – Поздравляю вас с наступающим – с 8-м Марта! Желаю вам большого счастья и долгой любви! Пусть исполнятся самые сокровенные желания и сбудутся мечты!
Подружки, сидевшие напротив, улыбнулись одинаково – снежок в розе! – и наши кружки сошлись, клацая керамическими боками, выбивая забытый за столетья перестук.
– Надо и на следующий год собраться здесь же, в этот же день! – предложила Тома, оживлённо поблескивая из-под вороной чёлки выразительными тёмно-карими глазами. – Мне та-ак понравилось… А то восьмого слишком много суеты и «обязательной программы»!
– Согласна, – тряхнула головой Ясмина, глядя на меня в упор. – Хорошая традиция…
Я незаметно кивнул.
– Томочка, – вкрадчиво заговорила Яся, – мы с тобой любим одного и того же… мужчину. Да. Скажи… А ты никогда не задумывалась, кто он, этот Дюша Соколов?
Растерявшись, Тома взглянула в мои глаза, но я не улыбнулся, лишь бы подкинуть потрясённому девичьему сознанию простенькую версию жестокой шутки или дурацкого розыгрыша.
Честно говоря, меня страшил сегодняшний разговор, задуманный нами с Ясей, но он был совершенно необходим.
Особенно теперь, когда душу грели драгоценные воспоминания о воскресной ночи, о любовном бесстыдстве, о признаниях, что срывались с исцелованных губ, возносясь к небесам, как молитвы о счастье.
Если бы Яся не вычислила «гостя из будущего», я бы, наверное, так и таился от обеих, но я раскрыт – и не хочу обижать Тому своим недоверием.
Возможно, поклонники Штирлица презрительно усмехнутся – слабак-де, не герой последнего шага! Выдал тайну какой-то девчонке! Плевать.
Это мне от КГБ или ЦРУ нужно прятать своё тайное житие, а вот с будущей женой… Мы станем вести его вместе – и в горе, и в радости.
Я посмотрел на Тому, Тома посмотрела на меня, перевела взгляд на Ясю и тихо спросила:
– А вы смеяться не будете? – Она сразу покраснела, будто сказала что-то неприличное.
Яся перестала вертеть ложечку в стакане.
– Не будем, – бросила она обещанье наугад.
Тома послала слабую извиняющую улыбку, и заговорила вполголоса, словно посвящая нас в фамильный секрет:
– Я давно думаю, что Дюша не совсем… отсюда. Не из нашего времени, что ли…
Я поперхнулся квасом.
– Почему? – Яся очень медленно поставила стакан на блюдце.
– Не знаю, как это правильно объяснить… – Тома замолчала, смешавшись, и лишь на её высоких скулах всё ярче разгорались пятна нервного румянца. – Понимаешь… Я не как ты, Ясь. Я не умею по… по науке, чтобы всё расчислить по пунктам. Просто… Ох… Дюша на меня иногда смотрит так… не как мальчик смотрит на девочку. И даже не влюблённо, а как человек, который меня уже однажды потерял! Или не успел спасти…
Я похолодел. Внутри как будто разверзалась звенящая пустота.
– Том…
– Нет, дай договорю! – взмолилась девушка безо всякой театральности. Лишь бы ей освободиться от невысказанного. – Ты со мной не знакомился, Дюш. Ты будто возвращался! Понимаешь? Ты с самого начала вёл себя со мною так, будто заранее знал, где мне больно. Не угадывал – знал! Где нельзя шутить. Когда надо отступить или удержать. А иногда говорил такие вещи, которые девчонке моего возраста вообще никто не скажет! Не потому, что умный, а потому… м-м… Словно ты уже видел, что будет, если не сказать!
Яся молчала.
– А ещё ты всё время… как будто торопился! – продолжала Тома, не поднимая глаз. – Не в мелочах, внутри торопился. Как человек, которому дали второй шанс прожить его же жизнь, и сказали: хоть теперь не опоздай! Я сначала думала, что это из-за меня. Потом поняла – не только. Ты вообще так живёшь. Как будто однажды уже опоздал!
Яся по-прежнему безмолвствовала, рассеянно глядя в сторону. Томина догадка была не аналитической, а интуитивно-экзистенциальной. Для Мелкой ключом стали не анахронизмы, а моё отношение к ней. И это потрясло Ясмину.
– Том, – молвил я негромко, – в нашей квартире висит полка с книгами – остались от бывших жильцов…
При слове «нашей» глаза у Мелкой влажно заблестели, а Яся наметила одобрительную улыбку.
– … Я видел там книгу Лагина… того, кто написал «Старика Хоттабыча». Называется «Голубой человек». Там про нашего современника, студента-заочника. О том, как его сознание, личность, душа переносится из тысячи девятьсот пятьдесят девятого в тысяча восемьсот девяносто четвёртый год, в тело крестьянина Егора… Читала?
Тома часто закивала.
– Да! – выдохнула она. – Читала… И думала о тебе! Не понимала ничего, не верила, твердила постоянно, что ты же не придуманный, ты живой! Спорила, спорила сама с собою… Не постоянно, вечерами только… Спать ложусь, и думаю, представляю тебя, а всё так смутно, так странно! И письма твои, и слова… И твой взгляд! – неожиданно примолкнув, девушка побледнела, обращая ко мне расширенные глаза, и выдавила: – А… Как тебя звать по-настоящему?
Чувствуя, что задыхаюсь, что сердце колотится где-то у самого горла, я выговорил медленно и чётко:
– Андрей Соколов. Из две тысячи тринадцатого года я попал в тысяча девятьсот семьдесят седьмой. В себя.
Тома медленно встала. Она приближалась ко мне мелкой, ломкой поступью, придерживаясь обеими руками за край стола, а я был готов ко всему – к горьким слезам, к нестерпимой обиде, даже к хлёсткой пощечине, – и не двигался, заранее обмирая.
Но девушка порывисто обняла меня, прижалась, всхлипывая и целуя, и зашептала, щекоча ухо сухими губами:
– Значит, я тогда влюбилась в
Я притиснул Мелкую, гладил её по спине, бездумно перебирая пряди, и ощущал то самое созвучье полное, блаженнейшее сопряженье и сердца, и ума.
Яся отчётливо выдохнула и чуть порозовела, глядя на нас. Глаза у неё блестели обильной влагой.
«Учредительное» собрание «Антареса» назначили на четыре часа, в аудитории, где раньше у кого-то шла матстатистика. На доске ещё оставались плохо стёртые хвостатые сигмы, а на первой парте Яся разложила списки стройотряда, папку с заявлениями, тетрадь для протокола – и мою сумку, с газетой, засунутой в боковой карман, куда я обычно складываю шариковые ручки и карандаши.
Разумеется, Яська всё равно заметила. Она почти не обращала внимания на сумку, то есть посмотрела ровно один раз. Я поймал этот короткий взгляд и понял: спрятал плохо.
Значит, теперь она просто ждала с терпением истинного шахматиста, каким же будет ответный ход.
Мой вздох вышел не наигранным. Ибо правду говорят, что жить с красавицей очень нелегко, но, если она ещё и умница, тяжелее вдвойне!
Согнав страдальческую складочку, залёгшую над переносицей, я взял мел и крупно вывел на доске:
Ниже прописал чуть мельче:
Я отступил на шаг, любуясь кривоватыми строчками, и обернулся к восходящим рядам:
– Товарищи, по пятому пункту сразу предупреждаю: жалобы на тяжёлую судьбу, плохую погоду, комаров и командира принимаются в письменном виде – и только после возвращения!
В аудитории засмеялись, а мне показалась смешной сама рассадка – последние, самые высокие ряды пустовали. Никто не прятался на «камчатке», избегая зоркого профессорского взгляда – все свои.
– Командира, – продолжил я с иезуитской улыбочкой, – мы сегодня не выбираем. Командир уже назначен «Большим комитетом» по представлению факультетского комсбюро. Так что, если кто-то из «бесов» вынашивал зловещие планы устроить переворот, пусть терпит до следующего революционного момента.
– «И бес, посрамлен бе, плакаси горько», – архиерейским баском продекламировал Боря Коточигов.
– Изыди, «Боб»! – пихнул его в бок сосед по парте.
Тёмненькая черноглазая Лира прыснула в ладошку.
– А обжаловать можно? – поднял руку Сёма Злотин.
– Можно, – серьёзно ответил я. – В «Спортлото».
Смех стал громче, скатываясь по рядам.
– Медработника тоже не избираем, – продолжил я официальным тоном. – Его назначает областной штаб студенческих отрядов. Будет человек с дипломом фельдшера, бинтами и правом лечить нас… Снаружи йодом, внутри – касторкой. А вот комиссара, мастера и инструктора по ТэБэ избирает первое собрание отряда. То есть вы. Прошу отнестись к вопросу серьёзно.
Я положил мел, отряхивая пальцы, сел за первую парту и открыл папку.
– Для порядка и протокола нужен секретарь собрания. Предлагаю Елену Штерн. Возражения есть?
Возражений не было.
Лена, стройная кудрявая первокурсница, чинно присела с краю стола, будто в президиуме. Открыла тетрадь, подкрутила поршенёк авторучки, чтобы выступили чернила.
– Я готова, Андрей.
Кивнув, я тряхнул ворохом бумаг.
– Первый вопрос: утверждение списочного состава… – Расправив верхний лист, поднял глаза на аудиторию: – Сразу предупреждаю тех, кто решил, что стройотряд – это дача с зарплатой. У вас сейчас последний шанс уйти – без объяснений, без последствий… Потом будет поздно.
В аудитории зависла пауза. Кто-то криво усмехнулся, кто-то заозирался, словно ища сочувствия, но никто не встал.
Кивком отметив статус кво, я продолжил мерно излагать:
– На сегодняшний день в составе «Антареса» тридцать два человека. Двадцать девять студентов матмеха, ещё двое с физфака по согласованию с нашими комсомольскими бюро, и один товарищ, которого мы пока считаем человеком, особью вида Хомо сапиенс, хотя он до сих пор не сдал медицинскую справку, подтверждающую данный факт…
– Я сдам! – крикнули с третьего ряда.
Яся сидела во втором ряду у прохода и листала блокнот. Не поднимая головы, она уточнила:
– Завтра до двенадцати.
– А до двух можно? – жалобно взвыли на третьем ряду.
– До двенадцати. – Ясины брови начали угрожающе сходиться.
– А если деканат…
– До двенадцати! – отрезала Акчурина и выставила в блокнот короткую галочку.
Я первым выдавил голливудскую улыбку:
– Вот, товарищи, вы сейчас наблюдали, как работает будущая дисциплина отряда! Возражения по списочному составу есть?
Возражений не оказалось. Были уточнения, громкий шёпот, попытка вспомнить, кто всё-таки едет вместо «заболевшего» Севы Котомина, и короткий спор о том, считать ли гитару личным имуществом или общественно полезным инвентарём. Но список утвердили быстро.
Лена Штерн сосредоточенно и ловко, как заправский каллиграф, вывела в тетради: «Постановили: списочный состав ССО „Антарес“ утвердить».
– Второй вопрос, – медленно проговорил я, кладя ладонь на папку. – Выборы комиссара отряда.
В аудитории сразу стало тише.
– По традиции, кандидатуру комиссара представляет командир. И обычай этот не случаен. Командир делает деньги, – сказал я внушительно. – То есть отвечает за объект, договор, наряды и сроки. А всем остальным – тем, что превращает тридцать два человека из списка в отряд, – занят комиссар. Комиссар – не тот, кто говорит лозунгами, и не надсмотрщик от комитета комсомола. Это второй центр ответственности – и не как бы, а именно так! Поэтому командир должен сказать открыто: вот с ним или с ней я готов работать и могу доверить управление отрядом!
В аудитории одобрительно загудели. Про деньги все поняли сразу, про «из списка в отряд» – через секунду, но тоже уразумели.
Я выдержал мхатовскую паузу.
– Я с ней учился в одном классе, – добавил уже спокойнее. – От первого звонка до «Алых парусов». Десять лет. И за все эти десять лет она ни разу меня не подвела. Ни разу.
Яся, сидевшая сбоку, подняла глаза. Замерла на мгновение, словно проверяя, не ослышалась ли, а затем спокойно закрыла блокнот, грациозно, по-балетному, встала и вышла вперёд.
Сегодня на ней был тот самый джинсовый «деньрожденный» полукомбинезон с юбкой чуть выше колена; под ним – чистенькая серенькая водолазка.
Сейчас костюмчик уже не стоял колом, как в декабре, а мягко облегал, не скрывая достоинств стройной фигуры и подчёркивая красивые длинные ноги. Прямая спина, уверенная посадка головы, спокойный, внимательный взгляд серо-стальных глаз…
Было на что посмотреть со вкусом!
В аудитории сразу стало заметно тише: теперь Ясмину увидели все. Я тоже глянул – слишком внимательно для вожака, хотя и слишком наскоро для человека, распираемого желанием смотреть гораздо дольше, и не украдкой.
Однако, «орднунг унд дисциплинирен» прежде всего. Скрипя душой, я заставил себя вернуться к повестке дня.
– Предлагаю избрать комиссаром стройотряда «Антарес» товарища Акчурину Ясмину Рамиловну.
Тишина не продержалась и пары секунд.
– А чего тут обсуждать? – насмешливо фыркнул Кезя. – Да она любому из нас мат в три хода поставит! Включая тебя, командир.
Зал подорвался хохотом.
Яся обратила на Кузнецова тот самый взгляд, от которого у людей обычно улучшалась память на несданные документы, но тут же мягкая улыбка тронула девичьи губы:
– Некоторым мат ставить не нужно – сами сдаются на втором ходу.
Смех загулял ещё громче. Я поднял руку, и спросил деревянным голосом:
– Другие кандидатуры есть?
Молчание.
– Возражения?
Из заднего ряда лениво донеслось:
– А смысл?
– Чтобы в протокол занести, – улыбнулся я уголками рта.
Секретарь собрания фыркнула и уткнулась в тетрадь.
– Кто за то, чтобы избрать товарища Акчурину Ясмину Рамиловну комиссаром студенческого строительного отряда «Антарес»?
Руки поднялись сразу. Взметнулись почти одновременно. Даже те, кто обычно голосовал с видом философского сомнения, сейчас не стали изображать внутреннюю борьбу.
– Против?
Ни одной руки.
– Воздержались? – Штерн застыла на секунду, и вытолкнула: – Единогласно!
Яся не улыбнулась, лишь чуть опустила голову, будто приняла не должность, а некую тяжёлую ношу, которую теперь придётся нести аккуратно и долго.
– Спасибо, товарищи, – согласилась она степенно и наметила улыбку: – Постараюсь оправдать доверие.
– Мы уже боимся! – Кезя испуганно округлил глаза.
Ясмина прищурилась на него с вызовом:
– Я всерьёз-то ещё ничего не начинала.
Впечатлившись комиссарской решимостью, собрание ещё минут двадцать вязло в мастере, технике безопасности, сапогах, спальниках, котлах, гитаре, инструментах, фотографиях на пропуска и «политическом» вопросе: нужно ли брать с собой радиоприёмник, который «ловит все голоса»?
Мастера утвердили быстро: Коля Явор сам поднялся и напел ласковым голосом, что, «если какой-нибудь коекакер на стройплощадке бросит пилу зубьями вверх», то он объяснит ему суровый быт советского травмопункта. Во всех живописных подробностях.
Инструктора по технике безопасности выбирали дольше всех. Как только вскрылось, что Толя Керов недавно выстирал свой студенческий билет вместе с джинсами, начались ехидные прения. Однако после моей короткой характеристики: «Скучный, внимательный, занудный – то есть идеально подходит», отряд всё-таки проголосовал «за».
Народ шумел, спорил, хохотал, записывал и перечёркивал, забывал и снова вспоминал. Я отвечал на вопросы, Яся уточняла, и постепенно становилось ясно: отряд избрал вторую половинку верховного главнокомандования.
Когда, наконец, наше вече стало расходиться, аудитория ещё долго не пустела. Лёнька Мальво возвращался за тетрадью. «Боб» Коточигов спорил в дверях о том, сколько брать струн. Боря Шойхет канючил, вопрошая, можно ли донести справку завтра.
– Нельзя, – безмятежно забросила Яся ответ.
– А послезавтра?
– Можно. Если завтра помрёшь.
Вопрос отпал. Наконец дверь закрылась, хотя гомон всё ещё доносился из коридора, спугивая тишину, а в аудитории остались только командир с комиссаром. Протокол собрания лежал на столе, меловые сигмы белели на доске, а моя сумка приткнулась под партой.
Яся аккуратненько положила карандаш на блокнот, и уголки её губ, до того поникшие, начали задираться вверх.
– Теперь доставай.
Я поднял глаза.
– Что?
– Что ты весь день прячешь в своей сумке.
Я глянул на сумку, потом на подругу, бурча:
– Ничего я не прячу.
– Дюш…
– Там… э-э… списки.
– Там газета!
Я примиряюще выставил ладони, и достал из сумки сложенную «Ленинградку».
– Хотел… э-э… после голосования показать.
– Почему после?
– Потому что сегодня день избраний и назначений.
Не сводя с меня заинтересованных глаз, Яся развернула газету.
Заметка была маленькая. Сухая. Почти незаметная. Из тех, которые обычный читатель если и пробегает глазами, то забывает на пятой секунде.
Комиссариня дочитала, вернулась глазами к фамилиям, потом посмотрела на меня.
– Ты считаешь… – спросила она дрогнувшим голосом. – Это моих рук дело?
– Да причем тут «считаю»… – фыркнул я. – Уверен на сто процентов! Тут как в политике… Хм… А что здесь ещё, кроме политики? Ну, можно воспользоваться ситуацией – и это обычный, текущий уровень. А можно ситуацию создать! И это уже высшая степень.
– Ничего я не создавала! – Яся обхватила себя руками, словно её зазнобило. – Никого не снимала, и не «двигала» дядю Вадима в секретари!
– Пра-авильно! – ясно улыбнулся я. – Ты всего лишь не дала сломать одного мальчишку.
– Стругацкого? – Ясины глаза вновь пробежали по заметке. – Ходырева освободили «в связи с назначением начальником Ленинградского морского училища»… Это повышение?
Я не удержался и смешливо хрюкнул.
– Ясь, сама подумай, – сказал с проникновенностью. – Секретаря горкома партии сделали начальником ШМОньки!
И без того разволнованная, комиссариня не сдержалась:
– Дюш, мы, вообще-то, в аудитории, а не… а не у пивного ларька!
– Ладно, ладно! – покладисто капитулировал я. – Формулирую культурно: Ходырева оттащили с фарватера в тихую гавань. Такую, знаешь, затянутую ряской! А человека из тихой гавани никто председателем исполкома Ленсовета не сделает. Это даже не смешно.
Яся озадаченно нахмурилась.
– Почему именно председателем исполкома?
Я помолчал.
«Слишком быстро сказал…»
Но отступать было поздно.
– Потому что в моём будущем, – проговорил медленно и раздельно, – это была бы его следующая большая ступень карьеры. Горком, потом область, потом городское хозяйство. Ленсовет, исполком, председатель… Если бы Ходырев удержался. Но он сам полез туда, куда умные люди не лезут! Захотел показательной порки Братьев через сына Бориса Натановича! Минцев это понял – он мне всё честно рассказал про докладную. Значит, и Блеер понял. Носырев, думаю, понял особенно хорошо! А дальше аппаратчики сделали вид, что просто рассмотрели организационные вопросы!
Яся, борясь с растерянностью, неторопливо взбила растрепавшуюся чёлку.
– Но я ведь… – девичьи щёки залило теплом. – Я ведь тебе ничего не сказала! Ну… что надо делать через поисковиков. Через обком, через то, что мальчишку нельзя будет бить, если он окажется уже не «сыном Стругацкого», а членом нашего клуба.
Я посмотрел на подругу, не улавливая траекторию её мысли.
– Не сказала.
– А ты всё равно сделал именно так!
– А как ещё?
Ясин взгляд внезапно блеснул пониманием, и стал игриво-снисходительным.
– Вот именно!
Признаться, я не сразу вник. А когда до меня дошло, стало даже как-то неуютно. Ясмина не подсказывала ход. Она просто выставила передо мной шахматную доску – и молча смотрела, найду ли я единственное решение партии.
– Ты просчитала всю многоходовку? – с фальшью в голосе восхитился я.
– Не до фамилий в горкоме! – быстро ответила Яся. – До направления. Я знала, что ты не пойдёшь просить за Андрея, как за сына писателя. Это слабая линия. Ты просто сделаешь его общественно-полезным раньше, чем его успеют назначить общественно-вредным!
– И промолчала? – сощурился я.
Яся отвела взгляд, а губы её изогнуло ехидцей.
– Если бы сказала, ты бы начал спорить.
– Я?!
– Ты! Из принципа.
В лёгком запале я хотел было возразить, но внезапно понял, что она права.
– Значит, ты меня просто усадила за расставленный этюд и дала самому сделать мат?
В серых глазах мелькнуло весёлое одобрение.
– Ну, не совсем так… – затянула Яся, складывая «Ленинградскую правду», – но принцип верный. Я просто позвонила тебе! А дальше ты сделал то, что должен был.
– Удобная формулировка… – пробормотал я. – Вполне в стиле Марка Аврелия…
– Главное, точная.
Ясмина сложила газету ещё раз, уже машинально, и положила ладонь поверх сгиба.
– Дюш, нам мало понимать друг друга с полуслова, – заговорила она прочувствованно. – Это красиво, а для семейной пары даже идеально, но в нашем случае слишком… мало, что ли. Необходимо, но недостаточно. Надо, чтобы и без слов тоже всё у нас получалось! Чтобы я могла только показать тебе позицию – и знать, что ты не полезешь в слабую линию. А ты должен быть уверен, что если я молчу, то не потому, что мне всё равно.
– Значит, тот звонок был испытанием?
Яся прищурилась на меня с вызовом.
– Скорее, проверкой связи.
– И как?
– Работает!
Девушка просветлённо улыбнулась, а я вдруг понял, до чего же мне повезло. Не когда Яся стала моей, а чуть раньше – в ветренный сентябрьский день. Тогда она переступила через себя и высказала то, что я сам должен был увидеть, уяснить, учуять! Без того признания не было бы звонка, выправляющего хромые судьбы.
Мне даже представилась невероятная картина прошлого.
А что, если Сущность уже много раз реплицировала в альтернативные временные потоки матрицы сознания Андрея Соколова? И каждый раз эти миры коллапсировали именно потому, что энный Дюха не обретал достойной напарницы? Либо та ещё не родилась, либо ходила в класс на год старше, либо, как водится, он не обращал на неё внимания, а девушка из гордости не признавалась ему? И только сейчас, спустя много сотен растраченных дублей, тандем вдруг «сросся»? А без партнёрши, которая, как минимум, равна попаданцу интеллектом и при этом местная креатура, а не ксенохронарный объект, миссия его в принципе невыполнима?
Безумная идея? Вспомним известного фата по фамилии Юрковский, и как он говаривал: «Что мы знаем о вероятностях?»…
– И это всё? – спросила Ясмина, кивнув на заметку.
– Не-ет! – протянул я, довольно жмурясь. – Это только первое отделение Марлезонского балета! А вторую часть покажут завтра.
Яся озадаченно моргнула.
– Что – завтра?
– Завтра пленум обкома ВЛКСМ. Понимэ?
– Понимэ, – серьёзно кивнула девушка. – А почимэ?
Я еле удержал в себе тихий восторг.
– А потому что Бабаев был вторым секретарём обкома комсомола! Теперь он ушёл в горком. Место освободилось!
Яся молчала от силы секунды три.
– «Варька з Шепитивки»?
– Вот за это тебя и избрали комиссаром! – экспрессивно воскликнул я.
– Не уходи от ответа.
– Да. Думаю, Таневу.
– Из-за этого же?
– Не только, – мотнул я головой. – Но история со Стругацким показала, что Варвара умеет вести официальную линию чисто. Не болтает лишнего, не путает помощь с самодеятельностью, не теряет людей по дороге. Для аппарата это редкое качество, а потому ценное.
Яся задумчиво посмотрела на газетную заметку – теперь она различала между строчек чей-то конец и чьё-то начало.
– А-а… А Варвара знает, кому обязана такой стремительной карьерой?
Я отчётливо прифыркнул.
– Понятия не имеет.
– И не надо, наверное, просвещать, – поспешно сказала Ясмина.
– Надо! – сказал я уже без улыбки.
Девушка подняла глаза.
– Зачем? – кротко спросила она.
– А затем, что такие люди должны знать, кто обеспечил их взлёт! Не для благодарности даже, для гигиены. Чтобы не решила, будто карьерные дорожки сами собой подметаются!
– Дюш, ну это… – Яся покрутила кистью в воздухе, подбирая слово. – Некрасиво как-то.
– Некрасиво – забывать, что метлу, которая чистит путь наверх, иногда держат чужие руки! – молвил я назидательно. – Танева – умная, сильная, зубастая. И дарования у неё есть. Но сегодня она поднимается к высотам власти не только потому, что такая замечательная. Ей место освободили Ходырев, Минцев, Носырев, Бабаев! И один ма-аленький звонок от тебя.
– Не впутывай меня туда! – Яся сложила ладони в просящем жесте.
– Надо, – твёрдо сказал я, с лёгкой улыбкой глядя ей в глаза. – Пусть не сейчас, но… Надо, Яся, надо!
– И что ты ей скажешь? – вздохнула девушка, смиряясь.
– Правду. Что в этой истории камешек в воду кинула ты. А круги дошли и до неё.
Яся присела на край стола, и заёрзала, умащиваясь поудобнее.
– Камешек?
– Камешек, брошенный одной тёмненькой сероглазой девушкой в воды океана Мироздания, – с чувством заговорил я, – и породивший колоссальные тектонические сдвиги!
Яся посмотрела на меня строго, но в серых глазах уже протаяло то выражение, которое я любил и побаивался: девушка одновременно сердилась, понимала, что я прав – и просчитывала варианты.
– Значит, сегодня меня избрали комиссаром маленького стройотряда, – медленно проговорила она, – а завтра из-за той же «созданной ситуации» могут избрать второго секретаря обкома комсомола?
– Формально – не из-за тебя.
– А неформально? А-а! – развеселилась Яся. – Боишься мата в три хода?
– Поздно бояться, – горестно вздохнул я. – Ты мне его уже поставила.
За дверью кто-то крикнул:
– Командир! Тебя там комитет ищет!
– Иду!
Я сложил газету по старым сгибам, но Яся протянула руку:
– Дай! Комиссару надо знать, какие организационные вопросы уже рассмотрело Мироздание.
– Держи, – заулыбался я.
«Ленинградская правда» легла в Ясину папку, шелестя о протокол, где аккуратным почерком было выведено: «Избрать комиссаром ССО „Антарес“ т. Акчурину Я. Р.»
Я проводил взглядом обе бумаги, и выразился с чисто «правдинским» пафосом:
– А хорошая у города будет смена!
– Не сглазь, – со скепсисом откликнулась Яся.
– Это не сглаз. Это прогноз.
– Твои прогнозы, Дюш, начинают плохо влиять на кадровую политику Ленинграда.
– Ничего. Завтра проверим!
Ясмина сунула папку под мышку.
– Пойдём, командир, – важно сказала она. – Пока нас самих не «рассмотрели»!
И мы вышли из аудитории: назначенный командир и единогласно избранный комиссар. В наших сумках лежали списки на сапоги и спальники, а впереди уже расходились круги по воде – шире, чем кто-либо из нас мог просчитать.
От Старой площади до Красной ехать недолго – широченный, будто распластанный «ЗиЛ» мигом домчит. Андропов, откидываясь в мякоть кожаного сиденья, усмехнулся своим мыслям.
Ещё совсем недавно этот путь был короче – он тогда во-он оттуда выезжал… Глаза за линзами очков скользнули по величественному и одновременно простому памятнику Дзержинскому – бронзовой оси, вокруг которой «вертелась» площадь – и мельком измерили громадный жёлтый фасад.
Юрий Владимирович даже высмотрел окна бывшего кабинета, но уловил лишь глухой блеск стёкол.
«Всё проходит, – подумал он меланхолично. – Поезд ушёл, вокзал остался…»
Ю Вэ насчитал восьмую «Ладу», проехавшую по встречке, и кивнул с каким-то детским удовлетворением. А вчера он только пять авто насчитал. Растёт благосостояние трудящихся!
Усмешка скривила губы секретаря ЦК: рано статистику ведёшь, даже такую наивную. Многое ли изменится за какой-то год?
Хочется, конечно, очень хочется убедиться, что всё не зря, что есть толк, что «жить стало лучше, жить стало веселей». Но гуляют в умах и другие слова: «Поспешишь – людей насмешишь». И вообще – «семь раз отмерь»…
Вывернув мимо храма, похожего на торт, гениального в своей варварской эклектике, лимузин с разгону въехал за ворота Спасской башни. Лощёный офицер проверил документы и молодцевато козырнул.
«Зелёный свет…»
«ЗиЛ» тронулся, еле слышно урча мощным мотором. Машина уже не мчалась, а доезжала, пока не подкатила к зданию Совета министров.
«Дальше – ножками», – закряхтел Андропов, выбираясь.
Неверное мартовское солнце окатило теплом, и тут же, словно сговорившись с шалой весной, заиграли куранты, разнося над Москвой такую знакомую, с детства слышимую мелодию. Следом поплыли, дрожа медным гулом, два набатных удара.
«Успеваю», – подумал Ю Вэ.
За порогом дворца его встретили знакомые ребята из «девятки» – улыбнулись скупо, но все разом, как по команде.
«Помнят», – мелькнуло в голове.
На совещание Андропов не опоздал, хотя и зашёл в кабинет Громыко последним. Приглашённые ещё стояли, громко переговариваясь.
– Вернулся, значит… этот ваш… Квинт Лициний? – с издёвкой вопрошал Устинов.
– Отозвали из отпуска! – хохотнул Огарков.
Иванов, в феврале утверждённый начальником ПГУ[22], сдержанно улыбался, один лишь раз вымолвив в манере Джеймса Бонда:
– Ноу комментс.
Ю Вэ молча подошёл и пожал ему руку.
– Борь, – спросил он негромко, – как передавали письмо?
– Минцев отчитался вчера вечером, – вполголоса доложил Борис Семёнович. – С Андрея Соколова оперативный контроль пока не снят, однако весь день восьмого марта он находился дома. Судя по всему, поздравлял мать… На па́ру с отцом. А письмо было отправлено именно в этот день! И откуда, знаешь? Из Ульяновска!
– М-да… – вымолвил Андропов, привычно сосредотачиваясь. – А друзья? Подруги?
Иванов завистливо фыркнул.
– Андрей встречается с одной девушкой и… э-э… и ещё с одной, но обе не покидали Ленинград ни в праздник, ни до, ни после.
– Короче, – подвёл черту Ю Вэ, – в пустой след.
Начальник ПГУ развёл руками, воздыхая.
Из Ореховой комнаты показался Громыко. Прикрыв за собою дверь, он почти демонстративно расстегнул пиджак и ослабил тугой галстук, глуховато обронив:
– Присаживайтесь, товарищи.
И сам, против обычая, тоже устроился за длинным столом для совещаний. Остальные расселись напротив, погрохатывая стульями.
– Юрий Владимирович, вам слово, – распорядился генсек.
– Ну, для зачина… Можете меня ругать, товарищи, – криво усмехнулся Андропов, облокачиваясь на столешницу, – но я даже рад был полученному письму. А то, знаете, мне в последнее время как будто чего-то не хватало!
За столом вежливо посмеялись.
– Нет, если серьёзно, то, действительно, модели, на которые ссылается «Сенатор», уже не дают однозначных прогнозов, чётко привязанных к определённому времени… – Ю Вэ сцепил пальцы, готовясь по привычке упереться в них подбородком, но постеснялся, и мягко шлёпнул ладонями по столу. – Хотя картина куда сложней, товарищи. К примеру, прошлогодний прогноз по неурожаю зерновых оправдался в точности. И у меня нет сомнений, что и в этом году всё сбудется именно так, как предсказано Квинтом Лицинием Спектатором. Понимаете? Реальность действительно меняется, потому что люди – мы или американцы – зная о грядущих событиях, пытаются как-то их предотвратить или, наоборот, усугубить. То есть, воздействуют – выделяют финансы, перенаправляют денежные потоки, подписывают новые договоры, рвут старые…
– Но на климат или на тектонику плит мы не влияем никак, – брюзгливо заговорил Громыко, – поэтому засуха в Эфиопии или землетрясение в Ленинакане нам обеспечены, и наша задача – спасти людей, пострадающих от стихии.
– Безусловно, Андрей Андреевич, – вежливо сказал Андропов. – Кстати, мы этим плотно занимаемся. Особенно, что касается Армении. В восемьдесят восьмом году там рухнет то, что прогнило уже сейчас: неоправданно оптимистические, заниженные оценки сейсмической опасности на Кавказе и намеренно удешевлённые конструкции многоэтажек… вкупе с преступно низким качеством строительства. Лично вылетал в Спитак, видел, что там творится. Ужас, что. Цемент воровали вагонами, и бетон в любой высотке крошится в пальцах! Но мы готовимся… скажем по-газетному… принять удар стихии, и мы будем готовы! Но то стихия, а вот чётких дат в политике всё меньше и меньше…
– Вообще, во всём, где задействован человеческий фактор! – согласно рокотнул Устинов.
– Именно! – Ю Вэ откинулся на спинку, и повёл рукой, будто сметая крошки со стола. – Взять, хотя бы, катастрофу на «Тримайл-Айленд». Предсказанные сроки сошлись, но ведь «Сенатор» предупреждал об аварии! А оно… Вон как. То же касается и войны между Ираком и Ираном. В письме выделено, что моделирование ситуации чётко указывало на боевые действия осенью этого года, но теперь наш друг Квинт Лициний склоняется к тому, что конфликт начнётся весной… Борис Семёнович, уточнить не хотите?
Иванов, сумрачно глядевший в стол, поправил очки.
– По нашим сведениям и согласно перехваченной инсайдерской информации, – заговорил он официальным тоном, – война арабов с персами может начаться в конце марта или в начале апреля. Я уже докладывал Андрею Андреевичу…
Громыко кивнул.
– Силовой блок тоже в курсе, – молвил он без улыбки. – Николай Васильевич? Есть, что добавить?
– Пожалуй, – Огарков опёрся о стол ладонями, как будто собираясь встать. – Главное, что мы с вами должны понимать в сути данного конфликта – это будет нападение иракских войск, инспирированное Соединёнными Штатами. Да, у Саддама Хуссейна были территориальные споры ещё с шахом – иракский лидер пару раз пытался отторгнуть от Ирана богатую нефтью провинцию Хузестан, населённую арабами, но теперь, когда в Белом доме, можно сказать, согласовали войну, она неизбежна. И то, что Фрэнк Карлуччи на днях летал в Багдад с визитом, только лишний раз доказывает: через две-три недели иракские танки перейдут границу Ирана.
– Нас эта война не коснётся, – ворчливо вставил нахохлившийся Устинов. – Но я не думаю, что американцы так стараются лишь для того, чтобы нагадить Хомейни и прочим муллам. Арабы оттянут на себя большую часть иранских дивизий, танков и самолётов. И вот тут-то Штаты и ударят! Полагаю, где-нибудь на юге, в районе Ормузского пролива…
– Да, – согласно кивнул Огарков, – для Корпуса морской пехоты Ормуз – наилучшее место для высадки и завоевания плацдарма. Хочу привести несколько аргументов в поддержку моей позиции. Почему мы уверены, что Картер обязательно начнёт войну с Ираном? Не буду перечислять те, пока что теоретические, преимущества, которые президент может получить перед выборами. Просто напомню, какие меры приняли американцы за день до захвата посольства – исключительно агрессивные. Третьего ноября, в качестве усиления охраны, чартерным рейсом из Германии в Тегеран прибыла группа «специалистов». Численностью не более взвода, но все они являлись бывшими морскими пехотинцами из частной охранной структуры, имевшей опыт работы за рубежом. А сразу после штурма, после осознания ситуации, кризисный штаб в Белом доме принял решение об ракетно-бомбовом ударе по Тегерану и Куму. Картер обратился тогда к нации и обещал скорое справедливое возмездие убийцам…
– Ковбойские манеры американцев известны всем! – раздражённо перебил его Громыко. – Они даже клячу дипломатии запрягают в пентагоновскую телегу! Да вот вам, пожалуйста – в тот же день вечером… ранним утром шестого ноября по Москве… мы получили конфиденциальный запрос из Вашингтона. Насчёт использования воздушного пространства над Каспийским морем! Для пролёта АВАКСов, самолётов-заправщиков… Ну и, заодно, прощупывали возможность эвакуации экипажей на территорию Армении и Азербайджана. Понимаете? Янки даже не собирались протягивать руку иранцам, они сразу показывают кулак! А тот кризисный штаб, что сколотили при Картере, раздулся в Объединённое Командование Содействия Установлению Мира в Персидском Заливе! Сокращённо – «ПерсКом». Кстати, Николай Васильевич, этому «ПерсКому» уже есть, чем командовать?
– Сил достаточно для первой фазы, – кивнул Огарков. – В оперативной группе ВВС четыре тактических авиакрыла и тридцать бомбовозов «Б-52». Авианосцы «Америка» и «Джон Кеннеди» прибыли в Оманский залив с кораблями охранения, морскую пехоту перебрасывают на десантных кораблях «Тарава», «Сайпан», «Иводзима»… Плюс три атомарины класса «Лос-Анджелес». И это всё не демонстрация флага, а уже развёртывание.
– Сила есть – ума не надо, – буркнул министр обороны.
– А я не уверен, что победа в войне поможет Джимми Картеру избраться на второй срок! – раздражённо перебил Громыко. Белорусский выговор слышался отчётливо – Андрей Андреевич волновался. – Вот, скажите, какая наша основная задача на международном поприще? Сбросить напряжение по линии СССР-Запад! – отмахнул он рукой. – А кто громче всех выступает против этого в США? Неоконсерваторы! Неоконы, «присягнувшие» Рейгану, как своему вождю. Они повышают и будут повышать градус противостояния США и СССР!
– Почему? – блеснул очками Андропов.
– Потому! – тяжеловато рубанул Генеральный. – Потому, что рост влияния неоконов и их активность, насколько могу судить, это отклик системы интеллектуальной поддержки правящих групп на заказ, исходивший от этих самых групп после Вьетнама. Заказ состоял, к примеру, в оценке максимально широкого комплекса факторов влияния на ситуацию в той или иной стране… или в группе стран… в условиях, когда традиционные способы воздействия (силовые, например) либо регулярно давали сбой, либо не работали вообще и вели к полному или относительному поражению…
– На мой взгляд, суть заказа состояла в поиске «тропы Эфиальта», – учтиво вмешался Андропов. – Просто, чтобы определить «мягкую» область соцлагеря и потом найти ключ к наиболее эффективному использованию этой области уязвимости. Но для этого нужен был совершенно новый охват того «поля», в котором лежала проблема! И неоконы ответили «заказчику» наиболее убедительно, хотя ни один из их приёмов не сочтёшь оригинальным. Они представили, если так можно сказать, удачную компиляцию.
