Магистр внимательно проследил за движением кровяной капли по гладкому обсидиану. Хороший артефакт, действенный.

– Тут ведьма, совсем рядом. Смотрите внимательней.

В бельевой лавке в двух шагах что-то стукнуло, брякнуло, на порог вывалилась конопатая девчонка, под визги хозяйки помчалась за угол. Вслед ей неслись грозные крики толстой тетки.

– Ах ты, дура косорукая! Только вернись, Лотти, я тебя метлой отхожу!

Из двери приветливо махали кружевами панталоны и прочая нижняя женская одежка.

Магистр отвел глаза и брезгливо скривился. Разврат и пошлость! Доберется он до них еще!

Тетка ахнула и тут же склонилась в низком поклоне. Впрочем, как и все в этом углу рынка. Магистра хорошо знали и боялись.

– Ищите, братья, двое влево, двое вправо, трое со мной, – магистр проследовал дальше, провожаемый опасливыми взглядами.

***

Я сидела в курятнике, пережидая, пока гневные вопли стихнут.

Тетка криклива, да отходчива. Подумаешь, яйца варила, да на огне забыла! Ну, выкипели и поджарились, и к потолку прилепились… Да у меня такое через раз. Тетка ругается, что такой дуры никчемной свет не видывал, но я стараюсь, правда, стараюсь! Отвлекаюсь только часто. Оно само, честное слово!

Тетка меня кормит, поит, одевает… надо же ей затраты компенсировать? Ясное дело, работать надо! Помогать. Тетка сама чуть свет встает, по дому хлопочет. А у меня все из рук валится. Не знаю, почему. Вроде ни кривая, не косая, руки на месте, и слух, и зрение, а ровно сглазил кто.

Тетка меня даже к ученому докторусу таскала, изъян искала. Не нашел он ничего. Ух, и злилась тетка, говорит, уж за два-то серебряника непременно что-то найти должен был! Здоровая я телесно. И душевных отклонения патер Цецилий не увидел. Ходим в храм дважды в неделю, каждый день не находишься, кто в лавке тогда сидеть будет?

Вот мою пол. Хорошо мою, старательно тру мыльной щеткой каменные плиты, тряпкой протираю насухо. Кусочек, два кусочка… а потом, будто во сне, я смотрю на радужные пузыри, и они мне звенят песенку тихонько, а щетка сама шевелится, только слабо, я ее придавливаю, а она, будто щенок, вокруг меня скакать пытается, как за хвостом своим по кругу, за рукояткой вертится. Я засмеюсь громко, а тут и тетка прибежит, а на полу-то лужа грязная, полы нисколько не чище, и я вся в грязи, с мокрым насквозь подолом.

По кухне помогать и того хуже. Ножи свирепо косятся, тесто пыхтит неодобрительно, кастрюля ворчит, и во всех начищенных боках посуды отражаюсь я – лохматая, конопатая, некрасивая. Расплачусь от огорчения, тетка ворвется, а я так и сижу над луковицей, плачу и нисколечко овощей и не почистила, не нарезала.

Шитье и вышивка тоже не даются. Игла норовит больно уколоть, а бусины в шкатулке прячутся, глазками испуганно посверкивают. Катушки теряются, нитки путаются. Тетка ругмя ругается, нитки-то шелковые, дорогущие!

И в лавке меня не оставишь, потому что не видная я, мелкая и тощая, обходиться с покупательницами не умею, смешно им на меня смотреть. В бельевой лавке девушка должна быть миловидная, расторопная, чтоб с поклонами да щебетом принудила покупку сделать, да расплатиться чистым серебром, а то и золотом!

У тетки товар хороший, дорогой. Рубашечки тонкие, из прозрачного батиста, муслина, туали, шелковой кисеи, есть и попроще, полотняные и льняные, есть и зимние, теплые, из лодена и фланели, но все красивые до невозможности! С вышивкой, мережками, тонким кружевом по краю. Есть на каждый день, есть для первой брачной ночи соблазнительные наряды.

Тетка всем врет, что из Тара, Орвиля, Семинохии товар. Брешет. Дядька каждый сезон в монастырь ездит у излучины Надиши, две недели туда, три обратно, вот и привозит. Монашки ткут, шьют, кружева плетут, да помалкивают, кому сбывают.

Магистр всю торговлишку-то быстро прикроет. Не положено им зарабатывать! Хочешь делами крутить, золотом в карманах звенеть, не иди в монастырь, вот и весь сказ. Торговля и ремесло – это земное, а им надо о небесном думать. С одной стороны, вроде правильно, но ведь и кушать им надо, и одеваться, и храм поддерживать. Одним подаянием сыт не будешь. Далеко монастырь, дороги, считай, и нет. Кто его основывал, от людей бежал и хотел, чтоб не беспокоили его. Сначала мужская обитель была, потом женскую сделали, чтоб жен неугодных ссылать с глаз долой, в глушь далекую. Нет там ни единого поселения рядом. Захочет бежать кто построптивее – милости просим, волки не кормлены.

Но это я отвлеклась снова, на кружева любуясь.

Мне две вещи даются легко: кур кормить да красоту в доме наводить. Причем, не чистоту, а именно красоту. Куда стул поставить, куда стол, какие занавески повесить… Все то же самое, но начинает жить красота в комнате.

Тетка меня из приюта забрала, я своих родителей и не помню совсем. У нее тогда свои дети померли от мора, вот она и отправила за мной дядьку. Дядька огромный, шумный, нос у него, будто весло из бороды торчит. Я его боюсь, но его дома почти не бывает. В Самбуну за тканями ездит, ткани в монастырь привозит, оттуда товар забирает тетке на продажу. Дома, почитай, дней пять-семь в месяц проводит, а то и меньше.

Тетка мне комнатку под крышей выделила, как дядька меня привез, все причитала, что я не в их породу пошла, они все рослые, толстые, громкие, чернявые, а я мелкая и тощая. Рыжая. Ну, поплакала я дня три, уж очень мне страшно было в чужом доме очутиться. А потом стала потихоньку вокруг себя место украшать. Вижу, табурет не на месте, и зеркало на двери зря висит, неправильно оно там, нехорошо! Рядом дверь на чердак, а там мебели поломанной и барахла всякого навалом, я и порылась чуток в сундуках.

Тетка зашла и обомлела, до чего в моей каморке стало красиво! Я и коврик на стену нашла и половичок на пол, и качалку приспособила в угол. Полозья у нее поломанные, зато кресло само целое, красивое, с любовью сплетенное.

Тетка дядьку позвала, посмотрел он и вздохнул, обменялся с теткой взглядом непонятным.

– Может, оно и ничего, – прогудел гулко, да и только. – Кровь разбавленная.

Я ничего тогда не поняла. Не отругали и ладно.

А тетка давай меня к хозяйству привлекать, да к работам разным приспосабливать. Только ничего не выходило, ни пироги печь, ни на рынок ходить. Хотя уж чего проще, рынок – вот он, перед лавкой теткиной. Иди да купи, чего потребно. Недалеко и недолго. Тетка со мной неделю ходила, все показывала, где что, объясняла, что сколько стоит, у кого брать надобно, всех торговцев назвала по именам. А потом одну послала. Привела меня стража поздно вечером, всю зареванную, без денег и корзинки. Мне тогда лет десять было, не помню, кто корзинку выхватил и как денег лишилась, тоже не помню, я тогда с рыбами в чане разговаривала. Загляделась и заблудилась.

С того раза считали все меня малахольной, дурочкой непригодной. Тетка кричала и веником меня побила, а толку-то… Только хуже стало. Ровно ступор на меня находит, очнусь, а все сгорело, пролилось, сломалось, обрушилось.

Тетка слуг не держала, сама все справляла, пока она одна в доме, никто не жрет в три горла и не пачкает ни полы, ни скатерти. А я так и моталась не у дел. Стыдно было – не передать! За любую работу бралась, да все портила. Дармоедка и неумеха. Не на такое тетка рассчитывала, меня из приюта забирая. Соседи пороть советовали, да дядька их усовестил, что там бить, сказал, она с одного тычка помрет. Кара небесная, повод о смирении вспомнить, терпении и милосердии.

Но постепенно все стало налаживаться. Когда я не слушала, что мне скатерть в тазу шепчет, то и пятна отстирать удавалось, и метла слушалась. Она вообще покладистая была, сговорчивая. Добрая метла.

На рынок тоже ходить научилась. Вот иду за сыром, надо имя лавочника Михеля твердить, глаза в землю, а он уж меня сам увидит, ничего не спрашивая, кинет головку сыра в корзинку. Другие продавцы тоже, только корзинку протягивай. Знают меня на рынке, заблудиться не дадут. Иной раз и пирожок с яблоком сунут или леденец на палочке красный, сладкий.

В лавку мне тетка заходить запретила сразу, товар редкий, дорогой, не дай бог, грязными лапами дотронусь или порву чего! Но любопытно было – словами не передать! Проскользнула как-то за покупательницей дородной, да и зашла в лавку с парадного входа. Там такая корма, что таких, как я, троих можно в рядок поставить, не тесно будет.

Покупательница рассчиталась, да и вышла, а я осталась, рот разинув. Красота же! Кружево узорное, ленты яркие, вышивка такая, что глаза слепит. Тетка руки в боки уставила и уж воздуха набрала в грудь необъятную. Да я пискнуть успела:

– Тетя, вот ту рубашку надо наперед повесить, а эти панталончики перед окном…

Что им скучно, я не стала говорить, и так все кругом дурочкой считают. Панталончики любопытные, им охота было на улицу поглядеть, а сорочка от тоски тускнеть стала в темном углу.

Минутку тетка размышляла. А потом вдруг кивнула.

– Розовую рубашку три месяца уже продать не могу, дорогая слишком, – буркнула она. – Куда ее?

Ох, и ворчала тетка, ох, и ругалась! Длинной палкой с рогулькой по-новому товар развешивая. Мне прикасаться запретила. Так что стояла я посреди лавки, спрятав руки под передник, только указывала, что куда надобно повесить и положить.

– Не пойдет торговля, я тебя, Лотти, выпорю, как козу драную, – пообещала тетка, с лесенки спускаясь и пот утирая.

– Пойдет, тетечка, непременно пойдет! Разве вы сами не видите?

В лавке ровно светлее стало и просторнее. Будто и окно пошире стало и стены заново побелили.

В лавку заглянула любопытная соседка, булочница Марта. Булки все продала с лотка и мимо шла. Дверь в лавку открыта, отчего не заглянуть?

– Батюшки, Мирей, как у тебя красиво стало! Теренс новый товар привез?

– Привез, – кивнула тетка с достоинством. И мне кулак показала, чтоб молчала.

– Ах, какая сорочка! – в розовую так глазами и впилась.

– То баронам впору, Марта, шитье шелковое, не заглядывайся понапрасну!

Повздыхала Марта, полюбовалась, да ушла.

– Тетя, сорочка к Марте хотела…

– Что? – Тетка аж взвилась, а я сжалась вся. – Повтори!

– Тетечка, сорочка Марте к лицу была бы! – пропищала испуганно.

А тетка будто сдулась вся, нахмурилась.

– Вот значит, какой у тебя дар, Лотта.

– Дар? – я шарахнулась так, что об прилавок бедром стукнулась, аж слезы брызнули. Только недавно ведьму сожгли на Сыромятной площади. Не надо мне никакого дара! Тетка меня за руку схватила, протащила за прилавок, в кладовку, в угол меня загнала и нависла сверху, тяжко дыша.

– Чтоб никто, никогда! Никому такое не говори и не показывай!

– Тетя! Да я не знаю ничего! – запищала в страхе.

– Вот и не знай! Ни с кем не говори! А что интересное приметишь, так мне скажи потихоньку! Чтоб ни одна душа не знала! Сама знаешь, Орден рядом, магистр Теобальд ведьм чует.

– Ведьм? – я чуть сознание не потеряла от ужаса. Они же страшные и ужасные! Зло творят, порчу наводят, душегубицы и отравительницы!

– Ведьмой бабка твоя была, – бросила тетка. – От матери и передалось, стало быть! Через кровь, вестимо. А говорила я брату, что не нужно нам такое в семью! Гнать бы тебя, да некуда! И в приют обратно не возьмут…

– Тетечка! Миленькая! – слезы так и брызнули. В приюте куда как хуже, голодно и холодно, и спальня одна на двадцать девочек!

– Нира Мирей! – брякнули колокольчики над дверью.

Тетка тут же оказалась за прилавком, приветливо покупательнице улыбаясь.

Покупатели пошли косяком, без покупки никто не ушел, тетка вечером пересчитала и за голову схватилась. Месячную выручку за сегодня получила. Так что прогонять меня раздумала, и за ужином кусок пирога с мясом положила лишний. А розовую сорочку завернула и Марте отнесла. Подарок, сказала, к свадьбе. Уж как булочница счастлива была! Тетку все хвалили за щедрость, а подружки Марты от зависти себе такие же сорочки покупать кинулись. Даже не всем хватило, тетка мусоля карандашный огрызок, записывать заказы начала.

Так и повелось. Дядька товар привезет, я подскажу, как его положить- развесить, и носа больше не кажу в лавку. Подмету разве что перед входом, да мостовую намою щеткой с мылом. Это удавалось, потому что там отвлекаться нельзя, то мальчишки яблоком кинут гнилым, то лошадь проскачет, то собака кинется.

Мне уже шестнадцать минуло, а все так катилось гладенько. Тетка довольная, этаж надстроила, соседний участок купила, теперь у нас огородик свой был и курятничек небольшой. Куры меня хорошо приняли, вздорные они, но не злые, разговорчивые. Козу покупать решила тетка. Куском меня не обделяли, да только я такая тощая и осталась. Не в коня корм.

Тетку все за доброту превозносили, как же! Тупенькую племянницу терпит да кормит! Тетка хоть и кричала, и грозилась, и жаловалась, да пальцем меня не тронула с тех пор. Я так думаю, побаивалась. Но платья мне добротные справила, три штуки, синее, зеленое и коричневое, передники с рюшкой, чепчики с ушками, не хуже я других девушек была одета. Даже лучше! Одни панталончики с пятном у пояса оказались, то ли ткань с дефектом, то ли случайно пролили на него сок ягодный… другие со швом расползшимся, третьи чуток перекошены, немного, да не продать, так что и белье у меня было получше, чем у многих! Как у барышень знатных! Починила, отстирала.

И вот надо же, снова! Тетка попросила за яйцами приглядеть, а я замечталась, бульканье заслушалась. Сама не поняла, как сгорела плошка-то!

Выметнулась из дома, под теткин ор, да магистру чуть не под ноги! Взвизгнула, за угол кинулась. Отсижусь в курятнике, куры-то не братья орденские, на костер не сволокут.

Магистр разочарованно прищелкнул языком. Неподвижно капля ведьминой крови замерла. Упустили. На всякий случай все лавки в округе обошли- осмотрели, не нашли ничего подозрительного. Ни на кого артефакт не сработал. Девку ту заполошную вытащили из курятника, дурочка она, все соседи подтвердили, живет у тетки из милости, ни к чему не пригодная, бесполезная. Без ума совсем. Испуганно глазами захлопала. Глаза самой свежей зелени, как листочки березовые, когда только распускаются по весне. Такие же у Руми были… Магистр усилием воли отринул воспоминания, вгляделся. Нет, ничего-то от Руми в той угловатой девчонке нет. И артефакт молчит.

Никого не забрав, орденцы рынок покинули. Утекла ведьма сквозь пальцев, растворилась в сутолоке. Будто заслонку сорвали с котла, тотчас зашумел рынок, забурлил вдвое громче.

– Иди домой, Лотти, не стой столбом, – приказала тетка.

Вижу, что и пот утирает, и губы чуть дрожат, перепугалась тетка не на шутку. Про меня и говорить нечего, ноги не держат, к стене дома прислониться пришлось.

– Тетечка, это кто был?

– Магистр Кристобаль Торрес, вместо отца Теобальда прислали, – вздохнула тетка. – Втрое его лютей, говорят. Молодой, ярый.

– Он красивый, – вдруг само с губ вылетело.

Тетка только ахнула, да меня полотенцем огрела по плечу. Враз в голове прояснилось. Что я несу? Хотя магистр, и правда, красивый мужчина. Высокий, ладный, кудри черные вьются до плеч, брови прихотливым изгибом над глазами карими, жаркими, будто костер… ой, туда и попаду, если дальше о таком думать буду!

– Дурища, как есть, – тихо проворчала тетка. – Ни с заду, ни с переду не наросло, а туда же, мужчин разглядывать! Ох, беда моя, горюшко! Видно, отправлять тебя надо!

– Куда, тетенька? – я от того страха не отошла, новый накатил.

– Ясное дело, в монастырь. Куда тебе, убогой, еще деваться? Раз на мужиков стала пялиться, беда уж рядом ходит.

Тетка дверь в лавку прикрыла, в заднюю комнату меня отвела.

– У ведьм такое в заводе, как подросла девка, надо ей с мужиком, ну… поваляться, сама понимаешь, не дура уж вовсе! Ему девичность отдать, тогда сила у нее пробудится, всполыхнет, да и развернется. А как проявится, тут как тут орденцы и будут. Сигналки у них на ведьмову силу-то настроены! В храм не войдешь, там на дверях артефакты стоят, распознают силу. И тебя схватят, и меня в придачу. Убираться тебе надо из города.

– Тетечка, миленькая, да как же? – залилась я слезами, мусоля передник.

– Лотти, мое слово твердое. В монастыре тебе схорониться – самое безопасное. Стены, чай, святые, никто там тебя не найдет и искать не станет. Мужиков нет, вот и проживешь свою жизнь спокойно, сколь отмерено. А в городе тебя оставить – тебе и мне голову сложить. Отплатишь мне, племяшка, значит, за доброту мою, костром с полешками. Поняла?

Что же тут непонятного? Слез, сколько не лей, а тетка дело говорит. Сучку течную на привязи удержать трудно, а ведьму тем паче. Подведу я ее под пытки, да на костер. Я уж ей и не говорила, а уметь куда больше стала! Сил прибыло. Сейчас и тряпка за меня пыль смахивает, и щетка сама пол трет. Не такая я уж бесполезная!

Давеча тетка меня в лавке оставила, в углу сидеть, потому что жена барона Роттерхайма уж очень баба гнусная, скандальная, угодить ей трудно, вот и катается по лавкам, себя потешить, злость выплеснуть, хотя и свои есть в замке швейки, и кружевницы, и вышивальщицы.

В теткину лавку ввалилась нира Розалия, как в свой нужник, на кресло плюхнулась, давай глазами шарить, к чему прицепиться, из-за чего скандал учинить. Тетка тоже не лыком шита, знают все кругом, что нира чай с тимьяном предпочитает, да пряники мятные, того и подала сразу. На меня глядит. А я что?

Нира злится, что барон другую любит, только той беде не помочь. Хоть во что вырядись!

Потянула я с полки сорочку яркую, лимонного цвета, райскими птичками расшитую. Сама она в руки прыгнула! А баронесса и замерла, гладит шелк, а на глазах слезы. Кавалер у нее был в юности, под лимонным деревом в любви признался, да птички тогда пели, только не вышло у них ничего, кто тот нищий шевалье, и кто дочка барона? А память осталась, вот и шарит по шелку баронесса, будто ослепнув, и улыбка на ее лице мечтательная.

Дюжину взяла сорочек-то баронесса Розалия! У тетки аж сердце зашлось, отпаивать пришлось настоем пиона. Она те сорочки за неликвидную заваль посчитала, цвет-то уж больно непотребный, такое впору девкам бордельным носить! Они поярче любят!

Однако, когда нира Сельма завернула, я тетке стопку белых сорочек протянула. Тетка глаза выпучила, а я киваю: «Бери, тетя, не сомневайся»! И в разврате ищут скромности порой, и стыд им, как приправа редкостная. Откуда стыд-то у бордельных девок? А ведь подумала нира Сельма, да купила две дюжины! Красные с черными лентами, зеленые с розовыми бантами тоже купила, а белые все в руках тискала, как память о невинности своей.

Если уж решила тетка от прибыли отказаться, и впрямь беда близко. Поэтому скоренько и сундук мне дорожный собрали, и дядька отдых свой сократил. Сразу в путь тронулся. Буквально следующим утром на рассвете. Догрызла его тетка ночью, убедила с рук племянницу сбыть.

Еще светать не начало, дядька уж и позавтракал, сундук мой погрузил, и коней запряг.

– Не держи зла, Лотти, не враги мы тебе, да деваться некуда. Срок упустим, все сгинем.

Я всхлипнула только, да в повозку полезла. Права тетка во всем, я им тоже зла не хочу. Поплакала, да и прикорнула на мешке с овсом, для лошадей запасенном. Попоной укрылась, да засопела в две дырочки.

Проснулась оттого, что повозка подскочила да лошадь заржала.

– Здорова же ты спать, Лотта, – неодобрительно прогудел дядька Теренс. – Ну, да в монастыре не заспишься, водой холодной обольют враз.

Я только вздохнула. В такое время хозяйки только вставать начинают, печи топят, а мы едем уже часа два. Живот заурчал от голода.

– Пирог возьми там в котомке, да в кувшине горячий отвар, не разлей только.

– Как там в монастыре?

– Да откуда мне знать? Люди везде живут, – равнодушно ответил дядька. – Меня дальше первого двора и не пускают никогда. Заезжаю за первую стену и жду во дворе, когда в окошко подадут тюки. Сестра-экономка со мной считает, ей к мирским можно выходить. Я развязываю, пересчитываю, да не все подряд, выборочно, потому как не обманывают монашки в счете.

– А порченую вещь запросто подсунуть могут, – поддакнула я. Кто же ожидает, что мужик будет в нижнем исподнем копаться? Уж так тетка разорялась тогда.

Дядька крякнул, да на меня сердито покосился.

– Ты жуй, да помалкивай.

– Молчу, дядюшка, – согласилась я.

Пироги тетка Мирей славные печет, с грибами, с картошкой, с жареным луком.

– Дядюшка, а не страшно тебе? Разбойники в лесу-то…

– Книжек начиталась? Даром, что дурочка, а грамоту осилила, – хмыкнул дядька. – Да откуда у нас разбойники возьмутся? Графский лесничий зараз перестреляет, если лиходеи заведутся. Дороги, почитай, нету, один я езжу, каждую кочку тут знаю. У меня найдется, чем встретить, кто вдруг покусится на повозку вздумает. Нам две недели ехать, сама увидишь, тут народ зажиточный, спокойный. В разбойники от нищеты да утеснений подаются, а граф хозяин рачительный, ни к чему, если людишки со своих мест срываться начнут. Не самому же ему сеять да пахать?

– Верно, – я даже рассмеялась.

Видела я графа в храме на празднике, такой пахать не сумеет. Ох, и богатый на нем был кафтан! А кружев сколько! Он поди, и поесть не сможет, не испачкавшись, кружева все пальцы закрывают. И графиня так была одета, будто богиня сошла с небес. Не носят люди такое шитье тонкое! Юный виконт в голубом камзоле, виконтесса в красном платье. Я разгладила подол своего коричневого платья с клетчатым отложным воротничком. Передник из той же клетки. Зеленое бы, да с атласной лентой в три ряда, ох и красота была бы!

Ехали мы потихоньку, разговоры разговаривали, а я вокруг смотрела. Раньше не приходилось мне выезжать никуда, а когда дядька забирал из приюта, ехали в почтовой карете, стиснутые чужими пожитками.

Хорошо, привольно! Птицы поют, в листве ветерок шелестит, цветами да травой пахнет. Не то, что в городе! Там дымно, шумно, суетно.

До монастыря уже день пути оставался, как неожиданно поваленное дерево на дороге очутилось.

– Накаркала, бестолочь! – дядька грязно выругался и тяжелый кнут подхватил. – Быстро спрыгивай с повозки да беги, что есть сил, может, и живой останешься.

Я второго раза дожидаться не стала, высунулась с задней стороны повозки, ящеркой стекла да сразу под куст развесистый спряталась, тут же, у дороги. Хороший куст, приветливый. Тряслась и слушала голоса грубые, смех недобрый. А потом свист кнута, крики яростные, и ржание лошадей.

На дорогу и выбираться не думала, там и сомлела от страха.

***

Поручению брат Освальд не удивился. Незаметный он, невзрачный, в толпе растворится, в тенях спрячется. Кого и посылать, как не его?

– Полагаете, магистр, там ведьма прячется?

– Не уверен, – магистр задумчиво потеребил подбородок. – Проверить надобно. Там артефакт работать перестал.

– Да, магистр. Помню то место.

– Поспрашивайте аккуратно у людей, девушка мне показалась странной, не спугните только. Если удастся, с ней побеседуйте. В храме поговорите. Ну, да вас учить не надо, не впервой.

Брат Освальд поклонился, да и пошел себе из дома орденского, поглядывая на небо, не собрался бы дождь.

– Мирей и Теренс? – удивился старый патер Цецилий. – А что с ними не так? Его-то я редко вижу, в разъездах он, а жена храм посещает исправно, жертвует, все обряды выполняет. Ничего не могу сказать плохого, добрая прихожанка. Девушку я смотрел, не увидел ничего темного.

– Почему смотрели-то, патер? – напрягся брат Освальд. – Основания какие?

– Мирей просила девочку поглядеть. Особенная она… за дурочку многие считали, но не дурочка она! Я ее сам читать выучил. Она так на книгу смотрела, что я буквы-то ей и показал, а она запомнила с первого раза. Не каждый школяр в нашей школе так способен! Книжки давал ей, брала, читала, не только картинки смотрела. Я спрашивал. И не ленивая, и старательная, не знаю даже, как сказать… рассеянная она, в облаках витает. Вроде тут, а вроде и нет. А как скажет что, так хоть стой, хоть падай. Устами ребенка истина глаголется. Сказала как-то, что святой холодно, – патер смущенно кашлянул. – Ну, мы плащ-то и надели, так оно красивей вышло. И предстоящий похвалил.

Брат Освальдо посмотрел на статую святой Секлетеи, одетую в бархатный красный плащ, красиво задрапированный крупными складками.

– Так может, благословение на ней, учить надобно?

– Не было на ней благословения, я проверял, – обидчиво поджал губы старый патер. – На моих глазах ведь выросла. Кто блаженной считает, кто дурочкой ущербной. Но безобидной, нет в ней темноты или зла. По дому она ни в чем не приспособлена, как ребенок малый. Да видно, все же и не в тягость тетке была. Той поди, одиноко, пока муж в разъездах вечных. Все живая душа рядом. У Мирей свои-то детишки померли в моровое поветрие, и девушке хорошо.

– Поговорить бы с ней, отче.

– Не удастся сие. Тетка ее в монастырь отправила. Девка заневестилась, а куда ее, болезную? Никто замуж не возьмет: бесприданница, сирота. Да еще и косорукая, неудельная. Была бы сметливая да работящая, взяли бы и такую, в нашем приходе вдовцов хватает, и с детьми, и без детей. А так, кому она нужна, лишний рот кормить? Если возьмут, то не для добра. Забьют, заколотят девчонку-то. Тетка не молодеет. Девушка беззащитная, ну, как позарится кто? Поди, побоялась, что в подоле принесет, да и отправила сиротку в монастырь. Здоровые, разумные девки дуреют, как любовь в голову ударит, из дому бегут, с проходимцами свою жизнь губят. А эта доверчивая, наивная, растопчут, снасильничают, как защитить еще?

– Вон оно что, – брат Освальдо поклонился патеру, поблагодарил за беседу. Прошелся по соседям, поспрашивал на рынке. Все сходилось. Так брат Освальдо и доложил магистру Кристобалю.

С артефактом еще раз прошлись, ничего подозрительного не обнаружилось.

Гложущее чувство магистр Кристобаль постарался игнорировать. Ни к чему душу растравлять, мертва давно зеленоглазая Руми. А за одни глаза зеленые хватать безответную сироту Орден не станет. Не те времена.

В монастыре ей лучше будет. Но имя запомнил. Лотта Энгель.

– Марьяна Дмитриевна! Опять! – менеджер Алена ворвалась с морозца, вся в снежинках, с горой папок.

Сколько раз ей говорила шапку надевать, менингит ведь не разбирает, какая у тебя укладка и завивка. Молодая Аленка, глупая еще.

Опять, значит, мой муженек бывший деньги выгреб. А почему снял – потому что работаем мы вместе. На нем закупки, монтажи и изготовление, на мне офисная работа. Он считает, что я ленивая задница, только в чатиках сижу, а клиенты сами приходят, на все согласные, счета сами выписываются, сметы сами считаются, и макеты сами рисуются. А как же? Программы же есть, они все и делают.

А я считаю, что он слишком много денег снимает и чеками не подтверждает расходы, значит, опять у него зазноба завелась. Очередная. Любит муженек шикануть, широкие жесты делать. Мне этого не надо было, я в фирму вкладывалась. А что на аренду еле-еле наскреблось в прошлом месяце, его не волнует. Он же в офисе не сидит! У него мастерская отдельная, по дружбе половину ангара ему приятель уступил за символическую плату. А сделай замечание ему, начнет орать, что мы зажрались, что он бедный, уже второй год на старом драндулете ездит. Я десять лет отъездила и ничего, мне же зазноб на речку не возить, в лесу оргии не устраивать. Только его на буксире таскать до автосервиса радости маловато.

Нам надо проходное место, хорошее, чтоб остановка и парковка, людоход приличный, вот и ужимаемся, лишь бы аренду конскую уплатить. Раньше это заводоуправление было. Хорошее место, с видом на площадь. А сейчас кто тут только не сидит! И переводчики, и адвокаты, и ателье, и пластиковые окна, и сувениры, и два турагентства. А вместо цехов – супермаркет, торговый центр и мебельный центр.

– Аленка, что же делать-то? Все подчистую выгреб?

– Семьдесят тысяч.

Осталась я без зарплаты, значит, в этом месяце. Мы уже и деньги в сейф перестали прятать. К чему их прятать, если он сразу шасть к запасам, только мы те деньги и видели. Пачку бумаги в офис купить не на что! Стали в конвертик складывать да под двойным днищем ящика держать.

– Вот еще, Марьяна Дмитриевна. Вы сказали, ничего не скрывать от вас, – сунула Аленка мне телефон под нос.

– Вот же паскуда! – только и сказать смогла.

Вот он, значит, почему в пятницу монтаж отменил, тварь лживая! Женился, скотина!

Нет, то, что он на сайте знакомств сидел, он сам сказал, какие у меня возражения могли быть? В разводе мы. Я тоже там сидела. Обидно было до жути, что он на волю попросился. Ничем ведь я его не ограничивала, во всем поддерживала, от и до обслуживала. Ларчик был простой и дубовый: он решил участок купить и стройку начать, вот и решил развестись, чтоб общее имущество не делить. Его дом будет. Не наш. Расставаться тогда он не планировал, просто урегулировал имущественный вопрос. В фирме ему я нужна была, а в новом доме – нет.

После развода я мужа держала, как кот мыша, некогда ему было по сторонам глазеть. Лет восемь держала. Спали вместе по-прежнему, и отдыхать ездили. Только жили врозь. А потом как-то подумала: зачем мне это надо? С какой радости? В постели с ним скучно, денег больше нет, потому что он вваливает средства в свой дом, хуже любого пылесоса.

Фирма сразу хиреть начала, потому что муженек на стройке за городом больше торчит, чем в мастерской. Сам все делает, во все вникает, от канализации до вентиляции. И деньги туда вбухивает, не в наше производство. От заказов стал отказываться, это он не будет, это он не хочет. Заказчикам такое разве понравится?

Перестала игривость проявлять, сексуальный интерес показывать, в койку тащить. Ему-то хорошо было, а мне пакостно. Почему я его уговаривать должна каждый раз? Да еще убеждать в половой мощи и мужской неотразимости? Когда его на второй раз не раскрутишь, а что до ласк, так кроме миссионерской позиции, все остальное ему неинтересно?

Зато рукастый, мастер настоящий, что хочешь сделать мог, хоть по дому, хоть по работе. Когда хотел. Такие сложное мы делали, что никто повторить не мог. Потому и клиенты шли косяком. Раньше. Сейчас ручей заказов иссякал медленно, но неуклонно. Кто вернется в фирму, где завпроизводством в лицо заказчику говорит, что браться за работу не желает?

Как отказалась я с ним кувыркаться, пошел бывший по рукам. Полгорода перепробовал, все поперек искал. Баб-то одиноких навалом. Нашел, видимо. Потому что благодарит сайт и свадебные фотки выложил. А тетка рядом с ним и старше меня, и толще, и страшнее. Объективно страшнее! Не со зла говорю, а со знанием дела, уж сколько моделей фотографировала, в женской красоте разбираюсь. И сыночек его мерзкий от первого брака, пасынок мой бывший, рядом улыбается, гаденыш подлый. Вот как оно так вышло?

Свой завелся, как только познакомились, да решил муженек, что ему это не надо, а я сдуру послушалась. Как первая жена умерла от пьянки, так сыночек к нам переехал. И без того все летние каникулы с нами болтался, на море его возили, ребенку же надо! Непонятно, отчего только мальчик устал. Учиться ему лень, пропустил он столько, что не догнать, но слова ему не скажи, муженек его сторону держал во всем и всегда, а я виноватая оставалась. Не смогла любящей матерью стать, все чего-то требовала с мальчика.

Куда сыночка пристроить, если его со школы попросили? В техникум. У нас нашлись клиенты хорошие, приняли участие в мальчике. Два варианта, автомеханик и эколог. Я посоветовала на автомеханика идти, само собой. Пацанам такое интересно, без куска хлеба не останется. Нет, он на эколога поперся! Там же одна химия да физика, лабораторные работы, точность, аккуратность требуется. И одни девочки в группе. Само собой, не потянул, откуда бы дровишкам взяться, если напрягаться он вовсе не привык? Девчонки над ним смеются, над дубиной, он злится, пропускать стал, отчислили дурака, кто виноват? Я. Не помогла, не посоветовала, не объяснила ему ту химию, а как ему объяснять, если он не понимает?

Мальчик решил связать свою жизнь с музыкой. Ага. Без музыкальной школы, без сольфеджио, три аккорда на гитаре, сразу видно: музыкант растет великий! Звезда эстрады! Только никто не задумывался, что те звезды эстрады не только музучилище заканчивали, но и консерваторию. Мы от сохи на сцену полезем! Но гитару ему купим самую лучшую и дорогую! О какой и я не мечтала, впрочем, муж и не слышал никогда, как я играю.

Права мальчику нужны? Само собой, чтоб в армии у него шанс был получше пристроиться. Оплатили обучение в автошколе. А он походил и бросил. Скучно ему. Внутренний экзамен сдал, а гаишникам сдавать отказался. Не его это, не нравится ему, плевать, что деньги уплачены, не им же заработано!

И носить он будет белое. Ему так нравится! Белые джинсы, белые свитера, белые водолазки, белые носки. Носить, а не стирать!

Плюнула я тогда, и к маме вернулась. Пусть сами живут, как хотят. А я не нанималась двух мужиков на себе тащить, да по ночам в подушку плакать. Они себе домработницу были вынуждены нанять через пару месяцев, потому что всю хату загадили до невозможности. А деньги откуда? С фирмы, само собой.

– Давай-ка, Алена, тебе работу поищем, – предложила я. Хорошая девочка, старательная, талантливая. – Закрываемся. Сил моих больше нет.

– Марьяна Дмитриевна!

– Все хуже и хуже, сама видишь. И дай мне валидола таблеточку.

Аленка кивнула, валидольчик место под языком занял. У меня аптечка в офисе была собрана с понятием, все нужное. Мало ли, клиенту от цены поплохеет? Даже презервативы лежали, и исчезали регулярно, кстати говоря. Испарялись, наверно.

Подбили мы заказы, всех обзвонили, монтажи отменили, авансы вернули. Пусть сам муженек разбирается или новая жена его приходит, пашет, как я за троих сотрудников пахала. За менеджера, бухгалтера и дизайнера. Уволила я Аленку месяцем позже, печати поставила. Чтоб был у нее запас по времени, пока работу ищет. Выдала ей выходное пособие, отпускные.

Ушла Аленка, ключи оставила. Не вернется больше. А ведь пять лет проработали бок о бок, я ее, как родную, уже воспринимала.

Собрала документы свои, мелочевку из тумбочки, туфли офисные. Начала с кольца снимать ключи от офиса, от коридорной двери, от входной. Ощутила, что рука левая не шевелится. И в груди будто кол раскаленный. Инфаркта мне только не хватало из-за этого идиота! Да и я не умнее. Пятнадцать лет отдала, детей не родила, служила мужику, как собака верная, покой его берегла, а надо было о себе думать, о своей судьбе. Сразу ведь ясно, если мужик женщину на аборт посылает, не будет у вас никакого будущего. Ребенок уже школу бы заканчивал. Это мужик в сорок пять молодец-удалец (насколько получится), а ты уже не родить, ни замуж выйти не сможешь. Редкие исключения только подтверждают правило, сколько нас таких, одиноких-неприкаянных, по стране? Девять из десяти.

Хотела встать, да ноги не удержали, повалилась на пол. Удивилась внезапной слабости, а тут и темнота накатила.

***

Начала шарить по полу, телефон искать. Мне бы в скорую позвонить, при инфаркте первый час дороже года. Какие-то колючки, травинки, сучки попадаются. Отродясь такого в офисе быть не могло, плитка там серенькая, гладкая.

Глаза открываться не хотели, но я себя заставила. Свет дневной, не лампы светодиодные, воздух свежий. Перед носом пучок травинок зеленых, стволик куста и по нему муравьи ползают. А врали-то, врали, что сияющий свет и тоннель. Где проводники, ангелы? Вроде не грешила особо, чтоб чертей дождаться?

Лежалось мне неплохо, только сучок какой-то в бок давил. Руку протянула и ахнула. Ручка тощенькая, пальцы тонкие, и кольца моего любимого с аметистом нет. Мама на окончание института подарила. Молодая рука, девичья, без признаков маникюра. Пошевелилась, мне на лицо косичка упала рыжая. Я красилась, но в благородный каштановый!

Дышалось мне легко, сердце не болело, стучало ровненько, что не могло не порадовать. Если отбросить всякие сомнения в своем здравом уме, то получаюсь я попаданка. Видно, душ стало отходить столько, что не успевают они в мировом потоке перерождаться, только глаза закрыл в одном мире, в другом уже открываешь. Только, вроде бы, я не должна ничего помнить?

Повертела головой, вторая косичка упала. Вокруг ветки и листья. Может, у меня ушки мохнатые, и я лиса-оборотень? С чего бы человеку под кустом лежать? Ушки оказались человеческие, холодные. Коленки тонкие, платье невнятно-коричневое, длинное, передник серый клетчатый, ботинки грубые, на шнуровке.

Над ухом лязгнуло, мужские грубые голоса изрыгали брань. Кто-то стонал и охал. Я прислушалась. Брань была скучная, без изюминки, но информативная. Кто-то (много непечатных слов) обрезал постромки и вскачь умчался (много непечатных слов), пешему конного не догнать, значит, стражу (много непечатных слов) приведет. Кнутом этот кто-то нехороший владел на уровне бога, троих снес одним ударом, нанеся страшные раны, глаз выбил четвертому, что и вызвало в стройных разбойничьих рядах разброд и шатания. Зато им досталась повозка и вторая лошадь. Но в повозке только мешки с сеном, чуток провизии, да сундук с платьями.

С платьями? Я навострила уши. Вряд ли тот, кто орудовал кнутом, носил платья. Стало быть, это мое имущество? Я куда-то ехала, с кем-то. И на нас напали. Я спряталась, а кто-то ускакал. Вопросов возникло больше, чем ответов. Но выползать и требовать свой сундук назад как-то не хотелось. Мужики, кряхтя, что-то делали. А, оттаскивали ствол с дороги.

С ними мне точно не по пути. Повозку развернули, раненые и ругающиеся разбойники полезли в повозку, подхлестнули лошадь и потрюхали вдаль.

Полежала еще немножко. Птички развели свои трели, значит, все спокойно.

Выползла из-под куста, отряхнулась машинально. Осмотрела себя. Девушка, тоненькая, как прутик, белокожая и рыжая. Носик на ощупь коротенький, губки пухлые, а вместо щечек впадинки. Недоедала, что ли, девушка? В черном теле держали? Судя по длинному платью из грубой ткани, занесло меня в средневековье. Я затосковала. Почему не в космос, к отважным звездным командорам? Пусть бы с хвостами и синей кожей? Что я тут делать буду, если в Средние века рыжая девка – по умолчанию ведьма? Да и не ролевик я, никогда меня эта эпоха не привлекала. Мракобесие, антисанитария, безграмотность и жуткие казни. Я лучше телевизор посмотрела бы. Анимал Планет, про морских обитателей.

Огляделась. Кругом лес густой. Тропинка в траве чуть намечена, изрыта сапогами, вот след повозки, вот кровь на дороге. Если бревно лежало тут, значит ехали мы направо. Собственно, это пока все сведения. Я же не следопыт. Лес люблю теоретически, как городской житель, причесанный, с дорожками, без комаров и клещей, но с кофейными киосками, сахарной ватой, пирожками и мороженым. И чтоб связь ловила. А тут, наверное, и звери хищные водятся? И захотят мной пообедать? Палку, что ли, какую выломать?

Я присмотрелась к ровному стволику молодого деревца. Жалко ломать. Ни топора, ни ножа, в кармане передника только булавка приколота да платок. Примем, как рабочую гипотезу, что девушку везли устраиваться на службу. Явно ведь не знатная барышня: платье добротное, но невзрачное, и практичный передник сословие выдает. Но и не крестьянка точно, ладошки узкие, гладкие, явно к тяжелой работе не приучена, ни вилами, ни лопатой ей орудовать не приходилось.

Белье меня в тупик поставило, как у кустика присела. Все мои рассуждения поломали панталончики. Тонкие панталончики с кружевами. Откуда? У бедной девушки и белье должно быть простое, без затей. Кстати, в те века трусов вовсе не носили, барская роскошь. Чулки вязаные шерстяные, вроде длинных гольф, над коленками завязаны тесемкой. Любовник подарил? А не везли ли меня куда подальше, пока живот на нос не полез? А как узнать?

Помахивая палкой, шла я потихоньку по лесной дорожке, покусывая травинку и поглядывая на небо да на деревья. Стемнеет скоро, надо приглядывать дерево пошире да поразвесистей.

С топотом навстречу вылетел взмыленный конь. Я взвизгнула и села прямо на дорожку. Да как же я не услышала то? Как отвлеклась?

С коня свалился огромный мужик с бородой.

– Лотта, детка! Живая! Не сгубили тебя ироды проклятые! – мужик меня рывком поставил на ноги и ощупал. – Спасла Секлетея-заступница!

Одет был мужик даже щеголевато, по средневековым меркам. Сапоги, плотные брюки, кафтан с чеканными пуговицами, поверх теплый овчинный жилет, сукном крытый. Широкий кожаный пояс, на поясе нож и сумка.

– Давай подсажу, племяшка. Придется охлюпкой ехать, без седла, лошадь-то упряжная, да нет у нас другого выхода. Вернулся косточки твои собрать, смотрю, ты идешь и в облаках витаешь, как всегда.

Сочла за лучшее промолчать. Мужик посадил меня, как на скамейку, на широкую лошадиную спину, сам взгромоздился, использовав пенек, и мы поехали.

– Испугалась, поди, Лотти?

– Так испугалась, что не помню ничего, – подтвердила я. – Куда ехали, зачем.

– Знамо дело, от испуга-то, – кивнул мужик и стал мне все рассказывать о моей жизни. Будто картинки за, мелькали у меня перед глазами и многое становилось ясным и понятным. В монастырь меня вез дядька Теренс на вечное поселение. Потому что у меня кровь порченая, от бабки-ведьмы доставшаяся. Он сильно не одобрял мои умения, но я им с теткой много пользы принесла, потому и решили они меня спасти от костра и от магистра.

В монастырь мне не хотелось. Но погибнуть в лесу хотелось еще меньше.

Поэтому я не рыпалась, внимательно слушала дядьку, на ус мотала его поучения. Через сутки показался монастырь. Мощная стена с бойницами, с зубчатым краем, с воротами, утопленными между двух башен. Я только и успевала головой вертеть. Интересно же!

Ворота нам даже не открыли, малую калиточку отворили. Кое-как дядька коня завел, и самому пригнуться пришлось. А я ничего, спокойно пошла. Мощеный чистый двор был пуст, ни стражи, ни привратника. Наверное, со стены нас увидели да калитку открыли не руками, а механикой. Я читала про такое. Изнутри окошки малые решетками забраны, да двери узкие на разном уровне, смешные, у какой две ступеньки, какая с площадкой вровень, а какая вниз утоплена. Лесенки узенькие, без перил, только ногу поставить, разбегаются в разные стороны, углы из стен выступают, то тупые, то острые, балкончики по типу французских: дверь в стене, и только решеточкой загорожена, чтоб не упасть.

Дядька показал, где обычно вставал, откуда тюки с товаром забирал.

Заскрипела одна из дверей, вышла тетка в сером облачении и белом платке. Дядька в поклоне согнулся, и меня по затылку шлепнул.

– Матушка Нисимина!

– Почтенный Теренс!

Пока дядька общался с монашкой, я все по сторонам глазела. Под крышами химеры каменные, водостоки в виде драконьих пастей, прутья решеток мордочками собачьими оканчиваются, есть на что поглядеть. Вдруг одна химера мне подмигнула и язык высунула из пасти. Я ей тоже язык показала, само собой. Машинально.

– Вот племянница моя, Лотта, – прогудел дядя, а я так и замерла с языком наружу, краснея. – С головой у нее не все в порядке, но девочка добрая, прилежная, примите Секлетеи ради, не дайте пропасть безвинной душе!

Дядька открыл сумку, достал и протянул кошелек. Не особо толстый. Кошелек тут же исчез в широких рукавах серой хламиды.

– Доложу настоятельнице, – кивнула монашка. – Ты, Теренс, ступай в странноприимный покой, переночуешь там. Повезло тебе. Завтра поедет до Самбуны знатная нира, что молилась у нас, чтоб дитя зачать, попрошу, чтоб тебя в обоз взяли.

– Премного благодарен, матушка! – обрадовался дядя. – В Самбуне у меня деловой партнер, я с тканями, как обычно, через десятинку и вернусь, только повозку новую куплю. В стражу сообщу, что завелись тут лихие людишки, пусть графу отпишут, да выловят их.

– То дело нужное, да пребудет благословение с тобой, почтенный Теренс. Девица Лотта, со мной иди, – приказала монашка.

Мы зашли внутрь, дверь тяжело захлопнулась за мной, отрезая от солнца, пения птиц и вольного воздуха. Монашка быстро пошла по коридору раздавая распоряжения другим монашкам в черных хламидах. Коня обиходить, послать работника с ведром воды и сеном, принести гостю еду и тюфяк с одеялом. Мы миновали несколько однообразных беленых коридоров с редкими узкими дверями, прошли еще один внутренний двор, окруженный галереей с колоннами. Откуда-то сбоку неслось протяжное хоровое пение.

– Ты петь умеешь? – спросила матушка Нисимина.

– Так – точно не смогу, – ответила уклончиво. Я-то в детстве в музыкалку ходила, в хоре пела, на гитаре играла, а вот Лотта вряд ли. Не проверяла, а дядька ничего не сказал.

– Умеешь ли ты шить, вышивать, белье метить?

– Что? Это как? – спросила осторожно, не сообразив, о чем спрашивают. Метить? Метки на белье, когда вышивают инициалы, при сдаче белья прачкам. У каждого дома стиральная машинка, зачем такое уметь? А раньше да, платки метили, белье, рубашки. Да не просто буквы, гербы вышивали целые! Делать нечего было людям!

– Читать-писать умеешь ли? – вздохнула монашка.

– Не знаю, – во-первых, не знаю, какой тут язык, а во-вторых, учили ли Лотту читать, еще вопрос. В школу она точно не ходила, таких воспоминаний не мелькало.

– Рисовать?

– Не пробовала, матушка, – я умею, и неплохо, а вот умела ли Лотта? Вряд ли ее тетка стала бы оплачивать такое непрактичное занятие, как рисование. Да и красок не было в продаже, каждый художник себе краски химичил по собственным рецептам, на яйце, на масле, добавляя растительные или минеральные красители.

