ГЛАВА 14

— Боюсь, я не смогу назвать ни час, ни место, ни взгляд, ни слово,

которое заложило фундамент моей любви.

Случилось это очень давно. Фактически, я прошел уже полпути,

прежде чем понял, куда направляюсь.

— Джейн Остин, «Гордость и предубеждение»

САЛЕМ

Длинные волосы развевались на ветру, как в замедленной съемке, пряди широко разметались и висели в воздухе совершенно нереально. Окровавленные ступни оторвались на несколько дюймов от поверхности и зависли над камнем, словно гравитация потеряла власть над физической материей.

Но она удерживала Салем на месте.

Темная скала нависала над бушующим морем. Лунный свет озарял окрестности жутким сиянием. Все чувства, кроме зрения, были приглушены.

Девушка, стоявшая к ней спиной, подняла руки и повернулась, паря в воздухе, чтобы ее можно было увидеть.

Салем от неожиданности попыталась сделать шаг назад, но не смогла пошевелиться.

Гниль покрывала половину лица девушки, кожа отслаивалась, обнажая кости там, где должна была быть плоть, что делало ее некогда красивое лицо ужасным. Ее рот открылся, как будто для того, чтобы что-то сказать, и еще больше плоти отвалилось.

Салем в ужасе наблюдала, как Оливия протягивает к ней руку, и из ее горла вырвался сдавленный крик, когда она протянула покрасневшие пальцы, прося о помощи. Пальцы на протянутой руке начали быстро разлагаться, как будто воздух вокруг них стал ядовитым, и Салем попыталась поднять руку, попыталась сдвинуться с места и добраться до нее, чтобы спасти.

— Оливия, — позвала она, пытаясь понять, что происходит. — Оливия, поговори со мной!

— Ссс… сса… ссал… — голос ее сестры дрожал, неспособной выговорить ее имя, догадалась она.

— Да, я – Салем, — подбодрила она ее, наблюдая, как сестра разлагается прямо на глазах. — Расскажи мне.

— Л… уб… ил.

Это не имело смысла.

Неожиданно с неба спустились огромные темные стервятники, которых Салем никогда раньше не видела. Они набросились на Оливию, не обращая внимания на Салем, впились клювами в руки, живот и шею ее сестры.

Салем застыла от ужаса – они поднимали сестру всё выше и выше, унося всё дальше от скалы и оставляя на земле кровавые следы, пока она не оказалась прямо над обрывом, зависнув в воздухе.

А потом они сбросили ее.

Как только она скрылась из виду, тело Салем ожило, и она бросилась к краю, чтобы посмотреть вниз, боясь того, что увидит.

Берег был пуст.

Ни стервятников, ни тела, ничего.

Салем постояла в замешательстве, затем повернулась, чтобы уйти, и вдруг оказалась уже не на скале. Маяк был позади нее.

Она стояла не на возвышении, а на скалах прямо под маяком, с которых открывался вид на утес и пляж. Как?

Но она ждала чего-то, кого-то. Она была напугана, взволнована, но с нетерпением ждала этой встречи.

Чего?

Кого?

Это было не то, что она чувствовала. Салем чувствовала растерянность, а не страх. Она посмотрела вниз и увидела, что к ее телу прикасаются чистые, смуглые мужские руки, а не ее собственные. Она была не в своем теле. Она была в чьем-то другом – и понимала, что чувствует чужие эмоции. Эмоции мужчины.

Кого?

Воздух пронзил крик, и она увидела, как кто-то прыгнул с обрыва, ударившись о берег внизу. Она бросилась бежать, чтобы добраться до того, кто это был, проверить, жив ли он, но на этот раз стервятники держали ее руки, а один из них сжимал ее шею.

Шею мужчины.

Она начала бороться, пытаясь вырваться, и увидела, как позади одного из стервятников появилась гниющая версия ее сестры, которая смотрела на нее пустыми глазницами и кричала одно слово, которое она отчетливо слышала в воздухе.

— НЕ НАДО!

***

Салем резко проснулась в своей комнате, ее грудь тяжело вздымалась от яркого сна, который она только что пережила. Несмотря на ночную прохладу, ее тело покрывал пот, одеяло валялось на полу, волосы прилипли к шее.

В тишине на столе тикали часы.

Прижимая к щекам мокрые ладони, она сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться, унять бешеное сердцебиение.

Через несколько минут, когда ее дыхание выровнялось, она в темноте добралась до душа, сняла пижаму и включила холодную воду.

Она шагнула под струи, ледяная температура заставила вздрогнуть, прежде чем она привыкла к ней, ее разум постепенно прояснялся по мере пробуждения. Этот способ она открыла для себя после нескольких первых кошмаров – холодный душ возвращал ее к реальности гораздо быстрее. Она быстро приняла душ и вышла обратно. Выполнив свой ритуал, она обернула вокруг себя полотенце и включила свет над зеркалом.

Ее глаза были красными и опухшими, капилляры резко выделялись на белом фоне, золотистая радужка почти исчезла из-за расширенных зрачков. Она страдала бессонницей, и, хотя могла принять лекарство, ей не хотелось этого делать. Лекарства притупляли ее чувства.

Потирая глаза и зевая, она приступила к утренней рутине, хотя понятия не имела, который час. Она почистила зубы, высушила волосы, увлажнила кожу и, наконец, когда ей больше ничего было делать, вернулась в комнату.

Часы тикали, и она посмотрела на них.

4:13 утра.

Едва забрезжил рассвет.

Вздохнув, она достала один из своих дневников и села за стол, быстро записывая сон, как она его запомнила, зная, что с течением времени он постепенно сотрется из памяти. Она начала делать это – записывать свои кошмары, чтобы потом обратиться к ним, хотя и знала, что они ничего не значат, – сразу после того, как они начали ей сниться. Ведение записей стало для нее привычкой, и это уже не беспокоило ее.

Кошмары начали сниться вскоре после смерти отца, и с тех пор это происходило примерно каждую неделю. Но раньше они были более абстрактными, гораздо более расплывчатыми и гораздо, гораздо менее кровавыми.

С тех пор как она приехала в Мортимер, они каким-то образом стали более яркими, более подробными, более насыщенными. Она видела скалу и маяк достаточно часто, чтобы это ее не сильно беспокоило. В этом был смысл – ее мозг теперь имел визуальные ориентиры для того, чего не было раньше.

А вот неподвижность удивила, как она и записала. Ощущение невозможности двигаться, паралич в этом сне казались невероятно реальными. Возможно, это был способ ее мозга справиться с беспомощностью, поскольку время шло, а у нее до сих пор не было никаких подсказок. А может, это было что-то другое. Она не знала.

Но стервятники были чем-то новым.

Ее ручка замерла, когда она попыталась вспомнить их, но память уже ускользала: как они выглядели, что делали, сколько их было – всё это превращалось в обрывки, которые она никак не могла уловить.

Почему стервятники? — писала она на страницах. Потому ли, что они падальщики и питаются мертвой плотью, а во сне была гниющая плоть? Потому ли, что перед сном я читала о скорости разложения? Или это что-то другое? Почему мой мозг использовал стервятников, а не какую-то другую хищную птицу? Должна же быть какая-то причина, верно?

Ее пальцы снова замерли, пытаясь вспомнить, что сказала ей Оливия, это последнее слово.

— Лубил?

В этом не было никакого смысла.

«Сал», возможно, означало Салем.

«Убил» в конце, возможно, отдельное слово, а может, и нет.

Но «Л»?

Что это, черт возьми, значило?

Она поразмышляла над этим несколько минут, а потом, в раздражении, закрыла дневник, положила его на аккуратно прибранную полку и оделась, выбрав одежду потеплее. За те два месяца, что она провела в Мортимере, заметно похолодало. Хотя дожди прекратились, серое небо и пронизывающий ветер стали привычными.

Надев клетчатую юбку с леггинсами и сапогами, майку, куртку на молнии и шарф, она собрала волосы в пучок, надела очки, часы и серьги, взяла телефон и вышла из комнаты.

Вокруг было тихо, как и следовало ожидать в столь раннее время. Она вышла из здания и пошла по тускло освещенным улицам. Еще несколько часов ничего не откроется, и весь город на время превратился в город-призрак. Не зная, куда направляется, она медленно пошла по улице.

Вот уже показались главные ворота Университета, а сбоку – пост охраны. Она кивнула одному из сонных охранников и вышла через ворота поменьше, миновала «Би-Би-Си» и пошла дальше. Охранник знал ее в лицо, поскольку она выходила практически каждое утро. Если ему и показалось это странным, то он никак этого не показал.

За последние два месяца ее беспокойство ничуть не уменьшилось. За последние несколько недель оно только усилилось, причем по причинам, которых она не ожидала.

Во-первых, она не выяснила ничего, кроме того, что уже знала, когда приехала в Университет. Она надеялась, особенно в начале, что сможет что-то найти, но этого не произошло. И почему-то на каждом шагу, который она пробовала сделать, ей казалось, что что-то мешает. Может быть, ее собственное невезение.

Во-вторых, у нее не было никаких улик против доктора Мерлина, ничего, доказывающего, что с ним что-то не так, кроме ее собственной интуиции. Она пыталась найти на него компромат, но видела только чистые записи и высокую оценку. Она попыталась поговорить с ним еще раз, но он полностью игнорировал ее вне занятий, избегал встреч, которые она пыталась назначить, спешил из своего кабинета, когда она пыталась его поймать, и перенаправлял ее к своему, приводящему в бешенство, ассистенту при любых сомнениях. Хотя иногда она замечала, что доктор Мерлин смотрит на нее с самодовольной улыбкой. Она пыталась попасть в его кабинет, но это было невозможно по причине номер три.

Третьей был Каз.

Каз – проклятие ее существования, заноза в заднице, безумие в ее крови.

Два месяца. Два месяца с тех пор, как она встретила его на пляже. Два месяца, как он намеренно выводил ее из себя, и это было нелегко. Салем Салазар трудно было достать, но каким-то образом он задевал ее за живое. Она не знала, был ли причиной его голос, характер, странное поведение или все это вместе взятое. Но каким-то образом этот мужчина умудрялся интриговать и раздражать ее в одинаковой степени, заставляя ее мозг недоумевать, к чему склониться.

И это чувство только усиливалось, пока он не коснулся волос другой девушки.

Это заставило ее задуматься.

Она не стала делать то, что чувствовала.

Она ушла с подругами, а потом вернулась в свою комнату и попыталась обдумать, почему у нее возникли такие эмоции, и поняла, что причина могла быть в резком нарушении ее привычного распорядка. Может быть, именно поэтому она была встревожена. А может, ей не понравилось, что он разговаривает с другой девушкой, она понятия не имела почему.

Поэтому она решила игнорировать его, не обращать внимания на его слова в классе и даже не смотреть на него. А когда она попыталась? Всё стало еще хуже. Он ничего не говорил, ничего не делал, просто существовал на периферии, рядом с ней, наблюдал за ней, изучал ее, запоминал, словно она была одой чему-то.

И в течение двух месяцев это нарастало.

Росло, росло и росло.

До такой степени, что ей хотелось либо рвать себе волосы, либо расцарапать ему лицо.

Он прямо отказывался говорить с ней о чем-либо, а когда она решила, что сама не хочет с ним разговаривать? Он был везде, куда бы она ни повернулась.

Она шла в библиотеку? У него была студия в подвале, и он случайно шел мимо того прохода или стола, за которым она сидела. Она отправлялась на прогулку? Он случайно оказывался где-то неподалеку и «случайно» сталкивался с ней. Она шла на занятия? Он всегда был там, в их общем классе, сидел в своем углу, втягивая ее в дебаты, в которых она отказывалась участвовать, бросал взглядом вызовы, от которых становилось всё труднее отказаться. Не проходило и дня, чтобы они не пересекались, а в таком большом Университете, каким был Мортимер, это не могло быть совпадением.

Он делал это намеренно. Почему? Она не знала и не могла узнать, потому что он отказывался с ней разговаривать, словно она была каким-то изгоем.

Только он был ответственен за скачки, в остальном нормального, кровяного давления.

Два месяца всего этого. Он гонял ее по кругу, держал на расстоянии, но не позволял отстраниться, и это сводило ее с ума.

Что-то должно было измениться.

Что-то должно было треснуть.

Что-то должно было сломаться.

Качая головой, она шла одна по мощеной улице, тускло освещенной фонарями через каждые несколько шагов, в холодных объятиях тумана, из-за которого было еще темнее.

Продолжая идти, она обхватила себя руками и попыталась вспомнить, когда ее обнимали в последний раз. Это было на похоронах отца, где мать прижалась к ней на несколько минут, прежде чем найти другое плечо, а Салем получила череду вежливых, формальных объятий.

Иногда она видела, как Адити обнимает других людей, и понимала, что именно ее собственная отстраненность мешает девушке сделать то же самое с ней. Она знала, что ее крепко обнимут, если она попросит, но не знала, как это сделать.

И в глубине души ей было интересно, каково это – хорошее, теплое, крепкое объятие, которое может высвободить эндорфины в ее организме и ненадолго снять стресс. Может быть, даже подарить ей несколько часов спокойного сна. Может быть, даже сделать ее счастливой. Была ли она вообще на это способна? Вполне возможно, что в ее организме что-то сломалось, и она не сможет этого почувствовать даже под воздействием гормонов счастья. Она не могла сказать наверняка, поскольку никогда не проверяла эту гипотезу.

И, наверное, никогда не проверит. Она не могла себе представить, что подпустит кого-то так близко к себе.

Но что, если не нужно позволять? – прошептал голос внутри нее. Что, если кто-то просто сделает это?

Воспоминание о том, как она была зажата между теплым телом и твердой стеной, захватило ее. Он не ждал, пока она позволит ему приблизиться, он просто шагнул и прижал ее к себе, так, как хотел, а она позволила ему, уязвимая после приступа паники.

Никогда прежде она не чувствовала себя такой... живой, такой осознающей себя, как тогда.

Или с тех пор.

Она лениво задавалась вопросом, на что это было бы похоже без такой переменной, как паническая атака, возможен ли такой уровень близости или воссоздание этого чувства вне ее.

Но она заставила себя не вспоминать об этом, не думать о нем. Он более чем ясно дал понять, что это была своего рода случайность, и он играл с ней, как с игрушкой, не более того.

В тумане и в своих мыслях Салем потеряла счет времени и прошла гораздо дальше, чем предполагала, прежде чем вдали показалось высокое строение, пронзающее белую дымку вокруг.

Маяк.

Прежде чем она успела сделать еще один шаг вперед, откуда-то из тумана раздался мужской голос, которого она раньше не слышала.

— Тебе не следует находиться здесь одной так поздно.

Салем щурилась, наблюдая, как темная фигура подходит всё ближе и ближе, пока не смогла разглядеть одного из парней в серой форме, которых она несколько раз видела в кампусе, того самого, для которого Адити танцевала у костра, того, кто был с ним.

— Или рано, — поправила она его. — Зависит от точки зрения.

Он подошел ближе, его крупная фигура нависла над ней, и Салем почувствовала, как напряглась, не зная, чего ожидать.

— Пойдем. Я провожу тебя обратно, — сказал он голосом, который теперь ассоциировался у нее с туманом, и направился в ту сторону, откуда она пришла.

Она стояла на месте и смотрела ему вслед.

— Прости, но кто ты такой?

Он остановился в нескольких футах и повернулся к ней лицом. Он был красив в самом классическом, традиционном смысле этого слова, от него пахло старым, очень старым богатством, а она сама была из такой семьи.

— Барон Натаниэль Уитмор, — представился он, подходя к ней и протягивая руку в перчатке. Уитмор. Она откуда-то знала эту фамилию, слово зудело в уголке ее памяти, но ей никак не удавалось вспомнить. Должно быть, это одна из бесконечной череды семей, с которыми она сталкивалась на светских мероприятиях. Она бы не удивилась.

Она пожала ему руку, чувствуя, что ее воспитание берет вверх.

— Салем Салазар.

Он сжал ее руку.

— Я знаю. Ты очень популярна.

Она приподняла бровь. Она бы сказала «печально известна». В конце концов, у нее была репутация в их кругах.

— И как Салазар, и как… — он слегка усмехнулся, — goldengirl01?

Салем застыла, вцепившись в его руку, и уставилась на парня новыми глазами, страх пробрал ее до костей.

Откуда, черт возьми, он узнал об этом?

Она не вспоминала это имя уже много лет. Оно было похоронено и забыто.

Мог ли он быть тем самым подростком, которого она встретила в ту ночь восемь лет назад, единственным, кто мог сопоставить это имя и ее саму?

Нет. Барон был слишком шикарным, а подросток вел себя грубо.

Осторожно убрав руку, она сделала шаг назад.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Барон усмехнулся.

— Конечно, не понимаешь, Салазар.

Он направился прочь.

И хотя ей этого не хотелось, хотя всё ее существо хотело бежать в противоположном направлении, Салем глубоко вздохнула, взяла себя в руки и пошла за ним, внезапно вспомнив о ночи, о которой она не вспоминала уже много лет.

ГЛАВА 15

Любовь ведет порою нас

Тропинкой узкой. Волк подчас

По той тропе идти боится.

— Лорд Байрон, «Гяур»

САЛЕМ

Восемь лет назад

Группа Мортемия была странной.

Хотя двенадцатилетняя Салем вступила в нее месяц назад, и, хотя ее запрос еще рассматривался, она всерьез подумывала о том, чтобы покинуть ее. Либо с ней что-то было не так, либо с ними, и, зная себя, можно было предположить, что дело было в ней. Так считало большинство людей.

Единственной причиной, по которой она не уходила, был ее новый друг – Morningmansion1515.

Он был мальчиком с форума, также ожидавшим рассмотрения своей заявки, всего на три года старше ее, учился в школе, как и она, и был очень классным. Он отправил ей сообщение почти сразу после того, как она подала заявку, и спросил ее никнейм. Сначала она немного сомневалась, но он рассказал ей много интересного о себе, о том, как он рад, что через несколько лет будет учиться в Университете, о том, что его семья учится там уже два поколения, о том, что он еще не решил, какую карьеру хочет выбрать, пока она не почувствовала себя достаточно комфортно и не начала делиться с ним тоже. О своей семье, о том, что она чувствует себя не такой, как все, и одинокой, что у нее никогда не было друга.

Он сразу же сказал, что будет ее другом, и она, хоть и неохотно, согласилась.

Он был единственным другом, которого она завела, пусть и в сети, и единственным, что было хорошего в этой группе. Остальные были просто… странными. И это было нечто, исходящее от нее.

В отличие от других групп на форуме, здесь не отображалось ни количество участников, ни их активность, ни администраторы. Ничего, кроме названия. И каждую неделю администраторы группы отмечали имя пользователя и давали ему задание, которое он должен был выполнить за определенное время. Если задание не было выполнено в соответствии с инструкциями, нового кандидата исключали из группы.

Но ее удивляло, почему никто не говорил о том, насколько странной была эта группа. Она попробовала заглянуть в обычные группы и даже присоединилась к группе Университета Мортимера, в которой состояла ее сестра, чтобы посмотреть, на что это похоже, но всё оказалось совершенно иначе.

В группе Университета Мортимера все задавали вопросы, размещали фотографии и комментировали их. Они были активными и заводили друзей.

В Мортемии же не было ни одного сообщения, кроме тех, кого пользователи называли администраторами.

В глубине души она боялась, что они выберут ее и дадут какое-нибудь задание.

Телефон зазвонил, когда она бродила по улице во время званого ужина. Это был вечер пятницы, у кого-то в их части города была годовщина или что-то в этом роде, и она сбежала из дома в сад, ненавидя роскошное платье в пол, которое выбрала для нее мать. Салем быстро нарядили, затянули волосы в тугой хвост, от которого болела голова, и потащили на улицу, несмотря на ее нежелание. Иногда ей казалось, что она находится за стеклянной стеной, говоря матери, что не хочет что-то делать, а та ее просто не слышит. Отец лишь снисходительно улыбался, словно она была ребенком, и пускал всё на самотек.

Она не могла не сравнить это с тем, как они вели себя с ее сестрой. Если Оливия чего-то хотела, то это мгновенно исполнялось. Если она чего-то не хотела, никто ее не заставлял.

Не обращая внимания на горький привкус во рту, она разблокировала телефон и посмотрела на уведомление. Morningmansion1515 был единственным, кто ее понимал. Она не знала его настоящего имени, не видела его лица, поскольку он сказал ей, что в группе запрещено обмениваться именами и фотографиями лиц из соображений безопасности, но она знала, что у него красивая грудь, потому что он прислал фото.

Она открыла последнее сообщение, которое отправила ему.

Goldengirl01: Я даже не знаю, зачем я вступила в эту группу. Может, я выйду из нее, и мы сможем поговорить в другом месте?

Он только что ответил на это сообщение.

Morningmansion1515: Нет! Я уже говорил тебе. Я могу разговаривать с тобой только здесь, если хочу, чтобы меня приняли. Есть правила.

Morningmansion1515: После всего, что мы пережили, я думал, ты мне доверяешь.

Goldengirl01: Мне просто некомфортно здесь.

Morningmansion1515: Извини, но если ты хочешь быть моим другом, ты должна оставаться в группе. Ты освоишься, не волнуйся. У тебя есть я

У нее внутри все сжалось.

Ей не понравилось, как он это сказал. Но, может быть, так общаются между собой друзья? Она не знала. Некоторые моменты их разговоров всегда вызывали у нее недоумение. У нее не было никакого опыта. Должна ли она сказать ему об этом?

Ее пальцы в нерешительности зависли над клавиатурой, прежде чем что-то врезалось ей в спину, отбросив и ее, и телефон в сторону.

— Черт!

Салем подняла голову, ошеломленная и слегка шокированная неожиданным падением. По прошествии нескольких мгновений у нее в бедре запульсировала боль, и она подняла голову, чтобы увидеть свой разбитый телефон в нескольких футах от нее.

— Какого черта ты стоишь здесь в темноте?

Салем обернулась на резкие слова, забыв о телефоне, потому что ее охватил гнев. Идиот, который налетел на нее, повалил на землю, разбил телефон и причинил боль, имел наглость еще и кричать на нее?

Она приподнялась и посмотрела на мальчика, удивленная тем, что он не такой уж взрослый. Но он не выглядел так, будто пришел на вечеринку. Во-первых, он не был одет подобающим образом, а во-вторых, его одежда была слишком большой и слишком старой. Рубашка свободно болталась на его худой фигуре, как будто принадлежала кому-то другому, а джинсы были слишком выцветшими, чтобы быть купленными новыми. Он был не старше ее сестры.

— Ты что, хочешь испортить вечеринку? — спросила она, забыв о гневе из-за любопытства.

— Не лезь не в свое дело, — усмехнулся он.

— Следи за своим языком, — прошипела она в ответ, схватила телефон и встала.

Губы парня скривились, а руки сжались в кулаки.

— Я скажу «блядь», и ты ни хрена не сможешь с этим поделать. А теперь двигайся.

Она уже почти встала на ноги, когда увидела нечто, что еще больше разожгло ее любопытство.

Кровь.

На костяшках пальцев, как будто там была содрана кожа.

Она никогда не видела таких рук вживую. Никто из ее окружения не дрался до крови.

Он увидел, что она смотрит на его руки, и засунул их в карманы джинсов, спрятав от посторонних глаз, а затем пошел прочь от нее, покидая территорию. Она не знала, что побудило ее сделать это, но она побежала за ним, шагая рядом и стараясь не отставать от его длинных ног. Он был высоким, как все мальчишки, которые внезапно выросли за одну ночь. Она видела, как это происходило в школе.

— Ты кого-то ударил?

Он искоса посмотрел на нее.

— Как я уже сказал, это не твое дело. А теперь убирайся.

— Они мертвы?

Он внезапно остановился, огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто ее не слышал, а затем прошипел.

— Ты что, совсем с ума сошла? Я же сказал тебе оставить меня в покое.

Она сложила руки на груди.

— Нет, пока ты не починишь мой телефон.

Выражение его лица было бесценным.

— Прости?

Она ткнула в него пальцем.

— Из-за тебя я уронила телефон и разбила его. Ты должен его починить. Или я расскажу о тебе всем. — Было очевидно, что он прячется и не хочет, чтобы его вычислили.

Он рассмеялся.

— Почини сама свой чертов телефон. У тебя на шее висит больше денег, чем большинство людей видят за всю жизнь, — сказал он, имея в виду изумрудное ожерелье ее матери. Оно называлось «чокер», и, надевая его, она подумала, не задушили ли им кого-нибудь, за что и дали такое название.

Салем покачала головой.

— Я не могу просить родителей. Там есть сообщения… — Ее голос прервался. Сообщения были в ее телефоне, и она не знала, как объяснить это родителям или тем, кто ее знал. Этот незнакомец был ей безразличен.

— Тогда попроси своего дружка починить его для тебя, — прямо сказал он ей, полагая, что сообщения были от ее парня.

Из сада доносились голоса, и она потащила его глубже в тень деревьев, не желая, чтобы ее обнаружили беседующей с кем-то, кто явно скрывался и с кем-то дрался, с кем-то грубым, кто привел бы в ужас ее родителей, если бы они узнали. Но в этом было что-то волнительное.

— Я не могу, — сказала она, продолжая говорить тихо. — Он не мой парень, и я не могу связаться с ним без телефона. — Он наверняка подумал, что она глупая.

Парень долго смотрел на нее в темноте. Она не могла разобрать цвет его глаз в тени, только то, что они светлые.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет парня, но в твоем телефоне есть сообщения от кого-то, и их не видели твои родители? Я правильно понял?

Она подняла подбородок от его тона – того самого снисходительного тона, который она слышала от отца, когда он считал ее слишком глупой, чтобы что-то понять.

Он вытащил одну руку из кармана и протянул ладонью вверх, легкие царапины были видны даже в тени.

— Ладно, это меньшее, что я могу сделать.

Салем на секунду замешкалась, раздумывая, можно ли ему доверять, сомневаясь, вернет ли он ей телефон или убежит с ним. У нее было не так уж много данных на устройстве, только эти сообщения и номера телефонов ее семьи, которые были общедоступны.

Он, казалось, почувствовал ее колебания.

— У меня есть друг, который сможет починить его к завтрашнему дню, — заверил он ее. — Просто скажи, куда его занести, и я оставлю его в коробке для тебя. Если я этого не сделаю, ты всегда сможешь рассказать всем, что видела меня, верно?

Верно. Это имело смысл.

Она тихо вложила телефон в его руку, и наблюдала, как он убирает его в карман.

— Оставь его на стойке регистрации Восточной академии, для Салем, пятый этаж. — Она была единственной с таким именем на пятом этаже. От осознания того, что он не знает ни ее фамилии, ни ее адреса, стало легче.

— Хорошо, Салем. Увидимся позже.

Кивнув, он пошел назад в лес и исчез из виду.

Салем вернулась на вечеринку, гадая, увидит ли она снова этого парня или свой телефон.

Этого не произошло.

ГЛАВА 16

Любовь — моя религия, я могу умереть за нее. Я могу умереть за тебя. […]

Моя любовь эгоистична. Я не могу дышать без тебя.

— Джон Китс, письмо Фанни Браун

САЛЕМ

Настоящее время

От воспоминаний, вызванных этим именем, о котором она не любила думать, ее желудок налился свинцом. Она молча шла рядом с Бароном, размышляя, стоит ли прямо спросить, что именно он знает, или просто проигнорировать и надеяться, что всё пройдет само собой.

Однако с каждым шагом последний вариант казался все менее вероятным.

— Тебе должно быть интересно, откуда я это знаю, — спросил он, ничуть не смутившись, и она промолчала, высоко подняв голову и скрывая свое смятение. Если бы она затронула эту тему, признала ее, то открыла бы банку червей, которую она задвинула в самый дальний угол своего сознания и старалась не вспоминать. Она не была готова к этому, не с этим незнакомцем, которого она не знала.

После нескольких секунд ее молчания он усмехнулся, но не стал ни на чем настаивать.

Они шли в странном, неловком молчании, пока она не увидела ворота Университета.

— Если тебе интересно. — Барон остановился в нескольких шагах от входа и повернулся к ней. — Я знаю о тебе всё, Салем Салазар.

Салем посмотрела ему в глаза, отметив, что они были темными. Она сомневалась, что он знает о ней всё, а даже если и так, то не могла понять, какие цели преследовал аспирант Университета, которого она никогда в жизни не встречала.

— Чего ты добиваешься? — спросила она прямо, скрестив руки на груди.

— Ничего. — Его темные глаза сверкнули. — Мне просто нравится время от времени встряхивать ситуацию.

— Тогда зачем ты мне это сказал?

— Чтобы ты была в курсе, что я знаю.

Она моргнула, пытаясь оценить его.

Итак, он знал, что в детстве она встретила в странной компании парня, которого считала своим другом. Она думала, что это ее первый и единственный друг. Став взрослой, она не понимала, как могла быть такой глупой. Но тогда одиночество сделало дураками их всех.

Она не знала, как лучше поступить, и послала ему несколько фотографий, которые ребенок не должен был делать и тем более делиться ими с кем-то, даже если ее принудили, а после того, как у нее пропал телефон, ее исключили из группы, и эти фотографии разлетелись по всему Интернету. Все в ее школе видели их до того, как они были удалены, а ее отец похоронил историю и фотографии. Хотя, к счастью, ее лица не было видно, и семья смогла опровергнуть это, ее имя оказалось связано с этой историей и на некоторое время опорочено. В течение нескольких месяцев все мальчики в школе считали ее легкой добычей, и скандал казался ей концом света, пока все не переключились на новую тему, и в конце концов забыли о ней. Оглядываясь назад, она понимала, что больше переживала из-за того, что была слишком молода, чтобы понимать последствия всего происходящего, и из-за собственной глупости, что доверилась незнакомцу.

Она знала, что была слишком сурова к себе, она была жертвой, и то, что с ней произошло, было незаконно.

Но законность была непостоянной вещью в их обществе. Единственное, что имело значение, – это репутация. А ее репутация начала гнить.

И с тех пор она продолжала гнить.

Мальчик, который приставал к ней на вечеринке, был результатом этого. Как и то, что ее сестра вступилась за нее. После этого родители больше не давали ей телефон, только через несколько лет, когда она стала старше. К тому времени она уже замкнулась в себе и перестала разговаривать.

Она не любила вспоминать об этой главе своей жизни. Это было одной из причин, по которой она больше никогда не интересовалась этой группой или чем-либо еще, связанным с ней. Всё было похоронено и забыто, и всё, чего она хотела, – это тоже забыть.

Она была здесь, какой бы странной и неподходящей она ни была. И хотя, возвращаясь к этой теме, она чувствовала себя неловко, она не понимала, почему этот мужчина думает, что имеет над ней власть. Он должен был знать, что она привыкла к скандалам и одиночеству. Она не боялась осуждения общества.

Прежде чем она успела сказать ему, что ей все равно, волосы на ее затылке встали дыбом – голос, который она знала всем своим существом и который вызывал ответные реакции в ее мозге, голос моря и дыма, раздался прямо у нее за спиной.

— Что, черт возьми, здесь происходит, Уитмор?

Она не обернулась, но отметила, что его голос был напряженным, густым, как туман на коже, обволакивающим ее, но неосязаемым.

— Так-так-так, Ван-дер-Ваал. — Барон улыбнулся, словно знал что-то такое, чего не знал никто, и ее достаточно взволновало его упоминание о ее прошлом, чтобы поверить, что, возможно, так оно и есть. — Вышел на раннюю пробежку?

Она почувствовала, как Каз подошел к ней сзади, точно так же, как тогда, в библиотеке, только на этот раз между их телами было небольшое расстояние. Расстояние не помогло. Она чувствовала, как между ними что-то пульсирует, что-то такое, отчего ей захотелось сделать шаг назад и проверить, так ли она идеально подходит ему, как она помнила, что-то такое, что тянуло, дергало, овладевало ей. Клетки ее спины ощущались как частицы железа, внезапно попавшие в поле магнита, – они двигались, перестраивались, изменялись.

Она сжала руки в кулаки в карманах пальто и сохраняла бесстрастное выражение лица, ничем не выдавая себя стоящему перед ней незнакомцу.

— Я спросил, — раздался голос почти над ее головой, слова и дыхание задевали ее пучок, двигая его совсем немного, но достаточно, чтобы она почувствовала это своими корнями, — что, черт возьми, здесь происходит?

Барон рассмеялся, потирая руки, вероятно, чтобы согреть их, но вместо этого стал похож на стереотипного плохого парня из фильмов.

— Я мог бы спросить тебя о том же, но я почти уверен в ответе. Ты такой предсказуемый, парень. — Барон покачал головой. — Ты не единственный, кто наблюдает. Помни об этом.

Мужчина за ее спиной зарычал – зарычал – хотя она не могла сказать, предупреждение это или угроза. Звук проник в ее мозг и вызвал внутри что-то, что она не могла объяснить, – что-то новое, вроде покалывания от слуховых ощущений. Такого звука она раньше не слышала. Люди в их вежливых, цивилизованных кругах не рычали, как большие звери. Они отравляли друг друга с улыбкой на губах или наносили друг другу удары в спину, соблюдая манеры.

Что это был за мужчина?

Барон снова усмехнулся.

— Грубость тебе не поможет. Думай головой, той, что у тебя на шее.