Устинов с Огарковым, грубоватая армейщина, привыкшая оперировать зримыми смыслами, с интересом следила за дуэлью аналитиков.
– Да, Юрий Владимирович, согласен! – разгорячился Громыко, ёрзая на стуле. – Смотрите! То же самое нагнетание напряженности в круге понятий неоконов не имеет непременной связи с «путём к войне». Оно, насколько можно судить, ценно для них само по себе. И именно поэтому, как это ни парадоксально, наша борьба может оказаться выгодной для неоконов!
– Ну-у, Андрей Андреевич… – покачал головой Ю Вэ.
– Да, Юрий Владимирович! Да! – напирал генсек. – Смотрите. Мы уже, по сути, заключили со Штатами непубличную сделку, и в ходе торговли выжали из них максимум политических и экономических уступок за своё невмешательство в ситуацию с Ираном. Более того, в случае удачи американской операции и выраженной готовности СССР сотрудничать, для ряда лиц или даже групп в истэблишменте США это будет означать, что нас можно аккуратно вовлекать в глобальную систему взаимодействия…
– Но это – момент крайне острый, Андрей Андреевич! – воспротивился Андропов. – У Штатов на текущий момент имеются определённые результаты по Китаю – там уже началась работа, которая теоретически может вовлечь Пекин в значительно более плотное сотрудничество на выраженной антисоветской базе. Сами же видите – кампания в защиту хуацяо нашла определенное понимание в Америке, «линия Киссинджера» в игре с Китаем развивается и смотрится весьма перспективной, чуть больше года назад установлены дипотношения КНР и США, а вот советско-китайский договор о дружбе, союзе и взаимопомощи, «выдержавший» даже Даманский и Жаланашколь, расторгнут! То есть, с точки зрения консерваторов, США обрели перспективы достижения превосходства в рамках привычной Холодной войны…
– Именно, Юрий Владимирович! – пропел Громыко, светлея. – Именно, что с точки зрения консерваторов! А вот неоконы видят всё иначе! Для них на «великой шахматной доске» складывается интереснейшая комбинация, так сказать, «в стиле» Го – и вдруг пойти на попятный? Ради чего? Ради сотрудничества с «кремлёвскими старцами»? Да, товарищи! Хоть мы и омолодили Политбюро, на Западе по-прежнему считают, что Союзом руководят старперы! Причём, как показали китайцы своей мини-войной с Вьетнамом – эти старперы не способны ответить ни силовым способом, ни оригинальной политической комбинацией. Следовательно, – делают вывод неоконы, – можно ожидать, что и в дальнейшем решительных шагов не будет…
Андропов отметил про себя, что генсек мыслит уже не дипломатически, а системно.
– … А всякие попытки глухого засекречивания, замалчивания или неубедительного толкования нами любых конфликтных ситуаций, – продолжил Громыко, подумав, – лишь обеспечат рабочее поле психологической войны. И тут с Ираном не воевать надо – а встать в позу скорби и обвинения Картера! А потом – как можно скорее налаживать связи с аятоллами. Если что из внутренней кухни и «утечёт», объяснение готово – так всё ж во имя мира!
Молчание сгущало атмосферу за столом, пока не зарокотал Устинов:
– Ну, пока что неоконы лишь воздух сотрясают, реальной власти у них нет. А если и выберут Рейгана… Так еще год впереди! И самое разумное, чем мы можем и должны заниматься весь этот год – это договариваться… даже сговариваться с Картером! Чем больше уступок они нам сделают, тем лучше, лишь бы от нас не убыло. Однако, самое главное не в этом… Американцам потребовалась наша помощь, чтобы начать войну с Ираном. Но, вот помяните моё слово, они снова обратятся к нам, чтобы эту войну закончить! Янки после Вьетнама уже знают, что, ввязываясь в серьёзный конфликт, нужно представлять себе, как из него выйти при необходимости. То есть, чем надо завершить конфликт. Слава богу, это уже присутствует в их политическом и военном мышлении… Очевидно, что высадка дивизии морской пехоты на территорию Ирана конфликт не завершает.
Андропов кашлянул. Уловил дозволяющий кивок Громыко, и скромно изложил:
– Я, со своего шестка, вижу три варианта развития ситуации, принципиально пригодных для обсуждения американцами. Во-первых, реставрация шахского режима. Ну, не напрямую самого шаха Мохаммеда – у него неоперабельный рак почки, а, к примеру, сделать ставку на его сына Кира – тому девятнадцать лет, и он обучается в США на военного лётчика…
– Уже, Юрий Владимирович, – фыркнул генсек. – Уже сделали ставку на Кира Реза Пехлеви.
– Да? – Ю Вэ задрал бровь, ничуть не смутясь. – Ну, надо же… Тогда во-вторых – перехват управления умеренными «постшахскими» националистами. Модель «шахский Иран без шаха». И в-третьих… Дефрагментация страны. Например, богатая нефтью зона вдоль Залива – марионеточное проамериканское правительство, часть запада – Ираку в качестве платы за участие, а остальное пусть варится в собственном соку.
Помолчав, взвесив варианты, Громыко сказал, как бы в раздумье:
– Наиболее реалистичная цель, по-моему, вторая. «Как при шахе, но без шаха». Возможно, в Вашингтоне и до этого додумаются. А мы посмотрим! – Он усмехнулся уголком губ. – Глянем с бережка, как «плывёт», как меняется реальность…
– Годится! – тонко улыбнулся Андропов.
В политике даты уже начинали «плыть», события теряли жёсткую привязку… А вот пятнадцатое марта в Ленинграде никуда не делось.
Свадьбу Марков решил сыграть в ресторане «Универсаль» – заведение пряталось в глубине Невского, неподалёку от кинотеатра «Нева». На первом этаже работала кулинария и магазин «Восточные сладости», а ресторация находилась на втором, куда вела мраморная лестница с зеркалами.
Пару раз, помнится, я поднимался по ней – днём тут готовили комплексные обеды по рубль тридцать…
– Ещё не приехали, – сказала Тома негромко.
Я кивнул и покосился на спутницу. Туфли на шпильке вытянули её стройные, длинные ножки и вовсе в бесконечность, а вечернее платье, хоть и прикрытое пальтишком, «взрослило» Мелкую, добавляя ауру загадочности и недоступности.
Платье я пошил сам, якобы для выпускного. Понимал же, что на свадьбу подруги Томе реально нечего надеть. Мои губы поневоле изогнулись в улыбку, стоило вспомнить, с какой радостью, с каким детским восторгом вертелась девушка у зеркала, словно не узнавая себя в отражении.
– Не переживай, – ласково прошептала Мелкая, тискаясь ко мне.
– Что, так заметно? – кисло улыбнулся я.
– Нет-нет, Дюш, ты хорошо держишься! Просто… я чувствую. И Яся тоже почувствует…
– Это я расслабился, Том. Сейчас соберусь!
– Ты молодчинка, Дюш! Я же всё вижу… Ничего, завтра будет второй день, соберёмся у Маркова на «Гражданке», а потом они уедут в Крым. Ну, не «медовый месяц»… Скорее, «медовая декада»!
Рассеянно кивая, я осмотрелся. Гостей было немного, в основном – коллеги Маркова, включая важного профессора с седой гривой. А Яся только маму позвала, да тётю Алину, да нас с Томой.
Сцену в ЗАГСе я мужественно отстоял. Ясмина была чудо, как хороша в белом невестином платье, а Марков в чёрной паре млел рядом с суженой. Среднего роста, в меру упитанный… Ну, да, фотогеничный. И даже очки в тонкой золочёной оправе не портили круглое лицо «брачующегося».
«Пупсик!» – определил я, сжимая зубы.
– … Согласны ли вы, Ясмина Рамиловна, взять в мужья Николая Маркова? – голос статной регистраторши донёсся до меня, будто из Зазеркалья.
– Да, – спокойно ответила Акчурина.
Молодожёны расписались, обменялись кольцами… Или они сначала окольцевали друг друга, а уже потом ставили роспись? Помню смутно.
У ступеней ЗАГСа белели две «Волги». Машина, поданная для сватий – Дины, Алины и Вероники Никитичны Марковой, была разукрашена ленточками. Ту, в которую уселась Яся и её муж, венчала блестящая латунная конструкция из двух переплетённых колец, но вот пошлую куклу на капот не цепляли.
Я злорадно усмехнулся, вспомнив недавний сеанс брейнсёрфинга. Коля Марков в малолетстве переболел свинкой – и заработал бесплодие. Нет, импотентом он не стал, но детей у него быть не могло. В принципе.
Понятия не имею, известно ли это самому Николаю или его матери, а я вот знаю. И никому не скажу.
«Ну, и гаденькие у тебя мыслишки!» – поморщился я.
Мне даже стыдно стало. Но не настолько, чтобы перестать радоваться…
– Едут! Едут! – обрадовались самые глазастые гости.
Почти задевая шинами высокий поребрик, подкатили «Волги». Первыми выскочили свидетели – вертлявый Юрик и тонкая-звонкая Софа Мазовер. За нею пожаловали тёща со свекровью и тётя Алина, а последними выбрались виновники торжества – Ясино платье еле уместилось в салоне, и молодая жена собрала сборчатые кружева в охапку. Выглядело это довольно мило, но цветущая улыбка Ясмины меня дико раздражала.
Толпа родственников и друзей завопила с радостью вассалов, встречающих сюзерена, и повалила за молодожёнами в ресторан.
Мы с Томой оказались в хвосте предвкушающих, и фрейлен Гессау-Эберляйн нашла идеальное время, чтобы оказать мне моральную поддержку – и не напоказ. Чуть привстав на цыпочки, она нежно чмокнула меня в уголок губ.
Я благодарно притиснул её, бормоча:
– Не знаю уж, почему Шекспир видел в ревности зависть. По-моему, основной компонент – собственничество…
Чувствовал я себя очень и очень неловко. По форме всё происходило разумно и правильно, в полном согласии с писаными законами и нравами, принятыми в обществе. А по сути получалось, что Тома утешает меня в тот самый день, когда Яся – моя девушка! – стала принадлежать другому. Это ж какой мудростью, какой выдержкой надо обладать, чтобы терпеть пещерные обиды и капризы любимого…
Задержавшись на опустевшей лестнице, я поцеловал Мелкую, неуклюже обронив:
– Спасибо.
Девушка ласково прижалась, и шепнула:
– Ты всё понимаешь! – без особого желания отстранившись, она заулыбалась: – Побежали?
– Побежали!
Мы взялись за руки и, хихикая, бегом одолели пролёт. В зале ресторана, расписанного художниками из ГДР, было шумно и бестолково. Все только рассаживались за столами, сдвинутыми буквой «П» – места хватило всем, и мы с Томой скромно пристроились с краю (не люблю сидеть в серёдке, зажатым с боков – и в самолёте, и за столом).
Гости ещё не угомонились, когда поднялась Вероника Никитична, радуясь тому, что судьба почтила её званием свекрови, но и теряясь на незнаемом поприще. Она говорила долго и витиевато, только я её не слушал, шепнув Томе:
– Ты что будешь? Вино? Тут даже «Киндзмараули» есть…
– Мне шампанского! Немножечко-немножечко!
Вполуха слыша сложносочинённые обороты о любви и счастье в семье, я вспорол пальцами фольгу на бутылке «Советского шампанского» – остуженного, из посеребренного ведёрка – и умело раскупорил ёмкость. Негромко хлопнуло, завился «дымок» – красивая демонстрация законов термодинамики.
Газовая струя выходит из горлышка на сверхзвуке – и мгновенно адиабатически охлаждается, рождая легчайший туманец из микроскопических кристалликов замороженной углекислоты…
Криво усмехнувшись, я плеснул «полусладкое» в Томин бокал. Лохматый сосед, сидевший напротив, внимательно посмотрел на меня и качнул бутылкой «Арарата». Будешь, мол?
Я молча подставил свою рюмку – и янтарный настой наполнил её почти до золотистого ободка по краю. Гулять, так гулять!
– Узнал вас! – довольно сообщил сосед, похожий на безумного профессора из голливудских фильмов. Да и его замогильный шёпот звучал очень даже зловеще. – Соколов?
– Вы меня вычислили, – с натугой улыбнулся я.
К этой минуте свекровь, наконец-то, села, окончательно запутавшись в многоглаголании, и поднялась тётя Дина.
– Не буду повторяться, – сказала она простодушно, – но дополню тост мамы жениха… – и грянула: – Горько!
– Горько! Горько! – восторженно заревели гости.
Ясмина с Марковым встали, но длительность поцелуя я отслеживать не стал – бережно держа полную рюмку, коснулся ею Томиного, тихо зазвеневшего бокала, и решительно щёлкнул по круглому боку сосуда, протянутого «Доктором Ноу».
– Пять! Шесть! Семь! Восемь! – дружно скандировали гости. А я, мужественно подмигнув Томе, глотнул «огненной воды», нацеженной из лоз Араратской долины. Выдержанный коньяк не обжигал, а грел, разнося тепло по жилочкам.
Быстренько отпив шампанского, Тома подложила мне на тарелку «Министерского» салата и рыбного суфле.
– Одиннадцать! Двенадцать… Ура-а!
Ясмина отстранилась от покрасневшего, жутко довольного Маркова, и присела, обеими руками справляясь с пышными юбками. Чуя, как хмелею от коньячного духа, я основательно закусил. Не хватало ещё опьянеть…
«Ага, и учудить что-нибудь… – мелькнуло в сознании. Обдумав вариант с битьём круглой морды Маркова, сознание вынесло вердикт: – Не дождётесь!»
Свадьба стала и шире, и громче – незнакомые люди сдружились на общем застолье, и как будто раскрылись. Раньше шум исходил лишь от самых активных, а теперь галдёж и хохот неслись со всех сторон. Даже тот самый седовласый профессор (как выяснилось, завкафедрой в Политехе) пускался вприсядку, плясал от души, да с такими коленцами, что раз за разом срывал аплодисменты восхищённой публики.
А я лишь один раз станцевал – с Томой. Подчиняться жёсткому рок-н-ролльному ритму «быстрого» танца у меня душа не лежала. А вот «медленный»…
Когда покачиваешься в такт плавной мелодии, как кувшинка в заводи, держась за тонкую талию партнёрши, мысли и сами текут с неторопливостью полноводной реки. Ты думаешь о большом и малом, но поток сознания не уносит душу слишком далеко – карие глаза, что напротив, совсем рядом, удерживают буйство ума и чувств.
И снова ударные и бас-гитара учащают пульс свадебного пиршества. И опять десяток мужчин и женщин, малость растрёпанных и распаренных, пытаются изобразить нечто, имеющее родство с полузабытым буги-вуги или новомодным диско.
Прядь чёрных волос защекотала мою щёку.
– Пригласи Ясю! – шепнула Тома.
– Думаешь?
– Пригласи! Не обижай её!
Мне совершенно не хотелось танцевать с чужой женой, но именно поэтому, чтобы отравленное ревностью ощущение не разъело память, я решительно встал и приблизился к столу, за которым царили новобрачные.
Шаркнул ножкой, склонился по-светски, испрашивая у супруга:
– Вы позволите?
Марков, жмурясь, как сытый кот, легко отпустил молодую. Софа, сидевшая неподалёку, загадочно улыбнулась, а Яся живо подала мне руку.
– Я уж думала, ты так и не подойдёшь, – проворчала она, шагая рядом.
– Превозмог себя! – фыркнул я, но тут же сменил тон: – Не обращай внимания, Ясь, это пройдёт.
Сунув пятёрку волосатому гитаристу, заказал танец – и грянуло танго, томное, как жаркий день в аргентинских пампасах, и бурное, как водопад Игуасу.
Наверное, в этот день все танго-клубы в Буэнос-Айресе закрылись за профнепригодностью. Какие милонги, сеньоры и сеньориты, когда по залу «Универсаля» кружит сам Андрес?!
Я медленно развернулся к Ясмине, что стояла шагах в пяти от меня, изумлённо распахивая глаза. Моя натура требовала строжайшего исполнения всех условностей, вроде кабесео – приглашения взглядом. Яся улыбнулась и кивнула.
И тогда я подошёл к ней «по-настоящему»…
Это было не просто танго. Неистовое кипение эмоций мешало холодному рассудку точно обозначить происходящее, поэтому всё, что мне удалось сформулировать на ходу, заключалось в неуклюжей дефиниции «проверка связи телом».
Проверка моей с Ясей соединённости.
Мне кажется, что музыканты и сами чувствовали, как дико наэлектризовалась атмосфера в ресторане – мелодия зазвучала ещё громче, ещё страстней, заволакивая танцпол, закручиваясь утомлённым вихрем.
Мы танцевали вдвоём. Только Ясмина и я, никого больше. Свадебное платье мешало, но что нам какие-то помехи? Мне почему-то вспомнилась Оля Арсентьева, и подумалось, что танец – это действительно вертикальное выражение горизонтального желания!
Не знаю, уж о чём думала Яся, но её серые глаза расширились и потемнели, а на щеках горел нервный румянец.
…Три дня назад, в пустой аудитории после собрания «Антареса», Яся сказала: «Нам мало понимать друг друга с полуслова. Нужно, чтобы и без слов получалось. Я показываю позицию – ты не лезешь в слабую линию. Если я молчу – это не равнодушие…»
Вот теперь слов и не было.
Был Ясин взгляд. Моя ладонь на её спине.
Пауза перед шагом. Поворот, который она приняла раньше, чем я успевал его довести. Короткое напряжение пальцев.
Болео… Кольгада… Очо… Планео…
И всё получалось. Проклятие, как же у нас получалось!
Я хотел сказать Ясе только одно, но нельзя.
Не здесь, не сейчас, не при Маркове, не при этих чужих ушах! Однако тело оказалось болтливее меня…
…Мы сплетались и расплетались, мы разрывались надвое, выдыхая, чтобы скрутиться в одно целое на вдохе.
А когда отзвучала музыка и растаяла последняя нота, Яся вытолкнула, торжествуя и задыхаясь:
– Ты всё-таки любишь меня! Любишь!
Я не ответил ей, унимая дыхание. Лишь наметил улыбку.
Ночью прошёл дождь, разводя сырость, зато с утра небо сияло чистейшей лазурью, обещая душное тепло до самого вечера.
Уильям Иган Колби, поддаваясь сентиментальному настрою, мягко улыбнулся. Ничего, что барометр показывает «ясно». Нынче облака клубятся прямо по земле – пышные белые или розовые, как на закате! Цвела магнолия.
Цвела везде – у «замка» Смитсоновского института и вокруг мемориала Джефферсона, вдоль авеню, в парках и во дворах, весь Вашингтон покрывая румяной опушью.
Колби поправил пальцем съехавшие очки. Широченный, словно расплющенный «Кадиллак-флитвуд» мчался, припадая к асфальту, и толстое пуленепробиваемое стекло, отливавшее зелёным, уберегало тесный кондиционированный мирок салона от необъятного внешнего мира, уходившего в бесконечность.
Уильям задумчиво покусал губу. Иногда он ощущал себя безликим, никому не известным исследователем, кропотливо собирающим информацию – и отдающим её целиком важному, маститому учёному для анализа. Колби усмехнулся, задирая уголок рта.
Глупая пчела тоже копит янтарный мёд, по капельке наполняя соты, и знать не знает, что труд её напрасен, ибо вся липкая сладость достанется бородатому пасечнику.
Вот только он не насекомое, не интегральная единица роя, а вполне себе разумная особь. И не пора ли позаботиться о том, чтобы собранный им «мёд» оставался в его же бочонке? Или Национальный совет по разведке – это последняя взятая им высота? Колби тяжело вздохнул.
Влезать в политику самому? Можно, конечно. Вот, только… Не поздновато ли?
Встряхнувшись, он вернулся к созерцанию видов. И здесь цвела сиренево-розовая магнолия… Лимузин подкатывал к служебному входу в Белый дом.
Плотный молодой человек, то ли сотрудник Секретной службы, то ли местный лакей, проводил Уильяма в Центральный холл и с поклоном открыл перед ним дверь в Жёлтый овальный кабинет.
Там уже находились двое – круглоголовый Сэм Хантингтон нервно вскочил с винтажного дивана, а госсекретарь Эдмунд Маски, стоявший у окна, небрежно засунув руки в карманы брюк, едва повернул голову, кивая входящему.
– Приветствую, джентльмены, – сдержанно сказал Колби.
Пожав мимоходом потную ладошку Хантингтона, он прошёл к Маски, бесшумно ступая по овальному бледно-жёлтому ковру.
За тремя большими окнами расстилались Южная лужайка и Эспланада.
– Странный формат выбрал мистер президент, – негромко заметил Уильям, оглянувшись на Сэма.
– О-о! – насмешливо протянул госсекретарь. – Ты еще остальных не видел!
Как будто дождавшись его слов, распахнулась дверь, кучкой впуская полнолицего Патрика Кэдделла, кудрявого Джеральда Рафшуна и седого, представительного Стэнсфилда Тёрнера.
«Рекламщики – и разведчик?» – поразился Колби.
– … Поэтому фактор «небольшой победоносной войны», адмирал, – болтал «пиарщик» Рафшун, продолжая спор, – плюс естественное… м-м… видимо, имеющее биологическую природу сплочение вокруг лидера в военную годину перевернёт разрыв в процентах голосов. В нашу пользу, адмирал!
Кэдделл, только что кивавший присутствующим, покачал головой:
– Извините, Джеральд, – густо пробасил он, – но лично мне этот фактор, как социологу, трудно счесть однозначным. Причина проста – нет видимой общенациональной угрозы.
– Соглашусь с вами, Патрик, – заворчал Тёрнер. – И при всём, при этом, сильнейшего союзника в Персидском заливе и на Среднем Востоке мы уже, считай, потеряли!
Едва закрывшаяся дверь отворилась снова – порог переступил Джимми Картер, тут же цепляя привычную улыбку, растиражированную в тысячах рекламных плакатов. Однако Уильям заметил и другое – президент тщательно следил за собою, сдерживая обычную суетливость.
«Входит в образ вождя…» – мелькнуло у Колби.
– Все здесь? – отрывисто спросил Картер. – Ну, что ж… Время, как говорится, деньги! Почему я собрал именно вас? Потому что вы именно те, кто может заметить в моих планах некую скрытую суть, могущую вырасти в помеху – и заранее предупредить о возможных последствиях. А что в моих планах? – вопросил он, как учитель в младших классах, и белозубо оскалился: – Правильно, война! – нервно-зябко потерев ладони, президент замер, уставившись на своего директора по коммуникациям: – Джеральд?
Рафшун мигом приосанился, словно позировал в фокусе телекамеры.
– Сэр, мы не можем отложить конфликт с Ираном, поскольку это означало бы для Америки потерять лицо, – он и говорил гладко, отрепетировано, как будто декламировал заученный текст. – Мы без того затянули с подготовкой к военным действиям, зато успели обо всём договориться с Ираком и Советским Союзом… Впрочем, это не моя тема! Меня больше заботит ваш второй срок, сэр, – Рафшун поклонился в сторону Первого Джентльмена. – Забавно, но захват посольства, ставший, по сути, тем самым casus belli, случился четвёртого ноября – ровно за год до выборов. Времени остаётся мало, но мы должны непременно успеть выиграть. И войну, и выборы!
Слабая, почти болезненная улыбка перетянула лицо президента.
– Высказывайтесь, джентльмены, – дёрнул он губами.
Кэдделл солидно прокашлялся.
– Одно лишь благоприятное разрешение кризиса с заложниками, – заговорил он сочным баском, – в лучшем случае, отчасти повысит ваши шансы на второй срок, сэр, но, по сути, немногое изменит в умонастроениях избирателей США…
– Именно поэтому нам и нужна война! – агрессивно вступил Рафшун. – Нам нужен сокрушительный разгром Хомейни – и блистательная победа!
Картер, чуть наклоняя голову, словно соглашаясь, перевёл взгляд на Колби.
– Ну, на мой взгляд, сэр, – пожал плечами Уильям, – есть быстрый и дешёвый вариант. Авиаудар по Куму. С перспективой уничтожения имама, или кто он там. То есть – возвращение на новом уровне к практике… э-э… ликвидаций иностранных лидеров.
Хантингтон, молчавший до этого и упорно рассматривавший узор ковра, резко поднял голову.
– Месть? – экспрессивно заговорил он. – Прошу меня простить, господа, но акт возмездия, особенно выходящий за рамки уничтожения конкретного виновника, не факт, что окажется убедительным. Кто-то может вообще решить, что речь идет о заметании следов! И выскажется на эту тему с большим удовольствием. Времени для создания негативного фона под избирательную кампанию у такого игрока будет достаточно, а уж желающие воспользоваться идеей сознательной провокации резни администрацией США, найдутся обязательно!
Выдохнув, политолог как будто сдулся.
– А вот я, пожалуй, соглашусь с мистером Колби, – добродушно проворчал адмирал Тёрнер. – Тут, ведь, как ни крути, как ни верти, но самый предпочтительный военный выход для нас всё равно один – авиаудары по Тегерану и Куму, притом силами ВВС, а не ВМС. Проще с базированием – Инджирлик куда надёжнее палуб, да и пилоты 39-й ОТАГ получше адаптированы.
– Безусловно, Стэнсфилд, – энергично кивнул президент. – Безусловно. Примерно так всё и будет происходить, но… Но не в столь узких рамках! – его улыбка стала хищной. – Мы же не сидели без дела, джентльмены! К берегам Ирана переброшена целая армия. Сотни самолётов, четыре авианосные группировки… Пора, так сказать, поднимать занавес в театре военных действий! Хотя, что и говорить, поставленных целей добиться непросто. Нам нужно победить, продержавшись без существенных потерь несколько месяцев!
– Это… – адмирал озабоченно покачал головой. – Это на войне с Ираном… Хм… Мы, вроде как, сразу пошли тузом, а козырей-то у нас маловато! Походим с двойки – и наша карта бита! Хм… Ну, если только стреножить солдат… Границы сразу обозначить. Высадились на острова в проливе? Всё, дальше не суйтесь! Удерживайте плацдарм. Корабли иранские топите. Нефтяные платформы атакуйте. И демонстративно, а не просто так!
– А вот это уже ближе к теме, Стэнсфилд! – оживился Картер. – Именно на этом и строится наша стратегия – не допустить вовлечения армии и морской пехоты в интенсивную региональную войну. А основной удар пусть принимает на себя «наш парень Саддам Хуссейн»!
Тут Хантингтон опять разволновался.
– Сэр, я понимаю, что вопрос о войне – решённый, но зачем привлекать к операции Ирак? Какой бы интересной не казалась перспектива замены сухопутных войск США иракской армией, идти на союз с Багдадом нельзя! Ни в коем случае! Вовлечение Ирака будет означать, что политика США в одном из ключевых районов мира ставится в зависимость от прихотей слабоуправляемого и малоперспективного диктатора!
Дослушав, Маски хмыкнул, но, к удивлению Сэма, поддержал его «особое мнение».
– Есть и другая сторона этого вопроса, – сказал он, намечая усмешку. – Если мы даём Саддаму карт-бланш, через несколько лет он сам станет проблемой.
– Согласен, – хладнокровно кивнул Колби, оборачиваясь к Картеру. – Мы рассматривали, сэр, возможные последствия пускай даже временного военного союза с Багдадом, и пришли к выводу, что данный вариант оптимален. Не потому, что он лучший – у нас просто нет иного выбора. Иран – огромная, многонаселённая страна, и напускать на него какие-нибудь Эмираты или Израиль… – он пожал плечами. – Это даже не смешно. А у Багдада свои счёты с Тегераном… Ну, и ради бога!
– Или ради Аллаха! – насмешливо фыркнул госсекретарь, выглядывая в окно на балкон Трумэна. – Пусть Хуссейн лупит аятолл, а мы откроем «второй фронт», хе-хе… Кстати, Советский Союз выполняет свои обязательства чётко и по графику. Это радует. Москва натурально становится гибче! Раньше Громыко выдал бы нам своё жёсткое «Нет!» – и всё на этом, а вот мистер Квицинский ответил: «Мы подумаем». Подумали. Решили. Сотрудничаем! Хотя… Я бы пока не спешил особо расширять наше взаимодействие.
– Джентльмены! – тонко улыбнулся Колби, прищуриваясь и оглядывая собравшихся. – А чуть дальше выборов вы заглядывали? Что будет с Ираном после поражения? Какая конфигурация сложится на Ближнем Востоке? Поделят ли Иран победители или он развалится сам?
Хантингтон едва ли не подпрыгнул.
– Ни в коем случае нельзя допустить развал Ирана! – заговорил он, тревожно озираясь. – Вы представляете, что тогда будет? СССР сразу же получит ключевые преимущества в северных районах распадающегося государства персов – и сформирует на юге от своих границ стратегическое предполье! Кстати, хочу обратить ваше особое внимание, как в это самое предполье исключительно удачно вписывается давнишняя операция КГБ по устранению «неудобного» и малоперспективного для афганских условий «Халька»! А уж тогда, вслед за развалом Ирана, следует ждать активизации курдов и фактического отторжения у Турции ее востока! Если же независимый «Курдистан» будет в той или иной форме провозглашён, русские решат задачу ограждения своих границ на юге в целом – ведь пресловутой «южной дуги нестабильности» не станет! – и у них появится возможность сосредоточиться на проблемах к западу и к востоку. А Россия знает толк в сосредоточении!
Возникшая пауза длилась и длилась. Картер осмотрелся и бодро подвёл черту:
– Что ж, джентльмены, насколько я понимаю, итоговый успех операции определится на первом этапе эффективным уничтожением политического центра режима аятолл, а в дальнейшем – точными и максимально быстрыми действиями разведывательного сообщества США, – фокусируя взгляд на Колби, он небрежно повёл кистью: – Возможно и привлечение ресурсов британского союзника.
– Но куда интереснее, сэр, – подхватил с чувством Уильям, – выглядит вовлечение Советского Союза в наши действия против исламской революции – не только на уровне дружественного нейтралитета, но и на уровне, скажем, неформального взаимодействия. Это важно и с точки зрения новой антисоветской стратегии – поиска не агентов, не потенциальных беглецов, а «контактов», готовых сотрудничать непосредственно на месте.
– И много у вас таких… «контактов»? – президентский взгляд затеплился интересом.
– Имеются, сэр, – значительно сказал Уильям, – причём на самых высоких этажах власти.
Картер помолчал, рассеянно глядя в окно, и в блеске его глаз таяли минареты с полумесяцами, сменяясь шпилями кремлёвских башен, увенчанных красными звёздами.
«Кажется, я сам становлюсь пасечником!» – подумал Колби, сминая губами победительную улыбку.
В цеху «Кировского завода» плавили металл. Жара была адская, и Вадим Антонович едва уговаривал себя не подпрыгивать – чудилось, что стоит он не на полу, выложенном щербатыми кирпичами, а на исполинской варочной плите. Вот-вот подошвы задымятся…
Мартеновская печь полнила цех низким, грозным гулом, забивавшим голоса. Плавка извергала целый вихрь изжелта-белого пламени – и в него, прямо в палящий обжог, забирался экскаватор. Ковш ловко выгрузил легирующие добавки в жерло печи, и экскаваторщик поспешно сдал назад.
– Видели, товарищ Афанасьев? – прокричал генеральный директор. – Так сталь давно уже никто не варит! Капиталисты давно переходят на экономичные конверторы! Ну, или на электроплавку! А у нас – мартены, как в тридцатых!
Секретарь горкома замедленно кивнул. Прикрываешь лицо ладонью, а щёки всё равно печёт необузданным накалом…
– Видели, товарищ Муранов! – пробурчал Вадим Антонович. – Спасибо за экскурсию! И… Давайте, лучше, в кабинет – там прохладнее!
Гендир понятливо оскалился, кивая. Афанасьев повернулся спиной к пышущей жаром «кастрюле», в которой варился, закипал чудовищный суп из стали, приправленный марганцем, хромом и ванадием по вкусу, однако мартен грел поясницу даже сквозь пиджак. Не торопясь, сберегая достоинство, Вадим Антонович отошёл «в тень» великанских стальных колонн. Здесь колыхался знакомый дух – воняло смазкой.
Резкий звон продрал слух, и пол под ногами задрожал – мостовой кран катился поверху, касаясь громыхающей тенью.
Неподалёку, освещённый пламенем, перетаптывался Чернов, парторг «Кировского», большой умница, знающий и завод, и народ. В отличие от цивильно одетого Муранова, секретарь парткома щеголял в новенькой, выглаженной спецовке – из нагрудного кармашка выглядывала логарифмическая линейка.
– Поперёк батьки… то бишь директора, в пекло не лезу! – ухмыльнулся он, протягивая руку.
Афанасьев крепко пожал её.
– И правильно делаете, Станислав Павлович! А кто сейчас в профкоме рулит? Драбкин?
– Он! Только нету его – убыл в Сочи. Не загорать, там у нашего пансионата «Белые ночи» очередные проблемы.
– Ну, и ладно, обойдёмся как-нибудь, – Вадим Антонович обернулся к генеральному. – Насчёт плавок я всё понял, Борис Александрович. Даже прочувствовал… – Он сощурился в своей «мефистофельской» манере. – И хватит ждать, пока министерство решит за вас!
Муранов вздохнул.
– Честно? Боязно как-то. А вдруг свобода не впрок? Мы тут по-разному уже прикидывали… Цены самим назначать – это, конечно, здорово, только кто ж его знает… Жизнь по-всякому может повернуться. И как быть, если убытков – по гланды, а прибыли – с воробьиную погадку? Что тогда? Тысячи рабочих сокращать? А весь наш соцкультбыт куда девать? На город перекладывать? И детсадики терять, и пионерлагерь в Кабардинке, и пансионаты?
– Драбкин сказал: «Только через мой труп!» – криво усмехнулся Чернов.
– Правильно сказал, – серьёзно кивнул Афанасьев, – но лучше нам обойтись без жертв. – Он улыбнулся с лукавством деревенского хитрована: – А вы лучше прикиньте, сколько «Кировцев» можно пустить на экспорт. А?
– Ох, там и мороки… – лицемерно вздохнул гендир, хотя глазки у него загорелись.
– Справитесь! – отмахнулся Афанасьев. – Только учтите: тот «К-701», что сейчас сходит с конвейера, никому за границей не нужен. Вон, колхоз «Гигант» купил американский «Джон Дир». Дорогущий, да! Но надёжный – и пашню не трамбует, будто катком. Потому что на нашем тракторе – четыре колеса, а на заморском – четыре сдвоенных!
– Да это мы сделаем, не проблема! – сморщился Муранов. – Иной у меня страх. Вот, сейчас у нас «Кировцы» на конвейере – пашем без остановки! Каждые тридцать минут вывозим пять кабин, каждые тридцать минут – пять облицовок, каждый час – пять постаментов на рамы… Ритм! Потому что план! А от него и зарплаты, и премии… Так ведь и у меня, как в песне, жизнь легка! Сдали мы трактора – и голова не болит! А каково это – отвечать за всё? Хех! – качнул он головой. – Самим продавать «Кировцы»! А купят ли? И, потом, если мы не план будем выполнять, а заказы, хватит ли, вообще, на жизнь? Рассчитаемся ли с поставщиками? Выплатим ли получку с авансом? А с прогульщиками и бракоделами что делать? Они, вон, в рабочее время – шасть! – и на Соловьёва, где рюмочная! Что мне их – гнать?
– Гнать, Борис Александрович! – твёрдо сказал Вадим Антонович. – Поганой метлой! Хватит на поруки брать и товарищеские суды устраивать! Не понимают по-хорошему, будем по-плохому. – Он ухмыльнулся. – И какая вам разница, за что нервы трепать – за перевыполнение плана или за подвыповыверты социалистической конкуренции? А? Ладно, поехали!
Чёрная директорская «Волга» стояла в узком проезде между корпусами. Вадим Антонович миновал огромные ворота цеха и лишь головой покачал – у заводских металлургов даже сквозняки дули горячие, пахнущие стальной окалиной.
По дороге в заводоуправление секретарь горкома начал было обдумывать – тезисно – вопросы к руководству «Кировского», но тут его одолела ностальгия.
Вон громоздятся корпуса «родного» 28-го цеха. Там он начинал, туда, бывало, возвращался даже из райкома – выходил на смену в авральные дни. 7-й участок, слесарно-сборочный…
Делали воздухоочистители, крылья, перегородки отсеков и массу разной слесарной мелочи к танку – назывался «объект 810».
А промплощадка тут громадная! Завод, он как город в городе, со своими улицами и площадями, стройками и тайнами. Афанасьев вспомнил, как однажды на субботнике перетаскивали огромную кучу отливок. Когда разобрались, чьё это добро, выяснилось, что литьё лежит без малого сто лет, со времён Путилова!
Завидев строй голубых елей у «конторы», секретарь горкома даже загрустил немного. Они сажали деревца лет двадцать назад. Ишь, как вымахали… Или это он по ушедшей молодости печалится?
Толпа работяг у входа сразу завладела его вниманием.
«Митингуют, что ли? – нахмурился Афанасьев. Но уж больно хмурые лица. – Не дай бог…»
Генеральный первым покинул «Волгу», и строго спросил:
– Что случилось, товарищи?
Проталкиваясь по ступенькам, заголосила секретарша Лена:
– Борис Александрович! ЧэПэ! Вадим Антонович! – балансируя на высоких каблуках, она сбежала на асфальт и докричала: – Парень без ноги остался!
– Где он? – резко спросил Афанасьев.
– На скорой увезли, в нашу больницу! Молодой совсем!
– Кто? Цех какой?
– Испытательно-сдаточный цех! Слесарь 3-го разряда… Сейчас… – Лена суматошно порылась в бумагах, что тискала в кулачке. – Павел Андреев!
Громадный человечище в брезентовой робе сварщика аккуратно обошёл женщину. На его квадратном лице мрачность соседствовала с решимостью.
– Здорово, Антоныч! – прогудел он, вытягивая пятерню-лопату. – Не виноватый Пашка! Там какой-то козлина отработку разлил – Пашка поскользнулся, упал – и нога на рельсу! Да под колесо! А на тележке – турбина весом в тонну…
Муранов заматерился, но покраснел, на Лену глядя, и смолк. Слов не было, одни выражения.
Афанасьев помассировал слипшиеся пальцы.
– Ну и хватка у тебя, Михалыч…
– Дык, ёлы-палы… Не рассчитал! – смутился бригадир.
– Станислав Павлович? – обернулся секретарь горкома к парторгу.
Чернов кивнул, сводя брови.
– Разберёмся, – сказал он отрывисто. – А парню поможем.
Михалыч неуверенно затоптался.
– Ребята говорят, – забасил он, – сейчас такие протезы делают, хитрой конструкции… Вроде как… эти… бионичные. Если что, мы скинемся на такой для Пашки.
Усмехнувшись, Афанасьев шлёпнул бригадира по плечу, докуда смог достать.
– Сделаем бесплатно, Михалыч! Советский Союз не обеднеет.