Монашка постучала в дверь пошире прочих, с тонкой резьбой. Две ступеньки вверх, коридорчик направо и одинокий табурет в углу.

– Посиди тут, – монашка вошла в следующую комнату.

Я села и вытянула усталые ноги. В животе бурчало, но про еду они как-то забыли, даже умыться не предложили с дороги.

– Зайди! – раздалось минут через десять.

Комната вовсе не была аскетичной. Атласные занавеси, ковер на полу, резная мебель, деревянные панели. Кудрявые подсвечники и напольные часы с маятником. Часы меня обрадовали. Не совсем уж отсталые, значит, средневековье достаточно продвинутое, век четырнадцатый-пятнадцатый. Опять же, ткани явно не в ручную ткали, явно фабричная выделка. Первые мануфактуры в Италии тогда и возникли.

Зажженный камин меня обрадовал, я сразу протянула озябшие руки к огню и улыбнулась лежащей на дровах саламандре. Ящерка зевнула, свернулась клубочком и отвернулась от меня.

– Подойти сюда, дитя, – позвал ласковый голос.

Я подошла. Неловко поклонилась. Ну, не умею я кланяться! Не учили. Может, надо было реверанс исполнить?

– Какой коровник, о чем вы, Нисимина? – Укоризненно сказала матушка- настоятельница. – Какая из нее скотница? Ее ветром шатает.

Аббатиса восседала за столом в шуршащей лиловой рясе, у нее было очень молодое лицо, совсем без морщин, очень белое, с бледными золотистыми веснушками.

«А настоятельница у нас тоже рыжая», – весело подумала я.

На столе лежал кошелек моего дяди. Наверное, вклад за меня, сообразила я. Кого попало в монастыри не брали. Это ведь не богадельня, а коммерческое предприятие, большое хозяйство, оно доходным должно быть. Монахиня должна принести монастырю деньги, земли, имущество. Меньше принесет, больше будет трудиться. В коровнике, свинарнике, птичнике, на огороде. Работы всем хватит.

– Тогда птичник! – развела руками монашка. – В прачечной она не справится, сил не хватит, на кухне работниц хватает, она ведь совершенно ничего делать не умеет! Посмотрите на ее руки.

Матушки обменялись выразительными взглядами, которые я перевела так: что не смогу осилить – помогут, научат, а не захочу – заставят.

Настоятельница вздохнула и открыла книгу, лежащую на столе.

– Прочти, дитя, – тонкий белый палец с розовым ноготком указал на строчку.

– Научись исполнять божью волю всегда, может быть, мы и будем гонимы, но с сумой на плечах, со слезами в глазах, мы родными не будем любимы, – прочитала без запинки. Удивилась сама себе, но видимо, Лотте был знаком и язык, и шрифт, читала она без труда.

Матушки снова переглянулись.

– А это? – с искрой интереса в глазах матушка-аббатиса открыла другую книгу.

– Если ты заболел, занемог тяжело и не можешь с постели подняться…

Матушка Нисимина открыла рот от удивления. Аббатиса мелодично засмеялась серебряным колокольчиком.

– Лотта читает по-дешански и переводит с листа! Такое сокровище и в коровник? Какие языки ты еще знаешь, дитя?

– Не знаю, матушка, – прошептала я. Мне вовсе не показалось, что это был другой язык. Просто буквы дрогнули на миг и стали понятными.

– Возьми перо. Можешь написать свое имя? – матушка обмакнула перо- вставочку в чернильницу и подала мне, подвинув листок бумаги.

Ура, тут есть бумага! В Испании и Италии она появилась в двенадцатом веке, в Германии на пару веков позже. Живем! Пусть в Хогвартсе пишут на пергаменте гусиными перьями, а мы на бумаге, мы прогрессивные! Кстати, книга был не рукописная, а явно печатная. Я изобразила «Лотта» красивыми готическими буквами, чуточку неровно, но вполне прилично. Давно каллиграфией не занималась, а в юности очень любила и тренировалась, знала много шрифтов, поэтому могла писать любым почерком и любую подпись подделать. Вместо мамы в дневнике расписывалась. Не потому, что плохо училась, а потому, что мама мне доверяла и говорила, что учусь я для себя.

Настоятельница улыбнулась и посмотрела на матушку Нисимину.

– Найдется ей дело получше коровника. Будет книги переписывать, многие редкие издания стали совсем ветхими. Рука у нее твердая, сможет и перерисовывать древние манускрипты, чей язык утрачен. Возможно, сумеет быть моим секретарем-делопроизводителем. Сестра Агата пишет с большими ошибками, – вздохнула аббатиса.

Я радостно кивнула. Справлюсь! Секретарем оказаться – это же мечта! И в курсе всех дел, и полезной начальству быть, и стать незаменимой. А как освоюсь, пойму местные реалии, буду думать, что дальше делать. До старости тут точно не останусь. Но сейчас бежать из монастыря никакого смысла нет: я ни денег местных в глаза не видела, ни как страна называется, кто в ней правит, не знаю. У меня экологический тур в страну натуральных тканей и чистого воздуха. Учебно-образовательный, по вживанию в средневековый быт! Мечта ролевика! Никаких подделок!

Радовалась я до тех пор, пока мы не вошли в сумрачный зал с кроватями.

Я быстро пересчитала их. Это что за пионерлагерь? Я только там такое в детстве видела, ряд кроватей по одну сторону и ряд кроватей по другую. Сейчас даже в детских домах спаленки по три-четыре человека делают, как в домах отдыха. Одна радость, что кровати со столбиками и занавесками. Хоть какое-то уединение. И тумбочка к каждой кровати придвинута, не одна на двоих.

– Твоя кровать, – указала мне мамаша Нисимина на угловую. Я ей коровник припомню! Но потом. – Сейчас иди к матери Катерине, кастелянше, пусть переоденет тебя и постельное выдаст. Попрошу кого-нибудь из сестер проводить тебя в мыльню, – она выразительно сморщилась.

Посмотрела бы я на тебя, если бы почти сутки ты ехала на лошади без седла! Лошади воняют, вообще-то! У самой глаза резало, и помыться я мечтала еще вчера.

– А сколько тут всего монашек?

– Монахинь! – строго поправила экономка. – Четыре десятка монахинь, да послушниц пятнадцать, есть пансионерки, благородные ниры, от двенадцати до шестнадцати-семнадцати лет.

А, ну да, еще один источник дохода – пансион! Образование дорогое, не каждый барон может учителей нанять в нужном количестве. Чтение, письмо, арифметика, риторика, логика, география, история, закон божий, само собой, языки и домоводство. Если бы позволили на занятиях присутствовать! Или подслушивать! Мне очень надо!

Толстая и равнодушная кастелянша выдала мне стопку постельного белья, две черные рясы и белый головной платок.

– Свое снимай сюда, в корзинку клади, – указала она на большую плоскую корзинку. – Выстираем, выгладим, вдруг кому да пригодится из паломниц.

В помещение с полками заглянула послушница. Я уже догадалась, что монахини ходят в сером, а послушницы в черном, с белыми платками.

– Матушка Невисим приказала отвести новенькую в мыльню, – постным голосом сказала она, держа руки в рукавах. Однако в глазах плясали веселые бесенята.

– Нисимина, дурында, – беззлобно отозвалась мать Катерина.

– Я так и сказала, матушка. Идем же!

Я угадала, в коридоре послушница тихонько рассмеялась. Кажется, прозвище грозной матери-экономки было тайной радостью здешних обитательниц.

– Я сестра Ольза.

– Лотта, – представилась я. Пока не сестра, просто Лотта.

Ольза забросала меня вопросами, пока мы шли в мыльню. Очень им скучно живется, вот и любопытствует, все-таки новое лицо. Отвечала я охотно. В основном, красочно живописала про разбойников, это я хотя бы частично видела сама. А вот про жизнь Лотты очень дозированно. Впрочем, там и особых секретов не было. Привез дядька, потому что женихов нет, никто не возьмет сироту-бесприданницу, да еще и придурковатую.

– Меня тоже дурочкой кличут, – махнула рукой Ольза. – Я все вечно забываю.

Большая печь с огромным котлом, где грелась вода, деревянные кадушки со скамеечками внутри поразили мое воображение.

– У меня ванна дома была, – пояснила я Ользе. – С водопроводом.

– Богатые, что ли? – Прищурилась Ольза. Кажется, она мне не поверила.

Следовало набрать теплой воды в кадушку, в нее сесть и в ней мыться. Гадостно воняющим куском серого склизкого мыла. Или щелоком, налитым в кувшинчик. Тем не менее, горячая вода остается горячей водой. Я вымылась, вытерлась куском полотна, надела белую сорочку, поверх нее черную рясу и ощутила себя человеком. Ольза показала мне, как надевать покров. Платок сложно складывался, чтоб образовать складку надо лбом и обтянуть голову под челюстью.

– Пойдем скорее в трапезную, а то каши не достанется!

Порция каши скорее раздразнила аппетит, чем могла его утолить.

Засыпала я в общей спальне полуголодная, уставшая, но хотя бы чистая. И снились мне сплошные батистовые панталоны с кружевной оторочкой, приветливо машущие штанинами.

Утром я познакомилась с остальными послушницами. Заняла я последнюю койку у стены, теперь нас стало шестнадцать. Ольза была права, у каждой имелись свои странности. Корнелия ходила по ночам во сне, Алосия страдала от нервного тика и залихватски всем подмигивала, Тереса приволакивала ногу, Семела отчаянно заикалась. Амнезия с легкой придурковатостью, которой я решила придерживаться, тут будет на своем месте. Никто не упрекнет и смеяться не станет.

Мне сразу пояснили, что матушкой надо звать аббатису, экономку и кастеляншу, остальные монашки и послушницы – сестры. Если пожилая монахиня, можно тоже назвать матушкой, она не обидится. Трудниц зовут по именам. Они в своем крыле живут, как и пансионерки, за стеной.

Оказалось, что тут проживает довольно много мужчин, в отдельном дворе и особом флигеле. Там же примут паломников, там дядя сегодня ночевал. Только молодых и красивых нет, вздохнула Ольза. Пожилые мужчины и калеки. Духовнику, отцу Фернану, уже лет семьдесят. Молодой только конюх, но он глухонемой, сын садовника, и они живут с отцом в домике в углу сада.

Плотная трудница в черном платке позвала меня проститься с дядей, да поживее, потому что обоз вот-вот уедет.

– Обратно буду дней через десять, тебя навещу, – пообещал дядя. – А потом через месяц-полтора снова приеду. Не унывай, видеться будем часто.

Я получила отеческий, колючий из-за бороды, поцелуй в лоб, и помахала платком со стены вслед обозу из кареты, двух повозок и трех телег. Дядя ехал в телеге, привязав мерина к ней. Не нашлось ему упряжи, будет трястись в телеге. Охрана ниры-паломницы, присланная ее мужем, сурово поглядывала по сторонам. Дурак ее муж. Не молиться надо для появления детей, а совсем другое делать. Или, объезжая монастыри, нира уклоняется таким образом от супружеского долга? Кто знает?

Колокол призывал к молитве, и я потянулась за всеми в часовню. Оглядывала внимательно лица, делала предположения о характере. Мне с этими людьми полгода жить, а то и поболее. Но не больше года. Больше я просто не выдержу. Хотя, с другой стороны, дисциплина и строгий распорядок дня – то, чего многим не хватает. Мне тоже. Не хватает силы воли, усердия и трудолюбия поднять зад с дивана и начать что-то делать. Раньше все делала ради любимого мужа, как же он без меня с одним крылом будет бизнес строить, помогать надо! Все в руках горело. Потом потухло. Ну, так тут не дадут лениться. Безделье – грех!

И я начала трудиться. Что сказать? Приходилось впахивать и побольше, и подольше, и намного тяжелее. Тут все перемежалось молитвами, проповедями и песнопениями. Нет бы зарядкой! Тело надо укреплять, мне совершенно не нравились ручки-прутики и ножки-палочки. Дыхалки никакой, выносливости никакой, растяжка… не будем о грустном! Но база есть, остальное приложится. Молодость – большое дело!

Очень мне жалко было девочку, чье тело я заняла. Видно, совсем ее этот мир не держал, если от простого обморока тело бесхозным осталось. Но раз так случилось, значит, смысл в том был? Любят люди смысл искать в своем рождении и судьбе, а его и вовсе может не быть. Мирозданию до нас нет никакого дела, и логику его нашим умом не постичь, это мое твердое убеждение. Буду наполнять жизнь смыслом по своему разумению. Чтоб зря небо не коптить, раз мне снова шанс выпал.

Самым трудным было приучаться вставать к заутрене. К шести утра будь, как штык! Начищена, отполирована и бодра. Ужас для совы!

К моей радости, матушка аббатиса, с красивым именем Лаура, про меня не забыла. Позволила посещать классы пансионерок. Там я скромно сидела в уголке, не отсвечивала и внимала льющимся в уши знаниям. Королевство у нас, ладно. Бренвийон. Само собой, могущественный король Фредерик Шестой, династии Бренна, олицетворение всех добродетелей. Историю я никогда не любила, потому что ее пишут победители, а как там было на самом деле, никто уже не расскажет. Война, предательство, убийство, геноцид, жестокость, пытки и казни, а то и инцест, вот и весь послужной список Могучих, Великолепных, Грозных и Великих. А что мимоходом пару дворцов построили, опустошив казну, так они не о потомках думали, а о своем зудящем эго.

Арифметика и география прошли благополучно. Город, в котором Лотта выросла, называется Ринга, запомню. Самбуна в неделе пути, это река и порт, а столица за морем, на другой стороне пролива, до нее две недели морем. И вся остальная страна тоже там расположена. Действительно, дальше некуда, самая крайняя окраина, лесной угол.

А дальше… оказалось, что языки я понимаю – все. Вот так, просто и банально. Все. В монастыре пансионеркам преподавали языки ближайших соседей: дешанский, орвильский и тарский. Чуточку парлапату, на котором тексты священных книг написаны.

Говорить тоже могла после недолгого сосредоточения на тексте. Писать похуже выходило, из-за непривычных кракозябр, но выходило же! Такого восторга я давно не испытывала. Помнила, как учила гребаный английский в школе, в институте, пятерки получала, а все равно не бэ, ни мэ, позорище за границей. Это уж потом поняла, что так специально учили, чтоб не выучить. Чтоб непонятно было и ненавистно языком заниматься. Обидно до невозможности было! А тут – понимаю! Вижу кучерявые письмена и понимаю! И в ушах будто диктор озвучивает. Так что после ознакомительной лекции о рунах первопредков подошла к преподавательнице, матушке Офелии, предложила перевести свиток. Вместо радости, та завизжала о гордыне, скудоумии и тщеславии. Не своих, понятно.

– Но ведь эти руны вовсе не о божией славе говорят, а о еде! – пыталась я упираться. Зря. Никто мне не поверил, что потомкам достались скабрезные анекдоты да список покупок.

В общем, ученые люди, профессора и магистры, просвещенные философы и богословы расшифровкой занимаются, трактаты толстенные пишут, и не мне, дуре деревенской, туда со своим рылом лезть!

Это мне и пояснили, сослав в швейную. Лучше бы в библиотеку сослали!

В швейной от меня вреда больше, чем пользы оказалось, потому что о вышивке лентами я тут впервые услышала. Коклюшки видела только на картине Тропинина «Кружевница». Какие-то изысканные виды рукоделия? О чем вы говорите, я даже крестиком вышивать не умела! В школе научили тамбурным и стебельчатым швом, так это когда было! У меня швейная машинка была дома хорошая, она петли обметывала и пуговицы пришивала, так что руками я ничего делать не умела. Коряво выходило. Хотя вру, носки вязать умею на спицах! С треугольной пяткой.

Сердитая мать Нисимина оставила меня в пустой комнате с ведром воды, щеткой и тряпкой, велев ее вымыть начисто, раз на что иное ума не хватает. А я села на подоконник, прислонилась к стене и уснула. Проснулась только от колокола, чуть в окно не вывалилась. Ведро ногой сшибла, воду разлила, комната чище от этого не стала. Что-то с девочкой не то, раньше у меня так ноги не заплетались. Внимание рассеянное, руки-крюки… кажется, у кого-то из знакомых такое было с ребенком, у невролога его лечили. Нет, не помню, как называется. Но это лечится. Витаминами, массажем и ваннами. Из санатория совсем другой ребенок приехал.

Жидкая похлебка и серый хлеб, вот и весь обед. Ладно, перед паломниками ломать комедию, перед инспекцией, но чтоб действительно так питаться? Никаких же сил не будет? Трудницы вон здоровые, как кони, плотные, румяные, сразу видно, кушают хорошо.

– У нас пост? – спросила Ользу.

– Нет. Пост через месяц начнется.

– А почему такой скудный обед?

– Обжорство – грех, – сообщила Алосия и подмигнула.

Фыркнула, отставила миску и прошла на кухню. Она была пуста, только на плите булькала кастрюля с бараньей ногой. Ясно, кухонная братия обедает в другом месте. И точно не жидкой похлебкой.

Быстро обревизовала ящики и полки, прошла в кладовую. Мука, молоко, яйца, масло, все у них есть, и в огромных количествах. Оно и понятно, раз есть птичник и коровник. Себе просто отдельно готовят хитрые монашки. Пожирнее и повкуснее.

Не долго думая, навела кастрюлю теста для оладий и поставила на огромную плиту сразу три сковороды. Пока на последнюю тесто наляпала, на первой подрумянилось, переворачивать надо! Через четверть часа я вынесла в трапезную огромную миску с оладьями, поверх которой стояла плошка со сметаной.

– Всем по три штуки, – объявила я, подавая пример. Обмакнула оладушек в сметану и отправила в рот. – Лопайте, пока горячие!

Уговаривать никого не пришлось. Все радостно растащили оладьи, трапезная огласилась дружным чавканьем.

– В следующий раз помогать идите, – вытерла масленые губы. – Одной долго.

– В следующий раз мать Роберта тебя веником отходит и на кухню не пустит! – предсказала Ольза, облизывая пальцы.

– Не буду голодом сидеть! Обворую кладовку и шашлыков нажарю! – легкомысленно фыркнула я.

После града вопросов о том, что такое шашлыки, послушницы переглянулись и сказали, что тоже в деле будут участвовать.

Разумеется, сестра-кухарка недостачу заметила. Только, когда она, сыто отдуваясь после плотной трапезы, вернулась на кухню, в трапезной никого не было уже. Мы даже посуду помыли и стопкой сложили.

– Истинно говорю, наплачемся мы все от девки этой рыжей! – сказала мать Нисимина, без труда вычислившая виновника происшествия.

До моего появления послушницы были тихими и кроткими, как голубицы, и продукты не воровали. Их и без нас было, кому украсть.

Кусок ветчины или головка сыра в качестве местной валюты очень способствовали оживлению энтузиазма у трудников и трудниц. А пара бочонков масла и мешочек муки позволяли протаскивать в монастырь спиртное и предметы роскоши. Впрочем, теплые нижние юбки, шерстяные носки и валяные сапожки в стылом каменном строении вовсе не роскошь! Хочется и зеркальце в серебряной оправе, и гребень из черепахи, духи и притирания для кожи и волос. Маленькие радости жизни надо же как-то оплачивать?

Последствий моего самоуправства не возникло никаких. Потому что сестра Роберта сама знала, чье мясо кошка стащила и помалкивала, но экономить на питании послушниц стала чуть меньше. Каши в мисках стало чуть больше, и приготовлена она была получше, даже маслом заправлена.

К садовым работам я оказалась так же бездарна, как и к швейному делу. Послали яблоки собирать в монастырском саду, корзину всю рассыпала, запнувшись. Влезла в гнездо ос, поломала какой-то кустик редкого растения, трепетно выхаживаемый садовником. Прогнал меня старик, потрясая граблями, да грозился их об мою спину обломать, если еще в саду появлюсь.

Недельку помучившись, мать-экономка махнула на меня рукой. Поскольку мать Лаура наказывать меня запретила, то от меня отвязались, образовалось свободное время, и я наконец-то, добралась до библиотеки.

Моя прелесть! Я радостно провела пальцами по тугим корешкам. Вот он, мой билет в светлое будущее! «Догматы веры» оставим на потом, это мне и так расскажут, из ушей польется, а вот «Торговля и ремесла в Бренвийоне» очень хорошее руководство. Сразу видно будет уровень развития страны. Может, в столице давно водопровод есть с канализацией? Хотя это и в Риме было, наряду с боями гладиаторов и рабством; теплый сортир не показатель развития культуры и общественного сознания.

А это что? «О злокозненной магии, как следует вычислять ведьм и допрашивать их»? Это что, местный «Молот ведьм»? Ужас какой! Однако, что из этого следует? Что тут есть магия и ведьмы? И что за нее серьезно наказывают. Я-то думала, тело мне досталось с лингвистическим талантом, большой фантазией и верой в сказки, вот мне химеры языки и показывают. А оно на самом деле магия?

Сгребла два тома и водрузила на стол. Неделя ушла на тщательное изучение экономики. Нет, не Средневековье. Я бы сказала, зарождение буржуазной формации. Потому что станки были разные изобретены, мануфактуры и фабрики построены, класс промышленников начал богатеть. Но пока сословные различия деньги во главу угла не ставили. Нищий граф мог того богатеющего купца собаками при желании затравить и уплатил бы лишь виру, да в монастыре годик поболтался.

Натуральное хозяйство и ручной труд только в нашем углу процветали, потому что громоздкий механический ткацкий станок мало привезти, его наладить надо, ткачиху выучить, сырьем обеспечить. Барону Роттерхайму это не надо, ему и так все привезут из-за моря. Бархат и шелк, атлас и парчу. А остальные про такое и не ведали, кросна есть, вот и ладно. Дядя тоже возит в монастырь ткани со склада в порту. В монастыре только кроят, вышивают и кружева плетут. Ткацкая есть, но там три пожилые монахини работают, полотно и мешковину ткут.

С экономикой разобрались, надо с даром разбираться. Кажется, девочку из Ринги тетка выперла из-за страха, что местный магистр определит в ней ведьму. Магистр и орден «Щит Бренны», ага. Будем искать и будем читать.

Магистр тоже ведь не по своей воле в захолустье приехал, надо полагать, сослали. Как у нас с Камчаткой и Дальним Востоком, кто туда по своей воле поедет? Язык тот же, а страна совсем другая, и жизнь другая. Романтикой наешься за пару лет и обратно потянет, в обжитые районы потеплее.

Остальные послушницы библиотекой почти не пользовались. Любовные романы, контрабандой доставляемые в монастырь, до дыр зачитывали. Я тоже ради интереса прочла, надо же знать, как тут понимают отношения и высокие чувства. Плохо понимают. Признались в любви, поцеловались, а там или муж-ревнивец пронзит обоих на ложе страсти мечом, то жестокий король казнит возлюбленного, то дева отравится от того, что стала женой другого. «Долго и счастливо» в любви тут не предполагалось, любовь всегда кончалась трагически. Наилучший вариант – любимый зарезал возлюбленную в лесной сторожке и с собой покончил, чтоб пасть на ее тело и обнять. Вот чтоб сбежали, поженились, стали добра наживать и нарожали кучу детишек, такого и в помине не было. То есть брак и дети отдельно, а любовь отдельно.

Потому пансионерок ждало замужество по сговору, а послушниц ничего не ждало, кроме пострига, их уже признали неликвидом на брачном рынке. И меня, стало быть, тоже. Возмущало меня такое положение до крайности. И тик можно вылечить, если взяться, и заикание, не такие уж серьезные дефекты. Но приходилось язык прикусывать, помнила ошибку с рунами. Да и сама по молодости-глупости много наворотила невоздержанным языком и взрывным характером. Мне надо Лотту из монастыря вытащить живой, здоровой, образованной и обеспеченной.

Докопалась понемножку я и до магических книг. То, что они по магии – только мне понятно было, а для прочих, как и для библиотекарши, сестры Агнессы, пыльные непонятные манускрипты. Оно и к лучшему. Если бы поняли, то сожгли, либо в подвалы сволокли, в сундуки заперли. Учебники для самых маленьких, учебники для детей постарше, учебники для академий, все нашлось!

Значит, с магией-то в старые времена все в порядке было, маги жили в почете, только примерно лет сто пятьдесят назад завелся у короля советник, ненавидящий магию во всех ее проявлениях. Потому что бездарным оказался, в отличие от своих братьев. И королю магии не досталось, и очень ему обидно было. Вот они и сдружились на почве своей ущербности, давай новые законы придумывать, жизнь по-новому кроить. В заговоре обвинили, сильно проредили магов. Между собой семьи одаренных стравливать стали, несчастные случаи подстраивать. Маги-то не вечные, их убить тоже можно, вот и стали учиться их ловить и убивать. Это в истории между строк так выходило, основан орден «Щит Бренны» как раз сто сорок лет назад. Чем пафосней название, тем гаже суть. Из дворца магов удалили, с придворной службы погнали. Неугодны они новому королю стали. Маги хмыкнули да пошли, работы-то у них всегда навалом было, безработными не оставались.

Тут их налогами и додушили. Это я посмотрела по сборникам законов.

Сначала магов на учет стали брать, потом имущество забирать, оно же нажито неправедно, почему у них магия есть, а у других нет? Платите за дар, за пожар и за амбар! В обязаловку заставлять на государство бесплатно работать, потом детей отнимать одаренных, потом обвинять во всех несчастьях, особо несогласных с новой политикой казнили вместе с семьями. Вот и сформировали у народа понимание, что магия суть зло и мерзость. Двадцати лет всего хватило. Маги, кто попрятались до лучших времен, кто спешно страну покинул, если успели. За поимку мага большое вознаграждение выплачивали, орден бы не справился, да доброхотов на чужое имущество много нашлось.

Самое смешное, что определяли магию артефактами для поступающих в академии, предназначенными для выявления силы дара и направленности. Старики помнили, конечно, что при засухе надо мага-водника приглашать, чтоб дождевые тучи сотворить, для строительства земельщика, для судоходства воздушника, парусами управлять. И жили неплохо, и маги совсем не вредные были, а совсем наоборот. Только кто старичье слушать будет? Пособников магов пороть на площадях стали, да на каторгу отправлять, вот и стихли разговоры.

С этим было понятно. Непонятно с магией. Определенно, у Лотты что-то эдакое было. Только что, понять не могла никак, сколько не билась. Свечу зажечь трехлетние маги могли. В крайнем случае, пятилетние. Для того и браслеты были детские, ограничивающие случайные выплески. Вот когда научится маленький маг контролировать свою силу, тогда и снимут, лет в десять-двенадцать, к школе. А там уже всему научат.

Монастырь наш и был двести лет назад такой школой. Пансионом для маленьких магов. Поэтому в учебниках, руководствах и методических пособиях недостатка не было. Только ничего у меня не выходило. Даже упражнения для младшеклассников не получались, несмотря на все старания.

Сядем проповедь слушать отца Фернана, я лицо вдохновенное сострою и гоняю по телу энергию, как было написано. От медитаций отличий и нет почти. Обстановка самая располагающая. Благостная, тихо, пахнет хорошо, музыка красивая, отец Фернан бубнит монотонно, будто дождь о стекло стучит, а все одно, не выходило ничего. Хоть бы шарик из бумаги сдвинулся, загодя на пол брошенный, хоть перышко крохотное сгорело! Так напрягусь, что пот потечет от усердия, а без толку.

Пару раз замечала взгляд любопытный одной пансионерки. Она в библиотеку часто ходила, на меня внимания не обращала, брала книгу, да уходила. Пожалуй, постарше Лотты на год-два, совсем невеста. Темные волосы, серые глаза, не сказать, что красотка, но и уродиной не назовешь. Молоденькие все симпатичные, это уж позднее кого-то жизнь украсит, кого-то изуродует.

Мать Лаура стала работу подкидывать. То письмо перевести, то отписать по- дешански тамошнему аббату, то скопировать текст невразумительный на парлапуту. Я так поняла, на нем и не говорит почти никто, священники на память тексты зубрят, а смотреть могут вовсе не на ту строку и даже страницу. И ошибки делают, само собой, накопилось-то за двести лет их немало. Кроме магов, никто его и не учил никогда. А как стало некому учить, так и стал язык мертвым в Бренвийоне. А на нем все заклинания, между прочим, написаны! Мне, правда, это не помогало нисколько. Видимо, от дара только отголоски и остались, позволяющие саламандр в огне видеть.

Очень такое было огорчительно. Получается, тетка зря Лотту в монастырь сплавила? Перестраховалась.

– Ты неправильно дышишь, – услышала как-то днем в библиотеке.

Так сконцентрировалась, что не услышала, как вошла пансионерка. Та самая, сероглазая.

– Ты напрягаешься, вместо того, чтоб пускать силу свободно. Дай ей течь, как воде по руслу ручья. Дыхание – это движение изнутри, им ты отворяешь силе шлюз. Или вынимаешь заслонку в трубе. А ты ломишься в закрытую дверь.

– Откуда ты знаешь? – Довольно агрессивно спросила я.

Та только улыбнулась и отошла к полкам. Взяла книжку и ушла. А я решила больше не заморачиваться. Если дар остаточный, крошечный, то и стараться нечего, зря время тратить. Жила без всякой магии сорок пять лет и еще столько же проживу. Вон, в магическую школу меньше пяти пунктов не брали, ввиду ничтожности дара. И детей таких не учили, они шли в школы для простых смертных. Может, у Лотты всего-то единичка или две, такое раскачать сто лет понадобится. Надо вспомнить, что ей удавалось больше всего, туда и колотиться.

Закрыла глаза и начала перебирать доставшиеся мне воспоминания. Посуда, метла, куры, рынок, лавка… Как же тетка тогда сказала? «Сделай мне красиво»? Что это еще за дар такой? Это самое частое требование заказчиков к дизайнерам, а Лотта точно не дизайнер. Та-ак, что там еще? Тряпки шустрят сами по себе, щетка вертится… будем считать, что дар минимальный, бытовой. Это хорошо, это полезно. Всегда не любила стирку и уборку. Есть учебники для магов, а есть для бытовиков… мне что-то такое уже попадалось. Хы-ы, то есть, сами маги их за магов не считали? Ну и дураки! Пульсаром зарядить – ума много не надо, а ты жирную посуду отмой после холодца или майонеза. У меня одна подруга так и сказала, посуду не будет мыть принципиально! И молодой муж напрягся и купил посудомойку. Туда все до последней чайной ложечки они складывали, а потом и дети.

Задышала ровнее, на спинку откинулась. Где же та книжка лежала? Вроде это был сборник бытовых заклинаний для начинающих? Не толстая, не тонкая, небольшая такая книжица карманного формата. Я задумчиво крутила перед собой пальцем, решая, с какой полки начать поиски.

Бам! Книга сорвалась с полки и плюхнулась передо мной на стол. Я и рот раскрыла от удивления. Получилось? Кто-то явственно хихикнул. В пустой библиотеке, где, кроме меня, никого не было.

– Кто здесь?

Над полками зашуршало и все стихло.

– Ну и сиди там, голодный, холодный и несчастный, а у меня кусок ватрушки есть! – я достала ватрушку от завтрака, завернутую в салфетку, и откусила краешек, демонстративно постанывая от наслаждения. На краю поля зрения что-то мелькнуло. Только бы не крыса. Я к ним как-то не очень.

Положила ватрушку перед собой и открыла книжку. Вроде как чтением поглощена и вообще ничего не вижу вокруг.

Справочник оказался тем самым, по бытовой магии. На парлапуту написанным. На корешке виднелся номер стеллажа и номер книги в описи. Библиотекарша все книги тщательно записывала и к работе относилась ответственно. Пойду-ка посмотрю, как она эту книгу записала.

«Стихи неизвестного автора на (?) пар-ту». Строчки заклинаний в столбик, в виде двустиший написаны. А применение, видимо, приняли за название стихотворения. Ну-ну. Не мне соваться в чужой систематический каталог. Пусть так и будет.

«Если рвешься в мордобой, ты боец и ты герой,

Только грязи ты боишься и лицо свое умой!».

Нет, ну и в самом деле почти стихи. Просто на парлапуту еще складнее звучит, это я для себя перевела. Ага, для соблюдения личной гигиены в полевых условиях, кровь смывает со всех поверхностей и въевшуюся грязь. Хорошее заклинание. Впрочем, бесполезных тут и не может быть.

– Ме́ру па́рис и́стри дан, ме́ру та́рик омира́н, гре́ни ме́ни пану яр, фа́рис ле́ну ория́р! – я крутанула кистью, будто умывая кого-то.

– Дура безграмотная! – негодующе заверещал тонкий голосок.

Я вытаращила глаза. Передо мной, прижимая ватрушку к себе тонкими черными лапками с когтями, сидело… сидел… Что-то черное, вроде мохнатой гусеницы, с кожистыми крылышками и острой лисьей мордочкой с большими ушами. Сейчас мордочка была мокрой, прилизанной, а хохолок стоял дыбом. Желтые глаза с вертикальными зрачками сердито моргнули.

Я закрыла рот ладошками и захихикала.

– Ты такой миленький, такой хорошенький, – сквозь смех удалось сказать не сразу.

Зверек зашипел и раздулся. Тонкий змеиный хвост с костяным сердечком на конце щелкнул по столу.

– Все-все, поняла, ты страшный, ужасный, огромный и могучий! Кушай ватрушку, приятного аппетита!

Зверек подпрыгнул, растопырил крылышки и проворно пополз по полкам шкафа вверх, где и скрылся вместе с ватрушкой. Обиделся. Или пропитание деткам потащил? Ну, какая прелесть! Да еще и обругал меня.

До «Бестиария» добраться не дали. Время идти в часовню, молиться (правильно дышать и пропускать силу через каналы), потом ужинать и спать. Чего в монастыре не было, так это возможности шататься после колокола по коридорам. Они решетками перекрывались. Иди в спальню или умывальню, объединенную с уборной. Пришлось умываться самым простым, немагическим способом, и идти в кровать.

– Сегодня твоя очередь, Лотта! – поторопила меня Корнелия.

– Я про рыцарей и принцесс ничего не знаю, – скучным голосом отозвалась я. Моя очередь рассказывать сказку, и я решала, начать с «Золушки», «Спящей красавицы» или замахнуться на «Принцессу-лебедь»? Но ведь там везде магия, а тут люди уверены, что магия – это очень плохо. Если колдунья, то непременно злая. Колдун – так некромант и людоед. В Бренвийоне добрых фей детям не полагалось. «Тристана и Изольду» задвинуть им? Как раз все умерли, вполне в местном духе, только я плоховато помню. Помню, что Тристан по ошибке приворотное зелье выпил. Или не ошибка была, а Изольда на рыцаря глаз положила?

– Тогда про драконов расскажи!

Драконов я терпеть не могла, драконьего ажиотажа не понимала, и книжки про них не читала, потому что бред! Нет, существование драконов я вполне допускала. Мало ли кого магия породила, в исключительность человеческой расы верить глупо. Могли красивые человечки привлечь более могущественное существо, почему нет? Вся античная мифология сплошное сожительство богов с людьми. И богини прельщались красивыми юношами, и боги жару поддавали, кем только не прикидывались. Чем драконы хуже? Что обесчестил, обрюхатил и выбросил жалкую человечку, не сомневалась, а что помрет без нее – уже нет. Драконы – это как мажоры в сказочной иерархии. Им все можно, их все боятся, никто им не указ. А насчет мудрости и всего прочего… вседозволенность и безнаказанность до добра никого не доводит. Даже котиков! А тут огромные огнедышащие ящеры! Или сказочно красивые мужчины, обладающие магией, властью, богатством. Им те «истинные», как поденки на речном берегу. Была бы голубушка вынослива да здорова, чтоб сильное дитя выносить, а что с ней потом будет, кого интересует?

– Ладно, я про гномов расскажу. В одном королевстве жил-был вдовый король, и была у него дочка, белая, как снег, с черными волосами и синими глазами, – начала я, отмахиваясь от предполагаемой анемии, рахита и авитаминоза у королевской дочки. Иначе с чего бы она, как снег бела? «Белоснежка» потекла по своему сюжету, девчонки ахали, задавали вопросы, и чуть ли не подпрыгивали на своих койках. Тема злой мачехи задела за живое многих девушек. А ведь и правда, родная-то мать вряд ли сослала дочку в монастырь! Пожалела бы! Бедные девочки!

Никогда не задумывалась, почему гномы лесные? Они же горный народ? Какого хрена они в лесной чаще жили, а не в благоустроенной пещере? Потому что принцессу в лес привезли, а не в горы? Пусть это останется на совести братьев Вильгельма-Карла и Якоба-Людвига. В нашей русской версии хотя бы богатыри были, потому что пограничная застава, логично все.

Я так увлеклась, что, накинув покрывало, посреди дортуара изображала злобную колдунью под личиной доброй старушки.

– Скушай, деточка, яблоко, – прошамкала я и протянула воображаемое яблоко Ользе.

Та взвизгнула и закрылась с головой одеялом. Правда, тут же сделала щелку, в которой заблестел любопытный глаз.

– Красное, спелое, наливное яблочко!

Я продолжала рекламную компанию, предлагая всем «яблоко». Девчонки с ужасом и восторгом шарахались.

– Я так голодна, – вдруг жалобно сказала Корнелия. – Дай мне яблочко, добрая женщина!

Вот это вживание в образ! Разумеется, я дала ей «яблоко», и со злобным хохотом скрылась за пологом своей кровати. Общий шумный выдох показал, что Корнелия «яблоко» надкусила и упала на кровать.

Расстройство гномов, поиски прекрасного принца, говорящее зеркало, и поцелуй любви, пробуждающий принцессу.

– О-о-о, какая восхитительная сказка, – простонала Ольза, укладываясь. – Я расскажу ее своим детям.

– У тебя не будет детей, – осадила ее Алосия. – Как у всех нас.

Помрачневшие послушницы задергивали пологи, кто-то наскоро шепотом молился.

Утром встали все. Кроме Корнелии. Ее тормошили, брызгали водой, кричали в ухо. Все оказалось бесполезно.

– Ведьма! – закричала вдруг Ольза. – Ты отравила ее! Яблоком!

Абсолютно все сказали, что видели красное яблоко у меня в руке. Описывали цвет, размер, форму, аромат. Обыскали всю спальню в поисках огрызка. Меня спасло только то, что целых яблок нам никогда не давали, только в начинке для пирогов.

Корнелию унесли в лечебницу, где сестра Поликсена пользовала больных. Ни жженое перо, ни нюхательные соли результата не дали. Даже прижигание пятки полынной палочкой! Даже уколы шилом! Девчонки меня сторонились. Монахини шептались о рыжей ведьме. Пансионерки плакали и просились домой.

Мать Лаура задумалась. Посоветовалась с духовником. Я рассказала им сказку. Духовник гневно затряс бородой и сказал, что взрослым дурищам надо читать жития святых на ночь, а не развлекать себя детскими побасенками. Я горько вздохнула. Да уж, истории, как колесовали или четвертовали очередного мученика, на ночь куда как душевнее звучат. Крепкому сну способствуют.

– Если Корнелия не проснется, придется вызывать магистра, – нервно ломая пальцы, сказала аббатиса. – Какое ужасное происшествие!

– Корнелия очень впечатлительная девушка, нервная. Она же лунатик, – задумчиво сказала я.

На меня уставились три пары глаз. Духовника, настоятельницы и лекарки.

– Если она уснула от воображаемого яблока, то может ожить от поцелуя воображаемого принца!

– Да где ж мы принца-то возьмем! – всплеснула руками Поликсена.

– Просперо! – воскликнула настоятельница.

– Еще чего удумали! – завопил духовник и стукнул посохом. – Не дозволяю!

– Помыть его, – лекарка поглядела из окна в сад, где стриг куст глухонемой сын садовника. Так-то он конюх, но еще и отцу помогал.

– Побрить, надушить, приодеть, – продолжила настоятельница с воодушевлением. – Не надо нам тут магистра. Низложит он меня.

– Разврат! Поношение святых стен! Бесстыдство! Запрещаю! – раскипятился духовник.

– Да в чем же бесстыдство вы видите, патер Фернан? – разгневалась мать Лаура. – А ты, Лотта, делай, как там оно положено. По сказке. Сейчас прикажу садовнику отвести сына в мыльню.

Настоятельница и духовник, споря и ругаясь, вышли из лекарского крыла. Поликсена уперла руки в боки и уставилась на меня.

– Ну? Что делать, сказочница?

– А давайте, мы ее в беседку перенесем в сад? Типа в лес?

Поликсена позвала двух крепких трудниц, мы перенесли Корнелию в беседку. Устроили на скамейке, покрытой ковром. Сплели венок из роз.

– Чисто святая Секлетея, – вздохнула одна из трудниц. Вторая на меня злобно зыркнула и сделала обережный знак.

Злая, как шершень, мать Нисимина привела послушниц. Они боязливо держались кучкой и цеплялись друг за друга.

– Так, девушки, – я вышла вперед. – Корнелия поверила в то, что я рассказывала и уснула. Так? Теперь мы продолжаем сказку и рыдаем возле ее тела.

– Зачем? – пискнула Алосия.

– Затем, что мы гномы. И не уберегли принцессу от зла, – мрачно пояснила я.

– Долго рыдать? – поинтересовалась практичная Тереса. – Обед скоро.

На нее тут же зашикали. Нашла время о своем желудке думать!

Мы собрались кружком у ложа Корнелии и начали рыдать. Кое-кого разобрало, полились совершено натуральные слезы. Корнелию жалко было.

– Корнелия, на кого ты нас покинула! – громко взвыла Ольза.

Корнелия слегка поморщилась во сне.

– Она нас слышит. Продолжаем, девочки! – скомандовала я.

Сестра Поликсена, стоящая у изголовья больной, закатила глаза.

– Где же принц? Только поцелуй любви сможет оживить тебя! – завопила я, ломая руки, заметив приближающуюся группу.

Старичок садовник и настоятельница вели за руки ничего не понимающего Просперо. Парня вымыли, причесали вечно всклокоченную голову, побрили, переодели в шелковую рубашку и кожаный колет. Наверное, кто-то из паломников позабыл.

– Кто бы мог подумать! – тихо фыркнула Поликсена, но посмотрела она на рослого конюха явно заинтересованно.

Парень оказался красив, как Давид Микеланджело. Ровный нос, большие глаза, буйные кудри. Его завели в беседку и послушницы взвыли с новыми силами. Хорошо, что он был глухонемой. Здоровый бы убежал куда подальше от такого кошачьего концерта.

– О, вот принц! Он нашел тебя! Он разыскал свою принцессу!

– Наконец-то! Какое счастье! А мы так ждали! – и даже восторженное:

– Какой красавчик! – понеслось вразнобой. Я показала кулак. Послушницы замолкли.

Настоятельница мягко нажала на его плечи, парень встал на колени у лавки с лежащей Корнелией и непонимающе огляделся.

– Ничего не выйдет, – прошептала Поликсена. – Он же девственник!

– Гномы, на выход, – скомандовала я. – Нечего смущать человека!

– Нам же интересно! – возмутилась Ольза, но ее подтолкнула засмущавшаяся Тереса.

– Можете спрятаться там, за розовыми кустами! – милостиво разрешила я. – Принц нашел свою возлюбленную, но нашел ее недвижимой и застывшей в волшебном сне. Он захотел проститься с ней и сорвать с ее губ последний поцелуй.

Просперо стоял на коленях и вид у него был откровенно дурацкий. Я вложила руку Корнелии ему в ладонь. Парень испуганно вздрогнул.

– На нее смотри, балбес, – прошипела настоятельница.

– Принц юный, красивый, наделенный всеми достоинствами и красотой молодого бога, склонился над принцессой, – вещала я.

Проперо испуганно вращал глазами. Голубыми, с длинными пушистыми ресницами.

– Целуй ее!

– Целуй! – приказала настоятельница.

Девчонки даже перестали притворяться, что прячутся, и высунулись из розового куста. С монастырской галереи гроздьями свисали любопытствующие монашки.

Поликсена смачно поцеловала свое запястье и показала на Корнелию. Просперо заморгал, но кажется, понял, что от него требуется, потому что покраснел и смутился.

– Ты же все слышишь и понимаешь, целуй ее! – я подтолкнула его в затылок.

Просперо стал наклоняться. Все замерли. Пухлые губы парня прикоснулись к губам Корнелии. Ресницы послушницы затрепетали, на лице появился румянец, она вздохнула и открыла глаза. Моргнула непонимающе и оттолкнула парня.

– Охальник! – взвизгнула Корнелия.

– Ай! За что? – воскликнул парень, падая навзничь.

Сестра Поликсена издала невнятный звук и стукнулась лбом о столб беседки. Мать Лаура творила обережные знаки и шептала молитву.

– Сыночек… сынок, – выдавил садовник и всхлипнул. Затем старик рухнул на колени и восхищенно посмотрел на меня. – Святая! Она святая!

– Только этого нам не хватало, – мать Лаура моментально пришла в себя.

– Отец! – воскликнул Просперо, поднимаясь с пола беседки. Испуганно ойкнул и коснулся губ рукой.

– Мамочка, – прошептала я, закрывая лицо ладонями. Что я натворила!

– Корнелия, поздравляю с пробуждением! – вступила мать Лаура и начала руководить. – Марш в дортуар! Просперо, поздравляю с исцелением! Матис, веди сына в лечебницу, его надо обследовать. Сестра Поликсена, осмотрите его, составьте заключение.

– О да, немедленно займусь, – сестра Поликсена явственно облизнулась, вцепляясь в рукав парня. С другой стороны к нему припал садовник, утирающий слезы счастья.

– А одежду мне оставят? – спросил Просперо, погладив рубашку на груди.

– Оставят, – кивнула мать Лаура и прошлась по парню оценивающим взглядом, отчего он покраснел, как маков цвет. – Вы, прикидывающиеся розами, проводите Корнелию в дортуар!

Корнелию окружили послушницы, ее трогали, пихали, обнимали.

– А больные зубы заговариваете? – вдруг раздался рядом голос плотной трудницы.

– Все вон из сада! А ты в мой кабинет, живо! – приказала мне матушка аббатиса и величаво развернулась, как пятидесятипушечный фрегат.

Галерея и сад моментально опустели. Вот это я понимаю, магия!

Медленно, нога за ногу, поплелась на ковер.

В кабинете начальницы уже сидел духовник и злобно буравил меня выцветшими глазами.

– Я непременно напишу в консисторию, какое вы тут устроили безобразие.

– Какое безобразие? Сценки из Писания можно и должно представлять на публике, воскрешение святой Евлалии вышло как нельзя лучше, – невозмутимо отозвалась мать Лаура. – Мы репетировали, патер Фернан.

– Ре… вы ре… репетировали? Из Писания? – задохнулся от возмущения патер Фернан. – Вы не может руководить монастырем, раз допускаете такое… такое…

– Сценическое действие, – подсказала я.

– Вы! – патер грохнул об пол посохом. – Эта девица нуждается в порке и карцере!

– А я вот думаю, сообщать ли о чуде, произошедшем на наших глазах. Вашими молитвами исцелился сын садовника. – Мать Лаура соединила кончики пальцев и посмотрела на патера.

Тот пошел красными пятнами.

– В вашем возрасте очень прилично прослыть святым, не так ли? Пора уже.

– Но я не исцелял, – возразил патер. – Я был против вашей затеи!

– Добрая слава монастырю, вам почет и уважение, новые подношения, и роскошные похороны. Мраморный склеп, – улыбнулась мать Лаура. – чудотворные мощи. Или хотите, чтоб магистр вас выгнал, как собаку, на старости лет?

Патер Фернан закашлялся.

– Что мы скажем магистру, еще есть время подумать. Он все равно приедет, такое внутри стен не удержать, – вздохнула мать Лаура. – Идите, отче, мне надо поговорить с послушницей.

– С ослушницей, – ехидно поправил патер Фернан. – Бесстыдницей и негодяйкой!

– С талантливой девочкой, способной принести монастырю огромную пользу, – надавила голосом мать Лаура. – И если я услышу хоть одно плохое слово в ее сторону… кажется, нам нужен новый духовник, покрепче и помоложе. Наш, к сожалению, уже не способен в силу возраста нести тяжкое бремя успокоения душ такого количества насельниц.

– Чего это не могу? – Сварливо возразил патер Фернан. – Все я могу!

Настоятельница ласково улыбнулась и посмотрела на дверь. Патер намек понял и вышел, стуча посохом.