Вся ситуация была странной, поскольку они молчали, оценивая друг друга. Было ясно, что ни один из мужчин не доверял настолько, чтобы говорить открыто в ее присутствии. Понимая, что они напрасно теряют время, Салем плавно отошла в сторону.

— Спасибо, что проводил меня, — вежливо сказала она Барону.

— С удовольствием, — столь же вежливо ответил он. — Помни, что я сказал.

Как будто она могла забыть об этом в ближайшее время.

Она чувствовала волны чего-то, исходящие от другого парня, чего-то темного, но она проигнорировала и его, и эти чувства, и вошла в ворота кампуса.

Над горизонтом забрезжил рассвет, серый свет прогонял черную ночь, осветив мир настолько, что уличные фонари стали бесполезны. Она шла обратно к жилому кварталу, не понимая, как развеять это чувство беспокойства, которое, казалось, захватило всю ее жизнь. Оно не утихало, ни когда она бодрствовала, ни когда спала, и какая-то ее часть глубоко внутри хотела просто лечь на улице, закрыть глаза и ждать, пока оно пройдет.

Она чувствовала усталость.

Звук шагов за спиной предупредил ее о чьем-то присутствии. Просто по ощущениям в своем теле она поняла, что это он, но в данный момент она была не в том состоянии, чтобы играть в его игры. Она повернулась, чтобы сказать ему об этом, но увидела, как к ней подбегает проклятие ее существования в человеческом обличье, на его суровом лице появилось мрачное, свирепое выражение, которого она никогда не видела за те месяцы, что знала его, и слова застряли у нее в горле.

— Что… — Она открыла рот, но его руки забрались в ее волосы на затылке, полностью распустив пучок, и он сжал пряди в кулак, прижав ладони к ее затылку. Ее сердцебиение внезапно участилось, дыхание стало затрудненным. Корни ее волос ожили от того, что он потянул за них, не сильно, но крепко, и нейроны и синапсы запульсировали, когда ощущения распространились по телу от точки соприкосновения.

Она подняла на него глаза, порадовавшись очкам, которые создавали барьер между ней и напряженностью, исходящей от него. Он наклонился, впившись в нее взглядом, и приблизился настолько, что его губы, ухмылку которых она ненавидела, остановились всего в дюйме.

Сейчас он не ухмылялся, его губы были плотно сжаты, красиво очерченная верхняя губа соприкасалась с более полной нижней, которая была мягкой и податливой, как она знала после того единственного раза, когда прикоснулась к его губам.

Их носы почти соприкасались, запах красок и петрикора, запах, который вызывал у нее какие-то особенные чувства, ворвался в ее сознание вместе со звуком его хриплого дыхания и шумом ее собственной крови в ушах.

Оранжевый свет уличного фонаря позади него и серый утренний свет, смешиваясь, создавали на его лице жутковатый отблеск огня и льда, а его серые глаза мерцали. Его кожа, энергия, воздух вокруг него гудели от напряжения, агрессии и какой-то силы, и она почувствовала странное желание успокоить его, охладить его пыл, чтобы он вернулся к своему естественному, хаотичному, но контролируемому состоянию.

Непроизвольно, немного нерешительно, она подняла руки к его предплечьям, обнажавшимся из-под закатанных рукавов, и впервые ощутила под пальцами его обнаженную кожу и волосы, чернила и сухожилия, твердые, как камень, мышцы под своими маленькими ладонями.

Не сводя с него глаз, она сжала их один раз.

— Привет.

Она увидела, как он глубоко вдохнул при этих словах, как его широкая грудь качнулась под толстовкой, и он прижался лбом к ее лбу, пытаясь выровнять дыхание, его пальцы зарылись в ее волосы.

— Привет, — пробормотал он в ответ, его голос стал еще тише.

Она могла разглядеть мельчайшие детали его лица так близко, каждый волосок в его брови, щетину на челюсти, вертикальную линию на лбу, маленький шрам в углу носа, который она никогда не замечала раньше, крошечную родинку у линии роста волос, прядь, упавшую на лоб. У нее зачесались пальцы от внезапного желания убрать ее с лица, чтобы она присоединилась к его длинным волосам.

Она изучала всё это, как он часто изучал ее, и старалась успокоить свое собственное, бешено колотящееся сердце, не понимая, что, черт возьми, происходит, но просто следовала своим инстинктам и наблюдала за развитием событий.

Ему потребовалось несколько мгновений, не слишком много, но всё же много, прежде чем он выдохнул и отступил назад, ослабив хватку на ее волосах, теперь лаская их, поглаживая, проводя пальцами по изгибу каждого локона, как он делал это своим карандашом два месяца назад, воспоминание об этом укоренилось в ее сознании.

Движение его рук успокаивало, почти убаюкивало, расслабляло настолько, что она могла бы заснуть, стоя посреди улицы.

Боже, как же она устала.

— Откуда ты знаешь Барона?

Эти слова вернули ее к реальности, совершенно не сочетающиеся с мягкими, почти гипнотическими движениями его рук. Его голос был жестким, как лезвие скальпеля, и резал по коже.

Она моргнула от этого контраста и, хотя могла сказать, что познакомилась с ним всего несколько минут назад, решила, что не обязана отвечать ему, не после того, как он играл с ней, не ответил ни на один из ее вопросов, трогал волосы другой девушки. Ей стало интересно, гладил ли он тогда и ее по волосам так же, как сейчас.

Вырвавшись из его объятий, чувствуя, как его пальцы перебирают ее пряди и распутывают их, она повернулась и пошла к своему зданию.

Что, черт возьми, на нее нашло от его близости – не знала, и в данный момент ей было все равно.

— Скажи мне. — Он легко догнал ее и зашагал рядом.

— И почему я должна? — Спросила она.

— Потому что.

— Спасибо, но нет.

— Ты знала его до того, как приехала сюда? Знаешь его семью?

Надо отдать ему должное, он был настойчив. Жаль, что и она тоже.

Уитмор вызвал у нее какое-то смутное воспоминание, но ничего конкретного. Она пожала плечами.

— Черт побери, — прошипел он. — Ладно. Один вопрос. Задай мне один вопрос, а потом я хочу получить ответ.

Салем замерла на месте, не в силах поверить, что после недель, месяцев безуспешных попыток выследить и загнать его в угол, что-то столь безобидное заставило его сдаться.

В ее голове роились вопросы. Она хотела задать ему так много вопросов, личных и не очень.

Где ты был до приезда в Мортимер?

Почему ты был на пляже в ту ночь, когда мы встретились?

Откуда ты знал погибшую девушку?

Знаешь ли ты что-нибудь об остальных смертях, о смерти моей сестры?

Кто были эти «они», из-за которых ты замер в библиотеке?

Почему ты сказал мне, что ничего не может быть? Не то чтобы я этого хотела, но мне любопытно? Это из-за девушки на лестничной площадке? Кто она такая и что значит для тебя?

Почему ты вдруг спрашиваешь о Бароне?

Почему ты все время следишь за мной, черт возьми?

Может быть, ты погладишь меня по волосам и заставишь мой разум немного успокоиться, приглушишь моих демонов настолько, что я смогу немного отдохнуть?

Она не знала, какой вопрос задать ему, какой из них важнее, ее разум был затуманен, он был медленным, вялым из-за недосыпания и бессонных ночей.

Ей нужно было подумать, выйти из его ауры и заставить свой мозг работать.

— Я задам его в другой раз.

Она повернулась, чтобы уйти, и почувствовала, как он схватил ее за плечо, заставив снова повернуться к нему лицом.

— Что с тобой происходит?

Салем озадаченно посмотрела на него.

— Последние несколько дней ты не в себе, — констатировал он, провоцируя ее оспорить его мнение. — Ты не встречаешься с девушками, не ходишь в библиотеку, отвлекаешься на уроках, и это не первое утро, когда я вижу, что ты так рано покидаешь кампус. Кажется, что ты еле держишься на ногах. Так что, черт возьми, с тобой происходит?

Если бы она не знала, что он наблюдает за ней, то была бы чертовски удивлена. Однако по какой-то причине произошло обратное.

Салем много лет не разговаривала, и никто из ее родных и близких не замечал этого. И вот она на несколько дней выбилась из привычного ритма жизни, и этот парень, тот, кто приводил ее в замешательство, тот, кто не был другом, не был врагом, был никем для нее, тот, кто вызывал у нее столько неприятных и не очень чувств… он заметил.

Он заметил, как она нарушила привычный уклад.

Он заметил, что она не в себе.

Он заметил, что она выглядит усталой.

Она никому не сказала ни слова о том, что ее тяготит, и все же он каким-то образом заметил это.

Впервые в ее жизни.

Кто-то увидел ее.

Нет, она не была ошеломлена. Она не испугалась. Она не отстранилась.

Она была тронута.

Она была тронута до глубины души чем-то таким простым, тем, что многие люди воспринимали как должное, тем, чего она никогда не испытывала сама.

Ее кто-то увидел.

И да, это тронуло ее до глубины души.

И не потому, что он был первым. Нет. Она хотела, чтобы именно он, а не кто-то другой, заметил в ней что-то особенное. В ее жизни были люди, которых она могла бы подпустить ближе и которые тоже увидели бы ее, если бы она не держала их на расстоянии. И всё же она впустила его в свое личное пространство, что-то внутри нее хотело, чтобы он увидел. И она наслаждалась осознанием того, что он это сделал.

Но она лишь смотрела на него, не в силах найти слов, чтобы выразить всё, что происходило в этот момент внутри. Как она могла сказать ему об этом? С чего бы она вообще начала?

Она видела, как его глаза блуждают по ее лицу, изучая черты, которые, как она знала, выглядели такими же усталыми, как и она сама. Затем он пробормотал «к черту всё» – и потащил ее за собой в противоположном направлении.

— Мое здание там. — Она указала назад, не отставая от его шага.

— Я знаю, — подтвердил он. Конечно, он знал. — Мы идем в другое место.

— Куда? — спросила она, не понимая, что он делает и зачем. Не было никакого смысла в том, что он вдруг захотел побыть с ней наедине после того, как успешно избегал ее в течение нескольких недель.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на нее, а затем направился в сторону библиотеки. Ее сердце заколотилось, но не от быстрого шага, а от намерения. Библиотека была единственным зданием, открытым в кампусе двадцать четыре часа в сутки.

— Почему?

Он не ответил, но свернул направо на тропинку, ведущую прямо к корпусу, срезая путь. Это больше походило на аллею, расположенную между двумя старыми зданиями, окутанную тенями, камни под ногами слегка поблескивали.

Она сомневалась, что в этот час в библиотеке будет хоть кто-то живой. Она не знала, почему ее тело напряглось, словно готовясь к чему-то. Он не стал бы убивать ее среди книг, хотя бумага могла оказаться острым и неожиданным оружием. Она вспомнила, что читала о случае, когда убийца использовал бумагу, чтобы перерезать горло своей жертве, а затем сжег ее, уничтожив орудие преступления и отпечатки пальцев.

Отвлекшись от мрачных мыслей, она вздрогнула от звукового сигнала в дверях библиотеки, когда он просканировал свою карточку, и заметила, что она отличается от той, что была у нее. Ее карточка была из белого пластика с университетским гербом. Его – из черного металла с другим гербом – золотым и серебряным, выбитым на нем.

Он напомнил ей о том, что она уже видела раньше.

Возможно, причина была в разговоре с Бароном, но она вспомнила, что много лет назад видела черный фон с золотым и серебряным грифом.

Мортемия.

Хотя гриф был другой. Она уставилась на карточку. Птица не сидела неподвижно, как на эмблеме, а летела, сжимая в клюве и когтях змею.

Герб изменился или это было что-то другое? Но как такое может быть? Мортемия была группой, созданной специально для Университета. Какого черта у него была эта карточка? Он был частью группы?

Неужели они пришли за ней?

Неведомый доселе ужас наполнил ее вены.

Она выдернула свою руку, и он повернулся к ней, застыв при виде появившегося на ее лице ужаса, вызванного воспоминаниями.

— Кто ты такой, черт возьми? — спросила она шепотом, ее голос был неровным, дрожащим, а проклятие сорвалось с губ само собой.

Он не сказал ни слова, просто смотрел на нее, возможно, пытаясь понять ее реакцию.

Она сделала шаг назад, и он последовал за ней.

Она сделала еще один шаг назад, и он снова последовал за ней.

— Остановись. — Она выставила руку перед собой, вглядываясь в его лицо, анализируя его поведение, все происходящее, совершенно сбитая с толку тем, что ее прошлое столкнулось с настоящим, когда она думала, что покончила с ним, тем, что он имеет какое-то отношение к этой жалкой группе. От этой мысли ее затошнило.

— Держись от меня подальше.

— Салем…

И, не слушая больше ни слова, она убежала.

ГЛАВА 17

На кой черт мертвецу цветы? Кому они нужны?

— Дж. Д. Сэлинджер, «Над пропастью во ржи»

САЛЕМ

Если бы избегание кого-то было искусством, Салем сменила бы специальность и закончила Университет с отличием.

После тревожного сна и осознания того, что Каз замешан в чем-то, к чему она не хотела иметь никакого отношения, она перешла на новый уровень избегания. Она не знала, состоит ли он в Мортемии – группе, которая, как ей было точно известно, существовала и якобы состояла из студентов-отличников, – группе, которая без стеснения слила в сеть фотографии несовершеннолетней и опорочила ей имя только потому, что она не соблюла их поганые правила, о которых она даже не подозревала. Но она знала, что не хочет иметь ничего общего с ними.

Только если они имеют отношение к смерти ее сестры и других людей.

Но инцидент с Казом дал ей повод для нового исследования – герб с птицей и змеей, которого она никогда раньше не видела.

Что это за проклятые стервятники? Сначала сон, потом эмблема. Это сбивало с толку, и, если бы она верила в знаки, она определенно подумала бы сейчас об этом.

— Ваша заявка выглядит убедительно, мисс Салазар, — сказал доктор Бейн, отвлекая от размышлений и возвращая внимание в свой кабинет. — Единственное, чего не хватает, – это двух рекомендательных писем от профессоров с одобрением вашего заявления.

Салем забрала свой файл и положила в сумку.

— К кому бы вы посоветовали обратиться?

Доктор Бейн открыл лежащую перед ним папку. В мире цифровых технологий он всё еще придерживался старой школы, предпочитая использовать ручку и бумагу. Именно поэтому сегодня утром, прежде чем прийти к нему, она распечатала свое заявление в библиотеке.

Библиотека. Карточка. Логотип.

Не думай об этом.

Прикуси щеку.

Оставайся в настоящем.

Она покачала ногами, ожидая, пока он просмотрит папку.

— Доктор Абрам ведет у вас «Введению в криминалистику», да?

— Да, — подтвердила она.

— В таком случае я бы посоветовал обратиться за письмами к ней и доктору Мерлину. Они, скорее всего, дадут вам их без проблем. У них есть опыт написания хороших писем от предыдущих соискателей.

Салем почувствовала, как при упоминании доктора Мерлина ее желудок сжался еще сильнее. Она избегала его и вне занятий, хотя всё еще пыталась найти способ попасть в его кабинет.

— Может быть кто-то другой, кроме доктора Мерлина, профессор?

Она увидела, как пожилой мужчина поднял на нее взгляд, и его проницательные глаза впились в нее.

— Есть какая-то особая причина?

Салем помедлила, а потом решила сказать полуправду.

— Я просто не чувствую себя достаточно комфортно на его занятиях, чтобы обратиться к нему с просьбой.

Пожилой мужчина ответил не сразу, внимательно разглядывая ее поверх очков.

— Это странно, учитывая, что он хвалил ваше участие в уроках, когда я столкнулся с ним. Сказал, что вы активно участвуете в дискуссиях, отстаиваете свое мнение. Он сказал, что у вас острый, ясный ум, если я правильно помню.

Черт.

— Это очень… мило с его стороны. — Она не знала, что еще сказать и начала подниматься. — Я передам вам письма в конце недели, доктор Бейн. Спасибо.

Повернувшись, чтобы уйти, она услышала, как пожилой мужчина окликнул ее.

— Салем?

Она удивленно обернулась. Он всегда называл ее по фамилии, как того требовал Университет.

— Я знаю, что это не в правилах Университета, но я должен сказать, — начал он, сложив руки на столе. — Если вас что-то беспокоит, приходите ко мне. Да, я ваш научный руководитель. Но я также был отцом дочери, которую потерял слишком рано. Я также был научным руководителем студентки, которая слишком рано ушла из жизни. Я не хочу, чтобы еще одна жизнь прошла впустую, если я могу что-то сделать. Так что, если вам нужно будет что-то обсудить, знайте, что мой кабинет всегда открыт.

Салем молча смотрела на мужчину и, растроганная, сглотнула комок в горле. Он знал, что, если она пожалуется в администрацию на его слова, это может иметь последствия. Нарушение кодекса поведения между студентами из обеспеченных семей и преподавателями противоречило правилам. Он ставил на карту свою профессиональную и академическую карьеру, предлагая ей помощь, и всё же сделал это.

И это при том, что в Университете появился консультационный пункт, созданный специально для студентов после всех смертей, произошедших в кампусе. Насколько она знала, на пляже теперь были спасатели, и частная охрана патрулировала территорию кампуса, чтобы предотвратить другие трагические происшествия.

Она задумалась, если бы кто-то раньше пошел на такой риск, могло бы это помочь кому-то из погибших студентов? Мог ли кто-то помочь ее сестре?

— Спасибо, профессор, — сказала она ему, и искренность ее слов соответствовала искренности в сердце. Она ценила его больше, чем могла выразить словами.

Доктор Бейн был хорошим человеком. Хорошим человеком, который пережил слишком много потерь, но сохранил в себе доброту. С ним мир стал лучше.

Он кивнул, и она покинула его кабинет, но его слова остались в памяти.

Мортимер менял ее, делая мягкой, какой она не была раньше. Она не знала, виноваты ли в этом ее новые друзья и их влияние, или доктор Бейн и его постоянное наставничество, или общение с проклятием ее существования, которого она избегала, или даже просто постоянная толпа студентов, повсюду болтающих о школе, вечеринках по выходным и обычной жизни.

Она чувствовала, как понемногу раскрывается, принимая тот факт, что не все в мире настроены против нее, что она сливается с толпой, не как кто-то невидимый, а как одна из людей, и это было приятно.

Она вышла из здания на улицу в редкий солнечный полдень, облака разошлись достаточно, чтобы можно было увидеть замок и кампус, залитые ярким светом, впитать цвета сада, опавших листьев и старых камней во всей их красе.

Яркое солнце согревало ее кожу, она подставила ему лицо и вдохнула полной грудью, понимая, что у нее есть неделя, чтобы получить письма. С доктором Абрам проблем не будет. Салем преуспевала в криминалистике благодаря своему интересу к этому предмету и онлайн-курсу, который подготовил ее к основам предмета. Доктор Абрам была очень довольна ее успеваемостью на занятиях и всячески поощряла желание сделать карьеру в этой области.

Но почему-то именно подпись доктора Мерлина на ее письме беспокоила ее. Она до сих пор не могла выбросить из головы кулон своей сестры на его каминной полке. От осознания того, что этот мужчина каким-то образом связан с сестрой, а она даже не может найти о нем никакой информации, в груди завязался тугой узел.

Она вдруг открыла глаза.

Может быть, она могла бы.

Она пыталась найти способ проникнуть в его кабинет с помощью правильных методов. А что, если… она попробует сделать это иначе?

Идея закрепилась в ее голове, и она направилась в «Би-би-си», точно зная, кого попросит о помощи.

***

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — ахнула Адити, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит. К счастью, из-за солнечного дня и выходных в «Би-Би-Си» было практически пусто, если не считать нескольких студентов, нашедших утешение в книге или исследовании с горячим напитком у одного из окон.

Адити отодвинулась от разделявшей их столешницы и открыла деревянную перегородку.

— Я не могу вести с тобой разговор через эту чертову штуку. Иди сюда.

Салем, не колеблясь, прошла и встала за стойку, оглядывая кафе с новой точки. Отсюда было видно всё: окна, вход, столики, даже главные ворота Университета в конце улицы. Довольно мило.

— Итак, позволь мне прояснить ситуацию, — начала Адити, снова облокачиваясь на столешницу. — Ты хочешь, чтобы я воспользовалась своей сетью и нашла кого-нибудь, кто сможет обеспечить тебе доступ в кабинет доктора Мерлина?

Салем кивнула.

— Скажи мне зачем, — потребовала Адити. — И не надо нести чушь о том, что он держит твои документы в заложниках или что-то еще. Я не идиотка.

Салем знала это. Адити была умна, даже слишком, потому что заставляла людей верить в обратное. Но все равно Салем не знала, что и как много могла ей сказать. Дело было не только в доверии. Салем в какой-то степени доверяла Адити, но дело было еще и в безопасности девушки. Она не хотела втягивать ее в опасную ситуацию, особенно когда планировала узнать правду, предложив себя на блюдечке с голубой каемочкой. Адити этого не заслуживала. Но и лгать ей она не могла.

Поэтому, как и в случае с доктором Бейном, она решила сказать полуправду.

— Я не могу быть уверена, но подозреваю, что у него в кабинете есть что-то, принадлежащее моей сестре.

Карие глаза Адити расширились.

— Какого черта? Откуда ты это знаешь?

Салем замешкалась на долю секунды.

— Потому что моя сестра однажды упомянула об этом в своем электронном письме.

Лицо Адити стало мрачным.

— Она упомянула, что оставила это в его кабинете?

— Что-то вроде того, — неопределенно ответила Салем. — Мне просто нужно зайти в его офис, хотя бы один раз, и поискать самой. От этого мне станет легче.

Нет, не станет. Потому что, если она ничего не найдет, ее напряжение еще больше усилится. А если она что-то найдет, то не будет знать, что делать. Пока, по крайней мере.

Адити на мгновение задумалась, прежде чем кивнуть.

— Хорошо.

Салем почувствовала, как ее плечи расслабились. Она даже не осознавала, насколько была напряжена, прося о помощи. Это противоречило всем ее правилам, но, зная, что это сработало, она почувствовала облегчение.

— Спасибо, — искренне сказала она Адити, понимая, что благодарит уже второго человека сегодня за то, что он для нее сделал. Может быть, где-то в мире все-таки летают свиньи?

— Не распространяйся об этом, — ответила Адити тем же тоном. — Я знаю кое-кого, кто может знать кое-кого. Я поговорю с ним.

Прежде чем Салем успела кивнуть, она услышала, как открылась входная дверь, и машинально обернулась, чтобы увидеть, как в кафе входит проклятие ее существования, его макушка почти касалась дверного косяка, и от его присутствия уютное кафе внезапно стало казаться переполненным.

Она не была готова встретиться с ним лицом к лицу. Ее психологическая подготовка была никудышной.

Даже не задумываясь о том, что делает, Салем пригнулась и спряталась под прилавком, за деревянными панелями, которые закрывали переднюю часть стойки, пряча ее от посторонних глаз. Адити бросила на нее недоуменный взгляд, затем нацепила на лицо вежливую улыбку и поприветствовала вошедшего.

— Великолепный день, не так ли? Что я могу тебе предложить? — Спросила Адити своим идеальным голосом, предназначенным для публики. Салем слышала разницу, зная ее уже несколько месяцев.

— Ответы, — сказал Каз, и ее ресницы затрепетали в ответ на его голос. Проклятье. Ей нужно перепрограммировать свой мозг и исключить эту реакцию на слуховую стимуляцию из своей жизни. Она готова была отказаться от своей любви к звукам, если бы это означало уменьшение его воздействия на нее.

Улыбка не сходила с ее лица.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, какого черта… — он сделал ударение на этом слове. — Что происходит с твоей подругой?

Какая наглость. Салем уставилась на стену перед собой, поражаясь тому, что у него хватило наглости подойти к ее подруге и потребовать ответов, словно у него были какие-то права на нее. Это было не так. Они были никем друг другу. Да, они танцевали этот странный танец уже несколько месяцев. Конечно, они оба знали, что у другого не всё в порядке с головой. Конечно, он замечал в ней какие-то мелочи, а она – в нем. Но это ничего не значило. Он просто играл с ней, а у нее были дела поважнее, требующие ее душевной энергии. Но кем, черт возьми, он себя возомнил, когда подошел к ее подруге и потребовал от нее ответов, словно Салем принадлежала ему?

— Тебе придется быть более конкретным, — не растерялась Адити. — У меня много друзей. — Так и было.

Солнечный свет, льющийся через окна рядом с главной дверью напротив стойки, отбрасывал тени, и она увидела, как его массивная фигура положила руки на стойку и наклонилась вперед.

— Не морочь мне голову, Адити.

Она никогда не слышала, чтобы его голос звучал так. Холодный. Бесчувственный. Ледяной. Он… не подходил ему, по крайней мере, той его версии, которую она знала, хотя эти знания были ограничены. Нет, он был столкновением контроля и хаоса, огня и серы, варварства, адского пламени и гедонизма, адом своего собственного подземного мира, и будь она проклята, если какая-то ее часть не хотела быть девушкой, которую он приведет в свой мир.

Холод не был его стихией.

Адити невозмутимо вздохнула.

— Я не смогу помочь тебе, если ты не будешь более конкретным.

Салем должна был отдать ей должное – девушка была храброй.

— Отлично, — услышала она его слова. — Расскажи мне, что ты знаешь о Салем, и я буду держать в тайне то, что вы делаете с Уитмором.

Адити и Барон? Парень, который вроде как шантажировал ее? Он ее друг?

Стоп, он был тем самым другом-технарем, о котором она рассказывала?

Она была в сговоре с Бароном? Знала ли она то, что он знал о ней?

Была ли она на самом деле ее подругой или очередной предательницей?

Она увидела, как побледнело лицо ее подруги, как ее взгляд на долю секунды переместился на Салем, прежде чем она снова посмотрела на мужчину, шантажирующего ее.

— Ты же не хочешь нажить себе врага, Каз, — сказала ему Адити.

Каз наклонился ниже.

— Ты знаешь, что он встретил ее рано утром на прошлой неделе? Совсем одну? Сразу после того, как вышел из твоей комнаты? Ты уверена, что можешь ему доверять?

Его голос, этот вкрадчивый тон заставили бы духов усомниться в собственной смерти, не говоря уже о простых смертных.

Лицо Адити окаменело.

— Что тебе нужно?

— Насколько хорошо ты знаешь Салем?

Адити пожала плечами.

— Полагаю, так же хорошо, как и всех остальных. Она довольно тихая, как ты уже знаешь. Очень осторожная. Держится, в основном, сама по себе. Хотя, честно говоря, я ее не виню. Достаточно тяжело проходить через всё это дерьмо и горе в одиночку, но каждый день сталкиваться с тем, что тебе бросают в лицо жестокие сверстники. Не представляю, как она справляется. Как она всё еще остается здесь, я имею в виду. Я бы сбежала в первую же неделю, будь я на ее месте.

— Она сильнее, чем кажется.

Салем ошеломленно моргнула. Ее подруга произнесла несколько очевидных вещей, о которых все и так знали, но он добавил к ним еще кое-что.

Он считал ее сильной.

Она не знала, что он воспринимал ее именно так. Она никогда не задумывалась об этом, но теперь, когда она это сделала, мысль о силе не пришла ей на ум. Для постороннего человека это могло показаться именно так, решила она. И всё же было странно приятно слышать о себе такое, особенно от него.

Парень, держа руки прямо над ее головой, отделенной стойкой, кивнул.

— А что насчет Барона? Она когда-нибудь говорила о нем?

— Нет.

— Что-нибудь еще?

— Задай конкретный вопрос. — Адити вскинула руки. — Я могу продолжать говорить, и ты не найдешь ответа, который ищешь. Так что просто спроси меня о том, что хочешь знать.

— Она когда-нибудь говорила о своей сестре?

Салем замерла, наблюдая за движением тени.

— Немного, — честно ответила Адити. — Она не говорит о своей семье. Она вообще мало о чем говорит, кроме школы и уроков.

Это было правдой.

Он сложил руки на груди, и его тень увеличилась, стала больше, нависая над ними.

— Она сказала тебе, что подала заявку на премию за выдающиеся достижения?

Салем была рада, что несколько дней назад рассказала об этом Адити и Мелиссе.

— Да, она упоминала об этом.

— Почему?

— Она сказала что-то о чествовании памяти своей сестры, если я правильно помню. Что она не хочет, чтобы это прекратилось и наложило отпечаток на ее фамилию. Награды существуют уже лет пятьдесят-шестьдесят?

Каз помолчала несколько секунд.

Бедра Салем с непривычки начали гореть от долгого сидения на корточках. Она уперлась рукой в стену и постаралась не шевелиться и не шуметь, чтобы не насторожить мужчину и не отвлечь подругу.

— Мне нужно, чтобы ты убедила ее не подавать заявку.

Салем прикусила внутреннюю сторону щеки. Какого черта?

— Почему? — Адити повторила ее мысли.

— Просто поверь мне на слово, — неопределенно ответил он. — Для ее же безопасности.

Адити подняла руки вверх.

— Ты начинаешь меня раздражать. Обсуди это с Салем. Я поддержу ее, что бы она ни решила.

Салем назвал бы Адити замечательной подругой, хотя и со своими секретами, если бы только что не узнала о ее связи с Бароном. Она показала Салем повседневные аспекты дружбы, о которых Салем и не подозревала, и это научило ее быть лучшим другом. Но ей нужно было подтверждение, что эта дружба настоящая, а не вымышленная, как она уже начала опасаться.

В ее размышления ворвалось язвительное фырканье Каза, его тень провела рукой по своим слишком длинным волосам.

— Я бы так и сделал, только она по какой-то гребаной причине решила меня избегать.

Адити на долю секунды посмотрела на нее, а затем сложила руки на груди поверх фартука «Би-би-си», повторяя позу мужчины.

— Ты что-то натворил?

— Я не знаю, — признался он, и Салем почувствовала укол сочувствия. Она могла понять, как ее реакция той ночью могла сбить его с толку, оставить вопросы, на которые он пытался найти ответы. Но в конце концов, это было не ее дело. У нее были свои воспоминания, свои травмы, и в Университете у нее были более важные дела, на которых нужно было сосредоточиться. Он и так отнял слишком много ее душевных сил и энергии, и она должна была перенаправить свои ресурсы на выполнение поставленной задачи, на миссию, ради которой она сюда приехала, – на необъяснимые смерти студентов и нелогичное самоубийство ее сестры.

Ее подруга ничего не сказала, и он тоже, просто вздохнул и пошел прочь, его тень становилась всё меньше и меньше, пока совсем не исчезла из виду.

— Ну, это было весело.

Адити протянула руку Салем и помогла ей встать. Мурашки побежали по ее ногам прямо к ступням, заставляя их дрожать. Она несколько раз подпрыгнула на месте, чтобы восстановить кровообращение, проклиная тот факт, что не надела бюстгальтер под майку и свободный повседневный кардиган, который накинула поверх нее. Ее грудь, хотя и была достаточно упругой, чтобы не носить бюстгальтер, не могла справиться с гравитацией, когда она так прыгала. Она сделала мысленную пометку никогда больше так не делать.

— Итак, ты хочешь поговорить об этом? — спросила Адити.

Салем стояла молча, давая Адити возможность самой подобрать слова.

Девушка сглотнула.

— Мы с Бароном… встречаемся уже некоторое время.

Салем не удивилась, вспомнив, как ее подруга танцевала, а мужчина смотрел на нее. Адити рано ложилась спать, пропадала по выходным, краснела всякий раз, когда говорила о своем друге-технаре – она должна была догадаться.

— Это просто физическое влечение, — уточнила Адити, и Салем не поняла, кого она успокаивала. — У него свои дела, а у меня – свои. Нам просто нравится физическая активность.

Салем подождала еще немного.

— Это он попросил тебя сблизиться со мной?

— В начале да. — Адити, к ее чести, не дрогнула. А вот Салем – да, и Адити тут же схватила ее за руки, торопясь объяснить. — Он просто попросил меня присмотреть за тобой в самом начале, но он не имеет никакого отношения к тому, что мы стали друзьями, Салем. Дело только в нас. Я сразу поняла, что ты на самом деле очень классная и одна из самых умных и непредвзятых людей, которых я встречала. Конечно, у тебя есть багаж, но у кого его нет? Это делает твое пребывание здесь еще более удивительным, и я очень горжусь тем, что ты моя подруга.

Салем проглотила этот поток слов, искренних, проникновенных слов, прозвучавших в ее адрес, и почувствовала, что ее глаза горят. Она быстро заморгала, и сжала руки подруги, впервые в своей взрослой жизни решив поверить чьему-то мнению о ней.

— Я тоже думаю, что ты очень классная.

Адити сжала ее руки в ответ и отпустила.

— Просто чтобы ты знала. — Салем поправила кардиган и повесила сумку на плечо. — Он соврал. Я имею в виду Каза, — уточнила она, чтобы успокоить подругу, хотя Адити и настаивала на том, что это ничего не значило. — Барон не поджидал меня. Я гуляла, и он столкнулся со мной, а потом проводил до ворот. Вот и всё.

Может быть, он и почти угрожал ей, но подруге не нужно было об этом знать.

Адити облегченно вздохнула.

— Каз – мудак.

Салем не возражала, но ей также не понравилось, что его так называл кто-то другой. Однако она больше ничего не сказала.