Больница «Кировского завода» впечатляла уже издали – этакий уступчатый трилистник в десять этажей. Каково предприятие, такова и МСЧ.
Отбросив суетливые мысли, я взял за руку всхлипывавшую Иру Родину, и мы скачками одолели ступени.
Новость о Пашке догнала меня в факультетском вестибюле. Я меланхолически шествовал в гардероб, смиренно отсидев последнюю пару. Мог бы вообще не приходить, но вёл себя как самый дисциплинированный студент Матмеха – учёба забивала голову. Потому и спецкурсы по вечерам не пропускал.
Все дни после Ясиной свадьбы я искал себе занятия! Дома я рьяно генералил квартиру – подметал, убирал пыль, мыл и протирал. Мама нарадоваться не могла, хотя и посматривала на меня с подозрением.
А все ночи проходили по одному и тому скучному сценарию – часов до двух ночи я крутился, изображая ленивую турбину, пока не уставал, чтобы кануть в черноту сна и забыться.
Но только-только развиднеется за окном, как проснёшься – и палаческая память нахлынет снова: «А Яся ещё спит… в постели Маркова…»
Яся, что любит меня, и которую, как оказалось, люблю я… с другим! С этим пупсиком! С этим…
А я ничего, ничего не могу поделать! И это было нестерпимей всего.
Ревность совершенно измотала меня.
Выспаться? Ага… Как?
Отдохнуть? Ну как? Как?! Присесть на лавочку и греться под вешними лучами? А о чём и о ком я в это время буду думать?!
…И вот плетусь по вестибюлю (живая иллюстрация к одному хорошему стихотворению, где герой, трясясь в прокуренном вагоне, «полуплакал, полуспал»), как вдруг шипящей кометой влетает Лира Алиева, глаза по пять копеек: «Школа! Больница! Прямо по ногам!» – и тянет меня в деканат.
Я перепугался по-настоящему. С Томой что-нибудь?! С Ясей? С мамой? А Лира тарахтит, прокручивая дикий сумбур, будто рекламу голливудского хоррора озвучивает.
Вбегаю в приёмную, хватаю трубку – и слышу дрожащий голос Маринки Пухначёвой: «Беда, Андрей! Паштет в больнице, ему ногу ампутировали!»
…Ирку Родину я догнал случайно, на станции метро – девчонка вцепилась в меня, и мы не расцеплялись до самого приёмного покоя.
Суеты в больнице хватало. Светлые просторы фойе и коридоров были полны народу. Смиренные больные в казённых пижамах, сосредоточенный медперсонал в белых халатах, растерянные посетители с гостинцами…
– Андрей? – в знакомом голосе звучали радость и опаска.
– Софи?
Хоть я и беспокоился за друга, но фигурку «феи моих снов» обшарил глазами всю – от милого личика до тонких щиколоток. Оставив девичество за порогом материнства, Софья не погрузнела ничуть. В её синих глазах по-прежнему светился шалый задор, но и гордая стать замужней дамы тоже чувствовалась.
– Здравствуй, чудо! – радостно улыбнулась врачиня.
– А похорошели-то как, Софья Ивановна! – бархатистые обороты будто сами вплелись в мой голос. – Неужто работаете здесь?
– Терапевтом! – похвасталась Софи. – Мы с Ильёй оба сюда устроились… Только я пока в декрете. Вот, оставила Маруську свекрови – пускай понянчится всласть!
– И сколько уже Марии Ильиничне?
– Три месяца!
– Андрей… – пискнула Ира.
Рдея ушами, я торопливо выложил Софье нашу беду, и синеглазка живо всё организовала – решительно выдала нам белые халаты, выстиранные, отглаженные и чуть ли не накрахмаленные – и повела в хирургическое отделение.
На диванчике в коридоре сидела, пригорюнившись, Пашкина мама. Подняв на нас страдальческие глаза, вытолкнула:
– Не пускают…
– Тёть Галь… – завела Иринка дрожащим голосом, и расплакалась.
Десять ударов сердца спустя обе рыдали, обнявшись. Морщились, утирали щёки ладонями – и продолжали лить слёзы.
Я молча стоял рядом, прислонясь к крашеной стене. Мне даже не нужно было ничего вспоминать – память сама услужливо вываливала былое.
Наш первый поход с Пахой, когда мы пошли за грибами и чуть не заблудились – в каком-то километре от Ерзовки… А потом, в семьдесят пятом, кажется, всем классом ездили «на картошку», и в перерыве, когда все выкладывали съестное на разложенные газеты, Паштет гордо запаливал костёр одной спичкой, как заправский лесовик…
«Одноногий бродяга… – мелькнуло у меня, и я зло мотнул головой. – Ни фига!»
Словно отделяя упаднические мысли чётким пунктиром, дробно простучали каблучки Софи. За нею шагал вразвалочку Илья Ганшин, сдирая марлевую маску.
– Вот, привела, – старательно улыбаясь, сказала терапевт и приобняла своего хирурга. – Илюш, это к Паше Андрееву.
Тётя Галя с Ириной поднялись разом, и выдохнули:
– Как он, доктор?
– Всё в порядке с Пашей, – успокоил их Ганшин. – Главное, что колено спасли…
– Это здорово! – не утерпел я.
– Да, – серьёзно кивнул Илья. – А организм у Паши молодой, сильный. Справится.
– А можно к нему? – умоляющим голосом заговорила Ирина. – На минуточку! На полминуточки!
Хирург не устоял.
– Ладно. Только по одному!
Я обвёл взглядом женщин, и сказал просительно:
– Ир… Тёть Галь… Только не плачьте, ладно?
Пашкина мама тут же всхлипнула.
– Дюш, иди ты первым! А то мигом сырость разведу! Ох…
Я проскользнул за дверь. В палате всё, кроме пола, сияло белизной. Две койки стояли заправленными по армейскому образцу. Третью занимал Пашка.
Его круглая голова уминала пухлую подушку, а лицо казалось бледным пятном. Меня резануло жалостью.
Я-то затевал штурм и натиск, напор против отчаянья. Сразу, думал, втолкую Пашке, что ничего не кончено, про Маресьева напомню… А сам спросил негромко:
– Больно было?
Паштет выдавил бледную улыбку.
– Быстро было… – обронил он. – Поскользнулся, упал… И тут же… По мне… И больно, но как будто с кем-то другим. Доктор говорит – это шок был. А сейчас ноет…
Нащупав стул, я присел.
– Там мама твоя пришла. И Ирка. Так что я ненадолго…
– Ирка… – слабо улыбнулся Паша. – А я всё переживал, как же нам с ней… В армию же осенью! А теперь…
– Паш, пока меня Ирка не выгнала, – заговорил я самым уверенным тоном. – Тебе колено спасли, понял? Заживёт твоя лапа – будешь приучаться к протезу. И не к деревяшке, как у Джона Сильвера, а к модульному протезу голени. Бионическому! С ним и ходить можно, и бегать, и что хочешь. Понял? Так что никуда твои походы не денутся. И твоя Ирка никуда не денется! А потом… На работу выйдешь, как все – и раньше, чем сам сейчас думаешь.
– Правда? – Паштет шмыгнул носом.
– Правда.
Нетерпеливо скрипнула дверь, и я встал.
– Давай, Паш.
– Давай…
В дверях мы еле разминулись с тётей Галей.
– Сыночка!..
Я тихонько прикрыл дверь за собой. Коридор встретил меня привычными больничными запахами – лекарств и хлорки.
– Как он? – шепнула Ира, кругля глаза.
– Нормально. – Я осторожно прижал её к себе, не переходя грань приятельского потискиванья. – Всё будет нормально, слышишь?
Из ординаторской выглянула Софи и улыбнулась, словно подтверждая мои слова.
А мне вдруг стало мучительно стыдно.
Уже неделю я почти не сплю. Злюсь. Бешусь от ревности. До одури прокручиваю одну и ту же мысль: Яся теперь принадлежит другому. Формально – она жена Маркова. Каждую ночь ложится с ним в постель. А мне достался удел любовника – красть у судьбы редкие часы счастья.
А тут… Вон за той белой дверью с рифлёным стеклом лежит Пашка. Без ноги.
Ещё вчера он был жизнерадостным, стопроцентно здоровым Паштетом. Сегодня – калека.
Вот это и есть настоящая утрата. Настоящая боль.
Я медленно, очень медленно выдохнул.
«Не время жалеть себя, да, совсем не время…»
Яся блаженно улыбнулась, подставляя лицо тёплому ветру, что задувал с гор. Весна!
В Ленинграде снег везде, ледовая гладь застилает Неву, а здесь комнатная температура и в воздухе реют запахи нежно-розового миндаля, кипенно-белой алычи, солнечно-жёлтого кизила! А магнолия? А ярко-алые тюльпаны на клумбах?
В Крым Яся наезжала и раньше, но давным-давно, после пятого класса. Так то летом! А нынче март. Низкий сезон.
Никакой толкотни на пляжах – Ялта лишь готовится к наплыву отдыхающих. Тишина и покой. А зелёная, вогнутая Ай-Петри смотрится, как декорация-задник.
Узкие спуски, засаженные кипарисами и розмарином, уводят в путаницу улочек и переулков – по старым выветренным лестницам-«трапам», мимо подпорных стенок и оград из дикого камня, увитых плющом.
Именно за такой пряталась дача свекрови – маленький, но уютный дом из ракушечника, крытый черепицей. Дом крепко сидел посреди крохотного дворика, круто обрывавшегося к морю, к береговым скалам.
Лязгнул засов, и на улицу выплыла дородная полнолицая соседка с неохватной фигурой кустодиевской Венеры.
– Доброго вам утречка, Яся, – мощно зарокотала она глубоким нутряным голосом.
– И вам, Глаша.
– Как здоровьечко? – тянула Глафира с украинской напевностью. – Как Николаша?
– Николаша за машиной пошёл. Хотим в Никитский сад съездить.
– Только зонтик не забудьте, по радио дождичек обещали… – соседка величественно прошествовала мимо.
Проводив её глазами, Яся отперла тяжёлую кованную калитку, и шагнула в зыбкую тень виноградных лоз, обвивавших жерди на вильчатых шестах. Перед щербатыми ступеньками, ведущими на террасу, она замерла – Крым звучал и пах, ворожа и восхищая. Жаль, конечно, что море холодное, зато как плещет волна…
Отмерев, Яся поднялась на веранду. Половину её невеликой площади занимали плетёные низкие кресла, разделённые круглым столом, инкрустированным под шахматную доску. Большие окна в мелкую расстекловку пропускали солнце беспрепятственно – и задерживали лучистый нагрев, отчего на террасе копилась духота, как в парнике.
Девушка снова прислушалась – её губы лишь наметили улыбку, но и слабейшего движения хватило, чтобы на щёках запали уютные ямочки.
Море пыхтело и вздыхало постоянно, днём и ночью; ворочалось, с шипеньем и шорохом перебирая гальку. Стоило же волнению усилиться, как вечный шум прибоя обращался в шипучее грохотанье – словно танки прокатывались по брусчатке – а хулиганистый бриз забрасывал во дворик солёные брызги, стекавшие по разноцветным стёклам веранды. Классика!
Порывом ветра в открытую дверь занесло йодистый дух, и он причудливо разбавил цветочные ароматы. Яся вздохнула.
Те сладостные мгновения, что она испытала на свадьбе, не забывались, не таяли под напором новых впечатлений.
Стоит только напомнить себе об ушедшем вечере, просто напеть томную и немного жеманную мелодию танго, как всё тут же всколыхнётся в ней, сжимаясь и трепеща. Конечно, силу тогдашнего ликования, тот неистовый накал чувств не удержишь в памяти во всей его целокупности, но это было, было! Момент счастья…
Что говорить, и сомнения её мучали, и сожаления. А вот бы за другого выйти замуж, за любимого, чтобы задыхаться в поцелуе, смутно слыша: «Горько! Горько!»…
Но спокойное разумение, как всегда, отсеивало муть эмоций. Да, в её поступке можно углядеть жертвенность, этакое благородство ради Томки – «третья лишняя должна уйти». Но это всё – видимость. Так, красивые пёрышки.
На самом-то деле, Ясмина нашла оптимальное решение «задачи трёх тел» – и Андрей сразу понял, что оно наилучшим образом «сходится с ответом», хотя, наверное, не смирился до сих пор.
Ясины губы дрогнули в нежной улыбке: Дюшино отчаянное бунтарство лишний раз доказывает – она права. И наградой ей – нечаянное признание…
Толкнув дверь, Яся переступила порог гостиной, хранившей ночную прохладу. В комнате всё дышало былым.
С невысокого потолка свисала на бронзовых цепях люстра с зелёным матовым абажуром – прямо над овальным столом, накрытым шоколадного цвета суконной скатертью. Вокруг него гнулись венские стулья, а между столом и голландской печью поместился высокий, красного дерева книжный шкаф. Напротив, в простенке меж двух окон, расплылся пузатый комод, служа подставкой для ампирных часов – с позолоченными сфинксами и малахитовыми колонками.
Рассеянно касаясь то сине-белых изразцов, то корешков книг на полках, девушка подошла к стрельчатому окну. Оно подпускало взгляд к «виноградной аллее». Дорожка от калитки до крыльца, выложенная плоскими камнями, грелась под ясным небом, но скоро, очень скоро лапчатые листья заткут верх, наполняя «аллею» приятным зеленистым светом. И повиснут рясные грозди, напитанные солнцем…
Мысли провернулись, словно описав полный оборот вокруг самого главного, и Акчурина улыбнулась, вспомнив милую Гессау-Эберляйн – та окончательно успокоилась. Увидев, что Ясмина-ханым держит слово, Тома свято соблюдала свою часть «закулисной сделки» – закрывать глаза на их с Дюшей периодические шалости.
И что интересно, Яся сдружилась с Томой-Мелкой даже ближе, чем с Афанасьевой. Правда…
Девушка легонько вздохнула. Правда, разок всё же пришлось слукавить, говоря о «параметрах личного счастья». Чтобы в доме всегда стояла хорошая погода, необходимы и достаточны три совпадения между мужчиной и женщиной – общие интересы, духовная близость и обоюдное удовольствие в постели.
Она, помнится, решилась на неловкий комплимент, сказав Мелкой, будто бы у той всё совпало с Дюшей, в отличие от неё, разлучницы-Ясмины, которой только интим подавай.
Яся усмехнулась. Вот как раз интересы у неё и Дюши очень даже сходятся, в отличие от Мелкой. С удовольствием от секса тоже всё понятно – это производное биохимического сродства их организмов, и данное сродство у них идеальное, даже более сильное, чем у Андрея с Томой. А вот с духовной близостью движение больше одностороннее: Яся чувствует Дюшу великолепно, а он – ограниченно. Но это его беда не только в отношении к ней – у Андрея «душевный гетеродин» в принципе очень узкополосный. Наверное, эта сердечная подслеповатость – плата за брейнсёрфинг. А вот с Мелкой сочлось равнозначно – Дюша с ней «на одной волне»…
«Что имеем в итоге? – рассудила Яся. – У Андрюшки со мной: интересы – да, секс – да, духовное родство – нет. Это профиль напарницы и любовницы, но не жены. С Мелкой: интересы – частично, тут я всё же ближе к Дюше, гораздо ближе… Удовольствие от секса – уже есть, но без той звериной страсти, как со мной. Духовное родство – несомненно и обоюдно. Профиль жены, но не напарницы-любовницы…»
Оттолкнувшись от подоконника, Ясмина покрутилась по комнате, пока её вниманием не завладела картина, висевшая на стене. Марков уверял, что это подлинник Айвазовского.
Ничего особенного: пустынный берег, ленивый накат, бригантина на горизонте. Но как выписан вал, просвеченный лучами, как дышит море, как одинок парусник, гонимый попутным ветром! Может, и впрямь подлинник?
Яся покусала губку. Марков, Марков…
Многие знакомые девчонки – даже такая красивая, как Ира Клюева, даже такая умная, как Света Зорько – решили, что Николай просил Ясю стать его женой. А расскажешь им правду… Так не поверят же!
Предложение сделала она.
Только не руки и сердца – это была сделка.
Марков выслушал её, подумал – и согласился…
Ясины губы изогнулись – и замерли, подрагивая в рассеянной улыбке. Почти две недели они вместе. Было время, чтобы убедиться: к этому мужчине её не влечёт. Но и неприязни она тоже не испытывает. То есть, может жить с ним и делить постель, не испытывая дискомфорта, и при этом совсем не любя его. Очень редкое сочетание…
Девушка сложила руки под грудями и уставилась на тикающие часы.
Марков не храпит, даже дыхания не слышно во сне. И он чрезвычайно чистоплотен – душ принимает три-четыре раза за день, моется очень тщательно, до скрипа.
Но не за то же она выбрала именно Николая, что он не воняет, не пьёт, не курит! А за что? Хороший вопрос…
Яся отошла к старой, застеклённой раме, удерживавшей в себе не живописное полотно, а набор пожелтевших фотографий.
Вот молоденькая Вероника Никитична затянута гимнастёркой, шлем кое-как ужимает пышные кудри. На груди гордо блестят кругляши медалей, а погоны тускло отсвечивают маленькими звёздочками… Стало быть, сорок третий, не раньше[23]. Младлей Маркова.
Яся лишь головой покачала. Надо же… Кто бы мог подумать – её суетливая свекровь была лётчицей! И не зловещей «ночной ведьмой», что бомбила немецкие окопы с крошечного «По-2» – девушка на блёклом фото позирует на фоне хищного истребителя. «Як-1» или «Як-3»…
Девчонки с курса пугали Ясю: вот как набросится на тебя свекровь – божий одуванчик, как начнёт изводить! «Знаешь, почему – „свекровь“? – зловещим шепотом выговаривала Аллочка Бакун. – Это сокращение от „свернуть кровь“!»
А Вероника Никитична – совсем не такая. Она очень радовалась, что «сыночка-корзиночка», наконец-то, остепенился, звала невестку «Ясенькой», а её маму не сватьей, а «свашечкой»…
Яся пригляделась к старому снимку – и мягко улыбнулась. Это уже после Победы… «Тётя Вера» в парадке, в звании капитана – смеётся, счастливая и безмятежная, словно и не было войны. А рядом – будущий муж. Александр Марков.
Худущий, щёки запали… Старый костюм, сшитый по моде тридцатых, висит на нём, как на вешалке, зато чуб – просто роскошный!
Марков-старший – ленинградец, выжил в блокаду, только зубы его съела цинга – с молодых лет клацает вставными челюстями. Клацал – похоронили его лет пять назад. А Вероника Никитична живёт одна в мужниной квартире, где-то в районе Пяти углов…
«Стало быть, – подумала Акчурина, – сынок катается на папиной „Победе“… Как он сказал тогда? На тюнингованной…»
Под капотом – новенький мощный мотор от «Мерседеса», а какие в салоне сиденья! Удобнейшие кресла! Наверное, и в «Чайке» на таких не рассядешься…
Яся нахмурилась. Она не любила эту женскую вольность, когда нужно сосредоточиться, а мысли скачут, как голуби на проводах.
Так что же повлияло на её выбор? Почему она именно с Марковым-младшим?
Потому что Николай помешан на шахматах? Да, это за ним водится. Редкий день проходит без того, чтобы они не сели по обе стороны шахматной доски.
Любопытно, что Марков – сильный шахматист, КМС, и весьма азартен, но никогда не злится, если проигрывает. Его увлекает сам процесс игры, борьба с сильным противником. Напротив, Николай рассердится, если Яся вдруг поддастся.
Да они и познакомились-то на турнире. А потом Ясмина узнала, что её новый знакомый – умелый реставратор…
Она замерла, уцепившись за хвостик вильнувшей мысли. Вот-вот-вот… На переносице у девушки залегла складочка.
«Всё так по́шло? – усмехнулась она. – Всё упирается в деньги?»
Яся, не будучи меркантильной, видела, как Марков относится к деньгам. Спокойно относится.
Он никогда не сорил ими, но и не жадничал.
Свадьба в ресторане? Конечно. Длинное белое платье невесты из крепдешина? Разумеется. Поездка в Крым? Без разговоров.
Николай ни разу не тратил деньги на то, что «дорого-богато». Он всегда покупал самое качественное, не обращая внимания на понятия «дефицит» или «не сезон».
В их квартире на Гражданском проспекте имелся сейф, заделанный в толстую стену. Снаружи его прикрывала картина кисти неизвестного художника – хорошая копия Шишкина.
Марков сразу выдал Ясмине шифр – дату Грюнвальдской битвы – чтобы сама открывала, если надо. На полочках в сейфе лежали документы – и несколько тысяч рублей десятками и четвертными.
Спрашивается, откуда? Будь Николай обременён регалиями профессора и доктора технических наук, вопроса бы не стояло, но её «молодой муж» пока лишь только писал диссертацию.
То есть, работа в Политехе отпадает. Тогда подработка? Безусловно, у Маркова руки золотые, и растут, откуда положено, но вряд ли реставрация старой мебели приносит огромный доход. Это, скорее, хобби, вроде Дюшиных кройки и шитья.
«Вот тебе и ответ!» – сощурилась Яся, будто целясь.
Под венец её привёл древнейший Евин грех – любопытство. Марков далеко не во всём был с нею откровенен, и ключики к его главной, самой заветной тайне ещё только предстоит сыскать…
«Сыщу, – решила Ясмина. – И дознаюсь!»
Если бы она знала, что придётся пережить ей самой и её близким, когда тайна раскроется, то, наверное, предпочла бы остаться незамужней любовницей. Но знать будущее в собственной ветке истории не дано никому…
Минцев вошёл в допросную первым, равнодушно мазнув взглядом по Котомину, растерявшему и гонор, и всякую надежду.
Комната давила неуютом и пустотой – голые стены, зарешеченное оконце под потолком, стол да пара стульев с грубо намалёванными инвентарными номерами на спинках.
Конвойные усадили Котомина, и вышли, а подполковник, по-хозяйски усевшись напротив «узника», деловито раскладывал бумаги, ручки, карандаши.
Настольную лампу он не включал, по-киношному направляя резкий свет в бледное, осунувшееся лицо Всеволода. Зачем? Хватало и казённого безразличия – подконвойного угнетал сам факт, что его затянуло в «чудовищные жернова КГБ».
Отчётливо клацают хорошо смазанные безжалостные шестерни, прокручиваются с точностью исполинских швейцарских часов… Они перемелют «гражданина Котомина», выжмут из него все соки, всю информацию – и разотрут в лагерную пыль…
«Сами насочиняли страшилок про „кровавую гэбню“, – злорадно подумал Минцев, – и трясутся теперь! Вот и вибрируйте дальше…»
Войти в образ скучающего, бездушного следователя удалось легко. Демонстративно глянув на свои «Командирские», он поморщился, топорща усы – до обеда ещё долгих два часа. Придётся-таки допрашивать этого агента империализма…
Котомин, присев на краешек стула, выглядел поникшим и одновременно напряжённым. Неожиданно подняв голову, он пролепетал:
– Я… Я всё осознал. Я готов сотрудничать… Готов… Да… Чтобы искупить свою вину…
Минцев даже не глянул на него. Открыв папку, он ознакомился с первыми страницами дела.
– Гражданин Котомин, – его голос звучал сухо и официально, – вы привлекли к подрывной работе нескольких учащихся вузов и ПТУ… Они уже дали показания. Впрочем, ничего нового от них мы не услышали, да и, потом, если на стороне ваших подельников окажется хороший адвокат, то он сможет доказать в суде, что его подзащитные были вами обмануты, и не ведали, что творят. Конечно, и их накажут, но так, по мелочи – за мелкое хулиганство, за спекуляцию… А вот у вас, гражданин Котомин, статья совсем иная – измена родине. Высшей меры прокурор вряд ли потребует, но срок выйдет изрядный, а отбывать его будете в колонии строгого режима…
– Гражданин следователь! – плаксиво зачастил Сева. – Признаю! И раскаиваюсь! Я готов понести наказание, но… Но у меня мама одна, у неё сердце больное! Как же она без меня? Я понимаю, понимаю, что виноват, но… Может, как-нибудь убавить срок? А? Ну, дурак был! Красивой жизни захотел! И вы вправе не верить, что я… того… чистосердечно! Но я и вправду готов помочь следствию. Да я даже на подвиг готов! Чтобы кровью смыть!
Минцев откинулся на спинку стула, и повёл головой, словно тесный воротник рубашки жал ему. Вытянув губы дудочкой, он фальшиво посвистел, и спросил неожиданно жёстко:
– Через кого вы передавали свою записку, Котомин? Самую первую, в которой «чистосердечно» обещали верно и преданно служить Соединённым Штатам, как «внештатный сотрудник ЦРУ»?
Сева вспотел.
– Я не знаю, как его звать… – промямлил он. – Вот, правда, не знаю! Большой, такой, с бородкой, представительный…
«Карл Фостер», – определил Георгий Викторович.
– Потом мы с ним ещё раз пересеклись… – увял Котомин. – Он звал меня «Севолод».
– Где вы, в основном, встречались?
– В книжном, – с готовностью ответил «Севолод». – В «Доме книги»!
– А как договаривались о встрече? – прищурился подполковник.
– Ну, я должен был ровно в одиннадцать утра стоять на углу Куйбышевской и проспекта Горького – условное место «Максим». Там телефонная будка есть… Вот там. Мимо проедет консульская «Хонда»… бежевая такая… и всё. На следующий день, в полтретьего, встречаемся в «Доме книги». А! Я забыл! Если что-то важное и срочное, тогда стою не просто так, а с сигаретой во рту, и встреча – в тот же день. Ну, вот… Кто именно явится на… э-э… на рандеву, неизвестно, а мне оглядываться нельзя – он сам подойдёт. Ну, или она. Я топчусь у полок, листаю какой-нибудь сборник стихов… Этот подходит, я сую записку в книгу и ставлю на полку. Он молча берёт её, незаметно комкает мою писульку и суёт в карман. Всё.
– Понятно… – Минцев принял глубокомысленный вид. – Итак, вы выполняли мелкие поручения резидента ЦРУ… – Котомин поёжился. – Вы, скажем так, пытались склонить Вайзеля к работе на американцев…
– Да я просто передал ему пару писем от рыжего… э-э… от резидента. И всё!
Подполковник провёл ладонью по щеке, стирая улыбку. Вайзель сидел в соседнем кабинете, щедро делясь воспоминаниями с капитаном Кольцовым.
– Допустим, Котомин. А зачем вы следили за своим однокурсником, Андреем Соколовым?
– Честно? – выдохнул Сева, прижимая пятерню к сердцу. – Понятия не имею! Сказали, чтоб следил, где бывает, с кем встречается… Слушать, что говорит… – Он по очереди пожал плечами, сначала правым, потом левым. – Да то же самое говорит, что и все! А встречается с Яськой Акчуриной…
– Вы доложили об этом? – поинтересовался Минцев прохладным голосом.
Котомин растерянно выпучил глаза.
– Не-е! – проблеял он. – Не успел, как бы…
– Ладно, – подполковник расслабленно повёл рукой, – это к делу не относится. – Помолчав, он облокотился на стол и медленно проговорил: – Вот что, Котомин… У вас есть шанс. На этой неделе постоите в условном месте «Максим», покурите, а в «Доме книги» передадите нужную записку. Это не значит, что наш суд, «самый гуманный в мире», отпустит грехи, но вам зачтётся.
– Всё сделаю! – горячо выдохнул Всеволод. – В лучшем виде!
– Только чтоб без фокусов, – строго напомнил Минцев, и вдавил кнопку. В дверях тут же нарисовался конвойный. – Уведите.
Мощный бортовой «Урал», взрёвывая двигателем, одолел скользкую колею, разжидевшую до слякоти, и выбрался на обширную поляну, хрустя мутным ледком. По обе стороны дороги выстраивались мачтовые краснокорые сосны, ужимая небо в извилистую голубую ленту. В лесу снег лишь проседал, рыхлел и таял, а полянка совершенно очистилась от сугробов, заваленная толстым слоем рыжей опавшей хвои.
– Дальше никак, командир, – молоденький водила вылез из кабины, заглядывая в кузов, – вчера снегу намело по колено – ни пройти, ни проехать!
Кивнув, я осмотрелся. Сосновый лес везде светел, а здесь, на армейском полигоне, он рос нетронутым чуть ли не с петровских времён. Высоченные деревья словно убредали вверх по склону, пологому и протяжённому, обманчиво сливаясь в дебри.
– Выгружаемся! – громко оповестил я. Держась за борт, слез на колесо, и спрыгнул.
Но первым земли коснулся Марков. В чистеньком камуфляже, в крепеньких финских ботинках, он отворил дверцу с белой трафаретной эмблемой ДОСААФ, и протянул руку Ясе. Та вежливо улыбнулась, принимая поддержку, и соскочила наземь, топча колючий опад. Следом из тесной кабины полезла Марина, и я уступил Резнику место верного рыцаря – мне надо было ухаживать за Томой.
Она, как и все наши девчонки, переоделась в привычную «эксперименталку». Правда, за год брюки цвета «хаки» стали ей чуть коротковаты – то ли Тома всё-таки прибавила пару сантиметров, то ли после стирки ткань предательски подсела.
– Лови! – звонко крикнула Мелкая, перешагивая борт.
Я крепко ухватился за девичью талию, и опустил фрейлен в хвойный нанос.
– Свитер надела? – спросил строго.
– А как же! – комически изумилась девушка, и хихикнула, не убирая ладони с моих плеч. – Дюш, смотри – каждый за своей!
И правда. Марина спорхнула в неловкие Сёмины объятья, Ире Клюевой помог Армен, а Зорьке руку подал Матвей Гридин, бравый курсант. Жаль, конечно, что Кузи не было… И по уважительной причине отсутствовала Ира Родина.
– А ты почему мне не позвонил? – негромко спросила Яся. – Не сказал ничего про Пашку? Я же оставила адрес в Ялте, и телефон…
Марков стоял рядом, держа жену за руку, и смотрел на неё, а не на меня. Ревность ворохнулась в душе, но как-то лениво, будто принуждённо.
– Ясь, – мягко заговорил я, чувствуя, как Томины пальчики скребутся в мою ладонь, – ну, зачем было портить настроение плохими новостями?
Марков согласно кивнул, а Яся вздохнула, глядя вбок.
– Ирка в больнице с самого утра… – пробормотала она.
Пальцы Мелкой замерли.
– И в горе, и в радости, – тихо сказала она, – в болезни и в здравии…
– Всё у них с Пашкой будет хорошо! – сказал я и убеждённо, и настойчиво. – Вот увидите. – И добавил командирским голосом: – Строиться!
Народ кое-как подтянулся, споря, хихикая, меняясь местами, а Геша Бубликов, плющась от радости и гордости, вручил мне маркер.
– Выражаю благодарность Геннадию Бубликову за создание первого советского маркера! – внушительно молвил я.
– Служу Советскому Союзу! – ляпнул Геша, но никто не засмеялся. Уж больно впечатляюще выглядело орудие в моих руках.
– Смотрите внимательно… – я прикрутил увесистый баллончик. – Маркер стреляет сжатым воздухом, вот такими пульками с краской… – два пэтэушника, всюду следовавшие за Бубликовым, как цыплята за наседкой, показали всем шарики, похожие на драже. – Выношу благодарность Софе Мазовер, надежде и опоре химических наук, за производство боеприпасов!
Софа расплылась в улыбке, и воскликнула:
– А от нас с Гешей – благодарность генеральному конструктору маркера Андрею Соколову! Ура!
– Ура-а! – грянул весь строй.
– Вы меня совсем засмущали! – ухмыльнулся я. – К-хм… Ну, прежде чем начнётся амбула, заслушайте короткую пре-амбулу. Это, – моя рука качнула маркер, – оружие, хоть и несмертельное. Если попасть в лицо, шарик выбьет зуб. Если попадёт в глаз – человек окривеет. – Я навёл маркер на колесо грузовика, и нажал на спуск. Короткий хлопок – и по шине брызнула клякса, красным по чёрному. – Отсюда первое правило – и в потешном бою, и на тактических учениях всегда быть в защитном шлеме!
Мы с Гешей и двумя его «тенями» раздали маркеры, шлемы, налокотники и наколенники. Строй мигом развалился в толпу.
– А это что за пипочка? Предохранитель? Ух, ты…
– А тут… А-а… Что-то вроде затвора?
– Не вроде, а затвор!
– Так, забыл сказать! Если вам попали в правую руку, вы «ранены», но можете стрелять левой. Если в ногу, двигаться уже не можете, только стрелять с места, где «упали». Если в грудь, в живот, в голову, в спину – то «убиты», и выбываете из игры.
– А краска сильно пачкается?
– Да нет, отстирывается на «раз»!
– Марин, не наводи на Сёму!
– Да я предохраняюсь!
– Ха-ха-ха! Хи-хи-хи!
– Ой, да ну вас! А это сверху – для шариков?
– Да, ровно двадцать штук. Так что…
– Беречь патроны, товарищи!
– Матвей! Твои цепляют на рукава белые повязки!
– Так точно!
– Мои повяжут красные… «Белые» уходят на север, вдоль склона, до оврага. Оттуда метров сто до Двухглавой скалы, а затем к востоку, где развалины. Там военный городок был, что ли… Задача «белых» – оборонять руины, а «красные» будут брать их штурмом!
– Понял. А где Юрка? Он же с нами был!
– А у товарища Бородина особое задание. Он не за «красных», и не за «белых». Он – снайпер. Засел где-то на опушке – и будет отстреливать всех, без разбора. Поэтому стометровку от оврага до леса – ползком на пузе. Так… Время! «Белые» уходят первыми, «красные» выдвигаются через пятнадцать минут.
Выдохнув, я отозвал Матвея в сторону, и сказал вполголоса:
– Марков в твоей команде?
– А, этот… – прокряхтел Гридин, затягивая наколенник и хитро поглядывая на меня. – Ясин парень?
– Муж, – буркнул я.
– У-у-у…
– Будь другом, погоняй его, как новобранца! Чтобы к вечеру возлюбил свою такую милую, такую мирную гражданскую жизнь!
Матвей понимающе оскалился.
– Это мы могём! – шлёпнув ладонью в мою пятерню, он зычно скомандовал: – Эй, «белая гвардия»! Шаго-ом… Марш!
Я смотрел, как спины в пятнистых комбезах мелькают между сосен, и чувствовал холодок, что сквозил по хребту.
Сектор военно-патриотического воспитания…
Вот, погоняем мы молодых и юных, натренируем, закалим, обучим, чтоб каждый знал свой манёвр, а потом…
А если снова «придёт беда, откуда не ждали»? Наши-то мальчиши не ошибутся в выборе, решая, какую им сторону занять на баррикадах. И тогда одними маркерами не отделаешься, придётся кровь проливать.
Вражью – ладно. Но мне чертовски не хочется, чтобы наших мальчишей схоронили, как Кибальчиша, на зелёном бугре у Синей Реки, и поставили над могилой большой красный флаг. Чтобы плыли пароходы – привет мальчишам! Пролетали самолёты – привет мальчишам! А проходили пионеры – салют мальчишам!
Не. Хо. Чу.
Апрельская погода нестойкая. С утра на полигоне стоял сырой, студёный туман и щипался лёгкий минус. Часам к одиннадцати потеплело – «Урал» то опасно скользил по голому льду, то и вовсе плюхал жидкой грязью. А к вечеру обещали порывистый ветер и мокрый снег.
Но часа три-четыре у нас точно были.
Поиграть в «войнушку»…
Мои губы усмешливо изломились, а глаза зорко шарили вокруг. Маркер я прижимал к груди обеими руками – так на самом деле было легче и способней.
За зиму Бубликов довёл до ума мой сыроватый проект, одни его «рацухи» чего стоили. Трижды мы испытывали маркер, и тот молотил всё лучше и лучше. Сегодня, можно сказать, проверка боем.
Снег в лесу лежал плотный, почти не продавливаясь под ногами, да и проталин хватало. Причём, они не кисли влагой, не хлюпали – мох жадно впитывал воду…
Из-за толстого ствола выглянул Резник – я узнал его лишь по старому красному шарфику Марины, повязанному на рукав. Сёма изобразил на пальцах: вышли. Я кивнул.
Овраг был неглубок, но открывался зрению сразу, не прячась в изломах ландшафта – крайние деревца цеплялись корнями за обрыв. А вот на той стороне редко, кое-где прорастали хилые ёлочки. Чернолесье – не спрячешься. Широкая полоса изрытого снега тянулась метров сто, теряясь на опушке – «беляки» ползком и на карачках одолевали зону обстрела. А Бородин наверняка засел во-он в тех скалах, ему оттуда всё видать…
Покусав губу, я пальцем указал на Андрея и сделал командный жест: за мной. Стругацкий с готовностью кивнул, поднимаясь с колен.
Я двинулся зигзагом, прячась за лохматыми сосенками в человеческий рост. Пришатнулся к Резнику, и шепнул:
– Попробую снять снайпера. Ты за командира. Отвлекай!
– Есть! – выдохнул Сёма.
«Два Андрея» обошли овраг и угодили в настоящий завал – упавшие стволы, давно растеряв и хвою, и ветки, и даже сучья, лежали друг на друге, как плауны в каменноугольном периоде.
Мы с осторожностью перелезли, одолевая скользкие хлысты, да вывернутые комли, прошли скрадом полста шагов, и снова замерли. Неширокая просека, что тянулась прямо перед нами, почти очистилась от снега, покрытая бурой спутанной травой, но сверху были старательно накиданы сухие ветки. Наступишь – треснет. Сигнализация.
Я внимательно осмотрелся. Ага! Наш снайпер еще и еловые лапы запасал! Видать, подстелил себе веточек, лёжку покомфортнее соорудил…
Издалека донёсся ясный голос Резника:
– Ара, а ты куда?
– Да я… это… – Акопян отвечал слишком громко, будто на сцене самодеятельного театра с плохой акустикой. Отвлекал.
Я живо разобрал «систему сигнализации», и наша двойка проскользнула в лес.
Это случилось в следующую минуту.
Вышагнув из-за ствола в обхват, я сразу увидел снайпера. Бородин лежал, азартно ёрзая по еловой хвое. «Убить» его было легко, но не стрелять же в спину?
Моё дурацкое рыцарство едва не стоило «жизни» Стругацкому. Юрка заметил тень движения, и резко перевернулся на спину, вскидывая маркер. Реакция не подвела Андрея – он резко шарахнулся в сторону, падая в снег, и шарик влепился в сосну, помечая её красным потёком.
Я нажал на спуск, почти не целясь. Бородин даже икнул от удара в грудь.
– Бли-ин… – глухо затянул он из-под шлема. – Прямо в сердце! – Снайпер раскинул руки и ноги, и захохотал: – Только контрольный выстрел не делай, береги патроны!
Я протянул руку, и «убитый» вцепился в неё, вскидываясь с сурового снайперского ложа.
– Всё равно, – похвалился он, – троих я точно снял! Держи шарики, пригодятся! У меня тут штук пять осталось всего…
– Спасибки!
Я отсыпал трофей в карман, и велел:
– Андрей, подай знак нашим!
Стругацкий живо вскочил на плоский валун, и замахал руками. С оврага донеслось нестройное: «Ура-а!»