– Теперь с тобой разберемся, – устало сказала мать аббатиса. – Делать из тебя святую или погодить?

– Не надо! – я прижала руки к груди, напуганная перспективой. Да они же меня не слезут, заберут в столицу и заставят пользовать больных с утра до вечера, и охранять будут, как сокровище! А если у меня не получится, и они убедятся в моей бесполезности, так сожгут, как ведьму.

– Вот и я думаю, не надо. Ты можешь такое, что и сам магистр не может. Генерал ордена такое не сможет.

– Магистр – маг? – поразилась я. – То есть ведьмы – зло, когда не служат храму? А если служат, то все нормально? И сами храмовники…

– Сила у тебя есть. Пока вижу силу убеждения. Когда ты говорила, мне на минуту показалось, что вместо конюха действительно стоит прекрасный принц, – усмехнулась мать Лаура.

– Ой!

– Не удивительно, что крайне внушаемая, чувствительная девушка вовлеклась в то, что ты рассказывала. – Настоятельница встала, прошла к резному поставцу и налила себе рюмку явно алкогольного напитка.

Я с завистью вздохнула. Тут без поллитры не обойтись. Только тело Лотты непривычное, а так бы я с удовольствием пропустила стаканчик. Пару стаканчиков.

– Но Просперо не мог слышать, что ты говорила. Каким образом ты на него воздействовала?

– Н-не знаю. Со мной такое первый раз. Честное слово! Я никогда!

Мать Лаура достала круглый серебряный артефакт из стола.

– Положи на него руку, Лотта. Не бойся.

Я положила слегка трясущуюся руку сверху холодного кругляша. Красный кружочек на краю диска не сдвинулся.

– Слава Секлетее, – мать Лаура с облечением выдохнула. – Дара нет. Магистр тоже будет тебя проверять, и теперь нам нечего бояться.

– Нам?

– Конечно, – она снова усмехнулась. – Чего стоит настоятельница, просмотревшая ведьму? Меня заточат, тебя сожгут.

– Я не понимаю, сила есть, а дара нет?

– Что ты вообще знаешь о магии?

– Почти ничего. Что патер Цецилий в Ринге говорил, то и знаю. Маги зло, ведьмы зло.

Настоятельница побарабанила пальцами по столешнице.

– Сделаем так. Поступишь к Поликсене под начало. Мать Нисимина жаловалась, что ты ни к чему не пригодна. Попробуешь лечить больных.

– Мать Лаура, я же не умею лечить! Корнелия просто очень внушаемая, вот и получилось, а у Просперо не было органических поражений, чистая психосоматика… – торопливо захлопнула рот. Поздно!

Настоятельница наклонилась над столом.

– И откуда слабоумная дурочка из захолустного Ринга знает такие слова?

– Тетка говорила, все болезни от нервов! Только срамные болезни от любви! – пошла я ва-банк. – То есть, все от души! Если поправить в ней, то тело исцелится! Я книжки брала у патера Цецилия, там много было про душевные и нервные болезни, внушенные и наведенные. Слово лечит, им и убить можно.

– В твоих речах есть смысл, – кивнула мать Лаура. – Но лечить души умеют очень немногие. Попробуешь. Ступай к Поликсене завтра же с утра.

– Да, матушка, – ну, а что еще можно было ответить? Не мне спорить с настоятельницей, да и отказ не предусматривался.

Дядька вернулся, как обещал, через десять дней. Я сильно подозревала, что в Самбуне у него вторая семья. Доехать неделя, а еще три дня на что? В винопитии и страсти к азартным играм дядька замечен не был. Значит, баба.

Впрочем, что мне до теткиных страданий, у меня своих проблем не разгрести лопатой.

Целительский дар? Да еще и такой, что позволяет справляться с заиканием? Я ведь Селену избавила от недуга! Сама не заметила, как. Просто достало меня вслушиваться, когда она очередной фразой разродится, и пожелала ей нормально говорить. И вот…

Глаза дядьки заблестели, мысленно он уже стал барыши подсчитывать. Это же золотое дно! Дара нет, по всем признакам, а исцеление – есть! Не иначе, провидение вмешалось! А за внимание свыше платить надобно! Бесплатно только кошки родятся. Беспородные, дворовые. А породистой кошечке и ветеринара, и лекарства, и корм такой, что хозяевам дешевле ее парным мясом кормить.

Однако аббатиса его меркантильные желания вернуть меня в Рингу и денежки грести лопатой, обрубила на корню.

Девушка привезена в монастырь? Пребывание и послушание оплачено? Подарочки не отдарочки! Сегодня вы ее в божий дом привезли, радовались, что с рук сбыли, а завтра забрали? Не гоже так! А кому полечиться надо, так милости просим! За совсем другие деньги. Ибо святые стены раскрыли дар! Благодаря неусыпному попечению монахинь. Вот сюда и деньги несите, не стесняйтесь.

Паломников прибавится, скорбных телом и духом привозить начнут, монастырь оживет, может, и крышу починить удастся к зиме?

В Рингу дядька поехал, несолоно хлебавши. Пробовал бурчать, что не будет бельишко брать торговать, так ему экономка в глаза рассмеялась. Он не будет – других найдем! За меньший процент! Вон Просперо жилы рвет, что угодно для монастыря сделать готов! Не то, что подштанники с панталонами до Ринги возить!

Просперо утром из лекарской вывалился, едва стоя на ногах, с распухшими губами и синими тенями под глазами. Сестра Поликсена, как сытая кошка, улыбалась и облизывалась.

Но ведь бедолагу к себе тотчас аббатиса призвала и двое суток не выпускала из покоев! Мать Роберта лично им обеды носила, чтоб хоть одним глазком поглядеть! Она на кухне была и преображение Просперо пропустила. А слухи выше крыши уже вспенились и весь монастырь затопили поверх крепостных стен.

Если Просперо здоров, то нечего ему делать в монастыре, чай, не калека убогий. Матис сразу сказал, если Просперо изгонят, так и он с сыном уйдет! И пусть груши пропадают со сливами! Сын дороже!

Тут и ответ из консистории пришел. Направлен к нам магистр Кристобаль. Ждите. Маслицем запасайтесь. Неужели мать Лаура полагает, что им в консистории делать нечего, кроме как отвечать на письма экзальтированных дамочек? Ну, если на простой язык перевести.

А по-написаному, так консистория очень сильно сомневалась, что излечение имело место, и за попытку аббатисы привлечь внимание к своему захудалому монастырю мягко пеняло. Чудеса – дело тонкое. Их комиссия должна всесторонне изучить, проверить, зафиксировать, запротоколировать. И решить, было чудо или нет. У них уже все спланировано, деньги давно поделены, а вы тут вдруг лезете из глухого угла со своими глупостями! Если патер Фернан в маразм впал и ваши инсинуации поддерживает, то сменить духовника не сложно, есть в королевстве провинившиеся или просто неугодные патеры.

***

Теренс сдаваться тоже не собирался, нахлестывая лошадок. Ох, уж эта с-с-упруга! Чего перепугалась, дура взбалмошная? Сама же сказала, артефакт не сработал, мимо стража прошла орденская. Нет, всю плешь ему проела, отдохнуть дома не дала, надо избавиться от девчонки, наведет она на них беду! Взбучка ждет супругу, это точно! Дура она, а не Лотта! Он же с ней разговаривал, девчонка разумная, стойкая, даже не заплакала, в лесу одна очутившись. Нет, жена вдолбила ему, что в голове у племянницы пусто, в груди туман, под подолом ураган, увози ее немедленно! Дескать, влюбилась дурочка в магистра, а дуры влюбленные на то и дуры, чтоб объекту страсти на глаза почаще попадаться, под руку лезть и внимание привлекать. Где магистр и где Лотта? Он, поди, и не заметил девчонку. Она для него навроде таракана, нищая, безродная сиротка. Когда есть дочки у барона Роттерхайма, и у градоначальника, сама виконтесса с отцом наезжает изредка в Рингу.

Теренс сердито сплюнул в траву, продолжая невеселые размышления. Нет, жену он точно поколотит! Такие возможности из рук выпустить! Целительство, поди, церковью одобряемо и поощряемо, а вот не догадались. Ладно он, его дома не застанешь, а жена-то все время с Лоттой жила, дура старая! Еще и жаловалась, что тяжко ей по хозяйству одной, а девчонка бесполезная совсем! Проглядела все, коровища недалекая. Какие деньжищи мимо просвистят!

А может, еще и не просвистят. Девочке в монастыре, поди, одиноко и страшно? Все чужое, порядки строгие, лица незнакомые. Она с радостью домой вернется. Бегом побежит! Все-таки родня, какая ни на есть, куском ее не обделяли, не в лохмотьях ходила. Обетов Лотта пока не приняла, бог не обидится. Лечить и в Ринге можно, недужных на ее век хватит. С теткой и дядей в своем дому пригожее жить, чем в заключении каменном. Надо будет в другой раз Лотте предложить за стену проводить его повозку, а там догони их! Нет, заметить могут, ему с селедкой Нисиминой ссориться не с руки. Значит, пусть в повозку ночью залезет, в просторный мешок среди тюков незаметно будет. Так и вывезет тишком. Он еще спросит за пропажу племянницы любимой с монастыря! Пусть заклад возвращают! Точно! Нет девицы, нет вклада! Повеселел Теренс и поехал дальше, насвистывая задорную песенку.

***

Никак мне не удавалось поймать ту пансионерку для предметного разговора о магии. Имя узнала, Анита.

Девушка меня ловко избегала. В библиотеку стала заходить в компании подруг, не при них же о таком беседовать! Пришлось изучить расписание занятий ее группы, чтоб подкараулить.

– Анита!

– Чего тебе? – недовольно обернулась она.

– Поговорить. Ты мне хороший совет дала. Ты тоже? – я пристроилась и пошла с ней рядом по дорожке, обсаженной буксом.

– Что тоже? – высокомерно выпрямилась она.

– С даром? – спросила почти шепотом.

– Не понимаю, о чем ты. И прекрати меня преследовать. – Анита смерила меня высокомерным взглядом и ускорила шаг.

Я задумчиво жевала стебелек тимофеевки, глядя ей вслед. Точно она знает и скрывает. Со мной делиться не собирается, а жаль. Очень жаль.

Мне в лекарской понравилось. Трудницы приносили из леса и луга корзины трав, сестра Поликсена учила в них разбираться, связывать пучки суровой ниткой и вешать на решетку сушить под навесом. Ромашку, тимьян, мяту, клевер, медуницу. Только вылечить больше никого не получалось, хотя я очень старалась.

В первые дни в лекарне был ажиотаж, половина монастыря перебывала с реальными и выдуманными проблемами. А как не побывать, если Просперо вот он, гоголем ходит, все понимает, слышит и разговаривает! Матушки из-за него чуть не передрались. Единственный молодой и здоровый мужчина на весь монастырь! Делиться надо! А мать Лаура три ночи заняла, Нисимина, Роберта с Поликсеной по одной отбили, а остальным что? Объедки с барского стола? Это не по-божески! Бурление и недовольство воцарились вместо благостной тишины и приличных бесед. Две монашки даже подрались, выясняя, кто более достойна телесной радости. Пытались залучить бесхитростного парня попользоваться и не поделили.

Патер Фернан негодовал, метал громы и молнии, потрясая посохом над головами провинившихся. Такого непотребства старые стены еще не видели. Пожалуй, и правда его надо выдворять из монастыря, до приезда проверяющего! Бунта матери Лауре точно не хотелось. Но и терять красивого любовника тоже. К тому же Матис обещал вместе с сыном уйти, кто за садом будет следить? Не много людей мечтают в такой глуши жить.

Мать Лаура уже пожалела, что отписала в консисторию. Впрочем, не отпиши она, это сделал бы патер Фернан! Вот уж упырь жадный до власти, к чужой радости завистливый! Не узнал бы никто, рты монашкам заткнуть несложно, обет молчания и стихли все разговоры. Было бы все по-прежнему. И садовник на месте, и молодой конюх при ней. Эх, придется отказываться от мужчины. А то окажется она без должности. Ладно, все-таки, хоть и глухой у них угол, а все ж купцы ездят, поставщики, возчики бывают молодые, грузчики… Мать Лаура вспомнила неопрятных, грубых, бородатых возчиков и скрипнула зубами. Так она не оголодала еще.

Свое-то лучше, да никак его не спрячешь! Разве что сказать, что эффект был временный? Пусть Просперо притворится, что недуг вернулся! Тогда и монастырю польза, и Матису, и ей, и Просперо. Не настолько же он глуп, чтоб не понять своей выгоды? А кого виноватым назначить? Лотту. Все равно у нее больше не получилось никого исцелить. А раз с девчонки больше толку нет, то пусть и отвечает за весь переполох. Магистр разберется. Мать Лаура хищно оскалилась.

Планов матери Лауры я не знала, поэтому мирно помогала Поликсене растирать порошки, училась делать мази, щипала корпию, рвала ветхое полотно на бинты.

– Достукалась, никчемука? – в лекарню вошла мать Нисимина. – Велено тебя запереть в подвале.

Я только рот раскрыть от удивления успела, а две плотные трудницы уже меня от стула оторвали и за локти подхватили.

– Это что еще? – запнулась Поликсена. – За что?

– Аббатиса приказала!

Что она, с ума сошла? То обласкала, келейку собственную выделила, догадавшись, что житья мне от других послушниц не будет, книг надавала, конфетами и пирожными со своего стола кормила… А, наверное, магистр приехал? Мать Лаура меня спрятать от него хочет? Тогда понятно. Не сопротивляясь, пошла с трудницами.

Надеюсь, подвал будет теплый, светлый и благоустроенный?

Магистр Кристобаль брезгливо кривил губы. За ним в полушаге следовали мать-аббатиса мать-экономка и духовник монастыря. Старикашка громко и назойливо стучал посохом по каменным плитам, что невероятно раздражало магистра. Именами себя магистр решил не затруднять.

– Порядок у вас образцовый, – нехотя выдавил магистр. Они обошли весь монастырь от часовни до мастерских и хозяйственных помещений.

Всюду чистота, розы цветут, птички поют, накормили его очень достойно, покои отвели приличные, из трех комнат в отдельном флигеле. Людей разместили в странноприимном доме, предложили мыльню и завтрак.

– Так что у вас стряслось? – недовольно процедил магистр.

Десять дней верхом кого хочешь сделают недовольным! И людей, и лошадей, неизвестно, кого больше. Если выяснится, что из-за ерунды его дернули, то он никого не пощадит, всем достанется.

– Мы по скудоумию приняли за чудо временное улучшение в состоянии одного калеки, – сокрушенно вздохнула мать Лаура. – Простите глупых.

Магистр вскипел. Десять дней отбивать зад из-за подобного? Да он своими руками задушит!

– Нам не так давно привезли девушку, месяца еще нет. Подозреваю, что она ведьма. Юная, необученная, большого вреда причинить не успела, видно, пробовала силы на нашем глухонемом конюхе, – аббатиса заискивающе улыбнулась.

– Что скажете, патер? – магистр перевел тяжелый взгляд на старика.

– Подтверждаю. Конюх стал слышать и заговорил, но то было бесовское наваждение, не более, – отец Фернан нервно прогладил бороду пальцами.

– То есть, вам показалось, что улучшение было? – магистр прикрыл глаза чтоб не увидели его ярости от ложного вызова. – Зачем юной ведьме опыты на конюхе проводить?

Мать аббатиса вспыхнула.

– Парень весьма привлекателен, она, вероятно, решила его обморочить, чтоб развратничать всласть. Известно же, что порок их суть. Вряд ли она намеревалась бескорыстно его исцелить.

– Что привлекательный парень делал в женском монастыре? – магистр прищурил глаза. – Он ведь не евнух?

– Он вырос здесь с младенчества! – вспыхнула аббатиса. – Глухонемой недоумок, сын садовника… мы к нему относились, как к ребенку! Жалели…

– Это делает вам честь. Жалость к сирым и убогим богоугодна.

Призвали Просперо. Убогим он не выглядел, к разочарованию магистра. Румянец во всю щеку, блестящие глаза, шапка кудрей. Шелковую рубашку он снимать наотрез отказался, очень она ему понравилась. И обтягивала широкие плечи весьма соблазнительно.

Магистр заметил пылкий взгляд парня на аббатису и поморщился. Он очень не любил, когда из него делали дурака.

– Глухонемой? – ровным голосом спросил он, стараясь не выплеснуть раздражение.

Парень закивал головой и замычал, указывая себе в рот.

– Хорошо. Этот свободен. Всех послушниц по одной ко мне в кабинет. Наедине.

– Магистр! Невинные девушки наедине с мужчиной! – ахнула аббатиса.

– Вы меня за кого принимаете? – Грозно нахмурился магистр. – За насильника и сластолюбца? Это оскорбление Ордена!

– Будет исполнено, ваше высокопреподобие, – сдалась аббатиса.

Эх, а она уже и столб на заднем дворе приказала хворостом посуше обложить и маслицем полить… приказ магистр должен отдать, а они уже со всем усердием его исполнят! Будто не устал с дороги, зачем ему допросы бесконечные?

Девушки в черных рясах стали заходить в выделенный магистру кабинет. Кланялись, пугались знака Ордена и блеяли, блеяли, блеяли! Артефакт правды горел у него на груди огнем, врали ему напропалую. Только одна вдруг бросилась в ноги.

– Магистр! Умоляю, будьте справедливы! Лотта вовсе не ведьма! Она лечит словом! Я так заикалась, что все смеялись надо мной! Батюшка отправил в монастырь, а теперь скоро заберет меня обратно, он написал, что уже и жениха нашли, раз я исцелилась! – Девушка достала из-за пазухи измятый листок письма и протянула магистру.

Он брезгливо его проглядел по диагонали и вернул девушке. Приказал подняться и сесть на табурет.

– Лотта меня спасла от монашеского покрова, у меня муж теперь будет, и детки появятся. Спасите ее! Она не ведьма, она святая! Просперо врет, его аббатиса от себя отпускать не хочет, они любовники! – выпалила послушница с покрасневшими щеками.

Это магистра нисколько не удивило, он и сам предположил то же самое, хватило одного взгляда на ладного парня и еще не старую аббатису. Парень скрывать свои чувства еще не научился, по его лицу магистр мог читать, как по открытой книге.

– Как твое имя, дитя?

– Семела, ваше высокопреподобие.

– Говоришь, святая?

– Позвольте мне все с самого начала рассказать, ваше высо…

– Магистр, для быстроты, – поморщился Кристобаль.

Артефакт на груди радовал приятной прохладой. Девушка не лгала. Магистр задумчиво на нее посмотрел. Сказки? Вот как? Магия слова была известна в королевстве, только давно, очень давно, такого мага не встречалось. Разновидность магии разума. Интересно. Епископ будет весьма доволен. Может, и уехать удастся из этого захолустья. А как же? Ценного мага кому попало не поручишь провожать. Столица, да… магистр мечтательно прикрыл глаза.

– Аббатиса уже костер наладила, вас только ждали! – Отчаяние в словах послушницы выбило его из приятных мечтаний.

– Что?! – Магистр рывком встал. И снова сел. Без него не начнут. У-у, змея подколодная, до скромного лакомая! – Послушницу Корнелию я еще не допрашивал? Давай ее сюда. Остальные пусть прочь идут. И ты иди, дитя, спаси тебя Пресветлая!

Послушница Корнелия краснела, бледнела, запиналась, блеяла, однако же расколоть это гнилой орешек магистру труда не составило. Аббатиса приказала оговорить Лотту? На что только блудливые бабы не пойдут ради похоти! Сказки были. Сон был. Пробуждение было. Чувствует себя девица хорошо, и даже ходить по ночам в забытьи перестала. Лотту к лекарке определили, но там у нее успехов не случилось.

Магистр усмехнулся. И не могло случиться! Магия разума материя тонкая, это не гнойные нарывы вскрывать, их чистить надо огнем и железом, а не наговорами! Аббатиса решила, что девочка бесполезна и пустила ее в расход. Похотливая дура.

– Кто у вас лекарь?

– Сестра Поликсена.

На сегодня магистр решил прекратить допросы. Узнал достаточно. Как раз и брат Освальдо вернулся с докладом, поспрашивал людей, покрутился по монастырю. Как бы аббатиса не притравила девушку в темнице. Змея ради своего любовника и магистра прирезать может, а на девицу свалить, дескать, ведьма кинулась с ножом, спасти не успели, горе какое! И такое магистру встречалось. Немало отметин на коже приучили к осторожности.

Весь монастырь разложился из-за красавчика, монашки даже дрались из-за очереди. С тем просто: кастрировать, выпороть и пусть дальше работает. Или с целыми гениталиями, но на каторге. Ишь, пристроился в теплое место! На казнь он не наработал, к сожалению.

Магистр криво ухмыльнулся и призвал четверых стражников.

– В темницу ведите, – приказал он аббатисе.

– Да там, – замялась аббатиса. – Неудобно вам будет допрашивать. Давайте мы ведьму сами приведем на ваш суд, ваше высокопреподобие.

Ее слова еще более укрепили намерение магистра немедленно спуститься в подвалы. Не доведут. Мигнет змея, и не дождется девушка помощи, придушат, дело-то простое, недолгое! Или иглой отравленной кольнут. Магистр с отвращением посмотрел на шею аббатисы.

– Мы идем в подвалы прямо сейчас. С вами.

Стражники стукнули древками алебард. Аббатиса скривилась, но покорно пошла вперед. Два стража, аббатиса, два стража, магистр. Брат Освальдо пристроился в арьегарде. Любопытен был брат, но для шпиона это профессиональный недостаток.

Лестница, коридор, еще лестница, внутренний двор, круглая башня. Навесной замок аббатиса открывала долго и безрезультатно.

– Замок приржавел.

– Другого хода нет? – мягко улыбнулся магистр.

– Нет.

Магистр кивнул стражнику. Стражник размахнулся алебардой, снес замок вместе с петлями.

Дверь со скрипом распахнулась. Пахнуло холодом и сыростью.

– Прошу вас, – магистр вежливо указал на спиральную лестницу.

Аббатиса поняла, что если она еще промедлит, ее просто подтолкнут в спину. Принесли бесы этого магистра! Она так все прекрасно придумала!

Последние ступени оказались покрыты водой.

– Что это?

– Ручей пробился и подмыл фундамент, – пожала плечами аббатиса и подернула шуршащий атлас рясы. Ее, слабую женщину, не заставят же лезть в воду? – Темницы там.

– Показывайте, – скрежетнул магистр.

– Но там вода!

– И она прибывает, – елейно вставил брат Освальдо.

Пришлось аббатисе ступать в воду. Шелковые туфельки сразу намокли и раскисли. Ряса путалась в ногах, став неподъемной.

– Вот, – аббатиса указала дверь. Неловко взмахнув рукой, уронила ключи в воду. Темный поток нес листья и щепки, крутился, прибывая на глазах. Кто там увидит, куда она пнула связку? – Ах, простите! Поскользнулась.

Стражник наклонился и осклабился, поднимая из воды мокрые ключи. Связка ударила его по сапогу. Вот же неудача! Аббатиса сжала кулачки в широких рукавах.

– Ах, мне дурно, – аббатиса начала оседать. – У меня судороги!

– Открывайте, брат Флорен, – не обратил на нее никакого внимания магистр.

Аббатиса пыталась отойти назад. Ей же плохо, она вот на стеночку тут обопрется…

– Стоять, – что-то холодное и острое ткнулось ей в бок. – Не двигаться!

Дверь темницы распахнулась, из нее с шумом вылился поток воды, окатив всех малым не до пояса.

– Сыровато тут у вас, – светским тоном заметил магистр, не шелохнувшись.

– На костре подсушили бы, – огрызнулась аббатиса, поддергивая тяжелые от воды рукава. Ее драгоценная ряса из лилового виринского атласа! Она же от воды разводами пойдет!

Девушка, мокрая насквозь, в серой холщовой рубашке, стояла на столе и держалась за решету окна. Как окна? В ту дыру и кошка бы не пролезла. Повернулась медленно, будто не веря, что дверь открылась. Бледная, глаза ввалились, губы искусаны.

Стражник бросился вперед, подхватывая тонкое тело под колени. Словно того и ожидая, девушка упала на его плечо, теряя сознание.

– Смерть в воде так же бескровна, как и на огне, – заметила аббатиса с намеком.

– Гуманно, – кивнул магистр, хватая аббатису за плечо и швыряя ее в камеру. – Запирайте, брат Освальдо.

– Вы не смеете! – завизжала аббатиса, кидаясь к двери. – Я настоятельница!

Ее никто не слушал. Дверь отрезала камеру от коридора. Брат Освальдо шустро провернул ключ в замке.

– Тут где-то скрытый рычаг, она пыталась его открыть, – указал брат Освальдо на стену.

– Некогда искать, все наверх, – приказал магистр.

– Башню затопит, – кашлянул один страж.

– На все воля божья, – отрезал магистр. – Все мы в руке его.

– Аам вишьяти! – хором ответили стражи, стукнув себя кулаками в грудь.1

Мать Нисимина отшатнулась, увидев вывалившихся из башни мокрых и грязных стражей. Вслед им выскочил десяток крыс, тут же разбежавшихся по двору. На плече одного стража болталась тряпкой Лотта.

– Г-где мать Лаура? – спросила экономка дрожащим голосом.

– Утонула, – ответил магистр, благочестиво поднимая глаза к небу.

Мне было плохо. Голова гудела, как колокол, под веками били молнии, в горле катались ежи, дышать оказалось невозможно из-за забитого соплями носа, меня знобило и трясло. Слабость страшная, я даже глаз открыть не могла. Что-то восхитительно прохладное и мокрое шлепнулось на пылающий лоб, в губы ткнулась соломинка. Кисловато-соленая жидкость смягчила пересохшее горло и пролилась божественным освежающим водопадом в прилипший к спине желудок.

Сколько же меня держала там сука настоятельница? Без воды и еды? Дней пять? Пять – это число или цифра? Вода – это мокро и холодно, она появилась и стала затапливать камеру. Крысы полезли ко мне на кровать, они отвратительно пищали и толкались. Потом я залезла на стол, пытаясь достать до решетки… самая умная крыса, цепляясь коготками, полезла по моей руке и выпрыгнула в окно. Я не кричала, потому что сил не было. Я думала, что умру там, пыталась ухватиться за прут решетки.

Вода сама подняла мое окоченевшее тело почти до окна, я держалась за решетку. Потом вдруг вода схлынула… дальше я ничего не помнила, темнота. Она такая добрая, мягкая, уютная…

Меня хлопнули по щеке, отнимая у темноты. Еще раз. Я протестующе замычала, не желая просыпаться.

– Нет, магистр, это бесполезно. Сильная лихорадка. Не выживет, – пронзительный голос ввинтился в уши, и я зажмурилась крепче.

Магистр – это что такое? Ма-гистр… оно острое или сладкое? Не хочу ничего слышать! Милосердная темнота приняла меня в свои объятия.

Обрывки снов разбежались под напором мыльной губки и горячей воды. А-а-ах! Меня усадили в бадью и облили горячей водой. Я зафыркала, как лошадь и замотала головой. Зачем это? Тело блаженно переставало зудеть и начало дышать всеми порами. Я попыталась открыть глаза и увидела бородатую рожу. От удивления ушла в мягкое забытье, пахнущее лавандой.

Вздохнула и проснулась. Белый потолок. Окошки с овальным верхом в толстенной стене. Скошенные вниз подоконники. Кто так строит?

Я замотала головой. Господи, да где я? На современную больницу не похоже. Муж меня бросил, женился на какой-то корове, предал дело, которым мы пятнадцать лет занимались. Чтоб ему ни в чем удачи не было! Простатит и геморрой с мой кулак! Ладно я, бабы для мужиков расходный материал… Но дело бросить! ДЕЛО! Фирма, репутация, заказы, клиенты, это же годами нарабатывается, строится… Взгляд бездумно скользил по полукруглому своду. Что за необычная архитектура для больницы?

– Очнулась? – смутно знакомая женщина в черной рясе поднесла поильник к моим губам. Горьковатая брусничная вода освежила небо, смягчив жесткий высохший язык. Откуда я эту женщину знаю? Память судорожно заскреблась, восстанавливая пропущенное. Монастырь? Я в монастыре?

С какого, простите, хрена? Я ни в бога, ни в черта не верю, хотя признаю, что есть силы, более могущественные, чем слабые людишки. Вулкан, допустим. Или вот, недавнее наводнение. Мало губернатору издать приказ, река-то ему не подчиняется! Взяла и разлилась. Вся прибрежная трасса в воде оказалась, а частные дома по крышу. Собаки цепные там потонули, охраняя дом хозяев-предателей до последнего, дохлых коз и коров по течению несло. Церковники с чудотворной иконой на вертолете летали, ага, так прям помогло… всем!

– Лотта?

Лотта? Это кто? Я выпучила глаза и стала внимательно смотреть на женщину в черной рясе.

– Ах ты, батюшки, не узнает! Память потеряла! – та хлопнула себя по бокам.

Какая девка? Я девкой четверть века назад была. Хотела возразить, да слабость мягко накатила, плотно смеживая веки.

В очередной раз проснулась и ощутила себя намного бодрее. Убедилась, что сводчатый потолок уже мне знаком. Пахло хорошо, луговыми травами, я потянула воздух носом и с радостью обнаружила, что он перестал производить сопли в промышленных количествах. Голова не болела. Ага, значит, надо шевелиться, попробую встать. Села, обнаружив на себе грубую рубашку. Кажется, вручную сшитую. Меня украли скитники зеленого мира? Зачем?

Вошла женщина. Ага, она уже приходила.

– Извините, у вас есть сотовый телефон? Мне нужно позвонить.

Женщина побледнела и попятилась.

– Мне нужен сотовый!

С криком женщина вывалилась в дверь. Почти тотчас вошел сурового вида мужчина. Ничего так, внушает. Брюнет с карими глазами, довольно крепкого телосложения. И зачем мне тут брюнет, если я всю жизнь худощавых блондинов предпочитала? У них даже запах кожи другой. И вкус…

– Лотта? – неуверенно спросил мужчина. Ишь, не жарко ему в бархатном плаще с меховой оторочкой. На шее болтается чеканная цепь с каким-то талисманом.

– Это кто? – в ответ спросила я. – Мне бы позвонить, если можно.

– В колокольчик? – с сомнением уточнил мужик.

– В телефон! – сердито посмотрела на шутника.

– Что это? – спросил он, усаживаясь на табурет. – Те-фе-лон?

– Средство связи, – ядовито ответила я. Он что, издевается?

– Кто я, вы не знаете? Не помните?

– Впервые вижу! Не доктор точно!

– Однако, – пробормотал брюнет. – Мало того, что памяти лишилась, так еще и характер изменился.

– Нормальный у меня характер, – проворчала я. А что? Похуже бывают. Я не злая, не завистливая, не подлая. Раздражительная, но отходчивая. Рявкну на нерадивого сотрудника, а через минуту уже подходить можно, мирно обсудить проблему. Могу совершенно искренне восхищаться чужими талантами и чужой красотой. Мне и своих талантов, и своей красоты хватало. Было бы здоровье, остальное все приложится. – Где я?

– В монастыре святой Секлетеи, – охотно пояснил мужик.

Час от часу не лучше! Тут доктор явно не мне требуется. Я о такой святой даже не слышала. Впрочем, у меня о них понятие очень приблизительное. Жили, помучились, причислены к лику… Хотя наши мальчики, погибшие в Афганистане, ничуть не меньше святости заслуживали. Пленным иногда предлагали ислам принять. И в живых остаться. Отказывались. Кто они? Святые, однозначно. Мученики за веру. А святости не достойны оказались.

А этот мужик – точно сумасшедший. Достал какую-то серебряную фигню на цепочке. Предложил положить руку. С идиотами не спорят. Положила.

– Дара нет, – разочаровано вздохнул мужик. Встал и пошел на выход.

Какого дара? Мне что-то подарить должны были? Кто? По какому поводу?

Одна я оставалась недолго. Впорхнула какая-то девушка, в черной рясе и белом платке.

– Ты меня не помнишь? Я Семела, – улыбнулась она.

Хоть омела! Я покачала отрицательно головой.

– Ага, – она почесала нос. – Тогда я тебе все расскажу.

И начала излагать. Убеждала меня, что мое имя Лотта, мне шестнадцать (тут я водичкой подавилась), что меня привез дядя, потому что у меня приданого не было и замуж никто не взял бы. И что я тут весь монастырь на уши поставила и прыгать заставила. И мужик тот – магистр, приехал специально разобраться, не ведьма ли я. Вроде мне снилось что-то такое сумбурное… обрывки странных снов расползались в разные стороны, едва я пыталась вспомнить. Почему-то навязчиво в голову лезли гномы.

– Белоснежка? – неуверенно спросила я.

– Да! – радостно подтвердила Семела. – Ты нам сказку рассказывала. А Корнелия впала в летошический сон. Нам уже объяснили. Ты ее усыпила.

– Летаргический, – машинально поправила, слушая и офигевая. У меня гипноз был убойный? А я почему не знала? Это ж какая прелесть! От супружеских измен. Внушаешь мужу, что он только с тобой может, и живешь душа в душу. Сколько обманутых жен осчастливить можно было бы!

– А ты ее разбудила и вернула дар речи и слуха Просперо!

Я мученически завела глаза. Просперо – это оружейник из сказки «Три толстяка». Вроде у него все в порядке было со слухом. И со всем остальным тоже. Он же революционер!

Со слов доброй девушки, меня приставили к местной лекарке. А когда я не смогла ничего больше вылечить, настоятельница рассердилась и распорядилась меня посадить в темницу. Костерок предусмотрительно собрала на заднем дворе, потому что ведьм тут жгут. А магистр меня спас, вынес из затопленной башни. И две недели я уже валяюсь в лечебнице с жестокой простудой и память потеряла от лихорадки. Так бывает.

Я горячо поблагодарила девушку за местный ликбез.

– Тебе спасибо! Я попрощаться пришла. За мной батюшка приехал. Меня замуж выдают, – расцвела девица.

– Поздравляю! – от всей души пожелала ей счастья.

– Если бы не ты! – девушка всхлипнула, расцеловала меня в обе щеки и убежала.

А я откинулась на подушку, натянув одеяло повыше. Что-то крутилось в голове, но четкости не добавлялось. Ладно. Посплю-ка лучше, авось в мозгах прояснится.

Через пять дней после визита Семелы я грустно сидела в библиотеке и пялилась на манускрипт. Мне сказали, что я владела языками и свободно читала вот это все. Письмена напоминали борозды на камне, с пятнами и полосками мха, с мушиными следами и редкими проплешинками. Да я даже не знаю, с какой стороны это читать! Я перевернула манускрипт вверх ногами. Яснее не стало. Если у меня и было какое-то знание, то оно сгорело в огне лихорадки. Я вообще про Лотту ничего не помню. Мелькают какие-то рыжие куры, метла и почему-то панталоны! Батистовые розовые панталоны с тремя рядами рюшей.

Мне сказали, что я в библиотеке просиживала большую часть свободного времени. Читала. Вот меня сюда и привели, как только я смогла твердо встать на ноги после болезни. Решили, что обстановка мне напомнит. Что-то.

В больничке ко мне приводили еще смазливого паренька, чернявого, с испуганными голубыми глазами. Я только плечами пожала. Не знаю его.

Возле меня чаще других оказывался монах… брат Освальдо. Или не монах? Им вроде оружие нельзя было носить? За исключением тамплиеров? У этого на поясе и нож, и кинжал, и в рукавах тоже. Широкий рукав как-то задрался, а там кожаные наручи с ножнами. Впрочем, брат был вполне приятным мужчиной средних лет. Любезный и разговорчивый брат охотно пояснял мне, что было непонятно. Непонятным было чуть менее, чем все.

Пришлось смириться с мыслью о том, что я не в плену у неведомых староверов. А во вполне материальном другом мире. В теле рыжей девочки, ни кожи, ни рожи, как говорится. Самая обычная девочка. Нет бы попасть в тело прекрасной магички, чтоб всех пульсарами шарашить, кто косо глянет! Впрочем, грех жаловаться, могла оказаться рабыней в гареме жестокого сладострастного старика или крестьянкой крепостной.

– Никак? – Брат Освальдо положил на стол еще одну книгу.

– Никак, – отодвинула бесполезный манускрипт.

– Попробуйте это. Я отлучусь ненадолго, вдруг я нужен магистру.

Кивнула, послушно открывая книгу. Смысл пялиться в незнакомые письмена? Это справа читать или слева? Книжка, кажется, была стихами. Не люблю стихи. Слишком приземленная и практичная особа. Стихи я сама могла писать на любую тему и с любого места, так что не считала поэзию чем-то особенным. Прочитай сто стихотворений, сто первое сам напишешь, а пичкали меня все детство ими очень основательно. Я закрыла книгу, вздохнула и отвернулась к окну. Не сразу поняла, что меня тихонько дергают за рукав черной ряски.

Повернулась и вопить не стала. Выматерилась от души. Мохнатая гусеница с ушами почесала лапкой уши, моргнула желтыми яркими глазами.

– Дай! – сказала гусеница с лисьей мордочкой и хлопнула крылышками.

– У нас самообслуживание, – тут же сварливо ответила я.

Брат Освальдо принес не так давно поднос с чайником, чашками, с плюшками и печеньем. Я потрогала, чайник был еще горячий.

– Сам бери.

– Нельзя! – зашипела, зафырчала лисогусеничка. – Дай!

– Ладно, тебе плюшку или печенье? – я протянула вазочку пушистику.

Тонкая черная лапка с коготками сцапала печенье. Вторая ухватила плюшку. Смешной голый хвост щелкнул по столу. Крылышки растопырились, зверек вспорхнул к стеллажу и резво зашуршал наверх.

– И все? А где спасибо? А поговорить? – крикнула вслед.

– А что с тобой разговаривать? – на миг высунулся черный острый носик. – Дура беспамятная! Попроси Амину помочь, она может.

Я застонала. Дожилась, Марьяна, гусеницы обзываются. Еще и Амина какая-то! Меня заново познакомили с послушницами, Амины среди них не было. Самая надоедливая и нудная была Ольза. По счастью, у нее была работа в мастерской, а моя работа заключалась в попытках читать неведомые кракозябры. Не знаю, зачем это было нужно магистру. Торчит в монастыре третью неделю. Может, у меня была не простуда, а банальный инсульт? Тогда бы и провалы в памяти объяснились, и утраченные навыки. Бывают инсульты в шестнадцать лет? А отчего же нет, если у школьников инфаркты перед ЕГЭ случаются.

В библиотеку вошла темноволосая девушка с серыми глазами. Голубая косынка до плеч говорила о том, что она не монашка и не послушница, а пансионерка. Я равнодушно отвернулась к окну.

– Ого! – сказала девушка. Она подошла к столу и смотрела на меня с прищуром. – А проклятье-то выгорело. Начисто.

– Какое проклятье? – изумилась я. И эта пристукнутая на всю голову?

– Проклятие невезения. Прости, я не хотела, чтоб оно на меня переползло, вот и избегала тебя, – девушка самым вульгарным образом уселась на стол напротив меня. – Спрашивай, у тебя же вопросы были.

– Может и были, только я не помню, – неохотно ответила на щедрое предложение.

– Ты одаренная, – шепнула девушка, испуганно оглянувшись.

Я скептически подняла брось. Ага, магии мне только не хватало!

– Да как же это, – девушка нахмурилась. – Так не бывает!

– Я же сказала, не помню ничего.

– Вот это прочти! – она наугад открыла книжку и ткнула пальцем в строчки.

– Не могу. Не умею. Пробовала уже.

Девушка потребовала дать ей руку. Я неохотно протянула ладошку. Вторую руку девушка положила мне на лоб. И сказала что-то непонятное: «Ме́ру дра́ку охрия́ки, си́нгу фа́ни а́рки». Дальше я не расслышала от внезапной головной боли. Ладонь на лбу горела невыносимо жарким пламенем, но отстраниться мне странная девушка не дала. Бубнила и бубнила свою скороговорку.

– Все, – улыбнулась она. Соскочила со стола и убежала.

А я осталась сидеть за столом с раскалывающейся от боли головой и слабостью во всем теле. По вискам тек пот. Из носа потекла теплая

струйка, я смахнула ее и пальцы окрасились красным. Что за чертовщина?

– Что это было, Пух? – задала вопрос вслух. И никак не ожидала получить на него ответ. Черная мордочка высунулась со стеллажа.

– Это Амина.

Что за Амина такая, если у меня ноги трясутся, руки дрожат, а из носа течет кровь? Никогда не страдала от слабости носовых капилляров! Что она со мной сделала? На лбу ожог должен быть. Кое-как встала и поплелась в свою келью, придерживаясь за стеночку.

– Лотта! А я тебе шла… Тебе плохо? – Какая-то монашка остановилась и подхватила меня.

– Голова кружится.

Меня довели до кельи, помогли лечь, и даже накрыли одеялом.

– Так я скажу дядьке твоему, что ты приболела и за стену не выйдешь.

– Да, пожалуйста, – прошептала я. Мне только родственников не хватало! Чтоб они сразу увидели, что Лотта не та. Подставная. Они-то девушку знали хорошо. Перед глазами все кружилось, серые мушки загораживали предметы. Легла, а мне еще хуже, будто меня крутит в водовороте… буэ!

– Ах ты, батюшки! – меня ловко повернули и сунули под нос тряпку, которую я тут же обблевала. – Позову сестру Поликсену!

Ничего не могла сказать, меня мутило, будто я катаюсь на карусели. Обессиленно опустила голову и отключилась. Что-то этот мир мне не сильно рад, раз я тут все время в отключке валяюсь, успело мелькнуть в голове.

– Нет, магистр, она не беременна! – зазвучал опять тот же пронзительный голос. – Это совершенно исключено! Лотта невинная девушка!

– Одно вовсе не исключает другого! – возразил мужской голос. – Почему она такая слабая? Ее родственник говорит, что не припомнит, чтоб она болела!

– Пусть говорит! Только кто же ему поверит? Она приехала истощенная, как веточка!

– Лотта! Лотта! – меня потрясли за плечо. Не хочу, не буду просыпаться!

– Оставьте девушку в покое! Сейчас ее жизни ничего не угрожает, я ей оставлю укрепляющую микстуру.

У тумбочки тихо звякнуло, раздались шаги, и я осталась одна. Одна? В самом деле одна, какое счастье! Не келья, а проходной двор. Со вздохом перевернулась на спину.

Если мне не станет лучше, я эту Амину сдам магистру с потрохами. Она точно ведьма, раз видит проклятия и умеет насылать порчу. Почему я ее к черту не послала сразу же? И этот шнырь… хмырь, хухрик мохнатый? Ясно же, что нечисть, а она только обманывает людей и радуется.

Как мне плохо! Хуже, чем с похмелья! Из-за плохой переносимости алкоголя я пила совсем мало, но иногда бывало, увлекалась. Один веселый вечер равен полностью потерянному рабочему дню. А тут без всякого веселья сплошные негативные последствия! Обидно же! За что страдаю? За дурость! Нашла, кому поверить!

Я бездумно пялилась в потолок и ощущала, как проходит дурнота. Я пошевелилась. Руки-ноги слушались хорошо. А спина-то! Спина! Когда сидишь на работе и столько же дома у компьютера, доделывая срочные заказы? Потом разогнуться не можешь, как старуха, ноги приволакиваешь.

Спина была, как новенькая! Позвоночник с легкостью поворачивался во все стороны без хруста и скрипа. Повалялась и хватит, вставать надо. Тряхнула головой и будто молния взорвалась перед глазами. Мультик с нехитрой жизнью Лотты замелькал, завертелся, ввинчиваясь в мозг.

Ага, ага… вот оно, значит, как. Проклятие теперь и я видела, вроде полупрозрачного дымного паука на голове девочки, потом девушки. То-то она косорукой и неуклюжей всем казалась, попробуй что-то сделать, когда тебя паутинками густо оплели и тянут. Ты хочешь налево, а тянут направо. Тебе надо вперед, а нога подвернулась и летишь ты на землю, сдирая коленки. Роняя все, за что удержаться пытаешься. Разбивая, проливая, рассыпая все, что в руках было.

Увидела тетку, грузную, крикливую, увидела лавку с дамским бельем. Во-от откуда панталоны кружевами машут! Я даже засмеялась от облегчения. За мной-то особой слабости к нижнему белью не было. Не понимал мой муж этого, да денег первое время на баловство не было, позже и не надо стало.

Лес, бричка, разбойники, куст орешника, приютивший Лотту. Дядя, матерый, бородатый, ловко машущий кнутом. Не бросил племянницу, вернулся, молодец, не совсем пропащий мужчина. Ага, вот совсем недавние воспоминания, мать Лаура, экономка, хмырь ушастый с краденой ватрушкой, Корнелия в беседке, увитой розами. Книги, больничка, куча травы…

Как интересно-о! Я вскочила, потирая руки. Магия у девочки точно была, дизайнер от бога, мерчендайзер и специалист по интерьеру. Но магия – свойство души, а у меня магии отродясь не было, неудивительно, что ничего не получалось. Амина что-то сделала, то ли старые способности притянула, то ли новое во мне расковыряла… надо проверить!

– Пс-сст! – раздалось с потолка.

Я подняла голову. В углу моргнули два желтых глаза.

– Будь осторожна! Тебе сейчас от прибывшей силы шатает, засветишься и костерок сразу пригодится!

И то верно, не могла я не признать разумности предостережения. На таких бурных эмоциях можно дел наворотить и окончить молодую жизнь бесславно, бесполезно и очень больно! Не-не! Куда бы трудовой энтузиазм сбросить, чтоб крышечку не сорвало? Где я трудилась? В лечебнице? Вот туда и пойду.

Сестра Поликсена мне обрадовалась и сразу засадила за разбор трав. Это даже хворая может делать, нетрудное занятие. Заодно и освежила память. И новости были, я вам скажу…

Мать Лаура потонула. Пошла ко мне в темницу с увещеванием пастырским и утонула, оскользнувшись да головой ударившись. Воды и не так много было, но ей хватило. Вынесли ее стражи на другое утро. Похоронили с почестями. Патера Фернана магистр прогнал, отправил с охраной в храм в Самбуне, чуть ли не в веригах. За то, что разложение допустил. Пришлют нам нового духовника, покрепче духом и телом.

Просперо с отцом сбежали. Прямо в лес. Не захотел конюх лишаться того, что ему многие приятности принесло. Подарочки и сувенирчики от удовлетворенных дам. Не говоря уже о кусках послаще, что ему мать Роберта совала щедрой рукой. Ищут их, но не слишком усердно. Каждый страж трепетно относится к тому, что между ног, и Просперо они отлично понимают.

Дядя мой уехал в Самбуну, через десять дней вернется и надеется меня увидеть в добром здравии.

Магистр весь монастырь обшарил, везде нос сунул, недочетов нашел уйму по финансовой части. Экономку лишили должности, теперь мать Фетида экономка, она раньше мастерской заведовала.

Оказывается, только моего выздоровления и дожидались. Магистр повезет меня в столицу, разбираться с донесением покойной настоятельницы. Чудеса тщательной проверки требуют, епископ желает лично дознание провести.

Я поежилась. Но сильно подозревала, что моего мнения в этом вопросе никто не спросит.

С одной стороны, столица – это не захолустная Ринга, где меня каждая собака знала. Возможностей больше для самореализации. А с другой стороны, епископское подворье, что крепость, и охранять меня крепко будут, хорошо, если не в темнице держать. Если ценностью сочтут, то не видать мне воли, размножать примутся. Ручные маги храму потребны.

А не сочтут ценной, тоже никуда не выпустят, я к тому времени много интересного узнаю о порядках внутренних. Это для простонародья «Щит Бренны» как монолит, страж и оплот единомыслия. А внутри, как везде, интриги, зависть, альянсы и забота о собственной выгоде. Этого брюнета не за красивые глаза сослали в глушь, кому-то он дорогу перешел. Вот и роет теперь землю носом, заслуги ему нужны перед орденом. Повод нашел бросить вверенную территорию, в столицу приехать.

Соблазнить его, что ли? Я задумалась. Мужчина видный, солидный, даже красивый, хоть и не моего любимого типа. Магистр, опять же, не конюх. Взгляды он на меня бросал, смотрел – не отворачивался, но взгляды эти не мужские были. Это каждая женщина ощущает. Взгляды были научно-исследовательские, для женского самолюбия весьма обидные. Я для него не женщина, а шанс.