— Тебе стоит избавить его от страданий, понимаешь? — Сказала Адити, взяла тряпку и стала вытирать прилавок. — Я не знаю, что случилось, но подумай об этом, прежде чем он начнет буйствовать, угрожая всем, и сожжет это место дотла только потому, что ты его игнорируешь. Он достаточно безумен, чтобы действительно это сделать. Этот красавчик плохо переносит, когда его игнорируют.

Салем прикусила губу.

— Не думаю, что я готова с ним разговаривать.

Адити усмехнулась через свое миниатюрное плечо.

— А кто говорил о разговорах? — Она вздернула брови. — Загони его в угол и поцелуй, как ты сделала у костра. Залезь на него, как на дерево, и трахни. Похоже, он знает, как помочь тебе хорошо провести время.

— Оргазм – отличное средство от стресса, — вслух размышляла Салем, и Адити рассмеялась.

— Действительно. Иди сними свой стресс, а потом расскажи мне подробности.

Салем почувствовала, как ее губы подрагивают от этого нелепого разговора.

— Ты неисправима.

— Я знаю, — заявила Адити с гордостью.

Салем собралась уходить.

— Я вернусь в комнату, чтобы вздремнуть.

Адити зевнула.

— Везучая сучка. Поспи и за меня лишний часик.

Салем кивнула и обошла стойку, покинув кафе через заднюю дверь, которая выходила в глухой переулок, на тот случай, если он был где-то рядом. Ей нужно было обдумать всё, что произошло, и для этого ей требовались тишина и покой ее комнаты.

Быстрым шагом преодолев узкий переулок, расположенный между зданием, из которого она вышла, и другим, пустующим, она направилась по длинному маршруту, огибая территорию кампуса, и прошла через восточную часть города к маленьким задним воротам, о которых знали только жители жилых кварталов, так как они открывались рядом с ними. Хотя большую часть времени ворота были закрыты, через них можно было войти по студенческим картам.

Пока она шла, в поле ее зрения попало небольшое здание, которое она раньше не замечала, поскольку никогда не бывала здесь днем.

Местный полицейский участок.

Замедлив шаг, она рассматривала здание, забыв о событиях в кафе, ее мысли неслись со скоростью мили в минуту в совершенно другом направлении.

У нее был целый выходной, никаких обязательств, кроме долгожданного сна, и множество вопросов, которые, возможно, только возможно, могли бы найти новое направление. Это был путь, который она еще не исследовала. Может, пришло время?

Глубоко вдохнув и вопреки всему надеясь на лучшее, Салем направилась к участку.

ГЛАВА 18

Когда война закончится?

Когда я смогу позвать тебя по имени

и оно будет означать только твое имя,

а не все то, что ты оставила позади?

— Оушен Вуонг, «Лишь краткий миг земной мы все прекрасны»

САЛЕМ

Участок был небольшим, меньше, чем помещение «Би-би-си», и оформлен еще более скромно – обычное офисное помещение.

Салем уверенно вошла внутрь и подошла к единственной стойке с улыбкой, которую ее светская мама одобрила бы от всей души. За столом сидела пожилая женщина с короткими седыми волосами, ей было около пятидесяти лет, и она читала роман. Она подняла глаза, когда Салем подошел к ней.

— Добрый день! — Салем бодро поприветствовала, подражая тому, как, по ее наблюдениям, поступали люди всю ее жизнь.

Пожилая женщина улыбнулась.

— И тебе добрый день, моя дорогая. Чем я могу помочь?

Салем показала студенческий билет, радуясь про себя, что Университет был щепетильным и на нем был только герб, а все данные о студентах хранились в цифровом виде, так что ей не пришлось говорить этой милой, на первый взгляд, даме свое настоящее имя.

— Я студентка Университета, — объяснила она, прикладывая такие усилия, чтобы удержать улыбку на лице, что неиспользуемые мышцы на щеках заболели. — Старшекурсница, — соврала она. — Я подала заявку на престижную премию за выдающиеся достижения, не уверена, слышали ли вы о ней.

— Конечно, слышала. — Леди выпятила грудь. — Я работаю в этом участке почти тридцать лет, моя дорогая. Мало что об Университете я не слышала.

Салем постаралась сдержать проблеск надежды, зародившийся в ее сердце.

— Это замечательно, — с энтузиазмом сказала она. — Значит, у меня есть надежда, что вы сможете помочь мне.

— Присаживайся. — Дама ободряюще посмотрела на нее, побуждая продолжать.

— Я опрашиваю местных жителей Мортимера для исследования города. — Салем достала из сумки блокнот и присела на деревянный стул. — Обычных людей, которые живут здесь десять или более лет, и я надеюсь просто задать вам несколько вопросов. Только если вы не слишком заняты, конечно. — Она сомневалась, что здесь было много забот, – участок был совершенно пуст, ни души вокруг.

Женщина поправила короткие волосы.

— Нет, по выходным здесь мало народу, и я одна. У меня есть всё время в мире. Что тебя интересует?

Салем пожала плечами.

— Обычные вопросы, о том, как изменился город за последние несколько лет, об Университете с точки зрения стороннего наблюдателя, ну и всё такое…

Она, казалось, задумалась на долю секунды, а потом кивнула.

— Только если ты пообещаешь не упоминать мое имя.

Салем понятия не имела, кто она такая. Она просто мысленно называла ее «леди».

Она не стала этого говорить, просто кивнула и принялась быстро соображать, стараясь формулировать вопросы так, чтобы они казались безобидными, но не были таковыми.

Она сделала вид, что роется в сумке в поисках ручки, тихонько включила приложение для записи на телефоне и сунула его обратно в сумку. С ручкой в руке она лучезарно улыбнулась.

— Начнем?

Женщина-полицейский кивнула.

— Просто для протокола, могу я узнать, как давно вы живете в Мортимере? — начала Салем с самого невинного вопроса.

— Двадцать восемь лет, — ответила женщина с явной гордостью в голосе.

— Это замечательно, — согласилась с ней Салем. — Сильно ли изменился город за то время, что вы здесь живете?

Она ненадолго задумалась.

— И да, и нет. Здесь определенно стало гораздо больше людей. Бизнес растет, люди покупают дома. Нет, потому что дух города остался прежним. Мы живем общиной. Мы гордимся тем, что сохраняем наши исторические здания. За исключением, может быть, маяка, но он был заброшен задолго до того, как я начала здесь жить. Теперь никто и близко к нему не подходит. Местные легенды и всё такое.

Заинтригованная, Салем выпрямилась.

— Какие местные легенды?

— О, они очень распространены в этих краях. — Пожилая женщина махнула рукой. — Это место такое древнее, что люди придумывали о нем истории и передавали их из поколения в поколение. Про маяк говорят, что в семнадцатом веке, когда он еще использовался…

Она сделала паузу, чтобы перевести дух, и Салем задержала дыхание.

— Да, когда он еще использовался, смотрители просто взяли и исчезли. Следователи, приехавшие проверить, нашли недоеденные тарелки с едой и опрокинутые стулья, как будто они ушли в спешке, но никто, похоже, так и не понял, что произошло на самом деле. Не получив ответов, местные жители отказались подниматься на башню, чтобы включить свет, и со временем она просто вышла из строя. Теперь она просто стоит там, как мертвый остов, гниет и разлагается, но нет ни одного падальщика, чтобы питаться ей.

Образы, возникшие от ее слов, напомнили Салем стервятников из ее сна – тех, что разрывали плоть прямо у маяка.

Дрожь пробежала по ее спине, и она плотнее закуталась в кардиган.

— Это мрачная история, — пробормотала она, и пожилая женщина усмехнулась.

— Да, это так, — сказала она, постукивая пальцами по столу. — В этих краях их полно. О Мортимере ходит так много мрачных историй и легенд. Взять, к примеру, вашу библиотеку в кампусе. Знаешь ли ты, что в свое время она была тюрьмой?

Салем кивнула. Об этом она знала.

— А знаешь ли ты, что, по некоторым данным, заключенных держали не за преступления?

— Почему же еще их держали?

— Для человеческих жертвоприношений.

Салем удивленно моргнула. Дрожь, пробежавшая по ее спине несколько секунд назад, сменилась другой, пока она обдумывала этот слух.

— Что?

— Я уверена, тут нет ничего правдоподобного, — успокоила ее женщина-полицейский. — Старые места, подобные этому, порождают множество теорий заговора. В библиотеке есть несколько безумных историй об этом. Старые заброшенные здания по всему городу, у каждого из них своя история и запутанные домыслы. Даже в лесу полно скрытых мест. Если бы я начала перечислять их все, то не закончила бы до наступления ночи. Это место богато фольклором.

Проклятье.

Салем не любила жуткие истории и местные легенды, порожденные таинственным прошлым и богатым воображением. Но она не могла отрицать, что это было любопытно.

— Так или иначе. — Женщина вернулась к теме разговора. — Хотя у нас в городе есть полицейский участок, преступность настолько низкая, что я могу сказать тебе, сколько раз в этих краях происходило что-то серьезное. Лучшее место, где я жила.

Приняв ее заявление как подарок, Салем продолжила делать записи и как бы невзначай спросила:

— Приятно слышать. Что-нибудь серьезное, что вы помните?

— Просто несколько детей умерли, упокой их души, — печально сообщила пожилая леди. — Большинство – в результате несчастного случая, несколько – нет. Университет такой большой. Давление сильное. Некоторые дети не могут с этим справиться и решают покончить с жизнью. Это очень печально.

Во рту у нее появился горький привкус. Салем проигнорировала это и подняла глаза, словно для нее это было новостью.

— Это ужасно! Бедные семьи. Но Университет такой престижный, должно быть, это один или два случая, иначе мы бы об этом знали, верно?

Женщина печально покачала головой.

— Я не помню точного числа, но их было больше.

Салем продолжала водить ручкой, как будто записывала каждое слово.

— Как они скончались?

— Не могу сказать. — Леди пожала плечами. — С некоторыми произошел несчастный случай. У одной была передозировка наркотиками, другая перерезала себе вены. Это было ужасно.

Общей причины смерти не было, написала Салем.

— Так или иначе. — Леди сменила тему, явно не желая говорить об этом. — Университет – благо для этого города. Знаешь ли ты, что они дают стипендии детям, родившимся здесь? Оба моих мальчика окончили юридический факультет. Сейчас работают прокурорами.

Салем не знал об этом. Это была интересная информация.

— Это замечательно, — похвалила Салем, размышляя о том, как вернуть разговор в нужное русло, когда женщина, явно гордящаяся своими сыновьями, заговорила снова.

— Да, стипендия стала для них таким благословением, — продолжала она с воодушевлением. — Они так много работали и попали в одну из элитных студенческих групп. Это дало им столько связей. Возможно, ты знаешь ее. Название начинается на Морти. Мортимория? Мортимерин?

Салем застыла, ручка замерла над блокнотом в ее руке.

— Мортемия? — спросила она, заставляя свой голос оставаться ровным.

Пожилая леди щелкнула пальцами.

— Точно. Мортемия. Отличная группа.

Салем проглотила комок в горле и постаралась справиться с этим. Ей напомнили об этой группе трижды за неделю, в то время как она годами не вспоминала о ней. Каковы были шансы?

— Вы знаете, как они стали частью группы?

Женщина-полицейский покачала головой.

— Прости, моя дорогая. Они мне ничего об этом не рассказывали. Только название и то, как им это помогло.

Салем поправила очки на носу, просто чтобы избавиться от беспокойной энергии, наполнявшей ее тело.

— А чем занимается группа?

— Честно говоря, я не знаю. Мои сыновья проходили собеседования с их помощью.

Салем кивнула, записывая это. Затем она положила ручку и закрыла блокнот, показывая, что закончила.

— Большое спасибо за ответы. Это было очень полезно.

Леди мило улыбнулась ей.

— Конечно, моя дорогая. Было приятно пообщаться с тобой.

Салем открыла рот и сделала вид, что сомневается, наблюдая за пожилой женщиной.

— В чем дело?

— Я не хочу выходить за рамки и ставить вас в неловкое положение, — тихо сказала она, глядя на стол, как будто ее одолевали противоречивые чувства. Но это было не так. Она просто подражала тому, что постоянно делали окружающие ее люди.

— В чем дело? — снова спросила пожилая женщина.

— Я просто хотела спросить… Вы что-нибудь знаете о девушке, которая умерла два месяца назад? — Не может быть, чтобы она не знала. Она работала в участке, а прямо через дорогу, в Университете, произошла смерть, и по крайней мере в течение дня об этом писали в новостях и СМИ, а также говорили местные жители.

Дама выглядела слегка смущенной.

— Ты же знаешь, я не могу говорить об этом.

Проклятье.

Салем кивнула в знак понимания, подавляя свое разочарование.

— Я понимаю. Просто это была моя первая неделя здесь, и я тоже студентка со стипендией, — солгала она сквозь зубы. — Поэтому я немного испугалась, подумав, что на свободе разгуливает какой-то убийца. Все в кампусе так говорили.

Дама огляделась по сторонам, хотя по ее собственным словам несколько минут назад участок был пуст.

— Совсем без протокола?

— Конечно, — заверила ее Салем.

Дама наклонилась вперед, ее голос понизился.

— Это не было убийством. Она покончила с собой.

Салем была не совсем согласна. Она видела следы на запястьях девушки, свидетельствующие о том, что это было нечто большее, чем самоубийство. Либо полиция дерьмово провела расследование, что казалось ей всё более вероятным по мере того, как она понимала, что они списали все эти смерти на то, что студенты плохо переносят давление, либо женщина говорила ей неправду. Она не знала. Все, что она знала, – это то, что ни в одном из досье не было указано ни одной причины, по которой предположительно произошли самоубийства, кроме стресса.

Значит, либо следователи были некомпетентны, либо расследование было намеренно замято.

Она подозревала последнее.

— Ты не упомянула, по какой специальности учишься, моя дорогая? — спросила пожилая женщина.

Салем моргнула и ответила.

— Журналистика. — Была ли в Университете журналистика? Она не могла вспомнить.

Леди побледнела.

— О, дорогая.

Салем почувствовала, как ее глаза слегка сузились от такой реакции.

— Что?

— Ничего. — Женщина-полицейский покачала головой. — Просто… Несколько лет назад ко мне приходил поговорить один журналист. Он тоже был претендентом на премию. Тоже студент-стипендиат. Его проект был похож на твой – что-то вроде опроса об Университете. Это так похоже, что у меня возникло дежавю.

Что за черт?

Был настоящий студент с таким же дерьмовым проектом? Или он всё выдумал, чтобы получить ответы? Для чего? Может ли он помочь ей?

— Какое совпадение! — Салем не смогла сдержать удивления в голосе. — Вы случайно не помните его имя? Чтобы я могла узнать, публиковал ли он свой проект, и получить какую-нибудь помощь?

Женщина покачала головой еще до того, как Салем закончила говорить.

— Боюсь, что это невозможно, моя дорогая.

— Почему?

Она откинулась в кресле.

— Потому что его тело нашли через несколько недель после того, как он взял у меня интервью. Он прыгнул с проклятого маяка.

ГЛАВА 19

Мне так хочется тебя увидеть,

посидеть на нашем месте у моря,

где мы сможем болтать и строить воздушные замки.

— Брэм Стокер, «Дракула»

САЛЕМ

Нити сплетались, запутывались, завязывались в узлы, создавая картину.

Салем смотрела на свою доску для раскрытия убийств, впервые сосредоточившись на одном деле, которое она всегда считала аномалией, исключением, тем, что нарушало закономерность.

Возможно, это был ключ.

Она уставилась на посмертную фотографию парня. Единственный мужчина, умерший за последнее десятилетие, из всех зарегистрированных женских смертей.

Она не знала его имени. В графе его дела значилось просто – неопознанный, что означало, что его не было в записях или они не были найдены, а единственной фотографией в деле была фотография после вскрытия вместе с отчетом.

На этот раз она просмотрела отчет с большим вниманием.

Обширные повреждения тела, полученные при падении на камни под маяком. Причиной смерти стал перелом шеи. Ушибы и кровоподтеки, соответствующие удару и характеру падения. Никаких признаков насильственной смерти, никаких других отметин на теле, кроме одной.

Крошечная, почти незаметная татуировка за ухом. Какой-то символ.

Она прищурилась.

Где-то она это уже видела.

Где?

Где она ее видела?

Салем судорожно оглядела массивную доску, пытаясь определить, когда и где, как вдруг ее взгляд упал на распечатанные заметки, которые она сделала в телефоне на пляже.

Девушка на пляже, Таня.

Она видела такую же метку в том же месте на теле Тани.

Как, черт возьми, она могла пропустить это? Это было прямо у нее на глазах.

Она взяла нить и соединила фотографию Тани с неопознанным мужчиной. Затем она взглянула на всю доску, фотографии, заметки, данные, нити новыми глазами, и вдруг кое-что из этого обрело смысл.

Если парень был тем самым, о котором ей рассказала женщина-полицейский, а похоже, что так оно и было, поскольку они оба погибли, упав с маяка, а за последние несколько лет там был зарегистрирован только один случай смерти, то это означало, что он тоже опрашивал людей и задавал вопросы.

Но действительно ли он был студентом факультета журналистики? Студентом-стипендиатом? Действительно ли он работал над проектом, похожим на тот, что она выдумала, или это тоже был обман, чтобы найти ответы? Но какие ответы? И получил ли он их? Его смерть определенно указывала на это.

Он задавал правильные вопросы, подобрался слишком близко к истине, и его убрали. Именно поэтому он был единственным мужчиной, погибшим во всей этой истории. Закономерность должны были составлять женские смерти.

Вибрация телефона нарушила ее сосредоточенность. Она опустила глаза и увидела сообщение от Адити.

Адити: Получила! Код доступа — 1003#1031.

Она уставилась на первую половину цифрового кода и сжала телефон в руке.

3 октября.

День рождения Оливии.

Этот гребаный монстр.

Он издевался над ней или злорадствовал сам? Это был садизм или гордыня?

Вторая половина кода была неизвестна. Почему 31 октября? Хэллоуин? Самайн⁶? Чей-то день рождения? Юбилей? Почему эта дата была важной?

Стиснув зубы, она быстро набрала ответ.

Салем: Спасибо! Я у тебя в долгу.

Адити: Без проблем. Только будь осторожна. Если тебя поймают, у тебя могут быть большие неприятности.

Салем: Не волнуйся, я буду осторожна.

Отправив сообщение, она быстро переоделась в свою лучшую камуфляжную одежду – черные леггинсы, черную водолазку, черные ботинки, черные перчатки и, самое главное, черную шапочку, которая закрывала всю голову и позволяла контролировать ее волосы, чтобы не оставить случайных следов ДНК. Она сменила очки на контактные линзы. Она ненавидела надевать и снимать их, но они были более практичны для ее миссии. Затем она перевела телефон на беззвучный режим и сунула его в карман.

Собравшись, она вышла из комнаты, убедилась, что та закрылась за ней, и направилась к выходу из здания, к счастью, ни с кем не столкнувшись. Было одиннадцать часов субботнего вечера, и в одном из особняков старшекурсников за пределами кампуса проходила грандиозная вечеринка. Большинство студентов уже ушли туда, а те, кто еще не ушел, должны были находиться в своих комнатах и спать или заниматься.

Это было идеальное время, чтобы прокрасться незаметно, с минимальными шансами, что кто-то ее увидит. Тем не менее, покинув жилой корпус и повернув к одинокому зданию в конце кампуса, где располагались лекторий по психологии и кабинет Мерлина, она была предельно осторожной и бдительной. Ей стало все ясно с доктором, когда она узнала, что в качестве кода доступа он использовал день рождения ее покойной сестры.

Это действительно, по-настоящему заставило ее кровь вскипеть и одновременно охладило ее.

Промозглый ветер дул ей в лицо, земля была слегка влажной от сырости. Кампус в тот вечер казался еще более жутким, чем раньше. Может быть, на нее повлияли рассказанные женщиной-полицейским легенды и сказки, но, увидев огромный замок и древние башни, вырисовывающиеся на фоне ночи, кованые фонари и мощеные улицы, она почувствовала, словно перенеслась на несколько сотен лет назад, и поняла, что тогда все это выглядело точно так же.

Мортимер застыл во времени.

По ее спине пробежала дрожь.

Натянув водолазку на нижнюю часть лица, она опустила плечи и скрылась в тени, торопливо направляясь прямо к своей цели. Миновав дорожку, ведущую к воротам аудитории, она ступила на траву и пошла вокруг круглого здания, направляясь к тому месту, где, как она помнила, находился вход в его кабинет.

Чем дальше она уходила от входа, тем ближе становился лес. И хотя раньше она никогда не задумывалась об этом, сегодня ее почему-то немного потряхивало. В лесу было темно и жутко, тени исчезали в полумраке, силуэты деревьев и ветвей, шевелящихся на ветру, вдруг стали казаться темными фигурами в капюшонах, пробирающимися сквозь чащу.

Боже правый, она действительно сходила с ума.

Всё дело было в недостатке сна, ее кошмарах и разговоре, соединившихся воедино, и ни в чем другом. В лесу не было ничего, чего стоило бы бояться. Она бывала в этом кампусе в любое время дня и ночи, и никогда у нее не было причин испытывать страх.

Стрекотали сверчки. Где-то кричали ночные создания. Она вдохнула через нос, заставляя себя сосредоточиться на задаче.

Такой возможности больше не представится. Она не могла допустить, чтобы ей что-то помешало.

Наконец она нашла маленькую дверь, спрятанную в углу, где заканчивалась круглая стена, и кодовую панель, вмонтированную в стену.

Она набрала код доступа и услышала приятный щелчок замка.

Она надавила на ручку, быстро проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь, услышав, как снова сработали замки.

Кромешная тьма.

Внутри было абсолютно темно.

Только тонкий луч лунного света проникал через знакомое ей окно. Она не решилась включить ни свет, ни даже фонарик на телефоне. Из окна кабинета было видно скалу, пляж и маяк. На случай, если кто-нибудь будет бродить поблизости и случайно посмотрит на окно, она не могла рисковать тем, что кто-то узнает о ее присутствии.

Дав глазам привыкнуть к темноте, она осмотрела помещение, проверяя, не изменилось ли что-нибудь. На первый взгляд всё было по-прежнему.

Полная решимости что-нибудь найти, она направилась к каминной полке, чтобы убедиться, что вазочка для мелочей всё еще там. Только на этот раз она заметила не только кулон сестры, сверкающий в лунном свете, как хрустальная кровь. Там были и другие предметы. Украшения, которые она не узнала. Изящный золотой браслет. Пара сережек с розовыми цветами. Металлическая подвеска в форме звезды. Кольцо с бриллиантом из белого золота. Мелкие вещицы, и она точно знала, что это.

Трофеи.

Лежали открыто, на виду, где он мог их видеть, где любой мог пройти мимо, не зная, что это такое, а он упивался своей властью. Силой того, что ему всё сходит с рук.

Просто взглянув на эти украшения – драгоценности, когда-то принадлежавшие таким девушкам, как ее сестра, украшения, которые их семьи так и не получили обратно и решили, что они были украдены, – просто взглянув на них, она поняла, кем он был.

Больным. Садистом. Социопатом, возможно, психопатом. Идея выставить трофеи на всеобщее обозрение, чтобы он мог любоваться ими изо дня в день на глазах у всех, – это говорило о нарциссизме.

Несмотря на то что каждая ее частичка стремилась схватить эти украшения, кулон сестры оставить себе, а остальные отправить семьям, она не притронулась к вазочке, сжала руку в кулак, стиснула зубы и пошла дальше, чтобы найти что-нибудь еще.

Она приблизилась к его столу, но не отодвинула стул и не села, а молча открыла один из двух ящиков. Там не было ничего примечательного, только канцелярские принадлежности и несколько научных работ. Она не тронула их и попробовала открыть другой ящик.

Заперто.

Проклятье.

Как раз в тот момент, когда она начала оглядываться в поисках ключа, огромная рука внезапно закрыла ей рот, с силой прижала спиной к твердому телу и потащила к книжной полке. Она начала сопротивляться, но он был слишком большим, слишком сильным, его хватка была слишком крепкой.

— Успокойся, черт возьми, маленькая гадюка, или нам обоим конец.

Голос, проникший через ухо прямо ей в мозг, заставил ее тело подчиниться. Облегчение, которое она почувствовала, осознав, что это он зажимает ей рот и тащит назад, было доминирующим, и ей надо будет обдумать это позже, тем более что она решила, что он опасен. Он и сейчас может быть опасен. И всё же она позволила ему притянуть ее к своему огромному телу, успокаивая бешено колотящееся сердце.

Он открыл дверь рядом с книжной полкой – ту, что вела в лекционный зал, – и вытащил ее наружу, тихо прикрыв дверь за спиной и спрятавшись в темном углу.

— Не двигайся, мать твою, ты поняла? — Его тон не допускал никаких споров.

Она кивнула, или, по крайней мере, попыталась это сделать, потому что его большая рука закрыла половину ее лица, прикрытого водолазкой.

До нее донеслись приглушенные голоса с другой стороны двери кабинета.

По ту сторону кто-то был, и она чуть не попалась. Если бы этот приводящий в ярость мужчина не вытащил ее, то их бы нашли и еще бог знает что. Она внезапно дернулась в его руках, и он прижал ее к себе еще крепче, притягивая еще теснее к своему телу, прижимаясь грудью к ее спине, а лицом к ее лицу, наклонившись, прислушиваясь.

— Здесь никого нет, — произнес мужской голос, которого она раньше не слышала.

— Я получил уведомление о том, что замки отключены, — раздался голос Мерлина, и она услышала в нем гнев.

— Это могла быть техническая неисправность или проблема с проводкой, — сказал другой мужчина. — Единственный, кто знает код, – это ваш ассистент, и вы за него поручились.

Салем напряглась.

Мерлин поручился за него. Садист и психопат Мерлин поручился за Каза, своего помощника, единственного, кому он, похоже, доверял. Неужели Каз был кем-то вроде его протеже?

У нее мелькнула нехорошая мысль – он не мог иметь ничего общего с ее сестрой… Нет. Она тут же отбросила ее. Его даже не было в Университете, когда умерла ее сестра.

Но даже когда она стояла, прижавшись к нему, мышцы начали застывать, напряжение заполняло их одну за другой. Она не хотела стоять так близко к нему, особенно после того, что услышала, но у нее не было другого выхода. Проглотить подступившую к горлу желчь или рискнуть, что ее обнаружат.

Она сглотнула.

— Мне это не нравится, — пожаловался Мерлин, и второй мужчина громко вздохнул.

— Просто осмотрись, черт возьми. Если всё на месте, то пошли. Уже поздно, и мы должны быть там вовремя.

Где? На светском мероприятии?

Шаги приблизились к двери, и она, затаив дыхание, отступила назад, еще глубже погрузившись в его объятия и полностью скрывшись в тени. Казалось, он тоже не дышал.

Шаги остановились.

— Всё на месте.

По его голосу она поняла, что он подошел к каминной полке и, скорее всего, проверяет свои трофеи, чтобы убедиться, что они не тронуты. Салем никогда не была так рада, как сейчас, что прислушалась к логической стороне своего мозга. Слава богу, она не тронула ни одного предмета. Монстры вроде Мерлина, коллекционировавшие трофеи, были одержимы ими до такой степени, что могли заметить, если один из них был сдвинут хоть на долю дюйма.

Медленно шаги стихли. Послышался звук открывающейся и закрывающейся двери, снова сработали замки.

Наступила тишина.

Прошло несколько мгновений.

До нее дошло, что они не могут уйти, не открыв главную дверь и не разблокировав замки, и, возможно, снова отправив уведомление Мерлину. Нужно было дождаться, пока кто-нибудь придет, уборщики или сам Мерлин, и только потом уходить.

Тишина стала слишком громкой.

Она слишком остро ощущала размеры Каза, его близость, его непредсказуемость.

Она застряла на ночь с незнакомым мужчиной, который мог быть протеже монстра, который на ее глазах угрожал изувечить кого-то карандашом, который легко мог чуть сильнее надавить на ее лицо, задушить и сделать очередной статистикой.

Ее заперли на ночь с Казом Ван-дер-Ваалом.

ГЛАВА 20

— Вся моя жизнь — это темная комната.

Одна. Большая. Темная. Комната.

— Битлджус⁷

САЛЕМ

Тишина в лекционном зале была тягостной.

Как и полная, абсолютная темнота.

Она еще больше усиливала легкий звук его дыхания над ее головой, ощущение его большого, мускулистого тела за ее спиной, аромат, окутывающий ее чувства.

Всё это вместе взятое проникало в ее голову, соединялось с уже имеющимися там эмоциями и вопросами, смешивалось с тревогой, предвкушением и всеобъемлющей реакцией ее крови на его близость.

Она знала, что это была чистая химия, и ничего больше. По какой-то безумной причине ее молекулярные структуры реагировали на его молекулы, ее феромоны – на его феромоны, ее сердцебиение – на его сердцебиение.

Одна его рука по-прежнему закрывала ей рот, а другая легла на изгиб бедра, прямо между талией и тазом. Прикосновение было горячим, собственническим, властным, словно он имел все права на свете так держать ее за бедро.

Салем почувствовала, как ее глаза закрываются сами по себе, как тепло его ладони просачивается под ткань водолазки и проникает прямо в ее плоть, растапливая кожу, застывшую на долгие годы.

Она почувствовала, как его нос уткнулся ей в макушку, а затем остановился.

Рука, освободившая ее рот, потянулась к шапочке и сорвала ее одним плавным движением, отчего волосы рассыпались по спине. Она инстинктивно подняла руки, чтобы дотронуться до него, но его рука метнулась вперед, сжала оба запястья и опустила так, что его руки полностью обхватили ее, как бы обнимая со спины.

Она открыла рот, чтобы заговорить, но поняла, что водолазка всё еще натянута на рот, заглушая ее.

По сути, она снова была не в состоянии двигаться, когда он стоял у нее за спиной, и на этот раз не могла говорить.

Он снова глубоко вдохнул аромат ее волос, и она почувствовала, как в его груди раздался рык – вибрация передалась спине, переходя на грудь, заставляя соски возбуждаться и ныть.

Она издала звук, приглушенный тканью, и почувствовала, как его дыхание опустилось ниже и остановилось прямо у изгиба ее шеи и плеча. Он потерся носом о ткань, как огромный рычащий зверь, держащий свою добычу за шею и ласкающий ее, прежде чем открыть пасть и съесть целиком.

Она не должна была так возбуждаться от одной мысли о том, что он поглотит ее, что она станет единственным объектом его внимания, единственным обладателем его страсти, единственной колыбелью для его одержимости.

Что-то внутри нее хотело этого с яростью, удивляющей ее саму.

Ярость, которая не заботилась и не хотела думать о том, кем он был и кем мог быть.

— Сейчас это было бы так легко, не так ли? — прошептал он ей на ухо, касаясь губами раковины, отчего по ее телу пробежали мурашки. — Так просто прижать тебя к его столу и оттрахать до потери пульса.

В ее сознании возник яркий образ – ее опрокидывают на стол, ее леггинсы спущены ровно настолько, чтобы дать ему доступ, он держит ее руки за спиной, а его бедра вколачиваются в нее, двигая ее по дереву, заставляя ее глаза закатиться, напряжение, которое нарастало между ними, взрывается, поглощая в темноте, которая окружала их, была внутри них, между ними.

Ее грудь вздымалась от воображаемых ощущений, ткань натянулась, став еще более тугой, чем прежде, трусики становились всё более влажными с каждым вдохом, возбуждая ее до такой степени, какой она никогда не испытывала ни с кем другим.

— И ты позволишь мне… — прошептал его голос, тот самый голос, который заманил ее в море и заставил задохнуться в дыму, звучал ниже, раскатистее, как-то еще более возбуждающе для ее мозга. — Ведь так?

Да, она бы позволила. К черту последствия, в данный момент ей было все равно, были ли его руки в крови или краске.

— Посмотри на меня, — приказал он, и она повернула голову, внезапно обнаружив его лицо прямо перед собой, так близко, что их носы соприкасались, и его дыхание обдало ее, кофе и мята смешались с его собственным запахом краски и петрикора, и это сочетание было настолько соблазнительным, что она задыхалась от желания поглотить его.

— Черт.

Его глаза, эти ртутные, мерцающие глаза, блестели, как у дикого зверя, в слабом лунном свете, проникающем в зал из окон, в его правом ухе поблескивал пирсинг.

Их взгляды встретились в почти полной темноте.

Ее трусики были испорчены.

Он притянул ее ближе, прижимаясь всей спиной, и в нее уперлось твердое доказательство его возбуждения, огромное, – больше, чем она когда-либо видела, – его член, как стальной стержень, упирался в ее поясницу, тяжелый, горячий и пульсирующий.

А потом он приблизился, и накрыл ее губы, оставив между ними ткань свитера.

Ее глаза закрылись, а шея дернулась, желая, чтобы одежда опустилась, чтобы она могла почувствовать его губы, обнаженные и желанные.

Он остался на месте.

Она попыталась освободить руки. Его хватка усилилась, не отпуская.

Она попыталась отстраниться и повернуться. Рука на ее бедре удержала ее на месте.

Она посмотрела на него, запрокинув голову, разозленная тем, что он отказывает ей.