Развалины – грубая кладка из камня на сыплющемся растворе – поднимались едва ли по пояс. Хилые берёзки кучились пятнистой порослью в стенах бывшего штаба и казармы. Sic transit…
Фигура в пятнистом комбезе мелькнула за дверным проёмом. Хлопнул выстрел. Мимо.
– Группа Резника наступает с левого фланга, – негромко скомандовал я. – Брюквин, твои – с правого. Группа Пухначёвой заходит с тыла.
– А мы? – громко шепнула Наташа Ростова.
– А мы – в лоб! – ухмыльнулся я.
– На лихом коне! – хихикнула Клюева.
– Ир, ракетница у тебя?
– Ага!
– Пускай!
– Щас! Ой…
Шипящая ракета всплеснула в небо, помаленьку затягиваемое серым войлоком туч, и просияла дрожащим зелёным сполохом.
– Ура-а-а! – грянули «красные».
Четыре мобгруппы ударили со всех сторон разом. Виталя эффектно вскочил на стену с остатком оконного проёма – и тут же два метких шарика размазались по его груди. «Убит».
Сёме «перебило» правую руку, но он не сплоховал, и правил не нарушил – перехватил маркер левой, и выпустил заряды веером.
Чпок. Чпок. Чпок.
Я метнулся к тому месту, где когда-то висели двери штаба. Фигура с белой повязкой, согнувшись в три погибели, выцеливала меня, но мой маркер оказался быстрее – краска заляпала лицевой щиток противника. Бросок. Выстрел с разворота… Чпок. Ещё один…
Штурм не затянулся, но множественное яростное движение лишь по часам длилось недолго. А вот в памяти отложилась масса мелких событий, что накладывались друг на друга – и совершенно опустошали сознание, обнуляли мысли, давая роздых душе.
Переживания, сомнения, сожаления – весь этот осадок вымыло из меня начисто. Я жил исключительно ощущениями и подчинялся лишь древнейшим рефлексам.
Прикрывал девчонок, стрелял по «белякам», увёртывался, перекатывался по шуршащей хвое и хрустящему снегу, перемахивал невысокую стенку и палил в упор…
Хлопки выстрелов сливались, шарики лихо посвистывали, как круглые пули. И вдруг шум стал опадать. Боевое неистовство всё ещё жило в нас, но само сражение иссякало. Крепость пала.
Прямо передо мной замер, покачиваясь, Марков, извалянный в снегу, в хвое, в прошлогодней траве, в сохнущей грязи… Обеими руками он потянул шлем, открывая красное, потное лицо и мокрые, спутанные волосы. Рот хапал воздух, а в глазах плыла отупляющая усталость.
– Победила дружба! – хрипло захохотал Матвей, тоже срывая «горшок». – Ура-а!
Рядом с ним подпрыгивала Зорька – свой шлем она уронила, притянутая Гридиным. Я даже не думал, что Света умеет целоваться… О, ещё как! Жадно! Взасос!
А меня целовала Тома.
«Каждый за своей».
Во вторую субботу апреля студенты и преподы отмечают День Матмеха. Однако, вместе с этим славным обычаем, родилось и строгое правило празднования – «Суббота начинается в понедельник».
Да, ещё позавчера при входе вывесили громадную афишу с программой Дня. Сегодня, к примеру, выпустили праздничный номер стенгазеты «Математик» – неохватную глазом склейку из десяти листов ватмана. Назавтра обещан диспут, в пятницу – матконкурс.
Но ядро торжества падает на субботу. Именно в сей знаменательный день самая молоденькая студентка Матмеха зажжёт Светильник Разума, крепко стоящий на трёх томах Фихтенгольца, а всё разноплемённое население факультета хором исполнит его бесхитростный и абсолютно некичливый гимн:
Ну, разве не прелесть эти скромняги? Они и КВН затеят, и поставят довольно остроумный спектакль «Гениальность в коллегиальности или корень из „пи“», и фейерверк устроят. Гулять, так гулять!
А в воскресенье вечером матмеховцы придут догуливать в кафе «Белые ночи» – будут слушать стихи и горланить песни под гитару…
– Дюша, Дюша! – затеребила меня Яся, смеясь. – Глянь!
Нежно прижимая к груди увесистую стопу ведомостей, заявлений и прочей важной макулатуры, я покосился на стенгазету. Рубрика «Мат-сМех за неделю».
– Мне вот это понравилось!
Я напряг зрение.
– Веселится и ликует весь народ… – прокряхтел я.
– Ой, пошли, пошли! – спохватилась Ясмина.
Мы дошагали до лестницы в левом крыле, тревожно принюхиваясь к манящим запахам, что струились из дверей столовой. Но нам не туда, нам наверх.
Нарочито пыхтя (чтоб Ясе жальче было), я одолел пару пролётов. Вдаль уходили набитые шкафами коридоры, хлопали двери лабораторий и учебных классов, громадным ульем гудела кафедра астрономии. Но нам ещё выше, на третий, где деканат – и комнатка факультетского комитета ВЛКСМ.
– Пришли, пришли! – обрадовала меня «проводница», распахивая двери.
Да это даже не комнатка, подумалось мне, а каморка – стол, стулья и битый, разрисованный ПРО-ШКА – про(фсоюзный) шка(ф).
– Куда? – сипло интересуюсь я.
– Сюда, сюда! – суетится комсорг, и торжественно провозглашает: – Груз принял!
– Груз сдал! – выдыхаю я, освобождаясь из канцелярского плена.
Теперь мне хотелось шагать неторопливо, отдуваясь… Или, скажем, посидеть на лавочке, обмахиваясь газетой… А ещё лучше – в мягком креслице, прихлёбывая… Ну, что-нибудь прихлёбывая.
Убогие мечты скукожились и осыпались – меня под руку взяла Яся.
– Как Крым? – бодро поинтересовался я. – Как море?
– Море холодное, – заулыбалась девушка, – а Крым прекрасен. – Её губы дрогнули. – Дюш… Ты ведь не об этом хотел спросить?
Я глубоко, очень глубоко вздохнул, чуя, как лёгкие распирают рёбра.
– Знаешь, – сказал затруднённо, – раньше меня раздражал этот «манерный» Гамлет. Ну, чего он ноет постоянно, да ещё в одиночку? Мужчина мучается молча – и действует. А этот ходит, и ноет! Ходит, и ноет! Потом только до меня стало доходить, что страдают напоказ лишь манипуляторы разного пошиба… – я хмыкнул. – А, в общем-то, к ним можно и актёров приписать – тоже, ведь, манипулируют зрительскими симпатиями! Хм… Мысль утерял… И чего это я завёл про «шекспировские страсти»? Чего прямо не сказать? Ясь… Я и раньше был виноват, что смотрел в одни зелёные глазки, а надо было замечать серые… А теперь на мне как бы двойная вина.
– Из-за того, что я – с Марковым? – залилась румянцем Ясмина. – Дюш, ты же всё прекрасно понимаешь. Свадебный вариант – это был единственный выход из нашего треугольника! И кому было выходить, кроме меня? Ну, не Томочке же! Правда? И в чём ты винишь себя? В том, что я несчастна? – она тихонечко рассмеялась. – Дюш, я счастлива! Я счастлива с самого дня моей свадьбы, с момента нашего танго! Понимаешь? Я любила тебя – и люблю, но вдруг понять, ощутить, прочувствовать, что и я любима… Это счастье, Дюша! И мне больше ничего не надо! Нет, ну, конечно, я не из тех Прекрасных Дам, у которых весь смысл жизни – высматривать в окошке возлюбленного. Меня много чего интересует, помимо амурных воздыханий. В науке, например. Но этого я добьюсь сама! И… Не растравляй себя зря, Дюш. Поверь, я не плачу в подушку ночами – у меня есть ты, и этого никто не отнимет. И сама не отдам!
– Да я понимаю… – смущённо закряхтел я. – Сам себя убеждаю, разбираю ситуацию, раскладываю, доказываю, но… Нет, бывают дни, когда я ни о чём таком, вообще, не думаю, а потом как навалится… – сморщась, я отчётливо забрюзжал: – И ещё «пупсик» этот!
Яся мягко улыбнулась, как старшая сестра непутёвому братику.
– А вот не стоит думать о Маркове плохо. Он спокойный, порядочный… Умеренный – и умный. Марков не просто так читает студентам лекции по материаловедению – он в этом разбирается, наверное, лучше всех в Политехе! – девушка лукаво прищурилась. – И он симпатичный. Все мои подружки иззавидовались! Им всё равно, что между ним и мною нет чувств. Главное, что Марков – состоятельный! У него машина, дача, квартира трехкомнатная… Там, на Гражданском проспекте – видел, может? – целый ряд симпатичных двухэтажных домов с арками в парадных. Что-то в них такое есть… южное, даже итальянское, особенно если арка заплетена виноградом. Квартира у Маркова на втором этаже, и в гостиной даже камин стоит! Настоящий, с полкой из малахита, с бронзовой решеткой и таганком… На стенах деревянные панели – тёмные из дуба и светлые из ореха. Хрустальные люстры, персидские ковры, холодильник «Розенлев», приёмник «Панасоник»… А обставлена как! Вся мебель – девятнадцатого и восемнадцатого века, Рёнтгена и Гамбса, Мельцера и Свирского – с маркетри, с позолоченными бронзовыми накладками и фарфоровыми плакетками… Даже шахматы, и те из слоновой и мамонтовой кости! Марков уверяет, что весь этот антиквариат достался ему за копейки. Реставрировал, мол. – Она неопределённо пожала плечами. – Да, он настоящий умелец, но всё же… Там добра на десятки тысяч рублей! Откуда это всё?
– Оттуда, – усмехнулся я и внимательно посмотрел на Ясю. – Ты подозреваешь его в чём-то?
– Да не знаю даже… – затянула она рассеянно. – Смутно всё. Кстати… Марков знает слово «тюнинг».
– И что?
– Ну-у… Странно как-то. Раньше я такое только от тебя слышала!
Я фыркнул.
– Ну и ты сразу решила, что Марков тоже… этот… ксенохронарный объект?
Яся не выдержала и рассмеялась.
– Ну, нет, конечно… Но мысль была забавная!
– Не годится твоя гипотеза, – притворно вздохнул я. – Если человек читает английские журналы, интересуется машинами, слушает «Голос Америки» или просто знает «инглиш», то вполне мог наткнуться на слово
– Значит, не улика? – слегка огорчилась Яся.
– Само по себе – нет…
Помедлив, девушка кивнула, как будто сожалея об упущенной версии.
– А вот в совокупности с конями и ладьями из мамонтовой кости… – многозначительно заключил я. – Это как бы ещё одна гирька на чашу весов. Чу! Я слышу пушек гром…
Из вестибюля донеслись нестройные звуки самодеятельного оркестрика.
Я нерешительно помялся.
– Проводить тебя? До метро?
– Проводи, – коварно улыбнулась Яся. Достав из сумочки ключи со знакомым брелоком, она покачала ими у меня перед глазами, и сообщила обычным голосом, как бы между делом: – Софы не будет два дня, она у своего «Бублика»… э-э… гостит. И она сделала нам дубликат!
Я молча подхватил хихикающую Яську на руки, и закружил её, чувствуя и приятный вес, и ласковое тепло, и жаркий блеск влюблённых серых глаз.
Под конец апреля «Зеркальный» окутывала непривычная тишина. Летом здесь, наверное, строились пионерские линейки, хлопали двери, трубили горны, пахло какао и котлетами.
Сейчас, во внесезонье, ЛПКА выглядел позабытым-позаброшенным: дорожки между сосен усыпаны хвоей; с озера, что плещется за деревьями, ещё не до конца сошёл рыхлый лёд…
Лишь вокруг корпуса вожатых вилась шумная суета, а большой плакат у входа казённо извещал о её причине – с 20 по 23 апреля здесь проводится «семинар командиров и комиссаров студенческих строительных отрядов г. Ленинграда».
– Забавно… – крякнул Андрей, иным ухватом берясь за тяжёлый Ясин чемодан. – Всё-таки сюда не отдыхать приезжают! Статусное место.
– Коне-ечно… – затянула девушка, пиная шишку. – Это же «Зеркальный»! Его с самого начала таким и задумывали – не просто пионерлагерь, а как бы школу лидеров, чтобы актив пестовать. Сюда ещё пятиклассниками попадали разные, там, комсорги, председатели советов дружин, старосты… Летом – пионерский и комсомольский актив, весной и осенью – студенческий. Так что на особый релакс можешь не рассчитывать! Гонять буду-ут…
…Первый день семинара и впрямь выдался тяжёлым. Сначала общее собрание, час спустя – установочные доклады, после обеда – техника безопасности, всякие хозяйственные вопросы, комсомольская работа в отряде, разбор прошлогодних конфликтов на объектах… И потом ещё какое-то совещание, где один очень бравый инструктор из обкома ВЛКСМ втолковывал, что командир должен быть требовательным, комиссар – идейным, а оба вместе – бодрыми и дисциплинированными.
К вечеру бодрость у большинства сменилась усталой злобой. Что же до дисциплины… Яся сцедила улыбку в кулачок.
Расселяли участников и участниц в полном соответствии с благочестивыми нравственными идеалами – мальчиков с мальчиками, девочек с девочками.
Комнаты, где летом жили вожатые, выглядели как номера в дешёвой гостинице: двенадцать квадратных метров, две узкие кровати, стол, два стула, шкаф, электрочайник, санузел с душем, а через тонкие стены было слышно, о чём спорят соседи.
Именно перед заселением к Ясе и подошла Ольга Санникова, комиссар отряда «Малахит» из Горного института: высокая, худощавая, белокожая, с короткой светлой стрижкой, острым носиком и хитроватыми, чуть раскосыми голубыми глазами.
Яся сразу подумала: лисица-альбинос! Не потому даже, что Санникова походила на лису, просто во всём её облике – в прищуре, в улыбке, в шустрой сноровке – чувствовалась озорная, весёлая сообразительность.
– Акчурина! – окликнула Ольга деловито. – У тебя с Соколовым как? Серьёзно?
Яся посмотрела на неё очень внимательно.
– А с какой целью интересуешься?
– С практической! – приглушила Санникова уверенный голос. – Наш командир, Виктор Шмидт, тоже человек не чужой. Мне! Но расселять нас, как ты понимаешь, будут по половому признаку, а не по степени взаимной нужности.
Акчурина на секунду смолкла, хотя и разумела дальнейший ход мысли «лисицы-альбиноса».
– И?
– Сделаем просто, – деловито сказала Ольга. – Ты якобы селишься со мной. Шмидт – с твоим Соколовым. После ужина меняемся. Виктор – ко мне, ты – к Андрею.
Яся вопросительно повела бровью.
– А если надумают проверять?
Санникова негромко фыркнула.
– Кто? Здесь тебе не Смольный! Мёртвый сезон, корпус полупустой, полиции нравов вроде нету. Главное – утром не путаться, из какой комнаты выходишь!
Яся ощутимо расслабилась.
– И давно ты всё продумала?
– А днём ещё! – на Ольгиных щеках заиграли ехидные ямочки. – Пока обкомовец толковал про моральный облик!
– Убедительно толковал?
– Вдохновляюще! – хихикнула Санникова.
К вечеру всё и устроилось – почти само собой. Нет, я вполне понимаю составителей «Морального кодекса строителя коммунизма», и даже разделяю их высокие порывы, но всё же «светлый путь» в «прекрасное далёко» лучше мостить асфальтобетоном, а не благими намерениями.
По спискам Яся с Ольгой жили в седьмой комнате. Я и Виктор – в одиннадцатой. Но жизнь, эта великая негодяйка, всё расставила по своим местам.
Сразу после ужина, короткой суеты в коридоре и обмена ключами в толчее у столовой, Виктор исчез вместе с Ольгой, а Яся пришла ко мне – с таким видом, будто именно так нас и заселили с самого начала.
– Ну что, товарищ командир, – сказала она, запирая дверь. – Облико морале не пострадало?
– Держится пока, – фыркнул я, с каким-то болезненным интересом высматривая в подруге изменения, привнесённые замужеством. Но их не было. Ясмина оставалась всё такой же – умной, милой, сексуальной, желанной…
– Значит, надо испортить! – лихо заявила она.
– Идейно? – вытолкнул я первое, что пришло в голову.
– Практически! – сладко улыбнулась Яся.
Бросив на стол свой портфель, она скинула туфли, и босиком продефилировала к окну. Визгливо звякнули колечки отдёрнутой шторы. За стеклом темнели вековые сосны.
Они плавно покачивали колючими ветвями, то ли прощаясь до утра с закатившимся солнцем, то ли убаюкивая мозговитых двуногих. Да и весь наш корпус неспешно смыкал день с ночью.
В коридоре хлопнула дверь, кто-то хрипло засмеялся, потом женский голос шикнул: «Тише, вы не на танцах!» Где-то совсем рядом коротко загудели трубы: соседи принимали душ.
«Она тогда ко мне придёт, – крутилось в моей бедной голове, – когда весь мир угомонится, когда всё доброе ложится, и всё недоброе встаёт…»
Ясмина сама пришла, но мне и этого мало. Мои губы пересохли, сердце билось часто и гулко, пища в висках, а я упрямо не давал воли рукам.
«Хочу, чтобы она – первая!» – капризничало гадкое нутро…
Ясин взгляд остановился на узкой гостиничной койке, где я восседал в позе грустного йога. Второе ложе примыкало к дальней стене, но четыре отчётливых отпечатка кроватных ножек на линолеуме ясно показывали, что обычно спальные места сдвигали.
– Ага-а, – выразительно протянула девушка. – Руссо студенто – конгениале. – Ещё раз оглядев комнату, она решительно шлёпнула ладонями по бёдрам. – Дюша, хватит раздевать меня глазами. Я соскучилась! Мне что, одной всё двигать? Давай, помогай!
Когда за окном окончательно стемнело и общежитие постепенно затихло, мы с Ясей вовсе не лежали в обнимку, не млели в утолённой близости, а сидели рядком да шуршали бумагами, кутаясь в одеяло.
Свет настольной лампы под белым абажуром падал на выложенные листы, на клетчатую тетрадь, на раскрытую записную книжку с золочёным тиснением: «Делегату XXVI конференции Ленинградской областной организации ВЛКСМ». Такие подарочные ежедневники сами комсомольцы окрестили «блокнотами агитаторов»: пожарно-красные, предназначенные для важных, значительных слов… которые потом обычно превращались в списки покупок, номера телефонов и шпаргалки для экзаменов.
У Яси, впрочем, в её блокноте уже полчаса росли стрелки, скобки, прямоугольники, даты и короткие подписи. Девушка сидела на пяточках, сомкнув колени, а я примостился рядом. Мои вытянутые ноги не умещались под одеялом и свешивались с кровати, пробираемые холодком, но поджимать их под себя было лень. А своё пристальное внимание я делил фифти-фифти – то косился на вздрагивавшие, упруго качавшиеся груди Ясмины, то следил за тем, как она водит карандашом по бумаге.
Электрочайник на столе тихо щёлкнул и выключился[24].
– Всё, – молвила Яся с облегчением. – Кажется, я поняла, где именно твоя Сущность темнит.
– «Темнит» – это мягко, – хмыкнул я. – Скорее, брешет как сивая лошадка.
Яся машинально хихикнула, вздёргивая плечи.
– Ну, не обязательно же врёт целиком и полностью! Скорее, подсовывает тебе такую модель, в которой ты способен действовать, не сходя с ума. Это не одно и то же.
Она повернула ко мне свой «блокнот агитатора». Страничка была разделена на три колонки:
– Дюш, смотри. По версии твоей Сущности, – Ясмина постучала карандашом по первой строчке, – альтернативные временные потоки якобы запускаются ею. Не обязательно «из ничего», но у тебя осталось именно такое впечатление: был базовый поток, тёк себе из прошлого в будущее, а потом она создала новый – и вот туда-то тебя и внедрили.
– Ну-у… да, – глубокомысленно рассудил я, с приятностью ощущая, как моя ладонь скользит по девичьей спине, обнимая тоненькую талию. – Примерно так.
– «Нэ так всо было, совсэм нэ так», – победно улыбнулась Яся, чуть подаваясь ко мне. – Смотрим вторую колонку! Наблюдения. Не домыслы, не философия – именно факты. – Она подняла палец. – В этой реальности есть биографические расхождения, которые не могли появиться после твоей инфильтрации в марте семьдесят седьмого. Тут живут люди, стоящие не на тех исторических местах, которые они занимали в «твоей» линии. И тут происходили события… Ты их не помнишь, потому что в твоём прошлом их просто не было!
Яся прижала кончик пальца к моему носу и ласково надавила. Жмурясь, я сморщил свой орган обоняния.
– Продолжай.
– Вывод пока предварительный, но очень неприятный.
Яся быстро провела линию карандашом «Тактика».
– Данный временной поток… или мир – я ещё не определилась с дефинициями – существовал и до пятнадцатого марта семьдесят седьмого года. И не просто существовал, а уже имел собственную историю. Следовательно, Сущность вовсе не создаёт новый временной поток, а получает к нему доступ! – вывела она. – Или выбирает его из множества уже существующих. Или умеет вскрывать именно те линии, где возможен нужный ей результат. Но не творит миры с нуля, как Господь Бог на шестидневке!
Я прыснул, деликатно отвернувшись.
– Комсомолка Акчурина осторожненько спорит с Творцом?
– Комсомолка Акчурина не спорит с Творцом, а показывает некорректность модели, – назидательно парировала Яся, играя лёгкой улыбкой. – Это разные вещи.
Она прижалась теснее, подтянула тетрадь на колени и стала говорить замедленно – уже не лекторским тоном, а так, будто пробовала мысль на прочность:
– Представь не дерево, у которого из ствола последовательно растут ветви. Это слишком удобно и, боюсь, слишком примитивно. Рабочая модель получается другая: как будто существует целое поле решений! Если я права, миры не расходятся в какой-либо точке, а существуют параллельно. Они не «возникают» для Сущности, они уже есть! Но для неё далеко не все доступны – и вот это важно.
Я даже не успел задать сакраментальное «почему?» – Яся уткнулась лбом в мой лоб, будто нежно бодаясь, и чётко, раздельно проговорила:
– Потому что иначе Сущность не возилась бы с тобой! Если бы она могла свободно войти в любой поток и руками переставлять там предметы, людей, события, никакой Андрей Соколов ей был бы не нужен. Ни восьмиклассник, ни студент, ни академик! А раз нужен – значит, доступ ограничен. – Ясмина опять что-то черкнула в блокноте, и обвела карандашом: – Сущность не всемогуща, и её канал доступа узок.
– Насколько узок? – всё-таки уточнил я.
– Настолько, что пригоден лишь для переноса информации! – ответила Яся мгновенно. – Ты сам мне это пересказал, даже не заметив, насколько это важно! Сущность не перемещает тебя физически. Не тащит сюда пятидесятидвухлетнего мужика с паспортом, чемоданом и язвой желудка. Она транслирует личностную матрицу! Сознание. Память. Навыки. То есть не массу, а структуру.
– Информационное шунтирование… – пробормотал я, отвлекаясь от гладких Ясиных коленок и, наконец-то, вникая.
– Именно! И брейнсёрфинг оттуда же. Что ты можешь подтягивать? Знания, понимания, умения! Опять всё та же информация. Ты не в состоянии пронести в минувшее ни пистолет из две тысячи тринадцатого, ни микросхему, ни ампулу с вакциной, ни катушку плёнки! Только то, что можно записать непосредственно в мозг.
Я глянул прямо в серые глаза. Внимательно глянул.
– Думаешь… материальные объекты вообще нельзя переместить?
Ясмина прикусила карандаш.
– Либо нельзя, либо это очень энергозатратно. Может быть, настолько энергозатратно, что практически бессмысленно. Смотри. Если система раз за разом выбирает самый лёгкий путь – внедрение сознания в уже существующее тело, – значит, это и есть рабочий минимум. Не надо создавать новую материю, не надо согласовывать атомы, биохимию, гравитацию, чёрт знает что ещё. Достаточно навязать уже имеющейся нервной системе другой рисунок личности!
– «Достаточно»… – заворчал я, больше из вредности. – Легко сказано.
– Ну, по космическим меркам, может, и достаточно, – серьёзно ответила Яся. – Ты сам подумай: перенести материальный объект в иной временной поток – это ведь не просто сундук через порог переставить! Тут нужно, чтобы предмет или организм оказался совместим с другим миром во всех отношениях. Пространство, время, состояние, причинные связи… Нет, Дюш. Если бы Сущность умела так просто перебрасывать сюда материю, то не мучила бы тебя письмами, разговорами и нравственным выбором. Подсунула бы пару чемоданов с документами «top secret» – и вперёд, строй светлое будущее!
Я усмехнулся, продолжая начислять ряд желаемого:
– Или танк.
– Или танк, – кивнула девушка. – Но танка нет. Есть только Дюша. А это значит, что ты не пассажир машины времени. Ты ментальный интерфейс[25].
Мои брови полезли на лоб, пытаясь добраться до темечка.
– Чего?
– Ментальный интерфейс, – неуверенно повторила Ясмина и повела плечом. – Термин уродливый, согласна, но другого пока нет. М-м… Ну, как бы промежуточное устройство между Сущностью и данным миром. Понимаешь? Ей нужен агент внутри временного потока! Носитель, который сам ест, ходит, разговаривает, принимает решения, влюбляется, ошибается, пишет письма Андропову и лезет куда не надо. То есть полноценный локальный оператор. Ты.
Я улыбнулся в ответ:
– Приятно чувствовать себя «устройством сопряжения»…
– Не придирайся к словам! – девушка слегка пихнула меня локтем в бок. – Смысл ясен. Ты – не просто человек с памятью о будущем. Ты способ, которым она может здесь что-то сделать! Не руками, не вещами – через человека.
Яся снова вгляделась в свои записи.
– И ещё одна вещь… – вздохнула она и над переносицей у неё нарисовалась складочка. – Мне кажется, Сущность сама не очень понимает всю картину целиком. Или понимает, но не так, как мы с тобой представляем осмысление.
– Это как? – озадачился я.
– Как система, у которой есть функция, но нет человеческой рефлексии! – быстро ответила Яся, лёгким движением отбрасывая свалившуюся на левый глаз чёлку. – Вот ты говорил: «явление в процессе самосборки». Это же очень точная формулировка! Не личность в нашем смысле. Не дедушка на облаке. И даже не пришелец. Скорее, будущий монокосм, который пытается обеспечить собственное возникновение. Значит, Сущность интересует не всё подряд. Её интересуют только те потоки, где человечество имеет хоть какой-то шанс дожить до нужной формы общества.
– Коммунизм? – осторожно забросил я вариант.
Яся задумчиво потеребила мочку.
– Ну-у, может быть, и не тот коммунизм, который рисует Ефремов, но обязательно какая-то высшая форма кооперации, где человечество не сжигает само себя раньше времени. Для Сущности это, вероятно, не вопрос нравственности, а условие существования. Не будет такой формации – не будет и её.
– Бедная Сущность, – с фальшью в голосе огорчился я.
– А не беднее тебя! – усмехнулась Ясмина.
Я непонимающе дёрнул бровью.
– Э-э… В смысле?
На девичьих щеках проявилось по красному пятну.
– Сущность, может быть, тысячи раз пробовала – и проигрывала, – медленно падали слова. – А в итоге всегда погибали люди. Не она. Люди! Человечества. Значит, каждый такой временной поток – это не абстрактная неудача, а чьи-то оборванные жизни, чьи-то не пришедшие любови, чьи-то нерождённые дети, чьи-то сожжённые города! И вот это уже страшно.
На несколько секунд в комнате стало совсем тихо. Только за стеной кто-то включил воду – трубы коротко вздрогнули, а из коридора донёсся приглушённый смех.
Яся отложила карандаш, ласково толкнула меня плечом и зашептала:
– Э-эй… Всё хорошо! Слышишь? – её игриво-снисходительный тон стал собранным: – Давай заканчивать, а то не заснём. Итак. Моя рабочая модель. Именно рабочая, Дюш. Не окончательная.
Первое. Возможно, существует множество временных потоков, различающихся изначально. Второе. Сущность не создаёт их из ничего, а получает ограниченный доступ к некоторым из них. Третье. Её основной канал воздействия – информация: личность, память, знание, навык.
Четвёртое. Ты ментальный агент, внедрённый в один из доступных потоков. Пятое. Перенос материи между разными потоками либо невозможен, либо энергетически нецелесообразен. И шестое. Самое неприятное. – Ясмина посмотрела мне прямо в глаза. – Раз она действует только через тебя, значит, все её успехи и провалы неизбежно принимают человеческую форму. То есть за каждую ошибку платить будешь лично ты. Не абстрактное «явление в процессе самосборки», а живой Андрей Соколов.
Я молчал. Сидел, упершись локтями в колени, сцепив пальцы, и смотрел в потёртый линолеум так, словно в его буроватом узоре мог обнаружиться спасительный контраргумент.
Яся тоже примолкла, а потом вдруг улыбнулась – не весело, но очень тепло, глядя на меня спокойно и внимательно, без торжества, без игры, с той упрямой нежностью, в которой любой спор увязал, теряя суть и значение.
– Но есть и хорошая новость, – она прижалась покрепче, ладонью оглаживая мою щёку, и выдохнула, опаляя ухо:
– Ты больше не один!
Утром Яся разбудила меня удивительно осторожно. Сначала я только почувствовал, как её тёплая ладонь легко коснулась моего плеча.
– Дюш…
Я что-то невнятно пробормотал, пытаясь снова зарыться лицом в подушку.
– Дюшенька-а… – в девичьем голосе зазвучала умилённая смешинка. – Просыпа-айся…
Я приоткрыл один глаз. Моргнул вторым. За окном едва начинало светать.
– Который час?
– Пять.
– Я-ясь…
– Вставай, соня.
Ясмина наклонилась, оказываясь совсем близко – я ощутил тепло, исходившее от её тела – и тихонько поцеловала меня.
– Пожалуйста.
Я окончательно открыл глаза, отпуская ночные образы и напрягаясь.
– Что случилось?
Подруга покачала головой.
– Ничего не случилось… – и улыбнулась так загадочно, что сон мгновенно истаял. – Просто пойдём со мной.
– Куда? – вытолкнул я, привставая и шаря рукой в поиске плавок.
– К озеру.
– Сейчас? – молвил я, внутренне капитулируя.
– Да, прямо сейчас. – Яся стала вдруг очень серьёзной и немного торжественной, как жрица перед тайными радениями. – Мне нужно показать тебе одну вещь. Очень важную…
Десятью минутами позже мы уже шагали по ещё пустынным дорожкам «Зеркального». Лагерь спал. Только где-то далеко кричала чайка, тоскующе и жалобно. Сосны замерли в полном безветрии, над водой стелился лёгкий белый туман.
На Ясе были синие тренировочные брюки, кеды и моя штормовка, наброшенная поверх свитера. Девушка шла на полшага впереди, крепко держа меня за руку, словно боялась, что я передумаю.
Тропинка вывела нас к большому расколотому валуну на берегу, и только здесь пробудилось моё сонливое разумение.
– Разбитое Сердце? То самое?
Ясмина молча кивнула. Она подошла к каменной глыбе, опуская ладонь на холодный гранит.
– Знаешь… – сказала негромко. – А ведь я уже была здесь.
– На шахматном турнире? На юниорском?
Яся удивлённо посмотрела на меня, и в серых глазах мелькнуло радостное одобрение.
– Неужто помнишь?
– Так, ещё бы, – фыркнул я со смешной важностью. – Восьмого октября семьдесят седьмого! Ты поехала на турнир, а меня в тот день Мелкая пригласила в кино, на «Служебный роман». В первый раз пригласила…
Ясмина беззвучно дёрнула губами, потом улыбнулась.
– Вечером наш тренер привёл сюда всю группу. Сказал, что это не просто камень – и рассказал старую-престарую легенду.
Я обнял Ясю со спины, и она начала мерно излагать:
– Давным-давно мир был единым. Люди помогали друг другу просто потому, что иначе не умели жить. Но однажды один человек отказался помочь другому. Потом другой. Потом третий… И по миру пошла трещина. Она росла всё больше и больше, пока не расколола само Сердце мира. Оно не умерло насовсем, но осталось разбитым. И вот, с тех самых пор, люди приходят к нему, потому что… Потому что, пока оно живо, мир ещё можно исцелить! Хотя бы ненамного. – Девушка тихо и светло улыбнулась. – Добрая, наивная сказка, правда?
– Правда.
– А потом тренер сказал, что каждый может загадать одно желание. Самое сокровенное. Самое-самое! И никому не говорить, какое. – Яся пошлёпала ладонью по гладкому камню. – Весело было, все пожелали чего-нибудь… м-м… нормального. Ну, там, выиграть турнир, поступить в институт… Или чтобы магнитофон подарили! – Она тихонько рассмеялась. – А моё хотение было невозможным…
Внутри меня вился нервный морозец, поскольку я догадывался, что у судьбы просила Яся. Но всё равно осведомился:
– Каким?
Моя спутница подняла глаза.
– Чтобы ты когда-нибудь меня полюбил. Даже когда загадывала – не верила. Совсем! После того марта ты видел только Афанасьеву. Я была… – Она улыбнулась уголками губ. – Просто её подружкой. Хорошей девочкой. Серенькой, умненькой мышкой…
Я болезненно сморщился.
– Ясь…
– Дюш, всё прошло, – Ясмина ласково коснулась моей руки. – А теперь стало… Ну, совсем хорошо! Правда! – Она посмотрела на озеро. – А тогда было лето… Тома влюбилась – не в тебя – и вы едва не расстались.
Я помрачнел.
– М-да… Не забывается такое никогда.
– Ага… – длинно вздохнула Яся. – А я снова склеивала ваши отношения! Хотя понимала уже, что Рыжая тебя совсем не любит. И почти не сомневалась, что долго это не продлится.
– Помню, – механически обронил я.
– Нет, – мотнула подруга головой, – ты помнишь, как я вас мирила, но не знаешь, чего мне это стоило!
Я ощутил, как внутри всё медленно сжимается, а Яся улыбнулась с той печальной задумчивостью, с которой отпускают былое.
– Мне ведь достаточно было просто ничего не делать! Всего лишь! – изобразила она запоздалое изумление. – Подождать месяц. Ну, два. А потом признаться тебе, и тогда… И тогда ты, может, заметил бы, наконец, что существует ещё одна девушка.
Может, и не такая красивая, как Афанасьева…
Я невольно улыбнулся.
– Нет, Акчурина.
Серые глаза заволоклись немым вопросом.
– Ты опять сравниваешь несравнимое, – спокойно пояснил я. – Томка, может, и красотка, но ты совсем иная. Помнишь английское
– Конечно!
– Вот это Томка. А ты… – я на секунду задумался. – А вот ты –
Ясмина даже развеселилась.
– Дюш, ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно.
– Нашёл, чем утешить! – насмешливо фыркнула девушка.
Я покачал головой с едва заметной укоризной.
– Ясь… Ты ведь прекрасно знаешь, что
– Тогда переведи.
Я задумался. По-настоящему задумался.
– Не получается! – мой тяжкий вздох вышел не наигранным. – В русском языке нет такого слова. Есть «милая». Есть «очаровательная». Но это всё не то.
Я осторожно, обеими руками, сжал девичью ладонь.
–
Яся с готовностью кивнула.
– А
Я беспомощно затряс головой, ища соответствие в одном слове, и не находил.
– Это, когда рядом с нею хорошо… Когда тянет улыбнуться и обнять её… Когда греет одно лишь её присутствие!
Яся помолчала. Потом подняла на меня свои серые глаза.
– Тогда, наверное… – она улыбнулась. –
– Во-от! – обрадовался я.
Ясмина ещё шире расплылась в улыбке.
– Значит, всё-таки не «миленькая»?
– Нет! Яся, ты просто прелесть, у тебя идеальная фигура… Рыжая может только мечтать о такой! – Я покачал головой. – Ну, ладно, не буду… Ты же мне всё равно не поверишь! Скажешь, что утешаю специа-ально, выдумываю и преувеличиваю…
Девушка порывисто выдохнула и обмякла.
– Просто… – замямлила она. – Просто мне очень хотелось, чтобы ты однажды увидел меня! Не как Томкину тень. А как Ясю. И моё желание всё-таки сбылось.
Мы оба замолчали. Перебирали воспоминания, как чётки…
И только теперь…
…только здесь, у Разбитого Сердца…
…до меня вдруг дошло то, чего я не понимал осенью семьдесят седьмого.
Я-то был уверен тогда, что Яська спасала наши отношения с Томкой просто потому, что была удивительно порядочным человеком. Но именно сейчас я впервые увидел всю ситуацию в целокупности.
Яся ведь любила меня. Любила уже тогда. И разве не имела она права думать прежде всего о себе, о своём собственном, выстраданном счастье? Имела. Ведь так? Так… И она действительно могла устраниться – ничего не делать! Сидела бы себе на попе ровно, не вмешиваясь – и дожидаясь, пока всё рухнет само. И всё!
Чего проще – воспользоваться чужим разладом? И кто бы смог, кто бы смел её осудить?
А Яся вместо этого сделала всё, чтобы сохранить счастье двух самых близких ей людей. Даже когда самой от этого было больно.
Я смотрел на свою ближайшую подругу – и начинал понимать, что всё это время видел только вершину айсберга.
Любовь её оказалась не просто чувством, она была нравственным выбором.
Я осторожно обнял Ясмину.
– Спасибо…
Она удивлённо подняла голову.
– За что?
Я отступил на шаг, любуясь, совмещая в фокусе девушку и расколотую глыбу.
– А за то, что осталась собой!
Яся улыбнулась – щедро и белозубо, а её зрачки отразили румяность зоревых лучей. Но вдруг розовые огоньки в серых глазах вспыхнули ярче.
– Дюш… Полезли! – девушка махнула рукой наверх. – На Сердце!
Нам хватило минуты, чтобы стать выше – Ясмина на своей половине расколотого валуна, я – на своей. А между нами чернела расселина.
Яся осторожно выпростала руку.
– Дотянешься?
Я сделал шаг к самому краю. Наши пальцы встретились над расколом, и сжались накрепко.
– Если Разбитое Сердце мира когда-нибудь и начнёт срастаться… – голос Яси дрогнул. Она посмотрела сначала на наши сцепленные руки, потом мне в глаза. – … То только так.
Я ничего не ответил. Я даже не думал в этот момент, насколько романтична наша поза – он и она стоят, держась за руки над жестоким разрубом, пока первые лучи медленно льют злато на гладь Зеркального…
Нам некого было стесняться, да и незачем.
Мы просто повернулись лицом к озеру.
К восходящему солнцу.
Апрель переменчив. То теплынью поманит, то застудит по ночам. Почки набухали, тяжеля ветви, но распускались лишь у стриженных кустов на бульварах, да и то не везде – нежные липкие листики выглядывали боязливо, не развернувшись вволю, как будто норовили спрятаться обратно. Правда, берёзы зацвели, запылили…
«К майским зелень покажется», – прикинул Громыко, глядя в окно, где тянулась к небу Троицкая башня. Вздохнув, он вернулся душой в кабинет и ворчливо выговорил:
– Сто десять лет со дня рожденья. Я тут подумал… Если бы у Ильича не так туго со здоровьем было, он бы и войну пережил. До Победы точно дотянул бы…
– А одержали бы мы тогда Победу, Андрей Андреевич? – кривовато усмехнулся Андропов, поправляя очки. – Без товарища Сталина?