Фыркнула. Нужен мне тот магистр сто лет в обед! В столице выбор мужской плоти будет получше. Ах да, что-то там про инициацию… я стала вспоминать, и с досадой щелкнула пальцами. Чем сильнее маг, тем для девушки лучше. Со слабаком и последнее можно растерять, он с тебя силу потянет, а не ты с него. Ладно, оставим этот щекотливый вопрос до столицы. Девственность не жмет и не чешется, пусть пока остается.

Разобрала все траву за раздумьями, связала в рыхлые пучки и развесила на деревянной решетке в сушилке. Получила флакон восстанавливающего зелья. Ага, тоник-энергетик? Пригодится. Поблагодарила добрую лекарку и пошла.

Эти что на меня косятся? Я у них денег занимала, да не отдала? Во дворе меня окружила стайка послушниц.

– Чего вам, девушки?

А тут и вспомнила. Послушницы-подруженьки, что с радостью меня бы на костер возвели и ручки погрели.

– Ты мне жениха пожелай, как Семеле! – выступила с требованием первая. Самая наглая, Ольза.

– Как Семела? Ладно. Будь, как она! – картинно взмахнула руками и пробубнила скороговорку. «Рылись во дворе кроты, да рабам закрыли рты». Не знаю, откуда, само вылетело. Видимо, местный аналог нашего «во дворе трава».

– Ай! – отшатнулась Ольза. – Т-т-ты… ч-ч-ч-то с-с-с-с…

Девушки взвизгнули и разбежались.

– Не наглей! – сурово сказала Ользе и пошла. Вся в белом. То есть, в черном.

Через пять шагов мне стало стыдно. До красных ушей. Вот же импульсивная идиотка! Теперь магистр с меня не слезет, они же побегут жаловаться! Видно, в этом теле гормоны бродят и толкают на всякие необдуманные поступки, я же не такая! Я в личной жизни резкая, а в делах очень осторожная!

Магистру все их визгливые жалобы были до одного места, это было заметно.

Но на меня он смотрел весьма въедливо. Как на интересную рыбку в аквариуме. Я держалась намертво. Не докажут они ничего!

– Если Семела от недуга избавилась, то недуг надо было куда-то деть… вот к ней и прилепилось, раз она сама хотела! Требовала даже! – бубнила я на следующий день.

– Интересная версия, – кивнул магистр.

И всех разогнал по дортуарам и кельям. Надоели.

В очередной раз Кристобаль порадовался, что не женат. Бабы кого хочешь с ума сведут. Надо приказать новой экономке, чтоб собрала в дальнюю дорогу послушницу. Суконный плащ положила, ботинки крепкие нашла… бабам вечно надо вещей в три раза больше, чем мужчинам. А кому-то и впятеро!

Как ее везти? Они, понятно, верхами, но деве верхами неприлично. Надо повозку. Ближайший обоз обещали через три дня, привезут муку и масло в монастырь, с ними придется ехать, со скоростью деревенской колымаги.

Магистр скрипнул зубами. Опять задержка! Епископ уже два письма прислал с вежливым удивлением осведомляясь, отчего новоявленная чудотворица еще не в столице. За это время можно было вплавь доплыть. Какие такие важные дела им помешали? И все она виновата! Как она смотрела на эту заику! Глаза огромные, прозрачные, зеленые, как свежая пихтовая иголочка… Под сердцем привычно кольнуло. Руми… И магистр пошел в часовню. Хоть и неурочный час, а помолиться надо.

Я известию о задержке только обрадовалась. У меня тут столько непрочитанного! И эту книгу бы с собой взять, и эту… Они в монастыре только сгниют зря, а мне пригодятся! Тут же школа была, тут столько методик, столько учебников! Сколько магов можно бы выучить!

Я четко видела, что у Корнелии тлеет дар, у Алосии побольше, малой звездочкой, а хроменькая Тереса не оттого хромает, что мышцы и нервы неправильно выросли, а оттого, что там застой магии. Тыкается сила по руслу, ей надо циркулировать, а там все русло завалено валунами. Вот и судороги, и боль. А ведь из нее целитель выйдет недюжинный. Мощный целитель вышел бы. Учить ее надо, о том сестре Поликсене и сказала.

Та рассмеялась.

– Кто пойдет к хромоножке? Целитель красив должен быть, без телесных и душевных изъянов. А иначе, кто к нему пойдет? Если он в себе не может порядок навести?

Я с досадой прикусила стебелек мятлика.

Сестра Поликсена в силу своих занятий была посмелее прочих монахинь. Циничнее, и кроме прочего, искренне считала, что ничего нет важнее здоровья. Так что я ей свой план изложила. Без такой незначительной детали, как магия. Сказала, что у Тересы перекручены сухожилия и нервы, видно, в родах ножку повредили, да не поправили сразу.

– Двадцать лет множилось и копилось, нешто мы сможем тут за пару дней поправить? – Сомневалась лекарка. Однако эффект теплых травяных примочек, массажа и восковых обертываний отрицать не стала. Знали тут такое, хотя и непотребством считали руками по голому телу водить. Но те же костоправы, как им без этого? Уважаемые люди, никто их в распутстве не обвиняет. Не поправим, так облегчим страдания, жалко же девушку!

Сестра Поликсена и заманила Тересу в больничку, обещая ей разогревающую мазь для снятия болей. Я даже не показывалась, помня о диком страхе, который теперь испытывали при виде меня послушницы.

Тересе предложили ванночку для ног с травами, затем угостили теплым молоком со снотворной травкой.

Затем мы, переглянувшись с видом заговорщиков, заперли дверь и задрали Тересе подол. Одна нога была нормальной. Вторая от колена вниз скрюченной, красной и опухшей в суставах.

– Думаешь, помогут припарки? – Поликсена задумчиво потыкала пальцем в отекшую лодыжку.

– Непременно помогут! Тут явно застой и воспаление, а что же лучше ромашки с календулой? И согреет, и продезинфицирует!

– Проде… фи… что? Лотта, ты ровно по-нашему говоришь, да непонятно!

– Заразу всю убьет! – исправилась я. – Нечистый болезнетворный дух ненавидит мыло и крепкие настойки!

– Так бы и говорила! А глину зачем притащила?

– Глина сохраняет тепло дольше, чем мокрая тряпка! Вот мы намотаем пропитанную раствором тряпку, поверх кожаный лоскут, потом глину и войлоком укроем. Оно и будет тепленькое целый час, а то и полтора, если грелочку еще приложить! Все скукоженное расправится!

– Ишь ты! – подивилась Поликсена, но шустро взялась помогать.

– У тетки моей вечно ноги отекали, ей лекарь в Ринге посоветовал так делать, – беззастенчиво соврала я. – Запекают же в глине уток и рыбу. Только тете от отеков тряпку с солевым раствором прикладывать следовало.

Тереса мирно сопела на кушетке, укрытая одеялом. Я поглядывала на нее и бурчала под нос молитвы, чтоб не пугать сестру Поликсену. Но если прислушаться, там было мало от молитвы. Должен быть сохранен ритмический рисунок, тогда вибрации достигают больного органа… эх, знаний маловато!

Никогда мистикой не увлекалась, все эти чакры-шмакры, каналы-мануалы, ци и прочий разгон энергий считала поводом для объема денег у населения. И знакомых у меня в психушку трое попало после занятий продвинутой йогой с популярным гуру. Один разучился дышать без счета, не считает – не дышит, пришлось интубировать и на ИВЛ держать. Второй расстройство пищевого поведения получил, противно ему стало есть, никакая пища аппетита не вызывала, пиалу риса с отвращением в себя раз в день засовывал. Третий стал видеть, чего нет, заслонку ему какую-то в мозгу этот гуру поломал. Через то в аварию попал, пропуская вереницу призраков через дорогу. В общем, страшное дело шарлатану довериться. Самой разбираться мне было некогда и не особо интересно. Вот приятельница одна, та ездила в Индию, жила в ашраме, сейчас делает бесконтактный массаж детям и деньги лопатой гребет. Проверить-то никак невозможно, работает она или сериал про себя вспоминает. Кому-то помогает, кому-то нет, тоже в пределах статистики. Вера в чудо те чудеса обычно и творит.

Я шептала: «Хромоножа-хромоножка, потерпи еще немножко! Тазобедренный сустав, развернись и будешь прав, мы колену подмогнем, то колено разогнем, побежит огонь по жилам, станет им ходить по силам…». Честное слово, не знаю, откуда оно цеплялось на язык! Магия! Я и задумываться не стала. Это же, как вдохновение у художника, артиста, писателя. Прет – и не замечаешь, что и откуда, а потом утрешь пот и думаешь, КАК ты это сделал? Неужели это ты? Сочинил, написал, сотворил?

Час прошел незаметно. Тереса начала шевелиться и похныкивать.

– Разматывай, я спрячусь, чтоб ее не напугать, – скользнула в сушильню и дверь прикрыла, в щелочку подглядывая, да ногти от волнения покусывая.

– Просыпайся, Тереса! – пропела сестра Поликсена, отпихивая в сторону кучу тряпок.

Тереса чихнула и открыла глаза. Смутилась и покраснела.

– Ой, что ж это меня сморило так, простите, сестра!

– И ничего страшного, авось тебе полегче станет! – Сестра Поликсена так и впилась в Тересу глазами. Та встала, привычно дернулась в сторону, чтоб подтащить неработающую ногу и чуть не упала.

– Аккуратно, полегоньку! – сестра Поликсена подхватила ее под руку. – Не торопись!

Вихляющей, неровной походкой Тереса прошлась по комнате с помощью лекарки. Недоверчиво потопала ногами, хмуря тонкие брови. Подняла подол, посмотрела на свои ноги. Шагнула с одной ноги, с другой… и громко разрыдалась, падая на колени.

– Да ты что, дитя? – Перепугалась Поликсена, кинув в сторону сушилки быстрый растерянный взгляд. – Больно? Давит? Колет?

– Не-е-ет, – помотала головой Тереса, продолжая самозабвенно рыдать.

– Ничего не болит, что ж ты рясу солишь слезами?

– Потому и плачу, что не болит! – Тереса трубно высморкалась. – Не болит! Ничего у меня не болит! Совсем! Будто не я это вовсе!

Сестра Поликсена схватилась за грудь и тяжело осела на табурет. Не то, чтоб она не верила, эффект-то должен быть, но такого явно не ожидала. Я тихонько захихикала в кулачок.

Тереса встала. Поклонилась Поликсене земно.

– Вот что хотите со мной делайте, а отныне я вам помогать стану! Научите меня! Лучше вас во всем целом свете лекаря нету!

Поликсена порозовела от удовольствия.

– А что, и приходи. Научу, так и быть. Мне давно помощница нужна была.

Тереса отвесила еще поклон и пошла к двери. Сначала неуверенно, а потом все сильнее опираясь на больную ногу.

– Ногу не напрягай, заполошная! – крикнула Поликсена ей вслед. – С тростью ходить! Повторять надобно будет лечение!

– Раз в неделю, – подсказала я, выходя из сушилки.

Поликсена утерла слезу.

– Хорошо-то как! Будто живой водой тебя святые угодники умыли!

Мы крепко обнялись.

– Научи ее, сестра Поликсена. Из Тересы хороший лекарь выйдет. Сама намучилась и к другим сострадание найдет.

– Иди уже, егоза, растребушила ты меня, всю душу вынула! – всхлипнула сестра Поликсена.

***

Магистр зверем взглянул на брата Освальдо. Что, снова чудо? Чудопад у них в монастыре? В королевстве одно за десять лет, а тут каждую неделю?

Однако, посмотрев с галереи на кружащуюся в танце послушницу, признал. Чудо. Он отлично помнил хромую девушку. А сейчас она, в кольце послушниц и монахинь, выступает, высоко подобрав юбку, то как цапля, то как грациозная газель.

Газель тотчас была приглашена и допрошена. Никакой рыжей ведьмы и рядом не было? Кто же ее ногу исцелил? Лекарка в монастыре и в самом деле была неплохой, опытной, в травах разбиралась, перевязки ловко делала. Стражники обращались, хвалили. Но чтоб так? Вчера с клюшкой, сегодня вскачь с подружкой?

Сестра Поликсена подробно и толково описала процесс лечения. Примочки, глина и молитва. Что, зачем, сколько держать. Перечислила травы для настоя. Девясил, омег, борец? Внутрь никак нельзя, только снаружи прикладывать? Ибо яд, зато скрученные сухожилия размягчает и спазмы снимает.

Магистр задумался. В силе молитвы ему сомневаться было не к лицу.

К тому же, лекарка честно предупредила, что сегодня глупая девчонка ногу перетрудит на радостях, завтра снова охромеет, это лечение долгое, процедуру надо повторять. Поберечься надо пока! Разгоните, ваше высокопреподобие, всех по кельям, а эту танцорку так и вовсе к кровати прикажите привязать, иначе все лечение насмарку пойдет!

Это магистр понять мог. Если лечение долгое и муторное, то никакое то не чудо, это наука. Знания, умения, опыт. Магистр достал из стола мешочек с золотом, подвинул по столешнице к лекарке.

– Старайтесь, сестра. Я вами доволен.

– Благодарствуйте, ваше высокопреподобие!

Мешочек исчез, будто и не было. Вот где чудеса, подумал магистр язвительно.

– Лотта дорогу выдержит? Окрепла она достаточно?

– Вполне, – поклонилась сестра Поликсена.

Быстрее Лотту увезут, меньше ей стыдно будет, что она золото прикарманила. Надо бы половину отдать девчонке, но… почему, собственно, половину? Она главная, она старшая, у нее во флигеле все творилось. С нее и ответ бы спросили. Треть! Да если подумать, и трети много, четверть в самый раз будет. Да, в самый раз. Два с половиной золотых. Если учесть, что за золотой солид купить стадо коз или пять коров можно, то очень даже, очень много! Решено, два солида! Восемь ей, два Лотте. Это будет справедливо!

***

Я не подозревала о душевных терзаниях сестры Поликсены. Я страдала. Столько книг в библиотеке, а что я могу с собой взять? Десяток? Два десятка?

Почему тут не изобрели сумки с пространственными карманами!?

У всех приличных магов есть такие, а у меня нету! Самый обычный саквояж! Что туда влезет? Сорочка, гребень, зеркальце, мешочек с тремя свечами, тапочки, пара платьев и белье. Пара книжек. А тут их сколько? Так и сгинут, ничем не читанные! Не поглаженные теплыми человеческими пальцами, никто с них пыль не сотрет, не восхитится, никто им не порадуется! Горе мне, горе!

– Что разнылась? – неприветливо спросил хухрик, высунув мордочку.

– Не твое собачье дело. Лисячье, – подумав, исправилась я. – Гусеничное. Лисогусеничное! Змеекрыльное!

– Ах, ты! Да ты… да ты даже не знаешь, кто я! – обижено заверещал хухрик.

– Шнырь книжный. Мутировал из книжного червя, – мирно отозвалась я. – Оброс шерстью, отрастил крылья, подумаешь! Ты тут, наверное, насколько веков сидишь. За такое время и я бы крылья отрастила, если бы захотела. Но не хочу, спать на спине неудобно будет.

– Да как ты смеешь?! Я тут хранитель знаний!

– Ну, и храни их дальше! Все равно ты ничего не помнишь и не умеешь! – презрительно отвернулась, но краем глаза смотрела, поведется ли на детскую подначку хухрик.

Он гневно пищал, прыгая на верху книжного стеллажа, бил крылышками, и несколько раз процарапал ими потолок. Вниз посыпались клочья пыли и известка.

– Фу, намусорил, а прибираться не умеешь! – я подтянула к себе небольшую книгу стихов, в которую раньше так грустно смотрела. С глубокой радостью обнаружила, что могу прочитать заглавие. Никакие это не бесполезные стихи, а справочник по бытовой магии. Практикум.

Кулинарная магия, швейная магия, личная гигиена, уходовая магия, сухая уборка, влажная уборка! Садовая работа! Стирка и глажка! Я радостно взвыла, вскочила из-за стола, и прижав книгу к груди, сделала несколько прыжков. Вверх, с поворотом вокруг себя, и еще разок! И вальс! Между стеллажами, от стены до стены.

– Ты одурела? – спросил хухрик и нервно дернул ухом.

– Сам такой! – я восстановила дыхание и пригладила волосы. – Надо было выплеснуть радость, а то лопнула бы.

Влажная уборка… руки так, пальцы так, импульс так, визуально вообразить результат, акустическое воздействие.

– А́рла па́рла фе́ник дай, меруси́нда у́тек’ай!

Внутренний переводчик обозначил стишок как: «Пыль и грязь, подите вон, чистота со всех сторон». По библиотеке прошелся легкий ветерок, и я ахнула. Столешницы заблестели, стеллажи посвежели, корешки книг засияли, а в пол можно было смотреться. Аж дышать сразу стало легче.

– Ты что натворила, дура?! – завопил хухрик, спланировал на стол и запрыгал на нем в негодовании, раздувшись, как шарик. – Увидят же!

– Не мешай, антисанитарная блохастая животина, – я сдвинула его в сторону, выискивая следующее заклинание. – Щас окошечки помоем…

– Не смей, дура!

– За дуру ответишь! – я шлепнула зарвавшегося хухрика книжкой по голове. – Не мельтеши! Наших окон чище нет, тут сияет солнца свет! А́рла па́ру синова́н, метолю́ка одува́н!

– Ду-уа-а-ара! – хухрик стремительно взлетел по стеллажу. – Щас магистр примчится, у него звенелка на магию, тупая ты скелетина, а ты тут развлекаешься!

– Аргумент! Хотя тут написано, что бытовая магия потребляет минимум сил практикующего мага!

Хухрик не ответил, забился в свое логово.

А я живенько помчалась в бытовку при библиотеке и вытащила два ведра и тряпку. Придет магистр, не придет, надо же как-то обосновать невероятную чистоту в библиотеке. Тут хухрик прав, конспирация нарушена начисто. Чистовыми заклинаниями. Я хихикнула и опустилась на колени, возюкая мокрой тряпкой чистый пол.

Вовремя! За дверями раздался топот многих ног, ворвался магистр с кавалерией. На оскаленной морде светится служебное рвение, на ладони хрустальная пирамидка искрит.

– Ой! – я пискнула и села на попу, крайне удачно опрокинув ведро под ноги вошедшим.

– Что тут происходит? – магистр вперился в меня своими карими очами, а стража с топотом мгновенно рассосалась по проходам.

– Вот, мою с самого утра помещение, решила, раз уезжаю, надо что-то хорошее для монастыря сделать. Когда у монахинь руки дойдут до библиотеки, – вздохнула и утерла несуществующий пот.

Пирамидка мигнула и погасла.

– Ничего и никого, магистр, – докладывали стражники.

– Я только полы вымыла! – воскликнула с вполне натуральным возмущением. Хоть бы навоз с сапог оббили, прежде чем в жилой корпус вваливаться!

– Простите! – смущенные стражники на цыпочках покинули место поисков.

– Вы сегодня были в лечебнице, Лотта?

– Зачем? Я здорова. Туточки с самого утра убиралась, – пригорюнившись, смотрела на изгвазданный пол. Пусть магистру будет стыдно.

– И вы не знаете, что с сестрой Тересой случилось?

– Мне вот полы надо заново мыть, мне не до Тересы, ваше высокопреподобие! – Кажется, магистр умеет краснеть? Ми-ми-ми! – Да и не подруги мы с ней.

– Простите, артефакт указал применение магии. Сломался, наверное, – выдавил магистр объяснение и торопливо покинул библиотеку.

Я откинула тряпку в сторону и рассмеялась.

Я лежала на мешках с сеном и смотрела в голубое небо. Жевала травинку.

– Скоро будет Утесное, там можно нанять бричку, – магистр на коне поравнялся с телегой.

– Благодарю вас, магистр, – церемонно произнесла я.

После библиотеки магистр чувствовал себя немного виноватым и пытался меня окружить заботой. Развлекал разговорами, предлагал то попить, то поесть, то привал. Достал! Я почитать при нем не могла! Ладно бы какой любовный романчик, а то ведь справочник. Который он сам осилить не сможет при всем желании, ибо не знает древнего языка. И показывать ему свое знание я не собираюсь. Читала? Не помню. Теперь не умею. Докажите, что умею!

При магистре я и хухрика не могла из саквояжа выпустить, сидела бедная зверюшка в заточении. Только приоткрыть могла щелку для доступа свежего воздуха.

Мы с хухриком после явления магистра помирились и разговорились более дружески. Все-таки он за меня переживал и предупредил очень вовремя. Рассказал Черноморд (именно так!) свою историю под плюшки и теплое молоко.

Детки-маги шалили триста лет назад, решили хранителя библиотеки создать. Вычитали ритуал, приготовили черные свечи, поймали змею и решили ее в жертву принести. Черноголового полоза. Змейка сильно возражала, они ее книжкой придавили раскрытой, решили, что с крыльями будут делать хранителя. Чтоб летал и им книжки доставал с верхних полок. Дети были очень талантливыми, сил вбухали немеряно, так что лисенок с настенного календаря (был год Черной лисы), приобрел плотность и сплавился со змейкой, образовав непонятный гибрид с пушистым тельцем и змеиным хвостом.

Воспитатели застали малолетних магов на месте преступления, надрали уши, а зверька пытались развоплотить, пуляя в него разными заклинаниями. Книжка, под которую он спрятался, в самом деле превратилась в кожистые крылья. Он смог улизнуть, вспорхнув на самый верх книжного шкафа. С тех пор множество раз взрослые и детишки пытались его отравить, выкурить, поймать сетками и ловушками, а потом махнули на него рукой. Кто-то пожалел, стал молоко оставлять, хлеб. За хлеб и молоко пришлось сражаться с местным домовым. Так он и рос, взрослел, даже научился понимать речь, освоил алфавит, подглядывая за уроками, читал книжки, а потом и разговаривать стал. Ругаться с домовым надо как-то? Он тявканья не понимает.

Потом школу вдруг закрыли, поселились в бывших классах суровые мужики в рясах. Они заперли библиотеку и дверь замуровали. День и ночь горланили гимны и молились. Голодно стало и холодно: мужики на личный комфорт плевать хотели, вели аскетический образ жизни. Через то постоянно болели и часто умирали. Пришлось Черноморду вылезать наружу, знакомиться с окружающим миром. Лисы его не приняли, змеи тоже. Сырые мыши ему не понравились, а грибы и орехи монахи сами обобрали. Вернулся в монастырь, общаясь только с охранными химерами, потому что монахи его пугали. Потом последние монахи умерли, года два обитель пустая стояла.

Лет семьдесят назад приехали энергичные женщины, первые монахини. С работниками: каменщиками, плотниками, малярами и штукатурами. Развели сад, цветники, хозяйство завели, птичник, коровник, построили гостевой дом, лечебницу. А потом сюда сослали королеву Филумену. Любил Годрик Второй жениться, а надоевших жен по монастырям рассылать. Родила девочку? Не гожа! Сына желал Годрик, а родилось от него уже десять девочек. Вот монастыри поближе все и кончились. Пришлось за море отправлять бывшую жену. Очень красивая была королева Филумена, ласковая, добрая. По дочке она сильно скучала. Хухрик ей груши приносил и цветы, чтоб порадовать. Горевал, когда она умерла.

Потом приехала жена какого-то герцога, злая и гадкая, слуг била, служанок, сосланных вместе с ней, лично розгами порола. С настоятельницей ругалась постоянно. Герцог ее за бесплодие сослал и женился заново, и сразу же зачал ребенка. Как узнала о том бывшая герцогиня, так и умерла от злости, у нее желчный пузырь лопнул.

Лет десять, как прислали сюда мать Лауру. Она из королевских фавориток была, да королева ее терпеть не стала. Выкрали из дома, плод вытравили, насильно постригли, год в строгом заточении держали. А потом предложили: либо в воду, либо сюда аббатисой. Померла как раз тогда аббатиса Петронелла, суровая женщина была, хозяйственная. Она и завела тут мастерские, торговать начала, часовню заново отделала, быт наладила. Хоть и далеко от двора и света, зато живой и здоровой, и власть над монастырем полная. Власть Лаура любила намного больше короля, к тому времени уже покойного. Король Фредерик Шестой по малолетству править не мог, он еще пешком под стол ходил, правила его мать. А у вдовствующей королевы руки длинные и память хорошая. Лаура и думать не стала.

Лисополоз напросился поехать со мной. Надоел ему монастырь хуже священных книг, которыми с голодухи питаться пришлось.

– С тобой хочу, – токая черная лапка обхватила мой палец. – Ты добрая.

Я добрая? Признаться, удивилась. Уж доброй меня мало кто бы назвать мог. Детей не люблю, мужчин и собак тоже, разве что к котикам добрая.

– Ты же от меня сбежишь. Или потеряешься. Подозреваю, что в столице мне некогда будет за питомцем ухаживать.

– Чего за мной ухаживать, магия же есть! И расчешет, и помоет, – Черноморд в волнении заколотил чешуйчатым хвостом по столу.

– У епископа звенелки на магию покруче будут, чем у магистра, – возразила я. – Не факт, что ты вообще сможешь на его подворье проникнуть.

Черноморд грустно опустил пушистые ушки.

– Я только «за», – поспешила его утешить, погладив пальцем между крылышек. – Ты же и помощник, и товарищ, и шпион, и почтовый голубь при случае. Но надо тебя от поиска закрыть, чтоб не спалили, как нечисть. Простые люди тебя не видят, но в ордене полно магов.

– Я не нечисть, я воплощенный дух Черной лисы! – возмутился Черноморд.

– Зорро, ага, – хмыкнула я. – Станут они разбираться, магическое ты существо или нежить какая.

Оставшиеся два дня до поездки мы рылись в толстенных справочниках по магии, выискивая способ обезопасить Зорро-Черноморда от излишне глазастых магов.

В ходе поисков обнаружила заклинание расширения внутреннего объема сумок, карманов, сундуков, нежилых помещений. Жилые нельзя было расширять, фонило там, как после Чернобыля, кошки и собаки разбегались, не-маги тоже плохо воспринимали, тошнило их и трясло, а дети катались в истерике, а потом хирели и умирали.

Очень мне было страшно такое мощное колдовство учинять, но время поджимало. Богиня удачи взглянула на нас благосклонно, предоставив шанс.

Приехал графский егерь с охотниками и предложил орденским стражникам размяться, поискать разбойников-лиходеев.

Дядя Теренс, как в Рингу приехал, молчать не стал, кругом жалобы написал. Ему повезло живым и целым уйти, а кому и нет. Даром, что дорога не шибко проезжая, а люди пропадали. Барон Роттерхайм тоже отряд выделил. Крестьяне подтянулись, с вилами да факелами. Облава ожидалась серьезная, многолюдная. Стражники аж заскулили, так им хотелось присоединиться, засиделись они в монастыре, от скуки помирая. Магистр лично поехал богоугодное дело вершить.

Мы с Черномордом и провернули сначала одно заклинание, потом ритуал привязки питомца. Официально стал хухрик-гибрид моим фамильяром. Сил ушло прорва, зато все успели. И библиотеку монастырскую проредили основательно. Все книги по магии уложили, два стеллажа, все издания на парлапату подчистили. Все влезло. Я по неопытности чуть ли не целую комнату внутри саквояжа сделала, неправильно посчитала кубический объем. Но рассудила, что много – не мало, лишнее место всегда пригодиться может.

Черноморд меня горячим сладким чаем отпаивал, я совсем без сил валялась. В груди сосущая пустота образовалась, и я все время терла ноющий живот.

– Это пустота резерва сказывается, – со знанием дела объяснил Черноморд. – Маги, когда магичат, предел знать должны, ты очень близко к нему подошла. Это опасно, можно выгореть.

– Вот спасибо! – Возмутилась я. – Почему не предупредил?

– Забыл, – прижал ушки хухрик. – Но ты ведьма, а ведьмы живучие, и чувствительные, ты бы не перешла грань. Но это очень полезно, опустошать резерв, раскачка идет. Такое упражнение школьники младших классов регулярно делают, чтоб увеличить емкость.

– У меня в животе словно пропасть образовалась – пожаловалась я.

Хухрик подпрыгнул и распушился.

– Идем в трапезную! Маги едят очень много, когда колдуют! Мучного, сладкого и жирного! И мне молочка с медом!

– Не забудь стать невидимым, – со скрипом встала и пошатываясь, побрела в трапезную.

Мать Роберта была сильно не в духе, скучала по конюху и гоняла всю кухонную братию нещадно. Мне она не обрадовалась, и выгнала бы, но появилась сестра Поликсена и приказала меня немедленно накормить. Магистр желает понять, почему послушница так худа, не крадет ли кто с кухни продукты? Два дня потерпеть осталось, поэтому мать Роберта решила, что не стоит обострять ситуацию.

Ветчина, сыр, хлеб, мед, сметану, оладьи, творог – я все молотила, как машина, к ужасу матери Роберты и восторгу поварят.

Черноморд прыгал по столу в полном упоении, отъедался за время долгой голодовки. Отвалилась от стола, когда поняла, что еще глоток, и я лопну. Придерживая надувшееся пузико обеими руками, выкатилась из-за стола, осоловело моргая.

– Ужин через три часа, – ядовито напомнила мать Роберта. – Тушеная капуста с грибами.

– Не пропущу, – пропыхтела я и пошла спать.

И на ужин явилась вместе со всеми! Если бы мать Роберта могла убивать взглядом, она бы меня убила. Хотя бы из исследовательского интереса, чтоб посмотреть, как могло в меня столько еды поместиться. Наверное, я не только в сумке лишнее место образовала, но и в желудке тоже.

– Почему поварня утирает слезы? – спросила приметливая Корнелия.

– А это они со мной расставаться не хотят, я же завтра уезжаю. Им еще мне с собой еды дать надо будет. На неделю.

Глубокий стон, полный отчаяния, исторгся из груди матери Роберты.

– Ну-ну, матушка, не плачьте, может, я еще приеду вас навестить, – похлопала по руке монастырскую кухарку.

Стражники вернулись довольные. Логово бандитов быстро удалось обнаружить. Четверых порубили на месте, шестерых повесили, а одного злодея у орденцев отбил барон Роттерхайм, не дал повесить. Повез казнить в Рингу, у горожан давно зрелищ не было. Сам удалью похвастается, людям радостно, и городскому палачу навыки освежить, не все же мелких воришек пороть. Колесование казнь долгая, затейливая, на три дня культурной программы.

Магистр барону пакет для Ордена передал, чтоб не расслаблялись, пока он до столицы проедет. Вернется – строго взыщет! Магистр вполне допускал, что ему не дадут остаться в столице, значит, и в Ринге орденские дела запускать не следовало.

На следующее утро мы отправились в путь. Орденцы верхами, я в телеге мельника, отвезшего в монастырь муку.

***

– Дура! – закричал Теренс за жену, не снижая мощи зычного голоса. – Меня подставила и Лотте смерти желала! На нас разбойники напали, едва живыми ушли! Лотту пошто из дома погнала? Курица безмозглая, у Лотты целительский дар открылся! Це-ли-тель-ский! Храмом одобряемый! Почетный! Редкий! Глухонемой в монастыре заговорил, дубина ты бесполезная! Лотти глянула только и заговорил!

– Це-це-це… – забормотала Мирей, пораженная до глубины души.

– Надоела ты мне хуже горькой редьки, ослица тупая! Мало тебе трехэтажного дома и лавки? Мало тебе Лотта денег помогла заработать? Поумнее тебя монашки, живо девочку разглядели! Из-за тебя, дуры заполошной, такой кус мимо рта уплыл! К ней и виконт свататься бы приехал, не побрезговал бы даром! Сколько бы граф откупа дал?!

– Так ведьма она! – попыталась возразить Мирей. – Ведьма проклятущая!

– Монашки дурее тебя, да? Поди, проверили досконально! Не буду больше возить твои тряпки через Ванахский лес! Будто у меня ни двора, ни кола нет, одна повозка и дорога дальняя! Мотаюсь, как бродяга бесприютный, для твоей ненасытной утробы!

Соседи с жадным интересом внимали семейной ссоре.

Мирей стерпела и покоры, и затрещины, но когда муж за кубышкой полез, взвыла хуже пожарной сирены. Это ее денежки! Полезла Мирей мужу глаза выцарапывать да вопить. Это она, как сирота при живом муже живет, вечно он в разъездах, а она еще женщина в самом соку и желающие утешить ее найдутся! Теренс рассвирепел, взялся за кнут.

Городская стража вежливо постучалась в двери дома и попросила соблюдать общественный порядок.

– Это я колесил день и ночь, под дождем и градом, я жизнью рисковал, пока ты тут в городе прохлаждалась да сплетни распускала про Лотту! Беречь пуще глаза надо было девку, а ты! Корова страшная, кому ты нужна без моих денег!

– Я дом вела и торговала! – взвизгнула Мирей.

– Собой бы ты торговала, дура, если бы я не привозил тебе барахло! Хватит, нажился! Сыт по горло!

Соседи наблюдали, как Теренс снес с крыльца в повозку несколько больших узлов, пару сундуков, большое старинное зеркало, кое-какую мебель.

– Прощевайте, люди добрые, – поклонился Теренс направо и налево. – Более не вернусь! Ждет меня молодка, да непраздная, там я нужнее, чем этой курице, родную племянницу из дома выгнавшей!

– Что? Молодка?! Ах ты, скотина! – Мирей подхватила метлу, да одним ударом ее и сломала о мощную спину мужа.

Легким тычком Теренс отправил визжащую Мирей вглубь дома, где она что-то уронила. Раздался грохот, стоны и причитания.

Теренс плюнул на крыльцо, забрался в повозку и хлопнул вожжами по крупу гнедого мерина.

Две соседки направились вглубь дома помочь несчастной. Остальные бурно обсуждали событие дня.

Утесное оказалось довольно крупным поселением, с часовней, большим двухэтажным общинным домом, двумя торговыми лавками. Стражу заселили в общинный дом. Магистра староста с поклонами пригласил к себе, а меня ночевать отправили к соседям. Мальчонка старосты и проводил, ловко пробираясь между высокими мальвами.

Дом как дом, куры как куры, двор как двор, заваленный всяким хламьем. Встретили меня достаточно равнодушно, не впервые у них проезжающих размещают. Веранда, сени с сундуками, дверь в светелочку, дверь в большую горницу, из нее еще двери в комнаты. По деревенским меркам – хоромы! Я насчитала шесть комнат. Обычно в деревенских домах две комнаты, кухня-столовая и спальня. Печь посредине, чтоб обе комнаты отапливать.

Выделенная мне горенка оказалась крохотной, в ней всего-то вмещалась кровать, стул да комод. На комоде вязаная салфетка, тусклое зеркало и фигурка кошки, на полу домотканые полосатые половики. На стене плюшевый ковер с ядрено-алыми розами. Вместо двери тяжелые шторы с бахромой. Зато на кровати три вышитые подушки горкой и кружевной зубчатый подзор из-под покрывала торчит. Сельский шик. Хорошо живут, не бедствуют, значит, работящая семья.

А, живали и похуже! Мы с бывшим и в дощатом домике две недели ухитрились прожить, когда на море ездили. Летний душ налево, розетка (одна на весь лагерь) направо. Еще и отдыхом подобное считали.

Опустила саквояж на стул и раскрыла пошире, выпуская Черноморда. Надо узнать, как тут насчет помыться и покушать.

– Не шали, – погрозила ему пальцем.

Легкое фырканье было мне ответом.

– Меня укачало, – пожаловался он. – Голова кружится. Кормите меня скорее, а то умру с голоду!

– Ты же утверждал, что фамильяры от связи с магами матереют и мощнеют!

– Ты себя, что ли, за мага считаешь? – круглый желтый глаз скептически меня осмотрел сверху вниз.

– Не хами, гусеница шерстяная! – я щелкнула его носу.

Хотя, конечно, он прав. Что успела по верхам нахватать? Крохи! Настоящие маги по десять лет учатся. Два года начальная школа, четыре средняя, четыре-пять в академиях. Учились, судя по методичкам. Академии закрыли, школы разогнали, магов уничтожили. Дурак Фредерик Шестой, хоть и король. В ордене одаренных учат, только магией теперь это не называют, все на силу веры и молитвы списывают. Дескать, у кого веры больше, тот и лучше ордену послужит. Ну-ну. Направленность дара к темпераменту приписывают.

– Нёя, ити куяй! – выдала фразу появившаяся из-за шторы девочка. Хм, года в три-четыре она должна получше разговаривать.

– Р-р-р! – я высунула кончик языка и затарахтела. У коллеги ребенок был с короткой уздечкой. Анкилоглоссия. Картавил и шепелявил безбожно, чуть ли не полтора года они к логопеду ходили, но к школе поправили дело. Вот она щедро делилась впечатлениями со всеми, кто желал слушать.

Ребенок вытаращил глаза, а я зашипела.

– А ты так сможешь? А языком кончик носа достать?

Ребенок не смог. Нет, ну до носа это высший пилотаж, это не все здоровые могут. Но диагноз был ясен, как стеклышко.

Я подхватила малышку на руки, и мы пошли искать взрослых. Они нашлись за столом А-а, это меня к столу приглашали.

Вареная картошка, щедро посыпанная укропом, соленые огурцы, сало и квашеная капуста с брусникой заставили мой рот моментально наполниться слюной. Отец семейства, осанистый бородатый мужик, порезал вареное мясо на деревянной доске и всех торжественно оделил кусочками.

Замученная мать семейства, худая, с суетливыми движениями, два взрослых сына, двое девочек-подростков, малец лет пяти. Все с любопытством на меня смотрели, но вели себя чинно, солидно.

– Она ж вам помешает, – спохватилась мать, протягивая руки.

– Ничего она не помешает. Она картошечку будет, да? – я села в конце стола и усадила девочку на колени.

За едой и беседой, разбавляемых моими вопросами, диагноз подтвердился. И ела плохо, и грудь слабо брала, и не говорит до сих пор. Сглазили, вот! У них все дети ладные, только Нора такая неудачная.

Черноморд сидел, невидимый для прочих, у доски с мясом и подцеплял когтями кусочки покрасивее, тщательно осматривал и тащил в рот.

Давно ли так привередлив стал? Разговаривать с ним, понятное дело, при семействе не стоило.

– Не вздумай! – черный лисополоз негодующе зашипел, когда я ложкой попыталась посмотреть ротик малютки. – Не вздумай ее лечить!

Почему? Ответ получила моментально, старший сын хозяина воодушевленно рассказывал, как сожгли на прошлой неделе ведьму.

У них тут патер сильный, и староста не промах, разглядели мерзость колдовскую! И дом ее спалили, и животину всю… Патер сказал, что может она переметнуться в корову или овцу, кошку, собаку, курицу, а потом найдет себе тело и перескочит в человека! Продолжит умы смущать, души лишать посмертия.

Все дружно сделали обережные знаки. Тверды в вере простодушные селяне. И меня в костерке погреют с полным уважением. Попробуем по-другому.

– Наш магистр знает чудотворную молитву. Его монастырская лекарка научила. Вдруг да поможет? Могу попросить магистра помолиться за Нору.

– И то, попросите. Поди, есть у нас, чем заплатить, – лицо хозяина посветлело. В этой семье детей любили, за младшую переживали.

Осталось только уговорить магистра. На часовню посмотрю, и на патера этого… с-с-котина жестокая!

Магистр после обеда у старосты был благодушен и даже слегка ленив.

– Сестра Поликсена написала? – Он сощурился в двустишие. Буквы знакомые ищет, не иначе.

– Э́но дра́га ба́ша ва́нум, багава́нам ва́да ти́брум! – выпаливаю я. «Путы речи развяжитесь, все слова освободитесь».

– Хм-м… вот это «вада»? – магистр тычет в слово «ба́ша», речь.

– Не знаю, ваше высокопреподобие, – вильнула. – Но сестра Поликсена говорила именно так. Я вам записала на бумажку.

– Отчего же не попробовать? Это от всех недугов или только…

– От каждой болезни разное лекарство. Это для ясной речи, ваше высокопреподобие. От косноязычия.

– А я в монастыре шепелявых и картавящих не видел, – прищурился магистр.

– Потому и не видели, что молились мы неустанно и неусыпно!

Горница у старосты набилась любопытными. Принесли Нору. Притащился и патер. Гадкий сморщенный сморчок с порога стал требовать проведения излечения Норы в часовне, там-де святости больше накоплено.

– Святость там, где я! – рявкнул магистр. – Думаете, начисть и нежить станет ждать, пока я часовню построю и патера туда найду? И не с таким справлялись!

Мы все дружно опустились на колени. Нору потребовала положить мне на руки, я послушница, кто тут против? Еще святой дух не выветрился. Возразить никто не посмел.

Магистр встал во главе безумия с умным видом, раскрыл молитвенник и начал читать обычный дневной Малый круг. Все в нужных местах повторяли. Вот моя бумажечка мелькнула.

– Эно драга баша ва́нум, багава́нам вада ти́брум! – провозгласил магистр.

– Баша ванум, вада тибрум, – подтвердила я.

– Аам вишьяти! – грянули стражи, молотя себя в грудь кулачищами.

Нора вздрогнула и проснулась. Напугали ребенка, ироды! Завертелась, расхныкалась, пришлось передать ее матери.

Патеру примазаться не удалось к чудотворной молитве, и он злобно посмотрел на меня. В глазах его мелькнуло торжество. Он встал, протянул в мою сторону руку и хотел, видимо, обвинить меня в ведьмовстве, но Черноморд успел первым.

– Ай-яй-яй! – запрыгал патер, тряся укушенной рукой.

– Магистр, спасите, он одержимый! – воскликнула я, шустро подползая к магистру на коленях. – Это он порчу навел на дитя!

– Ах, ты ж, пакость богомерзкая! – Взревел отец малышки.

Тяжелый кулак опустился на голову старикашки.

– Прекратить самосуд! – рявкнул магистр. – Я расследую обвинение завтра утром! В погреб его!

Мое дело маленькое, все, что надо, я сделала. Заслужила баньку и сладкий сон. Мать семейства меня исхлестала березовым веником, и в постель я сползла блаженным киселем. Магистр, дурак, от бани отказался, сочтя ее прелюбодейным непотребством. Выдумали голыми мыться! Да еще всей семьей! Магистр в тазике плещется и одеколоном обливается, как порядочный богобоязненный человек. Тьфу!

Утром магистр творил суд, подтверждая все признаки бесноватости у патера. А как тут не прыгать и не орать, когда тебя кусает с разной периодичностью в мягкие места раздухарившийся фамильяр! Не отмахаешься! Приговорили к сожжению.

Нисколько мне не было жалко этой твари. Вот кошку с котятами, брошенных в костер, жалко, а этого урода – ни капли.

Нора спокойно проспала всю ночь, а утром так заговорила складно и красиво, что мать прослезилась.

– Вы магистра упросили, меня бы он слушать не стал, – отец семейства протянул мне связку серебристо-серых шкурок. То ли сурки, то ли норки. Пришлось взять, не поняли бы отказа.

– С нами Пресветлая, благословение на Норе, как от злодея избавились!

Сопровождаемая добрыми пожеланиями всего семейства, полезла в бричку.

Еще шесть дней до Самбуны, мамочки!

Но бричка старосты была ладная, хорошо смазанная, позволяла развить приличную скорость, так что море мы увидели через четыре дня. Синее, безбрежное, залитое золотистыми бликами.

– Самбуна через несколько часов! – крикнул магистр, поравнявшись с бричкой.

О-о-о! Я смогу встать, лечь, выкупаться! Вдруг и в море удастся поплавать?

Магистр скакал возле брички и мешал наслаждаться видами. Вид он имел самый гордый. То ли выпендривался, то ли боялся, что из брички выпаду от восхищения его статью. За время поездки мне жутко надоел он и его конь. Хотя конь – меньше, он все же животное подневольное.

И чего смотрит, спрашивается, глазищами своими прожигает? Всю дорогу вела себя тише воды, ниже травы, глазки в пол, никого не лечила, добра селянам не причиняла. Даже платья Лоттины не доставала, так в черной рясе и ехала, куда уж скромнее? Чего нормальную одежду пылить? Решила, буду отрабатывать моментальную стирку и глажку, было такое комбинированное заклинание для путешествующих. Никак оно мне не давалось, даже с помощью Черноморда. Много факторов приходилось учитывать и расчеты сложнейшие в уме производить. Объем волокон учесть, наполнить волокна ткани водой и мылом, тут же все это испарить, заново намочить и просушить, распрямляя и растягивая ткань.

Только перед Самбуной и получилось. Даже отдушку удалось добавить типа полынной свежести. Очень я собой гордилась. А то воняла бы, как магистр и конь магистра.

– Тут пообедаем! – магистр указал плетью на светлое двухэтажное строение. – Лучший постоялый двор в округе, «Золотой кабан»!

Будто от меня что-то зависит. Кабан, так кабан. Пообедать я всегда не против, а Черноморд и подавно. Правда, наказала ему вести себя тихо, на глаза не лезть, тут и заезжие маги могут оказаться, мало ли с какими артефактами, ловушками на нечисть или ловчими сетями.

– Обед, комнаты? – подорвался полненький, кругленький хозяин в белом фартуке из-за стойки. – Ох, нир магистр! Какие гости!

– Обед на десятерых, задерживаться не будем. Мне и юной нире отдельный столик, – приказал магистр. – Понежнее еду для ниры!

– Нирам стражам предложу жареные свиные ребрышки с печеным картофелем и свежайшее пиво! – угодливо склонился хозяин. – Есть копченые колбаски, отличная ветчина, паштет гусиный. А нире рыбку на пару или курочку отварную прикажете подать? С овощами? Или лапшой домашней?

И рыбу, и курочку, и побольше! И овощей побольше! И лапши! Но это я подумала, сама же стояла с постной рожей, не высовываясь.

– Имеется похлебка с потрошками, могу омлетик по-быстрому испечь, с помидорами и сладким перцем. На сладкое маковый рулет, ватрушки, слоеные пирожки с вишней и яблоком.

Нам отвели столик на веранде, по волшебству застеленный хрустящей скатертью, и даже украшенный глиняной кружкой с фиалками. Стражам достался длинный выскобленный стол внутри темного трактира, без скатерти и фиалок. Но они не страдали по этому поводу, наворачивая ребрышки.

– Мне бы руки помыть и умыться.

Могу и без этого, но зачем на умывание магию тратить?

– Ты слишком часто моешь руки, – заметил магистр.

– Так в монастыре приучили, – потупилась я. – Нечистый дух боится чистоты. Он же не-чистый! Мыться надобно, и он не пристанет.

– Логично, – согласился магистр. И покорно пошел мыть руки в тазу, куда ему, оказывая тонкое внимание, плеснули пару капель розовой воды.

– Лотта? Лотта! – ко мне друг кинулся огромный бородатый мужик.

Дядя, мать его. Ну да, он же ездит в Самбуну раз в два месяца. Не мог он другой дорогой проехать?

– Ваше высокопреподобие, дозвольте с племянницей потолковать по-семейному, – дядя ухватил меня за руку и поволок наверх, в номера. Я тоскливым взглядом проводила курочку, которую как раз несли к нашему столику.

– Что ты тут делаешь? – Спросили мы одновременно, оказавшись в комнате.

– Магистр решил меня показать епископу, – хмуро сообщила, оглядывая скромный номер.

– А я пытался к тебе попасть, да меня не пустили, болела ты. Вижу, сейчас здорова и даже немного потолстела.

Дядя держать в себе планы на меня не стал, сел на кровать и разлился соловьем, как нам будет отлично и замечательно жить вместе. Я буду исцелять за большие деньги, а он заведовать кассой, приводить клиентов и делать рекламу. Будут у меня конфеты сладкие, шелковые платья с кружевами…

– И панталоны? – вырвалось само.

– И они. Все, что пожелаешь!

Дальше я узнала, что тетку дядя решил бросить, надоела она ему, и письмо разводное он отправил в Рингу. Он уже не молоденький, по дорогам мотаться надоело, и нога, в юности поломанная, ныть стала, пора ему осесть своим домом. А чего лучше, с родной кровью жить?

Я перевела для себя так, что любящему дяде нужна прислуга «за все». Зачем нанимать кухарку и служанку, если есть безропотная, затюканная племянница? Не слишком умная, но послушная, которая слова поперек отродясь не сказала?