Ухмылка, которую она ненавидела – та, что кривила только один уголок его рта, – появилась на его лице, подстегнув ее гнев. Она издала еще больше звуков, борясь с ним, но ничего не изменилось, кроме оскорбительной ухмылки – она стала еще шире.

Прежде чем она успела подумать о чем-то другом, его лицо снова появилось в ее личном пространстве, и он сделал то, чего она не могла предвидеть, заставив застыть от удивления.

Он зажал зубами ворот ее водолазки и дюйм за дюймом, секунда за секундой, удар сердца за ударом сердца, стянул его вниз.

Медленно.

Мучительно.

Сводя с ума.

Его нижняя губа задевала ее губы, когда он продолжал свой путь, его полуприкрытые глаза смотрели на нее, посылая легкие волны ощущений от ее рта к киске, заставляя ее пульсировать от пустоты, которую хотелось заполнить. Его зубы не отпускали ткань, губы скользили по губам, спускаясь всё ниже, пока он не наклонился, и свитер полностью не исчез с ее лица, плотно прильнув к шее, теплый от прикосновения его рта.

Это был самый чувственный опыт в ее жизни.

— Ты хотела что-то сказать? — спросил он, имея в виду звуки, которые она издавала до этого, и в его тоне слышалось одновременно легкое веселье и безумное возбуждение.

Салем попыталась вспомнить, что именно она хотела ему сказать, но провода в ее мозгу перегорели, в ее системе произошло короткое замыкание в результате того странного полупоцелуя, после которого ее губы покалывало, желая большего, желая всего.

Ее губы приоткрылись, и, прежде чем она смогла остановиться, она прижалась к его губам.

Блаженство.

Вот что почувствовала она, вот что почувствовал он. Самое близкое слово, которое она могла подобрать для сравнения, которое было частью ее словарного запаса, но никогда не было частью жизни.

Беспокойство в ее организме, казалось, утихло само собой, эндорфины взяли верх, заставляя ее испытывать кайф, пока он овладевал ее ртом.

И именно это он и делал.

Он овладевал ею.

Он ласкал ее язык, наполняя ее своим ядом, который проникал под кожу и попадал в сосуды, донося его до сердца, заражая и его, пока не распространился по всему телу, подготавливая ее принадлежать ему.

Но яд никогда не был таким вкусным, как мята и кофе, которые она ощущала в его дыхании, как желание и порочность, которые она видела в его глазах, как грех и соблазн, которые она слышала в его голосе.

Она почувствовала, что стала его сосудом, вкушая плод его рта, покусывая, посасывая и привязывая себя к нему на вечность в его подземном мире.

Он издал еще один рычащий звук, и из ее горла вырвался ответный стон.

Она не осознавала, что он отпустил ее руки, пока они не обвились вокруг его шеи, чтобы держаться и не упасть, когда ее колени ослабели, и они продолжали поглощать друг друга, ее пальцы касались его волос, впервые ощущая пряди между пальцами, пока он сжимал ее волосы в кулак одной из своих рук.

Другой рукой, той, что лежала у нее на бедре, он провел по ее животу и обхватил одну из ее тяжелых грудей, сжав в своей крепкой хватке. Она почувствовала, как ее бедра двигаются сами по себе, трахая воздух, когда волна удовольствия стрелой пронзила ее насквозь. Его пальцы, – его татуированные, искусные пальцы, – кружили вокруг ее соска, не касаясь его, а проскальзывая над ним, дразня, мучая ее, и она издала звук, так похожий на мольбу, что сама удивилась.

Она почувствовала его ухмылку у себя на губах и сделала то, что хотела сделать уже очень, очень давно.

Она укусила его.

Его рука, вцепившаяся в ее волосы, откинула ее голову назад, и это властное движение разогрело ее кровь до безумия.

Она не закончила.

Она хотела большего.

Ей нужно было больше.

Она смотрела на него пылающими глазами, а он, как всегда, блуждал взглядом по ее лицу, изучая черты.

— Позволь мне нарисовать тебя.

Слова не сразу дошли до нее из-за шума крови в ушах. Она видела, как шевелятся его губы, но оцепенела от сексуальной неудовлетворенности, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, чтобы его слова проникли в ее сознание.

Его слова.

Всё остальное.

Всё.

Она внезапно отдернула руки и сделала несколько шагов от него, сердце бешено колотилось, пока она делала глубокие вдохи, чтобы успокоиться, ее тело окончательно избавилось от нахлынувшего на нее безумия, призрак его прикосновений бродил по ее коже.

Он скрестил руки на груди, и она не позволила себе опустить взгляд, продолжая смотреть на него. На него и его покрасневший, распухший рот.

Проклятье.

Она повернулась, чтобы увеличить расстояние между ними, подошла к большому письменному столу и облокотилась на него, спрятав лицо в ладонях.

Что она наделала?

Как она могла так поступить? Сразу после того, как нашла то, что нашла, в офисе Мерлина? С ним, из всех людей? Сразу после того, как выяснилось, что вполне вероятно, он мог работать с Мерлином? Но зачем ему было прятать ее, если он работал на Мерлина? Но тогда зачем Мерлину ручаться за него, если он не работал с ним в каком-то качестве?

Всё это не имело смысла.

— Посмотри на меня, — снова услышала она его приказ и проигнорировала, пытаясь упорядочить свои мысли. Да, какое-то время между ними существовало напряжение. Да, ее безумно влекло к нему, и сейчас она могла признать, что это было не просто физическое влечение. Ее привлекал его огонь, его загадочность и репутация, то, как он смотрел на нее диким, безумным взглядом, и то, как он поглощал ее, словно она была эликсиром, а он умирал. Она находила его, всего его, привлекательным.

За исключением, может быть, ухмылки, или того, как он ее провоцировал, или того, как он подпитывал их соперничество.

Она находила его привлекательным и хотела, чтобы то, что произошло, повторилось.

А для этого ей нужно было кое-что знать.

Им давно нужно было поговорить, и они не могли избежать этого, оказавшись в ловушке.

Приняв решение, она опустила руки и подняла голову, обнаружив, что он стоит у окна и смотрит на улицу.

Черт, он был притягателен.

Женское восхищение в ней усилилось, когда она увидела его фигуру в слабом лунном свете. Его силуэт заполнял раму, свет загораживали массивные плечи, которые сужались к талии, всё было пропорционально, словно художник изобразил его суровым, мужественным и совершенным.

Она встряхнулась.

Сосредоточься.

— Почему твой студенческий билет отличается от обычного? — она задала вопрос, от которого зависело, как пройдет этот разговор. Если ответ ее не удовлетворит, она намерена покончить с ним.

Он не повернулся к ней, а продолжил смотреть в окно, его профиль было мрачным, а темный свитер почти сливался с тенью. Татуировки на его шее, казалось, светились, вихри и изгибы, словно лианы, взбирались по мускулистой шее.

— Это членский билет, — лаконично сообщил он ей. Конечно, это так. Она не была идиоткой.

— Членство в чем? — спросила она, внимательно следя за микровыражениями его лица.

Оно не изменилось, во всяком случае, не сильно. Лишь едва заметно сжались его слегка припухшие губы.

— Не твое дело.

Эти слова и то, как они были произнесены, что-то всколыхнули в ее памяти. Она отбросила это и запрыгнула на стол, свесив ноги над полом.

— Мы можем поговорить начистоту, — сказала она. — Или мы больше никогда не увидимся. Выбирай.

Он повернулся и окинул ее мрачным взглядом.

— Ты не сможешь меня остановить.

Салем согласилась.

— Нет, но я могу игнорировать тебя.

— Как будто ты уже не игнорируешь, — насмешливо произнес он.

Он и не подозревал, какой холодной она может стать. Даже игнорируя его, она не была к нему равнодушна, не в глубине души. Но она знала, что может стать такой.

— Всё может стать намного, намного хуже. Ты можешь перестать существовать для меня.

Его глаза впились в ее, выражение лица стало свирепым.

— Нет, я не могу. Ты можешь пытаться сколько угодно. Что бы это ни было, заражающее нас обоих, оно никуда не денется. Поверь мне, я пытался. Я так чертовски старался держаться от тебя подальше.

Салем моргнула, услышав ярость в его голосе.

— Почему?

Он выдохнул, прислонившись к окну, скрестив руки на груди и упершись одной ногой в стену позади себя. Он выглядел так, словно хотел что-то сказать, почти начал, но потом снова вздохнул, не позволив себе произнести ни слова.

Она попробовала сменить тактику.

— Ты следил за мной сегодня вечером?

— Да, — просто ответил он.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Мне нечем было заняться.

Она сомневалась в этом.

— И что? Ты решил теперь преследовать меня?

— Почему бы и нет? — В его тоне не было ни капли раскаяния. — Ты вела себя странно, и я хотел узнать почему. Что подводит к моему вопросу. Что ты здесь делаешь?

Салем долго смотрела на него. Она не доверяла ему, во всяком случае, эмоционально, и не верила в его намерения. Но они могли всю ночь ходить вокруг да около, если ни один из них не уступит ни дюйма.

— Ответ зависит от того, что ты скажешь мне дальше, — честно призналась она.

Его глаза слегка прищурились.

— Ты знаешь о смертях?

Слова прозвучали как взрыв бомбы, некоторое время они гремели, а затем оставили после себя тишину. Она ждала, затаив дыхание, пока он долго рассматривал ее с тем же недоверием, которое она испытывала к нему.

— Да, — лаконично ответил он.

— А ты знаешь, что Мерлин может быть связан с этим? — спросила она, прижимая карты к груди.

— Да.

Она сделала глубокий вдох и сглотнула. Теперь самое сложное.

— И ты… помогаешь ему с ними?

Он энергично покачал головой.

Дыхание, которое она задерживала, вырвалось наружу. Ее напряженные плечи слегка расслабились. Она наклонила голову набок, с любопытством рассматривая его.

— Тогда почему ты помогаешь ему?

Его челюсть сжалась.

— У меня есть свои причины. Почему ты была в его кабинете?

Салем схватилась за край стола, на котором сидела, и посмотрела на движущиеся по полу тени.

— Из-за моей сестры.

На мгновение воцарилась тишина.

— Твоей сестры?

Салем снова подняла на него глаза и увидела, что он стоит прямо перед ней.

— Да, — сказала она. — Однажды я была в его кабинете и увидела там ее вещь. Я просто хотела убедиться, что мои глаза меня не обманули.

Она видела, как он пытается понять, что это может быть, перебирая список вещей в кабинете, в котором, без сомнения, он бывал бесчисленное количество раз. Он молча обдумал это, и его взгляд устремился на нее.

— Украшения.

Она кивнула.

— Он сказал, что это вещи его бывшей жены. Но я знаю, что это не так. Одно из них принадлежало Оливии.

Одна из его рук поднялась к переносице, зажав ее между пальцами, он закрыл глаза и задумался о чем-то, аура вокруг него был напряженной и серьезной. Он подошел к столу в углу, за которым обычно сидел во время занятий, и опустился на стул. Она смотрела в окно, позволяя ему думать, о чем бы то ни было, и ждала, когда он закончит.

— Салем.

Это слово удивило ее. За все время, что она его знала, она не могла вспомнить ни одного случая, когда он называл ее по имени. А тон, которым он это произнес, придал вопросу еще большую серьезность.

— Ты должна отозвать свою заявку на получение премии.

Эти слова удивили ее, хотя после подслушанного разговора с Адити не должны были.

— Почему? — спросила она, повернувшись к нему лицом и с любопытством ожидая ответа.

— Ты знаешь почему, — сказал он ей серьезным тоном.

Потому что все погибшие студенты были абитуриентами.

— Смерти, — уточнила она. — Ты должен рассказать мне больше, Каз.

Он откинулся на спинку стула, опрокинув его на задние ножки и раскачиваясь на нем, уперев руки в бока.

— Тебе угрожает опасность, — прямо сказал он ей.

— От кого? От Мортемии? — спросила она, это название сорвалось с ее губ.

Каз недоуменно посмотрел на нее.

— Что?

Его реакция сбила ее с толку.

— Мортемия? Группа наследников?

Он выругался.

— Я говорю не о какой-то идиотской студенческой ассоциации, Салем. Это серьезно. Опасно для жизни. И тебе нужно отнестись к этому серьезнее и перестать играть со своей жизнью.

Она всегда плохо реагировала на этот тон, который напоминал ей, как другие говорили ей вести себя правильно для ее же блага.

Она спрыгнула со стола, отряхнула задницу и подошла к месту, где он сидел, раскачиваясь на стуле и настороженно наблюдая за ней. Прижав одну ладонь к столу и облокотившись другой на спинку его стула, она наклонилась вперед, понизив голос.

— Похоже, у тебя сложилось ошибочное впечатление, что ты имеешь право решать, что мне делать со своей жизнью, — начала она. — Позволь мне внести ясность. Это не так. Если я захочу броситься со скалы, я это сделаю. Если я захочу прогуляться ранним утром с красивым незнакомцем, я это сделаю. Если я захочу подать заявку на премию, зная, что это сделает меня приманкой, я это сделаю. У тебя нет права голоса.

К концу тирады ее грудь тяжело вздымалась, а количество слов, вырвавшихся изо рта, удивило даже ее саму.

Он сидел неподвижно, глядя на нее своими пылающими ледяными глазами и кривя губы в этой чертовой ухмылке.

— Попробуй. Попробуй прыгнуть со скалы, и я удержу тебя. Попробуй сделать себя приманкой – я поймаю тебя. Попробуй быть с другим мужчиной – я использую его кровь и сделаю из тебя полотно.

Внезапно его руки метнулись вперед и потянули, заставив упасть на него, боком на его колени, а его руки зарылись в ее волосы движением, которое она уже знала и ассоциировала с ним.

— Может, я и не имею права решать, что тебе делать, — заявил он, не сводя с нее свирепого взгляда. — Но я, черт побери, не останусь в стороне. Пойми это.

Она уставилась на него, вернувшись в точку, откуда они начали, ее тело дрожало от адреналина и чего-то еще.

И вдруг, ни с того ни с сего, она зевнула, отчего ее пристальный взгляд стал бессмысленным.

Его губы дернулись, но не от обычной язвительности, а от веселья. Его руки стали перебирать пряди ее волос, как он делал это тогда, на улице, это гипнотизировало и убаюкивало. Так было и сейчас. Она не понимала, почему ее мозг считает, что засыпать безопасно, почему он посылает эти сигналы ее телу. Она не хотела засыпать, только не так, не с ним, не с таким количеством нераскрытых секретов между ними, не тогда, когда она не знала, что может произойти.

Но почему-то ее руки вдруг словно налились свинцом, тело отяжелело, веки закрылись, и эти ощущения все усиливались от нежных, повторяющихся движений его рук по ее волосам.

— Мы еще не закончили, — пробормотала она. Они не закончили говорить. Они еще поговорят. Но, возможно, после того, как она поспит. Он был твердым, но таким удобным. И место под его ключицей было приятным. Его ровное сердцебиение под ее ухом тоже было приятным. Это было так приятно – просто перестать думать и расслабиться.

Она вздремнет, а потом вернется к нему.

Хорошо.

Просто немного вздремнет.

Последние слова, которые она услышала перед тем, как задремать, были сказаны его мягким, тихим голосом.

— Мы никогда не закончим.

ГЛАВА 21

Почти погибшие вчера,

может быть, мертвые завтра,

но сегодня живые — восхитительно живые.

— Роберт Джордан, «Огни небес»

САЛЕМ

Салем резко проснулась.

Она села на кровати и оглядела комнату – сквозь закрытые окна проникал дневной свет, похоже, было раннее утро.

Стоп.

Ее кровать? Когда она сюда попала?

Последнее, что она помнила, – как пошла к Мерлину, как ее чуть не поймали, как Каз спас ее задницу. Потом поцелуй, самый горячий, самый страстный поцелуй, разговоры, а потом она заснула на нем.

Да. Это было ее последнее воспоминание. Когда она добралась до своей комнаты? Более того, как она попала в нее?

Словно в ответ на этот вопрос, дверь в ванную распахнулась, и Салем в панике вскочила с кровати и попятилась назад, вытянув руки в боевой стойке, готовая сразиться с тем, кто вторгся в ее пространство.

Вышел Каз.

Горячий, мокрый, полуобнаженный Каз.

Какого черта?

Его мокрые волосы были откинуты с лица, в руке он держал полотенце, которым сушил их, другое было обернуто вокруг его талии, открывая ее взгляду весь торс, и, черт возьми, какой это был торс. Упругая, загорелая, гладкая кожа обтягивала сильные мышцы, а впадины между грудью и прессом подчеркивали их рельеф. Восхитительная вена пульсировала на его шее рядом с татуировкой в виде виноградной лозы, которая обычно пряталась за воротником и под одеждой. Теперь она видела, как она спускается по его груди, сливаясь с множеством прекрасных рисунков, выполненных в основном черными чернилами с вкраплениями цвета тут и там. На левой груди красовалась звезда, окруженная крошечными виноградными лозами и завитками, соединявшими ее с крыльями на той стороне, которая исчезала из виду. На правой груди кисть пронзала кожу, кровь вытекала из раны и капала вниз, прямо в пасть змеи, обвившейся вокруг его бока, на коже которой что-то было написано. А на другом боку, рядом с прессом, сидела птица, внимательно наблюдавшая за происходящим.

Стервятник.

Этот образ отвлек Салем от созерцания, и она подняла глаза на мужчину, который смотрел на нее в ответ.

И тут она поняла, что на ней только майка и трусики, и больше ничего.

Вот черт.

Ей захотелось немедленно нырнуть под одеяло, но она сжала руки в кулаки и осталась стоять на месте, позволяя ему смотреть, сосредоточившись на более важном вопросе: что он тут делает и почему она полуголая.

Его глаза впились в нее – обнаженная кожа, полные груди с твердыми сосками, натягивающими ткань, открытый живот, крутой изгиб талии, спускающийся к бедрам, которые соприкасались, не оставляя щели для ее киски, сжимавшейся под его пристальным взглядом, вплоть до пальцев ног, накрашенных нюдовым лаком.

— Какого черта ты здесь делаешь? — Она нарушила молчание, задав вопрос, который громче всего звучал в ее голове.

— Никаких «спасибо, что отнес меня в мою комнату»? — Он бросил полотенце, которое держал в руке, в корзину для грязного белья, стоящую в стороне.

Она прищурилась, глядя на него.

— Я бы поблагодарила тебя, если бы помнила об этом.

Он пожал плечами, и Салем увидела, как напряглись отдельные мышцы на его теле, помогая этому действию.

— Я не виноват, что ты спишь как убитая.

Салем удивленно уставилась на него. Как убитая? Она? У Салем были проблемы со сном, а когда она все-таки засыпала, ее сон был ужасным, ее мучили кошмары, и она часто просыпалась. Услышать от него такие слова было шоком. Как она могла так крепко спать? Неужели она так нуждалась в отдыхе, что ее разум полностью отключился?

— На самом деле, — сказал он, подходя к ее кровати, — я тоже несколько часов спал как убитый. Так хорошо, что не думаю, что в ближайшее время покину твою постель.

Сказать, что Салем пыталась осмыслить происходящее, было бы преуменьшением. Когда он спал в ее постели? Они спали вместе?

И как, черт возьми, они вообще выбрались из лекционного зала?

Прежде чем она успела задать хоть один вопрос, он отбросил полотенце в сторону и забрался на ее кровать, на несколько секунд показав ей свой очень твердый, скульптурный зад.

— Я скоро уйду, — сказал он ей, явно не понимая, что она всё еще пытается осознать происходящее, ее мозг в данный момент работал медленно.

— Просто приляг ненадолго.

Он хотел, чтобы она легла в постель, – в ее постель, в которую он забрался, не спросив ее разрешения, после того как воспользовался ее ванной, в которой принял душ, используя ее полотенца, и при этом был голым?

Полная абсурдность всего этого поразила ее до глубины души, и Салем сделала то, чего не делала уже много-много лет.

Она начала смеяться.

Салем смеялась, держась за живот, наклонившись вперед, громкие звуки, которые она не издавала уже более десяти лет, вылетали из ее рта и наполняли комнату. Она смеялась до тех пор, пока не покраснела, и слезы не потекли по ее щекам, она смотрела на него, а он наблюдал за ней с легким весельем.

— Ты сумасшедший, — прохрипела она, когда смогла справиться с собой, всё еще хихикая. — Совершенно сумасшедший.

— Из-за тебя? — задумчиво произнес он, расслабившись, как король, в ее постели. — Да.

Это вызвало у нее очередной приступ.

Она упала на кровать поверх одеял, не в силах больше стоять, всё еще держась за живот, и вдруг оказалась на спине.

Волосы разметались по светло-голубому покрывалу, руки были закинуты за голову, когда она подняла взгляд и увидела, что он навис над ней. Его обнаженная грудь прижималась к ее напрягшейся груди, соски терлись о него, и только ткань разделяла их. Он оперся на один локоть, а другой рукой взялся за ее распущенные волосы, вытягивая и расправляя пряди по своему вкусу, его глаза сосредоточились на задаче, а она – на нем.

— Что мы делаем? — тихо спросила она, слова прозвучали как шепот, ее мозг действительно пытался понять, что происходит.

— Я не знаю, — ответил он, и в его словах прозвучала искренность. — Но мне это нравится.

Ей тоже. И это было опасно. Потому что что-то сдерживало его, тянуло к себе, воздвигало между ними стену, которую он не мог разрушить. И пока она не узнает что это было, она не сможет ему доверять.

Ее взгляд на мгновение метнулся к доске для расследования убийств, и она с облегчением обнаружила, что та скрыта чехлом, который она заказала специально. В ее комнату никто никогда не заходил, но на всякий случай ей нравилось соблюдать осторожность. Хотя любой мог понять, что под ней находится какая-то доска, ее содержимое было скрыто до тех пор, пока ее не откроют.

Но сейчас она была недостаточно осторожна, устремив на нее взгляд.

Наблюдая за ней, он уловил, что ее внимание рассеялось, и поднял голову, чтобы посмотреть, что там.

Салем потянулась к его губам, чтобы отвлечь.

Это сработало.

Он полностью повернулся к ней, наклонив голову набок и заставляя ее приоткрыть губы, и она сделала это, ее тело снова затрепетало от того эффекта, который он, казалось, оказывал на него. Их дыхание стало тяжелым, простыни шуршали, когда они двигались, языки знакомились друг с другом, пробовали, поглощали.

Его рука провела по ее шее, по груди, ущипнула сосок и заставила ее выгнуться, а затем спустилась по животу и остановилась на трусиках. Салем двинула бедрами в молчаливом приглашении, и он просунул руку между ее ног, прямо к ее киске, между его пальцами и ее стенками, сжимающимися и мокрыми от возбуждения, оставался только тонкий слой хлопка.

— Ты чертовски мокрая, — проговорил он над ее губами, и она застонала, прикусив в ответ его губу. — Кто-нибудь раньше владел этой киской?

— У меня уже был секс.

— Я спрашиваю не о мудаках с вялыми членами, которые оставляли тебя неудовлетворенной.

— Откуда ты знаешь, что они меня не удовлетворяли? — размышляла она вслух.

Его глаза потемнели, зрачки почти полностью поглотили серый цвет.

— Потому что они не владели твоим разумом так, как я.

Салем уставилась на него, прозревая от правдивости его слов. Он был прав. Она еще никогда не испытывала такого проникающего до костей удовлетворения, которое, как она подозревала, он заставит ее почувствовать.

— Мой разум тебе не принадлежит, — сказала она ему, пытаясь развеять его заблуждения.

Он усмехнулся и поцеловал уголок ее рта.

— Я владею твоим разумом. Я собираюсь владеть твоим телом. А потом я заберу твою душу. Потому что ты придешь за моими, не так ли? Разумом, телом и душой. А теперь скажи мне, кто-нибудь раньше владел этой киской?

Салем покачала головой.

Из его груди вырвался этот удивительный звук, похожий на рычание, и она прижалась к нему, извиваясь на кровати, нуждаясь в облегчении, ища его. Но он продолжал безжалостно дразнить ее, просто поглаживая по трусикам, отказывая ей, возбуждая ее, распаляя ее.

Решив, что нужно что-то предпринять, она опустила руку и попыталась сдвинуть ткань в сторону, но он взял оба ее запястья и завел их ей за голову одной рукой – той, на которую опирался.

— Каз, — взмолилась она и услышала его ругательство.

— Умоляй меня снова, маленькая гадюка, — прошептал он ей в губы. — Зарази меня своим ядом.

Это было безумием, что она подумала о его поцелуе как о ядовитом, и он думал о ней так же. Возможно, они оба были ядом. Может быть, они оба были противоядием. Может быть, то, что, как они думали, заразит их и, в конце концов, излечит.

Ей не было стыдно просить об облегчении.

— Каз, пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? — настаивал он, водя указательным пальцем туда-сюда по хлопку.

— Пожалуйста, позволь мне кончить, — выдохнула она, трепеща ресницами. — А если не можешь, то отпусти меня, чтобы я могла сама о себе позаботиться.

Его палец замер после ее слов, а губы растянулись в ухмылке. Затем он полностью обхватил ее ладонью.

— А что, если я не отпущу тебя? Что, если я буду держать тебя прямо здесь, на грани оргазма? Что тогда, а? — Он уткнулся носом ей в шею, вызывая новые ощущения повсюду.

Она застонала, почти на грани слез.

Она, Салем Салазар, холодная, фригидная сука, была готова плакать и умолять в руках мужчины. Кто бы мог подумать?

— Я сделаю всё, что ты захочешь, — предложила она, лишь бы подстегнуть его к действиям.

Он наклонился, глядя на нее сверху вниз.

— Это опасное предложение для такого мужчины, как я, маленькая гадюка. Я могу осквернить тебя, уничтожить, нанести непоправимый вред. Ты хочешь этого?

Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Я хочу тебя. — Она признала правду, которую слишком долго отрицала.

— Черт! — На этот раз он застонал, прислонившись лбом к ее лбу. — Ты меня прикончишь.

Салем завороженно следила за выражениями, мелькавшими на его лице – хмурым взглядом, который можно было принять за гнев, но она знала, что это желание, сжатой челюстью, что можно было принять за ярость, но она знала, что это контроль, дикостью в его глазах, которую можно было принять за безумие, но это была потребность. Потребность в ней.

Он смотрел на нее долгую секунду.

— Я хочу две вещи.

Салем выжидающе смотрела на него.

— Я хочу нарисовать тебя, — повторил он то, что сказал ей после их первого настоящего поцелуя. Салем не знала, что это значит, но ей было любопытно посмотреть, как он работает, и увидеть его рисунки.

Она кивнула.

— Хорошо.

В его глазах сверкнул триумф, в них появилось почти безумное выражение, когда он прижался к ее губам глубоким поцелуем, от чего у нее поджались пальцы на ногах.

Салем облизнула губы.

— А второе?

— Я хочу, чтобы ты показала мне, что на ней, — сказал он, кивнув в сторону доски.

Салем замерла.

Она не могла показать ему это. Это было ее расследование, ее заметки, ее теории – всё в одном месте. И она не знала, как он отреагирует на его глубину и как воспользуется этим.

Салем сглотнула.

— Я тебе не доверяю.

Он усмехнулся.

— А я не доверяю тебе. И что?

Это было самым важным. Доверие было первостепенным, ключевым, могущественным. Если она не могла доверить кому-то свой багаж, как она вообще могла делиться чем-то?

Салем отстранилась. Оргазм того не стоил. Она могла бы воспользоваться своей рукой позже и добиться того же результата.

— Значит, этим ты можешь поделиться только с доверенным лицом? — размышлял он вслух, делая свои выводы, причем правильные. — Покажи мне, и я заставлю твои ноги дрожать, — предложил он, двигая рукой так, что жар стрелой пронесся по ее спине.

— Нет. — Она решительно покачала головой. — Я могу кончить сама после того, как ты уйдешь.

— Я не уйду, — спокойно заявил он. — Пока ты не покажешь мне, что там.

Салем молчала, приготовившись к его агрессивным действиям. Но к чему она не была готова, так это к тому, что он внезапно отпустил ее и, сорвав с нее трусики, раздвинул ноги. Ее грудь тяжело вздымалась, когда он остановился, глядя ей в глаза, и она прикусила губу, раздвигая ноги еще шире. Он набросился на нее, как изголодавшийся зверь.

Бедра Салем напряглись, мышцы задрожали, когда он прижал ее к себе, его рот пробовал ее на вкус, а язык дразнил, проникал в нее и выходил обратно, ласкал клитор, снова и снова, пока она не задрожала, не закричала, не попыталась уклониться от него, но он прижал ее к себе, не позволяя ей отодвинуться.

Благодаря его пальцам, ее возбуждение уже достигло максимума, и она начала быстро, стремительно подниматься на вершину, ее груди вздымались, когда она обхватила их ладонями, теребя соски, чувствуя, как ее наслаждение связано с его очень, очень талантливым ртом. Он поднимал ее всё выше и выше, и внезапно, как раз в тот момент, когда она увидела звезды в глазах, он остановился.

Он, блядь, остановился.

Салем впервые услышала, как из ее горла вырвалось рычание, скорее животное, чем изысканное.

Она посмотрела на него – он стоял у нее между ног, его рот был мокрым от ее влаги, и от этого вида ее киска сжималась.

— Убирайся.

— Покажи мне… — Он поцеловал ее клитор, не обращая внимания на ее слова. — И я тебя уничтожу.

Она хотела быть разрушенной, быть опустошенной, быть абсолютно уничтоженной.

Она также хотела доверять ему, знать, что у нее есть такая возможность, что она может, и, что еще важнее, она хочет, и он не разрушит это доверие.

Когда она ничего не сказала, он снова принялся за нее.

Он опять довел ее до края, остановился и спросил о том же.

Снова, и снова, и снова, пока она не превратилась в такое стонущее, измученное месиво, что ей хотелось только одного – повернуться на бок и спрятаться от всего мира.

После четвертого раза она сбилась со счета.

После следующего – потеряла сознание.

***

Когда Салем пришла в себя, она чувствовала себя так, словно с нее содрали кожу, ее защитные стены были полностью разрушены, а эмоции были более уязвимыми, чем когда-либо. Она повернулась на бок на кровати, ее глаза горели, как от забытых в них контактных линз, так и от избытка чувств.

Она снова была одна.

Как всегда.

Одна и сама по себе.

Слезы текли по ее лицу, впитываясь в подушку. Горло сжалось, она захлебнулась рыданиями, не понимая, что происходит. Ничего не произошло. Ничего. Никто не умер, никто ее не оскорбил, не произошло ничего плохого. Поэтому она не знала, почему плачет. Она редко плакала, если вообще плакала.

Должно быть, дело было в гормонах, в чем же еще? За последние двадцать четыре часа ее гормональный фон сильно менялся. Наверное, дело в этом.

Но осознание этого не остановило ее дрожь, ощущение пустоты в животе и непрекращающихся слез.

Она в отчаянии уставилась в окно, позволяя тому, что бы то ни было, пройти, чтобы мозг и тело успокоились.

И вдруг она почувствовала движение позади себя.

Она повернулась на кровати, потрясенная, и увидела его, всё еще спящего в ее постели.

Он был рядом.

Она легонько коснулась его груди, чтобы убедиться, что он настоящий, и почувствовала под ладонью теплое тело.

Слезы продолжали течь по ее лицу, но на этот раз совсем по другой причине.

Он не ушел.

Он не оставил ее одну.

После всего, после того как она снова и снова отказывала ему, он всё еще был рядом.

С тех пор как спас ее в кабинете Мерлина, всю ночь и до утра, от лекционного зала до ее комнаты, он мог бросить ее и уйти, но он остался.

Он не оставил ее одну.

Эта мысль постоянно крутилась у нее в голове, и она сделала то, что давно хотела сделать. Она прижалась к нему, прильнув так, словно была создана для этого, его твердость и ее мягкость слились воедино и встали на свои места, как кусочки пазла.

Его руки совершенно естественно обняли ее во сне, и она выпустила застрявший в горле ком. Она запомнила каждую деталь, ощущение его рук, его прижатого к ней тела, которое просто поддерживало и дарило утешение, которого она, сама того не понимая, жаждала. Она была голодна, так голодна по этому, просто по чему-то такому простому. Люди так или иначе нуждались в других людях. Но самое главное – люди нуждались в привязанности: дети – в родительской, подростки – в дружеской, взрослые – в привязанности возлюбленных и семейной. У Салем никогда не было ничего из этого. Ее родители, несмотря на доброе сердце, никогда не понимали ее и не проявляли той привязанности, на которую, как она видела, они были способны по отношению к ее сестре. Сестра никогда не проявляла к ней особой привязанности, потому что Салем сама блокировала ее большую часть их жизни. Оглядываясь назад, она задавалась вопросом, в какой степени в этом была виновата сестра, а в какой – она сама, насколько разрушенные отношения с матерью были вызваны ее собственным бременем. Возможно, ей нужно было все переосмыслить. О друзьях не могло быть и речи, и у нее был всего один сексуальный партнер, просто чтобы доказать себе, что она не сломлена, что она может заниматься сексом, несмотря на тяготивший ее багаж, что она преодолела свои травмы. Не то чтобы это сработало. Весь опыт длился не более десяти минут и оставил ее такой же отстраненной, какой она была раньше. Тогда она решила, что в следующий раз переспит с партнером, которому сможет доверять больше, чтобы это было не так клинически и более эмоционально. Салем никогда не любила себя, так как же она могла ожидать этого от кого-то другого?