Устинов еле заметно кивнул, улыбнулся косовато.
– Да уж! – хмыкнул он. Озабоченные морщины, взбороздившие было министерский лоб, разгладились. – Задвинул бы «Кобу» Владимир Ильич, куда-нибудь на второй, на третий план! Чтобы поминали Иосифа Виссарионовича как политическую массовку – «…и других официальных лиц»!
– И кто бы тогда кулачьё гонял? – подал голос Огарков, намечая усмешечку в уголке губ. – Кто бы заводы строил? Троцкий?
– Убедили, убедили… – вечно хмурое, напряжённое лицо генсека просветлело улыбкой. – Ладно, вернёмся к повестке дня. Она у нас сегодня короткая, в одну строчку… Иран. Давайте, товарищи, подведём итоги, что ли. Всей этой штатовской авантюры! Ну, не всей, конечно – это я погорячился, а её активной фазы. Вот, первого апреля… Хм… Никому не веря… Первого апреля американцы нанесли… как это у вас выражаются, Николай Васильевич… массированный бомбово-штурмовой удар по Тегерану и Куму. Прокомментируете?
Огарков энергично кивнул, сосредотачиваясь.
– Янки сработали грамотно, и мы им в этом помогли – АВАКС челночил вдоль Эльбурса, по краю наших тервод. – Помяв в пальцах шелестящие бумаги, он отложил их. – В общем, американцы были в своём репертуаре! Б-52 с Диего-Гарсии бомбили грубо и шумно, лишь бы страху нагнать, а главный удар направлялся из Турции – с Инджирлика и Эрзурума вылетали «Фантомы» и тактические бомбардировщики Ф-111. На цели их наводили с земли… Ну, что сказать? Операция, в общем, прошла успешно. Но далеко не блестяще! Янки не учли довольно-таки современные силы иранской ПВО, особенно в Куме. По разным оценкам, ВВС США потеряли семь или десять самолётов, пять пилотов пропали без вести, трое, как минимум, находятся в плену. Есть информация о сбитом Б-52, но она пока не подтверждена. К нам залетел лишь один «подранок», да и то Ф-4, кое-как добрался до аэродрома в Ленкорани. Раненому лётчику мы оказали первую помощь, истребитель под охраной… хотя нам он неинтересен, «Фантом» – конструкция устаревшая.
– Результаты? – коротко обронил Громыко.
– Результаты… – Огарков хрустнул полупрозрачной распечаткой. – Под бомбами в Куме погибли Садек Готбзаде, Мехди Араги, Садек Хальхали, Али Акбар Хашеми-Рафсанджани, Али Хаменеи, Абольхасан Банисадр – ближайшие соратники Верховного правителя Ирана. Но сам аятолла Хомейни жив-здоров! Да, безусловно, в Тегеране сразу же началась большая возня, делёжка власти и полномочий, но… ровно неделю назад иракские танки перешли границу Исламской Республики Иран. А на войне, как на войне… – он помолчал, перебирая служебные цидульки, и глянул исподлобья на Громыко. – Хуссейн давит числом, Андрей Андреевич. Сто сорок тысяч штыков против семидесяти тысяч у иранцев. В принципе, Тегеран мог бы выставить куда больше войск, но те сейчас противостоят «Большому сатане», как аятолла окрестил Америку, занимают позиции вдоль всего побережья. Американцы же, под шумок развязанной войны, высадились на северном берегу Ормузского пролива с десантных кораблей «Сайпан», «Иводзима» и «Тарава», при поддержке ракетных крейсеров и даже линкора «Айова». Палубные истребители, поднятые с четырёх авианосцев, за одно утро захватили господство в воздухе и… Морская пехота США расширяет захваченный плацдарм – от острова Кешм до Бендер-Аббаса. У меня всё.
– Спасибо, Николай Васильевич, – серьёзно кивнул генсек. – Дмитрий Фёдорович? Хотите что-то добавить?
– Пожалуй, – забасил министр обороны. – Я не разведчик и не аналитик, но, тем не менее, могу с уверенностью предположить, что янки не станут захватывать весь Иран. Для этого у них не хватит сил, да и к чему им пустыни? Думаю, американцы сконцентрируются именно на побережье, где основные нефтепромыслы. Да и Хуссейн хочет оттяпать месторождения к северу от Залива – тут интересы Багдада и Вашингтона полностью совпадают. Полагаю, что Союза эта война не коснётся. В крайнем случае, мы можем ввести войска в Гилян и Северный Иран – для поддержания порядка.
Подумав, Громыко кивнул.
– Безусловно, – сказал он, подпуская в речь белорусский говор, как бывало при волнении. – Старый советско-персидский договор от двадцать первого года всё ещё действует, а его шестая статья позволяет СССР ввести войска, если возникнет угроза нашим южным границам. В общем, юридическая основа у нас имеется…
– Да! – с напором рыкнул Устинов. – И я всё больше убеждаюсь, что нам-таки придётся вмешиваться – Иран не выдержит войны на два фронта. К тому же… – он досадливо крякнул. – Тут поминали Троцкого… Так вы вспомните, как Лев Давыдович пачками пускал в расход царских генералов и адмиралов! А что весь прошлый год в Тегеране творилось? Да всё из той же оперы! Вот, тут у меня списочек… – Подняв очки на лоб, маршал зачитал: – Нассер Могаддам… ну и имечко… Нассер, значит, и ещё пятеро… Верховодили в шахских спецслужбах. Расстреляны. Абдол Али Бедреи – последний командующий шахскими сухопутными войсками… Расстрелян. И ещё десятки высших офицеров армии и флота – всех к стенке поставили! Вот такая диспозиция, товарищи.
– Дмитрий Фёдорович, для зачина… – негромко обратился Андропов. – А что там насчёт Китая? Вы интересовались?
– Так точно! – ухмыльнулся Устинов, оживляясь. – Пекин начал весьма рьяно поддерживать Тегеран! Да, именно в тот момент, когда у Китая с Америкой бурный роман, Поднебесная шлёт иранцам оружие и боеприпасы! Вероятно, у Дэн Сяопина договорённость с Дауд-ханом – военные караваны шуруют через Афган без задержек. Нам со спутников видно всё, но вот мотивы с орбиты не разглядишь. Вряд ли тут интернациональный долг… Хм. А, вообще, с Китаем всё сложно, товарищи!
– Ещё как! – тонко улыбнулся Юрий Владимирович. – Но не пора ли вернуть те времена, когда по обе стороны границы распевали: «Русский с китайцем – братья навек!»? Нет, я не призываю брататься, но зачем нам противник в лице миллиардоголового Китая? Ладно, оставим мечты о «Великой дружбе», но обычные, нормальные отношения с КНР просто необходимы. В конце концов, это мы, мы сами допустили разрыв с Китаем и откровенную вражду при Хрущёве! Да и при Брежневе… Пора исправлять ошибки, товарищи! Мы можем и должны разобраться с Даманским, провести границу по фарватеру…
– … Для зачина, – подсказал Громыко, усмехнувшись.
– Совершенно верно, Андрей Андреевич!
– После Даманского, – нахмурился Устинов, – нас поймут далеко не все.
– А это не уступки, Дмитрий Фёдорович, – живо среагировал Ю Вэ, – а элементарное право – и справедливость! Иначе… Вы же видите, что творится! Дэн Сяопин навязывается в союзники Соединённым Штатам, и в Вашингтоне это приветствуют. Вот только Китай играет в долгую. Он никогда не ляжет под Америку, как Япония – у Пекина свои цели и свои интересы. Вспомните, как «товарищ Дэн» выступил в ООН, популярно изложив воззрения Мао о «трёх мирах»! Что это было? Лекция? Политинформация? Отнюдь! Новый китайский вождь обозначил ближайший рубеж, сделал первый шаг к мировому господству. Уступив соцсодружество Союзу и признав лидерство США на Западе, он объявил КНР первой державой «третьего мира»!
– Помню, – хмыкнул генсек. – В Белом доме были снисходительны и… молчаливо признали подобное разделение сфер влияния.
– Совершенно верно, – кивнул Андропов. – На мой взгляд, американцы проявили наивность или сочли будущие риски несерьезными. А зря! Да, Дэн Сяопин тайно посетил ЦРУ и позволил Штатам открыть в Синцзяне станцию слежения за пусками наших ракет – взамен той, что янки потеряли в Иране. Типичный поступок вассала, не правда ли? Однако китайцы второй год строят гигантский металлургический комплекс в устье Янцзы – по технологиям японской корпорации «Ниппон стил». И я верю информации «Сенатора» о том, что Китай будет выплавлять стали больше всех на планете и станет первой экономикой мира! – он оглядел собравшихся, и усмехнулся. – Можно подумать, что мы как будто отвлеклись от повестки дня, но на самом деле – не слишком. Железную руду китайцам доставят морем – из Австралии и Бразилии, а где им взять нефть?
– Ах, вот вы к чему… – затянул Огарков. – Ну, да, Иран с КНР рядом.
Ю Вэ звонко шлёпнул ладонями по столу:
– А мы-то ещё ближе! Так почему бы не обеспечить «братьев навек»? Почему бы не привязать к себе? Сначала сырьём, потом и технологиями? Зачем нашему медведю дракон под боком? Это сейчас китайский змий худой и облезлый, а если вымахает, на американских-то харчах?
– Согласен! – решительно сказал Громыко. – Пусть спецы всё нам обсчитают – и тогда рассудим на Политбюро. Обмен студентами, туризм… Ну, это потом, а пока начнём с малого…
– С Даманского! – рокотнул Устинов. – Согласен.
Позавчера, как деревенские хвалились, «жара» стояла в здешних местах – воздух аж до плюс десяти прогрелся. Зато прошлой ночью колотун был – минус три. Лужи затянуло хрустким ледком, бурую отзимовавшую траву опушил иней.
А сегодня «потеплело», с утра – около нуля. Холодный дождь обрызгал лес, ледяными каплями стёк по смиренно поникшим ветвям, канул в стылую завесу тумана…
– Плюс пять! – негодующе воскликнул Паштет. – Прям, как в холодильнике!
Он весьма сноровисто управлялся с костылями, и даже вымпел с журавлём сам поднял на флагшток, одной рукой тягая фал – Ирка страховала, вздёргивая руки, готовясь удержать, уберечь…
Меня радовало, что Пашка не злился на девушку, смущался только. Родина – молодчинка, чутко сохраняла дистанцию, не угнетая заботой, но и не теряла комиссара из виду.
Былое жизнелюбие возвращалось к Паштету временами, он мог даже шутить о покалеченной ноге, хвастался, что ему вот-вот соберут модульный протез – обещали ко Дню Победы – и тогда он перестанет ковылять на манер марсианского треножника, а пойдёт, побежит, поскачет!
Остаться без ноги – это серьёзное испытание воли и духа, да ещё в таком возрасте, когда, в принципе, и молодость ещё не наступила. Многие не выдерживают, ломаются, тонут в чужой брезгливой жалости или в водке. А Пашка вынес удар.
Впрочем, я в нём и не сомневался. Знал, что друг – товарищ стойкий. Там, в моём «прошлом будущем», старшина Андреев, вдвоём с раненым ротным, удерживал тропу в безымянном ущелье, прикрывая отход своих. Душманы вопили «Аллах акбар!» – и отправлялись к гуриям, валясь под короткими, экономными очередями «ручника». Пока не кончились патроны…
– Пузырёв сказал, – шмыгнул носом Паштет, – пару месяцев буду привыкать к протезу, а пото-ом… – он мечтательно сощурился.
– Пузырёв – это тот хирург?
– Ага… – Пашка, привычно опираясь на костыли, перенёс здоровую ногу, укрепился на подтаявшей земле, густо усыпанной ржавой хвоей, и снова замер. Крякнул смущённо: – Слышь, Дюх… Надо будет тебе… этого… ВРИО комиссара искать. Куда мне… Буду с девчонками картошку чистить!
– Паш… – обронил я напряжённым голосом, и смолк.
– Да нормально всё! – фыркнул Андреев, криво улыбаясь. – Подумаешь, одноногий! Руки-то на месте! И глаза целы… Да мне повезло, Дюх! Нет, серьёзно! Там, в больнице, одна санитарка, старая уже, рассказывала, как солдатика пеленала в сорок пятом, – голос его упал до нижних регистров. – Молодого совсем! И – ни рук, ни ног! Вообще! Обрубок человека. Вот кому жить невмоготу было! А мне что? Нога! Ха! Вон, после Дня Победы протез примерю… Да и чего там – два месяца! К лету освою! – ухмыльнувшись, он резко сменил тему: – Кого наметил в комиссары?
– Ясю.
– Нашу Яську? – удивился Паша, тут же оживляясь. – А чего? Годится. Это она с виду такая… Добренькая! А лапа у неё железная!
Я облегчённо рассмеялся.
– Эт-точно! Ясю в марте выбрали комиссаром стройотряда. Вот и пусть на одноклассниках потренируется!
– Как на кошках! Ха-ха-ха!
А взрывы смеха звучали по всему лагерю. Старшеклассники из пяти школ, «сборная» ПТУ № 64 и ПТУ № 90, первокурсники из универа, из «Бонча» и ЛЭТИ – народу хватало.
«Понаехали!» – довольно улыбнулся я.
Но и лагерь разросся. Большие армейские палатки раскинулись в четыре ряда; за старым дровяным сараем, пережившим две зимы, желтели свежими досками два длинных приземистых строения в стиле «баракко», а на утоптанной площади-поляне, овеянной вымпелом с высокого шеста, выстроились в линейку машины – две гусеничные ГТС-ки, две «шишиги» – неубиваемые ГАЗ-66, и бортовой «Урал».
«Какой ещё лагерь… Посёлок!»
Я улыбнулся, разглядев начальство под навесом столовой.
«Всё те же действующие лица!»
Обычное бурчание майора Панина не доносилось, но грозный глас «Тыблока» слышался ясно. Я ухмыльнулся – делать ли мне поправку на жизнь? Татьяна-то наша Анатольевна уже полгода как Ларина – вышла замуж за маленького, худенького, лысенького военрука.
Биссектриса по секрету передавала, что весьма капитальная Яблочкова слушается во всём Алексеича, но жутко стесняется своей новой фамилии. Татьяна Ларина!
– Красота-то какая! – продекламировал Паштет, вдыхая запахи прели. – Лепота!
Рваные тучи, крывшие небо с утра, отнесло ветром, и неожиданно яркое солнце окатило лес светом и зыбким теплом. Мириады дрожащих капель вспыхнули, сверкая тающими стразами. Вся пасмурная палитра стынущего Пронинского леса заиграла вдруг свежими красками. Даже тёмные ели, словно прячущие в себе сумрак, расцветились сочной зеленью. Даже прошлогодняя полегшая трава, и та перебирала оттенки – от тёмно-бурой расцветки старой коры до светло-золотистого отлива соломы.
Пашка дёрнул головой, прислушиваясь, и костыли резко скрипнули.
– Ещё кого-то несёт!
За перелеском взрёвывал движок «пазика», покорявшего ямистую колею, и вскоре лобастый автобус замелькал меж деревьев на повороте.
– Дю-юш! – взвился приятный голос Томы. Легко подбежав, она прижалась на секундочку, но я не собирался её отпускать. Обнял – и хорошенькое личико как будто осветилось изнутри. – Лексеич говорит, это из Горного приехали! – вызвенела девушка. – И ещё трое из МГУ. С истфака!
– Ух, ты, – выговорил я. В душе подсасывало предчувствие.
– Пошли встречать! – бросил клич Паштет.
– Пошли! – воскликнула Тома.
Комиссар недаром любил общаться именно с нею – фрейлен Гессау-Эберляйн как будто не замечала в Пашке калеку, и не давала ему спуску. Вот и сейчас, мимолётно чмокнув меня в щёчку, Тома резво зашагала к «Центральной площади», а Паштет, похохатывая, догонял её на костылях.
Ирка рефлекторно бросилась за ним, но я мягко удержал девушку, беря под локоток.
– Ир, ему так легче.
– Знаю! – выдохнула Родина, опуская руки. – Но до чего ж трудно сдерживаться!
– Нога зажила хоть?
– Да зажила… За полтора-то месяца. Не болит. Да я и не боли боюсь, другого…
– Тоски?
Ирина молча кивнула, и мы пошагали навстречу подъезжавшему «ПАЗику», заляпанному грязью до самой крыши. Поравнявшись с замызганным «Уралом», автобус остановился и с визгливым скрежетом сложил дверь-гармошку.
Первой выскочила Ольга Санникова со своей причёской «под одуванчик», а за нею сошёл высокий ладный парень в форме десантника, явно дембель – погоны из знаменного бархату, на груди роскошные аксельбанты… И тельняшку видать, и лихо заломлен голубой берет… Далеко не сразу я узнал Антоху Веселова.
– Тони! Ну, ничего себе!
Антон довольно осклабился и козырнул с небрежной удалью.
– Здравия желаю, товарищ командир! Гвардии сержант Веселов прибыл для дальнейшего прохождения службы!
Он чётко развернулся кругом, куртуазно подавая руку Томе Афанасьевой. Зеленоглазка, смущаясь и важничая, спустилась по крутым ступенькам. Глянула на меня в упор, вспыхнула и отвела взгляд. С деланным оживлением спросила у гвардии сержанта:
– А ты как – в увольнении или?..
– Или! – Веселов расплылся в белозубой улыбке. – Всё, дембельнулся! Тебя искал. Да-а! А потом Эриковну встретил, классную вашу. Она и говорит, что ты в Москве учишься, но на майские – сюда. Ну, и я сюда! – он непринуждённо рассмеялся, не отпуская узкую Томину ладошку. – Еле успел на последний автобус, представляешь? Даже в гражданское не переоделся – пусть, думаю, полюбуется Томик! Медалей нет, зато вся грудь в значках! Ха-ха-ха!
Грубоватый хохот добра молодца сплёлся с заливистым смехом красной девицы. «Томик» и впрямь разрумянилась, похорошела – глазки блестят, ушки рдеют… Да и студентки из Горного с удовольствием поглядывали на красавца-десантника.
Бодрый мотив поневоле шёл на ум.
«…И от улыбок девичьих вся улица светла!» – я скривился, будто вкусив дольку лимона.
Ага… А вот и мой «крестник» явил себя народу!
Стругацкий вышел, бережно держа за руку хорошенькую блондиночку – холодноватый взгляд её синих глаз мигом потеплел, стоило в поле их зрения оказаться погонам. Пусть и не звёздочками украшенным, а сержантскими лычками, но плечи-то широки, такие и генеральское звание вынесут!
Подкравшись ко мне, Санникова шепнула, срываясь в смешки:
– Лорочка – та ещё моралистка! Воспитывать любит… И чтоб порядок! Андрей… личность разгильдяистая, ему как раз такая и нужна! Уже и постригся, и галстук повязывать научился… Бриться каждый день пока отказывается, но мы работаем над этим! – она прыснула в ладонь.
Тут из автобуса разлаписто вылез Вики Шмидт. Ухмыльнулся – и моя рука угодила в тиски.
– Раздавишь, медведь! – поморщился я, спасая склеившиеся пальцы.
– Это он специально! – негодующе воскликнула Ольга.
Шмидт весело хохотнул, а вот Афанасьева, очарованная дембелем, испуганно ахнула, вернувшись в реал из амурных далей – и увидав Паштета.
– Пашечка! Ты что?! Ты…
– Это временно! – Андреев натянул деланную улыбку. – Десятого мая «примерю» протез, а под штанами не видно, хе-хе…
Веселов пошёл провожать рыжую Тому, помахивая девичьим багажом, а меня вдруг крепко обняли, прижимаясь к спине, задышали в шею, еле сдерживая хихиканье. Улыбаясь, я взял в руки две послушные ладони. Понятно, что не Яся… Но и не Мелкая.
– Наташа?
Кузя довольно рассмеялась, приятно толкаясь грудью.
– Угадал! Ну-у… Хочу жить долго и счастливо, поэтому целовать не буду… Привет, Том!
– Привет! – хихикнула Гессау-Эберляйн.
Показавшись, Наташа с различимой гордостью одёрнула чистенький белый халат, наброшенный на джинсовый костюмчик.
– У-у-у… – завёл я, изображая огорчение. – Так ты нас кормить не будешь?
– Обойдётесь! – улыбнулась Кузя, царственно выпрямляясь. – Лечить вас будем. Со мной ещё Иринка и Ара, они как раз «кости» сдали, сейчас «мышцы» зубрят!
Тут её вниманием завладел комиссар, и Наташа свела брови.
– Колено как? – спросила серьёзно.
– Сгибается, – охотно ответил Пашка, расплываясь с узнаваемой радостью жизни: – И своё!
– Ай, и ладно! – отзеркалила Кузя улыбку одноклассника. – Жить будешь!
– Буду! – с восторгом подхватил Паштет, разворачиваясь к Родиной. – Долго и счастливо!
– Все будем! – часто заморгала Ирина.
И тут, в высшей точке взлёта эмоций, по лагерю разнёсся мощный зов «Тыблока»:
– Обе-еда-а-ать!
– Оль, как мы вовремя! – восхитился Шмидт.
Тут уж захохотали все, даже суровый водитель «пазика». Здоровый дружный смех вскружился над площадью-поляной, надо всем лагерем, развеивая тоску Пронинского леса.
Я рассчитал точно, ГТС-ка не понадобилась – хоть и топкая местами, земля держала прочно. До намеченного квадрата мы добрались на «Урале».
Нынче день заезда, стало быть, день хлопот и суеты. Работа начнётся завтра, а сегодня я просто хотел показать «горнякам», с чем им придётся иметь дело.
– Приехали! – изящно спрыгнуть с низкого борта мне не удалось. Зато земля, густо покрытая мхом и рыжей преющей хвоей, приняла мягко, как мат в спортзале.
Андрей замешкался, и руку его белокурой пассии я подал сам. Пассию звали Лора Маннаберг.
– Благодарю, – церемонно сказала Лариса Людвиговна, отнимая изящную конечность.
– Обращайтесь, – дёрнул я губами, цепляя светскую улыбочку. Осмотрелся и повысил голос: – Минуточку внимания! Местность вокруг лагеря полностью обследована, останки красноармейцев подняты и захоронены, все взрывоопасные предметы… сокращённо – ВОП… вывезены и обезврежены.
– И много их было? – ворчливо поинтересовался Шмидт. – Ну, которые ВОП?
– Достаточно, – сказал я кратко, но весомо. – Здесь шли страшные бои – немцы прорывались из окружения, наши наступали… Бомбы, снаряды, мины падали часто и густо, но не все взрывались. Наши сапёры прошли квадрат полностью – от старой лесовозной дороги до вон того ручья, и от оврага – видели, проезжали когда? – до болота на юге. Там когда-то избушка лесника стояла… Один фундамент остался, как ориентир. И всё равно, – я надавил голосом, – бойтесь любой железяки! Старая взрывчатка не прокисает, наоборот, может рвануть от лёгкого толчка. Так что… Наткнётесь если – сразу зовите Вячеслава Иваныча или Олега!
Давно посматривая на оплывшие бугры в сторонке, заросшие дикой ягодой, я подошёл к ним поближе. Намётанный взгляд сразу наткнулся на чёрный, полусгнивший спил.
«Дзот? Да не-е… – заворочались мысли. – Тут возвышение едва по колено. Землянка, скорее. В два наката…»
– Вики, – глухо позвал я. – Лопатку!
Шмидт шустро передал мне орудие труда. Он молчал – тишина леса угнетала. Да и все будущие геологи живо растеряли юное чванство – жались друг к другу, переговариваясь боязливым шёпотом. Призраки минувшей войны вставали вокруг них – пугающие, не обретшие покой, ждущие…
Лопатка вспорола тонкий дёрн. С мокрым шуршанием вошла в податливый, рыхлый песок, с ходу натыкаясь на твёрдое. Я очень осторожно, голыми руками смёл сырые наносы. Стали разящей быть не должно – металлоискатели шарили здесь дважды…
Из-под руки на меня глянули глазницы жёлтого черепа. Разлезся полуистлевший клочок пилотки. Кто-то охнул за спиной.
– Наш, – вытолкнул я. – Верховой… Мы же не зря копаем «по войне» на майских. До праздников земля ещё мёрзлая, а после всё травой зарастает… – Волокна гимнастёрки распадались под пальцами, оголяя рёбра. Выдрав с корнями кустик ежевики, я докопался до кожаного планшета, заскорузлого и гниловатого. – Если повезёт, узнаем, как звали погибшего… – мои губы шевелились затруднённо, будто с мороза. – Может, и родных найдём…
– Похоже, не простой красноармеец, – сипло выговорил Шмидт, следя за тем, как мои руки отряхивают приставшую грязь со ржавого ТТ. – Комсостав…
– Похоже… Даже если в планшете всё истлело, по номеру ТТ узнаем, кому выдан – по табельному оружию был строгий учёт. Видите? – голос у меня окреп. – Сапёры тут всё прочесали с миноискателями, а «тэтэшник» не заметили!
– Да тут целый гектар! – присел на корточки Стругацкий. Он нарочно бурчал, чтобы скрыть дрожь. – Может, у них и пискнуло в наушниках… Сам же говорил, тут осколков полно…
– А ты не защищай! – строго сказала Лариса. – А если бы это граната была, а не пистолет?
– Вывод какой? – крякнул я, упёршись руками в колени и выпрямляясь. – Вывод простой. Даже два вывода. «Доверяй, но проверяй!» и «Лучше перебдеть, чем недобдеть!»
Я медленно отряхнул руки. Глянул на павшего, на «горняков», топчущихся вокруг, притихших, словно у разрытой могилы.
«Кажется, прониклись!» – мелькнуло в голове.
Прочувствовали. Услыхали «эхо прошедшей войны», увидели горькую, страшную правду.
Это вам не турпоход «по местам боевой славы»! Здесь линия фронта прямо у вас под ногами, а тяжкий пласт времён истончается до невидимости – воронки и окопы ещё не заплыли, не заросли, и полно раненых деревьев, вобравших в себя калёный свинец.
– Завтра начнём прямо отсюда, – молвил я с деловитостью комбата, и «горняки» закивали хором. – Андрей, будь другом, сбегай за чистым мешком – они там, в кабине! Сложим кости…
– … Героя, – прошелестел одинокий голос.
– Fuck! – Синти с силой хлестанула курткой по столу. – Fuck, fuck! – на полировке стали появляться вмятины от пряжки. Но порча казённого имущества доставляла извращённое удовольствие – унимала корчи в оскорблённой девичьей душе.
– Ну хватит, хватит, – с ленцой бросил Фред, – уже все поняли, что у тебя сегодня случилось захватывающее эротическое приключение, но хотелось бы подробностей.
– Да, – Карл Фостер сдержанно кивнул и качнул в сторону девушки чубуком, – мелких отвратительных подробностей.
Ответный «fuck» прозвучал тоном пониже и уже не так уверенно. Потом оперативница обессиленно опустилась на стул и сообщила трагическим тоном:
– Он меня прогнал! Сказал, что не будет вербовать!
– Кто? – не поднимая головы, меланхолично уточнил Фостер. Он священнодействовал – набивал утреннюю трубку. – Этот… Минц?
– Минцефф! – поправила Синти, не меняя скорбного разлёта бровей.
Фред мерзко хихикнул, и сказал, противно шевеля рыжеватыми прокуренными усами:
– Разлюбил, изменщик! Так. – Он энергично потёр ладони и повелительно махнул кистью: – Синти, золотце, сделай шефу кофе со сливками! И побольше!
Фолк чуть слышно фыркнула и прошла к буфету, по дороге небрежно бросив через плечо:
– Расставаясь, «изменщик» сказал… Знаете, что? Сказал: «А слона-то вы и не приметили»! Или он имел в виду «Слона»? Ну, вы поняли, да?
Карл и Джордж переглянулись. Вудрофф, медитативно покачавшись с пятки на носок, упал в жалобно скрипнувшее кресло во главе стола.
– Синти, крошка, – вкрадчиво заговорил он, – ты же не заводила с этим русским разговоров о нашем «Слонике»?
Девушка немедленно налилась гневом.
– Нет, конечно!
– А ещё подробности будут? – Карл прикрыл глаза, раскуривая трубку. – Мало информации для анализа. – Он пососал чубук, а затем виртуозно выпустил ровненькое, геометрически выверенное колечко дыма в сторону люстры.
– Фред, – Джордж доверительно перегнулся через ручку кресла в сторону шефа, – выражение «А слона-то ты и не приметил» – это цитата из русской басни, обретшая широчайшее хождение в народе. Строка в статусе пословицы.
– Но в данном контексте… – отозвался Карл, глядя на сизое, расплывающееся колечко. – М-да.
– Откуда КГБ известно кодовое название объекта? – негромко уточнила Синти, опуская на стол перед Фредом здоровенную, почти поллитровую чашку с кофе.
Тот сразу, длинными жадными глотками, уполовинил содержимое. Подумал, зашарил в тумбе стола, и достал початую бутылку «Джеймсона».
– Хороший вопрос, детка! – он щедро набулькал виски в кофе с молоком.
Фостер одобрительно посмотрел на Синтицию и скупо улыбнулся:
– Да, но это как бы, во-вторых. О том, что Карлуччи перекрестил «Источник» в «Слона», русские могли узнать от своих агентов… – он задумчиво поиграл бровями. – Возможно, впрочем, что и от наших, «разбуженных», от «Чемпиона» или «Сталкера».
– А что тогда во-первых? – шевельнулся в своём углу Джордж.
Фолк даже кофе размешивать перестала, задержав ложечку, чтобы лучше расслышать ответ.
Карл усмехнулся с властным превосходством.
– Во-первых, и это главное, русские по-прежнему разрабатывают тему предиктора, – веско выговорил он и хмыкнул: – И ты зря переживаешь, Синти. Вербовщик вовсе не оставил тебя. Похоже, он взял паузу – и будет дожидаться твоего звонка! Почему бы вам не обсудить, какой длины хобот у «Слона» и велики ли его уши?
– Чтоб ты ещё сказал! – огрызнулась Синти, отворачиваясь к окну.
– О! – Карл вскинул глаза, поведя трубкой в манере «Дядюшки Джо». – Спасибо, что напомнила, а то я за твоими печалями… Короче. Вчера я встретился с Севолодом…
– Надо говорить: «Всеволод», – наставительно сказал Рогофф.
– Не будь таким занудой, Джорджи… – проворчал Карл, недовольно ёрзая. – Севолод передал записку от Ефима Вайзеля. Дэнни с Ричем с утра проявили «невидимые» чернила… – Он прижмурился, затягиваясь сладковатым дымом.
– Ну же! Ну! – не выдержала Синти, возмущённо блестя глазами. – Вот какой ты… – решила она обидеться.
Фостер проигнорировал скрытый упрёк:
– Этот хитро… м-м… хитроумный еврей готов пойти на сотрудничество с нами. Правда, он обставил своё согласие целым рядом условий, но, в основном, они касаются секретности – и корысти…
– Кто б сомневался! – насмешливо фыркнул Вудрофф. – Ладно, банкет окончен. Продолжим наши игры!
Трое мужчин закопошились, брякая чашками и шурша бумагами, а Синти успокоено откинулась на спинку стула. Смертельная, непростительная обида как-то незаметно скукожилась, ужалась в мелкую неприятность, даже краем не касаясь оголённых нервов.
Георг Минцефф не принимает её всерьёз? Не числит в опасных врагах? Ла-адно…
«Я ему ещё устрою! – Синтиция мстительно сузила и без того раскосые глаза. – Кагэбэшник вшивый!»
Чёрная «Волга» секретаря горкома то подвывала недовольно, вымешивая колёсами вязкую стылую слякоть, то бодро урчала, катясь по кремнистой колее.
«Как будто ей днище щекочут! – мельком улыбнулся профессор Новосельцев. Жесткая пожухлая трава гулко шуршала между осей. – Заодно и грязь подотрёт… – Машина с наката форсировала неглубокую лужу, брызгаясь и плеща. – … И подмоет!»
– Вадим Антонович! – громко заговорил он. – Смелый вы человек, однако!
Афанасьев, сидевший спереди, смешливо фыркнул, глядя через плечо.
– Это почему же?
– Ну, как… Для такой дорожки «УАЗик» годится! Или «Нива»!
– Да не-е… – затянул осанистый водитель, седой, но глазастый – всё красоток высматривает, старый хрыч. – Тут ещё нормально! Нет, ну есть, конечно, пара участочков, где на брюхо сесть – нечего делать, так думать же надо! А «волжанка» только притворяется городской фифой. На самом-то деле, деваха она чисто деревенская, крепкая да ладная, хотя и с норовом…
– Понял, Виктор Сергеевич? – хохотнул секретарь. – Михалыч дело знает туго! – Перехватив взгляд профессора, блуждавший по тёмным лесным дебрям, он стёр улыбку. – Знакомые места?
– Да где-то тут… – смутно ответил Новосельцев. – Я на фронт в сорок третьем попал. Мне тогда семнадцать было. Ну, годик приписал, конечно… А нас – сюда. Висючий Бор… Цемена… Демянск…
Михалыч посуровел.
– Тоже на Калининском воевал, – сказал он отрывисто. – В сорок втором призвали. И в первую же неделю осколком цапануло! Как назло, прямо… Месяц в госпитале провалялся. Вернулся и… Ты представляешь, почти никого из нашей роты не застал! Выкосило парней, подчистую…
– А хоронили как? – серьёзно спросил Афанасьев.
– Да как… – криво усмехнулся водитель, зорко посматривая на дорогу. – Наспех! Сволокут в воронку, земелькой забросают, вот тебе и могила, служивый! Хорошо ещё, если на карте отметят… Так ты ещё, попробуй, найди всех, кто не дожил своё! Наступление же идёт, бой за боем! Когда тут убыль считать? Вот, дети теперь и ищут тех, кого тогда недосчитались…
Новосельцев помалкивал. Ничего нового Михалыч для него не открыл, дни и ночи фронтовой юности помнились чётко, выпукло, а бывало всякое… Правда, за давностью лет, тошные воспоминания смазывались – память милосердно умалчивала о пережитом.
Но ведь было, было и хорошее в войну! Крепкая дружба, настоящее, без пафоса, боевое братство, когда и папиросы, и патроны, и хлеба горбушку – пополам! А нечаянная, военно-полевая любовь медсестры Анечки и лейтенанта Стефина? Рядовой Новосельцев случайно подсмотрел их эфемерное счастье, быстролётное и трепетное, как огонёк в ночи. Утром они самозабвенно целовались, а в ясный, тёплый полдень лейтёху убило. Наповал. Его возлюбленная горевала недолго – налетели «юнкерсы»… осколок полоснул по исцелованной шейке… К вечеру и Аню схоронили. Нет повести печальнее на свете…
– Подъезжаем! – от бравого голоса Афанасьева мысли осыпались трухой.
Виктор Сергеевич с воскресшим любопытством глянул в окно. Строй сосен поредел, и глазам открылся лагерь.
«А палаток-то, а палаток… Как в хорошей военчасти на сборах!»
За серыми шатрами желтели аккуратные дощатые домики, не хуже иных дач. Погромыхивал бортами удивительно чистый бело-синий «ЗиЛ». Навстречу «сто тридцатому» катил «Урал» болотно-зелёного окраса. А людно-то как…
Однако здешняя сутолока лишь со стороны казалась праздной. Стоило приглядеться – сразу заметишь, что в юном броуновском движении скрыт некий внутренний порядок. Мальчишки и парни постарше кололи дрова, таскали вёдра с водой, разгружали гусеничный вездеход. Девчонки развешивали выстиранные простыни, словно поднимали паруса, полощущие на ветру, а трубы полевых кухонь дымили, как паровозы у перрона.
Гостей заметили сразу – и ринулись встречать. Белозубая, хохочущая энергетика накатила волной, смывая наносы возраста. Встречающие – все в подшитой «эксперименталке» – живо взяли «Волгу» в окружение. Вперёд выступил крепкий, ладный парнишка на костылях. Только не чувствовалось в нём затаённого убожества калеки – круглая конопатая физиономия сияла радостным ожиданием.
– Здравствуйте, Вадим Антоныч! – завопил он. – А торты привезли?
Ребята и девчата дружно грохнули – здоровый хохот облаком завис над лагерем.
– Привезли, Паша, привезли! – засмеялся Афанасьев. – А как же? Полный багажник!
Из толпы выбрался высокий, сухощавый парень, собранный, с лицом слишком взрослым для юных лет. Секретарь горкома первым пожал ему руку, шутливо воскликнув:
– Приветствую, товарищ командир! – обернувшись к профессору, он с живостью заговорил: – Знакомьтесь, Виктор Сергеевич! Андрей Соколов, лидер всесоюзного поискового движения!
Андрей не смутился, усмехнулся только.
– Ну, вы сейчас наговорите… – проворчал он благодушно, и подал руку Новосельцеву. – Просто Андрей, Виктор Сергеевич! Вы же с факультета при… Э-э…
– «Приматов», «приматов»[26]! – отчётливо фыркнул профессор. – Чего уж там… – Неловко поведя свободной рукой, сказал: – Воевал тут в сорок третьем… Вот, не удержался, приехал…
– И правильно сделали, Виктор Сергеевич! – прозвенел знакомый девичий голос.
За плечом Андрея реяла Ясмина Акчурина…
…Он помнил её с прошлого лета, со времён приёмной комиссии и вступительных экзаменов. Новосельцев чуть нахмурился своему воспоминанию – он тогда сидел за столом, утомлённый, но не растерявший значительности. Как-никак, почти двадцать лет руководит кафедрой небесной механики! И вот, зачем-то дважды перечитывает анкету абитуриентки.
«272-я? – призадумался профессор. – Это, которая английская? Хм…»
«КМС в семнадцать лет? Сильно, однако!» – он поднял глаза и увидел девушку с неброским, но миловидным лицом и с очень спокойным взглядом. Не вызывающим, не робким, а именно спокойным. Так смотрят не отличницы, натренированные отвечать правильно, а люди, которые уже внутри себя что-то решили.
Профессор долго вертел карточку в руках, не очень понимая, что именно его зацепило. То ли редкое имя. То ли серые, как сталь, глаза. То ли красивая, сухо звенящая татарская фамилия – от неё исходило что-то старинное, несуетное.
Он тогда даже усмехнулся про себя:
«Бес в ребро боднул, Виктор Сергеевич? Неужели старость пришла?»
А потом Ясмина начала говорить о задаче, о механике, об устойчивости и возмущениях, – и стало ясно, что дело, слава богу, не в ребре, а в голове.
Получается, что он с самого начала, с первого же дня, имел на неё виды. Не те, о которых гаденько шепчутся на кафедрах, а самые честные преподавательские: вытащить, поставить, дать задание, довести до настоящей работы! Такие абитуриенты попадаются редко. Их надо ловить сразу, пока они не растворились на чужих кафедрах, в чужих амбициях – и в чужих романах. А она взяла – и сбежала!