– Дядя, это неприлично! Вы мужчина в соку, а я девушка молодая, слухи пойдут!

Дядя посмотрел довольно. Ишь, как в монастыре Лотту поднатаскали, раньше она бы и не задумалась о таком!

– Не пойдут, я тут себе молодку присмотрел, вдову, у нее в доме и будем жить.

– А она не против будет?

Дядя вопросу удивился. С чего он новую жену будет спрашивать? Кто в доме хозяин? Поди, он своей семье не враг? Ребенка они ждут, лишние руки не помешают. Так мне следует теперь сказать магистру, что очень соскучилась по родным и с ним поехать. Хоть сейчас, хоть после епископа, но прямо сейчас лучше. Он уже собирался ехать, да меня увидал. Очень кстати.

– Да, дядюшка, я все поняла, – кивнула, борясь с желанием вылить на голову дяди содержимое ночной вазы. – Скажу магистру, он меня непременно отпустит, он добрый.

То, что магистру первому голову намылят, дядю нисколько не волновало. Он родня, его право распоряжаться судьбой юной племянницы. Жена новая обрадуется, он служанку привезет, да еще такую, которой платить не надо! Под крышей как раз каморка есть, там Лотту разместить можно будет. Правда, Мирей постоянно твердила, что девчонка косорукая да неумелая, но могла и соврать, чтоб пожаловаться. Пара затрещин любую косорукость исправляют!

Я оставила дядю в приятных мечтах. Шла и злилась, злилась, злилась!

– Что стряслось, детка? – Покровительственным тоном спросил Черноморд, укладываясь воротником на шее. – Еда не по вкусу?

– Дядя случился. Неудобоваримый. Желает меня осчастливить, рабыней в свой новый дом к новой жене взять. Прислуживать им и ребенка нянчить.

– Так надо сделать, чтоб ему не до тебя стало.

– А как? – Мы остановились на лестнице у окна на задний двор.

– Хм-м… которая повозка его?

– Понятия не имею. Одну разбойники украли, не знаю, на чем он сейчас ездит.

– Ладно, узнать не трудно. Иди кушай, сил набирайся! – посоветовал Черноморд, вываливаясь в окно.

Я посмотрела, как он скачет по скату крыши и дяде не позавидовала.

Мне даже достался кусочек рыбки и куриная ножка с лапшой, все остальное магистр прикончил один.

– Пора ехать, – сказал магистр, с грустью осознавая, что это была последняя передышка перед долгим путешествием по морю.

Мне совершенно было не интересно, что за переполох разыгрался на заднем дворе, но дядя, топая сапогами, пронесся по лестнице и стрелой помчался к выходу. Я даже головы не повернула. У меня тут куриная ножка зажаристая. Теплая тяжесть легла на шею, чуть царапнув плечо, ухо лизнул юркий язык.

Все в порядке, можем отправляться.

Магистр заботливо спросил, не желаю ли я еще чего-нибудь. Если мне понравились пирожки, то можно взять с собой. Я отказалась. Хотелось скорее подальше от дяди оказаться.

В порту Самбуны мы оказались перед вечерним отливом. Я крутила головой, открыв рот. Настоящие парусники! Крутобокие, с гордыми бушпритами, затейливыми раскрашенными носовыми фигурами.

По пирсам сновала разноязыкая толпа. Матросы, загорелые, с длинными трубками в зубах, с походкой в раскачку. Грузчики тащили тюки, катили бочки. Рычагами поднимали оплетенные веревками огромные кувшины-пифосы для зерна и масла. Тюки хлопка и связки драгоценного ароматного дерева.

– Нам нужен орденский корабль, вон он, – указал магистр.

Черный трехмачтовый корвет «Страж» внушал уважение с первого взгляда. Видно, что и скорость, и маневренность у него на высоте. Это не пузатый галеон! Не медлительная галера. Это охотник и разведчик.

– Если что-то нужно, не стесняйся, Лотта, можешь купить все, что нужно.

– Шляпу от солнца! – выпалила я. Если не закрою голову, то ночью буду мучиться от головной боли.

Магистр улыбнулся и кивнул. Даже мешочек с деньгами выдал, правда не мне, а хмурому стражнику, но и так неплохо. У меня еще два золотых от сестры Поликсены, а на них можно купить половину портовых магазинчиков.

Я купила две широкополые шляпы, широкий и длинный шарф привязывать шляпу, чтоб ветром не унесло, (продавец подсказал), и целую сумку леденцов, засахаренных слив, вяленых абрикосов, фиников, цукатов, орешков и прочей грызительной радости. Черноморд прыгал у меня на плечах и требовал больше, еще больше! Волевым решением я прекратила тратить деньги магистра, купив напоследок флягу крепленого вина. Стражник посмотрел удивленно, но смолчал.

Мне не пить, мне для дезинфекции! На кораблях с санитарией обычно неважно, а дизентерия в путешествии не самый приятный спутник.

С судна махали флажками, стражник велел ускориться. Почти вприпрыжку мы влетели на трап и перевели дыхание. Тотчас за нами матросы трап втянули, с мостика полетели отрывистые команда. Корвет разворачивал паруса и отдалялся от берега вместе с отливом.

Я смотрела на Самбуну, где горожане начинали зажигать огни. Город мы практически не посмотрели, пролетели насквозь прямиком в порт. Где-то там взмыленный дядя пытался поймать сорвавшихся с привязи лошадей.

Далеко-далеко засыпал монастырь святой Секлетеи.

А меня ждали две тяжкие, скучные, утомительные недели на судне.

Ха! Про скуку – это не к Черноморду. Убедившись, что морская болезнь меня обошла, он составил план занятий и требовал его неукоснительного соблюдения. Отдых в кают-компании и болтовня не для меня!

Гулять по палубе было позволено только в те часы, когда я не мешала команде, так что даже свежего, восхитительно соленого ветра мне доставалось совсем немного утром и вечером. Не круизный лайнер, военное судно. Стражники вообще в гамаках в трюме спят, а мне помощник капитана уступил свою каюту на время путешествия. Большую часть времени я читала, забравшись с ногами на койку.

Практическое руководство по бытовой магии я вызубрила наизусть. В теории плетений разбиралась медленно и мучительно, постоянно дергая Черноморда. Но в теории магический зверек тоже был не силен. Пришлось отложить зубодробительный учебник на потом. Зато бестиарий пошел на ура, там были подробнейшие цветные картинки и крайне любопытные сведения о всех видах исчезнувших и ныне встречающихся гадов, хищников, летучих и ползучих, а также водоплавающих. Бестиария хватило на пять дней, «Травника Бренны» на четыре, остальное время я изучала крайне любопытный труд по законами и правилам королевства. Издан он был в это царствование, так что информацию содержал вполне актуальную.

С борта «Молнии» я сходила чуть пошатываясь, слегка похудевшей, но обогащенной новыми знаниями. Столица, трепещи, я иду!

Покачнулась и чуть не свалилась в воду. Меня поддержал магистр. Все плавание не приставал, видела я его только за трапезами, а тут опять активировался!

– Нам нужно поговорить, – шепнул он.

– Да, конечно.

Мы отошли в сторону. Мимо нас выводили истомившихся за долгий путь коней.

– Боюсь, что я встречен буду епископом не слишком ласково, и отсвет недружелюбия падет и на тебя. Будь крайне осторожна, никому не верь на слово, мы едем не в гости. Епископское подворье, как королевский двор, место интриг, сплетен и борьбы за власть.

– А конкретное что-то скажете? Кого именно опасаться или чего?

– Я провел в провинции пять лет. Многое изменилось. Бывшие друзья стали врагами, мне самому необходимо разобраться. Но Лотта, тебе я не враг и готов помочь во всеми трудностями и сложностями.

Дядя тоже так говорил и обещал намного больше. Я кивнула, показывая, что магистра услышала.

– Вы… ты мне очень дорога, Лотта, – вдруг выдохнул магистр. – Не хотелось бы, чтоб случилось что-то плохое.

Я вытаращила глаза. Что?

– Я не должен был этого говорить, но я помню тебя еще с Ринги, когда ты кинулась мне под ноги, убегая от тетки.

Я совершенно не помнила этого момента и считала его несущественным в жизни Лотты. Нахмурилась. А-а, так именно после этого тетка меня в монастырь и спровадила! Магистра она боялась до судорог. Да его все боялись! В Ринге, в монастыре, все встречные на дороге. Я почему-то не находила страха в душе Лотты. Восхищение и любование, нежный трепет… ой-ой-ой! Неужели? Бедная девочка! Хуже объекта для воздыханий не придумаешь!

Вот почему при виде магистра у меня в желудке все переворачивалось! Я списывала на гастрит. А это тело Лотты реагировало! Вот уж некстати! Хотя внешне, признаю, магистр очень даже ничего. Харизматичный, мужественный. Имя красивое, как хруст льдинок в бокале. Кристобаль. Просто не в моем вкусе, но тут не угадаешь, иной раз такое чучело к сердцу пристанет, что все ахнут. А этот совсем не чучело. Красавец, можно сказать. Но фанатик. А от фанатиков всегда лучше подальше быть.

– Обещаю, что буду осторожна.

Теперь я вдвойне буду осторожней! Втройне! Юное тело гормонами так может накрыть, что никаких волевых усилий не хватит обуздать это буйство. Тело-то новенькое, молоденькое, оно просто рвется и жаждет глупостей наделать. Например, сейчас ему хочется прижаться к магистру и вдыхать запах его плаща. Даже пальцы дрожат и ротик трогательно приоткрылся.

Тьфу! И как я раньше не заметила ненужной слабости? Лотта влюблена в магистра? Да тут таких мужественных мужиков десять на десяток! Потому что пиво не пьют и задницы в офисных креслах и машинах не просиживают! Слюни подбери, рясу закапаешь! Мало мне внешних врагов, мне еще и с собой придется бороться, с глупыми желаниями молодого тела.

Весело будет! Уже попу припекает!

«Казарма», – вот что пришло в голову при виде епископского подворья. Военный городок и казармы. Только готические, вытянутые вверх и с заостренными окнами. Голый мощеный двор, голые кирпичные стены, узкие окна и высокие крыши. Стены, стены, стены. Неуютненько.

Еще подумалось, что епископ очень боится за свою жизнь.

Сначала мы проехали в один двор, там магистра заставили ждать почти четверть часа, пока караульный бегал докладывать. Начальник караула устроил форменный допрос, осмотрел каждого стражника, прикладывая артефакт к руке каждого. На меня смотрел с явным отвращением. Но пропустил.

Во внутреннем дворе люди в темной униформе забрали лошадей, там же остались стражи. Мы с магистром пешком прошли дальше. Еще одни ворота, еще один начальник, еще один досмотр, проверка артефактом и требование сдать оружие.

– С каких пор магистров ордена досматривают, как преступников?

Ему даже ответить не удосужились. Мне показалось, что магистр сильно пожалел, что приехал. Он был совершенно прав, его тут не ждали и вовсе не обрадовались.

– Девушку следует поселить рядом со мной.

– А может, вам номер для новобрачных выделить? Вы Цитадель с постоялым двором перепутали, магистр? – Очень тихо и невыразительно спросил проверяющий. Затем пощелкал пальцами, подзывая слуг. – Магистра в гостевые покои, синий коридор. Девушку на нижний ярус, левое крыло.

Кристобаль скрежетнул зубами. Раньше в Сердце Ордена было полно женщин, боевых сестер. Обучение равно давалось и мужчинам, и женщинам. Что случилось за пять лет?

Впрочем, ему отвели неплохие комнаты, с небольшой прихожей, кабинетом и спальней. Принесли горячей воды, полотенца, ужин.

– Его Преосвященству доложили о моем приезде? Он меня примет?

– Властитель примет вас завтра. Я провожу вас к аудиенции, – поклонился служка.

– Я беспокоюсь, как разместили девушку, что приехала со мной.

– Узнаю и доложу вам, – снова поклонился прислужник.

Через полчаса он вернулся и сообщил, что гостья цитадели устроена, всем довольна и молится.

Я не молилась. Я призывала землетрясение и наводнение на эту обитель. В крайнем случае – ма-аленькую молнию! Шаровую! Размером с карьерный самосвал. Я ощутила себя призывником, проходящим медкомиссию в космические войска. Или сразу в космодесант.

Сначала меня допрашивал какой-то носатый хмырь в рясе. Кто я, откуда, цель визита. Затем второй хмырь бегал вокруг меня с разными артефактами, под хихиканье невидимого Черноморда. Потом в соседней комнате две суровые женщины велели полностью раздеться. Чем-то им мои кружевные панталончики не понравились. Ничего не сказали, но посмотрели крайне хмуро.

Мне принесли новое жесткое белье, самую простую сорочку и холщевое платье типа «мешок с рукавами», серого цвета. На вопросы ответили, что так положено. Ничего своего оставлять нельзя. Епископ боится, что я его панталонами задушу?

Даже ленты из кос выплели, волосы тщательно расчесали, и разрешили заплестись. Шнурок выдали кончик косы прихватить. Я диву давалась. Осталось только в рот заглянуть и в попу, а так везде посмотрели. А! Косяк, подошвы обуви не проверили, ротозеи! У меня там под стелькой золотые лежат! А могла бы и бритва быть!

Узкая темная комната без окон напоминала пенал. Кровать и табурет, вот и вся мебель. Пришлось сесть и пялиться в стенку.

Служанка принесла ужин. Жидкую несладкую кашу и кружку с водой. Водрузила на табурет и молча вышла. Я грустно повозила в миске ложкой. Не балуют тут приезжих.

Через час принесли мой саквояж.

Судя по беспорядку, из него все вытряхивали и рассматривали, потом запихнули комом, как попало. Но предупредили, что свою одежду не следует надевать. Проводили, вернее отконвоировали до уборной, где я под бдительным присмотром сделала все дела и умылась.

Хотя было, по ощущениям, не позднее восьми часов вечера, пришлось лечь спать. Мне даже свечки не дали! Слабый свет из коридора, чтоб ноги не переломать. Дверей в этих покоях предусмотрено не было, только проем. Черноморд поскакал осматриваться и обещал быть осторожным. Мы уже убедились, его никто тут не видел.

Серо и уныло, тусклый свет, редкие шаги и приглушенные разговоры. Серые стены, коричневая плитка. То ли не слишком роскошный склеп, то ли районная больница в глубинке. У меня было ощущение, что я нахожусь глубоко под землей. Даже уши слегка заложило. Хм, а правда, почему так давит?

Я настроилась, подышала, затем посмотрела на стены и потолок сквозь ресницы. Тонкие линии защитных заклинаний едва мерцали. А мы тут вот завиток покруче завернем, а тут линию истончим и оборвем. С едва слышным звуком лопнувшей струны линии погасли. Сразу стало легче дышать.

А ведь заклинания не защитные… а какие-то другие. Затхлые и погребом тянет, сырой землей. Спрошу у хухрика, когда вернется. Сон не шел. Комковатый тонкий матрас и жидкая подушка блином не давали расслабиться. Стало ощутимо прохладнее, и я свернулась клубком, ругая скаредность епископа. Одеяло могло быть и потолще! Да у меня на корвете условия были лучше!

Светлее не стало.

– Вставай, сестра, время идти в часовню, – меня грубо тряхнули за плечо. Зевая во весь рот, выбралась из кровати.

– Который час?

– Уже четыре!

Четыре? Четыре?! Они тут с ума все посходили? В умывальной плескались девушки и женщины, ни одна не ответила на мое приветствие. Ну и порядки!

Все шли в одном направлении. Ошибиться было трудно, коридор не разветвлялся. Несколько ступеней наверх, через сырой и темный двор, с квадратом не думавшего светлеть неба, миновали колоннаду и вошли с бокового входа в часовню. С противоположного входа входили хмурые заспанные слуги-мужчины. Мерцали свечи, по полу гуляли ледяные сквозняки. Первые ряды занимали малиновые бархатные плащи магистров. Им тепло, со злобой подумала я. За магистрами ряд синих ряс, три ряда серых, затем стражники. Я увидела знакомые лица, примелькавшиеся в дороге. После стражников рассаживались слуги. Женщины в самом конце, спиной к выходу. Чтоб не только ноги, но и спину застудить.

Я оглядела жидкий ряд прислужниц. Во-первых, их слишком мало, во-вторых ни одной молодой и крепкой. Все какие-то потрепанные, с серовато-желтыми одутловатыми лицами. С худыми руками и при этом полными животами. В монастыре жила всего сотня человек, а в прачечной трудились восемь прачек. На кухне добрый десяток, остальные в огороде или хлеву. Тут явно собралось человек триста, а служанок от силы дюжина. Тут женщин на самых грязных работах используют, какие мужику выполнять зазорно?

– Служит сам епископ? – спросила соседку. Она возмущенно посмотрела.

– Чего ради? Сегодня не праздник. Его Преосвященство пять раз в год служит. Увидишь, если повезет.

Ага. Епископ спит, служба идет. На кафедру забрался мужчина в зеленом одеянии с золотыми шнурами. Голос у него оказался необыкновенно зычный, долетающий до всех уголков храма. Кто бы сомневался, читал он на парлапату, и никто его из присутствующих не понимал, за исключениям магистров, да и из них далеко не все. В паузах вступал хор мальчиков.

Я вслушалась и заледенела. Мне немедленно захотелось выйти. А раз выйти не дадут, представлю себя внутри пустого стеклянного стакана. Бронебойного!

– Это что за служба? Какая-то особенная? – пришлось снова отвлекать соседку.

– Деревня, – фыркнула она высокомерно. Затем смилостивилась и пояснила: – Утренняя ежедневная служба, светиле́н.

Проповедник размахивал руками в такт, тяжелым гнетом ложились на слушателей слова древнего языка. «Силу тянут камни гнева, силу тянет королева, всех осушит, как бокал, тот, что гранями блистал»…

Я буквально видела, как затухают огоньки жизненной силы у присутствующих. Все сидели, не шевелясь, глядя на алтарь. А драгоценные камни, украшающие алтарь, наливались светом и хищно поблескивали. Проповедник махал руками, закручивая поток отнятой силы и вливал перед собой. Мне не было видно, кафедра имела бортики, но там явно что-то лежало, предмет, над которым дрожала дымка.

Хор зазвенел чистыми голосами, люди начали шевелиться. На серые лица возвращались краски.

– Это каждый день такое? – снова дернула соседку. – У нас по-другому читали!

– Да откуда ты вылезла? Ясное дело, каждый день. Так благостно, так тихо на душе после службы-то!

После энергетического кровопускания, естественно, тихо будет, никто даже голос повысить не сможет, сил нет. Никто не ссорится, не смеется, все свою работу механически делают, ничем не интересуясь. Аппетита у людей нет, постоянная апатия.

Люди шаркали ногами, выходя из храма. Ага, и тут такие же контуры мерцают. Что же за паучиха сосет силы? Королева? Интересно, жена или мать Фредерика Шестого? Или это самоназвание какой-то гнусной ведьмы? Вот уж точно, ведьмы – зло!

Дождавшись, пока храм покинет последний, я прошлась по проходу. Я же из деревни, мне все любопытно, хожу вот, разинув рот, на убранство дивлюсь. Нет, никто не следит. Зевающие мальчишки, как горох, брызнули с хоров, священник еще раньше удалился в боковую дверь. Вот он, кстати, понимал, что делает, махал руками совершенно осознанно.

Мне уже за магистра страшно, не чужой магистр, почти свой собственный. Как-то не хочется, чтоб его тихой сапой, мягкой лапой, какая-то мразь иссушила.

Еще раз оглянувшись, полезла по лесенке на кафедру. И что мы тут имеем? Неизвестный артефакт. Прикрученный к поверхности здоровущими болтами. Я посмотрела на стены и потолок, оценила направление мерцающих направляющих. Не для того прикрутили, чтоб не украли, а чтоб не сдвинули, для концентрации силы важно на точном месте оказаться.

Не с моими умениями тут диверсию устраивать, подозреваю, что тут вся обитель всколыхнется, если я сюда кривыми лапками полезу. Отложим пока. А вот боковая дверь, куда шмыгнул лжесвященник, крайне любопытная. И не запертая.

***

Магистр Кристобаль мерил шагами приемную и скрипел зубами.

Его привели сюда полтора часа назад. Стульев и скамеек тут не полагалось, ждите стоя! Ощутите вашу ничтожность и суетность вашего дела! У магистра устали ноги, ныла спина, не отдохнувшая после долгой дороги. Крайне тревожили магистра изменения в епископском подворье. Новые порядки, новые службы, он пытался следить по молитвеннику, но слова не совпадали! Он не великий знаток парлапату, но службы он знал наизусть, как и всякий любой магистр. Нет, остальные смирно внимали, не находя ничего странного, и его вопросам удивились. Посмеялись над его «провинциальным говором», когда он пытался почитать вслух. Беспокоила магистра беспричинная слабость после храма, которую не рассеял сытный и горячий завтрак. Откуда бы, он здоров, а впечатление, что всю ночь камни таскал.

Время к обеду, а он все вышагивает тут, как маятник. И Лотту не видел со вчерашнего дня. Если бы не приказ, никогда бы он не повез ее в столицу! Что-то нехорошее затевается, простодушной ясноглазой девушке тут точно не место.

Пару раз проскользнул слуга, поклонился угодливо, но ничего не сообщил. Ждите, Его Преосвященство занят.

Ненавижу шовинистов, принижающих женщин даже в религии. Нечиста она для храма. Мужчине со СПИДом, нетрадиционной ориентации, нормально сан принять и службы проводить, а женщине после родов не сметь в храме появляться. И священный сан принять не может, недостойна. На полном серьезе рассуждают, человек она или животное. Надо ли женщинам образование или обойдутся. Только протестанты в этом плане впереди планеты всей, у них женщина может принять сан и быть священником. Даже епископом! Марианн Бадде стала первой женщиной-епископом, и ничего, трудится, митра ей не жмет и посох рук не оттягивает.

Я шла узким коридорчиком и хихикала, представляя, вдруг здешний епископ окажется женщиной? Ну, а что? Кто-то же переколбасил молитвенник, переиначил службы, растянул направляющие контуры? Да еще «королева», которая всех иссушит. Точно, какая-то баба при большой власти тут имеется.

Справа и слева были двери. Некоторые – открытые нараспашку. А раз открыто, отчего же не посмотреть?

Лаборатории и мастерские, где собирают непонятные артефакты увлеченные работой мастера. Настолько увлеченные, что на меня даже внимания не обратили. Хоть бы кто голову повернул! Ковыряются пинцетами и зажимами, в металлических детальках, прикручивают что-то. Темный лес. Ничего познавательного я не вынесла, потому что первый же маг, к которому я обратилась с вопросом, чего он тут собственно, вытворяет, просто встал, отложил лупу и аккуратно вывел меня из лаборатории. И дверь закрыл. Не накричал, не пригрозил стражу позвать. Даже не удивился особо. Меланхолично убрал источник раздражения, и все.

Зато жгуты плетений тут были куда толще. Я прошла крытую галерейку с колоннами и вошла в следующее здание. Дворец, если точнее. Ну, а как его назвать, если кругом красиво, как в музее?

Я полюбовалась огромным глобусом, выставленном в зале с нарисованными на стенах картами, и созвездиями на потолке. Даже крутнула из озорства.

Судя по всему, это было жилое крыло, куда меня вовсе не приглашали, но и помешать никто не мог. Зеркала, позолота, лепнина, мраморные статуи, хрустальные люстры и многосвечные кованые шандалы. Огромные залы и ни одного человека.

Напитавшись эстетикой, я подумала о пропитании живота. Мне требовался завтрак, и желательно плотный. Помню, наши проектировщики ржали, как кони, когда один местный олигарх, выстроил себе домишко, но до дворца не дотянул. Кухню устроил в цокольном этаже, а столовую на четвертом, чтоб с гостями любоваться видами сквозь панорамные окна. Ага, только, как блюда доставлять, не подумал, лифта не предусмотрел даже кухонного. Прислуга с ног сбивалась, таская тарелки и подносы по крутой лестнице.

Рассудила, что вряд ли епископ был так глуп, чтоб устроить пункт питания на чердаке, и стала искать лестницу вниз. Она нашлась очень быстро, плавным полукругом спускаясь на этаж ниже. Я побродила по беломраморному холлу, подергала двери. Крепко запертые, для разнообразия. Нашла под аркой лестницу более утилитарного вида и назначения, видимо, для слуг. Спустилась еще на этаж. Совершенно одинаковые три коридора, выложенные черно-белой плиткой, разбегались в разные стороны, освещенные матовыми шарами на потолке.

Наугад выбрала правый, он был самый короткий. Ноги уже гудели от экскурсии, а кушать хотелось все больше. Оканчивался коридор резной дверью, которую я и открыла. Чтоб нос к носу столкнуться со злым магистром Кристобалем.

– Лотта?! – ахнул магистр.

Я прикрыла за собой дверь и уставилась на магистра преданными глазами.

– Как ты сюда попала?

С чистой совестью пожала плечами. Шла-шла и заблудилась, о том и сообщила магистру.

– Это приемная Его Преосвященства, – сухо объяснил магистр.

Красивая приемная, окна с двух сторон, деревянные панели, лепнина, портьеры с кистями. Только присесть некуда.

– Тебя здесь быть не должно!

– Я искала кухню. Или буфетную. Я сегодня еще не завтракала, – призналась, моргая ресничками. У правильного мужчины инстинктивное желание первым делом женщину накормить! А уже потом требовать ответов, задавая глупые вопросы.

К сожалению, правильность магистра проверить не удалось. Потому что распахнулась дверь, слуга с гадко-пакостным выражением лица сообщил, что епископ примет магистра. При виде меня слуга выпучил глаза и закашлялся.

– Мы готовы засвидетельствовать почтение Его Преосвященству, – магистр схватил меня за руку и повел за собой.

Рука у него оказалась приятная, сухая и горячая, я ничуть не возражала подержаться за ручки. А Лоттино тело таяло и млело. Вряд ли магистр хотел доставить мне приятное, показав настоящего епископа. Просто он побоялся, что я растворюсь в бесчисленных коридорах, и он меня больше не найдет. Тут можно годами блуждать!

Вот и пришлось оказаться перед лицом епископа. Пожилого, нездорового обрюзгшего мужчины, с тяжелыми припухшими веками.

Магистр опустился на колено у трона и поднес к губам край фиолетовой мантии. Я просто поклонилась, исподтишка осматриваясь.

Тронный зал, как есть. У подножия трона валяются пятнистые собачки, маленькие такие, комнатные, размером с теленка. Какие комнаты, такие и собачки. По стенам расставлен почетный караул с алебардами. У окна – шахматный столик и два антикварных деревянных кресла. Кажется, такие кресла курульные2 называются.

– Поднимитесь, магистр, – слабым и тихим голосом сказал епископ, глядя в пол. – Я прочел ваше донесение и письмо настоятельницы. Дело чрезвычайно серьезное. Если сведения подтвердятся, я рассмотрю ваше прошение о переводе из Ванахской провинции куда-нибудь поближе к столице. Но боюсь, вы приняли желаемое за действительное.

– Сведения совершенно точные. Четыре случая излечений, произошедшие в монастыре, не могут быть случайностью, – почтительно заметил магистр.

– Целых четыре? Я знаю лишь о двух, – епископ неожиданно остро глянул из-под набрякших век.

– Первыми были излечение послушницы от заикания и пробуждение второй от летаргии. Глухонемой конюх полностью исцелился. Об избавлении девушки от хромоты написать не представилось возможным, ибо отряд уже находился в дороге.

Я досадливо вздохнула. Не поверил магистр, что сестра Поликсена всему виной. Но мой вздох привлек внимание епископа.

– Кто это прелестное дитя?

– Это и есть та послушница, в чьих руках мы подозреваем великую силу. Лотта Энгель из Ринги.

– Я вижу, сын мой, ты привязался к этой девице?

– Загубить талант нетрудно, а вот найти подобный… я переживаю за ее судьбу.

– Что показала проверка? – епископ слегка повернулся на своем троне влево, где смирно стояли магистры в количестве трех штук.

– Наличие дара выявить не удалось, ни малейшей искры, по всей видимости, кровь девицы спящая, – доложил тот, что бегал вокруг меня с артефактами. – Дара жизни нет, склонности к стихиям отсутствуют.

– И каким же образом бездарная пустышка взбаламутила весь монастырь?

– Полагаю, случайность сыграла роль. Обстоятельства так сложились, что все указало на эту послушницу.

– Случайности – это хорошо продуманные закономерности! Обследуйте девицу еще раз.

– Как прикажет ваше Преосвященство.

Епископ поманил меняя скрюченным опухшим пальцем, на котором сверкало сразу три перстня, два на первой фаланге и один на второй.

Подошла, скромно потупилась.

– Тебя обучали грамоте, дитя?

– Нет, ваше…

– Называй «Властитель» для краткости, не трать наше время.

– Да, властитель. Тетя совсем не посылала меня в школу. Я росла в приюте до десяти лет. Потом меня забрали дядя с тетей в Рингу. Там я жила до этого года.

– А когда ты начала лечить людей?

– Я не начинала, властитель. Даже не думала о таком. Тетя отправила меня в монастырь, по дороге на нас напали разбойники, я так испугалась, что все позабыла от страха. Наверное, тогда со мной что-то случилось.

Магистры многозначительно переглянулись.

– Дальше?

– Послушницы… были разные. Семела заикалась. А потом перестала. Я ничего не делала, честное слово! Но ее преподобие мать Лаура почему-то решила, что это из-за меня, – я захлопала глазками.

– Ты пожелала, чтоб она исцелилась? – епископ подался вперед. Или говорила какое-то заклинание?

– Нет, Властитель. Я не знаю заклинаний. Просто сказала, чтобы она нормально говорила. Я не знала, что она чем-то больна.

– А что там с летаргией?

– С чем? – нечего тут умными словами раскидываться, я девушка неученая!

– С уснувшей девушкой, – терпеливо объяснил епископ.

– Ничего. Она уснула, а на другой день проснулась.

– Но ты участвовала при этом?

– Все участвовали, когда старались разбудить ее. Целительница из монастыря, духовник, сама мать Лаура, другие монахини. Там много народу было, властитель.

– А с глухонемым что? – епископ вполне ощутимо злился.

– Позвольте, Ваше Преосвященство, – вмешался магистр Кристобаль. – Юноша действительно был глухонемым и слабоумным, работал конюхом. После пробуждения послушницы начал разговаривать и слышал все, что ему говорят. Я прибыл позднее, сам момент исцеления не застал, но беседовал с ним и опросил монахинь. К сожалению, здоровый юноша не мог более находиться в стенах монастыря. Чтоб избежать кастрации, он скрылся вместе со своим отцом.

– И этот свидетель потерян, – недовольно процедил епископ.

– Я провел дознание и все запротоколировал!

– В монастыре был духовник, патер Фернан, – вставил один из магов.

– Да, то есть, нет, – смутился магистр. – Я выгнал его, ибо монахини впали в блуд с этим конюхом, а он знал и покрывал эту мерзость. Более того, приписал исцеление себе.

– Во вверенной вашей заботе провинции царят такие нравы? Право же, подземная тюрьма будет слишком мягким наказанием за ваше самоуправство и небрежение долгом, магистр Кристобаль.

У меня в глазах потемнело, я уцепилась за рукав магистра. Тюрьма?

– Что с девушкой, магистр? – недовольно спросил епископ.

– Я ужасно голодна, – тут же сказала я. – У вас очень плохо кормят! Наверное, вы очень бедны!

От этого заявления онемели все. И магистр, и маги, и епископ.

– Ваше Преосвященство! – в тронный зал вдруг влетел стражник. – Ведьма сбежала! Ее нигде не могут найти!

– Плохо ищете! – ядовито ответил епископ и встал, тяжело оперевшись на посох. – Накормите девушку. После обеда приведите ее в мой кабинет, я желаю продолжить нашу беседу.

«Допрос, а не беседу», – подумала я, но поклонилась. Зато епископ забыл наказать магистра, было чему порадоваться.

Обед накрыли в комнатах магистра. Я позавидовала его апартаментам, но не стала жаловаться, отвлекшись на еду. Бульон с яйцом, паровые котлетки и пюре из моркови примирили меня с действительностью. А булочка с джемом и горячий чай вовсе сделали жизнь прекрасной.

Епископ явно кушал плотнее, потому что позвали меня к нему только через пару часов, я даже успела подремать на кушетке в кабинете магистра, заботливо укрытая его плащом. Сам магистр все это время хмурился и писал письма.

Кабинет епископа ничем особенным не выделялся, дорогое ароматное дерево, высокие шкафы с книгами, стулья у стены. Сейчас лишним казался только один предмет: тележка на колесиках, накрытая темным покрывалом.

– Садись, чадо, и посмотри туда, – распорядился епископ, обменявшись взглядами с магами. Все трое торчали в кабинете, как почетный караул. Один у двери, второй за спинкой кресла епископа, третий магистр у тележки. А моего не пригласили, и я за него обиделась.

Магистр у тележки снял покрывало. Сервировочный столик оказался завален всякой дребеденью, как сувенирная лавка в порту. Веера, ракушки, перья, браслетики, зеркала, гребни, флакончики, дешевые колечки, подвески, брелоки. Бисерные кошельки, сумочки, шпильки-заколки, ремешки, перчатки. Они что, думают, что смешали артефакты с побрякушками, и я тут кинусь на магию, как дурочка на бусики?

– Выбери, что тебе нравится, – предложил магистр.

Что делать? Выберу пустяки, скажут, что Кристобаль приврал в отчете и накажут его. Выберу фонящие магией вещи – вовек отсюда не выйду, заточат и начнут принудительно размножать. На что бы клюнула простушка Лотта? На вышитые надушенные перчатки, несомненно. Роскошь ведь! Веер, черный, кружевной, с золотистой цепочкой, чтоб носить на запястье. Шарфик, крупные звенящие серьги. Все это можно носить, эти вещи не несли ни капли силы. А вот ножичек, размером с указательный палец, в жестких ножнах, едва фонил. И чашечка глиняная миленькая, такая кругленькая, на три глотка, и тоже едва светится. Пойдет.

– Эти вещи тебе понравились, да, Лотта? – спросил магистр.

– Да, нир, – ответила тоном благовоспитанной девочки.

– А почему?

– Они красивые, таких ни у кого в Ринге нет, мне все будут завидовать, –бесхитростно ответила я.

Магистр завел глаза и выдохнул. Да, да все бабы – дуры, потому что бабы. Как же иначе?

– А нож?

– Нож завсегда в хозяйстве пригодится, яблоко почистить или колбаску порезать, – невозмутимо ответила я.

– А чем тебе понравилась чашка?

– Она толстостенная, значит, чай долго не остынет. Пока ехали, пили из железных кружек. Там быстро остывает.

– Ничего больше не хочешь выбрать?

– А это подарки мне от Его Преосвященства или просто так? – обиженно надула губы.

– Подарки, конечно, подарки! – стал убеждать меня маг, посмотрев на епископа.

Кажется, мне удалось убедить всех в своей глупости, алчности и наивности. Из кабинета епископа меня вывели чуть ли не силой, потому что я прижимала к груди целый ворох всякой ерунды и норовила хапнуть еще, раз дают.

– Кто сказал, что целительница с даром обязана быть умна? – утомленно обмахнулся епископ веером, отбитым магистром в честном бою с Лоттой.

– Либо брат Кристобаль ошибся, либо…

«…намеренно ввел всех в заблуждение» не прозвучало, но поняли все.

– Зачем это ему?

– Чтоб вернуться ко двору.

– Магистр Кристобаль никогда не был столь… изощрен. Он человек прямодушный, – отозвался от двери магистр Кориолан.

– Вы ведь дружили? – «вспомнил» епископ. Он обожал, когда магистры боролись за место рядом с ним, и разумеется, знал о каждом всю подноготную. Иначе не подпустил бы к себе.

– Люди меняются. Наша дружба осталась в детстве, – ответил магистр Кориолан, не опуская глаз.

– Давайте отведем послушницу в больницу, – предложил магистр Альбин, стоящий за креслом властителя. – Если она обладает даром жизни или целительским, она не сможет пройти мимо чужих страданий.

– Или в приют! Девушки любят детей и жалеют сирот, – тут же вставил магистр Скольм, бросив ревнивый взгляд на магистра Альбина.

– Одобряю, – бросил епископ. – Сводите девушку и туда, и туда, посмотрите на реакцию. Только приоденьте! А то скажут, Орден обнищал, побирушку магистры ведут. Вы, Кориолан, пообщайтесь с вашим… бывшим другом. Прощупайте его настроение.

– Аам вишьяти! – стукнул магистр себя по груди.

Епископ поморщился. Его раздражало устаревшее приветствие.

Но пока новые ритуалы только разрабатываются. Скоро, очень скоро жизнь в королевстве пойдет по-новому. И он будет стоять у истоков новой власти.

***

Меня крайне беспокоило исчезновение Черноморда. Не попал ли он в какую-нибудь ловушку? Где его искать и как вызволить в таком случае?

Свалив подачки епископа в кучу на кровать в своей келье (больше некуда было), я собиралась пробежаться по служебным ярусам в поисках фамильяра.

Однако пришла служанка и сказала, что меня переводят в другое помещение. Пришлось сгрести барахло в саквояж и последовать за угрюмой служанкой.

В новой комнате этажом выше была дверь и крохотная комнатка для нужных дел, с зеркалом, подзеркальным столиком, тазом на треноге и кувшином для умывания, с ночной вазой на возвышении. Все познается в сравнении – это просто верх роскоши по сравнению с прежним обиталищем!

Тут даже было окно! Узкое, зарешеченное, но тем не менее! И кровать пошире, и пузатый комод на кривых ногах, столик под окном и целых два стула.

– Переоденьтесь, – служанка кивнула на стопку вещей на кровати. – Не мешкайте, вас внизу ждет магистр Альбин.

Я развернула одежду и присвистнула. Однако, меня балуют! Широкая коричневая блуза с присборенными рукавами, добротная черная юбка до щиколоток, красный суконный корсаж на шнуровке. И накидка-пелерина до бедер, с капюшоном, отделанная витым шнуром. Переоделась с удовольствием. Достоинством одежды были шнурки-утяжки. Затянув шнурок на воротнике и талии потуже, не рискуешь вывалиться из блузы, а распустив его, можно одеть и могучую девушку с веслом.

– Вы ведь первый раз в столице? – Начал светскую беседу магистр Альбин. – Я покажу вам достопримечательности.

Мы не спеша покатились по улицам города в фаэтоне с откидным верхом, запряженном парой буланых лошадей. Я не стеснялась спрашивать, магистр охотно отвечал. Мы объехали Королевскую площадь, с конной статуей прадеда нынешнего короля, полюбовались издали дворцом, розово-белым, двухэтажным, осмотрели снаружи храм святого Астиона Заступника.

Поскольку я демонстрировала полную неосведомленность, меня просветили о жизни и заслугах святого.

– Храм внутри мы посмотрим в другой раз, сейчас у нас недостаточно времени, – сказал с сожалением магистр. – Там изумительные картины кисти великого Памвы.

В живописи я понимала еще меньше, чем в религии, в чем честно и призналась магистру. Мы проехались по кварталу богатых ухоженных особняков, полюбовались фонтаном у здания Королевского театра, проехали бульвар, представляющий два ряда деревьев и куцый газон. Посредине прогуливались горожане, снаружи катились открытые коляски и гарцевали всадники. Пешие и пассажиры экипажей обливали друг друга презрительными взглядами. Кажется, иметь собственный выезд – это определенный показатель благосостояния. Несколько выездов – признак солидного капитала.

– А на рынок можно? – спросила я, утомившись архитектурными красотами

– Зачем? – удивился магистр.

– Я в Ринге ходила только в храм и на рынок, сравнить цены хочется, посмотреть, чем торгуют.

– Боюсь, что…

– Вас все испугаются? Пусть меня кучер проводит!

– Да, так будет лучше, – согласился магистр. Ему вовсе не улыбалось показываться на людях с этой глупой деревенской девчонкой. Он уже пожалел, что отбил поездку у Скольма, пусть бы он мучился. С ней же совершенно не о чём говорить! Ничего не знает, ничему не училась. Простодушные восторги ему надоели уже через десять минут этой утомительной поездки.

Будет просто чудовищной несправедливостью, если девчонка действительно обладает даром. Он, учившийся с шести лет, окончивший магистерскую школу и академию, закрытый колледж Ордена, не умеет ничего особенного! Слабый дар Огня крайне эффектно выглядит в гостиных, вызывая аханье дам, но в мирной жизни практически бесполезен. Годится для поджигания дров и свечей. А в военном конфликте его убьют раньше, чем он создаст приличных размеров огненный шар.

Девчонка вернулась только минут через сорок, веселая, румяная, с леденцом на палочке, который радостно облизывала. Кучер виновато развел руками. Ребенок, мол, что с него взять? Магистр послал ему многообещающий взгляд «поговорим после». Впрочем, приодетая девушка выглядела даже миленькой. Совсем не ребенком. Юная девушка, стройная, но с вполне очерченными грудью и попой. Впрочем, на его вкус слишком тощая. Магистр, как и многие, предпочитал женщин пышных, плотных, аппетитных.

– Я покажу вам больницу, – пообещал магистр.

– А что там интересного?

– Интересно то, что она содержится на пожертвования прихожан, и ухаживают за больными монахи и монахини ордена святой Секлетеи. Тут практикуются будущие лекари.

Посмотрим. Я забралась в коляску, понимая, что все это была присказка, настоящая цель поездки начинается именно сейчас.

Собственно, ничего хорошего и не ожидала. Ни сортировки, ни чистоты. Огромный сводчатый зал с серым от грязи потолком, и длинные ряды топчанов. Кашель, стоны, проклятия, непередаваемая вонь гниющих ран, нечистот и кислой капусты. Удивительно, что кто-то выздоравливает в таких условиях.

Я даже зажала нос рукавом. Если магистр ожидал, что я тут кого-то начну с порога лечить, то он ошибся, во мне столько святости нет.

– Что скажете?

– Тут плохой управляющий. Ворует и ничего не понимает в лечении.

– Что? Откуда такие выводы? – закашлялся брат Альбин, а один из местных братьев милосердия, оказавшийся рядом, даже запнулся.

– Всюду грязь, а нечистый любит грязь! У нас в монастыре больницу мыли дважды в неделю, включая стены и потолки. Разве дорого набить чистый мешок свежим сеном? Тюфяки ветхие, вонючие и кишат клопами. Сестра Поликсена говорила, что кашляющих и поносящих надо держать отдельно, а раненых отдельно от всех прочих, потому что если раненый начнет кашлять или поносить, ему вовек не поправиться!

Лежащий на с края дедушка захлопал в ладоши.

– Так их, девочка!

– Мы делаем, что можем, – возмутился монах. Другие подтянулись и согласно загудели.

– Этого явно недостаточно! – акустика тут была превосходная, меня все слышали. И притихшие больные, и обиженные монахи. – Тут все надо вымыть с щелоком! Вытряхнуть тюфяки, сжечь все гнилье…

– Что тут происходит?

В толпу монахов, взирающих на меня с негодованием, влетел полный лысый мужчина в бархатном малиновом кафтане и начал кричать, что он-де тут главный и лучше знает, как лечить больных. А какая-то глупая пигалица ему не указ! И средств нет! И вообще, пошла прочь! Тут люди делом заняты!

Брат Альбин искренне наслаждался видом подавившегося воздухом толстяка, когда тот обнаружил скромно стоящего позади всех магистра «Щита Бренны».

– Магистр! Какая честь! А…

– У Ордена к вам есть несколько вопросов, почтенный нир Локка.

Толстяк будто сдулся и вытер пот с лысины большим белым платком.

– Вы, почтенные ниры, приступайте к работе. Девушка работала в госпитале при монастыре святой Секлетеи, и успехи там в исцелении были поразительные. Она подскажет вам, что надо делать! Не спорить, выполнять! – внутренне ухмыляясь, но внешне оставаясь серьезным, брат Альбин пошел за толстяком в его кабинет. Давно он добирался до этого казнокрада.

Десяток монахов смотрели на меня откровенно недружелюбно. Ха! На меня поставщики и не так еще смотрели!

– Вы двое – кипятить и носить воду! Вы – помогаете неходячим больным выйти во дворик! Вы – выносите тюфяки и сжигаете труху, которой они набиты! Выбитые чехлы кипятить в самом большом котле с щелоком! Больные, тут надо прибраться! Пожалуйста, погуляйте во дворе, там для вас расстелят одеяла вот эти двое добрых братьев. Швабры и тряпки имеются? Ведра, щетки? Серное или дегтярное мыло? Отлично!

Монахи оказались неплохой рабочей силой, приученной к труду и дисциплине. Через час в палате пахло свежим деревом и полынью, я приказала залить все углы и обдать все топчаны кипятком с полынью, от паразитов. Со стремянки братья обмахнули потолок от пыли. Швабрами вымыли стены. Самую капельку я помогала, ведь старались мужики не за страх, а за совесть! Просто у мужчин и женщин немного разные критерии чистоты.

Чистые тюфяки, набитые свежим сеном, занимали места на окуренных паром топчанах. Вымытые больные в холщевых сорочках боязливо столпились у входа.

Старательные монашки увидели, что творится в больнице и организовали помывку во дворе. Вскрыли кладовку с новыми халатами и сорочками для больных, которые не разрешал брать начальник. Умницы! Списали на приказ магистра. Нашлись и ширмы, и новые одеяла. Сразу стало намного уютнее. Чисто и красиво. Кажется, это был конек Лотты: делать красиво.

– Прям дышать стало легче! – сообщил дедушка, укладываясь на свой топчан.

Осталось распределить, кого куда устроить и отгородить ширмами. Кто молодец? Я молодец!

– Нира… а к нам не зайдете? – низенькая монашка теребила серый передник. – Что у нас можно улучшить?

Родильное и детское отделение были не так ужасны, как мужское. Почище. Но и там нашлось, к чему придраться. Мне хватило рассказов коллег о ужасах роддомов, так что куда смотреть, я знала. Точно не в бумажки!

Дети хныкали, а две нянечки из монахинь сбивались с ног.

– Кто тут у нас такой шумный? Болит животик? А мы его погладим. Я песенку спою, и животик не будет болеть!

Я замурлыкала над кроваткой всем известную колыбельную.

– Чудо, – выдохнула через пять минут монахиня, оглядывая спящих детей.

– Я вам слова скажу, хотите? Будете петь сами.

– Мы гимны поем, псалмы… – задумчиво сказала вторая монахиня.

– Псалмы для бога. А детская песенка – для детей. Каждому свое.

– Запишите, нира! Это же какое всем выйдет облегчение! – горячо попросила нянечка.

– Я плохо пишу, вы лучше сами, – слукавила, не желая выдавать, что писать могу на любом языке. Вдруг не на том начну? Для меня-то они одинаковы.

До приюта мы не доехали. Пока брат Альбин проверял счетные книги (магистр оказался счетоводом и казначеем Ордена, однако!), пока стража уволокла бывшего начальника в тюрьму, пока прислали временного управляющего больницей, прошло немало времени. На улицах совсем стемнело.

– Альбин, ты огорчил меня. Столько времени потратил и ничего не узнал! – епископ с досадой шлепнул ладонью по подушке, которые прислужник собрал у изголовья, чтоб старик мог сесть. Столик для завтрака стоял у него на коленях.

– Властитель! Мы ищем черную кошку в комнате, где ее нет. Это совсем глупенькая, необразованная девушка. Свежая, как глоток родниковой воды. Она просто умеет наводить чистоту и порядок! Это ее природа, а не дар. Кто-то вышивает, кто-то печет пироги, это такое мелкое женское умение. Магии она не применяла, у меня не один амулет не сработал.

– А исцеления? – ворчливо спросил епископ.

– Не было исцелений. Ни одного прыщика не исцелила, не говоря уже о ранах или язвах.

Епископ задумчиво повертел золотую ложечку, которой кушал яйцо всмятку на завтрак.

– Простите, я испортил вам аппетит, – спохватился брат Альбин.

– К меня давно нет аппетита, – отмахнулся епископ, давая знак, чтоб столик убрали.