Когда она уютно устроилась в его теплых, сонных объятиях, ее нос горел, глаза были влажными, грудь болела, она почувствовала вкус ласки, почувствовала, каково это, почувствовала всё. Она чувствовала себя защищенной от всего мира, людей и даже от самой себя.

И она хотела этого.

На нее нахлынуло осознание. Если не с ним, то с кем-то другим, но теперь, когда она попробовала, ей хотелось испытывать это всю оставшуюся жизнь.

Салем посмотрела на его спящую фигуру, испытывая странную благодарность к нему и что-то еще, что-то, что расцвело в холодной зимней стране ее сердца, когда она нашла его рядом.

Он не оставил ее одну.

Возможно, она больше ничего о нем не знала, но одно знала точно – он не оставил ее одну, когда у него были на то все причины, и на данный момент этого было достаточно.

ГЛАВА 22

Не следует считать любовь вечной;

надо понимать, что это человеческое чувство.

— Симона де Бовуар,

Дневник студентки философского факультета: Том 1, 1926-27 гг.

САЛЕМ

Проснувшись в следующий раз, она почувствовала себя более отдохнувшей, чем когда-либо за долгое время.

Она зевнула, оглядела свою маленькую комнату и увидела, что за окном сгущаются сумерки, солнечный свет исчезает с наступлением темноты. Она проспала весь день. Хорошо, что были выходные.

Чувствуя себя разбитой, она тихонько встала с кровати и увидела, что Каз всё еще мирно спит, повернувшись к ней спиной, а на ней красуется массивный череп с множеством традиционных рисунков. Всё его тело было произведением искусства, которое она хотела, не торопясь, обвести пальцами.

Оставив его дремать, она на цыпочках направилась в ванную, по пути прихватив свежую одежду. Раздевшись, она встала перед зеркалом и оглядела себя.

На шее красовался засос, которого она даже не почувствовала в тумане своего страстного желания. Губы были припухшими, как и глаза. Лицо выглядело опухшим, а по щеке вертикально спускалась складка от подушки. Ее волосы, которые она никогда не оставляла распущенными во время сна, лежали вокруг лица огромным беспорядочным облаком, а локоны были похожи на змей. Может, поэтому он называл ее маленькой гадюкой? Из-за ее кудрей?

Покачав головой, она сняла свои контактные линзы и почистила зубы. После этого она включила холодную воду, которую предпочитала, и шагнула в душ, позволяя воде залить волосы, лицо и все тело.

Не прошло и нескольких секунд, как волосы у нее на затылке встали дыбом.

Она повернула голову и увидела Каза без рубашки, но в джинсах, стоящего в маленькой ванной комнате, которая от его присутствия стала казаться еще меньше, прислонившегося к стойке, скрестившего руки на груди и наблюдающего за ней.

Салем отвернулась и, зная, как он одержим ее волосами, взяла в руки шампунь. Аромат хвои и цветов заполнил крошечное пространство, и она налила немного средства на ладонь, не забывая, что он наблюдает за ней. Не торопясь, она вмассировала шампунь в кожу головы, позволяя ритуалу расслабить ее. Несколько минут ушло на то, чтобы вымыть волосы и нанести на них кондиционер, а он всё это время оставался в той же позе, наблюдая за своим личным шоу.

Наконец она обернула полотенце вокруг волос, а другое – вокруг тела и вышла, почти вторгаясь в его личное пространство в этой крошечной ванной. Он не подвинулся, просто притянул ее к себе, и его серые глаза впились в ее умытое лицо.

— Ты можешь поставить богов на колени, ты знаешь это? — тихо прошептал он, сжимая ее бедра, а затем его руки переместились к уголкам ее глаз, обводя их, как он уже делал. — Один взгляд этих глаз в былые времена мог толкнуть мужчин на убийство. И до сих пор может.

Салем склонила голову набок.

— А тебя он бы толкнул на убийство?

Он притянул ее ближе.

— О, маленькая гадюка. Это толкнет меня дальше.

— Что дальше убийства?

— Проклятие.

Салем посмотрела на него глазами, которые он так любил.

— Ты не ушел.

— Ты не хотела, чтобы я уходил, — просто ответил он, и Салем почувствовала удивление. Как он мог это знать, когда она сама не знала?

Он потрепал ее по голове.

— Я владею твоим маленьким прелестным умом, Салем. Я знаю ход твоих мыслей. Как ты думаешь, почему я так часто провоцировал тебя во время занятий?

Чтобы узнать, как она реагирует и что ответит. Он всегда так поступал с ней – придирался, заставлял реагировать больше, чем кого-либо другого, и Мерлин никогда его не останавливал. Для кого-то другого это выглядело так, будто он издевался, создавал какое-то соперничество, но теперь она понимала, что он делал. Он изучал ее образ мыслей и поведение.

Проклятье.

Но, говоря о занятиях, он напомнил ей о Мерлине и обо всём остальном, что произошло.

В доказательство того, что он действительно знал, как работает ее мозг, он понял ее незаданный вопрос.

— Ты хочешь знать, как мы выбрались?

Она кивнула.

Он убрал руку, нежно гладившую ее лицо, и полез в карман джинсов, доставая оттуда металлический ключ старого образца, судя по всему, очень старый.

— Это отмычка. — Он показал его. — Открывает почти все аудитории и залы, особенно те, где нет цифровой клавиатуры.

Она даже не подозревала, что такое возможно. Она выросла в доме, где в каждой комнате были свои ключи и замки. Для нее это было очень необычно, очень круто.

— Откуда он у тебя? — спросила она, взяла ключ из его рук и взвесила на ладони. Он был тяжелым.

— Одно из преимуществ моего членства, — сказал он, забирая его и снова пряча в карман.

— Может быть, ты расскажешь мне что это за членство? — отважилась спросить она, но он покачал головой, прежде чем она успела закончить вопрос.

— Нет. Это для твоей же безопасности.

Это означало, что всё, во что он был вовлечен, было опасным, настолько опасным, что и она оказалась бы в опасности, если бы он рассказал ей. И это была не Мортемия, что она поняла по его реакции.

Тогда что же это было, черт возьми?

— После того как ты отключилась, — сообщил он, — я взял тебя на руки и принес прямо сюда. К счастью, вокруг никого не было, так что забраться в твою комнату было довольно просто. Тебя беспокоила твоя одежда, поэтому я снял ее и оставил тебя в покое. Я собирался уйти, но…

Он замолчал, отведя глаза в сторону, куда-то за ее плечо, словно погрузившись в свои мысли.

— Но? — подсказала она, положив руки ему на грудь, желая, чтобы он вернулся и продолжил.

Он, казалось, пришел в себя от ее прикосновения, и она сделала мысленную пометку на будущее, на всякий случай.

Прикосновение возвращало его.

Он посмотрел на нее и глубоко вздохнул, его взгляд был неуверенным, нерешительным.

— Давай заключим пакт о доверительном разговоре.

Отличная игра слов.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что всё, что мы скажем друг другу, никогда не выйдет за пределы этой комнаты, — уточнил он, его взгляд был напряженным. — Это значит, что мы с тобой унесем это в могилу, несмотря ни на что.

Это прозвучало как шаг вперед, как попытка довериться. Она кивнула.

— Хорошо.

Он обнял ее лицо и впился в ее губы глубоким, страстным поцелуем, покусывая нижнюю губу до тех пор, пока она не приоткрылась, и он не втянул ее в себя. Салем приподнялась на носочках и позволила ему полакомиться, а когда он улыбнулся, прикусила в ответ.

Он отстранился, и она увидела красную каплю на его губах.

— Пришлось закрепить сделку.

Ей захотелось закатить глаза. Варварское чудовище.

— Итак, доверительный разговор, — начал он, и Салем сосредоточилась, намереваясь выслушать то, чем он был готов поделиться, надеясь, что это не будет признанием в том, что он серийный убийца или собирается им стать. Со всем остальным она могла справиться и сохранить в глубинах своего разума.

— Могу ли я также рассчитывать на то, что ты не станешь больше ни о чем меня спрашивать, если я тебе расскажу то, что могу?

Салем помедлила. Учитывая ее любопытную натуру, это может оказаться непростой задачей, но она все же кивнула.

Его руки сжались на ее бедрах, когда он продолжил их прерванный разговор.

— Я собирался уйти, но твоя кровать показалась мне слишком притягательной.

Салем ждала.

И ждала.

Сбитая с толку.

В этом и был секрет? Ее кровать выглядела притягательной? Что?

— Хорошо, — протянула она, пытаясь понять, что он хочет сказать.

Он сделал еще один глубокий вдох.

— Я не спал в постели больше года, Салем.

Салем в шоке уставилась на него. Что он имел в виду? Не спал в постели больше года? Что? Как он мог не спать в постели больше года? Где, черт возьми, он тогда спал? Почему?

— Не спрашивай, — напомнил он ей, сохраняя серьезность. — Не сейчас.

Салем проглотила слова, прикусив губу в том месте, где только что он ее укусил.

Что-то с ним было не так с самого начала, секреты окутывали его, как саван, и, узнав один, еще больше поднималось из-под земли, словно призраки, призванные темной ночью.

Она не знала как на это реагировать. Поэтому она задала единственный вопрос, который вертелся у нее в голове, чтобы понять, насколько далеко может зайти ее разговор о доверии.

— Могу ли я быть уверена, что ты не убьешь меня? — серьезно спросила она, впиваясь ногтями в его грудь от испытываемого ею напряжения.

— Да, — заверил он ее, его голос был твердым и непоколебимым. — Твое убийство не входит в мои планы.

— Тогда что же?

— Овладеть тобой, — пробормотал он, целуя уголок ее рта. — Пока.

— А потом?

Она увидела, как застыло его лицо, и проигнорировала легкую боль, которую ощутила в груди.

— «Потом» не может быть ни в одном из наших обещаний, Салем, — серьезно сказал он ей. — Моя миссия здесь не позволяет мне даже находиться рядом с тобой, не говоря уже о чем-то большем.

— Тогда почему ты здесь? — пробормотала она, и сердце ее заколотилось в ожидании его ответа.

Он рассматривал ее, его глаза блуждали по ее лицу.

— Потому что я был человеком на пути к проклятию, а вместо него увидел спасение. Потому что, находясь рядом с тобой, я чувствую нечто большее, чем ярость. Потому что хаос внутри меня утихает, когда я рядом с тобой. — К концу фразы его голос дрожал, а руки властно сжимали ее. — Ты стала моей музой, маленькая гадюка.

Салем знала, что он говорит искренне – напряженные черты его лица, свирепость взгляда, жар его тела – всё свидетельствовало о правдивости его слов.

Ее сердцебиение стабилизировалось, и она была рада узнать, что не только она так увлечена.

— Могу ли я быть уверена, что ты не уничтожишь меня?

Проклятая ухмылка появилась на его губах.

— Смотря что ты имеешь в виду.

Она хлопнула его по бицепсу, позволяя легкому моменту снова стать серьезным.

— Твоя цель здесь не только образование, не так ли?

Он ничего не ответил.

Салем заколебалась.

— Это как-то связано со смертями?

Он коротко кивнул.

Хорошо.

— Я не могу сказать, как всё сложится завтра, и не могу дать тебе ничего большего, кроме того, что есть прямо здесь и сейчас.

Салем это пока устраивало. Прижимаясь к нему, она решила, что будет наслаждаться в полной мере, пока это будет продолжаться, снимать стресс и наполнять свои резервуары прикосновениями и лаской, которых она была лишена. Помогало и то, что их душевная и физическая химия обжигала.

— В таком случае… — Она сделала шаг назад и взяла его за руку, выводя из ванной. Он последовал за ней, пригнувшись под дверью из-за своего огромного роста.

Она быстро переоделась в шорты и майку, стоя к нему спиной, а он натянул свой свитер. Пока он проверял свой телефон, она медленно подошла к своей доске и, обернувшись, увидела, что он наблюдает за ней.

Он убрал телефон в карман.

Салем помолчала.

— Могу ли я быть уверена, что ты не используешь это против меня?

Он сложил руки на груди.

— Зависит от того, что там.

Именно такой ответ она бы дала на его месте.

Глубоко вдохнув, она откинула чехол и предоставила ему место в первом ряду в темных, порочных закоулках своего разума.

ГЛАВА 23

И если что-то я любил,

В любви своей один я был.

— Эдгар Аллан По, «Одиночество»

САЛЕМ

Салем со свинцовой тяжестью в животе наблюдала за тем, как впервые кто-то, кроме нее, взглянул на доску расследования убийств. Она не знала, как это могло выглядеть со стороны. Может быть, как одержимость? Страсть? Ни одно из слов не ассоциировалось с ней.

Каз перемещался по комнате, цепким взглядом изучая каждый элемент на доске. Он просматривал заметки, которые она напечатала или нацарапала на полях, нити, соединяющие и проходящие через разные части доски, отчеты, которые она нашла и прикрепила, и фотографии. Он особенно задержался на фотографиях, рассматривая каждое лицо внимательным взглядом, который, как она знала по опыту, не упускал деталей.

Он молча переходил от одного края доски к другому, и ее сердцебиение участилось.

Хотя он встретил ее, когда она склонилась над мертвым телом, это было совсем другое. Это могло быть случайностью, просто невинный свидетель, остановившийся из любопытства. Здесь всё было темнее, намного глубже, детальнее. Здесь проявлялась ее темнота и упорная решимость докопаться до истины. Она показала ему ту сторону своей жизни, которую никогда не хотела никому показывать, и все, кто раньше сталкивался с этой стороной, сразу же отвергали ее, называя странной, и изгоняли из своей жизни.

Салем прикусила губу и поправила очки на носу, нервным движением откинув волосы за спину, стараясь не дергаться и приготовиться к его реакции.

Она не знала, как воспримет, если он отреагирует на ее сокровенные мысли так, как это делали другие, кто лишь мельком заглядывал в ее жизнь. Она не знала, как отреагирует сама. Она была уверена, что внешне сможет держать себя в руках и ничего не выдать. Но внутренне – она не хотела об этом думать.

— Сколько времени у тебя ушло на все это? — спросил он ровным тоном, не выдавая своих мыслей.

Она прикусила внутреннюю сторону щеки и сглотнула.

— Я начала два года назад, но по-настоящему продвинулась в прошлом году.

Он рассеянно кивнул, читая какие-то ее заметки на полях отчета. Ей нравилось, что он не торопился, но она ненавидела тот факт, что он делает это без какой-либо реакции, чтобы подбодрить и успокоить ее измученный ум.

Она наблюдала, как он переходит от фотографии к фотографии, задержавшись на Тане, у трупа которой они познакомились на пляже.

— Она была в моей Школе, — сказал он. — Талантливая.

Салем тоже пришла к такому выводу, когда расспрашивала о ней. Таня была очень талантливой молодой художницей, которую ждало блестящее будущее. Ее смерть казалась очень странной и неожиданной.

— Она была беременна, когда умерла, — сказала ему Салем, о чем почему-то забыла написать в своих заметках. Она увидела, как он резко перевел взгляд на нее.

— Что?

Да, ее это тоже шокировало. Она кивнула.

— Я знаю это из надежных источников. О ее беременности не было известно, но она определенно ждала ребенка.

Каз уставился на фотографию Тани, и на его лице промелькнуло что-то темное, отчего у Салем внезапно скрутило живот совсем по другой причине.

— Ты знаешь кто мог быть отцом? — неуверенно спросила она.

Он покачал головой, но по тому, как напряглись его челюсти, она поняла, что он лжет. Он лгал. Почему? Может, это был его друг? Или это был…?

Ужас охватил ее при одной только мысли об этом.

— Ты не…

— Черт, нет!

Она громко вздохнула от облегчения. Резкое, быстрое отрицание в сочетании с отвращением на его лице подтвердило, что он не имеет к этому никакого отношения. Но он знал, кто причастен, и по какой-то причине не говорил ей об этом. Может, это был член какого-то клуба, в котором он состоял? Поэтому? Он снова защищал ее?

Вопросы кружились у нее в голове, пока она наблюдала за тем, как он изучает каждую мелочь. Наконец его взгляд остановился на неопознанном теле единственного мужчины на доске.

Каз замер.

Сделал шаг назад.

Еще один.

Шагнул вперед.

И впился взглядом.

Он смотрел на фотографию с такой интенсивностью, какой она никогда от него не чувствовала.

Ярость.

Чистая, абсолютная ярость.

Она наполнила воздух чернотой, сделала его плотным, тяжелым для легких, он стал похожим на смолу, тошнотворным и отвратительным. Салем замерла, ощущая его ярость, наблюдая, как его сжатые в кулаки руки дрожат от того, что он, казалось, прикладывает огромные усилия, пытаясь сдержать происходящее внутри него.

— Каз? — тихо позвала она, не желая тревожить его, когда он, казалось, потерялся где-то в другом месте.

Когда он ничего не ответил, она сделала шаг к нему, потом еще один, стараясь не напугать, и положила руку ему на бицепс.

— Эй.

Ее прикосновение, казалось, вывело его из того состояния, в котором он находился. Он повернулся и посмотрел на нее, зрачки его глаз расширились, серый цвет потемнел, и она увидела зарождающуюся бурю. Она не стала спрашивать его, что случилось, – было не время для этого, не тогда, когда он был в двух секундах от того, чтобы взорваться.

Казалось, Каз встряхнулся и вышел из того состояния, в котором находился. Он протянул руку и опустил чехол на доску, скрыв всё из виду, его руки сжимали ткань на секунду дольше, чем нужно, затем он уперся кулаками в стену и прислонился к ней, склонив голову.

Салем посмотрела на доску, на него, и в голове у нее что-то щелкнуло.

Он тоже кого-то потерял. Именно поэтому он был здесь, делал то, что делал, и хранил те секреты, которые у него были.

Она не знала, что именно происходило с ним в тот момент, но если ее подозрения верны, то она знала, что принесло ей немного спокойствия, когда она была в слишком эмоциональном состоянии.

Подойдя к нему сзади, она нерешительно обняла его за талию, прижавшись грудью к его спине, и сжала его. Его руки дрожали от всплеска эмоций, которые она не могла определить, но которые он явно пытался сдержать. Она чувствовала, как он делает глубокие вдохи, чувствовала, как его спина прижимается к ее лицу, и крепко обнимала его, дарила ему точку опоры, как он делал это с ней, проявляла к нему привязанность, как он неосознанно проявлял к ней.

Он позволял ей, не говоря ни слова, не принимая и не отвергая ее прикосновений, просто принимал, их тела соединились, их дыхание синхронизировалось, вдохи и выдохи слились в единое целое.

Она не знала, как долго они простояли так, не знала, как долго она позволяла ему брать, а себе – отдавать, не знала, как долго они так существовали.

Но постепенно, очень медленно она почувствовала, что буря прошла.

Ярость утихала, превращаясь в слабое пламя по сравнению с пылающим инферно, его мышцы теряли жесткость и расслаблялись. Он поднял голову и выпрямился, разжимая кулаки, которыми опирался на стену, и выпрямил пальцы, опуская их к ее рукам, где она держала его.

Он разжал ее хватку и повернулся, и почему-то стало еще хуже.

Потому что в его красивых, ртутных глазах была такая глубокая, настоящая боль, что у нее перехватило дыхание. Салем смотрела на него, чувствуя муку в его глазах внутри своей груди, как будто это ее сердце разрывалось, а глаза горели, и каким-то образом связь между ними заставляла ее чувствовать то же, что и он. Она в любой день приняла бы все его раздражающие ухмылки вместо этой мучительной печали.

Он обхватил ладонями ее лицо, прижался лбом к ее лбу, и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Мне нужно идти, — сказал он хриплым голосом.

Салем не хотела, чтобы он уходил, не в том состоянии, в котором он находился. Она не знала, куда он пойдет, что будет делать, и не знала почему, но от одной мысли, что он уйдет вот так, раненный и страдающий, у нее сводило живот.

Но она видела решимость в его взгляде. Он не останется, не в этот раз, даже если она попросит его об этом.

— Ты уверен? — спросила она, потому что не была уверена. Он ничего не сказал ей о доске, ничего о том, почему он так отреагировал, и, хотя Салем никогда не стремилась к одобрению, сейчас она чувствовала себя уязвимой, ей нужен был хоть один знак, что его не отталкивает то, что она ему доверила, что это – его собственные демоны преследуют его, а не ее. Ведь если бы это было так, она бы держала оборону.

Но он не подал ей знака.

Он просто отпустил ее лицо и отступил назад.

Не говоря больше ни слова, он подошел к двери и выскользнул наружу, забрав с собой всю энергию, лишая ее сил. Салем сидела на кровати и смотрела на дверь, через которую он вышел, размышляя, не стал ли он еще одним человеком в жизни, который бросил ее.

ГЛАВА 24

Жизнь ломала меня и била,

но мне хочется думать, что я стала лучше.

— Чарльз Диккенс, «Большие надежды»

КАЗ

Каз уклонился от удара и, размахнувшись, ударил противника сбоку по ребрам, услышав, как по залу разносятся ругательства.

— Черт возьми, что на тебя нашло? — крикнул Барон из-за ринга, наблюдая, как Каз выбивает дерьмо из одного из своих юниоров.

Каз не удостоил его ответом, а просто ударил парня напротив себя раз, два и еще раз, после чего снял капу и перепрыгнул через канаты.

Он услышал, как Барон обогнул ринг и подошел к нему, его блестящие туфли щелкали по полу спортзала. Кто, блядь, вообще носит такую обувь в гребаном спортзале?

— Хочешь поговорить о том, почему ты чуть не сделал из Пола фарш? — Барон прислонился к стене, пока Каз быстро принимал душ и приводил себя в порядок, не обращая на него внимания. Его член все равно был больше.

— Отвали, Уитмор. — Он надел свою обычную темную одежду и ботинки и перекинул сумку через плечо.

Барон только улыбнулся.

— Ты не собираешься иметь ничего общего с золотоглазой великолепной красавицей, не так ли? Если да, и если ты покончил с Салазар, дай мне знать…

Каз схватил парня за рубашку и впечатал его в стену прежде, чем тот успел закончить предложение.

— Держись от нее подальше, — прорычал он ему в лицо, и ублюдок рассмеялся.

— О, тебе пиздец, Ван-дер-Ваал.

Каз просто впился в него взглядом, чувствуя, как ярость, которая никогда не покидала его, разгорается всё ярче.

Барон оттолкнул его и отошел в сторону.

— Ты в полной заднице, если заявишь на нее права, потому что тогда у них будет рычаг давления на тебя, и ты в полной заднице, если не заявишь, потому что они заставят кого-то другого заявить на нее права. Вот такая дилемма.

Каз не хотел обсуждать это, не с этим ублюдком, и ни с кем другим. Ему и так хватало забот.

— Они все равно знают, что ты ее преследовал, — Барон продолжал говорить, засунув руки в карманы брюк. — Бросался на всех парней, которые рисковали посмотреть на нее дважды. Это всё еще вполне объяснимо. Ты мог бы оправдаться тем, что следил за ней, и это бы прокатило. Но теперь здесь попахивает сексом. — В голосе парня звучало почти ликование. Если Каз был хаосом, то Барон – манией. Они были похожи в некотором смысле, но отличались в исполнении.

— Как я уже говорил, — ровно ответил ему Каз, застегивая сумку и собираясь уходить. Было уже поздно, и спортзал закрывался через несколько минут. — Она тебя не касается.

— О, ты ошибаешься. Кстати, ты знаешь, что объект твоей маленькой одержимости шантажировали, когда она была несовершеннолетней?

Каз замер, его чувства обострились.

— Что?

— Я позволю ей самой рассказать тебе эту историю, — великодушно предложил Барон. — Она довольно захватывающая.

Откуда, черт возьми, этот придурок знал все секреты этого места?

Но он был хорош в этом. Именно поэтому Барон был незаменимым помощником и занозой в заднице. Свет в спортзале постепенно начал гаснуть. В этом заключалась проблема маленьких городков – ничего не работало допоздна. Каз направился к выходу, зная, что Барон идет прямо за ним.

Каз знал, что тот подозревает, а может, даже знает о нем что-то. С тех пор как он сделал телефонный звонок и навел о нем справки, а Эрик не смог защититься от него полностью, только слегка. Но, что удивительно, Барон не сказал ни слова ни им, ни ему, просто уклонялся от любых наводящих вопросов о Казе.

Однако Каз не доверял этому ублюдку. Он был уверен, что Барон просто держит свои карты при себе и выжидает время, а когда оно выйдет, вывесит все секреты, как грязное белье.

— Что тебе нужно? — процедил Каз. У него не было терпения на игры, особенно в последние два дня. С тех пор как он покинул комнату Салем в воскресенье, Каз практически исчез из кампуса. Было ли это дерьмово с его стороны – исчезнуть, не сказав ей ни слова? Да. Но нужно ли ему было пространство, прежде чем он что-то разрушит? Да. Ему нужно было пространство, чтобы разобраться в себе, перегруппироваться, подумать, а он не мог сделать это рядом с ней, не рассказав ей всей правды.

Лицо мужчины стало серьезным, или настолько серьезным, насколько Барон мог быть.

— Просто хотел предупредить тебя. Салазар подала заявление вчера.

Черт, черт, черт, черт.

Эта бесстрашная маленькая дурочка.

Она и понятия не имела, что только что сделала. Она открыла сезон охоты и вышла на поляну – идеальная маленькая жертва. Она сделала себя законной добычей, потеряв иммунитет, который обеспечила ей сестра.

В этом была и его вина. Ему следовало быть более честным с ней. Может быть, если бы он рассказал ей обо всем, она бы прислушалась к его предупреждению.

А может, и нет.

Может быть, она бы очертя голову бросилась навстречу опасности, потому что именно так она и поступала, не заботясь о собственной жизни, никому не доверяя, не веря, что по ней кто-то будет скучать. Он знал ее достаточно долго, наблюдал за ней достаточно долго и слышал разговоры о ней в кампусе достаточно долго, чтобы точно знать, что она думает о себе и что она хотела бы умереть вместо своей сестры.

Возможно, теперь ее желание исполнится.

Проведя пальцами по волосам, он разочарованно вздохнул.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Какая тебе от этого выгода?

Барон посмотрел в сторону, нахмурившись.

— Хочешь верь, хочешь нет, но никакой. Я просто оказываю услугу тому, кому небезразлична твоя маленькая муза.

Адити. Адити, должно быть, попросила Барона присмотреть за ее подругой, и, похоже, она была единственным человеком, которому Барон оказывал какие-либо услуги. Хотя они были осторожны, никогда не появлялись вместе в кампусе или на людях, Каз присматривал за Адити после того, как стал ближе с Салем, и, о чудо, обнаружил, что Барон тайком ходит с ней. Каз достаточно хорошо знал этого парня, чтобы понять, что это происходит лишь до тех пор, пока девушка служит его целям. Как только это прекратится, он от нее откажется.

Каз просто кивнул, не озвучивая своих мыслей. Если ситуация стала бы хуже, он без сомнений использовал бы Адити против Барона.

Парень кивнул в ответ и ушел.

Каз вышел из спортзала в поздний вечер, прохлада в воздухе становилась всё сильнее и сильнее по мере того, как проходили дни. Он засунул руки в карманы и пошел из городка, где находился спортивный зал, к кампусу, по дороге обдумывая происходящее, чтобы привести свои мысли в порядок.

Когда он увидел ее доску, полную деталей расследования, не уступающего копам, которых он когда-то знал, он был поражен. Он ожидал увидеть что-то на доске в ее комнате, но не то, что нашел, не мысли и заметки, нацарапанные аккуратным почерком на полях, не догадки, втиснутые во все места, которые она могла найти. Он не ожидал увидеть на доске отражение ее ума и внимания к деталям.

Люди называли ее холодной, фригидной, бесчувственной, и он понимал почему. Для любого, кто смотрел со стороны, от нее веяло холодом, ее лицо застыло в бесстрастной маске, на которой почти не было выражения, никакого интереса ни к чему вокруг, только брови двигались или подбородок был надменно приподнят, что заставляло любого, кто стоял перед ней, чувствовать себя грязью под ее ботинками. Единственным свидетельством жизни во всем ее теле были глаза. Эти гипнотические, волшебные глаза. Единственный видимый огонь среди ее льда.

Поначалу он тоже считал ее ледяной, как и все остальные, но со временем, стал подталкивать и провоцировать ее, просто чтобы увидеть ее реакцию, увидеть, отреагирует ли она. И постепенно, в перерывах между нарочитым вызовом и решительным преследованием, он увидел ее, узнал ее, и понял, что был неправ. Люди ошибались, они не знали ее, не так, как он.

Она прятала свой огонь от мира за ледяной стеной, а внутри горела так ярко, с такой страстью, пылкостью и силой, каких он никогда не видел. Она была ранена жизнью, отвергнута миром, брошена теми, кого любила, и поэтому создала вокруг себя такую прочную оболочку, что она казалась непробиваемой, заставляя любого, кто смотрел в ее сторону, думать, что там нет ничего стоящего, что стоило бы узнать, что стена – это всё, что есть.

Но это было не так. Ему потребовалось время, но постепенно, шаг за шагом, удар за ударом, он приоткрыл ее достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь, и оказался в ее сердцевине – мягкой, уязвимой, чуткой, и от нее исходило столько боли, что всё, чего он хотел – это стать ее стеной, чтобы никто и ничто не могло причинить ей боль, не пройдя через него.

А думать так было опасно.

Ведь в то время как она играла со своей жизнью, он начал играть со своей задолго до ее появления в Мортимере, по причине, не отличающейся от ее.

Она начала всё это из-за погибшей сестры.

Он начал всё это из-за своего пропавшего брата.

Вернее, брата, о смерти которого он подозревал, но не знал наверняка до позавчерашнего дня.

Его старший брат, который был его единственной семьей, единственным родителем, лучшим другом, пока не поехал учиться в Мортимер и не исчез, не оставив после себя ничего, кроме письма, которое пришло Казу через несколько недель, – сработала система безопасности, вызванная его исчезновением. Это письмо привело его к Эрику, соседу его брата по комнате, единственному, кто знал правду о нем.

В глубине души Каз уже давно знал, что его брат мертв. В мире не существовало силы, которая могла бы помешать брату связаться с ним на протяжении стольких лет. Именно за ответами он и приехал в Мортимер.

И в ту ночь он их нашел в ее комнате.

Фотография его брата после вскрытия.

Травмы, перечисленные в отчете.

Странная татуировка за ухом, о которой Салем сделала пометку.

Неопознанный мужчина.

Его брат.

Ласситер. Лаз.

Каз и Лаз, две горошины в стручке, две стороны монеты, два брата на всю жизнь.

Подозревать что-то и знать наверняка – две разные вещи. Увидев на доске фотографию брата, его мертвого тела, он неожиданно для себя почувствовал себя так, словно его сбил грузовик. Почувствовал ярость, из-за которой он всегда попадал в неприятности, и которую, как постоянно твердил ему брат, нужно было держать под контролем, вырвалась наружу. Ему хотелось разнести доску на части, кричать во все горло, пойти и убить людей, которые это сделали.

Потому что он знал, что так и было.

Его брат ни за что на свете не прыгнул бы с этого чертова маяка, по крайней мере по собственной воле. Его письмо подтвердило это много лет назад.

Каз вышел на улицу за пределами кампуса, наблюдая за студентами, снующими туда-сюда в обычный будний вечер. Большинство пялилось на него, обходя стороной, так как в кампусе о нем ходили дикие слухи. Гнев на весь мир, который светился в его глазах, был достаточным сдерживающим фактором для любого, кто пытался заговорить с ним.

Он направился к воротам, по привычке осматривая окрестности, и внезапно остановился как вкопанный, увидев, что происходит внутри кафе.

Салем сидела внутри, прямо у окна, ее волосы были собраны на макушке в типичный для нее пучок, кудри выбивались и обрамляли ее лицо и шею, очки украшали милый носик, а безразмерный кардиган был плотно запахнут вокруг нее. На столе перед ней стояла дымящаяся чашка кофе с фундуком, потому что он знал, что она предпочитает именно такой. Он впился в нее глазами, тоскуя по ней, осознавая тот факт, что не видел ее два дня, которые показались ему вечностью, особенно если учесть, что раньше они виделись ежедневно.

Но не это остановило его.

Нет, напротив сидел мужчина, слишком близко к ней, почти его ровесник, который рассмеялся над чем-то, что она сказала, и заставил ее слегка улыбнуться.

Эта улыбка словно кинжал вонзилась в его грудь.

Они принадлежали ему. Ее улыбки. Ее смех. Ее слезы. Ее звуки. Всё.

Он понимал, что поступает неразумно, но от одной мысли о том, что другой мужчина увидит ее нежность, у него перед глазами появилась красная пелена.

Она принадлежала ему, и миру пора было узнать об этом.

Сменив направление, он направился к переполненному кафе и увидел, как она вдруг посмотрела в окно, словно почувствовала его безумный взгляд, как она делала всегда.

Он увидел, как у нее перехватило дыхание, как ее глаза слегка расширились, прежде чем она перевела взгляд на парня, сидящего напротив нее.

К черту его.