На матмех.
К конкурентам.
К Соколову…
– Привет, перебежчица, – ухмыльнулся Новосельцев, и порадовался, заметив пятна румянца на Ясиных щёчках. – Ну, показывайте фронт работ, товарищ Соколов. Лопата у меня с собой!
С раскопками профессору повезло – на берегу речки Полы «любимая» лопата загребала зернистый песок да супесь, не увязая в липкой глине. Нарыли здоровенные гильзы от «душки», и сам пулемёт – тяжеленный ржавый сросток. И два костяка в ошмётках цвета хаки.
Между останками затерялся «смертный медальон» из бакелита. Кому из двоих он принадлежал, уже не понять, да и незачем – «смертник» был пуст.
– Виктор Сергеевич! – студент, державший лопату наперевес, как винтовку, возник на краю раскопа. – Дальше пусто! Щуп уходит чуть ли не на метр – и ничего…
Новосельцев выпрямился, опираясь на заступ. Стащил с головы зелёную лыжную шапочку с помпоном и утёр ею потный лоб.
– Сворачиваемся, Сёма! – решил он. – И девушке своей скажи, а то закопалась, как крот…
Сбивчиво рассмеявшись, Резник удалился, громко выкликая имя Марины.
Профессор отдышался, прислушиваясь к пульсу. Да ничего, вроде, бьётся… Ровно. Дочка сколько уже заманивала бегать по утрам, но он не поддался. Ходить куда полезней, и коленям легче…
– О-хо-хо… – завздыхал Виктор Сергеевич и, кряхтя, полез к свету. Во, накопали…
Едва он успел отряхнуться, как из-за частых стволов докатился взрёвывающий гул «Урала». Резкий сигнал просверлил лес, сзывая, и десяток голосов – молодых, усталых, голодных – откликнулся со всего квадрата:
– Не падай духом и телом, Лорочка! Ужин ждёт нас!
– Андрюх! А лопату ты мне оставил?
– Здрасьте! Моя со мной!
– А, это Виталькина!
– С Первым мая, товарищи!
– Ур-р-а-а!
Улыбаясь, Новосельцев помешкал, выбирая между тесной кабиной, но с мягкими сиденьями, и просторным кузовом, но с жесткими лавками, да и перемахнул через борт. Занял «козырное» место у кабины – хоть какой-то отдых ноющей спине.
Конечно, он чужой в дружной компании школьников и студентов…
«Анахронизм!» – кисло усмехнулся профессор.
И возможность зарядиться бурлящей юной энергией – это иллюзия. Те, кто вот сейчас, галдя и смеясь, рассаживаются в гулком кузове грузовика, живут не мыслями, а ощущениями, зато какая чувственная волна – горячая, обжигающая! – может накрыть с головой в их чудном возрасте! А ты рядом с ними – и пара тёплых брызг заденет ненароком…
«Молодые люди!»
Стартер живо раскрутил движок, и «Урал», шатаясь и трясясь, ухватился колёсами за колею.
Новосельцев не жаловал пышные торты – уж больно сладки, да жирноваты – вот только девчонки, дежурившие по кухне, поднесли ему целый кусище, да ещё и с кремовой розочкой. Ну можно ли было обидеть прелестных поварих?
Хм… Под крепкий, тёрпкий чаёк в кружке хорошо пошло…
Незаметно стемнело, и на поляне между каркасными домиками и армейскими палатками разожгли громадный жаркий костёр – в честь Первомая. Виктор Сергеевич сразу занял «место в партере» – на старом, непогодами ошкуренном бревне, поближе к огню.
Афанасьев поздравил всех, поворковал с племянницей, позыркал сердито на «вэдэвэшника», что крутился возле девушки, да и убыл – вершить свои горкомовские дела. А профессор остался.
Свежий воздух полезен для здоровья.
Свежие мысли, свежий взгляд…
Когда Новосельцев покидал ленинградские проспекты, он весьма смутно представлял себе тутошнюю жизнь.
Думал – будут ребята с лопатами, палатки, костёр, разговоры про войну, подростковая важность и неизбежная путаница в организации. Всё это было. Но над всей этой путаницей совершенно неожиданно стоял Андрей Соколов – бессменный командир отряда. А рядом с ним – Ясмина.
И не просто рядом, не девочкой при командире, не украшением отряда. Комиссаром! Человеком, к которому шли с вопросами, жалобами, списками, дырявыми рукавицами, чужими обидами и внезапными бытовыми катастрофами.
Яся говорила негромко, но её слышали. Не командовала в лоб, но после Ясиных фраз люди почему-то начинали делать именно то, что нужно. И Новосельцев поймал себя на том, что вовсе не удивлён.
«Конечно, – думалось ему. – На то и Акчурина!»
И была там ещё одна девушка – совсем юная, почти девочка, но такая хорошенькая, что даже осторожный профессорский взгляд невольно подолгу задерживался на ней. Длинные густые тёмные волосы, тонкое лицо, далеко не школьная женственность…
Девушку звали Тамара, а фамилия у неё оказалась вовсе уж невозможная: Гессау-Эберляйн. Услышав её впервые, Новосельцев внутренне хмыкнул: у Соколова, похоже, был талант притягивать к себе людей с биографиями, которые плохо помещались в обычные анкеты.
И, ведь, нельзя было сказать, что обе девушки следовали за Андреем неотступно. Нет. Ясмина занималась своим делом, а Тамара то помогала на раскопе, то исчезала куда-то с девчонками, то сидела у костра, обхватив колени.
Обе не висли на Соколове, не ловили каждое его слово. Но какая-то странная связь чувствовалась сразу – прочная, как натянутая между тремя точками невидимая струна.
Андрей говорил – Ясмина понимала его раньше окончания фразы. Тамара молчала – Андрей всё равно замечал, если ей становилось не по себе.
Ясмина смотрела на Тому без ревности, но и без наивности.
Тамара поглядывала на Ясю с лёгкой осторожностью младшей, точно знающей: перед ней не соперница, а подруга.
Новосельцев поостерёгся бы чётко формулировать суть отношений внутри этой триады. Слишком взрослый был, чтобы торопиться с житейским анализом. Но что-то он уже понял. Вернее, почувствовал: Соколов для Яси и Томы был не просто командиром отряда. Он был узлом. Центром притяжения. Причём не дешёвого и не случайного.
Профессор вздрогнул, стоило рядом, на свободный конец бревна, присесть парню в чистенькой «эксперименталке», чуть-чуть пахнущей хозяйственным мылом.
Глянув искоса, Новосельцев узнал Соколова. Андрей, заметив его взгляд, улыбнулся.
– Нравится у нас, Виктор Сергеевич?
– Очень! – чистосердечно выдохнул профессор. – Пионерские лагеря нынче походят на санатории или дома отдыха… Хотя это не про вас. А на «картошке»… Ну, сами знаете, труд-то подневольный, даже если использовать несочетаемое выражение «добровольно-принудительный»! А вот здесь… Тут всё по-настоящему, что ли. Вас, Андрей, окружают не просто друзья, одноклассники или однокурсники, а соратники!
– Не все, – коротко сказал Соколов.
– Не все – значит, новички или случайные попутчики! – убеждённо молвил Новосельцев. – Они либо станут в общий строй, либо отсеются… – его посетила неожиданная мысль, и она пришлась впору. – Послушайте, Андрей… Эта вот поисковая экспедиция… Как мне объяснили, уже третья по счёту, и каждый год, в это время – в Пронинском лесу? Я что хочу сказать, – заспешил профессор. – А не пора ли расширить географию… э-э… приложения сил? У меня дача в Приозёрском районе, и совсем рядом – предполье Карельского Вала. Когда его штурмовали летом сорок четвертого, там куча народу полегла. И теперь каждую весну, стоит только снегам сойти, у озёр и по оврагам находят «эхи войны». Причём на тамошних Лемболовских высотах вешнее тепло наступает на пару недель позже, чем здесь, на Новгородчине! Улавливаете разницу?
– Улавливаю… – затянул Соколов. – Хм… Интересно, Виктор Сергеевич, оч-чень интересно… Заманчиво! Но… Вы же не думаете, что мы просто так здесь копаемся, под Висючим Бором? Тут-то у нас база!
– Понимаю! А вы приезжайте ко мне на дачу, Андрей! – лукаво сощурился Новосельцев. – Как бы в разведку! И девчонок своих захватите! Ну, и сапёра, куда ж без него… Горячий глинтвейн, да под шашлычок, тоже с пылу, с жару, гарантирую!
– Ну, кто ж тут откажется, Виктор Сергеевич! – засмеялся Соколов. – Нагрянем! Так… Тут мы до восьмого…
– А, давайте, сразу после Дня Победы! – загорелся профессор.
– В субботу? – уточнил Андрей. – Давайте! Я тогда Вячеслава Иваныча уболтаю. Он на своей «Ниве» в воскресенье подъедет…
– Точно подъедет?
– Точно! – хитро ухмыльнулся Соколов. – У меня как раз бутылочка «Камю» завалялась…
Новосельцев расхохотался весело и молодо, будто взаправду зарядился юными порывами, и поднял лицо к тёмному небу. Ему подмигивали холодные точки звёзд и жгучие искры, что таяли на ветру.
Виктор Сергеевич оказался человеком, который умел жарить шашлык так же обстоятельно, как читать курс аналитической динамики.
Он не суетился, не гонял никого за дровами, не тыкал шампуром в угли каждые полминуты, а стоял у мангала с видом астронома, наблюдающего медленное, но неотвратимое движение небесного тела по рассчитанной орбите.
Шашлык шипел, капли сала вспыхивали короткими язычками огня. Новосельцев спокойно сбивал пламя брызгами воды из кружки и продолжал разговор так, будто паузы между фразами тоже входили в процесс жарки.
– … Там, – махнул он опахалом из журнала «Огонёк», – у Осиновского озера. Дорогу размыло, и мы по весне кости там находили, ржавые стволы автоматов «Суоми», алюминиевые жетоны… «Койрамекки» – так их финны прозывали, «собачьи бирки», по-нашему.
– А почему «собачьи»? – поразилась Тома.
Профессор смешливо зафыркал.
– А они на косточку похожи! – Помолчав, он продолжил, набираясь строгости: – Летом сорок четвёртого на разъезде перед озером шли серьёзные бои. Там полегло немало народу, и наших, и финнов, хотя прорвали Карельский Вал километрах в семи отсюда, у Чёрного озера… А линию обороны даже искать не надо, всё на виду – бетонные надолбы, остатки траншей и пулемётных гнёзд…
– Можно будет следующей весной сюда отдельный отряд отправить, – сказала Яся осторожно, тут же посмотрев на меня, будто сверяясь.
Я кивнул, и в который уже раз огляделся. Дача у Виктора Сергеевича была типично профессорская: стандартный щитовой дом с мансардой, обшитый вагонкой, окрашенной в бежевый цвет. Комнаты Новосельцевы обставили старой мебелью начала века, добротной, но несуразной, явно перекочевавшей за город из расселяемой коммуналки. Того же стиля книжные полки и шкафы, набитые книгами и журналами, стояли даже на веранде, а под навесом для мангала уместился свой «гарнитур» – тяжёлый, истёртый стол из массива дуба, заставленный эмалированными мисками и кружками, складные стулья разного происхождения, полосатый плед на такой же старой, как и стол, дубовой лавке, а возле самого мангала – толстый осиновый чурбак, на котором устроилась Тамара Эрнестовна Гессау-Эберляйн.
Я ласково улыбнулся.
Юная фройляйн сидела, поджав ноги, держала в руках стакан с компотом и смотрела на происходящее с тем выражением лица, какое было бы у финского туриста, приехавшего в Ленинград отведать вволю русской водки, но угодившего на лекцию по истории КПСС, причём без переводчика.
– Нет, всё-таки я на вас обижен, Ясмина Рашидовна, – сказал Новосельцев, в очередной раз проворачивая шампуры.
Яся подняла глаза.
– Рамиловна, Виктор Сергеевич.
– Простите?
– Ясмина Рамиловна, – церемонно сказала девушка.
– Ах да, виноват. Рамиловна. Тем более обижен. Девушку с такими именем и отчеством надо было удерживать на ПМ/ПУ любой ценой!
Я усмехнулся не без ехидства.
– Виктор Сергеевич, вы всё никак не простите ей измену?
– Это была не измена, а бегство в стан конкурентов, – возразил профессор. – Для моей кафедры небесной механики – весьма болезненная потеря.
Яся улыбнулась краями губ.
– Я не к конкурентам сбежала.
– Разумеется! – хмыкнул Новосельцев. – Вы просто решили быть поближе к центру силы!
Он сказал это сухо, но не зло, а с той профессорской насмешливостью, которая позволяла уколоть – и тут же показать, что жало без яда.
– Не виноватая я! – мои руки вскинулись будто сами по себе, сдаваясь и капитулируя.
– А вот это, Андрей, самая неправдоподобная ваша гипотеза за сегодняшний день! – живо отозвался Новосельцев, воинственно указывая на меня охотничьим ножом. – Девушка поступает на «примат», сдаёт вступительные на «отлично», производит впечатление на серьёзных людей, да-да, Ясмина Рамиловна, не скромничайте, на очень серьёзных людей, – а потом вдруг перебегает на матмех! И всё это, конечно, совершенно случайно совпадает с тем мелким фактом, что на матмехе учится один молодой человек с весьма выразительной биографией!
Тома тихонько засмеялась.
– А что такое ПМ/ПУ? – спросила она, не стесняясь.
– Прикладная математика/процессы управления, – авторитетно пояснил я. – Очень серьёзное место. Там людей учат управлять процессами, пока процессы не начали управлять людьми.
– Вульгарно, но в принципе верно, – рассудил Новосельцев. – А кафедра небесной механики, между прочим, как раз на этом факультете. И я имел на Ясмину Рамиловну большие виды!
– Я помню, – вздохнула Яся.
– Не уверен, что достаточно виновато, – профессор сделал вид, что надулся.
– Виновато – нет. Благодарно – да, – вывернулась Ясмина Рамиловна.
Новосельцев прищурился.
– Ловко! Но не спасает. Вы всё равно перебежчица! – пригвоздил он.
– Да, вы правы, – неожиданно кротко сказала Яся. – Я действительно хотела быть рядом с Андреем…
Я от неожиданности кашлянул. Тома осторожно посмотрела на меня, затем на Ясю – и опять окунула глаза в компот из разваренных яблочек.
А Новосельцев довольно задрал брови.
– Вот! – торжественно провозгласил он. – Наконец-то честное признание!
– … Но не только поэтому, – продолжила Яся безмятежно.
– Ага! – тонкие губы профессора изломила иезуитская улыбочка. – Сейчас начнутся смягчающие обстоятельства…
– Я хочу изучать квантовую механику, – ровным, обычным голосом договорила «перебежчица».
Новосельцев так и застыл с шампуром в руке.
– Простите?
– Квантовую механику, – повторила Яся невинно. – И вообще математическую физику! Мне стало понятно, что небесная механика – прекрасная область, но она не там, где мне сейчас нужно находиться.
– Небесная механика, между прочим, тоже умеет быть неочевидной! – парировал Виктор Сергеевич.
– Согласна. Но она всё равно слишком честная.
Профессор медленно повернул шампур и погасил маленький язычок пламени.
– Слишком честная? Хм… Это новое обвинение. Продолжайте, Ясмина Рамиловна, мне уже интересно!
Яся поставила пустой стакан на стол.
– Понимаете… В небесной механике мир всё равно ведёт себя привычно. Тела движутся, силы действуют, уравнения пусть и сложные, но не издеваются над интуицией слишком демонстративно. Квантовая же механика… она как будто нарочно показывает: то, что мы считаем «само собой разумеющимся», всего лишь привычка. А мне всегда хотелось понять то, что нельзя осмыслить на уровне повседневной интуиции, хотелось, извините за высокий штиль, познать неведомое!
Новосельцев посмотрел на неё уже без подкола.
– Вот как?
– Вот так.
– То есть вы ушли от нас не просто к Соколову, а к неведомому?
– К Соколову тоже, – честно сказала Яся. – Но он, как выяснилось, местами тоже неведомый.
Тамара прыснула в стакан, а я пробормотал с натугой:
– Спасибо, Ясь.
– Не за что, – ясно улыбнулась девушка.
Новосельцев рассмеялся, снял один шампур, аккуратно выложил мясо на блюдо и прикрыл миской.
– Ладно! – буркнул он благодушно. – Раз уж речь зашла о том, что невозможно осмыслить на уровне повседневного разумения, начнём с классики. Вы, Тамара Эрнестовна, о коте Шрёдингера слыхали?
Мелкая насторожилась.
– Не-ет. А должна была?
– Не обязательно. Вы, кажется, метите в японисты, а не в физики.
– Пока только собираюсь поступать, – уточнила Тома. – Я ещё в десятом.
– Тем более. У вас ещё был шанс не узнать про кота. Но поздно: вы уже здесь!
– Кота жалко? – спросила Тамара, заранее обеспокоившись.
– Очень, – я притворно вздохнул.
– Несчастный кот будет вымышленным, – успокоил Тому Новосельцев. – Поэтому, строго говоря, ни один кот в ходе эксперимента не пострадал. Пострадала только наша интуиция.
– Уже хуже, – оценила Мелкая. – Интуиция у меня одна.
– Тогда берегите её, – сказал профессор, улыбаясь коварно и зловеще. – Итак. Представим себе закрытый ящик. Внутри кот. Кроме кота – атом радиоактивного урана, счётчик Гейгера, ампула с ядом и простенький механизм, который разобьёт ампулу, если атом распадётся.
Томка возмущённо выпрямилась на чурбаке.
– Зачем?
– Затем, что физики – живодёры, – фыркнул я.
– Не физики, а методологи, – поправил Новосельцев. – Физики бы кота пожалели. Так вот. Если атом распался – счётчик сработал, механизм разбил ампулу, кот умер. Если атом не распался – кот жив. Пока всё понятно?
– Пока да, – осторожно сказала Тамара. – Хотя уже неприятно.
– А вот теперь начинается квантовая пакость! – потёр ладоши Виктор Сергеевич. – До измерения состояние атома описывается как суперпозиция: он вроде бы и распался, и не распался. Не в бытовом смысле, конечно, а в математическом. Но если состояние атома связано с судьбой кота, то вся система оказывается в странном виде: кот как бы одновременно и жив, и мёртв!
– Это глупость! – моргнула Тома.
Новосельцев радостно взмахнул пустым шампуром.
– Вот! Именно этого Шрёдингер и добивался! Чтобы нормальный человек сказал: «Это глупость». Он хотел показать, что, если мы бездумно переносим квантовые правила на большие объекты, то получаем чудовищный абсурд!
– Значит, кот всё-таки либо жив, либо мёртв? – спросила Мелкая.
– Когда откроем ящик – да. Увидим что-то одно.
– А до того? Пока ящик закрыт?
Профессор посмотрел на девушку уже с бо́льшим уважением.
– Вот, Тамара Эрнестовна, вы только что задали центральный вопрос квантовой механики! Что происходит до того, как мы открыли ящик?
Тома смутилась.
– Да я просто спросила…
– А все большие вопросы с того и начинаются. Кто-то просто спрашивает!
Я поймал взгляд Ясмины. Та уже не улыбалась – лицо её стало сосредоточенным, а в серых глазах отсвечивал знакомый стальной блеск. Яся не просто слушала, она анализировала: её внутренний интерпретатор работал на полную мощность, просчитывая варианты.
– Есть разные способы ответить, – продолжал Новосельцев, увлекаясь. – Самый привычный, копенгагенский, говорит примерно так: до измерения система описывается суперпозицией, а лишь только начинаем измерять, тут же происходит коллапс волновой функции! Был набор возможностей – стал один результат.
– То есть, мы открыли ящик – и как будто заставили мир выбрать? – вдруг спросила Ясмина.
Новосельцев чуть прищурился.
– Осторожная формулировка! Но для разговора за шашлыком годится.
– А если мир не выбирает? – негромко, вкрадчиво даже спросила Яся.
Профессор развернулся к ней, громко вещая:
– О, тогда мы приходим к вещам менее общепринятым! Есть, например, такая трактовка: никакого коллапса нет. Волновая функция продолжает развиваться согласно уравнениям, а наблюдатель сам оказывается включён в систему! В одной компоненте общего состояния он видит живого кота, в другой – мёртвого.
– Ветви? – смутно молвила Ясмина.
– Ну-у, это грубо, – затянул Новосельцев. – Очень грубо. Не надо представлять себе два ящика, стоящие рядом в разных комнатах. Скорее, разные компоненты одного общего состояния. Но… да, человеческому воображению удобнее говорить: «ветви».
– И там два кота? – уточнила Мелкая, заранее изумляясь.
– В некотором смысле – два результата. Для каждого наблюдателя всего один. Для полной схемы – оба.
Задумавшись, Тамара вздохнула:
– Мне всё равно жалко котика…
– И это, между прочим, самая здоровая реакция, – хмыкнул я.
Тут Яся вдруг встрепенулась:
– Виктор Сергеевич, а эти ветви должны быть различимы?
Новосельцев взял полотенце, вытер руки и посмотрел на неё внимательнее.
– В каком смысле?
– В физическом. Если две ветви абсолютно одинаковы – без различия в состоянии, корреляциях, памяти наблюдателей и дальнейшей эволюции, – можно ли вообще говорить, что их две?
Профессор помолчал.
– Нельзя, – вытолкнул он наконец. – Это будет не физика, а словесное удвоение. Если нет различия, нет основания считать их отдельными.
Ясмина чуть кивнула, будто получила не ответ даже, а подтверждение своим потаённым мыслям.
– Значит, отдельность ветви определяется различием…
– В такой формулировке – да. Хотя… Я бы не стал за шашлыком давать определение ветви мультиверсума!
– А минимальное различие? – серые глаза прицельно сощурились.
Я кашлянул предостерегающе:
– Ясь…
Но Яся уже смотрела только на Новосельцева.
– Если представить не просто наблюдение, а возможность трансфера информации между ветвями, – медленно проговорила она. – Не материи, а именно информации! Какого рода различие было бы необходимо, чтобы такой переход вообще имел физический смысл?
Новосельцев медленно положил полотенце на край стола.
– Ясмина Рамиловна, вы сейчас перескочили от кота Шрёдингера куда-то в район научной фантастики.
– Возможно.
– Или философии…
– Возможно.
– Или очень плохой физики!
– Тоже возможно, – спокойно сказала Яся.
Профессор усмехнулся.
– Приятно иметь дело с человеком, который не обижается раньше времени!
Томка осторожно взяла кусочек хлеба и прошептала:
– Дюш, я уже совсем ничего не понимаю…
– Сейчас никто этого не понимает, – тихо ответил я. – Просто Яся не понимает лучше остальных!
Новосельцев тем временем снова повернулся к мангалу, но теперь говорил осмотрительней, просчитывая речь:
– Если фантазировать аккуратно, то, наверное, требуется не просто различие, а совместимость. Слишком разные ветви не смогут обмениваться ничем осмысленным. Слишком одинаковые… нет, даже не так. Абсолютно одинаковые ветви вообще не будут отдельными! Значит, нужна область, где они уже различны, но ещё имеют достаточно общую структуру, чтобы информация могла быть как-то интерпретирована.
Яся очень тихо, но отчётливо произнесла:
– Совместимая дивергенция…
Профессор мигом обернулся.
– Что?
– Я сказала: совместимая дивергенция. Различие, достаточное для отдельности, но не разрушающее возможность сопряжения.
Новосельцев несколько секунд смотрел на Ясмину с тем выражением, с каким преподаватель смотрит на студента, который в лёгком житейском трёпе вдруг сформулировал тему диссертации.
– Это ваше?
– Пока да.
– Хм… Хорошее словосочетание. Очень необычное, но хорошее.
Тома окончательно сдалась и жалобно спросила:
– А можно, я просто буду есть шашлык?
Все засмеялись, даже Яся.
– Нужно! – назидательно сказал Новосельцев, посмеиваясь. – Потому что, если мы продолжим, мясо перейдёт в суперпозицию «съедено – пересушено», и, когда я подниму миску, нас ждёт коллапс в худшую сторону.
Тамара впервые за вечер искренне рассмеялась.
– Мы этого не допустим!
А я смотрел на Ясю через дым от мангала и чувствовал, как странно складывается вечер: профессор всего лишь рассказал красивый старый парадокс, Томочка всего лишь пожалела кота, а Ясмина уже нашла зазор в мироздании – и просунула туда карандаш.
Новосельцев разложил мясо по тарелкам, но, проходя мимо Яси, негромко сказал:
– Вы это запишите, Ясмина Рамиловна! Не сейчас. Потом. В трезвом виде – и без кота.
– Запишу, – пообещала Ясмина Рамиловна.
– И осторожнее с терминами. Термин сначала должен служить мыслям, а не вводить их во искушение.
– Знаю.
– Не-ет, – мотнул головой профессор. – Пока ещё нет. Но, похоже, узнаете.
Он ушёл к столу, звякая шампурами. Яся посмотрела ему вслед, и развернулась ко мне. В глазах у неё мерцал серый, опасный огонь.
– Дюш…
– М-м?
– Нам нужен кот.
– Нет, – сказал я сразу. – Я категорически против!
– Не настоящий, дурень. Модель!
– Уф-ф! Сла-ава богу…
– И профессор.
Я посмотрел на Новосельцева, который уже наливал себе в стакан красное сухое и объяснял Томе, что японская поэзия, между прочим, куда ближе к механике небесных сфер, чем принято думать.
– Профессор у нас, кажется, уже есть, – вымолвил я.
Яся мечтательно улыбнулась.
– Вот видишь, Дюша! Вечер перестаёт быть томным…
К ночи ветер стал прохладнее, угли в мангале остыли и подёрнулись серой золой, а застольный разговор на профессорской веранде, наоборот, только распалялся.
Сначала обсуждали кота, затем – ящик, потом – наблюдателя. Томочка, уже совершенно потерявшая научную нить, вдруг спросила, нельзя ли в этом эксперименте кота заменить на физрука: так ей будет гораздо легче сохранять философскую отстранённость.
Новосельцев ответил, что методологически это грубая, но психологически понятная поправка. Я предложил начать с меньших масс и ограничиться завучем. Яся возразила, что завуч обладает слишком сильным классическим полем и квантовой суперпозиции не поддастся.
Потом был глинтвейн – фирменный профессорский, с гвоздикой, корицей, мускатным орехом и тонкими кружочками яблока, заваренный на густом шемаханском кагоре. Тамаре налили совсем чуть-чуть, больше для запаха, и она пила, охватив стакан с кроваво-красным варевом двумя руками, морщась от непривычной пряности.
Яся сперва отказывалась, больше для виду, потом согласилась на полстакана… ещё на один стакан… а через полчаса уже жестикулировала с итальянской живостью и спорила вовсю с Новосельцевым о том, можно ли считать наблюдателя частью замкнутой системы или это только удобная математическая жестокость.
– Вы очень опасная девушка, Ясмина Рамиловна, – неожиданно выдал профессор.
– Почему?
– Потому что вы задаёте вопросы, на которые хороший преподаватель должен отвечать: «Это выходит за рамки курса», а честный учёный: «Да чёрт его знает!»
– А вы какой?
– Сегодня? Простой хозяин дачи. Поэтому буду отвечать: «Ешьте, пока не остыло!»
Ближе к полуночи гости заметно утомились. Тома клевала носом, но упрямо держалась, будто боялась, что, если заснёт первой, разговор без неё уйдёт куда-то в окончательно недоступные дали. Я сидел на ступеньке веранды, вытянув ноги, и чувствовал приятную тяжесть в плечах, запах дыма в волосах и странное умиротворение.
Яся уютно молчала рядом, прижавшись ко мне боком, и всё ещё что-то чертила пальцем по запотевшему стакану. Идиллия…
Иллюзия идиллии.
Новосельцев посмотрел на нас, на часы, потом на небо.
– Всё, молодые люди, – решительно заявил он. – Астрономия говорит, что пора спать. Небесная механика рекомендует не сопротивляться.
– А где нам?.. – затруднился я.
– Внизу, – показал хозяин, жестом охватывая дачу. – Там есть кожаный диван в гостиной, в спальне – широкая тахта, плед и большое одеяло. На троих места хватит, если не будете решать топологические задачи во сне… А я эвакуируюсь на мансарду!
– Виктор Сергеевич, – сказала Мелкая сонно, – а кота утром можно не продолжать?
– Можно, – великодушно позволил профессор. – Утром у нас будет более гуманная физика. Кофе и омлет! А потом приедет ваш усатый прапор, и пойдём мы искать «собачьи жетоны»… Спокойной ночи!
Он погасил лишний свет и ушёл наверх, поскрипывая ступенями.
А мы ещё какое-то время шептались «внизу», двигали подушки, искали край одеяла. Я наступил кому-то на ногу, Тома тихо сказала «Ой!», я извинился… Яся буркнула, что если кое-кто сейчас не уляжется, то она применит к кое-кому самые жёсткие методы процессов управления.
К вечеру изрядно похолодало, а посему ни о каких «ночнушках» и «комбинашках» и речи не шло – легли в «спортивках». Поворочались, прижались, согрелись…
И всё понемногу унялось, словно растворяясь в ночной тишине.
Утро пришло на дачу рутинно, без чудес и обещаний. Сначала где-то в стене коротко щёлкнула доска, нагревшаяся в лучах восходящего солнца. Потом в бурой полегшей траве что-то деловито прошуршало. Совсем близко, на берёзе у мансардного окна, лениво забурчал лесной голубь – так, будто тоже был недоволен ранним подъёмом.
Виктор Сергеевич проснулся сразу, как привык за многие годы университетской жизни: без будильника и без особого героизма, но с ясным пониманием, что если уж глаза открылись, то спорить с организмом бесполезно.
Профессор полежал минуту, прислушиваясь к дому. Внизу было тихо.
«Дрыхнут ребятишки…» – подумалось ему.
Он накинул старый стёганный халат, некогда привезённый из Ташкента, сунул ноги в расшитые войлочные тапочки, купленные в Улан-Баторе, и осторожно спустился с мансарды. Лестница скрипнула один раз – предательски, почти торжественно.
Новосельцев замер, как вор, хотя красть собирался только кофе, да и то – у себя. Дом будто затаился…
«Надо пометить ступеньку», – мелькнуло у хозяина дачи.
На кухне он зажёг одну конфорку, тихонько поставил чайник, достал банку с молотым кофе, а потом машинально глянул в сторону гостиной. Диван пустовал, дверь спальни прикрыта не до конца…
Виктор Сергеевич, конечно, мог бы пройти мимо. Должен был бы пройти. Пожилой уже человек, профессор, заведующий кафедрой, секретарь партбюро факультета…
Но любопытство – страшная сила природы. Особенно утром, особенно после изрядной порции глинтвейна накануне, особенно когда на первом этаже ночуют трое молодых людей, у которых на лицах вчера было написано гораздо больше, чем они сами думали.
Новосельцев подкрался на цыпочках и глянул в щёлочку.
И сразу заулыбался, умиляясь.
Они спали втроём – на широкой старой тахте, под одним большим одеялом, сплетясь в какой-то невероятный, но удивительно мирный клубок.
Андрей лежал посередине, чуть на боку, уткнувшись щекой в подушку и притянув одеяло с таким выражением, будто даже во сне пытался никого не потревожить.
Ясмина пристроилась слева от него – поджав ноги, положив ладонь Соколову на плечо; тёмные короткие волосы чуть растрепались, а лицо было гладким и спокойным, почти детским, без обычной собранной настороженности.
С правой стороны от Андрея свернулась Тамара – тонкая, совсем юная, её длинные густые тёмные волосы рассыпались по подушке. Она спала, прижавшись к Соколову плечом, и во сне чуть хмурилась, будто всё ещё спорила с кем-то за своё право на место под одеялом.
Вся троица напомнила профессору котят в корзинке. Не взрослых, не героев своих сложных страстей, не знаек, что накануне пытались загнать в угол саму квантовую механику, а просто трёх измученных, согревшихся друг о друга ребятишек.
Новосельцев тихо выдохнул носом, чтобы не рассмеяться вслух.
И тут, совершенно некстати, вспомнилась старая фронтовая байка – вернее, полуанекдот-полулегенда, из тех, которые всегда рассказывают с оговоркой: «Не уверен, правда ли, но хорошо придумано!»
Как Мехлис якобы пожаловался Сталину, что маршал Рокоссовский каждую неделю меняет фронтовую жену, и спросил, что будем делать. А Сталин помолчал, помолчал, да и сказал: «Завидовать будэм!»
Виктор Сергеевич прикрыл рот ладонью.
«Ну надо же, – подумал он, восхищаясь. – Они ведь обе его любят!»
Мысль была не осуждающая. Скорее изумлённая, даже немного завистливая, но без злости, без пошлого ханжеского морализаторства.
Ему вдруг стало ясно, что здесь не лёгкая дачная шалость, не подростковая игра и не дешёвая победа Андрея над обстоятельствами. Тут крылось нечто иное, гораздо более сложное и глубокое. Нечто, с чем взрослые люди обычно справляются хуже, чем эти трое.
Ясмина Акчурина – умница, «перебежчица», его несостоявшаяся звезда ПМ/ПУ – лежала сейчас беззащитно, как школьница, но во сне всё равно будто стерегла Андрея ладонью.
Новосельцев понятия не имел о Ясином дворянстве и не мог знать, какая старина стоит за её гордой, сухо звенящей татарской фамилией, но угадал правильно: не простая была фамилия. И сама девушка очень даже не простая. В ней чувствовалась порода – не та, что выставляют напоказ, а та, что проявляется в прямой осанке, ясной голове и упрямой привычке доводить задуманное до конца.
Тамара Эрнестовна Гессау-Эберляйн спала с другого боку Андрея – девочка с такой родословной, что половина факультета действительно поперхнулась бы чаем, если бы знала подробности.
Но сейчас в Томе не было ни теней Коминтерна, ни легенд о разведчиках, ни тяжести личной судьбы. Была только красивая, осиротевшая, упрямая девочка с длинными тёмными волосами – и она тоже не отпускала Соколова.
А сам Андрей между ними выглядел не победителем вовсе. Скорее человеком, которому, вместо награды, выдали задачу повышенной трудности. Со звёздочкой.
«А мне такое и не снилось», – честно подумал Новосельцев.
Он осторожно отступил от двери.
На кухне вода уже начинала шуметь в чайнике. Виктор Сергеевич засыпал кофе в турку, поставил её на вторую конфорку и невесело усмехнулся.
– Завидовать будем, – сказал он почти беззвучно.
Потом подумал и добавил уже про себя:
«И не мешать!»
Кофе поднялся тёмной пузырчатой шапочкой. Новосельцев быстро снял турку с огня, налил себе полчашки и сел у окна, глядя, как лучи солнца за домом медленно перебирают жухлые кустики черники и вереск под соснами.
В спальне всё ещё замирала тишина. И это, пожалуй, было правильно.
Минут через десять доплыли звуки дремотного шевеления. Кто-то сонно вздохнул, потом скрипнула тахта… Донёсся невнятный шёпот… Виктор Сергеевич разобрал только сердитое: «Ну, убери локоть!» и тихое: «Сама убери!»
Он улыбнулся.
Лёгкие, ломкие шаги – и на кухню явилась Ясмина.
Волосы у неё были взъерошены, лицо ещё сонливое, глаза полуприкрыты, но взгляд уже обретал прежнюю цепкость.
– Доброе утро, Виктор Сергеевич, – сказала девушка, зевая и деликатно прижимая ладонь к губам.
– Доброе, Ясмина Рамиловна! – пропел Новосельцев. – Кофе?
– Очень.
Профессор молча налил ей остаток из джезвы, разбавил кипятком и подвинул сахарницу. Обхватив чашку обеими руками, Яся сделала осторожный глоток, немного помолчала, словно в лёгком раздумье, и вдруг спросила:
– Виктор Сергеевич, а можно уточнить?
– Я так и знал, – горестно вздохнул Новосельцев. – Нормальные люди утром спрашивают, где умыться. Желающие странного спрашивают про квантовую механику!
– Где умыться, я уже нашла, – фыркнула Яся. – А вот про квантовую механику – нет.
– Спрашивайте, Шахерезада Рамиловна, – вздохнул профессор с нарочитой обречённостью.
Девушка заспанно улыбнулась.
– Вы вчера за шашлыком рассказывали про копенгагенскую интерпретацию, про коллапс волновой функции в момент измерения. А потом мы долго обсуждали другую трактовку – без коллапса, с ветвями, с мультиверсумом. Вы её никак не назвали. А у неё, вообще, есть автор?
Новосельцев посмотрел на неё поверх чашки.
– А как же! Есть, конечно.
– А кто?
– Один быстрый разумом американец. Хью Эверетт. – Профессор повёл чашкой, переходя на доверительный тон. – Я услышал про его теорию год назад – по «Голосу Америки», из передачи «Наука на переднем крае». Ну-у… Идея красивая, но, мягко говоря, не всеми любимая.
Яся совсем проснулась.
– Почему?
– Потому что физики не любят, когда им предлагают отказаться от коллапса, но взамен дают целую Вселенную, которая ветвится при каждом измерении!
– Ветвление – всего лишь абстракция! – отрезала девушка. – Но даже это честнее, чем загадочный коллапс!
– Ну-у… да, возможно, – промямлил Новосельцев, уходя от пугающих истин. – А, быть может, это просто более грандиозный способ спрятать ту же самую загадку! Тут всё зависит от того, как посмотреть…
Яся поставила чашку на стол.
– Э-ве-ретт, – медленно повторила она.
– Не записывайте на скатерти, – предупредил Новосельцев. – Жена убьёт.
– Я запомню.
– Не сомневаюсь.
Ясмина посмотрела на него уже почти бодро.
– А где можно найти работу мистера Эверетта?
Новосельцев вздохнул.
– Вот теперь и утро окончательно перестало быть томным…
Лето шло своим чередом, цвело и пахло, сияло бездонной лазурью и шелестело глянцевой зеленью. Солнце уже не висело сонливым малиновым шаром, а калилось, как и подобает жёлтому карлику, вскатываясь вверх, до самых высот – и припекая, выпивая росу, рассыпаясь тысячью бликов по каналам и рекам великого города.
Тамара Максимова всей грудью вобрала свежий летний дух, и толкнула высокую дверь телецентра – дробное стаккато её каблучков заметалось эхом между колонн-простенков.
Сегодня за ней числится трудовой подвиг, улыбнулась Тамара – как-никак, заехала в студию в свой законный выходной, верная завету классиков: «Понедельник начинается в субботу!»
Начальство обычно хвалило их с Володей: «Отчётливо работаете, товарищи!», хотя и с опаской – уж больно независимой была эта парочка телеведущих. Мало того, они ещё и фонтанировали идеями – необкатанными на советском ТВ, не согласованными в Москве. Взять ту же телеигру «Один за всех и все за одного»… Хотя, ладно, эту передачу уже больше десяти лет крутят на ЦТ, все привыкли, но начали-то Максимовы! А телемост «Янтарный ключ» – для Ленинграда, Риги, Вильнюса и Таллина? А «интерактивная» программа «Лицом к городу»[27]? «Программа обратной связи» – каково?