***

К дурацкой утренней службе я свою комнатку давно покинула. Не могла спать, тревожилась о фамильяре. Вот как проснулась в три часа ночи, будто шилом кольнули, так и не смогла больше уснуть. Поэтому встала, оделась, и пошла шнырять по хозяйственным и служебным помещениям. Когда к четырем начался шум и движение, спряталась в кладовке. А пока все будут на службе, осмотрю нижние ярусы. Ведь фамильяр туда должен вернуться, он же не знает, что меня переселили.

Теоретически он меня должен ощущать, но мы слишком мало вместе. При крепкой связи я даже его глазами могла бы видеть, но пока приходилось обходиться своими собственными. Не очень из меня ведьма пока вышла. Я скорее, фея чистоты. И индикатор магии. Внизу сосущие силу линии были толще. Пожалуй, даже толще, чем в мастерских. То есть, те, кто тут спит и работают, просто корм и батарейка. Расходник. То-то тетки такие изможденные.

Кладовки, складские помещения, прачечная, сушилка, гладильная, огромные котлы для кипячения белья. Мыловарня. Котельная, уголь, какие-то брикеты, наклонный желоб, по которому их спускают в подвал. Поскольку тут не оказалось ни одного человека, я решилась позвать.

– Черноморд! Дух Черной лисы, отзовись! Черноморд! – эхо тут же затихло в узких низких переходах. Уши давило уже ощутимо болезненно, будто я опускаюсь на большую глубину. Поворот, еще один и я отступила перед черной жижей. Бассейн? Нефть? Это что вообще такое? Прямо на коричневой плитке пола густая жидкость медленно колыхалась, маслянисто поблескивая. Коридор здесь уходил под углом вниз, и жидкость достигала скошенного потолка. Озадаченная, я посмотрела на жижу. Даже прикасаться не хотелось. Запах… собственно, особенно ничем не пахло. Немного фенолом, немного ацетоном.

Чтоб туда лезть, надо скафандр надевать. А у меня даже прутика нет пощупать плотность. Фу! Гадость какая.

Пришлось развернуться и топать назад.

В районе кухни началось шевеление, шаги, голоса. Служба кончилась. Да тут всем молоко за вредность надо выдавать за посещение таких служб!

Ссутулившись, бледные женщины сидели за длинным столом, вяло ковыряясь в тарелках с кашей. Стеснительные ходят голодными! Поэтому я взяла чистую миску, зачерпнула себе каши и села за стол, ухватив еще и кусок хлеба с сыром. Никто и головы не повернул.

– Она здесь, нир магистр! – вошел слуга, а следом за ним магистр. Из тех, кто присутствовал при эпической «раздаче подарков».

А мне плевать, я сначала кашу доем. Пшеничная, и даже на молоке.

– Почему вы завтракаете в людской столовой? – возмутился магистр.

– В господскую не приглашали, – я облизала ложку.

– Но… но вы могли приказать принести вам еду в комнату!

– Кому приказать? Вчера я никого дозваться не могла, заблудилась. Чудом магистра Кристобаля встретила. У вас ко мне какие-то вопросы, магистр?

– Скольм. Магистр Скольм. Я хотел пригласить вас на прогулку.

– Прогулка – это хорошо. А ничего, что раннее утро и нормальные люди еще спят? Или у вас принято гулять на рассвете? В такое время прислуга только на рынок идет, а я там уже вчера была.

Магистр замолчал, а я спокойно доела свой бутерброд. Выпила чай, сказала «спасибо» и пошла на выход.

– Ведите, куда вы там хотели меня пригласить.

«Брат Альбин прав, девчонка совершенно неотесанная», – подумал магистр. Но вежливо спросил о моих пожеланиях и предпочтениях. Учитывая, что город я совершенно не знала, мне было все равно, куда ехать.

– Не желаете осмотреть собор Астиона?

Я пожала плечами. Собор, так собор.

После собора был Королевский парк. Туда пускали не всех. Но магистрам Ордена приглашение было не нужно. Гвардейцы взяли под козырек смешных касок с перьями, и мы прошли в парк.

К моему удивлению, несмотря на ранее утро, в парке было довольно много народу. Вообще-то, если верить классикам, светские люди только с балов разъезжаются под утро, дрыхнут до обеда, а потом разъезжают с визитами. Вставать с рассветом – удел поденщиков! Приличные люди раньше одиннадцати не принимают! И не вылезают из кровати, светя помятой мордашкой. Я всей душой была за это правило!

Однако магистр объяснил, что король встает чрезвычайно рано, вот придворные и подстраиваются. Да, гадские жаворонки готовы весь мир под себя переделать, наплевав на чужой сон. Читала я как-то сентенцию одной дамочки, которая сетовала, что присутственные места начинают работать с девяти, ужас-ужас, она-то с пяти на ногах! А кафе-блинные-пельменные вообще обнаглели, открываются в десять-двенадцать! Жаворонков голодом морят!

Нам навстречу шла группа дам в придворных платьях. Декольте, пестрые ткани, банты-ленты-кружева. Хы, а я читала, что декольте уместно только для балов. Утром поскромнее туалеты надевают. Но это у нас, видимо, тут таких правил не было.

– Поклонитесь, это королева, – прошептал магистр, застывая в поклоне.

– Встаньте, магистр, к чему такие церемонии, – произнес приятный грудной голос, и мы послушно распрямились.

Королеву делает свита, и я безошибочно могла сказать, какая из дам королева, судя по осторожной предупредительности остальных дам, отстающих на полшага. Холеная астеничная брюнетка с надменным взглядом и идеальной осанкой. Типа «селедка вяленая».

– Как забавно! Вчера один магистр раскатывал по бульвару с простолюдинкой, сегодня другой гуляет по парку! – рассмеялась королева. – Мне очень любопытно, у Ордена сменились цели и задачи? Неужели не нашлось людей попроще, чтоб показать приезжей провинциалке столицу?

– Я передам Его Преосвященству ваши пожелания, Ваше Величество, – вежливо ответил магистр.

– Милое дитя, – сказала одна из фрейлин.

Все подхватили, что да, я очень мила.

– Чем же вы заслужили такое внимание Ордена? – темные цепкие глаза королевы остановились на моем лице.

– Меня считают ведьмой, Ваше Величество, – я захлопала глазами, а дамы испуганно отпрянули.

– Ведьмы должны гореть на костре, а не бродить по королевскому парку! – возмутилась королева.

– Вы замерзли, Ваше Величество? – наивно спросила я.

Во-первых, ветерок лизал шею и обнаженные плечи, во-вторых, некоторые фрейлины явственно ежились, в-третьих, тут каждая вторая заработает воспаление легких! И хорошо, если не чахотку! В-четвертых, думать о костре в прекрасный солнечный день будет только замерзший человек.

– Давайте вернемся! – раздался жалобный хор.

– Какая наглость! – королева смерила меня взглядом, развернулась и пошла в другую сторону.

Магистр набрал в грудь воздуха. Наверное, считал про себя до двадцати. Или до ста?

– Кто вас тянул за язык?! – прошипел он.

– Королева спросила, я только ответила, – притворилась непонимающей.

– Но это ложь! Никто вас не считает ведьмой! Иначе вы уже находились бы в темнице! В цепях и колодке на шее!

– Значит, меня отпустят домой?

– Нет. Пока мы не разберемся в вашим даром, не отпустим.

– Так зачем мы тратим тут время? Разбирайтесь!

– Я хотел предложить отвезти вас в сиротский приют.

– Еще одна грязная, нищая богадельня? – Я грустно опустила плечи. – А вы сами разве не можете навести там порядок? Мне совсем не хочется туда.

Мрачный магистр подсадил меня в фаэтон, и мы поехали обратно, на епископское подворье.

Королева хороша, но она совсем не показалось мне злобной колдуньей. Просто властная, капризная, избалованная женщина. Пусть она ездит по приютам, это ее работа, в конце концов.

А мне надо найти Черноморда!

Едва фаэтон остановился, хмурый магистр Скольм повел меня куда-то по переходам и коридорам. Остановился перед мощной дверью с полукруглым верхом и постучал кольцом, торчащим из пасти льва.

– Я занят, будьте вы все прокляты! – раздалось гневное из-за двери.

– Брат Фиделиус, нужна ваше помощь!

– Приходите послезавтра! А лучше на той неделе!

– Магистр, дело срочное!

– У всех срочные дела! Когда мне заниматься своими?! – лязгнул засов, дверь распахнулась.

Я зажала ладошками нос, чтоб не рассмеяться вслух. Безумный ученый, любимый персонаж фильмов, мультфильмов и комиксов! Седые волосы до плеч, на голове обруч с зеркальцем, как у лора, многократно прожженная мантия в разноцветных пятнах.

Магистр Скольм заискивающе улыбнулся и вытолкнул меня вперед.

– Не можем разобраться с даром, магистр.

– Вскрытие покажет, – буркнул брат Фиделиус, безо всякого интереса взглянув на меня.

– Нет-нет, вскрывать нельзя! Она нужна живой и здоровой! – перепугался брат Скольм.

– Сами тогда и разбирайтесь! – брат Фиделиус взялся за ручку двери, явно намереваясь ее закрыть.

– Брат Фиделиус! Это приказ епископа! – топнул ногой магистр Скольм, подталкивая меня вперед.

– А я выполняю предыдущий его приказ! И работы еще очень много! – возмутился Фиделиус, отталкивая меня от двери.

В следующий момент я взвизгнула и метнулась в лабораторию сумасшедшего ученого, нырнув под его локоть. Там, в глубине комнаты на столе, заваленном всякой всячиной, в стеклянной цилиндрической банке лежал мой пропавший фамильяр.

За моей спиной захлопнулась дверь. Ворча что-то негодующее, брат Фиделиус кинулся к колбе на штативе, где кипело какое-то зелье.

Я же кинулась к банке с Черномордом. Только бы он был жив! А то этот живодер мог уже и чучелко набить.

– Не трогай тут ничего! – рявкнул магистр.

В этот момент колба взорвалась, заполнив вонючим дымом лабораторию. Я тут же грохнула банку об пол, схватила вялое пушистое тельце и нырнула под стол.

Магистр метался по комнате, размахивая грязной тряпкой и с хрустом давя осколки. Выпалив проклятие, он схватился за метлу, сообразив, что крупные осколки собрать легче, чем стеклянную крошку. Двумя могучими взмахами он смел мусор в кучу у двери и распахнул окно.

– Мой демон! – взвыл магистр, обнаружив пропажу. – Свеженький, живой демон!

Я торопливо засунула лисозмея за пазуху. Грудь значительно прибавила в объеме и количестве. Но ведь магистр поглощен наукой, до девичьих ли прелестей ему? Две там груди или три? Там лежала голова Черноморда и ткань блузы чуть встопорщилась.

– Я столько опытов запланировал! – сокрушался ученый. Наконец он спохватился, что пропала не только банка с ценным экземпляром. – Эй, девчонка, ты где?

– Тут, магистр! – пискнула я из-под стола.

– Вылезай! – приказал магистр.

Я подчинилась.

– И что мне с тобой делать? – почесал в затылке брат Фиделиус.

– Давайте я тут приберусь? – жизнерадостно предложила я.

– Ни в коем случае! Не смей! Руки прочь! Потом мне не удастся все так удачно разложить!

Оставалось только фыркнуть. Ученый творил в совершенном хаосе. Диком и безумном. А меня всегда учили, что порядок в голове соответствует порядку в доме! Остальное просто лень и неряшество!

Брат Фиделиус вытащил из-под стола высокий табурет, смахнул с него стопку записей, засаленную обгорелую тряпку, обглоданную кость и несколько сломанных карандашей.

– Садись! И отвечай на вопросы! – сам ученый предпочел ходить из угла в угол, мусоля жидкую бородку. Судя по ее виду, с одной стороны, покрашенной синей краской, и подпаленной с другого боку, стать окладистой лопатой ей не грозило, так яростно ее дергал брат Фиделиус. Расспросив, что со мной делали, магистр захихикал.

– Бездарные неучи! Тупицы! Скудоумные пузыри! Неси сюда живо вещи, которые ты выбрала у дурачка Эмилиана! – распорядился он. – На, – сунул мне в руку лохматый клубок. – Приведет тебя обратно!

Что, правда?! Путеводный клубок? Как в сказках?

– Некогда доработать форму, – слегка смущенно сообщил ученый. – Квинтэссенция правильного пути, заключенная магическим посылом в бечевке… а, все равно не поймешь!

– Потрясающе! – чистосердечно восхитилась я. – Вы гениальный изобретатель, мэтр!

Ученый порозовел и улыбнулся.

– Возможно, из тебя выйдет толк. Да! Устами ребенка, как говорится… – пробормотал он и распахнул дверь.

Я помчалась по коридору, прижимая к себе теплое тельце.

В своей комнате вытащила Черноморда, осмотрела. Ран не было видно, но в магических травмах я ничего не понимаю. Попыталась напоить, но вода вытекала обратно. Глаз фамильяр не открывал, лежал обессиленной тряпочкой. Но он дышал и сердце билось ровно. Будь это кот, я бы отвезла его к ветеринару. Но тут были одни живодеры.

Я устроила зверька между подушек, слегка прикрыв одеялом, чтоб не видно было от входа. И вернулась в лабораторию, прихватив чашку и ножик.

– Давайте хоть подмету, – предложила я.

За краткое время моего отсутствия комната стала еще более захламленной, хоть это и казалось невозможным. Ходить по стеклу, хлебным коркам, мятым бумажкам, обглоданным костям и комкам глины совершенно не хотелось.

– Отстань! – рявкнул магистр, скрючившись за конторкой в углу, где он лихорадочно что-то писал.

Я пожала плечами и взяла в руки метлу. Видно, ею редко пользовались древко было шершавым, а не гладким и лоснящимся. Очень тихо, на цыпочках, я стала аккуратно сметать мусор. Корзина в углу была полна, и я задумалась.

– Покажи, куда тут мусор убирают? – присела над клубком.

Тот крутнулся вокруг своей оси, и покатился за дверь.

Когда ученый оторвался от записей, я успела подмести и помыть полы (за исключением пятачка в углу), вытряхнуть шторы, намотав тряпку на метлу, смахнула пыль со шкафов и полила несчастный скукоженный росток в большой кадке под окном. Поскольку фонящей магией от кабинета ученого никого не удивишь, нагло воспользовалась бытовыми заклинаниями. Разбросанные листки сложились в стопку, обломанные карандаши заточились и заняли место в стакане, лабораторная посуда заблестела.

Я даже за обедом сходила на кухню. Знаю я этих увлеченных магистров, пока тарелку под нос не сунешь, не поймут, что давно проголодались. Заодно сама поела и Черноморду отнесла тарелку еды и кружку молока.

Ученый покрутил носом, его глаза сфокусировались на подносе, прикрытом салфеткой.

– Ваш обед, магистр, – почтительно сказала я.

– О! – дважды магистра просить не пришлось, он тут же придвинул поднос к себе, отбросив салфетку. – Рагу, колбаски, запеканка… ум-мн-мн!

Магистр проворно заработал ложкой.

– Вот! – Сказал он, сыто отдуваясь. – Глупая девчонка и то знает, как следует ухаживать за гением! А эти только требовать могут! «Скорее, брат Фиделиус», «Сделайте немедленно, мастер Фиделиус», «Это приказ, магистр Фиделиус!», – передразнил он кого-то противным голосом.

– Ужасно! – подтвердила я. – А как вы демона поймали? Неужто тут был живой демон?

– Скорее, детеныш, – поскреб бородку магистр. – Взрослый бы не полез за леденцами в банку. Простое заклятие парализации. Через сутки само спадет.

Я успокоилась и повеселела.

– Наверное, осколок колбы ударил в банку и сшиб ее на пол, – рассудил ученый и я с готовностью закивала. А как же, так и было, сама видела!

– А что вы сейчас делали?

– Варил сыворотку правды, последнее время ее требуют просто канистрами! Не понимаю, за что получают деньги служба дознавателей, если ни одного допроса не могут провести без зелья! – возмутился ученый. Тут он оглядел кабинет и глаза его расширились. – Как ты это сделала?

– Я ничего не делала, только подмела, – пискнула, подумав мельком, не пора ли нырять под стол.

– Это же… это просто ужасно! – воскликнул магистр, оглядывая комнату.

Я расстроилась.

– Ужасно красиво!

Что? Магистр схватил перо и начал быстро черкать по листу бумаги.

– Вот! – он протянул мне листок. – Ты назначаешься моей помощницей с жалованьем два золотых в месяц, с проживанием и питанием! Отнеси коменданту! А это – тому недоумку, который тебя сюда привел! – магистр протянул мне второй листок, свернув его в трубочку и запечатав.

– Хорошо, магистр, – сунула листки в карман и быстро собрала посуду, пока магистру не пришло в голову идея пошвырять ее в угол. Судя по мусору, который я унесла во двор, он так делал регулярно. Шепнула клубку:

– Отведи к коменданту, пожалуйста!

Навигатор послушно покатился по коридорам.

Полный, осанистый, усатый комендант читал бумажку уже третий раз и смотрел на меня с полным недоумением. «Что магистр во мне нашел?» – читалось в его взгляде.

– Фиделиус совсем спятил, – чуть слышно прошептал он.

Но, по всей видимости, в местной табели о рангах даже спятивший ученый был намного выше коменданта. Мне выдали коричневую мантию, фартук и нарукавники.

– Возьми, – мне протянули латунную бляху с затейливым гербом епископского подворья. – Пропуск во внутренние помещения, универсальный ключ и защита от охранных заклинаний. Носить на теле, чтоб был контакт с кожей. По этому талону кормят и заселят.

– У меня уже есть комната, можно ее за мной закрепить?

– Можно, – отмахнулся комендант и шлепнул печать.

Магистр Скольм был не так благодушен и покладист.

– Да что же это такое?! – взвыл он.

Я его отлично понимала, я же развернула записку прямо в коридоре. Подумаешь, восковая печать! Чуть подогрела и удовлетворила любопытство.

«Сущеглупые дождевые черви, именующие себя магистрами! Настолько погрязшие в пороках и интригах, что не видят дальше своего носа! Девица Лотта из Ринги не имеет ничего общего с ведьмовством, а того, кто в ней увидел злокозненную ведьму, надлежит разжаловать из магистров и пороть нещадно кнутом на городской площади, чтоб не позорил Орден своим скудоумием! Дара нет (подчеркнуто трижды), имеются обычные человеческие способности, которые ведьмой никого не делают! См. главы 1-3 Руководства по поиску вредоносной магии. Без уважения, бр. Фиделиус».

– Да мы и сами знаем, что дара нет! – закричал в потолок магистр Скольм, будто брат Фиделиус мог его услышать. – Но что-то же есть!

Магистр Скольм побегал по кабинету, затем с подозрением уставился на меня.

– Ты читала? – затряс он запиской.

– В школу не ходила и учителей мне не нанимали, магистр, – ответила чистую правду. Лотту не учили читать, она сама научилась. А индикаторы правды каждому магистру выдают, у кого кольцо, у кого кулон.

– Как можно такое епископу показать? – простонал брат Скольм. – Это же немыслимо!

Я состроила постную физиономию. Проблемы магистров меня не касаются.

– То есть, брат Фиделиус ничего не обнаружил?

Я отрицательно помотала головой.

– Так и скажу Его Преосвященству! – записку магистр быстро-быстро порвал на мелкие клочки и выбросил в камин. – Сколько от тебя проблем! – вздохнул он, глядя на весело вспыхнувшие огоньки. – Раз ты бесполезная пустышка, то гнать тебя надо из подворья! В шею! А Кристобаля…

Он хищно уставился на мою шею, и я отступила на шаг.

– Меня нельзя гнать, – плаксиво протянула я и вытащила бляху. – Вот! Я тут работаю!

– Что?! – взревел магистр. – Да что ж такое?

– Магистр Фиделиус взял меня помощницей, – с достоинством ответила я.

– С какой радости?! Девчонку с улицы! Чести стать его лаборантом добиваются лучшие ученики школы! И никто еще больше месяца не выдержал!

– Я не с улицы, а из монастыря, – возразила обидчиво. – Должно быть, ваши лучшие ученики куда хуже наших послушниц!

– Уйди! – Магистр прикрыл глаза. – А то я тебя убью на месте!

Когда я, посмеиваясь, возвращалась к себе, заметила странную вещь. Там, где я проходила, псевдозащитные плетения истончались и гасли. А за моей спиной снова разгорались. Хм, а не дело ли в бляхе? Вот почему магистры и доверенные сотрудники бегают вполне бодро, изможденными не выглядят. Но далеко не все, потому что бляхи выдают тоже далеко не всем.

У многих гербы еще и на одежде вышиты, должно быть, не просто, как опознавательные знаки. У меня на мантии и фартуке вышито «AE», Atrium episcopi, подворье епископа, значит. Без гербов. Про обережные вышивки книга мне попадалась, она в саквояже лежит. Надо почитать. Хотя сейчас есть более насущные проблемы. Быстро проведать Черноморда и идти на место работы. Вдруг в записях безумного ученого найдутся ответы на многие вопросы? Он тут по науке самый авторитетный товарищ, у кого и спросить, как не у него?

Молодое тело требовало движения, и я бежала по коридору вприпрыжку, пока за углом не впечаталась в широкую грудь.

– Лотта! – меня сжали крепко, но бережно.

А в следующий миг на меня обрушился потолок. Ну, судя по ощущениям. Ноги ослабли, голова закружилась, а рот магистра Кристобаля жадно терзал мои губы. Мои руки обхватили его за шею собственническим жестом. Вот и началось «восемнадцать плюс», мелькнула в голове проворно уползающая последняя здравая мысль. Тело Лотты выгнулось, с губ сорвался тихий стон.

Так много чувствовать хрупкое тело не привыкло и просто отключилось.

Очнулась и тут же вскочила, отчего мокрая холодная тряпка скатилась со лба на колени. Потолок и диванчик знакомый, я снова в гостях у магистра.

– Ч-ш-ш, осторожней, – магистра Кристобаль выглядел виноватым и встревоженным. Как нагадивший в углу кот, знающий о грядущем наказании.

– Простите, магистр, я кажется, упала в обморок.

– Это вы меня простите, Лотта, я вас сбил с ног, – взгляд магистра вильнул в сторону. Ага, не признается, что целовал сироту? Ну, и ладушки. Сделаю вид, что не помню ничего. Я потрогала пальцами слегка саднящие и распухшие губы. От обморока только такие и остаются, само собой.

– Мы же договорились быть на «ты», магистр Кристобаль, – укорила я магистра. Он сам разрешил. Действительно, его это развлекало всю дорогу.

– Прости, Лотта. Я хотел спросить, как у тебя дела.

Как? Боком, раком, вверх ногами, разнообразно и кучеряво. Магистр только ахнул, узнав, что я за одной утро успела вызвать неудовольствие королевы и удовольствие магистра Фиделиуса. Но бляхе-талону обрадовался.

– Вам тут ничего странным не показалось? – спросила я.

– Странностей много, – кивнул магистр и сжал красивые губы. Не желает продолжать? Ага, он тут один будет сражаться за правое дело, а мое дело – умирающему герою утереть смертный пот и прочитать отходную молитву. Так порядочные героини и поступают в здешних романтических историях. Что героиня возьмет дубину и пойдет гвоздить ею врагов направо и налево, сочинителям и в страшных снах бы не привиделось. Не положено!

– Мне пора идти, – совсем я не заметила, как руки магистра держат мои и рисуют круги на запястьях!

– Да, конечно, – согласился магистр, не отпуская моих рук.

– Кристобаль!

Глаза магистра вспыхнули золотистыми звездочками. Завораживающе красиво на фоне темного шоколада зрачков.

– Скажи еще раз!

– Магистр Кристобаль, меня дела ждут!

Ноги отказываются идти, сердце колотится, ладони становятся влажными. Телу хочется быть тут, и ощущать деликатные поглаживания магистра. Любоваться на его мужественное лицо, высокие скулы, нос с чуть заметной горбинкой. И губы у него такие восхитительно нежные! Как лепестки у розы! Кудри мягкие, крупными кольцами так красиво обрамляют лицо, что пальцы нервно вздрагивают, желая зарыться в этот гладкий черный шелк…

Встряхиваю головой, с усилием прогоняя любовный дурман. Нельзя! Нельзя раскисать! Выдернула руки из его хватки. Кристобаль с удивлением посмотрел на них, будто раньше не замечал, как битые четверть часа гладит меня по нежном месту, где ниточкой бьется пульс под голубыми жилками.

Следующие дни не происходило ничего особенного.

Я не ходила на рассветную службу, потому что мне запретил брат Фиделиус. Ему нужна энергичная помощница, а не вялая муха! Меня больше никто не будил в половине четвертого, и я безбожно дрыхла до семи. Завтракала в другой столовой, для личных слуг, курьеров, секретарей и прочих служащих. Кормят тут лучше, порции больше. Это хорошо, потому что черный хлеб прачек и истопников Черноморд не ел. Такую морду корчил, что я его в сердцах отправила воробьев ловить. Или мышей. Кого поймает, пусть того и ест.

Питомец дулся, чувствуя себя виноватым, что так бездарно влез в ловушку. Банка парализовала мелкого воришку, а магистр чрезвычайно обрадовался редкой добыче и долго рассуждал, какие опыты стоит произвести со зверьком. Правда, считал его мелким бесом, демонической сущностью шестого порядка. Это создания пакостные, вредоносные и коварные, поэтому сверху магистр накрыл банку сонным заклинанием.

Сутки фамильяр отсыпался, потом два дня изображал умирающего и голодающего. На третий день я воззвала к его совести. Мне что, самой рыться в бумажках магистра? Да у меня знаний не хватит! Кто тут шнырь библиотечный и летучий каталог?

Чистоту я за эти дни в мастерской навела почти стерильную, пощупала и осмотрела все приборы, сунула нос во все ящики и углы, только ничего не поняла. Кстати, плетения в кабинете магистра были именно защитными, он в первый же день настроил на меня пропускную систему. Те, что в коридорах служебного крыла и в храме, были совсем другими.

Ножичек я прихватила удачный, но к нему должен был идти парный, о чем сказал брат Фиделиус, осмотрев мои трофеи. Действуют по принципу живой и мертвой воды. Одним ножом отрезаешь, вторым сращиваешь. Мой – соединяющий разделенное. Но без пары он не действует.

Чашечку магистр долго крутил в руках, но потом признал, что это детская поделка кого-то из школяров, имитация легендарной Чаши Исцеления. Ту вымесили из синей глины эльфы, оплетку выковали гномы из лунного серебра, закалили пламенем дракона и свойства она имела самые удивительные. Разумеется, ее давно никто не видел, хотя все время искали.

Я из своей чашки пила кофе и ничуть не сожалела. Зато напиток все время оставался горячим! Это ли не волшебство? Мне вполне хватит. Ух, как я в свое время ненавидела холодный кофе! Поставишь кружку у монитора, сделаешь два глотка, а тут или сообщение от клиента или позвонит инженер-монтажник, пока всем ответишь-разрулишь, кофе безнадежно остыл.

Сегодня магистр пришел взъерошенный и злой из мастерских, и засадил меня за разбор и сортировку своих записей за последние годы. Какое-то там плетение потеряли и делают уже пару лет совершенно не то, что нужно!

Ругательски ругал какого-то Сифа́ста (начальника мастерских) и Скольма (ответственного за проект).

Я пыталась мягко указать на мою, мягко говоря, некомпетентность в этом вопросе, но магистр отмахнулся. Повесил на стенку плакат и сказал, что это то самое. Нужное. Сличить картинку сумеет и ребенок, найти отличия достаточно элементарной внимательности.

Так что весь день я складывала бумаги в две большие кучи – где было что-то похожее, и совершенно не подходящее. Потом разберу по датам и элементам. Устала, как собака, и решила прогуляться минут десять.

Кстати! Давно собиралась кое-что сделать! Я прихватила длиннющий держатель, заправила в лапки небольшую колбочку и пошла на нижний ярус.

С тех пор, как я надела коричневую мантию местного техперсонала, для меня не стало преград. А где преграды пытались возникнуть, достаточно было показать бляху.

Сегодня черная жижа выиграла еще три сантиметра у плиточного пола. Я сделала мелом новую отметку, и встав на цыпочки, зачерпнула колбой гадкую субстанцию. Заткнула пробкой горлышко и понесла в лабораторию. Пусть мастер определит, что это такое.

– Лотта, где ты ходишь! – напустился магистр.

– Брала образцы! – браво доложила я, глядя честным глазами. Магистр не переносил лени и бездействия, и всячески поощрял активность.

– Что еще за образцы?

– Прачки жаловались, что подвал затопляет вот этим! – я вытащила из-за спины держатель и сунула магистру под нос.

Прачки, конечно, не жаловались, они из-за своей постоянной апатии ничего не замечали. Как будто черная жижа в коридоре – это нормально и правильно.

Магистр прищурился, вгляделся в колбу и отпрыгнул на три метра, повалив стопку папок. Заметался, затем выхватил керамический горшок особой прочности и приказал поставить колбу туда, не прикасаясь руками. Я аккуратно опустила колбу, куда следовало и разжала лапки держателя. Магистр тотчас закрыл горшок бюгельной крышкой с замками.

– Это что-то опасное? – уточнила я недоверчиво.

– Более, чем ты думаешь! Мне надо к епископу! Матрикс первородной Тьмы – признак того, что кто-то на подворье балуется самой черной из запрещенных магий! – магистр Фиделиус начал срывать с себя рабочую мантию.

– Епископ в курсе, и боюсь, участвует в этом! – крикнула я.

– Ты говоришь ерунду, епископ не может, он же глава епархии!

– Его можно убедить, соблазнить, запугать, купить, как и каждого сановника!

Брат Фиделиус посмотрел на меня безумными глазами, комкая мантию.

– Какие дикие предположения! Или… ты что-то знаешь?

– А вы знаете, что лежит на кафедре в храме?

– Модулятор, – тут же уверенно ответил магистр. – Прибор для усиления речи и создания приятного тембра голоса. Я сам его придумал и смонтировал. У патера Жильберта на редкость неприятный голос, визгливый и пронзительный, у прихожан болела голова после его проповедей, он и попросил меня о помощи. Я отсек высокие частоты и…

– А ему нужно для этого стягивать энергию со всего храма?

– Что за чушь! – вспыхнул магистр. – Там замкнутый контур, гармонические колебания поддерживаются кристаллом!

– А как давно вы были в храме? – вкрадчиво спросила я.

Магистр поскреб бородку.

– Гм-гм… года три? Два точно, нет, пожалуй, все-таки три. Или три с половиной. Вот как придумали дурацкую рассветную службу, так я и не ходил.

– А стоило бы сходить! Вы человек знающий, многоопытный, вы бы сразу заметили неладное, раз уж мне бросилось в глаза несоответствие канону. У нас в монастыре совсем не так служили!

Магистр непонимающе хлопнул глазами.

– Я сварю кофе и все-все вам расскажу. С самого начала.

Со дня приезда в столицу, если быть точной. Все магистру ни к чему.

– Этого просто не может быть! – заявил магистр через полчаса, когда кофе и рассказ подошли к концу. – Тут, в сердце Ордена, на подворье епископа, темная скверна? Такого не может быть никогда!

– Но кто-то же балуется? – указала глазами на керамическую банку.

Магистр нервно подергал бородку.

– Я должен все проверить! Поговорю с патером Жильбертом, что за новый канон они ввели. Схожу с приборами… где эта дрянь просачивается?

–– На нижнем ярусе. За котельной. Магистр, это может быть опасным. Вот вы не интересовались, что происходит в мастерских, а там собирают не те артефакты уже долгое время. Вы не ходили в храм и вдруг пойдете – это может насторожить врагов!

– Такое ощущение, что тебе не шестнадцать, а шестьдесят! – пробормотал магистр. – Но ты права! Глупо рисковать собой, когда я в шаге от величайшего открытия! И тайну такую никому не доверишь… говоришь, все местные магистры знают и участвуют?

– Опасаюсь, что все или большинство. Возьмите с собой не местного. Меня сюда привез магистр Кристобаль. Он благородный и честный человек.

Девичье сердечко всколыхнулось в груди. Вот ведь невовремя!

– Кристобаль Торрес? Сын епископа? – удивился брат Фиделиус.

Глаза у меня полезли на лоб. Мой магистр, сосланный в Рингу – сын Его Преосвященства?

– А как же? – высшим церковным чинам нельзя жениться! Женишься, так на нижнем уровне и останешься, сельским патером.

– Если это тот мальчик, которого я помню. Брюнет, с темными глазами, верно? Ему лет, наверное, под тридцать сейчас будет.

– Примерно так. Двадцать пять – двадцать восемь. Магистр, расскажите!

Брат Фиделиус подергивая бородку, рассказал. Ничего нового. Жениться нельзя, а любить можно. Почти у каждого магистра постоянная любовница, а то и сожительница в доме под видом экономки. И дети у многих имеются.

Мать Кристобаля была известной кружевницей и отличалась редкостной миловидностью. Вкупе с точеной фигуркой: где надо – узко, где надо – пышно; и легким веселым нравом, девушка могла женихов рядами составлять. Но она метила выше сапожников и плотников, гончаров и кузнецов. Лакеи из хороших домов тоже ее не прельщали. Даже камердинер барона Грима оставил ее равнодушной.

Ей приглянулся аколит3 в главном храме, вчерашний семинарист Эмилиано Аридон. Высокий, красивый и очень серьезный юноша, участвующий в службах и преподающий детям святое слово. Много ли времени понадобилось красавице Ферми́н? Вовсе нет. Молодость падка до наслаждений. Эмилиано происходил из старинной, очень хорошей семьи, где был третьим сыном. Это и определило его судьбу. Первый сын – королю, второй войне, третий церкви.

Фермин Торрес не пожалела о своем выборе. Хороший домик, достойное содержание, красивые и здоровые дети, которых родилось трое за десять счастливых лет. Эмилиано обожал свою Фермин, баловал и любил детей. Фамилию свою дать не мог, так что же, ерунда это! Однако в эпидемию желтой лихорадки потерял всех, кроме старшего, Кристобаля. Очень тяжело переживал пресвитер Аридон свое горе. Замкнулся в себе и отвернулся от всех привязанностей. К чему они, если так ранят?

Нет, отец не бросил девятилетнего Криса Торреса. Определил в младшую школу Ордена, благо кое-какой дар у мальчика проявился к водной стихии.

Виделись они редко, само звучание фамилии сына напоминало Аридону об утраченном счастье и причиняло боль. Школа, колледж, академия при Ордене. Эмилиано Аридон счел, что сделал для сына все, что мог. А чтоб никто не обвинил его в незаконной протекции, служил молодой магистр Торрес три года в самой дальней горной крепости, затем три года в захолустном Ванахе, за морем. Епископом Аридон стал пять лет назад. И твердо намерен был стать архиепископом, а затем и патриархом.

– Он с ним так ужасно разговаривал… – всхлипнула я. Мне было безумно жалко Кристобаля. – Как с чужим!

– Они и есть давно чужие друг другу, – вздохнул брат Фиделиус. – Но мальчиком он был честным, справедливым, серьезным и добрым. Надеюсь, и теперь кое-что осталось.

– Магистр добрый, – горячо подтвердила я, вытирая непрошенную слезу.

Тело Лотты вихрем эмоций требовало немедленно бежать к Кристобалю и поведать ему, какой он замечательный. Но я сдержалась, буквально зубами за остатки силы воли! Надо и мужчинам дать себя проявить, а то я мир спасу, а им обидно будет.

– Я не понял! – возмущенно пискнул Черноморд.

– Чего не понял?

Черноморд вспорхнул мне на плечо, ощутимо вцепившись коготками, и обнюхал мои волосы.

– Ты что, не переспала с ним?

Я вытаращила глаза на наглое животное. С кем?

– Ой, ду-у-ура! – лисозмей закрыл лапками глаза и начал раскачиваться.

– С чего ты взял, что я с кем-то обязана была переспать? – ледяным тоном поинтересовалась у бесстыжего фамильяра, ссаживая его с плеча на стол. – Он сорвал с меня белье, продвигаясь поцелуями к пульсирующему местечку, жаждущему прикосновений? Только кто?

– О-о-о! – Черноморд со стоном упал на спинку, растопырив лапки. Полежал немного, изображая конвульсии, затем открыл желтые глаза. – Про инициацию забыла?

Я мученически завела глаза в потолок.

Инициация важна для ведьм природных и урожденных! Я маг или ведьма? Требую ясности! Неужели так важно развести ноги и позволить тереться внутри себя чужим гениталиям? Это приятно? Мой прежний опыт говорил, что не слишком. Просто мужчина пользуется не своими руками, а моим телом для достижения наслаждения. И вот ни капли не весело! Грубые неумелые мужчины отвращают от интимной жизни множество искренне любящих женщин. Терпеть супружеские обязанности в таких обстоятельствах действительно тяжкий труд, требующий солидного материального возмещения. Я понимаю, когда крышу сносит и людей кидает к друг другу, как приливной волной, там ничего не поделаешь. Даже в любовь верю. Правда-правда. Она существует. Но любовь духовная и плотская разные вещи. Но мне-то сейчас зачем все это?

Бренвийон патриархальная страна, невинность – дурацкий, но культ, позволяющий мужчинам считать, что именно он – отец детей. Глупость, между прочим, но мужикам не докажешь. Вдруг я встречу хорошего человека, с которым можно будет договориться? Тут все-таки прав у женщин маловато, заботливый и покладистый муж – настоящее сокровище, которое я не упущу. Раз уж тут так принято, надо подстраиваться под мир.

– Ты замуж собралась? – вопрос фамильяра меня заставил задуматься.

Пока не хотелось. Согласно закону, муж – твой господин и может регламентировать абсолютно все стороны жизни. И деньги все у него. От отца или старшего брата переходят к мужу, минуя женские лапки. Нет, куча женщин только и мечтает, чтоб их кормили-поили-наряжали и ублажали, но… как-то это унизительно? А Лотта совсем молоденькая девушка, чтоб с ней по-настоящему считались. Пигалица, соплюшка, а не солидная матрона, пережившая трех мужей. Так что пока отложим вопрос с замужеством. Не горит. Я поспешила перевести тему.

– Ты тут все облазил? Есть что-то интересное?

– Кое-что нашел. – Лисозмей надулся от гордости. – Идем в сад, покажу!

Я думала, тут только стены и брусчатка. Нет, оказался вполне приличный сад, правда, тоже окруженный с трех сторон высоченными стенами. С четвертой стороны была галерейка, откуда можно было спуститься по лестнице в царство зелени и цветов. На крыше галереи сидели нахохлившиеся горгульи.

Черноморд потащил меня вприпрыжку к боковой аллейке.

– Смотри! – он указал мне на довольно уродливую, на мой взгляд, статую.

Высокая костистая женщина из черного мрамора, в короне, с вертикально стоящим мечом, на который она сложила руки. Лицо у нее было тоже неприятное. Скульптор приукрашать эту женщину явно не стремился. Длинный нос, тонкие губы, надменный взгляд. Глаза он сделал не плоскими, отчего многие статуи кажутся слепыми, а максимально рельефными, и свет попадающий в дырочки зрачков, создавал ощущение, что статуя смотрит.

– Ведьма натуральная, – сделала я вывод и поежилась.

– Бери выше! – фамильяр прыгнул на пьедестал, вскарабкался и устроился на голове статуи. – Это королева Рагона, бабка короля Фредерика. У нее тут усыпальница.

Змеиный хвост Черноморда улегся колечком на щеку мраморной королевы, придав облику изумительную законченность.

– Почему здесь, а не в главном соборе? – удивилась я, обходя статую по кругу.

– Почем я знаю? – лис почесал задней лапкой ухо.

Хм. Черная магия, запрещенная…

Я из запрещенных только некромантию могу предположить. Но она вроде тоже на пользу храму служит, призраков там погонять, проклятие снять. Это как раз по церковной части. В Ордене этому наверняка учат. Еще в сыскном деле некромантия крайне полезна. Общественно неодобряемая деятельность, но это всех магов касается. А не к этой ли королеве идут ниточки силы?

– Нам надо к ней в склеп! – решительно сказала я.

– Да ты что?! – шарахнулся лисозмей. – Что ты там делать будешь?

– Надо поглядеть, что там творится. Вдруг она встает по ночам?

– Упырица?! – Взвизгнул Черноморд. – Да ни за что! Я фамильяр честный, по чужим склепам шляться не желаю! Придумала тоже. Я упырей боюсь!

– Я тоже боюсь, – призналась я. – И знаний маловато. Хорошо, только снаружи посмотрим, может, чего и разглядим. Сейчас глянем и ночью сходим.

– Зачем ночью? Ночью спать надо! – занервничал фамильяр.

– Так может, тут ночная жизнь оживленная, а мы спим и ничего не знаем?

Ночью идти не потребовалось. Разлитые нитки знакомых плетений над склепом превращались в настоящие канаты и вкручивались в высокую крышу склепа, образуя светящуюся зеленоватым светом воронку.

Так-то ничего страшного при свете дня не наблюдалось: очень изящный, облицованный мрамором домик, разве что окна лишь намечены резцом, даже что-то вроде балкончика имеется, козырек над входом. Высеченные из камня финтифлюшки, витые полуколонны, статуи в нишах. Высокая ажурная башенка. Миниатюрный макет строгой готической часовни, а не хижина добродушных гномов.

– Они что, не видят? – я покрутила кистью, указывая на жгуты силы. – Тут же маг на маге и магом погоняет!

Лис пожал мохнатыми плечиками.

– Братья, какая куколка! – раздался глумливый голос и резкий свист.

Я обернулась. К склепу шли вразвалочку трое парней. Местные адепты или семинаристы, судя по синим распахнутым мантиям. Рожи довольные, улыбочки мерзкие, чувствуют предстоящее развлечение. Я одна, а их трое.

– Мальчики, шли бы вы в другое место, – вздохнула я.

– Ты кого назвала мальчиками? – возмутился самый долговязый. – Мы мужчины, и тебе это докажем! Добавки еще попросишь!

– Чур, я первый, – облизнул губы конопатый пончик.

Можно было побегать и повизжать, но не хотелось радовать уродов.

– Ай! Меня укусил кто-то! – вдруг дернулся третий.

Черноморд тяпнул его за ногу, а потом вытащил свой змеиный хвост на дорожку.

– Змея! – заорали три голоса. Адепты шарахнулись от склепа.

– От укуса плоскохвоста умирают за десять минут, – сочувственно кивнула я. – Беги к целителю!

Подвывая, укушенный помчался из сада. Переглянувшись, дружки последовали за ним.

– Какого еще плоскохвоста? – обиделся Черноморд и свернул свой хвост кольцом. – Ничего он не плоский!

– Ой, не бери в голову, ляпнула первое, что вспомнила. Вроде ядовитей кобры в десять раз, только людей не кусает, потому что это морская змея, у нее зубы глубоко в пасти, и до кожи человека не достанут. Они рыбой питаются. Спасибо, что выручил! Ты настоящий защитник! Герой!

Черноморд приободрился и распушился.

– Только вот непонятно, что с этой штукой делать, – я снова повернулась к склепу.

– Нам такое не под силу, – честно признался Черноморд. – И Кристобалю не под силу. Тут сильный маг нужен, некромант-ритуалист.

– Будем делать, что можем, – решила я. – Подергаем за нитки в нижнем ярусе. Все людям облегчение выйдет.

Этим мы и занялись.

Шныряли по коридорам для слуг, где я ночевала первую ночь, и разрывали линии, где потоньше. При приближении моей служебной бляхи линии сами усыхали и скукоживались. Оставалось только прижигать обрывки, чтоб не срастались заново.

Беспринципные сволочи эти маги, между прочим, себя защищают, а низовой персонал пусть помирает, отдавая силы злодейскому заклятию. В разрывах, хулигански хихикая, рисовала три буквы. Это Черноморд смущенно посоветовал, слышал, что от них сила великая. Эхваз, Альгиз, Иса.  Почти русская «М», затем трезубец вверх растопырками и латинская «I». Защита от магического воздействия. Чистой водой, пальцем на стене. Вода высохнет, сила останется.

Я посомневалась, что подействует, но мне же было совсем не трудно это нарисовать, у Черноморда-то лапки! Я в двух местах и те самые три буквы нарисовала, такое меня бешенство разобрало при виде безучастных, еле шевелящихся служанок. Честно говоря, работницы из них те еще были.

Мы этот вопрос с фамильяром тоже обсудили и решили, что королева женщина, ее нельзя пичкать одной мужской энергией. Требуется женская для равновесия и гармонии. Не зря же двуединство Инь-Ян придумали?

Вот и держат служанок тут, выжимая, как лимоны над жарящейся рыбкой.

Черноморд обещал похаживать и поглядывать, не придет ли кто починять магическую «проводку». Я ему строго-настрого наказала никого не кусать, на глаза не показываться и не шалить. Главный злодей точно такими мелочами заниматься не станет, нам бы проследить, откуда ноги растут. И куда ведут следы, которые эти ноги оставляют.

Я живо пробежалась по мастерской с ежедневной уборкой, вытерла пыль, и уже раздумывала, не пойти ли пообедать, как в дверь постучали. Мастер Фиделиус не стал бы стучать в дверь собственной лаборатории.

Меня охватило дурное предчувствие. Но дверь следовало открыть. Я прихватила метлу на всякий случай и распахнула дверь.

– Магистр, это она! – завизжал конопатый полный адепт, ныряя за спину сурового носатого магистра.

– Это я, – согласилась сразу. – Я работаю у мастера Фиделиуса. А что случилось?

Магистра смерил меня взглядом, охватывая сразу все: фартук, метлу, косынку. Рост, вес, возраст, ауру, темперамент.

– Адепт Вика́р, вы утверждаете, что эта особа наслала на вас проклятие, в результате которого вы и двое ваших друзей покрылись прыщами?

– Она, больше некому, – буркнул адепт, чуть высунувшись из-за мантии учителя.

– Дара нет, – магистр обернулся и слегка встряхнул адепта за шиворот.

– Магистр, но это она!

– Нира… – обратился ко мне магистр.

– Лотта.

– Нира Лотта, эти трое оболтусов вам не навредили?

– Нет, магистр, не успели. Одного укусила змея, и они убежали.

– Адепт Вика́р! Не представляю, где вы могли подхватить проклятие, но конкретно эта служанка не сумела бы ничего подобного наложить при всем желании. Двойка вам за чтение аур, щитовые чары, отражение атак в составе команды и навыки первой помощи при магическом загрязнении. За ложь десять ударов розгой.

– Но, магистр! Мы и так пострадали! – взвыл адепт, и я только сейчас разглядела, что его лицо покрыто сплошь гнойными красными прыщами.

– Нира Лотта, прошу прощения, – магистр вежливо кивнул мне.

Я с облегчением захлопнула дверь.

Глава 23

– Что с артефактами, Скольм? – епископ прервал чтение толстой книги, когда в его кабинет проскользнул магистр Скольм.

– Властитель, брат Фиделиус неожиданно явился в мастерские и страшно раскричался, что в схему внесены изменения. Чуть не побил мастера Сифаста.

– Он же никогда не интересуется давно выполненными заказами! С чего его понесло вдруг в мастерские?

– Не знаю, властитель. Он становится все более безумным с каждым днем. Но, к сожалению, никто лучше его не выполнит расчеты. Мы лишились части контуров, которые магистр Фиделиус счел испорченными и выбросил, но за несколько дней нагоним. К полнолунию все будет готово.

– Хорошо. Ремесленников много, гениев единицы. Придется терпеть.

– Не знаю, важно ли это, но Фиделиус взял к себе ту сиротку из монастыря, что привез Кристобаль. Однако подтвердил, что она пустышка.

– Это уже не имеет никакого значения. Пара недель, и наш замысел осуществится, – епископ сладко улыбнулся в предвкушении.

– Да, властитель, – магистр Скольм почтительно поклонился.

***

До самого вечера магистр Фиделиус где-то бродил. Случай, как я поняла, беспрецедентный: обычно он сидел в мастерской безвылазно, тут же ел, тут же спал.

Пришлось оставить ему ужин под салфеткой на столе и пойти к себе к комнатку.

– Я все узнал! – костяное сердечко на хвосте фамильяра щелкнуло, выбивая щепку из оконной рамы.

– Это не повод ломать мебель! – возмутилась я, ловя планирующего с форточки Черноморда. Форточку приходилось оставлять открытой, потому что Дух Черной лисы проходить сквозь стены не умел. Невидимым мог прикинуться, запросто отвести глаза, через щель проникнуть, а вот просочиться сквозь камень нет. – Ты так разъелся, что скоро будешь не лисозмей, а бегемотодракон!