Он распахнул дверь и повернул направо. Студенты, только взглянувшие на его лицо, расступались, а он направился прямо к ее столику. Чем ближе он подходил, тем больше злился. Он стоял над ними, как мстительный зверь, и всё кафе затихло, наблюдая за происходящим. За всё время пребывания здесь Каз никогда не делал ничего публичного. Он отвергал ухаживания девушек, которые подкатывали к нему наедине, он редко оказывался в центре внимания, хотя люди постоянно наблюдали за ним. Ближе всего к публичной демонстрации чего-либо он был на уроке психологии, когда провоцировал ее на споры, чтобы увидеть ее реакцию. Но поскольку это происходило в учебном заведении, никто не придавал этому особого значения.

Парень, сидевший рядом с ней, посмотрел на него, на нее, снова на него.

— Могу я чем-то помочь?

— Да, — отозвался Каз, его голос был грубым, низким, почти рычащим. — Отвали.

Парень оскорбленно выпрямился.

— Прошу прощения.

Каз проигнорировал его и впился в нее взглядом. Золото в ее глазах – жидкое, блестящее, роскошное, – переливалось в свете фонарей, и, черт побери, оно поразило его прямо в солнечное сплетение, как это было с тех пор, как он впервые увидел его в темноте. Он не лгал ей, когда говорил, что ее глаза могут довести мужчину до убийства, потому что так оно и было, даже без ее ведома.

Затем она отвела глаза, уставившись в стол, намеренно игнорируя его.

Он почувствовал, как его губы искривились в ненавистной ей ухмылке, хотя внутри него кипел гнев, к которому присоединилась жгучая похоть.

Она поставила на кон свою жизнь, а он – свою, они все равно были прокляты.

Лучше уж погибнуть в лучах славы.

Сжав в кулаке ее волосы, Каз повернул ее голову и запрокинул назад, на секунду утонув в лужах золота и увидев жар, вспыхнувший в них, а затем наклонился и впился в нее губами.

Вокруг них послышались вздохи, чей-то визг, сработали затворы камер, но он проигнорировал их все. Она издала удивленный звук, который он проглотил, а затем на секунду напряглась, прежде чем медленно поддалась давлению его губ и растаяла.

Блядь.

Он продолжал пожирать ее губы – как изголодавшийся зверь, попавший на пиршество, властелин бесплодных земель, пьющий амброзию из ее рта, мужчина в тени, танцующий с женщиной, познавшей тьму, клеймящий ее губы прямо на виду у всего мира.

Его поступок должен был иметь последствия для них обоих, смертельная игра, в которую он играл, скоро завершится. Но когда он поцеловал ее, пожирая ее на глазах у всех, он послал тем, кто наблюдал за ним, очень четкое сообщение, зная, что они смотрят.

Она снова была недосягаема.

Она принадлежала ему.

И если они придут за ней, то поймут, почему в тюрьме его называли Смертью.

КОНЕЦ ЧАСТИ II

ЧАСТЬ 3

ДЕЛИРИУМ⁸

ГЛАВА 25

Я непостоянен, иногда меланхоличен,

и в некоторых случаях меня называли властным.

— Мэри Шелли, Жизнь и письма Мэри Уолстонкрафт Шелли

САЛЕМ

Мортимеру было уже сотни лет, и за это время он успел выпустить самых ярких и заметных людей в самых разных отраслях и сферах – от СМИ до политики, от корпоративной сферы до искусства и даже криминала, хотя Университет никогда не хотел связывать свою престижную, элитную репутацию с последним. Не было ни одной области, в которой бы не процветали те, кто окончил Мортимер.

Но существовала секта, небольшая секта суперэлиты в числе тех, кто уже являлся элитой, которые также приходили в Мортимер и уходили вместе со всеми.

Они были по-настоящему могущественными. Потому что они были полностью скрыты от посторонних глаз. Они умели держаться в тени, управляли королями, вместо того, чтобы быть ими, они были правыми руками СМИ, политики, корпораций, искусства, криминальных авторитетов. Это были невидимые тени за их плечами, кукловоды всего мира и вершители судеб.

И они были единым целым.

Так гласили слухи.

Невозможно было оказаться в Мортимере и не услышать слухи, которые передавались тихим шепотом, а не громкой болтовней. Возможно, именно поэтому Салем так долго не слышала их.

Говорили, что никто не покидает Мортимер таким, каким пришел.

Салем не понимала, что это значит, пока не прошли три месяца ее первого семестра и она не осознала, как сильно она уже отличалась от той девушки, которой пришла сюда. Ведь та, прежняя Салем, никогда бы не спросила маму о том, о чем она только что спросила.

— Что ты имеешь в виду?

Легкий дискомфорт в голосе матери подсказал ей, что она на правильном пути. Ничто не вызывало у Селины Салазар такого дискомфорта, как намек на возможный скандал. Жаль, что судьба так часто преподносила ей именно это. За последние несколько месяцев ежедневного общения с матерью, она начала понимать ее так, как никогда раньше. Ее мать, прожившая бурную молодость, ценила совершенство и организованность во всем. Ее одержимость вежливостью, приличиями, манерами и внешним видом, которую Салем раньше с трудом переносила, теперь стала ей понятнее.

— Я имею в виду, — продолжила Салем, шагая к аудитории Мерлина с прижатым к уху телефоном. — Где вещи прабабушки?

На заднем фоне слышались звуки вечеринки, и она не удивилась, что мать спасается от одиночества, окружая себя людьми. Возможно, Салем не стоило звонить ей в середине дня, а сделать это утром, как обычно. Но эта мысль только что промелькнула в ее мозгу, и она не смогла сдержаться.

— Мне нужно вспомнить, — рассеянно проговорила мать. — Это срочно?

— Нет, это может подождать.

— Тогда я позвоню тебе позже, дорогая.

И она повесила трубку.

Ее мать никогда не вешала трубку, не попрощавшись должным образом. На самом деле, как правильно приветствовать кого-то и прощаться, было частью занятий Салем и Оливии по этикету.

Салем остановилась посреди тропинки и долго смотрела на свой телефон. Когда она шла на последнее занятие в этот день и перед ее глазами возникло старое здание Мерлина, она вдруг вспомнила, как ее прабабушка – старая, морщинистая, строгая, но тонко чувствующая женщина – рассказывала ей о нем, когда она была маленькой. Ее бабушка была писательницей, и в эпоху, когда фотографии и видеозаписи были большой редкостью, она взяла на себя труд записывать воспоминания своими словами. Именно она сказала юной Салем, что всегда важно записывать свою версию событий, и привила ей эту привычку, даря ей новый дневник на каждый Новый год, пока не умерла, когда Салем было восемь лет. После этого Салем стала вести дневник самостоятельно, и это стало такой рутиной, что теперь она даже не задумывалась об этом.

Возможно, именно поэтому ей потребовалось время, чтобы вспомнить о них. О дневниках ее прабабушки. Не было сомнений, чтобы пожилая женщина записала, как она училась в Университете, – событие значимое, ведь она принадлежала к первому поколению женщин, получивших стипендию и встретивших любовь всей своей жизни именно в этом кампусе, и в итоге стала Салазар.

Судя по тому, что Салем помнила о ней, она должна была вести записи о своем пребывании здесь. И хотя она не знала, найдет ли в них что-то полезное, исследователь в ней все равно хотел найти хоть какую-то новую информацию, хоть какие-то новые закономерности, хоть что-то, что могло бы помочь ей выйти из того тупика, в котором она, похоже, оказалась.

Ощущение, что на нее смотрят, прервало ее размышления, заставив осознать, что множество пар глаз устремлены на нее, пока она стояла посреди дорожки.

Этот загадочный, невыносимый, приводящий в бешенство мужчина.

Это все его вина.

Она была в порядке. После того как он оставил ее и погрузился в себя, полностью исчезнув на два дня, она смирилась с этим и стабилизировала свое эмоциональное состояние. Было ли ей больно? Да. Было ли ощущение, что она никогда больше никому не откроется? Да. Хотелось ли ей запереться в своей комнате и не выходить оттуда целую неделю? Тоже да. Но жизнь устроена иначе. Это было не то, чтоб она внезапно осталась одна после того, как у нее всегда кто-то был, как это произошло с ее матерью.

Салем могла понять, почему ее мать страдает – она никогда не знала одиночества, никогда не была одна, без семьи, мужа, любимой дочери, круга друзей, а потом один за другим все они ушли, и осталась только Салем – дочь, которую она никогда не понимала и не пыталась сблизиться с ней, а теперь не могла избежать, потому что она была единственной, кто у нее остался.

У Салем не было такой проблемы. Она всегда была одинока. Она умела жить с этим одиночеством – оно было ее постоянным спутником. Все уходили, но оно оставалось. Оно было рядом с ней, когда ее окружали семья и друзья, и никуда не исчезло, когда их не стало. Когда она была моложе, она надеялась, что это пройдет. Но с годами эта надежда была изрезана острыми лезвиями заброшенности и игнорирования, оставлена на полу в одиночестве, чтобы медленно и мучительно истекать кровью, и ожила лишь ненадолго, когда Каз решил остаться с ней. Но от потери крови ее мозг погрузился в делириум, и именно в таком состоянии находилась ее надежда прямо перед тем, как умерла. И теперь она лежала, разлагаясь, где-то в могиле внутри нее.

И она смирилась с этим.

Она знала, что с ней все будет в порядке. Ей просто нужно было сосредоточиться на реальных смертях в реальном мире и забыть о той, что произошла внутри нее, как она делала всегда. Это помогало ей оставаться в здравом уме и обеспечивало выживание, а разве не в этом заключался весь смысл?

Так что исчезновение Каза, хотя и опустошило, но не уничтожило ее. И даже не удивило, если быть честной. И она не винила его. Любой был бы шокирован, увидев доску для расследования убийств, увидев тьму внутри нее, выставленную наружу. Она даже ожидала этого.

А вот чего она не ожидала, так это того, что отправится в «Би-би-си» на встречу с Адити и Мелиссой, чей брат, Натан, приехал в город, чтобы повидаться с ней. Она не ожидала, что он окажется милым и искренним, как, впрочем, и Мелисса. Очевидно, именно такими становятся дети из любящих, нормальных семей – Оливиями, Адити, Мелиссами и Натанами. Мир нуждается в них больше, чем в таких, как Салем, это точно. Их не хватало после того, как они уходили. У них были люди, готовые вывернуть мир наизнанку, чтобы выяснить, почему их не стало. Если бы вместо Оливии погибла Салем, она сомневалась, что кто-то из них пошел бы дальше поверхностного расследования. Ее отец точно не был бы настолько сломлен, чтобы пойти на самоубийство. Ее мать определенно расплакалась бы, а Оливия, возможно, потребовала бы ответов, но не более того.

И нет, это не было самоуничижением Салем. Это была правда, и она это знала. У нее были доказательства, подтверждающие это на протяжении всей ее жизни.

Поэтому, когда она мельком увидела Каза возле «Би-би-си», то удивилась, но смирилась с этим, потому что, конечно, они могли пересечься в одном кампусе. Чего она никак не ожидала, так это того, что он застынет на месте, что его глаза вспыхнут огнем, как это бывало, когда он особенно злился на что-то, что он внезапно придет в движение и зайдет в маленькое кафе. Ее инстинкты кричали, чтобы она встала и убежала, зная, что он ее поймает, и та часть ее мозга, которая принадлежала ящерице, действительно была возбуждена этой идеей.

Но она застыла на месте, не желая устраивать сцену на рабочем месте Адити.

А потом, войдя в кафе с таким видом, словно оно принадлежало ему, он просто поцеловал ее, как будто она тоже принадлежала ему. Она разозлилась, так разозлилась на него, как никогда раньше. Ее поразила наглость этого мужчины, который наносил ей эмоциональные удары один за другим. Но ее часть мозга я ящерицы? Она была довольна, но и злилась на него.

Результатом этого публичного и очень долгого поцелуя стали пристальные взгляды.

Салем было не в новинку, когда люди пялились на нее и перешептывались, но она никогда не сталкивалась с чем-то подобным. Впрочем, она не возражала против поцелуя. Отчасти ей это понравилось – публичное признание, публичное заявление о правах на нее, публичное провозглашение положительного опыта, радующее ее внутреннее «я». В прошлом ее поцелуи всегда были приватными. Ее первый поцелуй случился по обоюдному согласию с партнером, они оба учились в старших классах, и это был очень быстрый одноразовый сексуальный контакт за трибунами, после чего они разошлись по-дружески. Ее единственным публичным опытом были слитые фотографии, но это было совсем другое.

Даже с Казом их отношения всегда были приватными.

Публичное признание было для нее чем-то необычным.

В руке зажужжал телефон, и она посмотрела на него, благодарная за то, что может смотреть на что-то еще, кроме пристальных взглядов.

Это был ее групповой чат с девочками, первый для нее, который Мелисса назвала ПВВ: Папочкам вход воспрещен (только горячие девчонки). Весело.

Она открыла его.

Адити: @Салем, тебе стало лучше?

Салем набрала текст.

Салем: Нет.

Адити: Не волнуйся, это пройдет.

Мелисса: Вообще-то, нет.

Адити: Почему?! ППП⁹ — не новость в этом кампусе. Это же колледж, черт возьми.

Мелисса: Все просто. Но не стреляй в гонца 🤷‍♀️.

Салем: В смысле?

Мелисса: Это значит, что Каз Ван-дер-Ваал — таинственный ублюдок, у него репутация слегка сумасшедшего, и он никогда, даже отдаленно, не интересовался кем-то в романтическом плане. Люди просто объясняли это тем, что он находится в своей «творческой зоне» художника и воздерживается или что-то в этом роде. И тут появляешься ты.

Мелисса: Мы тебя обожаем, но у тебя очень дерьмовая репутация, подруга.

Мелисса не ошибалась. Они ее обожали? Салем моргнула, глядя на экран. Мелисса продолжала печатать.

Мелисса: Ты сногсшибательная, но мужское население этого места не прикоснется к тебе и десятиметровым шестом. Большинство из них — придурки с трастовыми фондами и не могут рисковать своей репутацией, а тех немногих, кто хотел бы рискнуть, мистер Загадочный Художник разгонял неделями.

Что?

Адити: Я тоже об этом слышала.

Как она могла об этом не знать?

Мелисса: В общем, он видит, как ты разговариваешь с моим братом. Он сходит с ума, или даже больше, и бам! Целует тебя. И это был ГОРЯЧИЙ поцелуй, девочка. Как будто я только что посмотрела видео и мне пришлось помахать на себя, чтобы остыть.

Адити: Я была там и это было горячо. Парень знает, что делает.

Впервые за долгое время Салем почувствовала, что ее щеки залились румянцем. Она огляделась, чтобы убедиться, что никто не заметил, и, если не считать нескольких пристальных взглядов проходящих мимо студентов, все, похоже, направились на занятия. Ей тоже нужно было идти.

Салем: Но это не объясняет, почему на меня не перестают глазеть.

Мелисса: Потому что, моя дорогая подруга, той, кому достаются горячие поцелуи, люди интересуются. Им любопытно знать — во-первых, почему он не заботится о своей репутации, которая является еще большей загадкой, потому что он появился из ниоткуда. Во-вторых, что в тебе такого, что привлекло его внимание, да еще так, что ему пришлось сделать такое громкое публичное заявление, которое, кстати было 👏👏👏

Адити: Я согласна. Он мне нравится. В нем так чувствуется это — «мне плевать на ваше отношение».

Мелисса: Я знаю, правда? Как думаешь, у него есть горячие братья?

Салем закатила глаза и посмотрела на время. Черт, она уже опаздывала. Она заблокировала телефон и бодрым шагом направилась к аудитории, успев зайти с последними учениками. Мерлина еще не было в классе.

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, она заняла скамейку в самом конце, в последнем ряду, в темном углу, а не впереди, где сидела раньше, сняла пальто и бросила его на сидение рядом с собой.

В зале было теплее, намного лучше, чем на улице.

Нацепив очки на нос, она положила сумку на пальто и достала блокнот, открыв его на столе.

Все расселись по своим местам, оживленно болтая. Салем посмотрела на дверь, соединяющую лекционный зал с кабинетом в задней части, вспоминая, как она стояла рядом с ним в темноте, как его зубы стягивали горло ее водолазки, как его губы почти целовали ее, дразнили ее, прежде чем поглотить. Ее взгляд метнулся к столу в углу, где они разговаривали, и потом она заснула прямо на нем.

Неужели это было всего несколько дней назад? Казалось, прошла целая жизнь, и то, как все изменилось внутри нее, было значительнее, чем последние несколько лет ее жизни вместе взятые.

Она дорожила воспоминаниями, но больше не было смысла думать об этом, особенно на уроках.

Дверь кабинета открылась, и вошел Мерлин в сопровождении декана.

Это было удивительно.

— Студенты, — строгим тоном произнес декан, оглядывая класс. — В прошлые выходные в кабинет доктора Мерлина кто-то вломился.

Салем смотрела прямо перед собой, не двигалась, не дергалась, не смела пошевелиться, чтобы не выдать себя. В аудитории раздался ропот, и в этот момент входная дверь слегка приоткрылась, и внутрь незаметно проскользнула фигура, совершенно непохоже на то, как он обычно появлялся на занятиях, спускаясь по ступенькам к парте в углу, словно всё здесь принадлежало ему.

Словно дьявол, о котором она подумала, он тихо, почти незаметно проскользнул в зал и сел сзади. Любому наблюдателю могло показаться, что он занял ближайшее место, чтобы не мешать декану. Но она знала его лучше.

Каз Ван-дер-Ваал ничего не делал без причины. В его безумии была своя логика, что, по ее мнению, делало его еще более опасным, поскольку он балансировал на грани между тем и другим. Была причина, по которой он каждый день входил и привлекал к себе внимание, и была причина, по которой сегодня он этого не сделал.

Когда он придвинулся к ней поближе, она заподозрила, что это как-то связано с ней.

Она не обращала на него внимания.

Если бы он просто вернулся и объяснил, она бы выслушала. Но нет, он беспардонно набросился на нее, привлек к ней внимание так, что ей стало не по себе, и вообще не поговорил с ней.

Это была главная причина, по которой у них все равно ничего бы не вышло – не отсутствие влечения, сексуального напряжения или непривлекательность, и даже не отсутствие доверия, которое в конечном итоге возникло бы само собой. Дело было в общении – он не разговаривал с ней, а она не разговаривала ни с кем. Они были обречены. Лучше забыть об этом.

— Было украдено нечто очень важное… — голос декана снова привлек ее внимание. — И очень личное для доктора Мерлина.

Салем почувствовала, как между ее бровей пролегла небольшая морщинка, но тут же разгладила ее. Проникнув в кабинет, она ничего не взяла. Она даже ничего не трогала. Единственным человеком, который еще был там в ту ночь, это…

Каз.

Она сдержала желание повернуться и оторвать ему голову. Он был там той ночью, но мог ли он вернуться после того, как она заснула, обойдя сигнализацию? И если мог, то как?

Она увидела, как он достал карандаш, который всегда носил с собой, и его татуированная рука, та самая, которая написала грехом его имя на ее коже, появилась в ее периферийном зрении. Карандаш приблизился к ее раскрытому блокноту и написал что-то наклонным почерком.

Я хочу снова попробовать тебя на вкус.

Этот мужчина был сумасшедшим?

Он вел себя так, словно все, о чем говорил декан, не имело к нему никакого отношения, словно она не знала, что он был там, словно она не закончила играть в ту игру, в которую он играл. Да, она закончила. Поэтому она продолжала молчать, прикрываясь отчужденностью, как плащом.

Он снова что-то написал. Она посмотрела.

Скажи, что ты меня не хочешь.

Салем взяла ручку и написала жирным шрифтом.

Отвали.

Этот ублюдок ухмыльнулся.

У нее зачесались ладони от желания ударить его. Боже, как же он ее бесил.

Он станет той соломинкой, которая сломает ей хребет и доведет до настоящего убийства, которое, как она думала, никогда не совершит. Она всегда знала, что способна на это, но это был академический интерес, а сам акт был ей неинтересен. Но не сейчас. Сейчас она представляла, как ударит его так, что ухмылка исчезнет с его лица. Она представляла, как укусит его, заставит его губы кровоточить, и тогда сможет почувствовать вкус железа и кайф от металлического привкуса, как вампир. Она представляла себе шрамы от укусов на его плоти – клеймо, чтобы все видели, что она сделала.

Она сделала глубокий, медленный вдох, чтобы успокоиться.

Он снова что-то написал.

Твои соски возбудились. Черт, обожаю твою грудь. Ты надела белое ради меня?

Белый цвет требовал дресс-код. Он пытался спровоцировать ее на реакцию. Она притворилась, что ее это не касается, и слушала мужчин у входа.

— Если у кого-то есть информация, сообщите нам в течение дня, — сурово сказал декан. — Вы останетесь анонимны и не будете наказаны, даже если окажетесь замешаны в этом.

Она почувствовала руку на своем бедре.

Теплая, большая, татуированная рука с мозолями, которых она никак не ожидала увидеть у кого-то из их общества. Мужчины, которых она знала, делали маникюр. Мозоли были у тех, кто работал руками. Но он действительно работал руками, так что это всё объясняло.

Она не осмелилась опустить взгляд, так как декан оглядывал класс.

Рука скользнула по ее бедру и медленно, очень медленно проникла под юбку из бирюзовой шотландки, посылая волны дрожи по спине и оставляя мурашки на коже, заставляя вышеупомянутую грудь чувствовать себя тяжелее и плотнее из-за усилившегося кровообращения. По мере того как его рука двигалась всё выше и выше, в ее голове проносились воспоминания об этих пальцах, о его хриплом голосе, твердившем ей на ухо, что он владеет ее киской, о его глазах, вспыхнувших, когда она стала чертовски мокрой, – всё это мелькало в ее голове вспышками, как в калейдоскопе.

— Но только если вы скажете нам правду. — Декан продолжал говорить, а Салем была заведена до предела, осознавая, что находится в классе, полном ее сверстников и преподавателей, и достаточно одного поворота шеи, чтобы заподозрить, что именно происходит сзади, особенно если учесть, что видеозаписи поцелуя уже гуляли по кампусу.

От мысли о поцелуе ей стало еще жарче. Ее друзья были правы. Этот человек знал, что делает.

— Но если мы найдем сами…

Его пальцы добрались до ее трусиков.

— Это будет занесено в дело…

Он сдвинул их в сторону.

— Безвозвратно.

И начал выписывать круги. Карандашом.

— Вы всё поняли?

Головы кивнули, и Салем потребовались все ее силы, чтобы побороть желание закатить глаза, ощущения от карандаша, исследующего ее, жесткими движениями поглаживающего клитор, прежде чем слегка войти внутрь, заставили ее сжать бедра, зажав его руку между ними. Он ввел карандаш на несколько дюймов и вытащил обратно. Салем вцепилась в стол, костяшки пальцев побелели от усилий, которые требовались, чтобы сохранять невозмутимый вид, когда всё, чего она хотела, – это тяжело дышать, не заботясь о том, кто видит или слышит. Мысль о том, что он может повалить ее на стол и сделать это на глазах у всех, вызвала в ней тайное возбуждение. Он бы сделал это, не заботясь о том, что подумают другие, и такое безразличие, непристойность, неподобающее поведение, когда всю жизнь ей говорили, что нужно соблюдать правила, было таким соблазнительным. По крайней мере, в свободе ее фантазий в тайниках ее разума. На самом деле она этого не хотела. Тайна, когда она была на людях, но в то же время испытывала запретное удовольствие, состояние на грани ее фантазий и реальности, – вот что ей нравилось.

По крайней мере, она могла быть честна с собой. Ей нравилось его безумие. Оно привлекало ее, манило к себе, затягивало в свой водоворот. Ей нравились его поступки, нравилось удивляться и не знать, что он сделает дальше.

Декан вышел из зала.

Мерлин повернулся к классу.

— Я был бы признателен за любую помощь, которую кто-либо может оказать в этом деле.

Его взгляд остановился на ней, застыв при виде мужчины, сидящего рядом, который, как казалось на первый взгляд, просто непринужденно сидел. Мерлин снова посмотрел на нее, когда заговорил.

— Этот предмет имеет для меня большое значение. Поэтому, пожалуйста, подумайте и сообщите мне после занятий. Каз?

Тот, к кому обратились, отстранился от нее, оставив задыхаться с ощущением ноющей боли и промокшим бельем. Он плавно поднялся и подошел к своей парте.

— Сегодня мы поговорим о групповой психологии.

Каз откинулся на спинку своего стула, как в тот вечер, и посмотрел прямо на нее. Затем, не отрывая взгляда, он поднес карандаш ко рту – карандаш, блестящий от ее влаги.

Он пососал его, проведя языком по кончику, пробуя ее на вкус, прежде чем облизать дочиста.

Ее бедра сжались.

Боже милостивый.

Несколько студентов повернулись, чтобы посмотреть на нее – потому что он смотрел туда или потому, что он так провокационно облизывал карандаш, она не знала. Но от этого ей захотелось сползти пониже и слегка сгорбиться на сидении, как будто для того, чтобы они не увидели ее мягкие внутренности.

— Почему бы тебе не начать с объяснения того, что это такое, Каз?

Голос Мерлина ворвался в ее мысли и вывел из тумана похоти, который, казалось, окутывал ее мозг. Она стряхнула его и сосредоточилась.

Повернувшись к классу, Каз покрутил в руке карандаш.

— Групповая психология в основном занимается изучением того, что происходит с вашим индивидуальным психологическим функционированием, когда вы находитесь в группе.

Девушка, сидевшая впереди, через ряд от того места, где обычно сидела Салем, спросила:

— А этот класс можно считать группой?

Каз наклонил голову.

— И да, и нет.

Мерлин, откинувшись на спинку своего стула, вмешался в разговор.

— Вы все здесь в группе. У вас есть групповая идентичность, общность, то, что вы все первокурсники, все студенты, конечно. Но чувствуете ли вы себя частью группы настолько, чтобы ощущать свою принадлежность к ней? Как будто вы можете внести в нее свой вклад или привнести что-то ценное?

Девушка покачала головой.

Мерлин кивнул.

— Именно. Так что, хотя это и группа, с психологической точки зрения она не так сильно влияет на вашу индивидуальность, как, скажем, братство или сестринство, как в некоторых университетах.

Каз продолжил с того, на чем остановился Мерлин, когда мужчина посмотрел на него.

— Хотя в Мортимере их нет, как вы думаете, почему в таких группах есть дедовщина или ритуал посвящения?

Парень, сидевший в ряду под ней, заговорил.

— Потому что так ты чувствуешь свою принадлежность?

Мерлин посмотрел на парня, потом на нее.

— Очень хорошо, мистер Маркин. Как вы думаете, почему это так, мисс Салазар?

Салем сохраняла бесстрастное выражение лица, зная, что он наблюдает за ней как ястреб в поисках признаков дискомфорта.

— Потому что людям свойственна потребность быть вовлеченными в жизнь общества, чего бы это ни стоило.

— О какой цене идет речь, мисс Салазар? Можете ли вы привести примеры?

Салем на мгновение задумалась.

— Это может быть что угодно, доктор Мерлин. Люди платят непомерные членские взносы в клубы только для того, чтобы иметь общество единомышленников. Так что это финансовые затраты. Или студенческие посвяты, где люди платят эмоциональную цену, позволяя унижать себя, даже если это противоречит инстинкту самозащиты, только чтобы почувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами.

Мерлин выглядел слегка впечатленным, сложив руки на груди.

— Вы правы, мисс Салазар. — Он повернулся к классу. — Это понимание того, как «я» становится «мы». Как личность отступает на второй план перед коллективом.

Он снова повернулся к Казу.

— Хочешь что-нибудь добавить?

Каз кивнул ей.

— В дополнение к тому, что сказал Салем… — Он заговорил своим хриплым, рокочущим голосом, и она готова была поклясться, что услышала, как где-то в аудитории вздохнула девушка. — Может быть и другая цена.

Она с удивлением увидела, как Мерлин поджал губы и сжал челюсти, прежде чем снова повернуться к классу.

— В таком случае, давайте продолжим.

— Какая цена? — Слова слетели с губ Салем прежде, чем она успела подумать об этом, ее глаза уставились на обоих мужчин.

Взгляд Каза на мгновение остановился на ней, затем он посмотрел на Мерлина, словно ожидая, что тот скажет, и молча бросая ему вызов.

Девушка, говорившая ранее, добавила.

— Мне тоже любопытно, доктор Мерлин.

Мерлин был зол на то, что Каз заговорил об этом. Тем не менее он ответил.

— Секреты.

Секреты.

Это была интересная цена, которую можно заплатить. Салем нахмурилась.

Другой мальчик поддержал ее вопрос.

— Как секреты могут быть ценой, доктор Мерлин?

— Не хочешь ли ты объяснить это, Каз? — Мерлин повернулся к нему. — Раз уж ты начал?

Каз одарил его ухмылкой, которая ее раздражала, но, когда она была направлена на кого-то вроде Мерлина, она была абсолютно не против.

— С удовольствием.

Он указал карандашом, который держал в руке, на парня, задавшего вопрос.

— Позволь мне предложить гипотетический сценарий. Хорошо?

Парень кивнул.

— Допустим, ты совершил преступление, — начал Каз. — Допустим, ты убийца – мы не будем спорить, как и почему, просто это так. — Мерлин бросил на него острый взгляд, но не прервал, его взгляд был задумчивым, словно он задавался вопросом, к чему он клонит. Салем тоже было интересно.

Каз продолжил, возможно, понимая, а может, и нет, что вся аудитория находится в его власти.

— Тебя не поймали, но преступление, которое ты совершил, стало твоей тайной, верно?

Мальчик пожал плечами.

— Наверное.

— И этот секрет гложет тебя. Поэтому ты находишь сообщество людей, совершивших подобные преступления, и рассказываешь им о том, что ты сделал, по сути, выдавая свой секрет в залог за членство в их группе. Пока ты следуешь правилам группы, твой секрет в безопасности. Итак, ты вступил в группу. Ты стал преступником и выполняешь их приказы из ложного чувства лояльности и безопасности. Что-то вроде братства, но оно никогда не являлось таковым, ведь теперь у них есть власть, не так ли?

Мальчик снова кивнул.

— Так работают преступные группировки.

Каз кивнул.

— Это коллектив. Люди забывают, кто они такие, когда оказываются в коллективе. Вот почему люди в группах могут вести себя гораздо опаснее, чем по одиночке. Пребывание в группе, особенно при совершении тяжких преступлений, каким-то образом освобождает человека от чувства ответственности.

Девушка из среднего ряда воскликнула:

— Вот почему парни сходят с ума на мальчишниках!

Зал разразился смехом, а некоторые парни неразборчивый хором что-то говорили в свою защиту.

Мерлин улыбнулся, выглядя гораздо более расслабленным.

— Да, но даже в этом случае есть разница, когда вы изучаете влияние группы при краткосрочном и долгосрочном воздействии. Парни, разгулявшиеся на мальчишнике, – это краткосрочное воздействие, а не такое, как если бы они состояли в банде.

Салем подняла руку, и Мерлин посмотрел на нее.

— Да, мисс Салазар?

— А длительность – это единственная переменная в уравнении? — спросила она, заинтересовавшись.

— Нет, — ответил Мерлин, но не стал уточнять, а просто закрыл эту тему, явно не желая копаться в ней. Что бы ни было в заданном ею вопросе и в примере, который привел Каз, Мерлину стало не по себе. А всё, что заставляло такого монстра, как Мерлин, чувствовать себя неуютно, по ее мнению, требовало пристального внимания.

Она бросила взгляд на Каза, который бездумно вертел карандаш, глядя куда-то вдаль, пока продолжался урок.

Он сказал, что у него есть секреты.

Мужчина был полон ими, и она тоже, и казалось, что их секреты никогда не встретятся.

ГЛАВА 26

Если все прочее сгинет, а он останется — я еще не исчезну из бытия;

если же все прочее останется, но не станет его,

вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое,

и я уже не буду больше ее частью.

— Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

САЛЕМ

С наступлением зимы скала стала неземной.

Легкие капли дождя висели в воздухе, и Салем сидела на краю, наблюдая, как туман окутывает ее, поглощает, скрывая ее сидящую фигуру от всех окружающих. Темно-серое вечернее небо казалось бесконечным, встречаясь с еще более темно-серым морем у горизонта. Холод медленно пробирался в нее, пронизывая до костей, несмотря на несколько слоев одежды. Вокруг нее гулял ветер, холодный, обжигающий кожу, кусающий острыми невидимыми зубами.

Салем смотрела на клочок пляжа, который выглядел не более чем полоской суши, прежде чем море поглотило его целиком. Если Таня прыгнула, то вероятность того, что она ударится о берег, была очень мала, хотя с берега так не казалось. Сейчас она видела, что траектория полета привела бы к удару о скалы, а не о пляж. Это означало, что, либо она умерла на пляже, либо кто-то положил ее туда после смерти. Почему?

Салем взглянула на скалы и увидела, что они изогнутым краем огибают побережье и ведут к маяку.