Тамара мимоходом усмехнулась. Ничего… В Смольном, вроде бы, довольны. Значит, и руководство «Лентелерадио» будет лучиться доброжелательностью… Да не такое уж и вредное у них начальство. Привыкло, просто, исполнять и докладывать…
– Володя, ты здесь? – воззвала женщина, врываясь в монтажную.
– Володя зде-есь… – напевно откликнулся супруг.
Повесив пиджак на спинку кресла, он сидел перед пультом, водя глазами сразу по трём экранам. Съёмки «Алых парусов» не просто удались, «картинка» вышла шикарной!
…Вот на простор речной волны выплывает трёхмачтовый барк «Товарищ» – изящный белый корабль под целой копной алых парусов – тот самый, к которому тянула руки киношная Ассоль.
Курсанты из Херсонской мореходки привели его в Ленинград, обойдя вокруг Европы, чтобы вот эти мальчишки в строгих костюмчиках и девчонки в белых платьицах восторженно кричали с набережных, провожая школьную пору.
– Да-а… – растянул Максимов, с нотками зависти в голосе. – Такой выпускной забудешь вряд ли!
– Это точно, – Тамара нашарила столик и опустила на него сумочку. Быстро подсела к экранам. – Давай, прогоним интервью! – сказала она отрывисто.
Владимир кивнул, щёлкая клавишей, и толстые бобины закрутились, с шелестом перематывая чёрную видеоленту.
– Ты полчаса бродила по Дворцовой, – хмыкнул он, косясь на жену, – а в эту брюнеточку просто вцепилась! Я тут, без тебя, просмотрел… И, кажется, понял, почему именно тёзке ты сунула микрофон… Тамаре Гессау-Эберляйн! – с чувством выговорил Максимов.
– Эта «брюнеточка» не просто красива, – ведущая подпустила к губам мимолётную улыбку, – у неё совершенно медийная внешность… Глянь, как девочка вписывается в кадр. А как держится! Её нисколько не смущает телекамера…
Щелчок клавиши остановил мельтешение на экране, и в монтажную ворвался лёгкий, приятный смех интервьюируемой.
– … Нет-нет, я радуюсь вовсе не тому, что получила аттестат! – живо заговорила Гессау-Эберляйн, склоняя голову к плечу и позволяя пышным волосам виться, как им вздумается. – Просто сейчас у нас, у всех, начнётся долгий-предолгий экзамен на зрелость. Кто-то поступит в вуз, кто-то пойдёт работать, но нам всем придётся учить жизнь не по учебникам! И… ведь переэкзаменовки не будет. А школа… – оператор дал лицо девушки крупным планом.
– Стоп! – сказал Владимир, хмурясь. – Наваждение какое-то… Я же видел её! Но где? Как? Вот, память…
– Эх, ты! – хихикнула Тамара, плеснув ехидцей. – А кому Толик фото показывал? Забыл уже? – глядя на мужа, «поплывшего» на волнах недоумения, она рассмеялась в голос: – Ну?! Ну? Фотовыставка в Армавире! «Кадр-80»! Он ещё там приз отхватил!
Максимов звонко шлёпнул себя по лбу.
– «Лицо ленинградского комсомола»! – воскликнул он. – Ну, конечно! – и тут же пригвоздил жену: – Сама ничего не помнишь! В Армавире Толька совсем другое фото выставлял, а засветилась «брюнеточка» ещё зимой!
Максимова показала ему язык, дразня.
– Что, зацепила девчонка?
– Ты знаешь… Да, – медленно выговорил Владимир, снова давя на «PLAY». – Медийная внешность? Это есть. Но меня «зацепило» иное… Твоя тёзка ведёт разговор прямо как ты сама пятнадцать лет назад – резво, не зажато. С чувством, с толком, с расстановкой. И какая дикция! Я бы ей сразу поставил «пять» за сценическую речь…
– … А школа, – Девичье лицо на экране стало задумчивым и чуточку печальным. – Мы же не просто ходили на уроки, мы жили! И плакали, и радовались. Расстраивались за первые потери, гордились первыми успехами. Бывало, ссорились, дрались даже! И влюблялись! А выпускной… Он как веха. Мы тут всем классом собрались, а завтра разъедемся, разлетимся… Каждый пойдёт своим путём, но… – Тома обернулась к Неве, над которой колыхались паруса цвета зари. – Но мне очень хочется, чтобы на все наши дороги падал вот этот чудесный алый отсвет! Как привет от школы! Как напоминание о друзьях-одноклассниках, о наших учителях, о десяти годах, проведённых вместе!
– Это даже не ответ! – Максимов возбуждённо щёлкнул пальцами. – Это выступление, законченное и талантливо сыгранное!
Тамара внимательно посмотрела на него, упустив короткое прощание с «тёзкой». Экран заняла концертная площадка. Потом певицу в облегающем платье вытеснили вальсирующие пары… Ясность дня сменилась синевой сумерек – и над Петропавловкой распустились пламенные соцветия фейерверка.
Но Владимир как будто не замечал смены дня на выпуклых экранах.
– Гессау-Эберляйн… – выговорил он, мечтательно щурясь. – Звучит, как фамилия остзейского барона!
Тамара насмешливо фыркнула.
– Скорей, как охотничий клуб в Шварценау! – возразила она, пряча невысказанную колкость. – Или как ресторан в Висбадене…
– Причём тут ресторан? – насупился Максимов.
– А такому ценителю женской красоты, особенно среди брюнеток, – Максимова демонстративно поправила белокурые пряди, – положено знать, что «Гессау эберляйн» в переводе с немецкого означает «Гессенский кабанчик»!
– К-кабанчик? – растерянно пробормотал Владимир.
– Ага! – с удовольствием подтвердила Тамара. – Серенький такой, полосатенький… С пятачком.
Похлопав короткими ресницами, Максимов деланно возмутился:
– Ты на что намекаешь, Том? Да, меня «зацепила» эта твоя тёзка, но влечение тут совершенно ни при чём! Если я и думаю о ней, то лишь в одном смысле – профориентации! Ферштейн?
– Йа, йа! – хихикнула супруга. – Натюрлих!
– Монтируем, – обиженно буркнул супруг.
Подумав, Тамара встала – и обняла его за плечи, перегибаясь через спинку кресла.
– Прибью когда-нибудь! – сказала она задушевно, и чмокнула мужа, куда смогла дотянуться – в темечко.
– Отелло в юбке… – заворчал Владимир, отмякая.
– Вообще-то, в брючном костюме! – нарочито возмутилась женщина. – Модном, между прочим!
Мгновение спустя она была притянута и оцелована.
Тома, голая и босая, невесомо пробежала к двери и распахнула створку настежь. Ещё неяркие лучи мигом облизали девушку ранним светом.
Я лениво, как тюлень, валялся на старой-престарой резной кровати и любовался восхитительным силуэтом – было на что посмотреть со вкусом…
Мелкая дружила с солнцем. Стоило нам пару раз позагорать нагишом на бережку памятной мне заводи у Вайвари, как Тому облепила стойкая золотистая смуглинка – всю, от ушек до пяточек. Хотя нет, вру – девичьи пятки розовеют по-прежнему…
– Прелесть… – пробормотал я. – Чистейшей прелести чистейший образец.
Тома живо обернулась ко мне. Крутанулась на потёртых досках, вскидывая руки и счастливо, беззаботно смеясь.
Квинтэссенция юности…
Девушка ждала в дверном проёме, молча сияя. Пружинисто встав, я подошёл к ней, шлёпая по гулкому полу – и Тома сама прижалась ко мне, замирая. Холодок услады скользнул от чакры к чакре, наполняя душу тихим блаженством.
– Мне очень хорошо с тобой… – пробормотала Мелкая. Повозила носиком по моей груди и снова затихла. Я коснулся губами её волос, ласково грея их тёплым выдохом. Ладони гладили узкую девичью спину, целомудренно не соскальзывая ниже влекущего изгиба, а глаза рассеянно впитывали утро.
Над хутором зависла тишина. Не та вакуумная тишь, что граничит с пустотой, а живая, полная деликатных созвучий – щебета непоседливых птах, шелестящего наката волн, колючего шороха хвои. По всей округе веял смолистый дух, перебивая даже летучие запахи моря.
– Мы как будто одни в целом мире… – вымолвила Тома. – Ровно две недели – и ни-ко-го… Только мы с тобой… – Я нежно загрёб пальцами тёмные пряди, и она зажмурилась от удовольствия. – А первого августа у меня сочинение… Нет-нет, я нисколько не огорчаюсь, это тоже радость, только немножко иная!
– У тебя три экзамена? – поинтересовался я, хотя, честно говоря, волновали меня совсем иные материи.
– Четыре! – вздохнула Мелкая. – Ещё литературу сдавать, историю и английский.
– Сдашь, – в моём голосе звучала абсолютная уверенность.
– Ага… – вытолкнула Тамара, и запрокинула голову, упираясь мне в грудь подбородочком. – Знаешь, мне немного стыдно…
– Чего это вдруг?
– Ну… Я, как только сдам экзамены, уеду в Берлин, вместе с бабушкой…
– К дедушке! – вставил я значительно.
– Ну да! – у Томы на щеках проступили симпатичные ямочки. – Мы и в Дрезден съездим, и в Лейпциг, и в Веймар, и ещё куда-то… А вы с Ясей работать будете!
– Ничего страшного, – фыркнул я, – нам полезно.
Мелкая обняла меня за талию и задышала в шею.
– С днём рождения, Томочка! – мои губы пытались удержать серьёзную прямизну, но не смогли, изломились.
– И тебя! – отзеркалила мою улыбку девушка. – С самого утра звенит в голове: «Мне семнадцать! Мне семнадцать!» Наверное, я просто маленькая ещё… Взрослые просят время не торопиться, а дети, наоборот, спешат вырасти! Как я…
– Том… – я бережно взял её лицо в ладони и заглянул в карюю глубину. – Хочешь, я перееду к тебе насовсем?
Мелкая ощутимо вздрогнула.
– Да-а! – выдохнула она, и восторженно запищала: – Да! Да! Да! А правда, Дюш? Правда?
– Правда, – молвил я, смеясь. – Как вернусь со стройки, сразу поведу тебя домой, к родителям…
– Ой… – глаза напротив округлились. – Я бояться буду…
– Кого? – прыснул я. – Папа нас точно благословит, а мама… Мама раньше всех поняла, кто станет моей невестой.
Похихикивая, Тома прижалась ко мне посильнее и, неожиданно зардевшись, многозначительно скосила глаза вниз. Ну да, организм вроде как всё уже решил за меня…
– Дюш, рыбачка Марта придёт нескоро! – зачастил ласковый голос, а блестящие глазки скосились на стрелки будильника. – У нас ещё целый час!
И гладкие Томины ручки закалачились вокруг моей шеи.
Тайга недовольно расступилась, оголяя травянистые пригорки, и люди мигом развели суету – затюкали топоры, зазвенели пилы – и бревенчатые домишки, коробчатые да угловатые, выстроились вдоль натоптанных тропинок-улочек. Так и возник Мандач, где-то перед самой войной.
По свежеоструганной лестнице – ступени из толстых лесин не гудели под ногами – я поднялся на второй этаж новой школы. Деревянные стены едва доходили мне до пояса. Ещё пару венцов выложим, и можно будет оконные рамы ставить…
Сощурившись, я оглядел просторы. Подальности, на Лесной, рос ещё один изжелта-белый сруб – поселковый клуб. Его ладили бойцы стройотряда «Малахит». Хотя чётких границ никто не выставлял, «матмеховцы» впахивали с «горняками» почти в одном строю.
Наш Сёма Злотин, смысливший в электрике, второй день подряд занимался проводкой в клубе, под чутким руководством Оли Санниковой, а её Витёк выехал в лесхоз за брусьями для школы.
Взаимовыгодная диффузия. Симбиоз.
– Врубай! – крикнул снизу Толька Керов, и циклёвочная машина взвыла, вгрызаясь в паркет.
Перед глазами будто замерцали кадры из «Операции „Ы“»…
– Нормально! – забасил Шойхет. – Гладенько! Ты, давай, вдоль стеночки…
– К-куда грязными сапожищами?!
– Да я…
– Брысь!
Я усмехнулся, малость релаксируя. Коллективчик складывался, люди притирались, стройка шла по графику. А мы с Ясей рулили в тандеме, как добрый и злой полицейский.
Там, где я иронично улыбался: «Сейчас к людя́м надо помягше, а на вопросы смотреть ширше!», серые глаза комиссарини охладевали – вплоть до ледяного взгляда – и сразу хотелось поскорее взять на себя и с честью это нести…
– Наши продули Аргентине! – донёсся с улицы трагический голос Кольки Явора. – В финале! Два – ноль[28]!
«Какая бо-оль, какая бо-оль!» – подпел я про себя.
Завтра – последний день Московской олимпиады. Надо будет обязательно пробиться в красный уголок, где по вечерам стройотрядовцы поклонялись старенькому телевизору «Рубин», и глянуть на улёт олимпийского мишки.
Игры прошли идеально, уровень просто высочайший – Леонид Ильич был бы доволен. «Хилятики с Матмеха» урабатывались первую неделю так, что даже не ужинали – ложку удержать не могли! – и самое начало Олимпиады-80 дружно пропустили. Однако втянулись, стали засиживаться, болея даже за гребцов-байдарочников.
Но до чего же чётко сработали двойные стандарты! «Ограниченный контингент советских войск» не вторгался в Афган, наши парни не исполняли «интернациональный долг» – и бойкотировать СССР было не за что. Наоборот, впору Штаты прессовать за войну в Иране!
К лету американцы оккупировали узкую полосу побережья вдоль Залива, двести пятьдесят километров на сорок, и кое-как удерживали захваченное. По установившейся линии фронта постоянно шли взаимные артобстрелы и авиаудары, а уж диверсанты в Ормузском проливе резвились, как могли – танкеры горели регулярно. Арабы кляли персов, персы кляли янки, а цена барреля ракетировала в небеса…
Разумеется, товарищи из Политбюро помалкивали насчёт санкций – от сотрудничества с Америкой, пусть и временного, мы получали ощутимые дивиденды. Если Картера сменит Рейган – а так оно и будет! – наше ситуативное союзничество пожухнет и скукожится, утратив имя действия. А пока…
А пока наши активно завязывают контакты, пользуясь нежданной-негаданной «оттепелью». Штатовцы бросились закупать наши неубиваемые авто и мото, ЭВМ с шильдиками «Made in USSR» уходят влёт – Калтех[29] на майских даже новенькую БЭСМ-10[30] хотел прикупить, но суровые дяди из ГРУ буркнули: «Обойдётесь!»
– Вирай помалу! – грянул басок Шмидта.
Отряхнув лишние мысли, я живо поднялся, цепляя каску. Кроме неё и грубых ботинок из сыромятной кожи, мой прикид составляли заношенные штаны цвета хаки да выцветшая, некогда оранжевая жилетка. Они прятали торс, который… скажем так, уступал Витькиному по степени бугристости рельефа, зато обгонял по густоте загара.
– Андрюх!
– Давай, Вики!
Цепляя верхонки, я перегнулся через свежий сруб. Автокран «ЗиЛ», надрывая движок, тянул вверх кубов пять бруса, захлёстнутого тросом. Ухватившись за строп, я потянул груз на себя.
– Майнай! Кезя!
Коля Кузнецов резво вцепился в пиломатериал, борясь с инерцией. Вдвоём мы удержали груз – брусья тяжко легли на поперечины.
– Хорош! – стропы, позвякивая крюками, завертелись, словно радуясь свободе от тяжести.
«Во! Ещё на венец хватит!»
Стянув рукавицы, я хлопнул ими о бревно, выбивая пыль и опилки.
– Закругляемся! Миха, бетономешалка как?
– Чиста и непорочна! – бойко ответил Голов. – Лёнька её вылизал старательней, чем тарелку за завтраком!
– Щас получишь, – мрачно пообещал Мальво.
– Каски не теряем, инструмент не забываем… – занудил я начальственным тоном.
– Командир, ты это каждый день повторяешь, – проворчал Коточигов.
– Боб, – ласково зажурчал я, – а где твой топорик?
– Ах, ты…
Борис громко стукнул себя по каске и бросился на второй этаж школы, топоча кирзачами по гулким мосткам. Ехидные смешки придали растяпе ускорения.
Я лишь фыркнул, ладонью утирая потный лоб – и мечтая смыть с себя надоевшую, в поры въевшуюся «Дэту», спасительную «вонючесть», хоть и замешанную на пахучем пихтовом масле.
Помню, как в поезде весь наш бравый стройотряд солидно рассуждал о близящихся трудностях – брёвна пилить, кирпичи таскать, раствор месить… Ну да, всё это было дано нам в ощущениях, и ещё как дано – мышцы ныли у каждого, а поутру приземистый барак-общага стонал и охал – конечности не гнулись, и бока болели. Но это пустяки, дела житейские – обычная слабосильность «городских».
Глухо кряхтя и шёпотом матерясь, бойцы «Антареса» день за днём входили в норму – крепли бицепсы с трицепсами, белую кожу темнил нестойкий северный загар. А вот истинная сложность таёжной жизни… О-о! Она дала себя знать в первый же день…
Комарьё.
Целые тучи озверелого комарья!
Куда там храброму портняжке, одним махом побивавшему семь жирных мух! Вечером в пятницу, восемнадцатого числа, как только мы приехали, Кезя злобно шлёпнул себя по плечу – и насчитал на ладони ровно дюжину кровавых пятен, дюжину раздавленных комариных трупиков!
А вагончик, где мы храним инструмент? Утром, затевая «пятиминутку» с бригадирами, я содрогнулся, глядя в окошко – оно пропускало зловещее красное сияние – это лучи солнца просвечивали сквозь комариков, обсевших стекло – и раздутых от выпитой крови…
Мы мазались «Дэтой», и это помогало днём, на работе. К тому же все разом полюбили работать на свежем воздухе, на ветерке – меньше впивалось кровососов.
Однако «великий перелом» в отчаянной борьбе с мельчайшими вампирёнышами настал на третий день, в воскресенье, когда наша комиссариня включила в розетку истинное чудо-оружие – самопальный фумигатор.
Да, боязливая прогрессорская подсказка исходила от меня, но довели «вундерваффе» до ума студентка матмеха Ясмина Акчурина и звезда химфака Софа Мазовер.
Устройство было примитивное до гениальности: жестяная коробочка о четырёх винтах-ножках. Внутри тускло светилась маленькая «холодильная» лампочка ватт на десять, вкрученная в миньонный фарфоровый патрон. Сверху, над лампочкой, грелась круглая алюминиевая крышечка со смесью порошка аптечного пиретрума и щепотки ванилина. По бокам коробушки девчонки аккуратно пробили шилом два ряда дырочек, чтобы фумигатор не раскалялся, а лишь «дышал» тёплым ядовитым духом.
Ни одной хитрой детали: жестянка, винты, лампочка с патроном, шнур, вилка, выключатель плюс Яськино упрямство. Выглядел «гаджет» как поделка жэковского электрика после тяжкого запоя, но комары считали иначе.
Правил бал пиретрум: при слабом нагреве он выдавал аэрозоль пиретринов, от которых комары сначала теряли ориентацию, потом дурели и гибли (ну или хотя бы в страхе драпали!). А добавленный ванилин выполнял сразу несколько функций – например, маскировал человечий дух, сбивая комаров с толку, и заодно перебивал запах пиретрума. Натуральная «злая ромашка» пахнет травянисто-пыльно, «аптечно», с неприятной горчинкой. В маленькой комнате, да ещё ночью, это раздражало. А ванилин при слабом нагреве давал знакомый «кондитерский» запах. Не «Климá», конечно, но жить можно.
В отличие от криворуких матмеховцев, студенты-геологи из «Малахита» во главе с Вики и Ольгой быстро сообразили, что к чему, организовали налёт на магазины скобяных изделий в райцентре, и в первое же воскресенье устроили совместный мастер-класс. К вечеру вся общага была освобождена от крылатых таёжных злыдней…
– Всё, мужики, харэ! – сказал я мужественным голосом. – Хорошенького понемножку.
Душевую сколотили во дворе, но август и в Коми АССР жаркий – водичка в чёрных бочках над кабинками весь день грелась на солнышке, и под вечер смывала и грязь, и пот, и «Дэту».
Переодевшись в чистое, я мигом подобрел – и меня сразу потянуло возлюбить ближнего. Пройдя к Наде Спивак, циничной, но милосердной медсестре, я кротко заговорил, подлизываясь:
– Челом бью, Надюш… Да-ай ключики от изолятора!
– Челом ли? – насмешливо фыркнула медсестричка, выбираясь из-за стола. – Ла-адно… Держи!
Плоский ключ на цепочке перекочевал в мою руку загребущую. Надя глянула на брошюру, что выглядывала из кармана моей «целинки», и посоветовала на прощанье:
– Вы там Бойля-Мариотта потише читайте!
Я не стал славить истинного автора статьи, а лишь молча улыбнулся в ответ. Теперь у меня было всё для маленького человеческого счастья. Осталось постучаться к Ясе…
– Да, да! – глухо долетело из-за двери, и я переступил порог.
– Вот! – вымолвил гордо и чуточку торжественно. – Упросил маму, она выклянчила в БАНе… – Я перешёл на «инглиш». – Hugh Everette, «Relative State» Formulation of Quantum Mechanics![31]
– Дюша! – радостно взвизгнула Яся, тиская меня.
– Ну, не здесь же… – важно измолвил я, и покачал цепочкой с ключиком.
Самодельный Ясин фумигатор на табуретке еле заметно курился, погружая комаров в медикаментозную кому. За тонкой стеной кашлянула Надюха, и снова затихла. По улице, взрыкивая, прокатил лесовоз…
Близился отбой, и в стройотрядовской общаге наступало то безмолвие, когда никто уже не способен ни петь, ни спорить.
Яся лежала рядом, прижавшись ко мне, уютно положив голову на моё плечо. Листы со статьёй Эверетта и её комментариями сползли с кровати на пол, карандаш укатился под тумбочку, но поднимать его никто не собирался.
Я улыбнулся мельком, вспоминая, как голая прелестница читала статью, и тут же комментировала: «Соотнесённые состояния никак не могут быть одинаковыми, они априори отличны!»
Девичья рука взмахивала карандашом, и тугие, налитые шары грудей валко покачивались, будя тёмные первобытные желанья…
Ясмина тягуче шевельнулась. Поцеловав меня в грудь, она зашептала:
– Скажи, а в том твоём «прошлом будущем»… у тебя были дети?
Я ответил не сразу. Вот, вроде бы простая фраза, почти обыденная. «Были ли у тебя дети»…
У любого нормального человека найдётся нормальный ответ. Да, были! Или нет, не сподобился.
А у меня за этим пустым, холодным отрицанием стояли пятьдесят два года минувшей, уже почти чужой жизни. У моей любовницы подрастали сынок и дочка. А у меня…
– Нет, – вымолвил я наконец. – К сожалению…
Сказал и сам услышал своё «нет» так, будто произнёс его не Ясе, а кому-то третьему, строгому и незримому.
Не было.
Не потому, что судьба не дала, или женщины попадались не те. Не потому даже, что жизнь оказалась жестока именно ко мне. Всё это можно было бы рассказать за столом после второй рюмки, и даже почти поверить самому себе.
А правда была проще и постыднее.
Я прожил свою «первую» жизнь осторожным человеком… Порядочным, как мне казалось. Деликатным. Не навязывался, не лез, не требовал, не ставил других перед выбором. Очень удобно быть деликатным, когда на самом деле просто боишься сделать шаг…
Яся чуть-чуть напряглась.
– А у меня?
Я повернул голову. В темноте лица её почти не было видно, только смутный овал, да отблеск глаз.
– У тебя были. Два мальчика-близнеца, Глеб и Егор. Симпатичные, шустрые… Темноволосые оба, сероглазые – очень похожие на тебя. Не только внешне, но и характерами.
Яся помолчала, не отвечая, а затем плавно, немного щёкотно провела ладонью у меня по животу, словно рисуя круг.
– Ты их так хорошо знал?
– Ну-у… – потянул я. – Наверное, достаточно хорошо! Где-то в середине девяностых они иногда даже ночевали у меня на Измайловском.
Девушка чуть приподнялась на локте.
– А… Почему у тебя?
– Ну, ты тогда работала с юниорской шахматной командой. Турниры, сборы, поездки в другие города, какие-то бесконечные отборочные, полуфиналы и четвертьфиналы, разборы партий до ночи… Девяностые, Ясь! Всё на честном слове, на родительских взносах, на знакомых начальниках спорткомитетов – и на твоём упрямстве! А мальчишек далеко не всегда можно было взять с собой.
– Ага… И я оставляла их у тебя?
– Ну да… Бывало, что на вечер. Или на ночь. Иногда на пару дней, если турнир затягивался или поезд попадался такой, что лучше было не тащить детей через ночной город… А мальчишкам нравилось гостить. У меня был старый диван, много книжек с картинками, чай с вареньем и кот.
– Кот?
– Котяра! Толстый, наглый, рыжий. С характером хуже моего. Глеб с Егором с восторгом его тискали. Он терпел минут десять, потом уходил в глухую оборону под шкаф.
Яся тихонько хихикнула.
– Рыжий?
– Ага! Я назвал его Чубайсом, в честь одного негодяя, тоже наглого и рыжего.
– Рыжий, значит…
– Не смейся, – улыбнулся я, оглаживая девичьи плечи. – Чубик был серьёзным зверюгой. Разумеется, квартира отошла в его личные угодья, меня он считал младшим обслуживающим персоналом, а мальчишек – стихийным бедствием, которое почему-то пахнет печеньем…
– И ты, разумеется, разрешал им не спать до полуночи? – строгим голосом сказала Яся, только я чувствовал, что её губы не поджаты в манере дуэньи, а изогнуты улыбкой.
– Разрешал… – вздохнул я. – Если они обещали не рассказывать матери.
– И они не рассказывали? – Яся недоверчиво хмыкнула.
– Да рассказывали, конечно. Но ты… то есть, она делала вид, что веришь не им.
Тихонько фыркнув, подруга снова легла и прижалась ко мне ещё тесней, как будто извиняясь за неудобную правду:
– Дюш… Женщина не оставляет детей на ночь у мужчины просто потому, что ей так удобно.
Вот теперь она сказала то, чего в прошлой жизни я так и не сумел внушить себе.
– Знаю… – мой вздох был тосклив и длинен. – Теперь знаю.
– А тогда?
Моя ладонь загребла её волосы, и пропустила между пальцев.
– А тогда… Называл это дружбой. Доверием. Старым знакомством. Помощью. Чем угодно, только не тем, чем оно было.
– А чем? – Ясин голос был негромок, но настойчив.
Я молчал, и подруга не торопила меня с ответом. Вот это как раз хуже всего – с вопросами она умела быть беспощадной именно потому, что не давила! Просто лежала рядом и ждала, пока я сам перестану прятаться за приличными словами.
– Местом, – вытолкнул я наконец. – Ты… То есть она… А, ладно! – мою кисть повело в меланхоличном жесте. – Ты оставляла мне место в своей жизни! Но никогда не говорила об этом прямо. А я сидел с твоими мальчишками, поил их чаем с вареньем, разрешал мучить кота… Провожал тебя на вокзал, встречал, если мог… И был уверен, что так и надо!
Яся завозилась и почти легла мне на грудь – отвердевшие соски упёрлись ощутимо и дразняще.
– А что потом?
Я молчал. Мне почему-то сразу вспомнилось Пулково: стеклянная стена международного терминала, табло отлётов и прилётов, стойки регистрации, чемоданы…
И Ясмина – та, другая, но всё равно она – с двумя темноволосыми мальчишками, уже понимавшими, что улетают, но ещё не разумеющими, насколько далеко.
– В той жизни, – начал я без улыбки, – ты доучилась на ПМ/ПУ и тоже произвела сильное впечатление на профессора Новосельцева. Настолько сильное, что в восемьдесят четвертом он выбил тебе место в аспирантуре, а после защиты оставил на кафедре ассистентом. Потом ты вышла замуж, родила близнецов… И развелась.
– А бывший муж?
– А бывший муж объелся груш и свалил в Израиль, оставив тебе старенькую двушку, – криво усмехнулся я. – Наука в те годы зачахла, космические корабли больше не бороздили Вселенную – и рассчитывать для них траектории… Это никому уже не было нужно. А дети хотели кушать… Нет, ты могла, конечно, переключиться на что-нибудь модное и востребованное, заняться тем же программированием, но душа, видно, не лежала – и ты подалась в тренеры по шахматам. Позже… как бы это выразить… судьба описала зигзаг, и снова свела тебя с Новосельцевым. Вернее, с его старшей дочерью – та закончила матмех лет на пять раньше тебя, и переехала в Канаду. Именно Нина Викторовна предложила тебе работу тренера в шахматном клубе университета Британской Колумбии. Не случайную халтуру, а нормальный контракт. Студенческая команда, юниорская программа, занятия с детьми при кампусе в Ванкувере… Ясмину Акчурину уже знали по тем ребятам, которых ты вытаскивала… вообще, неизвестно на чём! Кто-то из канадцев увидел твоих учеников на международном турнире, потом были письма, приглашение, собеседование… И вдруг оказалось, что на другой стороне Земли тебе готовы платить не за выживание, а за то, что ты умеешь делать лучше многих!
Девушка молчала. Зная её отношение к эмигрантам и прочим перебежчикам, я заторопился:
– Хорошая работа, Ясь! Действительно достойная. Зарплата, жильё на первое время, школа для мальчишек, нормальная жизнь!
– И я уехала? – вполголоса спросила Ясмина.
– Улетела. Вы все трое улетели…
– А ты?
– А я провожал вас в Пулково… Я и твоя мама. Ты держалась спокойно, как… Как будто просто едешь в командировку. Мальчишки… Не знаю… То ли храбрились, то ли правда радовались долгому пути. Глеб всё время спрашивал, а правда ли, что в Канаде белки бегают по кампусу и не боятся людей… Егор делал вид, что ему всё равно, но держал тебя за рукав. А я стоял и думал, что вот сейчас вы пройдёте за стеклянную стену, и всё. Не исчезнете навсегда, просто будете жить в другом полушарии… А я опять ничего тебе не скажу.
– Опять? – Яся очень медленно повернула лицо ко мне. – Дюш, ты ведь сам говорил, что она похожа на меня… Так я была права? Она тебя действительно любила?
Я вдохнул и не сразу смог выдохнуть – горькая память сдавила горло.
– Думаю, да. Теперь уверен, что любила.
– А ты?
– А я был идиотом.
– Дюш, это не ответ…
– Увы, это самый точный ответ! Тогда мне стоило сказать ей: «Яся, выходи за меня!» Понимаешь? – в душе поднималась запоздалая буря эмоций. – Когда близнецы ночевали у меня. Когда ты возвращалась с турниров с охапкой протоколов, усталая, злая – и счастливая. Да и в Пулково мог сказать – те самые слова! Главные! Заветные! И ты никуда бы не уехала. И мы были бы счастливы. Все четверо…
Она долго смотрела на меня. Не сердито. Страшнее – внимательно.
– Ты так и не догадался, что я… она тебя любила?
– Нет. Я был патологически недогадлив. Особенно там, где надо было просто перестать бояться…
Яся медленно и непринуждённо уселась на меня, зажимая бёдрами, и прилегла на мою грудь.
– Значит, если бы я тогда, в сентябре, на Дворцовом мосту, не сказала…
– Ясь.
– Нет, ответь… – её чуткие, нервные пальцы гладили мне шею, пощипывали, шутливо оттягивая, мочки.
А я был серьёзен, даже слишком.
– Если бы ты тогда не сказала, я мог бы и здесь ни черта не понять. Или понял бы слишком поздно.
– Вот дурачо-ок… – вздохнула подруга, и тут же поправилась: – Оба мы дурачки. Хотя… Она просто не смогла переступить через себя.
– Да, – вытолкнул я деревянным языком.
– А я смогла… – прошептала Яся. – И… Скажи, только честно! Я правильно сделала?
Я потянулся к ней, и девушка сама подставила губы для поцелуя.
– Ты спасла меня, Яська! – выдохнул я. – Не историю, не страну, не Андрея Стругацкого. Это всё ещё там, впереди. Сначала – меня!
Сегодня я вырвался из круговорота будней, из суеты по маршруту «общага-стройка-сельсовет-лесхоз-общага», и чувствовал себя, как тот трудоголик, что вылёживается в отпуске после трёх лет воздержания от досуга.
Я прогуливался по верхней палубе теплохода «Коммунар», малость зачуханного судёнышка-работяги. Мы плыли вверх по течению Вычегды, а навстречу нам сплавлялся лес.
Мы – это я, Кезя, Боб, Андрей Стругацкий и великолепная пятёрка плотников из «Малахита» во главе с бригадиром, заросшим густым курчавым волосом. Бригадира все звали Бородой, а Вадима, его зама – Подбородком. Такой вот невзыскательный плотницкий юмор… Или геологический?
Теплоход сотрясся, в очередной раз наваливаясь на встречное бревно, и я, не дрогнув, дослушал, как оно гулко перекатывается под плоским днищем. В первый-то раз, стоило донестись этому глухому громыханью, мне стало нехорошо, а пото-ом…
Тут это в порядке вещей, хотя, конечно, масштабы лесосплава поражали: кроме тех стволов, что вольно плыли по реке, её берега были буквальным образом завалены бревнами. А глянешь с борта, в прозрачную воду, и видишь, сколько топляка на дне.
Бесхозяйственность в квадрате. В кубе. В энной степени…
– Андрей!
Я узнал тягучий манерный голос – меня звал Вадим, он же «Подбородок». Вадим, опытный йог, непринуждённо сидел посреди надраенной палубы в падмасане, позе лотоса, и жмурился на солнце.
– Собирай своих, прибываем в пункт назначения, – выговорил он нараспев. – Сухой брус со складов доставим прямо на пристань. Борода обещал баржу организовать…
– Лесовозами доставим? – уточнил я.
– Не-ет… По узкоколейке. Наша задача – уложить метров сто путей. И зажжётся зелёный семафор!
– По-моему, мы не договаривались с лесхозом ещё и путейцами подрабатывать! – забрюзжал я, еле сдерживаясь, хотя деваться нам особо некуда: по бумагам, оплата аккордная и тут многое зависело от сроков. Быстрее достроим – больше получим. Поэтому я сорвал с уст моих интеллигентскую печать, и с чувством выругался, опрощаясь.
Вадим не укорил меня даже взглядом, лишь залучился, выполняя напоказ упражнение удияна-бадха: втянул на выдохе живот, а мышцы пресса выпятил вперёд этаким жгутом – и повращал им, издавая булькающие звуки.
Я содрогнулся. Того и гляди, ксеноморф вырвется из просветлённой утробы…
Рельсы весили под сотню кило, их мы носили вчетвером – брали клещами с двух концов и таскали с платформы на шпалы. Крепились рельсы специальными накладками – карточками, а прибивались костылями. Мы молотили кувалдами, хэкали от натуги и утомлённо отмахивались – уж где-где, а в таёжных дебрях от кровососущих не схоронишься. На солнце житья не давали огромные слепни, а под сенью громадных сосен нападала мерзкая мошка, вовсе недаром прозванная гнусом.
Мы, правда, пользовались ноу-хау из будущего – мешали «Дэту» с ванилином, пугая мошкару. Помогало. Но не избавляло.
– Перекур пять минут, – объявил я, приседая с устатку на штабель, пованивавший креозотом. Андрей плюхнулся прямо на насыпь, нагретую солнцем. Похоже, отсыпали щебень этим летом – ни одна травинка ещё не пробилась.
Стругацкий выцепил из кармана потёртый, мелко исписанный листок – учил местную речь.
– Локта че мичан ныв! – с выражением проговорил он.
– И что это значит? – поинтересовался я, с наслаждением изничтожая слепня.
– «Иди сюда, красивая девушка!» – важно перевёл Андрей.
– А девушка и отвечает, – забасил Борода, докуривая сигаретину. – Мунда тысь ситан ёй! «Иди отсюда, грязная задница!»
Кезя хихикнул, а Стругацкий глянул на него с сожалением.
– Никакого в тебе романтизьму! – припечатал он.
– Перекур окончен, романтики! – тяжеловато поднялся я. – Надо бы приналечь, тогда сегодня уложим последний рельс.
– Уложим! – закряхтел Коточигов. – Никуда он от нас не денется…
Вволю набрав карточек и костылей, мы медленно, с натугой зашагали по шпалам, толкая гружённую тележку. Дальше стало полегче – рельсы шли под уклон, вагонетка катилась резвее.
Впереди шагал Кезя, и Борода буркнул:
– Притормаживай!
– Успею! – отмахнулся Кузнецов.
Вильнув за поворот, узкоколейка резко скатилась под горку – и тележка понеслась. Кезя промешкал какую-то секунду, не смог погасить инерцию – и побежал впереди вагонетки, спасаясь от позванивавших колёс.
Привычка ходить за тележкой по шпалам оказалась вредной – Кузнецов никак не мог сообразить, что он не локомотив и может отскочить с колеи!
– В сторону, дурак! – надрывался Борода. – В сторону!
Картина выглядела, как в дешёвой кинокомедии: тележка летела на огромной скорости, лязгая и грохоча, её раскачивало, карточки и костыли летели по сторонам, а впереди с воплями и матами нёсся Кезя.
Не вписавшись в очередной загиб путей, вагонетка перевернулась, груз разлетелся, а Кузнецов всё ещё мчался по шпалам и ругался.
– Кезя! – заорал я. – Стой!
Тот обернулся, пробегая последние метры в запале, споткнулся о шпалу и замер, дико водя глазами и сопя, как паровоз.
– Собирай теперь! – сердито сказал я.
– Да я… Это… – запышливо промямлил Кузнецов.
– Да мы поняли, что ты это! – фыркнул я. – Только вот тормоз из тебя никакой!
Похохатывая, бойцы двинулись вдоль путей, собирая карточки, да костыли, а минут через двадцать за лесом бодро загудела стройдрезина – местные по-свойски звали её «дизелем». Чудо техники обходилось без кабины-будки, зато волокло на прицепе аж три громыхающих платформы.
– Привет студентам! – машинист с роскошным чубом приподнялся с обшарпанной сидушки и расплылся в простодушной зубастой улыбке. – Помочь?
– Трос есть? – сразу спросил Борода.
– А то!
С помощью «дизеля», ломов и такой-то матери злосчастная вагонетка вернулась на рельсы.
– Большое тебе человеческое спасибо, «Федя»! – с чувством сказал я, тиская руку машинисту, и кивнул на его мосластые пальцы с «именной» наколкой: – Это, чтобы не забыть, как зовут?
– Большое вам человеческое пожалуйста! – развеселился Федя. – Ну, ты юморной! А вы чего, вообще, ищете? Шпалы?