– Пожалела кусок хлеба любимому фамильярчику?! – взвыл лис. – В тот момент, когда я принес важные и секретные сведения?

– Выкладывай! По труду и награда будет. Тут есть куриные фрикадельки, и я их съем сама, если притащил ерунду!

– Где фрикадельки, где? – запрыгал Черноморд. – Ты лучшая из хозяек!

Рысью лис помчался к столу, где ждала тарелка с фрикадельками.

– Ритуал через две недели, в полнолуние! – прочавкал лис.

Я опустилась на кровать. Две недели – это хорошо. Хуже было бы, если ритуал планировался завтра. Хитроумный Фиделиус обязательно что-нибудь придумает, а отважный Кристобаль кинется в бой. А я такая девочка-девочка буду махать с балкона платочком и вопить воодушевляющие кричалки. «Мой магистр лучше всех, Бренны щит он и доспех!».

Утром я вошла в лабораторию и ахнула.

Судя по обрывкам бумаг и разбитой посуде, магистр бушевал. Вернулся поздно и разнес всю мастерскую. Сам брат Фиделиус спал на диване в алькове, прямо в сапогах, распространяя густой винный дух.

Тремя пассами я ликвидировала беспорядок, думая, как лучше подступиться к магистру. Ага, отмою его тем самым заклинанием чистоты на поле боя, которое первым на себе испытал Черноморд в библиотеке.

Где-то там в кладовых я видела кадушки с солеными огурцами. Пойду отолью немного в высокий стакан. Рассол с хреном, лаврушкой и смородиновым листом точно магистру не повредит. Я же умру от любопытства, пока он проспится! Да, и магистра Кристобаля тоже надо проверить, если они надрались вдвоем… да, это мужской метод борьбы с проблемами. Что же они такое неприятное узнали? Что неприятное, я не сомневалась.

Что тут, на подворье епископа, вообще может быть приятного?

Поставив мерный стакан на стол, я побежала в комнаты Кристобаля. Ноги сами несли, будто обрели крылья. Эх, дурочка Лотта! Он магистр, ты нищая сирота, он маг, ты непонятная зверушка. Поматросит и бросит. Даже поматросить придется долго уговаривать, он же порядочный человек, с принципами. Он-то видит то же, что и все – тощую невзрачную девчонку с рыжими косичками.

Мне повезло, что брат Фиделиус вообще ко мне прислушался, но на то он и гений, он бы и с пятилетним малышом разговаривал абсолютно серьезно, если бы тот его натолкнул на умные мысли. Не думаю, что магистры вообще общаются с прислугой или обсуждают с ней важные дела.

Никто бы и слушать не стал. Метлу в руки и вперед, грязь никто не уберет! Нет, рассол – это самое меньшее, чего заслуживает мастер Фиделиус.

С этими мыслями я зашла к магистру Кристобалю. Прошла прихожую и кабинет на цыпочках, и заглянула в спальню. Чтоб в следующий миг ахнуть и прижать пальцы к губам. Магистр был не один! Босых ног из-под одеяла торчала не одна пара. А светлые длинные волосы, разметавшиеся по подушке, никаких сомнений не оставляли: ночь магистр провел весело, с огоньком.

Сердце заколотилось, в горле возник комок, мешающий дышать, а из глаз брызнули слезы. Вот тебе благородный, порядочный, и вообще, хороший человек! Я бросилась прочь из покоев лживого магистра. Он может, тут уже все бордели в округе прочесал, а я думала, занят делами Ордена!

В себя пришла в дальней кладовой, куда забилась порыдать. Нет, мне такие реакции тела совсем не нравятся. Я взрослая женщина, я знаю, что мужчинам переспать, что стакан воды выпить, захотелось и выпил, что такого-то? Это у нас любовь – морковь, репа, брюква и другие овощи. Ну, пока душа трепетная и мягкая. К тридцати-сорока там такие рубцы появляются, что куда там танковой броне. И когда ты начинаешь к мужчинам относиться так же просто, без лишних сантиментов, используя по потребности, тут они и обижаются, и ноют, и требуют чувств. А кончились чувства! Раздавлены грязными сапожищами.

Ну, привел магистр девку, ну и что? Мир рухнул? Точно, как увидит это распухшее красное лицо, так и рухнет. Как у многих рыжих, у Лотты была нежная, чувствительная кожа, сейчас покрытая некрасивыми красными пятнами. Мне самой это заклинание теперь нужно, для умывания. И лед на веки.

Шмыгая носом, вышла из кладовой, чтоб едва не споткнуться о двоих парней в синих мантиях адептов. Они чуть ли не обнюхивали стену и пол, держа в руках какое-то артефакты.

– Ты что там делала? – взвился один, прожигая меня подозрительным взглядом.

– Белье пересчитывала! А вы тут что делаете? Это служебное помещение!

– Не твое дело!

– Говорите, кто вас прислал, иначе я стражу кликну и брату-эконому пожалуюсь! Что вы тут шныряете? У нас одеяла пропадают! – наступала я.

– Не ори, дура! Мы выполняем задание магистра Скольма!

– Вы осторожней выполняйте, там дальше коридор затоплен.

Адепты обменялись взглядами. «Что несет эта дура?» – перевод не требовался.

– Проверю, – один из адептов лениво пошел вразвалочку по проходу.

Я сложила руки на груди и прислонилась к стене. Второй адепт теребил в руках артефакт, видимо, не желая при посторонних ползать на карачках. Раздался вскрик, потом топот.

– Бежим, Марк, бежим! – адепт промчался мимо с грацией антилопы, высоко подбрасывая ноги. На ходу он схватил товарища за руку и поволок за собой. Артефакт, жалобно звякнув, выпал из ослабевшей руки.

– Что за… – донеслось из-за поворота.

Я подхватила артефакт и сунула в карман. Пригодится. Магистр разберется.

Магистр Фиделиус уже не лежал, а сидел и громко стонал, держась за голову обеими руками.

– Пейте, магистр, – милосердно подала ему мерный стакан, вмещающий пинту, с зеленоватой мутной жидкостью.

– Яду мне! – потребовал магистр со стоном. – Яду!

– Непременно! – пообещала коварная я, придерживая стакан, чтоб он не выскользнул из трясущихся рук магистра. – Вот только наварю свеженького!

Магистр сделал несколько больших глотков, муть в глазах чуточку рассеялась.

– По нижнему ярусу бродят адепты с артефактами. Они увидели тьму и убежали с криками.

– Курс? Имена? – подскочил магистр и закашлялся, подавившись.

– Вы издеваетесь? Там уже никого нет, куда вы собрались? Но при них было это, – я покачала артефактом перед его глазами. – Это что?

– Индикатор силовых потоков, – магистр прочистил горло. – Ты сможешь узнать этих адептов? Надо срочно выяснить, кто их послал!

– Одного зовут Марк, и они сказали, что выполняют приказ магистра Скольма.

– Скольм всегда был себе на уме, – привычно дернул бородку магистр.

– Думаю, после горячего супа вы почувствуете себя лучше.

– Убери, меня тошнит! – Магистр охая, встал и поплелся к шкафу с зельями. – Приму лекарство и все пройдет.

Он с хлопком вытащил пробку из флакончика и залпом выпил.

– Ох, и давно же я не пил! – лицо магистра порозовело, а глаза приобрели прежний хищный блеск.

– Повод был достойный?

– Достойный?! Да они тут все с ума посходили! Патер Жильберт два года, как лишен права отправлять службы! Вместо него служит выскочка Руджер! Подхалим, лгун и карьерист! Пришлось ехать к Жильберту домой!

– И зачем подхалиму Руджеру модулятор голоса?

Брат Фиделиус каркающе рассмеялся.

– А это не модулятор! Это мощнейший накопитель, который я когда-либо видел! Ума не приложу, зачем такой нужен! Его мощи хватит, чтоб вместо дворца устроить ровную и гладкую площадку! Да что там, половину столицы можно снести! Дурачок Аридон совсем спятил, если считает, что сумеет справиться с такой мощью! Там полный круг магов не справится!

– А что сказал патер Жильберт?

Лицо магистра посуровело.

– Это не для девичьих ушей! Приготовь мне парадную мантию! Пойду к Аридону!

– Не ходите, магистр! – я ухватила его за рукав. – Епископ просто прикажет вас заточить в башню! Вы же сами убедились, что тут творятся страшные дела! Без его ведома ничего бы не началось! А ритуал состоится через две недели!

– Какой еще ритуал? Откуда ты знаешь?

– Подслушала.

Магистр уставился на меня так, будто на мне полосочки появились.

– Но делать же что-то надо! – вскочил он.

– Надо, – кивнула я и начала загибать пальцы. – Выяснить, что за ритуал, кто поддерживает епископа во дворце, кто его помощники здесь, подменить накопитель на модулятор, заранее, до ритуала вывести с подворья адептов и слуг, поймать злодеев с поличным, обезвредить и сдать королю! Получить заслуженную награду, и жить долго и счастливо!

Магистр снова рассмеялся, потом погладил меня по голове.

– Умница! Только все будет не так.

– Не так? – моя улыбка увяла. А как? Вечная память, портрет на могилке и статья в энциклопедии? Но брат Фиделиус со мной это обсуждать точно не собирался.

– Иди позови ко мне магистра Кристобаля. И принеси обед! Я зверски голоден!

– Обед принесу, а к магистру не пойду. Он не один, – насупилась я.

– В каком смысле?

– В прямом! Он… с женщиной! – выкрикнула я и расплакалась, уткнувшись в передник.

– Этого только не хватало! Что он, на публичную порку нарывается? Запрещено приводить сюда шлю… посторонних женщин!

Я заплакала еще горше. Резкая боль вдруг пронзила живот, я скрючилась и упала, не удержавшись на ногах.

Причина излишней плаксивости оказалась проста и банальна.

У Лотты наступили критические дни. Девушки в Бренвийоне созревали намного позднее, так что раньше Лотта не знакома была с проявлениями женской физиологии. Мешочки, набитые мхом, с лентами, чтоб привязывать к поясу под платьем, потрясли мое воображение. Этому миру точно не хватало тампонов и прокладок! Непременно введу их в обиход. Как только разберемся с черной королевой, так сразу.

Сейчас же я могла только лежать в кровати, обняв живот, поджав ноги и тихонько скулить.

Фиделиус меня выставил из мастерской после вердикта лекаря, сообщившего, что я вовсе не умираю. Мне дали настойку мяты с ромашкой, а от пилюль с каннабисом я сама отказалась, вызвав негодующее фырканье лекаря. Да-да, кокаин принимали от зубной боли и использовали, как капли от насморка, а героин синтезировали, как средство от кашля для детей и взрослых. В этом мире пока не знали, что такое наркотики. Зато у них магия! Интересно, к ней есть привыкание?

– Ты что тут валяешься? – форточка скрипнула, пропуская Черноморда. Как обычно, он тут же прыгнул на меня сверху. Была у него такая милая привычка моститься на самом высоком месте.

– Убью! – пообещала я слабым голосом. – У меня живот болит!

– Отравили?! – ахнул фамильяр.

– Дурак!

– Так лечись! У тебя же справочник есть!

Я громко застонала от собственной тупости. Действительно, в практикуме по бытовой магии был небольшой раздел про мелкие травмы: порезы, укусы, ожоги, ссадины, заклинания от головной боли, насморка, простуды и прочих мелких недомоганий. Все, что не требовало усилий лекарей. Я же сама вроде целителя, так какого черта страдаю? Cura tе ipsum!4

– Сфи́не си́не па́ру’ас, би́не ко́пу ре́ду’ваз! – прошептала я, гладя многострадальный живот. «В животе царит покой, боль снимаю я рукой». Вообще-то заклинание было предназначено от обжорства, но думаю, поможет и в данном случае. Действительно, под рукой разливалось приятное тепло, впитываясь в кожу. Повторенное трижды заклинание полностью убрало все неприятные симптомы, и я удовлетворено вздохнула.

– Ну, что нового нарыл, черная морда? – одеяло полетело в сторону.

***

Епископ в золотой парче и накидке из горностая принимал сан Патриарха. Прибыли епископы из Дешана, Орвилля, Тара. Завистливыми глазами они смотрели на венец, лежащий на подушке хорошенького мальчика в белом стихаре. Мальчик преклонил колени и протянул венец, блеснувший золотом и брызгами драгоценных камней. Епископ опустил венец на свою голову недрогнувшей рукой. Драгоценная реликвия Бренвийона теперь принадлежит ему! Эмилиано Аридону! Патриарх Аридон подождал, пока на его шею опустится широкая золотая цепь с гербом Бренны. Скоро тут будет висеть новый герб. Его герб! Новая династия Аридон! И страну переименуем, Аридония – очень даже благозвучное название. Или без «А», Ридония? Благословенный Ридонат!

Патриарх выпрямился и обвел собравшихся горделивым взором, собираясь сказать положенные слова. Но двери храма вдруг распахнулись, за ними бушевала непроглядная мгла.

В сводчатый зал шагнула она. Королева Рагона, со своим мечом, в неизменно черном платье, которое она носила после смерти венценосного супруга, Фридерика Четвертого.

Епископ кинул в сторону начальника стражи короткий повелительный взгляд. Тот выкрикнул приказ, и стража, до того момента стоящая неподвижно навытяжку у стен, обнажила клинки и бросилась на ведьму.

Рагона с легкостью подняла свой меч. Блестящий клинок описал широкий полукруг. Хрипы, всхлипы, стук отлетевших голов и бренчание панцирей падающих тел. Тонкий визг взвился под купол и тут же перешел в хрип. Нервной девице на колени упала голова начальника стражи, обрызгав кровью из рассеченных жил платье и лицо.

Рагона даже не сбилась с шага. Ее горящие глаза устремлены были только на корону.

– Приветствую королеву, – сказал патриарх. – Ты пришла поздравить меня?

– Я пришла за своим венцом, – Рагона направила клинок в сторону Аридона и струйки крови по лезвию стекли вниз тяжелыми каплями. Безобразные кляксы испачкали белоснежный ковер. Алые кровавые розы на снегу.

– Он мой по праву! – да он за этот чин столько совершил! Скольких предал, подставил, оболгал, сколько сановников подкупил!

Рагона расхохоталась и неимоверно быстрым колющим движением воткнула клинок в его грудь. Прямо под медальон с гербом Бренны.

Епископ закричал и вскинулся на кровати. Грудь болела, саднила больше обычного.

– Сон, просто сон. Все пройдет прекрасно, я уверен! – Сказал сам себе епископ, растирая ноющую грудину. Метко отправленной подушкой епископ разбудил прикорнувшего возле кровати ученика.

– Подай мне снадобье из сундучка и кубок с водой!

Мальчишка, сонно моргающий припухшими от сна глазами, принес требуемое. Епископ отсчитал пять капель из фигурного флакона, потом подумал и добавил еще две. Тщательно закрыл флакон, взболтал и выпил снадобье. Горько-вяжущий вкус обволок язык, и епископ почувствовал, как успокаивается заполошно колотящееся сердце, утихает грохот в висках и болезненная ломота в затылке.

– Ну почему эти целители не могут делать вкус снадобий хотя бы приемлемым! – с досадой произнес епископ, требуя подать уже воды с мятой и лимоном. – Хочется просто выплюнуть собственный язык!

Жаль, что привезенная Кристобалем девчонка не оказалась целительницей. Да будь хоть ведьмой, он подождал бы, пока она его не исцелит, милосердно даровав после этого ей легкую смерть. Толпе-то все равно, жгут живую ведьму или ее труп. Кристобаля он даже в мыслях не называл сыном. Он был слишком похож на свою мать, а вспоминать прошлое епископ не любил. И не собирался.

Мальчик послушно налил новый кубок.

Епископ глянул в окно. Он ненавидел, когда окна закрывали шторами, и они у него выполняли исключительно декоративную роль. Эмилиано искренне считал, что уставшему человеку никакой свет небес не помешает спать, а спать, когда солнце взошло – непростительный проступок. Он придерживался этого правила с юных лет, и требовал того же от подчиненных. Король с радостью следовал этому правилу.

Утро только занималось. Епископ понял, что больше не уснет и отправил отчаянно зевающего мальчишку прочь. Он почитает и подумает.

***

Когда я вошла в мастерскую, магистры увлеченно трясли листами чертежей, тыкали пальцами и карандашами в спорные места. Не зря я вчера разложила все листы по порядку – исходная модель и с поэтапными изменениями. Спорили магистры о том, какие свойства должен иметь получившийся артефакт.

– Доброе утро. Простите, магистр Кристобаль, не знала, что вы здесь, принесла завтрак только на одного! Сходить еще за порцией? – безукоризненно вежливо, но сухо и официально спросила я.

– Благодарю, Лотта, я не голоден, – Кристобаль цепко посмотрел на меня.

– Да, свари нам лучше кофе! – приказал магистр, хватая с подноса ватрушку. – Тройной! С перцем и имбирем!

– Да, магистр, – я покорно отправилась к хитрому агрегату, творению брата Фиделиуса. Эх, не видел он настоящих кофеварок! Чтоб и эспрессо, и капучино, и латте!

– Магистр, вам не кажется странным, что деревенская девочка научилась за три дня управляться со столь сложной техникой? – шепотом спросил Кристобаль у брата Фиделиуса.

– Деревенская – не значит дурочка! Она весьма смышленая и понятливая девица. Я доволен. Впервые на моей памяти бумаги правильно разобраны, в лаборатории все блестит, а я сыт! – брат Фиделиус похлопал себя по животу.

– Это меня и настораживает, – пробормотал Кристобаль.

– Девочка умеет ладить с вещами! Это талант, если хотите!

– А кто ее к вам привел?

– Брат Скольм. А к чему вы клоните? Кто ее в столицу привез, а?

Магистры посмотрели в угол, где Лотта, тихонько мурлыкая песенку, возилась с кофейными чашками.

– Действительно, глупости, – выдохнул Кристобаль. – Я лично ее видел в Ринге, где никакой брат Скольм не успел бы ее завербовать.

– Он привел ее ко мне для детального исследования, – кивнул брат Фиделиус.

Оба магистра расплылись в улыбках, принимая чашки кофе. Слишком радостных.

– Ты пока не нужна, иди погуляй!

Я поблагодарила магистра и пошла, куда сказано. Гулять. Мрачно бродила по саду, пиная камушек, когда меня окликнули.

Снова те трое адептов!

– Ну? – недружелюбно отозвалась я.

– Сними свое заклятие! – потребовал, покраснев, конопатый пончик.

– Ваш учитель вам ведь все объяснил! У меня нет дара!

– Раз нет дара, то… – начал неуверенно долговязый.

– Значит, она ведьма! – с торжеством объявил укушенный. Мало его тяпнул Черноморд. – А ведьмы легко развивают и пополняют резерв мага! Чур, я первый!

Да чтоб вам опухнуть, недоросли озабоченные! И полную задницу чирьев!

Недогрызенный адепт протянул ко мне руку и вдруг замер. Его глаза округлились, он ойкнул и схватился за штаны сзади.

– Ты что сделала?! – заорал он.

– Убирайся, пока облысеть не пожелала!

Разумеется, именно в эту минуту появился брат Альбин. Мой провожатый в больницу. Вел он себя очень прилично, и я вполне благожелательно его поприветствовала.

– Адепты Викар, Сэлл, Дирон, – мягко сказал магистр. – Почему вы кричали?

– Она нас прокляла!

– Видимо, за дело?

Легко краснеющий Викар побурел и понурился.

– Лотта?

Я не имела никакого желания их выгораживать. Поэтому с чистой совестью наябедничала про развитие резерва с моей помощью, которое адепты намеревались провернуть второй раз против моей воли.

– Она просто не поняла нас! Мы лишь хотели познакомиться и пошутили!

Оболтусы дружно закивали. Шутники.

– Ах, я такая неотесанная, не привыкла к столичным ухаживаниям! – я приложила руку к сердцу.

Губы магистра чуть дрогнули. Он тут же приказал адептам убираться, и они пошли, несколько скованно и неуверенно передвигая ноги.

– В одном они правы, юная ведьма слишком большое искушение для магов.

Я открыла рот от неожиданности.

– Но магистр, меня же проверяли! Я не ведьма!

– Все ли маги об этом факте осведомлены? Возьмите, – он протянул мне небольшой бронзовый ключик. – Это ключ от личного сада Его Преосвященства, куда не могут зайти посторонние.

– А он не будет против?

– Властитель слишком занят в последнее время. И предпочитает гулять ранним утром.

– Спасибо, магистр! – я опустила ключ в карман передника.

– У меня в столице собственный дом, неплохая конюшня, есть экипаж. В средствах я не стеснен, – магистр пошел рядом по дорожке.

– И вы это все хотите предложить мне?

– Вы намного умнее, чем кажетесь, – хмыкнул магистр. – За ваш первый раз я готов щедро заплатить. И постараюсь, чтоб вам понравилось.

Лотта бы заплакала и убежала. Почувствовала бы себя оскорбленной и униженной. Будь я девушкой в своем мире, я бы пощечину дала. Наверное. Сейчас я даже глазом не моргнула. И не такое приходилось выслушивать. Вообще, есть хоть одна женщина, которой бы не пришлось выслушивать гораздо более гадкие предложения? От четырнадцати и до сорока я их наслушалась вдоволь. Магистр еще был достаточно вежлив и тактичен. Так что никаких глупых пощечин и вида оскорбленной невинности строить не стала.

– Я очень ценю ваше предложение и всесторонне обдумаю его.

– Вам все равно понадобится покровитель. – Добавил магистр. – У меня отличные перспективы. Меня собираются повысить, возможен перевод архимагистром в отделение Ордена в Поморье. Это власть над целой провинцией. Огромное поместье, беззаботная и благополучная жизнь.

– Я вам очень признательная за откровенность, магистр Альбин. Но я ведь не люблю вас.

– Что такое любовь? Необузданная страсть, которая быстро прогорает, оставляя лишь угли, или спокойное ровное пламя симпатии, которого хватит надолго? Я ведь вам не противен?

– Вы видный мужчина, – кивнула я. – Просто неожиданно все.

– Понимаю. И буду ждать вашего решения. В отличие от адептов-недоучек я знаю, что ведьму ни к чему нельзя принуждать, будет только хуже, – брат Альбин улыбнулся одними глазами и шепнул: – Я никому не скажу.

Проводила высокую фигуру магистра глазами и вытерла внезапно выступивший пот. Магистр убежден, что я ведьма. И да, для девчонки из захолустья это шикарное предложение. Больше мне вряд ли кто-нибудь когда-нибудь предложит. И внешне магистр неплох: сероглазый блондин, стройный, не слащавый, ко мне отнесся с уважением с первого дня. Жалко, что заговорщик. В самом деле, стоит подумать над его предложением.

Понедельник был выходным у учащихся. Их отпускали домой, у кого они были в столице, остальные получали увольнительную до вечера.

Сегодня можно не бояться, что меня снова подкараулят настырные адепты и будут приставать. Особенно колобок с веснушками. Мне стоило большого труда стискивать зубы и не желать больше ему ничего плохого. Четыре пересдачи – само по себе серьезное наказание, а вкупе с фурункулами на попе и вовсе садизм. Но других адептов чужой пример не останавливал. Поскольку я оказалась единственной молоденькой служанкой, и смею надеяться, хорошенькой, то адепты лезли, как осы летом в банку с пивом.

Зато сегодня можно будет навестить склеп в саду и посмотреть, много ли толку было с нашей диверсии. И если он был, повторить.

Черноморд выволок из саквояжа толстый том «Магии разума» и велел читать. Мысленные приказы и пожелания – это ведь она, магия разума. И исцеления по большей части – тоже. Я воздействовала на разум, он исправлял дефекты тела. Особенно с теми болезнями, которые происходят от искажения тока энергии. Потому что я не вливала своих сил, не черпала природных, меня не охватывало стремление вылечить всех недужных. Магом жизни или целителем я точно не являлась

Я могла пожелать навести порядок в теле и становилось по моему слову. Честно говоря, было очень страшно. Такая ответственность! Скажешь: «Чтоб ты лопнул»! И человек лопнет… либо под колесами кареты, запряженной четверней, либо под плитой, сорвавшейся с лесов, либо просто разобьется, упав с высоты.

Это даже не ведьмовство, это фейская магия, давно жившая только в сказках. А в Бренвийоне признаться в том, что ты маг разума, значило подписать себе смертный приговор. Менталистов боялись и ненавидели больше всех прочих магов. Потому что они были неуловимы привычными средствами. Но опять же, я не различала эмоций, не угадывала, о чем человек думает, не стирала воспоминаний, не внушала побуждений… В общем, разбираться и разбираться. Это как сказать «компьютерщик» – а там сотня разных профессий.

И знание всех языков – это тоже магия разума. Слово, написанное на бумаге, несет смысл, и я его понимала! И как-то настраивалась на понимание этих смыслов, подхватив поток чего-то. Чем-то и как-то. Ментальным щупом осознания. У меня слов не нашлось, чтоб это выразить. Черноморд сказал, что никогда о таком даже не слышал и не подозревал.

Я прочитала отмеченные на сегодня главы, потянулась и прошлась, разминаясь, взад-вперед у беседки, где читала. Покрутила бедрами, помахала руками.

– Вот, папа! – раздался знакомый надоевший голос.

Я так и замерла с разведенными руками.

– Видел папа, видел? Она точно сейчас колдовала! – подскочил конопатый пухляш.

– Уймись! – Прогудел густой бас.

Мужчина был под стать басу. Такой же основательный. Длинный кафтан из тонкого шелковистого сукна с золотыми чеканными пуговицами, серебряные пряжки на поясе и на шейном платке, вышитый жилет, трость с набалдашником, золотая цепочка поперек объемистого живота.

– Рыженькая. В нашу породу. Одобряю!

Борода у мужчины росла черная, пышная, она обрамляла лицо больше в ширину, чем в длину, вторым воротником. Кажется, такой фасон в нашем мире называли «Гарибальди», в честь Джузеппе Гарибальди, итальянского героя национально-освободительной борьбы XIX века. Зато на голове волосы были медно-рыжие, собранные в недлинный хвост бархатной лентой.

– Я Патрисио Гаддам. Купец первой руки, – представился бородач.

– Лотта Энгель из Ринги, – вежливо присела.

– Знаю, – кивнул купец. – Присядем.

Я вернулась в беседку, подобрав оставленный учебник. Его у меня из рук тут же вытащил купчина и показал сыну.

– А ты брешешь, что неграмотная!

– Да там вообще не по-нашему написано! – пискнул Викар.

Да? Не заметила. Молча забрала книгу обратно.

– Грамотная – плохо! Жена не должна быть умнее мужа. А мой болван не отличается большим умом, все бы ему шалить, как козленку-сеголетку. Но ничего, с возрастом остепенится. Ему сейчас кой-как колледж бы закончить, и мне начинать помогать. Экзамен на магистра он не сдюжит, но нам того и не надо, не за тем учиться посылали, – купец погладил гильдейский знак на груди. – У меня торговля большая, мне связи нужны. И невест подсовывают все, кому не лень, знают, что голодать не придется. За тобой связей нет, денег нет, понимать должна и ценить доброе отношение!

Я вежливо улыбнулась. Не понимаю, зачем мне все это рассказывают.

– Я списался с твоим дядей, – пробасил купец. – Знаю его, торговлишка мелкая, прямо скажем, нам не ровня. Но и не голь перекатная, безродная.

Широко открыла глаза. При чем тут мой дядя, о котором я давно и думать забыла?

– Но тут такое дело, что не приданое надо давать за невестой, а за невесту выкуп. Мы уже столковались. Так что поздравляю тебя, Лотта, ты войдешь в приличную семью! Гаддамы третий век торгуют, фамилия известная! Потому что свою выгоду чуем, и за невыгодные дела не беремся. Я согласен.

– На что?

– Да взять тебя в нашу семью! – Расхохотался торговец. – Викару ты сильно приглянулась, все уши прожужжал мне.

Я вытаращила глаза, стараясь лихорадочно придумать выход. Ну, пончик! Ничего, что я на голову выше и в три раза худее? И что, мягко говоря, он у меня не вызывает желания с ним даже за руки подержаться? Да от вида мокрых отвисших губ меня стошнит, если целоваться полезет!

– Но… дядя ведь отдал меня в монастырь, оттуда забрал магистр Ордена Торрес, я теперь, наверное, у него должна спросить?

– Спросим непременно, – кивнул купец. – Мне слухов не нужно! Пусть по всей строгости проверят, свидетельство дадут, что ты не ведьма и не маг. С храмовой печатью и всеми подписями. Хорошо бы, чтоб Его Преосвященство подписал тоже. А что до остального, то честь-честью замуж пойдешь, платье тебе пошьем самое модное, украшения подберем, я на это не поскуплюсь.

– Но я еще не готова замуж! Слишком молода!

– Шестнадцать в самый раз. Перестарков не надобно! Хотя откормить тебя придется основательно, чтоб стало, за что подержаться! – купец снова расхохотался.

– Мне Викар совсем не нравится!

– Это он дурак потому что, напугал тебя с дружками своими, но ведь исправил дело, по-честному замуж пойдешь. Викар!

Подлетевший колобок схватил меня за руку.

– Благословляю, дети, воркуйте, а я пошел. Дел много, – купец оглядел нас довольным взглядом и пошел прочь из сада.

Я выдернула ладошку из потной пухлой руки Викара.

– Ты что придумал, недоумок?

– Да я же знаю, что ты ведьма! Не проведешь! Это ты магистрам глаза запудрить можешь, а я уже и письмо приготовил в Королевский совет и Патриарху! Так что за меня пойдешь или на костер!

– А ты не боишься? – Я прищурилась.

– Не боюсь! Думаешь, почему мы такие удачливые? Потому что на ведьмах женились! И отец мой и дед, на таких, как ты, управу знают! Как поженимся, из моей воли не выйдешь!

– Тогда это вас тогда надо жечь за сокрытие ведьм!

– Нас никто не тронет, нам весь двор денег должен! – нахмурился Викар. – Подумай, коль не дура, куда тебе еще деваться, кому ты нужна? Вожжа тощая? Разве что в полюбовницы, и то рылом не вышла, кто на тебя польстится-то? Ни гладкости, ни пышности, ни румянца.

– На себя посмотри! Кому надо, тот и польстится!

– Что? На знатного губу раскатала? Таких, как ты, в любой деревне пучок за пятачок!

– Вот там пучками и покупай невест себе, а от меня отстань!

Викар насмешливо хмыкнул.

– Отец к властителю пошел за разрешением на брак. Что ему твой худосочный магистр! Отец заплатит и получит бумагу! Он всегда так делает! Если чего-то нельзя, значит, надо больше заплатить. И хоть ты что твори! К алтарю волоком притащат!

Викар топнул ногой и выбежал из беседки.

– Давай, я его загрызу? – с карниза свесил морду вниз Черноморд.

– Ничего с ним сейчас делать нельзя, все шишки на меня повалятся. Хоть чихнет, все одно мне припишут! – я упала на скамью и закрыла лицо руками.

– Берем тогда Альбина? – спросил фамильяр, прыгая мне на колени.

– Заговорщик, они долго не живут, – я вздохнула.

– А зачем нам долго? Пусть домик нам купит и ренту, это вообще за три дня оформить можно, зачем ему дольше жить? Ладно, неделю, если не особо торопиться. Время есть.

– Добрый ты у меня. Ласковый.

Черноморд с урчанием подставлял ушки под почесывания.

Деньги важны, мне не хотелось бы оставаться без денег. Поэтому за работу я буду держаться зубами. Два золотых на дороге не валяются, да что там, и серебряные не валяются! Даже медные. Продавать себя гадко, кто же спорит. Лучше уж руки и голову. Но тело – это просто тело, я не считаю гениталии своей сутью. Физиологический акт душу не затрагивает, если ее не вкладываешь в отношения. Когда любишь и любима, другое дело, деньги заменяют гормоны счастья. Но всегда приходит прозрение. Или охлаждение. Деньги же решают большинство проблем.

Хоть и считается, что богатые тоже плачут, только это по большей части неправда: богатым всегда есть, чем заняться, куда время и деньги девать. У меня вон знакомые дайвингом занимаются, с парашютом прыгают, по горам лазят, по пещерам, по самолетику прикупили, на пилотов выучились, яхты у них, им скучать некогда. Дорогие удовольствия у них, а любовь заменяется отменным суррогатом, девушки на любой вкус и цвет радостно украшают досуг, и зазорным это не считают.

Но вот так расчетливо продать себя… не знаю, получится ли. Одно знаю точно: за пончика не пойду! Никогда и ни при каких обстоятельствах! Неужели гаденыш в самом деле доносы подготовил? С дурака станется. Действительно, без покровителя никуда. Защита нужна. Как-то я вроде понимаю, что мирок паршивый, патриархальный, тут о женской свободе или избирательных правах (три ха-ха!) никто даже не задумывается. Но душой принять не могла. У нас в семье за мужиков сроду не держались, бабка одна прожила, мать замужем года не прожила, и меня на карьеру настраивали, на самостоятельность. Не умею я из мужиков деньги тянуть, не учили меня такому.

Здесь у приличной женщины есть три профессии: дочь, мать, бабушка. У неприличной еще две – содержанка и проститутка. У простолюдинов, конечно, женщины вкалывают больше иного мужика, на поденной работе, и по дому, и с детьми. Вдовам попроще, можно дело мужа продолжать, трактир держать, ателье, пекарню, лавку. Но чтоб стать уважаемой вдовой, сначала надо замуж выйти. Незадача какая.

Сколько угодно можно хорохориться, но за успешной женщиной всегда мужчина стоит. Даже в нашем, якобы прогрессивном мире. Отец, муж, брат, любовник. Что смешнее всего, любовники больше стараются помочь, чем мужья, тем наоборот, ты обязана помогать. Уборщица, прачка, психолог, кухарка, и еще денег домой принеси не меньше, чем муж. Да, и дети чтоб были присмотрены, ухожены, воспитаны и развиты.

По сравнению с Альбином адепт Викар просто неумытый поросенок в синей мантии, тут и думать нечего. Но из содержанок в куртизанки короткая дорожка. От покровителя к покровителю, а там уже плевать с кем, кто больше заплатит. Считается, что с той дорожки не возвращаются. Не знаю насколько это правда, и проверять не хочется. Не умею я так.

– Лотта! Я тебя ищу! – на дорожке показался магистр Кристобаль и прервал мои душевные терзания.

– Я нужна брату Фиделиусу? Уже бегу! – хотела проскользнуть мимо, но магистр выставил вперед руку. – Что это адепт Викар выскочил, как ошпаренный?

– Домогался, угрожал доносами в Королевский совет, – безразлично пожала плечами.

– Да как он смеет?

– Гаддамы многое смеют, – мимоходом заметила, а магистр заметно поскучнел.

– Я тебя привез, я за тебя отвечаю!

– Да, магистр, – ответила с равнодушным лицом. Отвечает он! Пока сама в лужу не ткнула, ничего не замечал! Тут вся верхушка Ордена в заговоре, а он видите ли, за меня отвечает! За себя бы ответил! Как шлюх приводить, так смог, а как девушку защитить от домогательств, так нет его!

– Что это? – Магистр бесцеремонно потянул книгу к себе. Да что они все хватают чужое! – Тарский? Ты читаешь по-тарски?

– Я картинки смотрела. На схемы по вязанию похоже, я думала, сборник по вязанию. Только выкроек почему-то нет, – растроенно вздохнула.

Смотрела на магистра и внутренне негодовала. Почему у него такой же чистый лоб и ясные глаза? Почему не горит печать изменника и предателя?

Он же меня целовал! Значит, я ему нравлюсь. Обычно мужчины не целуют тех, кто не нравится. А потом он притащил девку. И еще хватает наглости со мной разговаривать эдак снисходительно-покровительственно. У самого рыло в пуху! Может, у него вообще тут, в столице, оставалась возлюбленная? И это он к ней рвался, а вовсе не перед отцом выслужиться? Или вообще не одна, а пара-тройка, для разнообразия. Впрочем, я для него и так была изначально лишь новым витком карьеры. От этой мысли настроение, и без того паршивое, еще больше испортилось.

– Отдайте! – выхватила у магистра учебник и пошла из сада. Хватит, нагулялась. Что ни прогулка, то нервное потрясение. Буду в епископский сад ходить.

– Лотта, я с тобой поговорить хотел!

– Говорите! – буркнула я, глядя на гравийную дорожку.

– Ты ведь не сердишься на меня? Что я привез тебя сюда?

А толку-то на тебя сердиться?

– Просите, меня брат Фиделиус ждет!

– Погоди, Лотта! – магистр ухватил меня за рукав и заглянул в лицо. Будто искал там что-то. – У тебя не было сестры?

– Что? – я так удивилась, что даже злиться на него перестала.

– Старшей сестры? Лет на шесть-восемь старше тебя?

– Мне об этом неизвестно, магистр. Я совсем маленькой в приют попала, там старшие дети отдельно жили.

– Жаль, – магистр отпустил мой рукав.

Что еще за вопросы? Что ему в голову пришло? Ответов у меня на это не было. В приют неплохо было бы наведаться, узнать, кто мог на Лотту навесить проклятие невезения, ведь действительно никакое дело у нее не спорилось, все из рук вываливалось. С детства оно к ней прилеплено. А вот кем и за что? Но вряд ли удастся уже докопаться до истины, много лет прошло.

Загадками прошлого можно заниматься, когда в настоящем все в порядке. А тут – точно не в порядке! И даже настолько не в порядке, что я стала спать плохо, мне снилась то черная королева с мечом, то сверкающая корона Бренны, то какие-то осклизлые руки, тянущиеся ко мне из черного месива, затопившего сад.

Где взять сильного некроманта? Эта мысль занимала меня все больше. Даже узнала у Фиделиуса, как обстоят дела в столице с некромантами.

Плохо обстоят. Единственный некромант при главном храме был настолько стар, что забывал, как его зовут, а при управлении правопорядка трудился совсем юный парнишка-спирит, способный только видеть и развеивать призраков, но им больше и не надо было, узнать, кто убил и за что. Или где предок клад зарыл, да сказать не успел. Полезный специалист, но с упырем не справится.

Днем я старательно прибиралась в мастерской брата Фиделиуса, помогала ему с разными опытами. Выучила множество новых понятий: «сублимация», «возгонка», «экстракция». Мастер будто забыл о проблемах с Тьмой, азартно смешивал реактивы, измельчал, растирал порошки, скручивал хитрым способом проволочки, гранил камни, сверлил дыры в металлических пластинах. Что-то свинчивал и паял. Сжигал кости и порошки в тигле, растворял пепел кислотами, снова выпаривал…

Работы было столько, что магистр злобно рявкнул на посыльного, явившегося в разгар очередного опыта.

– Вон! Я занят! – взревел магистр.

– Ниру Лотту желает видеть Его Преосвященство! – гаркнул посыльный.

С оглушительным треском взорвалась колба, заполнившая все помещение вонючим дымом. Пришлось, кашляя и зажимая нос, вывалиться из мастерской и выталкивать собственным телом посланника.

– Что вы лезете под руку? Магистр работает! – сказала укоризненно, откашлявшись.

– Властитель ждет! – многозначительно ответил посланник и чихнул.

– Мне переодеться надо! – я была в ученической мантии и прожженном в нескольких местах фартуке.

– С ума сошла! – возмутился курьер. – Его Преосвященство ждать не привык!

Наверное, он привык к виду подкопченных и адски воняющих девушек. Ему же хуже. Я пожала плечами и пошла за посыльным.

Властитель сидел в кабинете, а рядом с ним сидела женщина, закутанная в плащ с глубоким капюшоном. Да еще и полумаску нацепила. Женщина с таком же плаще и полумаске стояла чуть поодаль.

– Вы утверждаете, что она?.. – спросила нира в маске, и голос мелодичный и глубокий, мне сразу показался знакомым.

– Кроме нее, на подворье никого моложе нет, – кивнул епископ.

Женщина шевельнулась, краешек плаща соскользнул. Я же смотрела во все глаза на блеск драгоценных камней, которыми было расшито платье. Королева, точно! Она меня еще нахалкой назвала, когда магистр Скольм меня выгуливал по парку.

– Я подумаю.

Хотела спросить, чем я так не нравлюсь Ее Величеству. Да язык прикусила. Только вчера слуг пороли на заднем дворе. Тут вообще с телесными наказаниями все хорошо было. Своя шкура ближе к телу, после десятка розог все становились умнее, трудолюбивей и почтительней. Даже глупые и нерасторопные.

– Иди, дитя, трудись.

– Конечно, Ваше Преосвященство, – вышла, недоумевая, вот ради чего напрягали гонца, меня отрывали? Чтоб раззолоченная кукла на меня презрительно посмотрела? Или ей что-то нужно, что могу только я? А я много чего могу, но королеве помогать не хочу и не буду. Без меня помощников хватит.

Не все можно купить за деньги, кстати, мне их сейчас даже не предлагали. Это обидно. Гордиться оказанной мне честью угодить королеве не буду. Не люблю, когда на меня, как на вошь, смотрят. Пусть знатные дворяне радуются шансу королю чулки подавать или горшок выносить. При этом чулки остаются чулками, а дерьмо в горшке не пахнет розами.

Мне еще в мастерской прибираться надо после разгрома, и я живо поскакала по ступенькам вниз.

– Что же мне делать? – простонала королева в кабинете епископа.

– Я всецело готов вам помочь, ваше величество!

– Если я потеряю и этого ребенка, меня сошлют! – ее величество заломила тонкие пальцы. – Придворный маг сказал, что это проклятие, так снимите же его!

– Безусловно, но нужна жертва, чтоб перекинуть проклятие на нее. И магия это самая черная.

– Мне все равно, – махнула холеной кистью королева. – Если нет никого больше подходящего, пусть будет эта рыжая девка. Главное, чтоб молодая была и здоровая.

– Но магистр Фиделиус очень ею доволен! – с сомнением протянул епископ.

– Что? У вас служанок недостаточно? Прислать вам десяток?

– Ваше величество, вы меня неправильно поняли. Сейчас магистр занят крайне важным артефактом, отвечающим за безопасность всего Бренвийона. Девушка помогает ему в работе. Всего две короткие недели, и мы займемся вашей проблемой. Вам же не нужно волноваться и стоит поберечь себя!

– Две недели? Да я и дня не могу больше ждать! – взвизгнула королева.

Фрейлина тут же открыла флакончик и сунула королеве под нос.

– Два дня, и не больше! – топнула ногой королева, отмахиваясь от фрейлины.

– Но это невозможно! – развел руками епископ.

– Обратитесь к небу, ваше преосвященство, уж вам-то оно не откажет! – Королева закуталась в плащ и скрылась в потайном проходе вместе с фрейлиной. Деревянная панель закрылась, шкаф вернулся на место.

Чуть скрипнула огромная картина, изображающая короля Фредерика Шестого в блеске славы. Рама открылась, магистр Скольм ступил на табурет, спрыгнул на пол и бережно прикрыл за собой нишу портретом.

– Что будем делать, властитель?

– Визгливая дрянь, – процедил властитель. – Нам не нужна такая королева. Она смеет мне угрожать! Мне!

– Но у нее куча влиятельной родни в Орвилле.

– И что? Беременные бабы такие хрупкие, заболевают от любого ветерка! Тем более, у нас и климат суровее, нежная южанка не выдержала, что тут такого? У них все посольство вечно простужено.

– Так готовить ритуал? – осведомился магистр с усмешкой.

– Зачем? В данной ситуации та простолюдинка важнее коронованной дуры, начитавшейся запрещенных книг. Жертвоприношение ей подавай! Впервые Фиделиус доволен и трудится, не покладая рук. Нет, друг мой Скольм, мы не будем нарушать наших планов. А когда они осуществятся, никто нам не сможет приказывать или угрожать. Ни ее величество, ни его величество.

«И величеством другого начнут называть» – повисло недоговоренным в воздухе.

– Да, властитель, – поклонился магистр.

***

Я ликвидировала последствия взрыва универсальным заклинанием «Генеральная уборка». С каждым днем они мне давались все лучше. Еще бы, столько практики!

Брат Фиделиус может, и был гением в науке, но в жизни он был абсолютной свиньей. Вернее, он попросту не желал тратить свое время даже на собственный комфорт и уют. Впрочем, так поступают многие мужчины, отнюдь не гении. И даже не понимают, отчего бесятся их жены, выгребающие из-под дивана грязные носки. Он не желает и не убирается. А она не хочет – но прибирается, готовит, гладит, моет полы. Ежедневно переламывая себя. Это ли не подвиг? Подвижничество так точно!

Я знала только одну женщину, обожающую стирать. Руками, в тазике. Для нее это был волшебный процесс превращения грязного в чистое. Попади она сюда, точно стала бы магической прачкой. Еще две приятельницы фанатели от кулинарии, но я этого никогда понять не могла, что же они не пошли в профессию? По мне, так хобби это затратное и неблагодарное: она крутится полдня на кухне, а сожрано все за двадцать минут. Зато муж приятельницы набрал за два месяца семейной жизни шестнадцать килограмм. Ну, каждому свое.

Удивительно повезло, что пользоваться магией я могла, а их артефакты этого не определяли. Потом нашла в книгах ответ.

Магия разума не фиксируется обычными методами. Определители для поступающих в магические академии могли опознать только стихийную магию! Для магии разума нужны были хрустальные шары, специальные тесты и другой маг разума. А кто признается-то? Особенно в Бренвийоне! Читать ауры навык утерян. Даже епископ ничего не увидел, а ведь он должен быть выбран по силе духовных энергий, умению видеть невидимое для всех и владеть разными методиками воздействий. Что с него взять, если Орден изначально был образован для уничтожения магов и их знаний. Вот и уничтожили. У меня теперь официальная справка есть, что я не ведьма. Могу жить спокойно, никто меня не распознает.

Я сидела между зубцами крепостной стены и глазела на улицу. Отдыхала и грызла зеленое яблоко. Мы сегодня с Черномордом отлично поработали над собирающими каналами. Жижа в коридоре отступила на три дюйма. Завихрения над склепом стали куда меньше, почти невидимыми. Надеюсь, к ритуалу у заговорщиков просто не хватит энергии все провернуть.

Дамы здесь носили высокие деревянные котурны, чтоб не шлепать шелковыми туфлями по грязи. Большинство предпочитали портшезы разной конструкции и даже паланкины. Ну, у кого на карету не хватало денег. Карета – дорогое удовольствие!

Я с интересом наблюдала за очевидной проституткой в ярком красном платье. У нее было густо набелено лицо, шея и грудь, а по ним наведены фальшивые голубые жилки. Волосы высоко взбиты, и в них воткнуто три пера. Судя по вытянутым пропорциям фигуры, ее деревянные подставки добавляли ей не меньше фута роста.

Роскошная карета, запряженная четверней серых в яблоках, вылетела из-за угла.

– Па-а-аберегись! – заорал мальчишка-форейтор и щелкнул хлыстом.

Народ порскнул в разные стороны, кто-то толкнул проститутку, и она свалилась в сточную канаву, изрыгая брань из ярко накрашенного рта.

– Зато живая, – прошамкал какой-то старикашка с всклокоченной бородой.

Карета со звоном и грохотом пролетела мимо, и в самый последний момент я заметила за шторками хорошенькое женское личико.

– Амина! – ахнула я. У меня просто день встреч!

Жалко, что герб рассмотреть не успела, да и не понимаю ничего в гербах. Зачем пансионерку забрали из монастыря? Проще простого: ей нашли мужа. То, что она родовитая, и так было видно. Значит, не просто знатная, а очень знатная. Коронованным особам полагается восьмерик, канцлеру, герцогам, генералам и советникам шестерка лошадей, графам и придворным чинам четверка, а жалким баронишкам, пожилым дворянам, женам и вдовам полагалась пара.

Герб не рассмотрела, зато лошадей рассмотрела. Нужны специалисты. И я отправилась в конюшню. Любознательный я человек потому что. Вот!

– Че? Четверка серых в яблоках? – заржали конюхи почище своих питомцев.

– Уж до того красивые, глаз не отвести! – похлопала ресничками.

– Точно, на таких только посмотреть и можно!

– Полковник Метхаг! – крикнул парнишка с вилами.

– Ну и дурень, у полковника мышастые!

– Мухортые! У глаз и на храпе желтые пятна!