Заброшенному, по слухам, маяку, населенному привидениями. Если легенды о библиотеке казались ей нелепыми, то легенды о маяке были просто безумными. Но глядя на него прямо сейчас – мрачную башню из старых камней, покрытых давным-давно облупившейся краской, окутанную белым туманом, от которого она казалась еще более жуткой, стоящей на скалах, уходящих прямо в море, – Салем почти могла в это поверить. Даже глядя на маяк издалека, она чувствовала, как внутри нее поселяется холодок, словно от одного взгляда она могла заразиться безумием.

Ее и так преследовали призраки.

Кошмары вернулись с новой силой, только на этот раз вместо сестры она видела себя гниющей и растерзанной стервятниками, не в силах что-либо сделать. Во сне она не могла ничего предпринять, чтобы остановить это, парализованная и беспомощная, наблюдающая, как она умирает и распадается на части по милости падальщиков, питающихся ее телом.

После той самой ночи, когда она спала с Казом, окруженная им и в безопасности его объятий, она спала беспокойно, всего час или два каждую ночь. Это было несколько дней назад. И с тех пор, как он поцеловал ее на публике и почти публично ласкал ее, она игнорировала его.

Стоит отдать ему должное, он пытался загнать ее в угол и поговорить с ней, но она просто окатила его волной своего ледяного равнодушия и ушла. Ей больше не хотелось ходить с ним по кругу. Она официально отказалась от участия в аттракционе, и на этом все закончилось. Хотя в своем полубредовом состоянии недостатка сна, она задавалась вопросом, сможет ли она заключить с ним сделку, чтобы просто поспать. А может, стоило уже принять таблетки.

Но ей очень не хотелось.

Она шумно выдохнула, воздух рассеялся вокруг ее лица, потревоженный дыханием, и посмотрела на море, размышляя о том, как легко было бы наклониться вперед, совсем чуть-чуть, и разбиться о скалы. Она почти бесстрастно размышляла, найдет ли кто-нибудь ее тело, как тело Тани, или она будет лежать там несколько дней, гнить и разлагаться, как в ее снах, прежде чем кто-то наткнется на нее.

По крайней мере, она наконец-то заснет. Больше никаких тревожных кошмаров, никаких ускользающих эмоций, ничего. Только долгий, тихий покой.

Может быть, подумала она в своем сумбурном состоянии, Оливия тоже была встревожена и просто хотела поспать. Она тут же отогнала эту мысль.

Она должна была бодрствовать. Чтобы получить ответы. Потому что она знала, что никто не будет искать так скрупулезно, как она.

Чья-то рука обхватила ее за талию, и она вскрикнула, когда ее осторожно оттащили от края, туман вокруг нее полностью рассеялся. Запах моря смешался с запахом красок и петрикора, и ее напряженное тело немного расслабилось, когда она поняла, что ее никто не собирается толкать вниз.

Впрочем, в этом вопросе еще не всё было ясно.

Она не шевелилась, когда его теплое крупное тело устроилось позади нее, его ноги оказались по бокам от ее ног, руки обхватили ее прямо под грудью, заключая в объятия, заменяя холодный невидимый ветер, который кусал ее, теплым, осязаемым телом, острые зубы холода – его собственными зубами и теплом рта. Он уткнулся носом в ее шею, осыпая мягкими поцелуями плечи и шею, просто сидел, обнимал ее и дарил ей ласку, по которой она изголодалась.

У нее в носу защипало. Она сморщила его и моргнула, пытаясь контролировать то, что происходило внутри нее – маленькая, хрупкая часть ее души наслаждалась видимым проявлением привязанности, а другая часть, большая и жесткая, напоминала ей, что это временно. Как и жизнь, это не продлится долго.

— Салем? — прошептал он ей в шею.

— Хм?

— Перестань думать.

Эти слова заставили ее задуматься. Что именно он имел в виду, говоря «перестань думать»? Как это можно сделать? Разве не в этом заключается основная задача мозга – разобраться во всём? И откуда, черт возьми, он узнал, что она думает? Кто он такой, чтобы приказывать ей перестать думать?

— Я буквально слышу, как ты кричишь в своей голове, — сказал он, его голос был таким мягким, тихим, проникал прямо в ее слуховые нервы и мозг, создавая в ней то расслабленное, мягкое чувство, которое она всегда испытывала, слушая его. — Отдохни.

Она не знала как.

Очевидно, он знал. Потому что он буквально сказал, что ей надо сделать.

— Прислонись ко мне.

Салем не хотела подчиняться, хотела сохранить свой гнев на него и свое недоверие к ситуации. Но она…

Так.

Чертовски.

Устала.

Ее тело прильнуло к нему прежде, чем мозг успел это обдумать.

— Хорошая девочка, — тихо похвалил он, и в ее мозгу словно внезапно замкнуло какой-то нерв. По всему телу прошла электрическая волна. — А теперь расслабь мышцы. Ты так напряжена. Отпусти. По очереди. Хорошо?

— Хорошо, — пробормотала она, чувствуя, как ее мышцы медленно расслабляются, следуя его указаниям: плечи, шея, руки, спина, бедра, ноги. Даже сидя на холодной земле, на морозе, она чувствовала тепло, словно была завернута в кокон из самого мягкого, самого пушистого одеяла, которое приятно касалось ее кожи.

Она была вялой, как лапша.

Он был волшебником?

Он усмехнулся ей на ухо.

— Нет, маленькая гадюка.

Упс, она спросила это вслух.

Она смотрела на горизонт, ощущая ровное сердцебиение, тепло и мягкие поцелуи, и чувствовала, как ее глаза закрываются. Боже, как же сильно она хотела спать. Она почти видела, как падает в небытие. Но она была вне его, и, хотя ее тело доверяло Казу, разум – нет. Или доверял? Может, поэтому она моргала всё медленнее и медленнее? Может, ее тело знало что-то, чего не знал разум? Может быть, между ними существовал какой-то барьер? Чему она должна довериться? Если она не может доверять себе, то кому?

— Спи, — тихо прошептал он ей в волосы. — Я буду здесь.

К черту.

Мозг окончательно отключился, и она бросилась в омут с головой.

***

Ее разбудила боль в заднице. Буквальная, а не метафорическая.

Эта мысленная шутка удивила ее, заставив полностью проснуться, она моргнула и открыла глаза. И увидела небо. Оно было темным, почти непроглядным.

Стоп, а почему она смотрела в небо?

Оглядевшись, она поняла, что лежит на какой-то каменной плите. Откуда-то из леса пробивался луч света, словно лунный свет из-за облаков.

Лес? Почему она оказалась в лесу? Она заснула на скале, а проснулась в лесу, как в тот раз, когда уснула в аудитории, а проснулась в своей комнате.

Но лес не имел никакого смысла, хотя, оглядевшись вокруг, она поняла, что знала это место. Она пришла сюда за ним в начале семестра, с тех пор прошло всего несколько месяцев, но ей казалось, что целая жизнь. Полуразрушенное старое строение возвышалось позади нее, темное и зловещее, поднимающееся из тумана прямо как в фильме ужасов. Создания ночи добавляли к обстановке отличный саундтрек, заставляя ее дрожать.

Укус холода на сосках внезапно заставил ее обратить внимание на другой факт, который ее затуманенный разум не заметил.

Дрожь была вызвана не беспокойством. Причиной было нечто другое.

Она была голой.

Она была обнажена, лежала на чем-то вроде алтаря перед каким-то древним священным местом, посреди леса, в темноте ночи, освещенная бледным светом луны.

Какого черта?

Серьезно, какого черта?

Что он натворил?

Она судорожно огляделась по сторонам, пытаясь найти свою одежду или что-нибудь еще, чтобы убраться отсюда, и увидела у основания алтаря толстое шерстяное одеяло. Она потянулась, чтобы достать его, когда сзади раздался его голос.

— Не двигайся.

Она уже начала ненавидеть эти слова. За ними всегда следовало какое-нибудь безумное дерьмо.

— Ты с ума сошел? — прошипела она, прикрывая грудь и оборачиваясь, чтобы посмотреть на него.

Голого.

Он тоже был голый.

Да. Он был безумен. У нее было достаточно доказательств.

— Безумие – это спектр, — ответил он, как будто был на занятии и провоцировал ее. — Мы все здесь немного сумасшедшие.

— Не смей. — Она схватила одеяло и завернулась в него. — Не цитируй мне сейчас Безумного Шляпника.

Он усмехнулся, отвлекшись, и она впервые обратила внимание на то, что он делает.

Он рисовал.

Не наброски, как обычно, он писал картину. Перед ним был огромный холст, размером почти с его торс, хотя откуда он взял его в лесу, она понятия не имела. За ухом у него была кисточка для рисования, пирсинг поблескивал в лунном свете при каждом его движении, волосы были зачесаны назад, подчеркивая резко очерченное лицо. Татуировки покрывали его от шеи до пресса и даже ниже, насколько она могла судить. Его член, который она увидела впервые, был гораздо больше, чем она ожидала, чем ощущала в те моменты, когда они были достаточно близки.

И он был твердым.

Боже правый.

Он взглянул на нее, его глаза сияли и горели в полумраке, а затем вернулся к холсту. Тогда она заметила, что одна его рука держит палитру с красками, цвета которых она не могла разобрать, а другая, правая, доминирующая рука, быстрыми мазками двигается по холсту.

— Убери одеяло, — приказал он ей, и Салем крепче вцепилась в него.

— И умереть от переохлаждения? Как ты? Нет, спасибо.

Она увидела, как он закатил глаза.

— Здесь не так уж и холодно.

Глядя на него, никто бы не сказал, что это так. Он был просто… теплым. Она сомневалась, что он когда-либо в жизни чувствовал холод, не так, как она, прямо в душе.

— Казимир Ван-дер-Ваал. — Она впервые назвала его полным именем. — Где моя одежда?

Его рука остановилась на холсте.

— Внутри. Это…

Его колебания заставили Салем нахмуриться. Казалось, он что-то обдумывал, прежде чем посмотреть на нее.

— Договор о доверии, — сказал он, вспомнив их разговор в ванной.

Салем не хотела этого делать, но с любопытством кивнула.

Он глубоко вздохнул и вернулся к картине.

— Это не моя настоящая фамилия.

Она была потрясена его словами. Не его настоящая фамилия? Кем был этот парень?

Салем сглотнула.

— А какая настоящая?

Он кивнул на ее одеяло.

— Убери. Мне нужно добавить некоторые детали.

— Кто ты? — Она оставалась непреклонной.

— Убери одеяло, и я скажу тебе.

Покачав головой в ответ на его абсурдное требование, она откинула одеяло, открыв его взгляду свою обнаженную фигуру. Ей стало интересно, как она выглядит в его глазах – волосы растрепаны, грудь тяжелая, соски напряжены, как камушки, на животе заметны складки, поскольку она продолжала сидеть, поджав ноги, но холмик был виден.

Он ничего не ответил, просто вернулся к картине, и ей захотелось привлечь его внимание, сломить его выдержку, заставить его сказать ей, что он думает.

Не только у него были фокусы.

Она снова легла на алтарь, как прежде, и ее тело вдруг стало горячим, больше не ощущая ни капли холода, от которого она проснулась. Салем не сводила с него глаз, наблюдая, как он двигается и работает с сосредоточенным выражением лица, и это выражение что-то с ней сделало.

Она раздвинула ноги, выставляя себя на обозрение холодной ночи и горячих глаз, чувствуя, как между ними становится влажно. Никто не пришел бы в лес. Была глубокая ночь, и место было настолько уединенным, что она даже не узнала бы о нем, если бы не пошла за ним в тот день. Можно было с уверенностью полагать, что на них никто не наткнется, еще и потому, что он здесь рисовал. Он был известен своей закрытостью, когда дело касалось его творчества, так что он не стал бы заниматься этим, если бы существовала вероятность быть обнаруженным. Она всё это знала, и всё же, выставленная напоказ, будучи объектом его пристального внимания, она чувствовала, как что-то происходило с ее мозгом, с ее телом.

По собственной воле ее руки поднялись к груди, обхватывая ее тяжесть.

Его дыхание стало глубже, но он не сказал ей остановиться.

Она и не собиралась.

Она провела пальцами вокруг сосков, как он проводил кистью по палитре, представляя, что это щетинки, а не ее пальцы, что она – холст, вместо того, что стоял на мольберте, что это – его руки, а не ее собственные.

Ее дыхание сбилось, чувствительность сосков возросла в десятки раз, ощущения проникали прямо в киску, делая ее еще более влажной, заставляя ее извиваться, заставляя ее мир сжаться между ними.

Скорость его рук увеличилась, и она ускорилась.

— Скажи мне свою фамилию, — потребовала она задыхающимся голосом, который никогда раньше не вырывался из ее горла.

— Потом. Продолжай делать то, что делаешь.

Салем почувствовала, что ее дыхание участилось, а сердце в груди билось в ритме стаккато. Не отводя от него глаз, он потянула за сосок, и из ее горла вырвался тихий стон, а бедра дрожали в воздухе, отяжелевшем от нарастающего между ними возбуждения.

Ее пальцы двинулись знакомым маршрутом вниз по телу, прямо туда, где болело больше всего, нежно скользя по животу, вниз по бедрам, между половыми губами и наткнулись на влагу. Так много влаги, как будто ее тело готовилось к встрече с огромным членом, который она видела перед собой. Она смотрела на него, пульсирующего и покачивающегося, на большую головку более темного цвета, чем остальная его часть, на кончике которой блестела прозрачная жидкость.

У нее во рту собралась слюна.

Она хотела попробовать его на вкус, попробовать так, как он пробовал ее. Она хотела лизать его, принимать его, проглотить целиком. Она хотела опуститься на колени, чтобы он схватил ее за волосы, как он одержимо делал всегда, и чтобы он взял то, что хотел, удерживая ее неподвижно и заставляя ее принимать его, и эта мысль заставила ее еще быстрее двигать пальцами.

— О, Боже, — простонала она, ее движения стали неистовыми, когда она ввела два пальца внутрь себя, а другой рукой ласкала свой клитор. Тепло разлилось по всему телу, заставив ее выгнуть спину, заставив ее снова застонать, когда она попыталась проникнуть глубже, но не смогла. Этого было недостаточно. Никогда не было. Ей нужно было больше. Ей нужен был он.

— Каз, — взмолилась она, поворачиваясь на бок и надавливая между ног, чтобы найти хоть какое-то подобие облегчения, но безрезультатно – ее тело было таким разгоряченным, что на нем выступила тонкая пленка пота.

Она застонала, чувствуя, как с новым углом наклона нарастает ее возбуждение, пик приближался, а удовольствие разливалось вверх и вниз по ее телу, и осознание того, что он смотрит на нее, усиливало его, она становилась все более горячей, громкой, мокрой. Она была настолько мокрой, что слышала хлюпающие звуки, когда двигала пальцами внутри себя.

— Каз, — со стоном позвала она, призывая его прийти к ней, взять ее как первобытное животное, которым она себя ощущала, моля прекратить ее мучения.

И вдруг она оказалась в воздухе, ее перевернули, и она склонилась над алтарем, его край уперся ей в живот, горячая грудь прижались к холодному камню, ноги оторвались от земли, ее тело удерживал мужчина, стоявший позади нее. Только что она лежала на плите, а в следующее мгновение оказалась над ней, его рука вцепилась в ее волосы, оттягивая голову назад, пока ее спина не выгнулась дугой, ее соски царапались о холодный камень, и это ощущение было таким острым, что она испытала мини-оргазм, и всё ее тело задрожало.

И в самый разгар содрогания он вошел в нее.

Крик вырвался из ее горла, заглушенный его ртом, язык проникал в нее одновременно с вонзающимся членом, ее стенки лихорадочно пульсировали, а руки вцепились в противоположный край алтаря, чтобы удержаться.

Его губы переместились к шее, покусывая и облизывая, когда он вышел и вошел до упора, отчего она подалась вперед и ее соски царапнулись о камень так, что заставили вскрикнуть, слезы потекли по лицу, когда гамма ощущений – внутри, снаружи, вокруг – захлестнула ее.

Ее губы дрожали, и она прикусила их, ее руки изо всех сил держались за край, когда она нависала над плитой, поджимая пальцы ног в воздухе, удерживаемая одной его рукой на бедре, другой в волосах, и его членом, толкающимся в нее, ее стенки приспосабливались к его обхвату и длине, растягиваясь под него, приветствуя его экстазом, как любовника, вернувшегося с битвы.

— Черт возьми, Салем, — прорычал он ей на ухо, и от этого звука она сжалась вокруг него. — Такая хорошая девочка, ты так хорошо меня принимаешь.

Она чуть не кончила от одних только слов и голоса – звуки проникли прямо в ее перевозбужденный мозг.

Он почувствовал это.

— Тебе нравится, когда тебя называют хорошей девочкой? — спросил он, и его голос расплавленной лавой растекся по ее телу, воспламеняя ее изнутри. — Скажи мне, маленькая гадюка.

Она была настолько поглощена своей похотью и ощущениями, что ей было даже наплевать на прозвище.

— Да.

— Хорошая девочка, — похвалил он, выходя, оставляя ее пустой на долю секунды, прежде чем снова заполнить, темп замедлился, его длина была так глубоко внутри, что это было почти больно, но так приятно. — Моя девочка.

Его голос был чистым сексом, даже большим, чем то, что происходило сейчас между ними.

— Кто тебя трахает?

— Каз, — прошептала она, и медленный темп заставил ее сжаться сильнее, подводя к самому краю. Он держал ее на краю, как делал это раньше.

— Какой Каз?

Он решил поговорить, находясь глубоко внутри нее? Серьезно?

Она бы пошевелилась, но у нее не было ни опоры, ни почвы под ногами, ни возможности что-то сделать. Она застонала.

— Пожалуйста, — бесстыдно умоляла она его. — Пожалуйста, Каз.

Рука, лежащая на ее бедре, двинулась по телу и добралась до груди, сжала ее, потянула за сосок, и она почувствовала, как сжимается вокруг него.

— Скажи мне, — подбодрил он ее, шлепнув по груди, и она почувствовала очередной прилив влаги.

— Каз Ван-дер-Ваал.

— Нет. — Он говорил, прижимаясь к ее шее, и трахая так медленно, что ее глаза закатились, а зрение затуманилось. — Каз Вэнгард.

Вэнгард.

Она знала это имя.

Откуда? Откуда-то.

Прежде чем она успела подумать, он слегка приподнял ее, так что край каменной плиты прижался к клитору, а не к животу, и эффект был мгновенным. Когда он был глубоко, так глубоко в ней, что она чувствовала его душой, его запах проникал в нос, его тепло окутывало ее кожу, его голос звучал в ушах и его татуированная рука, забрызганная краской, сжимала ее грудь, ее тело затряслось, огонь проник в вены, разгораясь всё ярче и ярче, пока не испепелил ее полностью, от корней ее волос, за которые он тянул ее, до кончиков пальцев ног, поджавшихся в экстазе. Салем закричала и разлетелась на миллиард осколков.

Она умерла такой прекрасной смертью. На долю секунды это запечатлелось в ее мозгу как ключевое воспоминание, настолько сильное, что теперь ее жизнь разделилась на «до этого» и «после этого» – «до него» и «после него».

Сердце громко стучало в ушах, груди и горле, она ощущала себя гигантским пульсирующим сердцебиением, впервые ожившим вне клетки ее ребер.

Она чувствовала, как он ускорился позади нее, врываясь бешено, неконтролируемо, как его рука сжала ее грудь и зарылась в волосы, как его открытый рот целовал ее шею и возвращался к губам мокрым, грязным поцелуем, который заставлял ее снова сжиматься вокруг него, вызывал желание удержать его, сохранить глубоко внутри, такое острое, что проникало до костей.

— Кончи в меня, — прошептала она ему в губы. — Кончи в меня, Каз.

При этих словах он громко застонал, обе его руки переместились на ее бедра, одна легла на клитор и стала тереть его, а губы впились в нее в очередном жарком поцелуе, пока он толкался бедрами раз, два, три раза, прежде чем затопить ее, вызвав еще один оргазм прямо в конце своего.

К тому времени, когда к ней вернулись чувства, они оба тяжело дышали, он склонился над ней, а она лежала, обмякнув, на алтаре.

Алтарь.

Она не могла поверить, что из нее только что вытрахали все мозги на алтаре, возле старых развалин, ночью, посреди леса.

Но это изменило ее жизнь.

Она чувствовала себя по-новому, стала лучше осознавать себя, то, что окружало ее, свои эмоции. Она узнала, на какие высоты наслаждения она способна. Она знала, на какую глубину связи она способна. Она узнала, на какие нюансы эмоций она способна.

Посторгазменное просветление было серьезной вещью.

После своих многочисленных оргазмов она могла признать, что то, что она чувствовала к нему, вероятно, никогда не исчезнет.

Когда он выскользнул из нее и опустил ее ноги на землю, она почувствовала, как его сперма стекает по бедрам, и вместо того, чтобы ощутить себя грязной, это заставило ее почувствовать себя обожаемой, той, кому доверяют, кого хотят.

Она почувствовала себя желанной.

Она обернулась и увидела его глаза, следящие за его спермой, его ртутные глаза, пылающие желанием, настолько сильным, что показалось ей ненасытным.

— Это был секс на один раз? — спросила она, просто чтобы уточнить.

Он шагнул в ее личное пространство, нежно потянул за волосы и горячо поцеловал, снова заставив ее задыхаться, когда отстранился.

— Похоже, что это на один раз?

Нет. Но она боялась большего, боялась, что ее бросят.

— Я не знаю, как дать тебе больше, чем это. — Она перефразировала его слова.

Его губы дрогнули.

— Тогда я возьму сам, маленькая гадюка, — сказал он, как обычно, блуждая глазами по ее лицу. — Тебе нравится это? Мысль о том, что я возьму сам?

Да.

Она кивнула.

— Ты хочешь быть моей?

Она помедлила, потом кивнула.

Его глаза сверкнули.

— Ты только что вручила мне ключи от своего замка. Что, если я разграблю его?

— Я буду грабить в ответ.

Он улыбнулся.

— Черт, ты идеальная.

Эта улыбка согрела что-то внутри нее, то, о чем она даже не подозревала, что оно было заморожено. Оно треснуло и теперь таяло, а она смотрела на него, не понимая, что происходит, не понимая, к чему всё идет, не понимая, чем всё закончится, но впервые в жизни ее это не беспокоило. Она позволила себе насладиться ощущением того, что ее хотят, что она желанна, что ее принимают.

Она наслаждалась ощущением того, что она жива.

ГЛАВА 27

Не в состоянии ни жить, ни говорить с людьми.

Полная погруженность в себя, мысли только о себе.

Мне нечего сказать, никому, никогда.

— Франц Кафка, «Дневники Франца Кафки», 1910-1923 гг.

САЛЕМ

— Мне нужна моя одежда.

Действительно нужна. Холод снова начал пробирать ее, и она очень хотела одеться, пока не заболела.

Каз кивнул и отошел к холсту. Салем несколько секунд любовалась его задницей, восхищаясь ее скульптурным совершенством, а потом увидела, что он делает. Он накрывал холст непрозрачной тканью.

— Я хочу посмотреть, — сказала она, быстро подойдя к нему, чтобы попытаться увидеть, но он просто взял холст в одну руку, а мольберт – в другую.

— Возьми палитру и кисть, — сказал он, кивнув в их сторону. Салем повернулась и увидела, что они лежат на алтаре, прямо рядом с тем местом, где была она. В своем безумии она даже не заметила, когда он положил их туда, и что они были там всё это время.

Она быстро подобрала их вместе с брошенным одеялом и повернулась, чтобы посмотреть, куда он направляется голый. Она надеялась, что они не собираются пробираться через лес в таком виде, особенно когда по ее ногам стекает его сперма. Она хотела немного привести себя в порядок, прежде чем отправляться в сторону дома.

Но, к ее удивлению, он направился вовсе не в лес. Вместо этого он подошел к стоящему перед ними заброшенному, полуразрушенному строению, которое она игнорировала оба раза, когда была здесь, считая, что оно не представляет никакого интереса.

Видимо, это было не так, потому что он прошел под навесом и толкнул плечом большую дверь. Все еще удивленная, Салем последовала за ним, скорее испытывая любопытство, чем нерешительность.

Первое, что она почувствовала, – это тепло.

Внутри оказалось гораздо теплее, чем она ожидала – толстые каменные стены защищали от холода снаружи. Она огляделась в поисках источника тепла, но ничего не увидела. Длинный коридор был совершенно пуст, на полу валялся мусор, а в стенах зияли трещины, которые, несмотря на выветривание и эрозию, каким-то образом сохранились.

Салем прижала одеяло к груди и осторожно последовала за Казом, который проигнорировал коридор и вошел в маленькую дверь, приютившуюся рядом с входом. Она шла за ним, не зная, куда он ее ведет, но, по крайней мере, доверяя ему свою безопасность.

Когда она достигла двери, то, что она увидела внутри, заставило ее замереть на месте. В большой комнате, почти такой же, как у нее в кампусе, только без окон, а с квадратом стекла над головой, находилось несколько предметов, аккуратно расставленных по местам, и большой радиатор в углу, обогревавший помещение.

Каз поставила мольберт в угол, положил холст рядом с другим холстом, накрытым брезентом, пока Салем осматривалась. В другом углу удивительно чистой комнаты она увидела спортивную сумку, а на единственном стуле – их одежду, аккуратно сложенную. Но именно спальный мешок в центре комнаты, заставил ее задуматься.

Она посмотрела на него новыми глазами, и все фрагменты ее знаний о нем вдруг встали на свои места.

Он появился в Мортимере из ниоткуда. Никто не знал из какой он семьи, и он ни с кем не делился. Никто не знал, где он живет, но предполагали, что это один из домов на пляже за городом. Никто не знал, когда он приходит и уходит. Никто не знал, что он уже год не спал в кровати.

Салем внимательно рассматривала спальный мешок. Он выглядел теплым и удобным или настолько удобным, насколько вообще могут быть удобны спальные мешки.

Он поселился здесь самовольно.

Вопрос был в том, почему?

Она смотрела, как он открывает свою спортивную сумку и протягивает ей чистое полотенце и футболку.

— В углу есть ванная. — Он указал на небольшую дверь сбоку. — Она не очень большая, но в ней есть душ. Освежись, если хочешь.

Салем молча взяла одежду и полотенце, пытаясь разобраться во всем, что внезапно обрушилось на нее. Она направилась к ванной и вошла внутрь. Он был прав, ничего особенного. Небольшая раковина, душ и туалет, очень простые и очень старые, но чистые.

Салем включила душ, радуясь, что привыкла принимать холодный душ, ведь вода была ледяной. Она быстро вымылась и привела себя в порядок, насколько это было возможно, а затем натянула его футболку через голову. Она была почти до колен, и она пожалела, что здесь нет зеркала, чтобы посмотреть, как она смотрится на ней.

Она вышла так быстро, как только могла, ей больше всего на свете нужна была информация.

Когда она подошла к нему, единственным освещением в комнате был лунный свет, льющийся из окна в потолке над головой. Он уже забрался в спальный мешок и протягивал ей руку. Она посмотрела на нее – большую, талантливую, татуированную руку, которую она так хорошо знала. Она понятия не имела, кто он такой, не имела ни малейшего представления о его прошлом или даже о его настоящем. Всё, что она знала о нем, возможно, было неправдой. И пока она с бьющимся сердцем смотрела на его протянутую руку, к ней пришло понимание, что в глубине души ей было все равно. Она знала, что он дал ей единственное подобие покоя, которое она когда-либо чувствовала, единственную форму привязанности, которой она когда-либо жаждала, единственную частичку жизни, которую она когда-либо видела, даже если всё это было временным.

Глубоко вздохнув, она вложила свою руку в его и почувствовала, как он выдохнул, словно задерживал дыхание вместе с ней. Он потянул ее вниз, и она легла на него сверху, обхватив его ногами, положив руки ему на грудь, ее волосы окутали их. Она почувствовала, как он накрыл их спальным мешком, и наступила тишина, не тяжелая, но и не умиротворенная, в воздухе повисли вопросы и объяснения.

Ночные создания продолжали исполнять свою музыку снаружи, а она слушала биение его сердца, которое замедлялось тем сильнее, чем дольше она оставалась на нем, его руки лениво перебирали ее волосы.

— Я слишком тяжелая, — прошептала она, не желая нарушать тишину, но понимая, что весь ее вес лежит на нем. Она не хотела, чтобы он умирал, только не сейчас.

— Ты идеальная, — прошептал он ей в волосы таким же тихим голосом.

Салем почувствовала, как от его слов у нее в животе разлилось тепло.

И вдруг, ни с того ни с сего, ее осенило.

Вэнгард.

Семья, которую убил ее отец.

Салем отстранилась, и на ее лице отразился ужас. Неужели это он? Это была какая-то месть? За то, что ее отец убил его семью? Или она слишком много думает? Что было реальностью?

— Салем? — Он приподнялся, встревоженный.

— Ты… — Ее слова оборвались. — Вэнгард.

Его челюсть сжалась.

— Я больше не использую эту фамилию.

Салем взяла его за плечо и заглянула в глаза, чтобы понять правду.

— Мой отец убил твою семью?

Каз вздохнул и запустил пальцы в волосы, отчего у него стал дикий вид.

— Это сложно.

— Ты должен сказать мне правду, — сказала она, ее отчаяние от осознания того, что он мог использовать ее для осуществления какой-то мести, сводило с ума. — Скажи мне прямо сейчас, Каз.

Он снова лег, повернувшись на спину, и протянул ей руку.

— Иди сюда, это долгая история.

Салем смотрела на место рядом с ним, ее тянуло туда, но она сдерживалась.

— И ты мне расскажешь?

Он коротко кивнул. Она опустилась рядом, прильнув к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и смотрела на него, а он обхватил ее рукой, чтобы удержать на месте.

— Твой отец убил Вэнгардов, — сказал он ей, нежно поглаживая по волосам взад-вперед – жест, которым он успокаивал не только ее, но и себя. — Но я не был Вэнгардом уже очень давно. Двенадцать лет, на самом деле.

— Что случилось? — тихо спросила она.

— Мои родители погибли, катаясь на лодке, — сказал он ровным голосом, как будто это событие никак на него не повлияло. Или, может быть, повлияло слишком сильно. — Я до сих пор не знаю, был это несчастный случай или нет. Но после их смерти их имущество и недвижимость – всё – перешло под управление моих дяди и тети. Они каким-то образом с помощью адвоката изменили завещание моих родителей, и, поскольку мы с братом не были совершеннолетними, они стали нашими законными опекунами. Мы не могли оспорить завещание.

Сердце Салем сжалось от боли, которую она услышала в его голосе в конце. Боль была вызвана не упоминанием его родителей или опекунов, а упоминанием его брата. Она не знала, что у него есть брат. И, судя по неприятному чувству в ее животе, она не думала, что получит радостный ответ.

— Где сейчас твой брат? — тихо спросила она, затаив дыхание наблюдая за тем, как он смотрит вверх через стекло.

— Он на небе, — ответил он. — Звезда, прямо рядом с твоей сестрой. Смотри.

Боль в его голосе сломала что-то внутри нее. Ее собственная боль, которую она хранила и лелеяла годами, вышла на первый план, словно вызванная его болью, и их страдания встретились в середине, узнали друг друга и обнялись, превратившись в танец меланхолии в воздухе между ними.

Она смотрела не на потолок, а на его татуировку, ту, что была прямо под ее рукой, – звезду над сердцем.

В память о погибшем брате.

Она прижалась к ней нежным поцелуем, не зная, может ли она сделать что-то, что уменьшит боль. Но она знала одну вещь, которая могла бы, одну вещь, которой он научил ее, когда она сломалась – быть рядом. Быть рядом с ним, показать ему, что она рядом, когда ему больно.

Он слегка сжал ее руку, и она почувствовала, что тиски вокруг ее ребер ослабли, дышать стало легче.

— Он был уже почти взрослым, когда дядя отрекся от нас и вышвырнул на улицу, — продолжал он все тем же тихим тоном. — Наши трастовые фонды были ликвидированы благодаря их ублюдочным адвокатам, счета заморожены, и наша жизнь изменилась в одночасье. Мы больше не жили в особняке и стали бездомными, вместо роскошных автомобилей мы ходили пешком.

Он глубоко вздохнул, как будто воспоминания давили на него, и Салем потерла его грудь, снова вдохновившись тем, как он гладил ее волосы и как это успокаивало ее.

— Лаз был крупным парнем, поэтому он сошел за взрослого и сохранил опекунство надо мной. Он был очень умным, но ему пришлось бросить школу, потому что ни один из нас больше не мог позволить себе ходить в нашу старую школу. Мы сосредоточились на выживании.

Салем слушала, позволяя ему облегчить душу, готовая взять на себя часть его бремени, если ему от этого станет легче.

— Я говорил, что он был крупным парнем? — спросил он с небольшой улыбкой на губах.

— Да. — Салем сглотнула, в горле встал ком. — Как ты.

Его улыбка стала еще шире.

— Я больше, чем он. — Улыбка медленно угасла. — Он начал работать вышибалой. Этого хватало, чтобы обеспечить нам скромное жилье и еду на столе. Я перешел в другую школу и начал подрабатывать, обслуживая столики в местной кейтеринговой компании, чтобы помочь. Дела шли хорошо, или настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

Салем ждала, позволяя ему не торопиться и подбирать слова, медленно поглаживая его, пока он неосознанно играл с ее волосами.

— Твой отец заметил моего брата в клубе. Они встречались несколько раз. Твоему отцу он понравился, и он предложил моему брату сделку.