– Брусья! – весомо обронил Борода.
Машинист дизеля поскрёб задумчиво за ухом, и поведал, что на старых запущенных ветках есть неистраченные запасы бруса, сухого и звонкого. Мы с геологами-плотниками переглянулись, и решили поискать эти залежи…
…Никакие, даже самые закрученные американские горки не дадут тех ощущений, которые мы испытали благодаря лихому машинисту. Он-то, привычный к состоянию лесных путей, мало обращал внимание на то, как дрезину мотало с боку на бок, как она ухала в невидимые ямы и отрывала колёса от рельсов.
Мы будто в сказку угодили, в русскую народную – забрались в такие дебри, где огромные ели своими могутными, тяжёлыми ветвями почти скрывали ясное небо. А на уровне земли стыла полутьма, и я бы ничуть не удивился избушке на курьих ножках.
Ну, «изнакурнож» нам не попадалась, зато мы увидали огромных птиц, перелетавших в еловых зарослях. Машинист сказал, что это глухари.
Разглядеть их как следует мне не удалось, но размер глухарей поражал – индюки, и те мельче! Правда, разные подробности улавливались самым краем сознания – вцепившись в облупленный поручень, я с тоскливым ужасом следил за тем, что Федя небрежно именовал дорогой: шпалы во многих местах либо сгнили, либо из них повыскакивали костыли – и рельсы висели в пустоте. Раз за разом дрезина оказывалась на грани схода, но каким-то чудом удерживалась на колее.
По этому аттракциону для камикадзе-любителей мы катились часа два. Я уже смирился со своею печальной судьбой, утратив и надежду, и даже страх, как вдруг «дизель» выехал прямо к ветхим навесам, прикрывшим от дождя и солнца аккуратно сложенные брусья. Федя величаво повёл немытой дланью, изрекая:
– Отдаю вам на поток и разграбление!
Бригадир восторженно закудахтал, грузной трусцой перебегая от штабеля к штабелю.
– О, и тельфер работает! – кран громыхнул, подчиняясь кнопке, и тяжеловесно качнул крюком, обвисавшем на тросе. – Грузим!
Обратно стройдрезина двинулась, уберегая нервы – медленным ходом, волоча платформы, забитые пиломатериалом доверху.
– Даёшь аккорд! – трубно взревел Борода.
– Ур-ра-а-а! – подхватил Кезя.
Истекали последние деньки нашего «трудового подвига». Третьего сентября – день отъезда. Полтора месяца усилий. Сорок пять дней – и всего три выходных. Зато закалились матмеховцы! Обветрились, обросли мясцом! В головах отложился опыт, а в кошельках – по пятьсот-шестьсот рублей. Каждому (а мне, Ясе и Кольке Явору ещё двести сверху – за ответственность!).
Я вдохнул привычный сдобный запах тлеющего фумигатора, и глянул за окно. Осины и берёзки желтели загодя. Порыв ветра – слетели листья, трепеща и вертясь. Северная осень всегда ранняя…
Стройотрядовского мастера мы услышали раньше, чем увидели. Сначала в сенях хлопнула наружная дверь. Потом по коридору загремели быстрые шаги, кто-то в дальней комнате бурчливо осадил Явора: «Тише ты, почтальон Печкин!», а уже через секунду Коля просунул голову в красный уголок, и гаркнул:
– Почта!
В красном уголке нас было трое: Яся, Костя Ильковский и я.
До явления Коли народу было тихо. На стене висел выцветший портрет Гагарина, растягивалось красное полотнище с девизом «Жить! Работать! Любить!», рядом – обязательный стенд с графиком работ и лист ватмана, на котором комиссариня аккуратным почерком вывела: «Антарес: выполнение плана».
А на столе стояла шахматная доска – Костя Ильковский сидел над нею уже второй час. Яся устроилась напротив. Молча, чуть склоняя голову, она время от времени портила противнику жизнь.
«Забавно, – думал я на релаксе, потягивая „кофу со сгущёнкой“, – Яська рубится в шахматы с будущим гендиректором „Якутскэнерго“, сенатором от Саха-Якутии и губернатором Забайкальского края! Хотя… Хм. Вообще-то, так было в моей „прошлой жизни“, но ведь жизнь даётся дважды – Джеймс Бонд свидетель…»
Участия в партии я почти не принимал. Смотрел только.
Позиция мне уже была понятна. Не так, как Ясе, разумеется. Она-то видела доску целиком: слабые поля, темпы, связки, фигуру, которая ещё стоит спокойно, но уже обречена.
Я на всё это смотрел проще и грубее. Достаточно, чтобы понять, что у Кости позиция хуже. Однако, усади меня сейчас на его место, я бы продержался недолго.
В прежней жизни шахматы прошли мимо меня. Я знал, как ходят фигуры, мог сыграть партию в компании, мог даже не зевнуть ферзя на пятом ходу, если очень старался. Но это было не игрой, а так – досужими передвижениями точёных фигурок по клетчатой доске. С периодическими попытками казаться умнее, чем был на самом деле…
Но почему-то именно здесь, в Мандаче, я вдруг понял, что Марков всё ещё имеет передо мной крошечное, глупое, но тем не менее истинное преимущество. Не в Яське дело – там ему изначально ничего не светило, а вот в этих самых шестидесяти четырёх клетках, где они оба разговаривали на языке, который для меня оставался почти незнаемым, чужим.
И если я так и останусь тем, кто просто сидит рядом, улыбается и спрашивает, почему конь пошёл не туда, то я сам подарю Маркову эту маленькую победу.
«Ну уж, нет уж!»
Выигрывать у Яси я не собирался. Это было бы примерно так же разумно, как соревноваться с Коганом в игре на скрипке. Но вот проигрывать ей достойно – да, этому стоило научиться.
Чтобы, как минимум, она не скучала со мной. Чтобы могла не объяснять азбуку шахматной игры, а спорить хотя бы на уровне обычных человеческих ошибок. Ну, брейнсёрфинг мне в помощь…
Умения гроссмейстера я импортировать не стал бы. Слишком много Яси было в шахматах, чтобы приходить к ней с библиотекой чужих партий. А вот хороший учебник – другое дело.
Дебютные принципы, типовые маты, вилки, связки, открытые линии, элементарные окончания, слабые поля…
Не чужой талант, не чужое чувство позиции, а элементарная грамматика языка, на котором говорила моя девочка. Умение играть в шахматы нельзя было просто записать в память. Этому надо было учиться.
После той самой «вилки», которую наша коммисариня устроила Косте сразу после приезда в Мандач, он почти каждый вечер звал её играть. Не из упрямого мальчишеского «А я всё равно выиграю!», хотя и это в нём было. Ему просто стало интересно.
Костя, наконец, понял, что Яся играет не фокусами и не заученными ловушками, а позицией, временем, своим терпением и нетерпеливостью соперника.
Для Ильковского это было почти что личным вызовом. Яся, к моему удивлению, не отказывала. Наоборот, она явно нашла в Косте интересного соперника. Не равного, конечно. До равенства там было ещё ой как далеко. Но Ильковский быстро учился, не обижался на разборы и, что важнее, умел признавать ошибку, если сам её видел.
Сейчас он как раз сидел над позицией, где у него всё было не смертельно, но неприятно. Яся молчала. Костя хмурился.
И тут явился Коля с почтой.
– Из района привёз, – сообщил он с гордостью человека, который лично наладил связь между Большой землёй и нашей глухоманью. – Налетай, пока я добрый! Остальным потом разнесу, а то они уже кто где.
Явор потянул из полевой сумки пару пакетов.
– Ильковскому! – провозгласил он, и внушительно добавил: – От Зины.
Костя взял письмо и мягко улыбнулся. Почерк на конверте был женский, округлый, а в левом верхнем углу значилось: «ССО „Планета“, Бокситогорск».
– Девушка? – невинно осведомилась Яся.
– Письмо, – молвил Ильковский строго и тут же сунул драгоценную эпистолию во внутренний карман.
– Ясно, – фыркнула Ясмина. – Стратегический резерв.
– Акчуриной! – громогласно объявил Коля. – Три штуки. Нет, четыре! Одно толстое. Из-за границы, между прочим! Буржуазная пропаганда!
– Давай сюда, борец с идеологическими диверсиями… – забурчала Яся, протягивая руку.
Явор церемонно вручил ей письма. Одно было от тёти Дины. Второе – от Рыжей Томы. Третье, в маленьком конверте, от Маркова. А четвёртый пакет действительно оказался заграничным: плотная бумага, немецкие марки – и аккуратный адрес, выведенный знакомым почерком Томы Гессау-Эберляйн.
В нужной графе стояло: «Акчуриной Ясмине и Соколову Андрею».
Яся подняла брови.
– Дюш, это нам обоим!
– Тогда вскрывай, – велел я.
– Адресат разрешает? – улыбнулась подруга.
– Адресат доверяет комиссару!
Яся осторожно надорвала край. Внутри было несколько листков, сложенных вчетверо, и глянцевая фотография – она выпала на стол, прямо рядом с шахматной доской.
Ясмина взяла снимок и сразу заулыбалась. На фото была обширная Александерплац. Знаменитая телебашня с сегментированным шаром, широкое пространство, вымощенное брусчаткой, нарядные прохожие, какой-то киоск на заднем плане…
А в центре красовалась Тома Мелкая – счастливая, чуть вызывающе взрослая в своём новом бежевом пальто. По обе стороны от неё стояли Жози и Верни. Гессау и Эберляйн держали внучку за руки так, будто боялись, что она опять исчезнет, если отпустить.
– Покажи, – заёрзал я.
Яся передала мне фотографию, и я долго её разглядывал. Мелкая улыбалась не в камеру, а «городу и миру». На лице у неё запечатлелось то выражение, которое бывает у человека, впервые за долгое время оказавшегося не между чужими взрослыми, а среди своих. Родных.
– Потсдам… Магдебург… Росток… Веймар… – тихо перебирала Яся, и зачитала вслух: – «Дюша, не делай умное лицо, я прекрасно понимаю, что ты сейчас думаешь про туристическую нагрузку на юный организм. Организм справляется. Жози кормит так, что скоро меня придётся ввозить обратно в Союз, как груз повышенной весовой категории. Дед Верни делает вид, что строг, но уже подарил мне зеркалку „Практика“, три платья, две книжки и совершенно неприличное количество шоколада…»
– Это от вашей Томы? – опасливо спросил Костя, боясь пересечь личные границы.
– От нашей, – вымолвила Яся с улыбкой.
Она дочитала письмо про себя. Хорошее письмо. Очень хорошее… Там была дорога, восстановленная семья, бабушка с дедом, Дрезденская галерея, смешной немецкий суп, который Тома сочла нарушением Женевской конвенции, и фраза в конце: «Сейчас я там, где должна была быть давно, но всё равно очень скучаю по вам обоим. Люблю вас.»
Яся аккуратно сложила письмо и вложила фотографию обратно в конверт.
– Хорошая девочка, – тихонько прошептала она.
– Очень, – кивнул я в ответ.
Костя тем временем всё ещё смотрел на доску, но было видно, что прислушивается. Он, вообще, обладал полезным качеством: мог делать вид, что занят ферзем – и одновременно вникать в болтовню окружающих.
Яся вскрыла конверт от Рыжей Томы.
Я увидел, как меняется её лицо – не резко, не театрально. Просто улыбка сошла с губ, плечи чуть опустились, а пальцы, державшие листок, отвердели.
– Что там? – встревожился я.
Костя поднял глаза от доски.
– Рыжая возвращается в Ленинград, – деревянным голосом ответила Яся, да и то не сразу. – Переводится на истфак к нам, в ЛГУ. Со всеми своими хвостами и прочими радостями жизни. Сначала поживёт у бабушки. Недолго.
Последнее слово она произнесла так, что я уже обо всём догадался. Лишь уточнил, по-снайперски щурясь:
– А Веселов?
Яся скользнула взглядом по строчкам.
– Трудится на Заводе турбинных лопаток. Поступил на вечерний в университет. Потом собирается в партшколу. – Она перевернула листок. – Тома пишет, что у них всё серьёзно. И просит быть у неё свидетельницей…
– Ну-у, так женятся же! – осторожно подметил Костя. – Значит, не бросил.
Он первым делом вывел то, что в обычной житейской арифметике должно было считаться большим плюсом.
Яся неласково усмехнулась.
– Костя, когда женятся по любви, это одно. А когда в ЗАГС идут потому, что календарь начал задавать вопросы… Это другое.
Костя помолчал секунду. На лице у него сначала мелькнуло недоумение, потом – очень быстро – понимание. Он даже не покраснел, лишь стал серьёзнее – и аккуратно положил взятого коня обратно.
– Понял, – произнёс Ильковский. – Ход сделан раньше, чем позицию посчитали.
– Вот именно, – вздохнула Яся, печалясь о своём, о девичьем.
– И пешку назад не вернёшь, – тихо добавил Костя.
– Яська! – резко сказал я. – Мы её не бросим. Слышишь? Мы! Не только я и ты! Нас много. Поможем этой рыжей балбесине!
– Да-а… – вытолкнула Ясмина, смущённо улыбнувшись. – Правильно ты говоришь! Чего это я? Фу-у… – она смешно сморщила носик. – Просто… Ну, вот же! Две Томы. Два письма. Только в одном столько позитива, что улыбаешься, как дурочка, а другое… – девушка резко поднялась. – Костя, ничья!
Ильковский сильно удивился.
– Ничья? – переспросил он.
Я задрал бровь, косясь на доску. Яся могла выиграть. Там была неприятная связка, потом давление по линии, потом у Кости разваливался фланг… Не сразу, но неизбежно.
А Яся милостиво кивнула:
– Ничья.
Костя хмыкнул, протягивая руку, и Яся пожала её, как будто скрепляя своё решение древним жестом.
– Дюш, пойдём! – она торопливо собрала письма. – Пока пывсян[32] не остыл!
Мы вышли в коридор. Я углядел краем глаза, как Костя снова склонился к доске, силясь уразуметь, где именно Яся решила не добивать его.
Если бы я знал, что загадка сегодняшней ничьей будет преследовать Ильковского даже годы спустя, то обязательно бы вернулся.
«Это элементарно, Костя! И никакой тайны! Просто где-то на окраине посёлка, во дворе председателя сельсовета, нас уже дожидается жарко натопленный пывсян, а Ясе надо было не выигрывать шахматную партию, а поскорее смыть с себя чужой негатив!»
На крыльце было сыро и неуютно. Августовский воздух пах мокрыми досками, дымом и травой. Комары, несмотря на все наши технические ухищрения, всё равно находили бреши в обороне и атаковали с тем упрямством, которое в другой обстановке можно было бы уважать.
– Осень! – с удовольствием сказал я. – Лучшее время для бани! Знойным летом сложно прочувствовать парной жар!
– Пошли, теоретик! – нежно усмехнулась Яся.
Никакая ванная, даже с горячей водой, не способна заменить накалённый пар, сдобренный кваском! Ванная – это скучные водные процедуры, санитария и гигиена, а в бане творится настоящее волшебство, ибо к чистоте телесной плюсуется очищение души!
Так было всегда, но сегодня пывсян стал чудом, явленным очень вовремя. А началось всё накануне, когда Яся с Ольгой смастерили ещё один фумигатор и подарили его председателю сельсовета.
Председатель принял устройство так, будто ему вручили не дымящую жестянку с химией от комаров, а постановление Совмина о ликвидации гнуса в отдельно взятом населённом пункте.
Он долго благодарил, предлагал то дикий мёд, то малиновое варенье, то лисьи шкуры на шапку. И даже, понизив голос, намекнул на самогон, настоянный на кедровых орешках. Яся переглянулась с Санниковой и спросила:
– А пывсян завтра раскочегарить можешь?
– Истоплю лучше, чем пывсянса! – обрадовался председатель…
…Ольга с Виктором успели первыми. Вывалились из низких дверей распаренные, красные – и чрезвычайно довольные. Виктор, увидев нас, только ухмыльнулся и вскинул большой палец. Люкс!
Ольга, проходя мимо Яси, шепнула:
– Ступайте! Угли хорошие. Вода горячая. Только дверь изнутри подоприте хорошенько, а то народ у нас уж очень любопытный!
Пывсян стоял чуть в стороне, за изгородью, пах дымом, берёзовыми вениками и нагретым камнем.
После дневных трудов, писем, шахмат и комаров это было почти неприличное счастье: пар и тишина… Великолепная возможность не говорить, а лишь ойкать под хлещущими вениками, да охать, задыхаясь в жгучей, душистой сырости.
Чуть живая, Яся еле слезла с верхнего полка, и со стоном уселась внизу – мокрые волосы прилипли к вискам, а березовый листик – к груди.
– Дю-юш…
– Чего изволите? – извернулся я мелким бесом.
– Стели полотенце!
Дальше наша осмысленная речь распалась на доисторические, архейские фонемы. А когда я вынырнул, подвсплывая с глубин дикого, животного неистовства, то подумал, что иногда любовь просто возвращает нас к бренному телу: к горячим ладоням, к бережному прикосновению, к беззаботному детскому смеху, когда с потолка вдруг падает капля и попадает точно на темечко; к усталому восторгу после всего, что днём казалось невыносимым.
Некоторое время и я, и Яся молчали, упиваясь простейшим достоянием: мы живы, молоды, здоровы! Нам хватит сил и для любви, и для борьбы!
– Надо же… – пробормотала Яся, опираясь на меня спиной, подтягивая и обнимая колени. – Пропарена, выжата, прополоскана… Ох… Спасибо, Дюш… Ты, как тот кудесник, любимец богов – снял с меня заклятье…
– Я старался, – мне даже удалось скромно потупить глазки.
– Дюш, ты уверен, что мы справимся?
– Ты о Рыжей?
– Ну да, о ком же ещё. – В полутьме девичье лицо почти не различалось, но я слышал, как в Ясином голосе прорезались досадливые нотки. – С Томкой всегда так! Она, если увлечётся, то обязательно каким-нибудь козлом! То крымцем тем, то Веселовым… А ведь Антон – козёл! Не просто дурак или, там, жлоб с самомнением, а именно козёл! Он ей жизнь сломает!
– Пусть только попробует, – мой голос был холоден и спокоен. Я не грозился и не храбрился, я перебирал в голове варианты противодействия. Вот только как быть, если сама Тома станет защищать «козла»? Если будет по-прежнему, наперекор всему и всем, верить, надеяться, любить?
– Он же и ко мне приставал… – вытолкнула Яся глухо, через силу. – Знаешь?
– Догадываюсь, – я сжал зубы.
– Ты не всё видел… Он лапал меня, под платье лез! Смеялся, когда я вырывалась. Будто это игра такая. Будто, если девочка не кричит на весь коридор, значит, можно!
Я ощутил, как внутри поднимается, вскипает древняя, первобытная ярость. В ней не было ничего, кроме желания найти Антона Веселова и вбить его козлиную морду в ближайшую стену.
Яся почувствовала моё напряжение – и погладила по плечу.
– Пошли? Чуть не сказала: «Пошли домой!» – В девичьем голосе чувствовалась улыбка.
– Домой, так домой, – легко согласился я. – Уже весь жар впитали!
– Ага!
Предбанник почудился нам холодным. Мы быстро собрались, Яська накинула полотенце на голову, я пальцами пригладил влажные волосы – причесался! – и потопала наша парочка «домой».
Уже стемнело, и общежитие затихало. Воровато пройдя пустынным коридором, мы юркнули в обжитой изолятор.
– Глазки!
От щелчка выключателя вспыхнула «лампочка Ильича» под белёным потолком, криво свисавшая на крученом проводе, и Яся тут же сунула в розетку обмотанную синей изолентой вилку фумигатора. Самоделка затеплилась, как тусклый ночничок.
– Знаешь, в чём самая большая и очень паршивая проблема? – медленно выговорил я, расстёгивая «целинку». – Вовсе не в том, чтобы уберечь Тому от побоев и самодурства. С этим мы как раз справимся – спасём, уведём, пристроим. Надо будет, отметелим Веселова! Лично я – с удовольствием! Но это всё – последствия. А причина ведь не только в Антоне, она и в самой Томе. Ну, вот, представь: закачал я себе скилл психолога. Убедил Рыжую не выходить за Веселова. И что дальше?
– Она не выйдет за козла! – Яся отвернулась, застилая постель.
– А дело вовсе не в козле, – сказал я печально. – Ясь, она беременна от него! И мы можем сколько угодно звать Рыжую дурой, но это был её выбор. Её ожидания, её надежды! И, пока она сама не поймёт, что совершила ошибку, толку не будет. Никто не убедит любящую женщину, что отец её ребёнка – козёл! – Мои губы искривила усмешка. – Как бы цинично это не звучало, но я полагаюсь на «дар убеждения» самого Веселова. Он слабак и гуляка, и не выдержит испытания беременностью, родами, бессонными ночами, пелёнками и бутылочками с молоком! Томку ждёт ад в шалаше, но иначе просветление мозгов не наступит… А мы поможем. Надо будет – защитим.
Я лёг, и Яся, выключив свет, юркнула ко мне под одеяло. Прижалась, гладкая, шелковистая, горячая, словно отдавая накопленное тепло пывсяна. Мы лежали в обнимку, и молчали.
Я слышал, как за стеной Надюха повернулась на койке, как в коридоре скрипнула доска, как фумигатор на табуретке тихонько шипнул, дожигая очередную порцию пиретрума.
Яся шевельнулась и задышала мне в ухо.
– Дюш… Скажи, что всё будет хорошо!
– Всё будет хорошо, – честно ответил я. – И даже лучше!
Дюша довёл меня почти до самой квартиры. Поднял на лестничную площадку чемодан с рюкзаком, и аккуратно прислонил их к стене возле массивной дубовой двери с бронзовой цифрой «5».
– Ну… вот и приехали, – выдохнул он.
– Приехали… – эхом откликнулась я.
Нам обоим не хотелось прощаться. Дюша поправил выбившуюся прядь у меня на виске. Я улыбнулась, и сама потянулась к нему.
Первый поцелуй оказался торопливым и совсем коротким. Второй почему-то длиннее. Третий…
– Дюш… – я смущённо хихикнула.
– М-м?
– Если мы сейчас не остановимся, – зашептала я сбивчиво, – Марков решит, что комиссара похитили прямо по дороге домой!
Андрей озабоченно поцокал языком, перейдя на рязанский говор:
– Ой, бяда, бяда, огорчение! Придётся яму́ ужинать в гордом одиночестве.
Я засмеялась.
– Да-а? А мне, между прочим, кушать хочется!
– После высокой столовской кухни? – поразился он.
– Именно после неё! И… «Пупсик» наверняка уже шахматную доску приготовил.
– Чтобы получить вечернюю «вилку»? – кисло усмехнулся Дюша. – Или… Думаешь, отобьётся?
Я сощурилась и пренебрежительно фыркнула:
– После полутора месяцев ежедневных партий с Костей Ильковским? Боюсь, сегодня у «пупсика» будет тяжёлый вечер!
– Жалко Маркова, – лицемерно вздохнул Андрей.
– Жалко у пчёлки! – сурово отрезала я. – Шахматы – игра жестокая, там не до милосердия!
Мы снова поцеловались, на этот раз уже совсем быстро.
Я подхватила чемодан.
– До завтра?
– До завтра.
– Не скучай!
– Уже…
Я отперла дверь. Квартира встретила меня запахом полированного дерева и свежесваренного кофе. Марков выглянул из комнаты.
– Вернулась? – расплылся он в плотоядной улыбке.
– Вернулась! – выдохнула я, чувствуя, как ни странно, облегчение.
Николай помог занести «ручную кладь», и внимательно осмотрел мою комиссарскую «целинку», выбеленную в хлорке до молочного цвета, как парадный китель военмора. Скользнул взглядом по нашивкам, по значку ВССО, по шевронам ЛГУ и «Антареса»… И всё равно не оценил мой новый образ!
Он долго молчал, а знакомая полуулыбка словно стыла в уголке губ. Я уже решила, что разговор пойдёт о стройотряде. Ошиблась.
– В университет, Ясмина, ты можешь ходить в чём тебе привычно. – Николай говорил спокойно и доброжелательно. – Или в обком комсомола. Но когда мы с тобой идём на люди, выглядеть следует иначе. Ведь ты теперь моя жена. – Николай приблизился на шаг. – Мне, кстати, удалось навести справки о вашей семье…
Я насторожилась.
– И?
– Всё подтвердилось. Ты действительно происходишь из старинного дворянского рода, – Марков улыбнулся. – Следовательно, и выглядеть должна соответственно.
Я рассмеялась, неожиданно для самой себя.
– Тогда, может быть, ты всё-таки напрасно отказался взять мою фамилию? Ну, узнав, что я – «настоящая» Акчурина?
Марков серьёзно покачал головой.
– Именно поэтому и отказался.
Мои бровки удивлённо вскинулись.
– Не поняла…
– Марковым можно стать – это обычная фамилия. А вот Акчуриным, Оболенским или Шереметевым стать нельзя. Ими рождаются. – Николай шутливо развёл руками. – Ну какой из меня, с моей-то рязанской физиономией, татарский князь? Это всё равно, что на скрипке фабрики «Красный Октябрь» выжечь клеймо Гварнери и уверять всех, будто так и было! – Он произнёс это сравнение легко, словно самое первое, что пришло в голову. – Подлинность не любит подделок. Да и вообще… – пожал Марков плечами. – Скромность украшает. Незачем без нужды привлекать внимание.
Я с молчаливой улыбкой смотрела на него. Всё сказанное звучало разумно. Даже очень. И всё-таки…
Странные у него ассоциации. Почему именно поддельное клеймо? Почему, скажем, не чужой диплом? Не купленный орден? Почему сразу – Гварнери?
– Завтра, – продолжил Марков так, словно никакой паузы не было, – мы поедем к моему портному.
– У тебя даже есть свой портной? – затянула я в притворном восхищении.
– А как же, – ответил он невозмутимо.
– А мне зачем?
– Затем, что породистая женщина должна быть одета соответственно своему происхождению.
Вот тут мне стало по-настоящему интересно. Не то, чтобы неприятно, нет. И не обидно. А именно интересно.
Потому как слово «породистая» приличные люди к девушкам не применяют. Так говорят о лошадях или о собаках.
Я слышала язык не мужа, а владельца редкой вещи. Марков смотрел на моё происхождение, как на сертификат подлинности. Или как на клеймо старого мастера.
Я кивнула, роняя короткое:
– Хорошо.
И тут же украдкой огляделась. Именно украдкой, исподтишка. И лишь теперь, после долгого отсутствия, квартира Маркова вдруг показалась мне какой-то… слишком цельной, что ли.
Твидовый костюм сидел на её хозяине как влитой, совершенно безукоризненно. И рубашка была явно сшита на заказ. И ботинки выглядели именно так, как и подобает дорогой обуви ручной работы. Да это тут везде!
Вон, на журнальном столике красуются авторские шахматы – не магазинные, не сувенирные, а настоящее произведение искусства. Даже краны в ванной и на кухне были совсем не теми, что ставили в обычных ленинградских квартирах. Да и мебель…
Я медленно перевела взгляд на «гамбсовский» столик у стены. Точно такой, как тот, что Марков отреставрировал для мамы. С инкрустацией слоновой костью, с фигурными бронзовыми накладками, с ящичком, который открывался, только если знать, куда нажать.
«Интересно…» – подумала я.
И все мои мысли, суждения, мнения как будто скрутились в этот момент, ужимаясь в один простой вывод: скучно в этом доме точно не будет.
Сентябрь на отрывном календаре, что висит у мамы в кухне, истончился до нескольких листиков, до одной недели, а воспоминания о Мандаче почти не потускнели.
Волдыри от укусов тамошних упырей и вурдалаков прошли, да и мозоли стёрлись, но вот тело, привыкшее к ранним подъёмам, будто само вскидывается по утрам. Я его уговариваю хотя бы подремать – рано, мол, ещё, – а оно недовольно ворочается…
Наведя себе «кофу со сгущёнкой», я отхлебнул из большой чашки, и поморщился. Нет, кофе получился в меру горячим и не переслащенным, просто родителей я, в который уже раз, на работу проводил, а вот разговор о нас с Томой… Ну, как бы отложил. В десятый – юбилейный! – раз.
«Трус! – диагноз обжёг, как тавро. Натура вяло воспротивилась, и я додавил: – Трусишка, зайка серенький! И долго ты ещё собираешься под ёлочкой скакать?»
Ох, уж этот страх перемен… Я заразился им в будущем, и перетащил в своё прошлое, чтобы и здесь ёжиться, да поджимать пальцы в ботинках. И ведь всё же хорошо!
Томочка с удовольствием учится, познаёт изощрённую простоту японской духовности, а самое главное – она радуется своему великому обретению. Теперь у неё – «Как у всех, Дюш!» – есть и бабушка, и дедушка.
И Яся как-то внутренне успокоилась. В ней даже проснулось милое женское лукавство: она по-прежнему переживает за Рыжую, но теперь я должен развеивать её тревоги! И мы чуть ли не каждый божий день ездим на Железноводскую…
Даже у Томы Веселовой всё пока складывается хорошо. Свадьбу, хоть и скромную, наметили на эту субботу, двадцать седьмого числа. А я всё думаю, хватит ли мне силы воли не заехать в глаз женишку прямо в ЗАГСе?..
…Громко сёрбая, словно специально раздражая слух, я допил свой «кофе по-вьетнамски» и помыл чашку.
«И ведь всё же хорошо!» – назойливо повторилась мысль.
Ага… Вот и берегу, что есть, и боюсь менять, боюсь выйти из зыбкой зоны комфорта! А вдруг мама обидится? Или оба расстроятся? Хожу на цыпочках и дышу через раз, словно жизнь – это карточный домик. Дунешь – и развалится…
Натягивая куртку, я замер, выдохнул – и твёрдо заявил вслух:
– Всё! В воскресенье вечером. Строго обязательно!
И тут же, словно издеваясь над моей припозднившейся решимостью, зазвонил телефон.
– Алё?
– Андрей? О, как хорошо, что застала! Это Танева… Узнал?
– Обижаете, Варвара Ивановна! – заворковал я. – Уж ваш-то ангельский голосок не спутаю ни с каким другим!
Трубка засмеялась.
– Вот же ж подхалим! Слушай, Андрей… Ты сможешь часикам к двум подойти в «Сугроб»… э-э… в кафе «Снежинка»? Это на углу улицы Ленина и проспекта Щорса…
– А, знаю! На Петроградке.
– Да! Подойдёшь? Надо кое-что обсудить.
– Буду, как штык, Варвара Ивановна!
– Просто Варвара, – провод донёс напускную строгость. – Забыл?
– «Почтенье меня невольно удержало», – куртуазно шаркнул я.
– «Ну что за вежливая грубость!» – продолжила цитату Танева и закончила разговор, роняя короткое: – Жду.
По замыслу, кафе-мороженое «Снежинка» должно было уравнять шансы обитателей Петроградской стороны с «центровыми» жителями, к услугам которых зеленел «Лягушатник». А свойское «Сугроб» вполне можно счесть и за скрытый комплимент – уж как навалят пломбира, так навалят! Да с вареньем… Этакими вишнёвыми струйками… Или с шоколадной крошкой…
Впрочем, заведение устраивали явно не для младшего школьного возраста – здесь, окромя мороженого, можно было и коньячку заказать. Недаром киношники с «Ленфильма», что в пяти минутах ходьбы от кафе, любили сюда заглядывать – посидеть, расслабиться за рюмашкой… За креманкой, то есть.
Бывал я здесь однажды, ещё по малолетству, но нашёл «Сугроб» без труда. Захожу, и сразу вижу Варвару за столиком, да не одну, а со странно знакомым мужчиной средних лет – представительным и аккуратно одетым.
Углядев меня, Танева широко улыбнулась и оживилась.
– Знакомься, Андрей! – звонко сказала она. – Борис Николаевич Пастухов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ!
– Ух, ты, – не сдержался я, и смутился, а персек рассмеялся.
– Андрей Владимирович Соколов! – представила меня Варвара.
– Только без «Владимировича», – внёс я правку, и крепко пожал протянутую руку Пастухова.
– Присаживайтесь, Андрей, – сказал он, улыбаясь. – Наслышан, хотя математика для меня – тёмный лес! А вот поисковое движение… Это славно. Это важно.
– Если честно, – признался я, усаживаясь, – то в самом-самом начале не слишком-то и верилось, что вообще выйдет что-либо путное. Но… вот! Движемся. На следующий год думаем разделить наш отряд – будем вести раскопки по войне и в лесах Новгородчины, и на Карельском перешейке.
– Сложности есть? – деловито спросил персек, шурша плащом.
– Куда ж без них, – хмыкнул я. – Но всё решаемо – доставить отряд на место, обеспечить инструментами или, там, провизией, привлечь сапёров и медиков… Хотя… – у меня между бровей залегла складочка. – Вылезает постепенно одна оч-чень нехорошая проблема… Мародёры. Они маскируются под поисковиков, вот только ищут не самих павших, а их оружие.
– Вот оно что… – построжел Пастухов. – И святое запачкали!
Я повёл руками, брезгливо морщась.
– Нечисти везде хватает. Мы работаем с милицией и КГБ… С военными. И отряд без крепкого, надёжного офицера я в леса и поля не отпущу. Но как раз в ситуации с «грабителями могил» я более-менее спокоен – наши сразу за них взялись, и взялись жёстко. – Мои губы дрогнули в доброй усмешке. – Думаю, мне и в этом вопросе просто повезло с людьми, которые помогали нам, брали на себя ответственность и несли её. Вот с такими, как Варвара Ивановна!
Танева зарумянилась, а Пастухов хорошо, открыто улыбнулся.
– А я не просто так в Ленинград с визитом, – заговорил он вполголоса, как бы вовлекая меня в круг посвящённых. – Товарищу Колякину пора расти дальше, скоро он переедет в Москву, уже как секретарь ЦК ВЛКСМ. А на ближайшем пленуме обкома комсомола, то есть, послезавтра, лично предложу избрать на его место товарища Таневу.
Варвара и вовсе зарделась – румянец растёкся от щёк до самых ушек.
– Горячо поддерживаю и одобряю! – выразил я мнение широких народных масс.
Мы ещё долго сидели за столиком. Разобрали первоочередные задачи комсомола, обсудили экономическую программу партии, позлословили на империалистов, увязших в Иране. Потом к нам подсели два усатых режиссёра, Говорухин и Менакер, заказали по сто капель «Арарата», и разговор потёк по новому руслу, культурно-просветительскому и шедеврально-фестивальному.
А со мной творилось странное – где-то в глубине то ли души, то ли телес я неожиданно обрёл покой. И чувствовал в то же самое время, как горячит, как будоражит уйма накопленной энергии.
Покидая кафе, я наговаривал себе, словно заклинал:
«Всё у нас получится, всё нам удастся! И с Рыжей, и с Ясей, и с комсомолом, и со Страной Советов!»
Пастухов убыл на «Волге», а Варвара обогнала меня, поспешая к новеньким «Жигулям». Небрежно присев на капот, болтал ногой молодой мужчина с навороченной фотокамерой, свисавшей у него с шеи на перекрученном ремне. То ли «Кэнон», то ли «Никон», не разобрать.
Завидев Таневу, фотограф встрепенулся и шагнул ей навстречу, смело обнял и поцеловал будущего первого секретаря.
– Толик! – возмущённо пискнула Варвара. – Ты что? Люди же смотрят!
А Толик рассмеялся, усаживая слабо негодующую женщину на переднее сиденье, и сунулся за руль. Машина тронулась, и я помахал рукой «Варьке з Шепитивки».
Пусть и у неё всё сложится!
На матмехе пары длились по 100 минут.
З. И. Боревич
П. С. Моденов, «Сборник задач по специальному курсу элементарной математики».
Ленинградский электротехнический институт связи (ЛЭИС) им. М. А. Бонч-Бруевича.
В астрономии – окружность на небесной сфере, «круг равных высот».
ПМ/ПУ – факультет прикладной математики/процессов управления.
АСПР (автоматизированная система плановых расчётов) – советский проект автоматизации процессов народнохозяйственного планирования с использованием вычислительной техники и цифровизации государственного управления.
ОГАС (общегосударственная автоматизированная система учёта и обработки информации) – самый амбициозный IT-проект СССР для автоматизированного управления всей экономикой страны, позволяющая принимать оптимальные стратегические решения на государственном уровне и минимизирующая влияние человеческого фактора.
Обобщённая теория когомологий, определённая спектрами пространств Тома и связанная с различными структурами в стабильном касательном или нормальном расслоении к многообразию.
А. С. Грибоедов был убит в Тегеране в 1829 году.
Шифровально-кодировочная машинка М-125-ЗМ («Фиалка-ЗМ»), выпущенная в 1979 году
Предлагалось в РИ.
Операция по освобождению американских заложников в Тегеране, завершившаяся позорным фиаско.
1509 год.
Подпись.
Реальная история, описанная в очерке А. Травина «Легенды ленинградской журналистики»
Неофициальное сокращение спецслужбы ГДР – Министерства государственной безопасности (Ministerium für Staatssicherheit). М. Вольф руководил в «Штази» Главным управлением разведки. С тех времён, когда Маркус жил в СССР, он привык к русскому имени «Миша». Точно так же Вернер Эберляйн отзывался на имя «Володя».
В общем-то, ничего странного – Стругацкие для Саракша использовали венгерский язык, принадлежащий к угро-финским, как и коми.
Генерал Носырев и в РИ был не в лучших отношениях с В. Я. Ходыревым. Но такого удобного повода, чтобы поставить на бюро обкома вопрос о «соответствии занимаемой», Ходырев ему не дал. А жаль.
В РИ Ленинградский Клуб Любителей Музыки (с 1982-го – ЛенРокКлуб) был создан весной 1981 года, и находился по адресу Рубинштейна, 13.
«Старорежимный» перевод имени Айвенго. В оригинале – Ivanhoe.
Коминформ или Коминформбюро – преемник Коминтерна, распущенного в 1943 году. Действовал с 1947-го по 1956-й.
Первое главное управление КГБ. Внешняя разведка.
Погоны в РККА ввели в январе 1943 года.
Информация для размышления: электрочайники с термореле появились в Союзе ещё в середине 1970-х, и даже в двух вариантах – для защиты от перегрева и от перекипания.
Информация для размышления: слово «интерфейс» в среде советских специалистов известно ещё с начала 1970-х, после внедрения ЕС ЭВМ. Вот сноска из ГОСТа 26.003-80: «Система интерфейса для измерительных устройств с байт-последовательным, бит-параллельным обменом информацией. Требования к совместимости…»
Примат – сокращение от «прикладная математика».
В РИ данная программа вышла в эфир в 1985 году.
В РИ в финал вышли сборные по футболу ГДР и Чехословакии. Команда Аргентины не участвовала в играх.
Калифорнийский технологический институт.
Проект БЭСМ-10, превосходящей зарубежный уровень, так и не был реализован в РИ
«Формулировка квантовой механики через „соотнесённые состояния“»
Reviews of Modern Physics, 1957.
Баня на языке коми. Пывсянса – дух-хозяин бани, аналог русского банника.