Салем нахмурилась.

— Какую сделку?

Он выдавил из себя смешок, который не коснулся его глаз.

— Его дочь собиралась поступать в Университет Мортимера. Он не хотел отправлять ее без охраны, потому что боялся, что с ней что-нибудь случится.

Оливия. Конечно, отец беспокоился о ней.

Каз продолжил.

— Поэтому он предложил моему брату сделку. Он должен был подружиться с Оливией, стать ее защитником и тайным телохранителем, а взамен получить полную стипендию в Университете на любом направлении по своему выбору.

Салем открыла рот, потом закрыла, не находя слов. Зная своего отца, она не усомнилась. Она могла представить себе, что он заключил такую сделку с мальчиком, почти ровесником ее сестры.

— Твой брат согласился?

Каз кивнул.

— Не только ради себя. Я интересовался живописью. — Он снова улыбнулся. — Лаз был уверен, что однажды я стану великим. Он получил стипендию на журналистику – это было его призвание. И он добился, чтобы твой отец устроил мне стипендию на направление искусств, и чтобы на бумаге выглядело, что я принадлежу к семье из наследия. Он не хотел, чтобы сверстники, среди которых я вырос, смотрели на меня свысока.

Салем смотрела на него с легким благоговением, пытаясь осмыслить такую любовь. Каково это – когда тебя так глубоко любят, ценят и поддерживают? Она пожалела, что не была знакома с его братом, хотя бы один день. Он мог бы дать ей представление об этой любви, показать на примере своего отношения к Казу, как это может быть – иметь любящего старшего брата или сестру.

Ей хотелось, чтобы Оливия любила ее так же.

У нее защипало в носу, и она прижалась к его теплой коже, чтобы сдержать слезы. Всё постепенно вставало на свои места относительно смерти Оливии и Лаза два года назад.

— Так вот как ты появился здесь в прошлом году?

Каз помедлил, но потом кивнул.

— Да. Мы не собирались менять свои фамилии, но мне… пришлось.

Салем хотела услышать продолжение этой фразы, но зевнула так сильно, что у нее хрустнула челюсть.

Она услышала, как он усмехнулся.

— Спи. Потом расскажу.

Салем покачала головой.

— Нет, я хочу знать. У меня есть вопросы.

— Я никуда не уйду, маленькая гадюка, — сказал он ей, и его слова, сказанные в темноте в ее волосы, прозвучали как обещание. — Ты устала. Дай отдых своему хорошенькому маленькому мозгу.

— Но…

— Без но. — Он повернулся на бок, лицом к ней. — Мы поговорим позже. Тебе нужен отдых.

— Откуда ты знаешь? — Она неуступчиво прищурилась.

Он прикоснулся к ее губам легким поцелуем.

— Потому что ты заснула в моих объятиях на краю обрыва. Потому что твоей киске досталось. Потому что ты испытываешь слишком много непривычных ощущений. Выбирай.

То, как он понимал ее, иногда ставило ее в тупик. У нее было так много вопросов к нему, так много вещей, которые она хотела узнать теперь, когда ящик Пандоры был открыт, но он был прав. Она была измотана, и, возможно, он тоже. Возможно, им просто нужно было выспаться в объятиях друг друга.

И глядя на него, зная то немногое, что она знала сейчас, она поняла, что он тоже одинок. Он каждую ночь лежал один в мире, где никто и ничто ему не принадлежало. Она чувствовала его боль, его агонию так глубоко внутри себя, что они были похожи на ее собственные, просто другая версия.

Но так не должно быть. Больше нет.

Она приняла решение.

— При одном условии.

Он вопросительно приподнял брови.

— Завтра ты переезжаешь ко мне, — заявила она. — Ты будешь спать в кровати каждую ночь до самой смерти, что бы ни случилось между нами. Я обещаю.

Свирепость, прозвучавшая в ее словах, удивила ее и зажгла что-то в его глазах цвета кремня. Он обхватил ее затылок и притянул к себе для глубокого, страстного поцелуя, который заставил ее синапсы снова вспыхнуть.

Отстранившись на дюйм, он так же яростно произнес прямо ей в губы, его слова прозвучали как клятва:

— И ты будешь со мной в этой постели каждую ночь, пока я не умру. Обещаю.

Салем очень, очень хотелось поверить ему.

Но в тот момент она просто обнимала его и дышала.

ГЛАВА 28

Разум — место само по себе.

И из Рая может сделать Ад, а из Ада — Рай.

—Джон Мильтон, «Потерянный рай»

САЛЕМ

— Мисс Салазар, вы звонили? — Четкий голос Анны, экономки семьи Салазар на протяжении уже двадцати лет, напомнил Салем о доме, в котором она выросла.

Хотя Анна никогда не была холодной, она не отличалась и особой теплотой. Она всегда была и оставалась рациональной. Именно поэтому Салем звонила ей. Если нужно было сделать кое-что, соблюдая секретность, и эта грузная женщина была именно тем человеком, который мог помочь.

— Анна, — поприветствовала ее Салем, молча помахав рукой Адити, когда та вошла в «Би-би-си». — Надеюсь, у тебя всё в порядке.

— Да, мисс. — Голос пожилой женщины звучал так же, как и раньше, словно время застыло с тех пор, как родилась Салем. — Чем я могу помочь? — Сразу к делу. Салем всегда нравилась эта прямота. В том мире, в котором она жила, это освежало.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, Анна, — начала Салем. — Только осторожно. Моя мать не должна знать.

В голосе Анны звучали сомнения.

— В рамках дозволенного, мисс. Я подчиняюсь миссис Салазар.

Салем ожидала этого. Анна всегда была преданной.

— Конечно, ничего противозаконного, Анна. Ты помнишь дневники прабабушки? Их принесли в дом после ее похорон, если я правильно помню.

— Да, мисс, — согласилась Анна, немного подумав. — Они все в коробке на складе. Они вам нужны?

Умная женщина.

— Да, — ответила Салем. — В них есть важные заметки, которые помогут мне в работе над проектом. В этом году я подала заявку на получение специальной премии. Я звонила матери, но она, похоже, не захотела с ними расставаться. — Честность была лучшей политикой с Анной, тем более что она могла легко поговорить с ней. — Ты не могла бы аккуратно упаковать коробку и отправить ее мне как можно скорее? Я бы не стала просить тебя, если бы это не было срочно.

— Конечно, мисс. Вы получите ее к завтрашнему дню. Вы хотите, чтобы я направила их по какому-то конкретному адресу? Или по месту жительства в кампусе?

— Мне в университетский городок, пожалуйста. — Поблагодарив Анну, Салем почувствовала, как ее охватило волнение. — И еще кое-что.

Затем она сказала, что именно ей нужно, и завершила звонок, повернувшись к Адити. Девушка выглядела усталой, такой же, какой Салем чувствовала себя несколько дней, пока прошлой ночью не уснула глубоким сном в непривычном и неудобном месте. Каз еще спал, когда она встала, оделась и, выскользнув за дверь, вернулась в кампус. До начала занятий у нее была встреча с доктором Бейном, и она не могла ее пропустить.

Но сейчас ее внимание было приковано к подруге.

— Что происходит?

Адити вздохнула.

— Проблемы с парнем.

Салем облокотилась на стойку.

— Барон?

Девушка закатила глаза.

— С кем еще я регулярно трахаюсь?

Салем ничего не сказала, просто терпеливо ждала, когда Адити соберется с мыслями. Девушка продержалась всего десять секунд, прежде чем сдалась.

— Он ведет себя странно. Ну, более странно, чем обычно.

Салем нахмурилась.

— В каком смысле странно?

— Когда мы только начали, он обычно сразу уходил после, ну, ты понимаешь. Но последние несколько дней, не знаю, что на него нашло, он остается на ночь, а утром уходит. А сегодня утром он просто ушел, вел себя странно, сказал, что мы закончили, и я не понимаю, что происходит. А когда я спросила его об этом, он уклонился от ответа.

Ее подруга сходила с ума, потому что Барон, вероятно, начал испытывать к ней чувства. Но она знала, Барон был сомнительным парнем. Она не могла представить, чтобы он сделал что-то, руководствуясь чувствами, без какого-то расчета.

— Думаешь, он испытывает к тебе какие-то чувства?

Адити насмешливо хмыкнула.

— Ну, нет. Мужчина горячий в постели, но холодный в душе. Мы оба прекрасно знали, на что шли, и всё было нормально. Это что-то другое. Я чувствую.

Напоминание о встрече сработало в телефоне Салем, и она убрала его в карман.

— Слушай, у меня встреча с моим куратором. Давай встретимся после занятий. Мне нужно кое-что сообщить вам.

Глаза Адити расширились.

— Черт возьми, неужели этот красавчик тебя покорил?

На этот раз усмехнулась только Салем. Она помахала подруге на прощание и поспешила выйти из кафе, стараясь избегать столкновений с утренним потоком людей, когда быстрым шагом направлялась на встречу.

Ее телефон снова завибрировал от привычного утреннего звонка матери.

— Доброе утро, мама, — поприветствовала ее Салем.

Последовала короткая пауза.

— Похоже, у тебя хорошее настроение, — отметила мать с приятным удивлением в голосе. — Как я понимаю, всё идет хорошо?

— Да. — Салем ускорила шаг, обойдя фонтан перед старым замком, где находился кабинет доктора Бейна. — Как у тебя дела?

— Теперь хорошо, когда я слышу, что ты счастлива. — Эти слова заставили Салем замедлиться. Слова матери казались искренними, и это смутило ее. Счастье Салем никогда не было темой их разговора. Это казалось чем-то из ряда вон выходящим.

— В любом случае, — продолжила мать, когда Салем промолчала. — У меня хорошие новости – у нас есть покупатели на два наших объекта недвижимости. Мне очень нравится показывать их и заключать выгодные сделки. Разве это не здорово?

— Здорово, — согласилась Салем. Хотя у них не было недостатка в средствах, после скандала образ жизни ее матери сильно изменился, и, если продажа недвижимости давала ей хоть какое-то утешение, Салем была только рада. — Ты…?

Салем замолчала.

— Что я? — спросила ее мать.

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы переехать? Может быть, начать новую жизнь?

Она услышала тихий смех матери.

— Конечно, думала. — Смех утих. — Но я останусь Салазар, куда бы я ни направилась. То, что происходит здесь, будет и в любом другом месте. Наш круг очень узкий.

Салем задумалась над этим, размышляя о правдивости этого заявления, особенно в свете того, что рассказал ей Каз. Он перестал использовать свое имя и стал кем-то другим. Это было единственное, что его защищало.

— А тебе никогда не приходило в голову сменить имя? — вслух поинтересовалась Салем.

— Нет, — тут же отвергла эту мысль ее мать. — Это имя мужчины, которого я любила и за которого вышла замуж. Имя наследия, частью которого я стала. Имя детей, которых я носила в своем чреве. Люди могут лишить нас жизни, наших домов, нашей репутации, но они не могут отнять наши имена. С какими бы трагедиями мы ни столкнулись, что бы ни потеряли, наша фамилия останется с нами.

Салем удивительно тронули эмоции, прозвучавшие в голосе матери, – она почувствовала что-то близкое к гордости. Это было удивительно, потому что Салем всегда считала себя пятном на репутации ее семьи, но эмоции в голосе матери говорили об обратном. Это представило ее мать в другом свете, заставило по-другому взглянуть на нее.

— Так или иначе. — Ее мать намеренно сменила тему, заговорив о других будничных вещах, прежде чем они попрощались.

Салем была задумчивой, когда вошла в замок через маленькую боковую дверь и сразу попала в нижнее фойе, выходившее в небольшой внутренний дворик. Утро выдалось на удивление ярким и солнечным, и она направилась в кабинет доктора Бейна. В старой части замка, где находился его кабинет, было прохладно, несмотря на яркое солнце на улице, из-за высокого потолка и широких каменных стен повсюду гуляли сквозняки. Салем натянула рукава на ладони, пытаясь укрыть их и согреть. Она поднялась по старой каменной лестнице на второй этаж, удивившись, что никого не встретила. Было раннее утро, но обычно в кампусе уже было несколько студентов. Может, сегодня праздник или выходной, а она пропустила уведомление?

Кабинет доктора Бейна. Пытаясь разобраться в этом, она свернула с лестничной площадки первого этажа направо, к его кабинету, и остановилась на полпути.

Изнутри доносились голоса, громкие, достаточно громкие, чтобы остановить ее.

— На этот раз у нас букет из четырех цветов, — сказал мужской голос, и Салем узнала его. Это был тот самый голос, который она слышала в ту ночь, прячась возле кабинета Мерлина. Мужчина, который был с Мерлином. Что он делал в кабинете доктора Бейна? О каком букете шла речь?

— Нам нужен еще один. А сколько садовников? — спросил доктор Бейн.

— Семь.

— Это хорошее число, — послышался невнятный голос девушки, который она узнала.

Лара. Что она там делала? Неужели доктор Бейн был куратором Лары?

Любопытство взяло вверх. Она присела, наклонилась вперед и прильнула к замочной скважине, заглядывая внутрь и пытаясь разглядеть, что происходит.

Доктор Бейн сидел в своем кресле рядом с незнакомым мужчиной, который стоял к ней в профиль, а Лара, стоя на коленях перед незнакомцем, делая ему минет.

Салем прижала руку к губам, физически заставляя себя молчать и испытывая шок от того, что девушка, которую она знала всю свою жизнь, девушка, которая была воплощением чопорности и приличий, стояла на коленях перед мужчиной как минимум втрое старше ее, в присутствии доктора Бейна.

Салем смотрела, как Лара давилась членом, слюна стекала по краям рта, тушь размазалась по лицу.

— Когда планируется обрезка? — спросил доктор Бейн, бесстрастно глядя в папку, как будто прямо перед ним не происходил оральный секс.

— Когда они зацветут после зимы, — ответил незнакомец, и доктор Бейн кивнул.

— А что с удобрениями?

— Кажется, все в порядке, — хмыкнул мужчина, которому делали минет.

Это был странный разговор и еще более странное зрелище, которое заставило Салем нахмуриться и отойти от двери. Она быстро отступила от кабинета и вышла из холла на главную лестницу, которая постепенно заполнялась студентами, направлявшимися на занятия.

Салем тоже пошла, не в силах осознать, что то, чему она стала свидетелем, произошло в такой близости от людей. О чем они говорили? И что, черт возьми, Лара делала там, в таком виде в такую рань?

Она слишком медленно двигалась, потому что через секунду услышала, как ее зовут, и повернулась, чтобы увидеть доктора Бейна в холле, который ждал ее со своей обычной теплой и искренней улыбкой. Ее мозг не мог сопоставить, что это тот же самый мужчина, которого она видела внутри.

— Мисс Салазар, — поприветствовал он. — Вы только что пришли?

Салем молча кивнула, впервые радуясь, что от нее не ждут разговоров, потому что она не могла подобрать слов.

— Пойдемте, — пригласил он ее и направился к своему кабинету. — Давайте поскорее закончим с этим, чтобы вы могли отправиться на занятия.

Салем вошла в кабинет, немного замешкавшись, и ее взгляд упал на то место, где Лара стояла на коленях, прямо перед креслом, которое она обычно занимала. Оно теперь казалось грязным, поэтому она подошла к окну и посмотрела наружу.

— С вами все в порядке, мисс Салазар? — спросил доктор Бейн с беспокойством в голосе.

Салем изучала его, сосредоточившись на том, чтобы отбросить эмоции и проанализировать ситуацию. Ничто не выглядело странно. Если бы она не подсмотрела в замочную скважину, то у нее даже не нашлось бы повода предположить, что что-то не так. Но, возможно, оно и не было. Что, если это было более обычным делом, чем она думала?

— Просто бессонная ночь, доктор Бейн. — Это было бы правдой, если бы она сказала это вчера. Сегодня утром это была откровенная ложь.

Доктор Бейн кивнул и сел на свое место, повернув стул так, чтобы смотреть на нее, прислонившуюся к окну.

— Вы беспокоитесь о премии? — спросил он. — Ваше заявление было принято, несмотря на то что вы не обратились к доктору Мерлину за рекомендательным письмом.

В его словах не было назидания, только любопытство, словно он ждал, что она раскроет свои карты так же, как она ждала этого от всех остальных. Она знала эту игру. Поэтому она просто кивнула.

— Как я уже сказала, я не чувствовала, что у меня с ним достаточно близкие отношения, чтобы просить об этом, не такие, как с другими преподавателями.

Доктор Бейн рассматривал ее, его волосы блестели в солнечном свете, проникавшем в комнату.

— Почему вы так думаете, мисс Салазар? Он упомянул мне, что вы даже говорили с ним о своей сестре.

У Мерлина был длинный язык, а у доктора Бейна, судя по всему, длинный нос.

Она просто пожала плечами, ожидая его ответа.

Так продолжалось несколько минут, прежде чем доктор Бейн коротко кивнул ей.

— В таком случае, мы всё обсудили. Ваша заявка принята. Теперь вы одна из претенденток на престижную премию. Я просто хотел увидеть вас и спросить, как продвигается проект.

Салем поправила сумку на плече.

— Вообще-то, всё идет отлично.

— Вы не против поделиться деталями?

Если бы он спросил ее час назад, она, возможно, рассказала бы ему. Но ее очки, хотя и оставались на лице, потеряли розовую пленку, через которую она смотрела на него, настолько, что она сомневалась, была ли у него вообще дочь и умерла ли она, или это история, сфабрикованная, чтобы вызвать сочувствие и заставить людей быть откровенными с ним. Ей было почти стыдно за такие мысли, но она заставила себя отключить эмоции и посмотреть на ситуацию с точки зрения следователя.

Она поправила очки на носу.

— Просто расследую несколько нераскрытых дел, — сказала она ему, что вовсе не было ложью. Все смерти, которые она расследовала, остались нераскрытыми или их дела были закрыты.

Доктор Бейн улыбнулся.

— Что ж, если вам удастся раскрыть одно из них, это будет важным достижением для комиссии, когда они будут рассматривать заявки. Такое критическое мышление и упорство могут быть очень полезны для общества.

Салем кивнула.

— Криминалисты никогда не лгут, профессор, — сказала она, не сводя глаз с его лица. — Как бы глубоко она ни была спрятана, правда всегда выйдет наружу. Нужно только раскрыть ее. В этом и заключается моя работа. Я докопаюсь до истины.

Его улыбка чуть-чуть потускнела, совсем немного, но она следила за микровыражениями и заметила это. Она сохраняла абсолютно невозмутимое выражение лица, благодарная за то, что годы и годы опыта пригодились ей.

— Вы опоздаете на урок. — Доктор Бейн указал на дверь. Она направилась к ней.

— Мисс Салазар?

Она повернулась.

— В следующий раз, когда у нас будет встреча, приходите отдохнувшей.

***

Салем ждала Адити и Мелиссу у входа в бар, оформленный в стиле паба. Бар «Пьяные девицы» находился немного за городом, возле единственной дороги, соединявшей Университет с внешним миром, примерно в получасе ходьбы от кампуса. Хотя она могла бы вызвать такси, но прогулка была приятной – дорога тянулась вдоль побережья с прекрасными видами, пляжами и бризом с одной стороны, густым и пышным лесом – с другой. А поскольку студенты постоянно курсировали туда и обратно, дорога никогда не бывала пустой.

Изначально она планировала встретиться с девушками возле «Би-би-си» и прогуляться вместе. Но на их факультете возникли какие-то проблемы, и занятия затянулись допоздна. Поэтому они сказали, чтобы она шла одна и заняла им столик, и они позже встретятся там.

Она снова посмотрела на телефон. Они должны были быть на месте пять минут назад.

На экране появилось текстовое уведомление, заставившее ее сердце учащенно забиться. Это был новый номер в ее контактах, который она добавила в тот день.

В тот день он загнал ее в угол в коридоре.

— Почему я проснулся, а тебя не было? — спросил он, целуя ее шею.

— У меня была встреча. — Выдохнула она. — Я бы оставила тебе записку, но…

— Но? — Еще поцелуи.

— Не на чем было написать.

— У тебя есть телефон, — надулся он, и она почувствовала, как ее губы дернулись от того, как очевидно это было.

Она покачала головой и протянула ему его.

— Отлично. Набери свой номер.

Он торжествующе улыбнулся.

Она посмотрела на сообщение и покачала головой, вспомнив, как он сохранил свой номер.

Любовь всей моей жизни: В следующий раз оставь мне свой палец.

Любовь всей моей жизни: Как, черт возьми, мне войти? Это был твой план? Заманить меня в ловушку в женском корпусе? Мстишь за любые публичные проявления, хотя я знаю, что в глубине души тебе это нравится?

Она знала, что он делает, почему он это делает. Он драматизировал, чтобы она не пожалела о своем решении и не почувствовала себя неловко. Она зашла в контакты, изменила его имя и набрала ответ.

Салем: Там есть кодовая панель. Код — 54639149.

Проклятие моего существования: Кто, черт возьми, помнит такие коды?

Салем: Я. И тебе лучше его запомнить.

Проклятие моего существования: Отлично. Когда ты будешь дома?

Дома.

Салем уставилась на экран, удивленная внезапно нахлынувшими на нее эмоциями. Она никогда в жизни не считала какое-либо место домом. У нее были здания и комнаты. Дома не было, по крайней мере, с тех пор, как она выросла и перестала думать о нем.

И она знала, что для него это слово имеет то же значение. Она знала, что он делает.

Черт.

Салем: Жду девочек. Надеюсь, к полуночи.

Проклятие моего существования: Позаботься о моей киске.

Упомянутая киска слегка сжалась от упоминания. Он был в ней всего один раз, но она уже была ненасытна, ожидая, когда сможет отправиться к нему, быть с ним, узнать о нем больше и доставить ему удовольствие.

Салем вздохнула, чтобы успокоиться, и сменила чат, чтобы посмотреть местоположение подруг. Десять минут. Они уже шли.

Она заблокировала телефон и повернулась, чтобы войти в бар и занять столик, когда на другой стороне улицы ее внимание привлекли светлые волосы.

Она знала эти волосы. Она любовалась ими много раз, а в то утро увидела их, зажатыми в мужском кулаке.

Лара.

Девушка стояла к ней спиной у невысокой стены, отделявшей дорогу от короткого пляжа и моря за ним. Уже стемнело, и, если не считать света бара и уличных фонарей вдалеке, вокруг было темно и мрачно.

Салем уставилась на спину девушки, и у нее внутри всё сжалось от ужасного предчувствия. Она огляделась по сторонам, пытаясь найти кого-нибудь, кто заметил ее или пришел с ней. Студенты, слонявшиеся снаружи в ожидании, собирались в группы, разговаривали и смеялись друг с другом, не обращая внимания на девушку, одиноко стоявшую на другой стороне улицы.

В оранжевом свете фонаря ее волосы казались скорее рыжевато-каштановыми, чем светлыми, и Салем почувствовала тошноту.

Со спины она выглядела точно так же, как Оливия.

Сон смешался с реальностью. Гниющее лицо Оливии соединилось со спиной Лары, и Салем прикусила внутреннюю сторону щеки.

Оставайся в настоящем.

К счастью, она заметила Адити и Мелиссу, идущих в ее сторону, раньше, чем ожидала, и помахала им рукой, указывая на Лару, неподвижно стоящую у стены.

Она увидела, как подруги нахмурились, и быстро пересекла улицу, направляясь к Ларе.

Девушка была пугающе неподвижна.

— Лара, — осторожно произнесла Салем, не желая пугать девушку, если она была погружена в свои мысли или у нее был какой-то психологический срыв.

Лара повернулась к ней лицом, ее взгляд был пустым, словно она была не в себе.

Салем нерешительно коснулась ее плеча.

— Лара, это Салем. Лара?

Никакой реакции, никакого выражения, ничего. Она словно находилась в состоянии оцепенения.

К ним подошли Адити и Мелисса, на их лицах было написано беспокойство.

— Что с ней?

Салем покачала головой.

— Я не знаю. Но она не в порядке.

Адити держала в руках телефон.

— Ее нужно отвезти в больницу. — Она прижала телефон к уху. — Привет, это я. Да, покричишь позже. Слушай, у нас проблема. Да, девушка из Школы бизнеса стоит возле бара. Она просто молчит, ни на что не реагирует. Я не знаю, может ты мне скажешь?

Салем прислушивалась к разговору вполуха, в основном наблюдая за Ларой. Она взяла запястье девушки и прижала к нему большой палец, поглядывая на часы. Прошла минута, ее пульс был в норме. Не низкий и не высокий, как можно было предположить. Было ли ее состояние вызвано тем, что произошло этим утром? Может, она подверглась изнасилованию? Могла ли Салем сделать что-то, чтобы предотвратить это?

Салем шагнула ближе к девушке, пытаясь достучаться до нее, но тут она заметила нечто ошеломившее ее.

Маленький символ за ухом. Татуировка с неизвестным символом. Она была помечена, как и двое мертвецов на ее доске.

— Лара, если ты в беде, ты должна мне сказать, — убеждала она девушку. — Кто сделал это с тобой?

Когда Лара не ответила, Салем посмотрела на Адити и Мелиссу, понимая, что они прислушиваются. Салем отодвинула это на второй план и снова сосредоточилась на Ларе.

— Они заставляют тебя это делать?

Трепет.

Просто трепет ресниц.

Но больше, гораздо больше, чем что-либо за последние несколько минут.

Салем взяла обе ее руки в свои и крепко сжала их, сердце учащенно забилось.

— Кто они, Лара?

Раздался какой-то странный звук, заставивший Салем обернуться. Сработала сигнализация припаркованной машины.

Прежде чем она успела успокоить сердце, ее хватка на руках Лары на долю секунды ослабела, и девушка отстранилась. Салем отпустила ее, взгляд Лары на мгновение прояснился, и она произнесла одно слово, потрясшее Салем до глубины души.

— Птица.

Прежде чем Салем успела осознать значение этого слова, Лара перелезла через низкую стену и вышла на пляж.

— Что за… — начала было говорить Мелисса, но тут же осеклась – они смотрели на Лару, идущую босиком прямо к темному морю.

Нет.

Не раздумывая, Салем перепрыгнула через стену и приземлилась на пляж, радуясь, что на ней были удобные ботинки на плоской подошве, ее подруги последовали на ней.

— Лара! — позвала она, понимая, что девочки привлекают внимание других людей и зовут на помощь. Кто-то кричал, что спасатели ушли с пляжа из-за прилива. Зная, что они находятся у нее за спиной, она пошла за Ларой, которая всё быстрее и быстрее приближалась к морю.

Салем чувствовала, как ее сердце бешено колотится в груди, когда она изо всех сил бежала за девушкой по мокрому и сколькому песку.

— Лара, остановись!

Девушка продолжала идти, уже почти бежала.

Свет фонарей не достигал пляжа. Из-за туч почти не было лунного света. Салем слышала только шум крови в ушах и волн перед собой, а белое платье Лары было маяком в темноте. Она шагнула вперед.

— Лара, подумай о своей семье! — крикнула она единственное, что, как она знала, волновало Лару.

Никакого эффекта.

— Салем! — услышала она крик Адити. — Салем, вернись! Прилив приближается. Ты не должна заходить в воду!

Черт.

Она застыла на берегу, дрожа с головы до ног, разрываясь между собственным выживанием и необходимостью спасти кого-то, того, кто был каким-то образом связан со всем, что происходило в Университете. Если она отпустит ее, связь исчезнет, а шансы найти хоть что-то, хоть какие-то улики, если их смоет водой, будут ничтожны.

— Салем! — Мелисса тоже выкрикнула ее имя, и Салем сделала шаг вперед, наблюдая за тем, как Лара заходит в воду. Ей хотелось рвануться вперед, броситься в волны и вернуть ее, доставить в больницу и потребовать ответов.

Ей нужны были ответы.

Но прилив уже касался ее ног, и Лара погрузилась в него по пояс.

Она повернулась в воде, и Салем увидела, что в ее лице наконец-то мелькнула жизнь. Она смотрела на Салем, а Салем – на нее, понимая, что вода теперь касается ее лодыжек.

Лара не произнесла больше ни слова. Просто снова повернулась, погрузившись в воду по шею. Салем продолжала смотреть на нее, не в силах пошевелиться, наблюдая, как девушку, которую она знала всю свою жизнь, поглощает море.

Сильная рука схватила ее за руку и потянула назад. Она посмотрела на Барона, который тащил ее из воды, рядом с ним был спасатель, и ее ноги повиновались, пока разум пытался осмыслить только что произошедшее.

Барон отвел ее к стене, где ждали друзья и большая толпа людей, машина скорой помощи и полицейская машина только что показались на дороге. Как только она подошла к стене, Адити и Мелисса крепко обняли ее, рассказывая о том, как они волновались, и Салем позволила этим словам проникнуть в нее, звуки, которые она издавала, заставили ее осознать, что у нее стучат зубы.

Барон поднял ее на руки и легко поставил по другую сторону низкой стены, а затем проделал то же самое с Мелиссой и Адити, его руки задержались на бедрах Адити.

Кто-то обернул Салем одеялом, и она подняла голову, чтобы увидеть, что это был сотрудник службы спасения. На пляже их было больше, они с фонариками пытались отыскать Лару в темных водах прилива, надеясь, что она держится на воде, и вернуть обратно.

— Вам придется остаться и дать показания, — сказал всем стоявший с ними полицейский, глядя в первую очередь на нее. Ей удалось слегка кивнуть.

— Я позвонил Ван-дер-Ваалу, — сказал ей Барон, глядя на нее с серьезностью, которой она от него не ожидала. — Позволь ему позаботиться о тебе, Салазар.

Она просто плотнее закуталась в одеяло, чувствуя, что продрогла до костей, и смотрела на море, в котором не было ни следа девушки, вошедшей в него. Она подумала, сколько тел лежит в этих водах, неизвестных и безымянных, по ее спине пробежала дрожь. Зубы продолжали стучать.

— У нее шок, — сказала Мелисса кому-то и обняла ее. Это помогло, но не избавило ее от холода, который, казалось, снова овладел ею.

Воздух наполнился визгом шин, и, подняв голову, она увидела, как Каз выпрыгивает из машины, с мрачным, безумным выражением на лице и свирепостью в глазах, как обшаривает взглядом толпу и наконец находит ее, стоящую с друзьями. Она увидела, как вспыхнули его глаза, как сжались челюсти, когда он направился к ней, быстро преодолевая расстояние большими шагами, а толпа расступалась вокруг него, как море, следя за ним глазами.

Он налетел на нее, как ураган, весь заряженный и сияющий так ярко, что ослепил ее и одновременно наэлектризовал, когда вошел в ее личное пространство, запустил руки в ее волосы и запрокинул голову, чтобы заглянуть в глаза. Он смотрел в них, переводя взгляд туда-сюда, туда-сюда, а Салем смотрела в его, неспокойные, как грозовые тучи, и чувствовала себя так, словно оказалась в центре одной из них, как будто ее внезапно поразило молнией, и она сгорала заживо.

Но ей было так холодно, и она знала, что может помочь.

И затем, как будто он точно понял, что ей нужно, а может, потому, что ему тоже это было нужно, он обнял ее, поднял с земли, и одеяло упало, когда его объятия заменили его – гораздо лучше, горячее, крепче. Она обхватила ногами его талию, а он просто стоял, прижимая к себе одной большой рукой ее затылок, а другой придерживая ее под задницу, вдыхая аромат ее волос и целуя шею, в то место, которое она стала считать принадлежащим ему из-за его странной одержимости им.

Холод медленно покидал ее, пока она обнимала Каза, прижималась к нему, держалась за него, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя его пульс, бьющийся под ее щекой. Стук зубов и дрожь ее тела постепенно утихали, когда он согревал ее изнутри, ничего не говоря, просто своим присутствием, просто находясь рядом.

Кто-то прочистил горло, и это вернуло ее к действительности. Она спряталась в нем еще на секунду, желая, чтобы она могла прятаться там вечно, чтобы он был достаточно сильным, чтобы держать весь мир на расстоянии.

— Выше нос, детка, — прошептал он ей на ухо, и она прерывисто вздохнула, отстраняясь.

Оглянувшись по сторонам, она увидела, что за ними наблюдают: ее друзья, другие студенты Университета и полицейские, ожидающие ее показаний.

Салем сжала его плечо и разжала ноги, чтобы он опустил ее на землю.

Один из полицейских подошел к ней с блокнотом в руках.

— Мы хотели бы узнать, что произошло.

Салем повернулась к нему и поняла, что Каз встал за ее спиной, положив руки ей на бедра, широко расставив ноги, не двигаясь, словно бросая вызов любому, кто попросит его уйти, – сплошная стена тепла за ее спиной, позволяющая ей опираться на него, полагаться на него, брать то, что ей нужно.

Салем медленно выдохнула, избавляясь от эмоций, и, сосредоточившись на криминалистический части своего мозга, рассказала полицейскому всё, начиная с утренней встречи с Ларой и минета, и заканчивая встречей на улице и тем, что произошло после, рассказала ему обо всем, кроме татуировки-символа за ее ухом. Огни продолжали мигать, спасатели продолжали искать, толпа продолжала наблюдать.

Все вокруг слушали ее рассказ, затем давали свои показания, и всё это время темный лорд, с пламенем и серой в душе, стоял за ее спиной.