Да, тут собрались настоящие знатоки и ценители, не мне чета. Сколько новых слов! Я таких мест у лошадей не знала, куда они друг друга азартно посылали. Два парня едва не подрались, споря, сивая или «в гречку» у какого-то магистра лошадь.

– Значит, четверку серых в яблоках не знаете, – вздохнула я, когда мне надоело слушать ценные рассуждения, перемежаемые ругательствами.

– А че их не знать, их вся Бренна знает! Некроманта то проклятого выезд! Старого сыча Байхара!

Того старенького некроманта? Но Амина не может быть ему ни дочерью, ни внучкой, возраст не подходит. Тогда уж правнучкой.

– Ну? – накинулась я на Черноморда, едва он запрыгнул в форточку.

– Придет, – кивнул фамильяр, бочком приближаясь к тарелке с плюшками.

– Еще скажи, что она тебя не накормила! – я уставила руки в боки, глядя на обжору. – Старого-то знакомого!

– Я ей не показывался, страшно было! Она же жуткая! Записку оставил! При мне прочитала и кивнула. Так что придет, ей любопытно.

Анита? Такая милая ведьмочка? Знает она и умеет точно больше меня, но жуткая? Явно не то слово! Но объяснять что-либо лисозмей отказался.

Как стемнело, направилось в часовню. Была тут очень удобная часовня, из нее можно попасть на епископское подворье, и с подворья незаметно выйти в проулочек, а затем на городскую улицу позади дворца. Если пропуск есть, а у меня он был. Стражник стоял, как же без этого. Но охраняли там не сказать, чтоб особо бдительно. Мальчишки постоянно бегали покупать сладости и выпечку, магистры выходили в таверны и в бордели, слуги протаскивали потихоньку спиртное. Все об этом знали и всем было удобно.

Я предъявила служебную бляху ленивому стражнику и скользнула в узкую дверь. Часовня была крохотная, одна статуя, два светильника, три лампады, полумрак даже днем. Комнатка для старого патера, ухаживающего за часовней, пара скамеек, да пара узких витражных окон.

Амины еще не было. Я села на скамеечку и приняла самый благочестивый вид. Вдруг кто заглянет, так я при деле. Молюсь.

Сегодня магистр Фиделиус завел разговор о том, что меня надо отправить к его сестре за город. А они тут будут разбираться с темной магией.

Горячо возразила магистру, что без меня они не найдут половины свитков и не смогут прочитать записи, не говоря уже о том, что пойдут на битву голодные, небритые и в несвежих мятых мантиях.

Брат Фиделиус серьезно задумался. Он выглядел сейчас значительно свежее; у него наконец-то перестал болеть желудок из-за питания всухомятку, ему понравилось находить рабочую мантию чистой и пахнущей лавандой. Порядок в мастерской ему тоже понравился, хотя он просто невозможно ворчал, что ничего не может найти! А идею ведения лабораторного журнала он воспринял с восторгом. И не додумывался раньше великий гений упорядочивать записи! Писал на чем попало, на любых обрывках, салфетках, оборотах писем, а я все это разгребла и переписала в толстые тетради.

В часовню вошла фигурка в длинном плаще с капюшоном.

– Вот ты проныра! – восхищенно сказал Амина, сбрасывая капюшон. – И тут меня достала! Как узнала, что я в столице?

– Это не я, обстоятельства, – развела руками. – Мне просто некому все рассказать. Дело срочное и опасное.

– И ты решила, что это знание мне необходимо? – выгнула бровь Амина.

– Нам необходим некромант, – вздохнула я.

Амина фыркнула. Но на скамейку села. Выслушала и помрачнела. Я предложила ей взять мою бляху, мой плащ, и прогуляться самой к склепу королевы Рагоны.

Вернулась Амина через полчаса мрачнее тучи. Мы снова обменялись плащами.

– Я о подобном только читала, но никогда не видела, – призналась девушка. – Как ты ухитрилась влипнуть в это?

– Оно само напрыгнуло. Сложно было не заметить странностей.

– Говоришь, епископ знает? – Амина задумчиво прикусила ноготь.

– Уверена. Беззаботные и невнимательные люди такие посты не занимают, епископ просто обязан знать все, что тут творится. А раз знает и молчит, то он это все и возглавляет.

– Зачем?

– Плох тот епископ, что не мечтает стать архиепископом. Патриархом. У них же грызня за богатые приходы, за должности, влияние, как у всех. Наверное, даже еще пожестче, потому что структура закрытая, со строгой иерархией.

– А мы-то что можем сделать? – задала самый резонный вопрос Амина.

– Я совсем мало знаю, а ты из старой семьи, у тебя родовые умения! И учили тебя наверняка с детства.

– Первое, чему меня учили – не высовываться и не лезть на рожон, – возразила Амина. – Кто я, а кто епископ? И магистры чего-то стоят, хоть дедуля и ворчит, что со старыми мастерами не сравнить, сильнее были и талантливее. Но тогда трава была зеленее, и солнце ярче. С Орденом бороться только королю под силу.

– Но ведь люди погибнут! Им против мертвой королевы вообще противопоставить нечего! – воскликнула я.

– Пусть гибнут, – Амина нервно дернула плечом. – Нам тоже не поздоровится, если сунемся. Вообще-то меня прадедушка решил замуж выдать, и как на смех, за магистра! Значит, быстро стану свободной вдовой! Так что у меня немного иные планы, чем кончить жизнь в путах черной магии.

– Правда? – Я проявила умеренный интерес. – За кого же? Я тут почти всех уже знаю.

– Какой-то магистр Торрес, – безразлично ответила Амина. – Знаешь?

– Так и ты его знаешь, этот тот самый, что инспектировал наш монастырь! Кристобаль! Он меня сюда притащил.

– Такой чернявый? Лохматый? Вечно хмурый? – наморщила лоб Амина. – Дедуля с ума сошел! Погоди, он же с тобой носился, как дурень с торбой!

– Он надеялся, что у меня редкий дар исцеления, вот и поволок в столицу. Считал, тут разберутся и к делу пристроят. А я пустышка бесполезная, – фальшиво хныкнула я.

Амина понимающе улыбнулась.

– Да, нам, пустышкам, трудно в жизни приходится.

– Амина, помоги мне! Нам.

– Ты, я, сумасшедший ученый и молодой магистр из провинции против Ордена и епископа? – Амина выразительно постучала себя пальцем по лбу. – Нужно быть совсем больной, чтоб в такое влезать!

– Но ведь некому больше, – прошептала я, теряя надежду.

– Езжай за город и сиди там, как советуют умные люди, – пожала плечами Амина. – Авось, пронесет. Тебе-то что до короля и орденских интриг? Думай о себе!

– Ничего, что твоего жениха убьют? – мне удалось это выговорить без запинки, хотя при известии, что Кристобаль жених Амины, что-то внутри оборвалось.

– У дедули наверняка еще парочка подходящих есть в запасе, – отмахнулась Амина. – Прощай, послушница! И записок больше не присылай! Не приду.

Накинув капюшон, Амина выскользнула из часовни, а я так и осталась сидеть на скамье, придавленная разговором. Нет, я не рассчитывала, что она с горящими глазами сразу воскликнет: «Конечно, я с тобой в огонь и воду! Помогу, чем могу!». Но хоть поискать в своих родовых записях, как сразиться с тем монстром, что выкармливает епископ, она могла? Чтоб порушить ритуал, надо знать, где у него тонкие места. Если просто так сунешься, костей не соберешь, тут подворье вряд ли уцелеет.

– Одни мы с тобой, черная ты морда, против целого Ордена, – вздохнула я, наглаживая фамильяра. – Раз Амина нам не поможет, мы поможем себе сами! Пора заняться инициацией! Где живет магистр Альбин?

– Альбин? А почему не Кристобаль? – подскочил лисозмей.

– Потому что! Он теперь жених Амины. Да и раньше был чужим, – губы самопроизвольно задрожали.

– Ну, жених не муж, – возразил Черноморд. – Обручения ведь не было?

– Какая уже разница!

Не смогу забыть белые волосы на подушке рядом с ним, не смогу забыть грязноватую пятку, торчащую из-под одеяла. Вот не смогу и все! Стошнит! После этого до него дотронуться противно! Не говоря уже о поцелуях и всем прочем. Если мы раньше разговаривали вполне дружески, то сейчас я держалась строго официально. Кристобаль бесился, не мог взять в толк, почему я стала так холодна, куда исчезла былая легкость общения. Он, поди, и забыл давно о той девке, а я помню. То ли я впечатлительная слишком, то ли брезгливая. Некогда разбираться с вывертами психики.

Мужчине можно многое простить, и уж тем более, такой ничтожный эпизод? Он же мужчина, ему надо! Он не клялся, не обещал ничего… Э, нет. Эпизод затрется, моральная распущенность останется. Верность – не только мораль, но и гигиена. Заводят же магистры в городе постоянных женщин, своих собственных, не тащат в постель кого попало. Не смогу я с ним ничего и никогда. Претит. Прости, Лотта, но первая любовь у тебя не удалась. Она вообще мало у кого удается. Опыта мало, влюбляешься в мечту, построенную воображением, и закономерно обманываешься.

– Но он же мужчина, ему необходима близость! – Заметил Черноморд.

Я завела глаза вверх. От воздержания еще никто не умирал. А мне не надо? Мне только стирать, убирать, таскать подносы? Мне тоже хочется! И внимания, и восхищения, и ласковых слов, и комплиментов, и да, если к ним прилагается совсем не противный магистр, то я смогу закрыть глаза. Постараюсь. Альбин был честен со мной. А честность – совсем не мало в моем случае.

– Самочек у самца должно быть много! – возразил Черноморд.

– А самцов у самочки?

– Всех порву, один останусь! – Фамильяр раздулся в шар, выражая готовность рвать и метать.

– Или гадюку себе найди, пошипите вместе.

– Злая! – фыркнул Черноморд.

– Злая не злая, силу надо развернуть, чтоб всех свернуть. В бараний рог, – подхватила фамильяра под толстое пузико и пошла из часовни.

Готовиться к свиданию. До чего же просто мужчинам! Принял душ, почистил зубы и уже принц. Даже бриться не нужно, потому что МОДНО! Потому что неопрятная щетина считается брутальной и возбуждающей. А некоторым еще и нравится, когда им кожу будто наждачкой сдирают. Самцу некогда бриться, он слишком занят важными делами, чтоб постараться быть приятным женщине. Пусть она старается. Хорошо, что тут такое не было принято. Бородку можно отпустить годам к сорока, к солидным чинам, а до этого все смеяться станут, скажут, что парень с ума сошел, со стариками равняется.

А мне-то… брови, пятки, ногти, волосы… и не там! На голове достаточно помыть и высушить. А вот в других местах удалять! Больно, между прочим! Если бы мужики знали, чего стоит кожа, как атлас! И эпиляторов тут нет.

– Брысь! – я сварила сахарную пасту и собралась мужественно ее намазать. Воплотить в действии выражение «попа слиплась».

– Чего это «брысь»? – Возмутился Черноморд. Устроившись на комоде, он с любопытством наблюдал на маникюром и педикюром, обогащая запас бранных слов. Лотта таких не знала. – Вот ты дурная! Столько мучений! Наверняка есть подходящее заклинание!

– Где, блин, оно есть?! – Практикум полетел в Черноморда. Он подпрыгнул и увернулся. Книжка плюхнулась на комод. – Я все косметические заклинания пересмотрела! От прыщей есть, от веснушек, от царапин, для белизны зубов, а чтоб волосы удалять, такого нет!

– Может, и не надо? Вдруг не принято?

Я горестно вздохнула. Может, и не принято. Вопрос сложный. Под юбки я тут никому не заглядывала, в монастыре послушницы в сорочках купались.

У нас, допустим, в советское время тоже было не принято ноги брить. Растут и растут, у кого-то больше, у кого-то меньше, все естественно. Разве что танцовщицы, спортсменки, манекенщицы таким излишеством занимались, как депиляция. Повальная мода на гладкость ног вспыхнула в США, в 1939 году, с появлением нейлоновых чулок. Раньше чулки были плотные и непрозрачные, шелковые, хлопчатобумажные и шерстяные. Во время войны нейлон объявили стратегическим продуктом, из него шили парашюты. Лишившись чулок, модницы стали ноги начисто брить, а сзади рисовать карандашом для глаз полоску, будто шов на чулке. За десять метров и в полумраке дансинга вполне прокатывало.

А уж интимные прически… проститутки всегда брились начисто, чтоб насекомых не плодить. Хоть в Древнем Риме, хоть в Ренессансной Италии.

В гаремах Османской империи тоже лишнюю растительность удаляли. Если девочка была красива, то ее с десяти-двенадцати лет регулярно и тщательно выщипывали, так что к шестнадцати уже ничего не росло, истощались волосяные фолликулы. Такого ухода, понятно, не все удостаивались, только очень родовитые девушки, прочим в помощь шла минеральная паста с мышьяком, едкая, ядовитая, можно наложницу и изуродовать при неаккуратном применении, язвами и ожогами наградить.

Бикини тоже потребовало удалять кусты из видимой зоны, это сорок шестой и послевоенные годы, когда в Париже представили первый раздельный купальник из двух треугольников вверху и внизу, придуманный модельером Луи Реаром. А эпоха хиппи, грянувшая через пятнадцать лет, наоборот, приветствовала натуральность и естественность.

В общем, каждый решает для себя. Брить или не брить, вот в чем вопрос.

Паста остывала. Бестрепетной рукой я наладила фамильяра за окошко. Принято, не принято… самой так нравится! Вот!

– Точно говорю, тут живет, – буркнул Черноморд.

Мы стояли у стены двухэтажной башенки. Наверху светилось узкое окошко. Если я от секса магически заматерею, а сила увеличится, то отступать некуда. Слабака епископ не стал бы приближать к себе.

– Так залезь и посмотри, чем Альбин занят! – Я подкинула фамильяра на стену. Не хочу повторения истории с Кристобалем. Позору не оберешься, если он с бабой, а тут я нарисовалась требовать мужского внимания. Хорошо хоть, вариант с мужиком исключен, тут за такое незатейливо на кол сажали.

Черноморд, цепляясь коготками, начал карабкаться по каменному кружеву строения. Взобрался на подоконник, только змеиный хвост мелькнул. Через пять минут зверек спланировал вниз, мне в руки.

– Купается! Один! В покоях только слуга, льет на голову горячую воду, – доложил фамильяр.

– Самое время, – кивнула я. – Чистый магистр лучше потного и липкого.

Выждала из вежливости десять минут, чтоб домылся. Набравшись смелости, заколотила в дверь башенки. Прислушалась к торопливым шагам.

– Сдурела? – открыл слуга. – Его преподобие отдыхает!

– Его преподобие обрадуется мне, как прянику! Скажи, Лотта пришла. Он знает.

Слуга хмыкнул, дверь захлопнул, но послушно побежал наверх. Дверь снова распахнулась, пяти минут не прошло.

– Просят подняться!

Все, пошла, прочь сомнения. В нижнем холле света не было, пришлось на ощупь подниматься по винтовой лестнице. В покоях магистра было светло, тепло и немного пахло цветочным мылом. Сам магистр, облаченный в бархатный длинный халат, стоял у камина, вытирая влажные волосы небольшим куском полотна.

– Добрый вечер. Рад вас видеть, Лотта, – невозмутимо сказал он, будто ожидал моего визита.

– Я обдумала ваше предложение и согласна! – выпалила я.

– Прекрасно, прекрасно, – улыбнулся магистр. И ладонью недвусмысленно указал в сторону кровати.

– Сначала подпишем соглашение, определим сумму содержания, подарки и все прочее, – я была собрана и деловита. – Прошу скрепить договор магией.

– А тебе палец в рот не клади, да? – рассмеялся магистр.

– Это взаимовыгодная сделка, – пожала плечами. – После утраты невинности у меня ничего не останется, как я смогу что-то доказать или потребовать с вашего преподобия? Вы магистр, я служанка. Девушка одинокая, простая, неученая, меня обмануть каждый может. Прикажете слугам пороть, будут пороть, прикажете за ворота голой выкинуть – выкинут.

– Тогда ты не обидишься, если я проверю твое здоровье целительским артефактом? Существует ли объект нашей… гм-гм, сделки?

– Безусловно, это ваше право. Проверяйте, магистр.

– Не при людях можешь звать меня по имени, Альбин, – магистр прошел к резному секретеру с множеством мелких ящичков, достал серебряную подвеску на цепочке.

Держа подвеску в руке, он обошел меня по кругу. Камушек в подвеске мигнул зеленым.

– Здорова и девственна. Я очень рад. Прошу в кабинет.

Мы сели за стол, магистр раскрыл бювар. Золотое перо нырнуло в чернильницу и заскользило по бумаге. Щелчком магистр подвинул ко мне плотный лист. Я подхватила его и начала внимательно читать. Почерк у магистра был изумительный, четкий, разборчивый. Содержание тысяча солидов в год. Очень недурно. Подарки к праздникам, полный «соцпакет»: питание, проживание, гардероб, выезд, помощь лекаря в случае болезни за счет магистра. Развлечения, прогулки. Щедрое пособие в случае рождения одаренного ребенка. Признание, дарование фамилии, введение в род. Даже так? Я подняла глаза на магистра. Ребенок? Он спокойно встретил мой взгляд.

– Любой магистр может регулировать этот вопрос, – пояснил он. – Если он не захочет, то детей не будет. Детей я пока не хочу, тебе тоже, полагаю, они сейчас не особенно нужны. Но я допускаю случайность. Магия иногда любит подшутить над людскими предосторожностями.

– Хорошо. Меня устраивает. Только допишите пункты о непричинении физического вреда, исключении унижений, оскорблений, побоев, и отсутствии извращений в половой жизни!

Глаза магистра полезли на лоб.

– Что-что?! Девочка, да откуда ты таких слов нахваталась? – расхохотался он.

– В монастыре всяких историй наслушалась. И не все монахини от любви к Пресветлому там очутились. Мужья всякие бывают, от кого еле живой убегали в одной сорочке. Не хотелось бы испытать подобное на своей шкуре.

Магистр сразу стал серьезным, кивнул и дописал требуемое.

– Мне бы хотелось продолжить работу у брата Фиделиуса. Там интересно, – вздохнула я. Этот пункт был самым скользким.

– Исключено, – отказал магистр. – Завтра же ты переедешь в мой городской дом, как моя официальная конкубина.

– Но тогда у меня отберут пропуск! Вы часто неделями не выходите с подворья, как же мы будем видеться?

– Выдам именной, более высокого уровня доверия. Сможешь навещать меня, – улыбнулся Альбин.

Я облегченно выдохнула. Лишаться пропуска не хотелось. Как я без него попаду на подворье епископа? Что непутевые магистры без меня сделают? За ними пригляд нужен!

– На этом все? Я потрясен твоей скрупулезностью, – магистр капнул капельку крови над документом и сделал пасс. Кровь моментально впиталась, заменившись затейливым росчерком с красной печатью.

Я протянула руку и сморщилась, отвернувшись. Ненавижу сдавать кровь! Альбин аккуратно кольнул меня в палец стилетом. Выдавил каплю крови. Золотая искристая ниточка обвилась вокруг моего запястья. Искорки постепенно гасли, впитываясь в кожу. Такая же полоска возникла у Альбина. Ух ты, почти как при заключении брака, все серьезно.

– С формальностями покончено, – договор свернулся в трубочку и полетел к секретеру. – Иди сюда, Лотта.

Я устроилась у магистра на коленях. Подумав, закинула ему руку на плечи. Ничего так плечи, широкие, надежные. Сидеть удобно. Пахнет от магистра свежестью. От некоторых мужиков, как не мойся, несет вонючим кабаном.

– Такая легкая, – пробормотал магистр и потянулся к моим губам.

Поцелуй-знакомство, легкий, нежный, как лепесток, в уголок рта. Поцелуй- прикосновение к чуть приоткрытым губам. Поцелуй-завоевание, с языком, пока не позволяющим себе ничего лишнего. Тело отозвалось: груди стало вдруг тесно в корсаже. Магистру тоже понравилось, судя по образовавшейся твердости, на которой я сидела.

– Сладкая, – магистр оторвался от моих губ. – Какая же ты сладкая!

Я смущенно улыбнулась, и сама потянулась за новым поцелуем. Рука магистра, доселе придерживающая меня за талию, поползла к бедру, сминая юбку. Горячая и умелая рука огладила коленку и двинулась выше. Коснулась кружавчиков панталон и скользнула под них, легонько пощекотав нежное местечко, где кончалась нога и начинался живот.

Я ахнула и откинулась назад.

Магистр довольно улыбнулся, и легко подхватив, понес меня в спальню. Видно, сидеть ему совсем стало тесно. Приятно, когда мужчина так реагирует на недокормленные Лоттины прелести.

Кровать со столбиками. Легкий белый балдахин в мелкий коричневый цветочек. Меня аккуратно опустили на кровать.

– Погоди минутку, – шепнул Альбин и выглянул в гостиную. – Мартин! Бутылку игристого и легкие закуски организуй! И свободен до утра!

– Понял, – отозвался слуга.

Магистр вернулся в спальню и закрыл дверь на ключ. На два оборота. И картинным жестом развязал пояс, встряхнул плечами. Бархатный халат мягкой кучкой лег полукругом у ног.

Я ладошками зажала нос и прыснула. Стриптиз в исполнении Альбина был коротким, но выразительным. И то, что я увидела, мне пришлось по душе. Стройные ноги, худощавые бедра, поджарый живот, гладкая грудь с небольшим ромбом светлых волос. И ниже все в порядке, искать не придется, достойный размер. Магистерский. Магистр сделал несколько крадущихся шагов к кровати и зарычал, как тигр. Я взвизгнула и схватила подушку, закрываясь ею. Тут же была ухвачена за ногу и разута. Горячий язык пощекотал лодыжку. Мокро и щекотно!

Я оценила сдержанность магистра. То покусывая, то облизывая, то целуя в неожиданные местечки, он не спеша обнажал меня, рассыпая огненные мурашки по телу.

– Какой сюрприз! – магистр зубами развязал ленточку на белых кружевных панталончиках.

Робко дотронулась до его груди. Твердая. Погладила легонько, потом смелее. Сердце колотилось, внизу живота собрался тяжелый тугой шар.

– Не трусь, моя ведьмочка, продолжай, – прошептал Альбин. – Мне очень приятно.

Горячие губы завладели моим ртом. Язык уже нагло прошелся по завоеванной территории, а мой что? Прячется? Коснулась языком губ магистра и тотчас мой язык втянули в рот с блаженным стоном.

Магистр и сам не ожидал, что девчонка окажется сладкой, как мед, и пахла она тоже сладко, лесной земляникой. Будто лежишь на лесной полянке, а кругом густой аромат, и ягодки из-под резных листочков так и выглядывают, так и манят! Грудь, конечно, маловата, он любит попышнее, чтоб вся ладонь была наполнена, но да подрастет точно! Ведьма слишком юна, не набрала силу. Бутон, а не цветок. Зато какие чуткие розовые сосочки! Набухли, поднялись и не знаешь, за какой первым приняться, чтоб истерзать языком и губами податливую мякоть.

А плоский вздрагивающий животик? Как не прикусить его под ребрами, вызвав хриплый стон выгнувшейся девушки? Пощекотать ямочку пупка, спуститься вниз. Было у магистра опасение, что девчонка-простолюдинка окажется неухоженной грязнулей, тем приятнее было видеть аккуратный треугольничек рыжих волос, и розу лона, снаружи бархат, внутри скользкий атлас. Магистр сунул кончик пальца внутрь, нащупав ожидаемую преграду, и приник к пульсирующему бугорку, радуясь отзывчивости девушки. Пальцы и губы кружили, надавливали и отпускали, заставляя девушку извиваться и колотить кулачками по простыням, сжимая их и выкручивая. Вскрик и влажное лоно сократилось, обняв его палец.

Испарина на груди, красные щеки и шумное дыхание Лотты показали магистру, что девушка получила свое удовольствие. Пора и ему получить свое.

Блаженная истома затухающих искр сменилась тяжестью мужского тела. Одну мою ноги Альбин закинул себе на поясницу, мимоходом куснул грудь и вошел одним движением. Замер, пережидая.

– Больно?

– Совсем нет, – удивленно отозвалась я. – Необычно. Туго.

Альбин начал двигаться, я уловила ритм и начала помогать, оттягивая и встречая его движения, сжимая его внутри своего тела. Хлюпающие непристойные звуки заставили еще больше покраснеть, а магистр издал довольный смешок. Быстрее, резче, сильнее! Взрыв звездочек перед глазами и моментальная вялость. Я пошевелиться не могла, растекшись киселем. Горло, кажется, сорвала. Альбин дернулся последний раз, хрипло простонав мне в ухо.

– Так мокро внутри, – прокомментировала непривычные ощущения.

– Это сперма.

Магистр вышел из меня, отвалился и упал рядом на спину, восстанавливая дыхание. Я уже пришла в себя и начала подмерзать. Натянула простыню на себя и магистра прикрыла. Оперлась на локоть и стала его разглядывать. Оказывается, у него длиннющие загнутые ресницы, просто светлые, и их не заметно. На левом виске под волосами маленькая круглая коричневая родинка. За ухом небольшой шрам, светлой плоской спускающийся на шею.

Магистр не обманул. Мне понравилось. Я думала, только в книжках девушки при дефлорации кончают. Нет, от мужчины зависит. В первый раз от его опыта и терпения зависит девяносто девять процентов успеха.

Помню, мне парень-монтажник на работе рассказывал, что сам женился, будучи девственником, на девственнице. Так они дня трое суток разбирались, что, как и куда, прежде чем что-то получилось. Намучились! Я не пожалела, что пришла к Альбину. И имя у него красивое. Блондину подходит.

Зевнула и почувствовала, что глаза слипаются. Да, сил много потрачено, надо отдохнуть. Кстати, никакого прилива магии я не ощутила. Утром Черноморд посмотрит на резерв, скажет, что изменилось. И изменилось ли вообще.

Розовый солнечный луч расположился на моем носу, и я чихнула.

Белые занавески с цветочками тут же напомнили мне, что я в спальне у магистра Альбина. Чувствую себя… осторожно потянулась. Хорошо себя чувствую, ожидала худшего. Он был удивительно бережен со мной.

– Магистр? – шепнула я, протянула руку, но тут же ее отдернула.

Рядом спал мужчина. Но не Альбин. Волосы чуть темнее, родинки нет… не разглядывай я так пристально вчера магистра, приняла бы этого мужчину за него. Я зажала рот рукой и начала ползти к другому краю кровати.

– Доброе утро! – с подносом вошел Альбин в бархатном халате. Запах кофе защекотал ноздри.

Я открыла рот и закрыла.

– Как себя чувствуешь?

– Спасибо, неплохо, – вежливо ответила я. – Это кто?

– Это мой брат-близнец Тенебрис.

– А что он делает рядом со мной в постели? – Я взяла чашку с кофе. Не пропадать же добру!

Альбин одобрительно кивнул.

– Я рад, что ты не визжишь и не кидаешься предметами. Это большая тайна моей семьи. Нас родилось двое, а ждали одного наследника. Лишнего отец приказал утопить.

– К-какх?! – я подавилась кофе.

– Мы жили довольно бедно, и отец решил, что ему хватит одного сына. Но мама спрятала моего брата. Мы спали по очереди, один в колыбельке, второй в шкафу в коробке. По очереди ели. Не знаю, как мать ухитрялась нас скрывать. Наверное, обладала способностями отводить глаза. Отец так и не догадался, что растит двоих. Мы по очереди ходили в школу. Все знали, что у Севаго один сын. Никто нас не видел вместе. Один сидел днем в шкафу, второй выпускал его ночью. Мы разговаривали, делились скудной пищей, обменивались одеждой. Каждый жил половиной жизни через день.

– Ужас! – кофе показался горьким.

– Дар появился у обоих. При очередной проверке детей меня отобрали для обучения в Ордене. Разумеется, мы поехали вдвоем. Инспектор решил, что обсчитался на одного мальчика. Будь наставники чуть внимательнее, они бы заметили, что одному лучше даются языки, второму математика.

– Вы и тут менялись, – кивнула я.

– В Ордене нам очень пригодилось то, что нас двое. Мы успевали вдвое больше, но хвалили всегда одного. Считали лучшим учеником.

– А Его Преосвященство в курсе? – кашлянула я.

– Нет. Он просто удивляется моей работоспособности и выносливости, – хмыкнул Альбин.

– И никто за все годы не заподозрил, что вас двое?

– Слуга под клятвой. Больше мы никого не пускаем в башню. Ты первая, кто узнал о нашей тайне.

– Но если кто-то заметит?

– Посчитает, что мне крайне повезло найти двойника-телохранителя. Сейчас уже это не так важно.

– Потрясающе! А чья я конкубина в этом случае?

– Наша, – отозвался ленивый голос с подушки.

– Мы так не договаривались!

– В договоре указано: Альбин Тенебрис Севаго. Ты заключила договор с нами обоими, Лотта. Но скажи, что тебя смущает?

– Я подумала, у тебя двойное имя! Это обман!

– Никакого обмана, – покачал головой Альбин. – Ты читала и подписала.

– А если будешь возражать, придется тебя задушить, – снова подал голос Тенебрис. – Ты узнала нашу тайну и можешь выдать ее.

– Я не согласна! И вообще, тоже мне, тайна! Давно бы сказали, что к вам брат приехал, и все. Жили бы каждый своей жизнью.

– Лотта, такое прелестное имя! – Мурлыкнул Тенебрис, будто и не предлагал меня только что убить. – Ты ничего не потеряешь, наоборот, приобретешь! Двойную заботу и защиту, неутомимого любовника. Двух любовников.

– Я просто в шоке от вашей наглости, – пробормотала, заворачиваясь в покрывало. В интригах мне с магистрами не тягаться.

– Привыкай к этой мысли. – Тенебрис встал с кровати. – Позавтракаем и сходишь соберешь вещи. У нас в городе отличный дом, где ты станешь полной хозяйкой.

– Брат Фиделиус будет безутешен, – посетовала я.

– Ванна готова, искупайся и приходи завтракать.

Два мошенника вышли из спальни, одинаковые, как две горошины из одного стручка. За исключением крохотных деталей.

Я откинулась на подушки.

Вот же влипла! Интересно, кто меня возил в больницу, первый или второй? У Черноморда хвост от удивления отвалится, когда расскажу!

Широченная бадья, полная горячей воды, ждала меня за стенкой. Я опустилась на заботливо застеленное простыней дно. Положила голову на подголовник. Что мне теперь делать? Или так: что я вообще смогу сделать в такой ситуации? Сама же настояла на магическом договоре.

– Так и знал, что ты тут застрянешь, – на мою голову обрушился поток воды.

Я взвизгнула от неожиданности. Сильные умелые руки начали намыливать голову. Оставалось только отплевываться. Так же бесцеремонно меня продрали мочалкой, облили прохладной водой и обвернули чистой простынкой. Тенебрис вынес меня на руках из купальни и поставил на пол.

На кровати лежало новое платье оттенка свежей листвы, сорочка, белье.

Тенебрис заплел мои влажные волосы в косу и ловко скрутил ее узлом на затылке, закрепив шпильками.

– Ты можешь работать камеристкой или горничной, – хмыкнула я, оценивая результат. Платье мне удивительно шло, делая глаза еще более яркими.

– Я много чего умею. Как и брат, – кивнул Тенебрис, держа меня за руку.

В гостиной был накрыт стол к завтраку. Альбин уже сидел за столом в мантии. Омлет, горячие булочки, сыр, ветчина, пирожки. У меня громко и жалобно заурчало в животе.

– Сегодня я дежурю у епископа, Брент проводит тебя домой, представит слугам и все покажет.

– Вы обещали пропуск, – напомнила я, хватая булочку. Очень есть хотелось.

– Сегодня принесу, – кивнул Альбин.

– И как меня угораздило!

Оба магистра улыбнулись.

– Ты только выиграешь, если проявишь разумность, – Альбин погладил мою руку.

– Самой страшно, до чего же я разумна, – ответила, намазывая масло на горячую булочку.

Ответом мне послужил громкий веселый смех близнецов.

– Неужели никто не замечает, что магистр Альбин появляется одновременно в разных местах?

– Ты не представляешь, чего только не замечают люди, – беззаботно отозвался Тенебрис. – Они поразительно невнимательны! А если кто и проявит неуместное любопытство, кто же ему позволит сунуть нос в тайны Ордена? Так и без носа можно остаться, и без головы.

– А почему бы не узаконить тебя, выписать документы и жить открыто? Ведь теперь вы не зависите от самодура-отца?

– Мы обсуждали это с братом. Тайное оружие никому не показывают.

Я сидела боком в седле, Тенебрис держал меня и ухитрялся управлять конем. Впрочем, я так боялась упасть, что вцепилась в его пояс до побелевших пальцев. Боюсь я этих огромных животин. Тенебрис только посмеивался.

В седельной сумке лежали мои скудные пожитки. Собственно, у меня и была-то только ряса из монастыря, спецодежда – ученическая мантия с фартуком, юбка с блузой, выданные при поездке в город, да застиранное бельишко. Черноморда я снова посадила в дорожный саквояж с книгами и записями. Он ворчал, что такой неугомонной хозяйки у него еще не было, четвертый переезд за три месяца. Только успел обнюхаться и все изучить, как снова напрягай нос, труди лапки!

Небольшой двухэтажный особняк выглядел приветливым и ухоженным. Серая черепица, вишневый кирпич на цоколе, белая штукатурка выше. Чуть ли не половина дома закрыта мелколистным плющом. Перед домом палисадник с багряными колеусами. Крылечко в три ступеньки с коваными перилами.

Тенебрис распахнул двойные двери передо мной. Я вошла и сразу стала оглядываться. Небольшой холл, две банкетки, подставка для зонтов и тростей, зеркало. Слева дверь в гардероб, справа арка с вишневыми портьерами, ведущая в нарядную гостиную. Следующая дверь слева – кабинет, совмещенный с библиотекой. Вторая дверь справа – столовая. Лестница наверх.

– Мы живем довольно скромно. Наверху только две спальни и небольшая гостиная. Внизу кухня, кладовые и комнаты слуг. Все просто, как видишь.

– Магистр! – снизу поднялся типичный лакей. Солидный мужчина в вишневой ливрее, отделанной золотым позументом, нешироких кюлотах и белых чулках. Я сразу догадалась, что любимый цвет обманщиков-магистров вишневый.

– Мой управляющий, нир Ле́берт. Леберт, моя конкубина, нира Лотта. С этого дня она будет жить здесь. Мы подписали договор.

Управляющий поклонился мне с равнодушным видом.

– Багаж ниры? – осведомился он.

– Все в седельных сумках. У ниры пока не так много вещей. Пусть Май займется конем и принесет сумки. Еще здесь есть горничная, лакей и кухарка. Надоедать тебе никто не будет. – магистр взял меня за руку и потащил наверх. – Если понадобится, наймешь себе личную служанку.

Новая широкая арка, из нее холл, или даже салон? Для избранных? Потому что в углу стоял двухмануальный клавесин. Два ряда клавиш, нижние черные верхние белые. С ума сойти! Дикие люди, а клавесин уже придумали! Впрочем, его и придумали в XV веке, а на черных клавишах очень эстетично смотрелись белые ручки клавесинисток. Интересно попробовать побренчать. Двери за сборчатыми портьерами слева и справа вели в спальни.

– Выбирай любую, они совершенно одинаковые.

Действительно, даже кровати одинаковые, тумбочки и комоды. Только в левой шторы, покрывало и ковер песочно-персиковые, а правая спальня выдержана в сине-серых тонах. Но левая выходила на глухую стену соседнего дома, а правая в подобие садика. К каждой спальне пристроена гардеробная комната и уборная с зеркалом, кадушкой для мытья и ночной вазой.

Если я займу одну спальню, то где будет спать второй? Впрочем, наверное, близнецы тут бывают по одному, чтоб не пугать слуг. На мой взгляд, слуг слишком много для такого небольшого дома, учитывая, что магистры все время находятся в епископском подворье. Мартин, слуга Альбина, под клятвой, всегда при нем, а эти тогда что тут делают вчетвером целыми днями? Объедают хозяина? Вольготно, должно быть, себя чувствуют, проживая в прекрасном особняке, да еще и жалованье за безделье получают.

– Правую, с видом на сад, – определилась я.

Магистр безразлично кивнул и прошел налево.

Горничная с остреньким нахальным носиком принесла мой саквояж и смерила меня оценивающим взглядом. Не постучалась. Или тут, как в Лувре, запрет на стук, и в двери надо поскрестись?

– Прикажете разложить вещи?

– Нира Лотта, – добавила я спокойно. – Там нечего раскладывать, просто поставь на полку. Как тебя зовут?

– Моник, нира Лотта, – горничная поджала губки.

Чувствую, не сработаемся. У нее прямо на лице написано: «Где магистр подобрал эту замухрыжку? Почему не я?». Шустрая, смазливенькая, с кудрявой светлой челкой и явно завышенными амбициями. И сюда шла не служить, а угождать хозяину, судя по довольно фривольному вырезу форменного платья. И фартук завязан очень туго, чтоб подчеркнуть тонкую талию. И белые оборочки нижней юбки кокетливо выглядывают из-под подола. Юбка укорочена просто неприлично по здешним меркам, выше середины икры, чтоб блеснуть стройными ножками. Надеюсь, у магистра с ней ничего не было? Есть у него здоровая предусмотрительность или нет? Я такое терпеть точно не стану. У нас договор, между прочим! Исключающий измены. Ха, а секс с братом Альбина будет считаться изменой или нет? Какая интересная юридическая коллизия!

– Знакомься с домом, дорогая, у меня дела. Буду позже, – меня нахально чмокнули в губы. Кто будет? Альбин-светлый или Тенебрис-темный? Впрочем, наверное, бунтовать все равно не выйдет. Я хотя бы избавлена от купца и его семейки. О, надо настучать на них, что ведьм скрывают!

Первым делом выпустила Черноморда из саквояжа.

Затем мы облазили всю спальню. Каждый помпончик на тесьме ламбрекенов проверили. Конечно, не из любопытства, ради безопасности. Артефактов-то старых много осталось, может, с какими-то и разобрались, а то и новых наклепали. Подслушивающих, подсматривающих, записывающих? Ничего не нашли. Так же методично обследовали салон. Играть Лотта не умела, но я побренчала для забавы. Смешной звук, довольно слабый, чуть дребезжащий. Где еще и прятать что-то важное, как не в музыкальном инструменте? Там места много!

Вторая спальня оказалась не заперта и в ней обнаружилась Моник с метелкой от пыли. Уж больно неприлично оно звучит, пипидастр. И чего она тут обмахивает? Хрупких и мелких предметов тут нет. Магистры не барахольщики. Все предельно просто и лаконично. В салоне на камине стояла только одна пузатая фарфоровая ваза. А в спальне и вовсе ничего подобного не наблюдалось.

– Брысь отсюда, – скомандовала я.

– Мне прибраться надо! – возразила наглая горничная.

– Иди лестницу помой, натоптали.

– Ты не крутовато ли берешь, конкубина? – подбоченилась Моник.

– Для зарвавшейся прислуги в самый раз! Вон, я сказала. Или вылетишь из дома легкой пташкой.

Лояльности мне не дождаться, подругами точно не быть, вон глазюками как сверкает.

– Влезешь еще раз без спроса в спальню к магистру, не помилую!

– Да кто ты вообще? – фыркнула Моник. – Надолго ли? С чего так нос дерешь?

Не поняла толстого намека горничная. Дура. Ладно. Есть административный ресурс. Меня тут хозяйкой представили? Представили. Буду хозяйничать.

– Нир Леберт! Рассчитайте Моник, она здесь больше не работает. И присмотрите, чтоб ничего из дома не прихватила.

Дворецкий посмотрел на нас и выпрямился.

– Простите, нира Лотта, хозяин не давал такого распоряжения.

– Распоряжения по дому теперь даю я, – ласково посмотрела на дворецкого.

Дворецкий чуть нахмурился.

– Нира, я осмелюсь дождаться хозяина, чтоб он подтвердил ваши полномочия. Моник посидит пока в своей комнате.

– Ладно. Где хозяйственные счетные книги? Принесите в кабинет.

По лицу дворецкого прошла легкая тень неудовольствия. Ага, обворовываем хозяина?

Я удобно устроилась в кабинете и обложилась толстыми книгами. Кто в своей фирме учет вел, тот и в чужом доме разберется. К тому же, это теперь и мой дом. Я не просто любовница, я законная конкубина! У меня права есть.

Через полтора часа позвонила в колокольчик.

– Любезнейший Лебрен, вы за прошлый год себе в карман положили пятьсот шестьдесят солидов. За позапрошлый шестьсот. В этом году за три месяца вы уже присвоили триста двадцать солидов. На самом деле больше, я округляла многие суммы. Играем? Или любовницам покупаем домики с садиком?

– Это клевета, – с достоинством сказа Лебрен, но по виску поползла предательская капля. – Я честно служу магистру!

– Себе вы служите всяко больше, – покачала головой я. – Судя по вашим записям, постельное белье и портьеры в доме из листового золота, дом облицован не кирпичом, а серебряными слитками, а лошади питаются отборным жемчугом. Мне страшно представить, что с вами сделает магистр, когда я покажу ему расчеты.

В глазах дворецкого мелькнула ненависть.

– Ключи сдайте от всех помещений, нир Лебрен. И сидите с Моник в своей комнате. Бежать не советую. Орден найдет.

Я мурлыкая, осматривала библиотеку магистра, когда, тихонько постучав, вошел лакей. Май, насколько помню. Он держал на серебряном подносике кофейник, молочник, почти прозрачную чашечку, розетку с вареньем и блюдце с печеньем.

– Нира Лотта, не желаете кофе? – улыбнулся парень. – До обеда два часа еще.

Желала бы, позвонила бы. Внезапная догадка озарила меня.

– Май, а ты часом, не жених ли Моник?

Парень порозовел и кивнул. Еще один идиот.

– Нир Лебрен отец Моник, верно? А кухарка – твоя матушка? И у вас давно все сговорено к свадьбе? На обзаведение копите?

Парень смущенно кивнул.

Ну, посмотрим, что его матушка намешала в кофе. А что намешала, я не сомневалась. Очень мне взгляд бывшего дворецкого не понравился.

– За это надо выпить! Ты господского-то кофе никогда не пивал, да? – Сунула ему в руку чашечку с одуряюще пахнувшим кофе. – Угощаю!

Парень, не чинясь, спокойно выпил чашку, поблагодарил. Ушел. Я покосилась на кофейник. Что, неужели ничего нет? Вряд ли. Скорее всего, его матушка ему не сказала, что кофе с добавкой. Парень-то простой, сразу видно.

– Ну, и чего ты ждешь? – Черноморд подскакал к подносу и схватил песочное печенье.

– Брось каку немедленно! – я выбила печенье у него из лапы, фамильяр и тявкнуть не успел.

Снизу донесся истошный вопль и грохот.

– Вот этого и ждала, – вздохнула я. На кухню спускалась не спеша, с достоинством.

Среди рассыпанных яблок и апельсинов на плиточном полу дергался Май с пеной на губах. Возле него суетилась толстуха в белом переднике и дворецкий. В углу рыдала Моник.

– Это все ты, дрянь! – завизжала она и ринулась ко мне, схватив со стола поварской тесак.

– Спроси будущую свекровь, чем она притравила своего сыночка! Может, еще спасти успеете, – я резко отступила вбок и подставила ногу. Моник пролетела мимо, ударилась в кухонный шкаф, откуда со звоном и дребезгом посыпалась посуда ей на голову.

– Детка! – кинулся поднимать ее дворецкий.

– Что тут происходит? – раздался властный голос.

– Магистр, вы вовремя! У нас происходит убийство по ошибке, один будущий труп, два будущих висельника и одна истерика, – я улыбнулась магистру.

Как другие ухитряются не замечать разницы? Тенебрис (а это был он) усмехнулся.

– И это за какие-то три-четыре часа? Лотта, у тебя выдающиеся способности!

Я скромно потупилась и шаркнула ножкой.

– Загораживаешь, – я сдвинула чешуйчатый хвост фамильяра в сторону.

Черноморд потоптался у меня на голове, вызвав болезненное шипение. Когда на тебе топчется пятикилограммовая тушка и когтями выдирает волосы, вообще-то, не слишком приятные ощущения!

На мне были плотные штаны, кожаная куртка, высокие сапоги. Ну, а куда деваться? Как еще ползать по кустам ночью? В бальном платье?

Магистр, посмеиваясь, выдал мешочек монет и повел на рынок. Сказал, что опасается за модистку и жизнь портных, если вызвать их на дом. Что я за три часа сломала весь их налаженный быт. Налаженную схему воровства я поломала! Они его восемь лет обворовывали, а магистр вообще не вникал в домашние расходы. И не подозревал даже! Дворецкого ему магистр Скольм посоветовал нанять. Дворецкий же притащил свою дочурку и знакомую кухарку. Та – своего сына. Вот, кстати, его единственного и было жалко. Слишком простодушный парень оказался, не чета всей шайке.

Поэтому, когда городская стража уволокла всех, магистру пришлось ехать со мной на рынок.

При виде Орденской цепи торговцы замирали, как суслики, и цены оказывались на удивление приятными. В редкой лавке мне не пытались всучить подарок: шарфик, ремешок, кошелек, ленты. Магистр производил впечатление и грозно шевелил бровями. Сначала он еще пытался смотреть, что я покупаю, а потом махнул рукой, когда я напугала его расспросами о корсетах и подвязках. Стеснительный такой! Я стала обладательницей нескольких платьев, нарядных и домашних, пары длинных юбок, блузок, белья, сапог, плаща, кожаной куртки и, оглянувшись, крепких штанов. Пары штанов, если быть точной.

Одни на мне сейчас и красовались. И я от всей души надеялась, что никакие козявки не заползут мне в сапоги и под свободноватый пояс. Мы уже второй час лежали в засаде около склепа, притворяясь розовыми кустами, но ничего не происходило. Полная луна отлично освещала весь сад.

– Ты сказал, что в полнолуние! – прошипела я, спихивая фамильяра со своей шеи. – И где?

– Так может, не тут. С местом ошиблись, – смущенно прошептал Черноморд.

– Убью, – пообещала я и села, вытряхивая листочки и травинки из волос. – Отползаем.

– Куда? – Прижал уши Черноморд.

– Туда, – я указала подбородком в сторону шпиля храма. Если Кристобаль и Фиделиус осуществили диверсию, то только там. Я подозревала, что магистры попытаются заменить накопитель на модулятор голоса. Или уже заменили. Струйка энергии, которая шла к склепу, почти совсем истощилась.

– Страшно, – поежился Черноморд.

– Тебе-то чего бояться, ты магическое существо, – прошептала я.

– Магией нас и развеивают. Ложись! – Мохнатое ухо дернулось.

Я, хоть сама ничего не слышала, послушно ткнулась носом в траву. Слух фамильяра не подвел. Со стороны дворца показалась процессия. Лязгает железо, скрипит кожа курток, бряцают подкованные сапоги.

– Давай сбежим, а? – змеиный хвост снова лезет мне в лицо. – Страшно! У тебя даже кинжала нет!

У меня душа ушла в пятки. Бежать поздно. Мало того, что луна-предательница светит не хуже прожектора, так храмовая стража окружила весь периметр сада. На высоких древках горят фонари, и их втыкают чуть ли не через каждый ярд. Фонарь – стражник с алебардой. Между ними и мышь не проскользнет. Черноморду хорошо, он черный, и по веткам может перепорхнуть выше цепи стражников. А я-то не птичка и даже не летучая мышь. Остается только вжиматься в корни розового куста и молиться, чтоб никто не решил пошарить алебардой в зарослях.

– Мать твою! – случайно вырвалось и я тут же захлопнула себе рот рукой.

Когда стража оцепила сад, стало видно, что тут все служанки, ровно двенадцать, в простых белых рубашках, босиком, с распущенными волосами. Стоят, не шевелятся и даже не моргают. Оцепенение?

– Где еще одна? – перед склепом на ступеньку влез знакомый патер из храма. Подхалим Руджер, сильный маг по совместительству. – Нужно тринадцать жертв для полного круга!

– Рыжую служанку забрал магистр Альбин! – тут же кто-то визгливо наябедничал из группы магистров.

– Имел право! – вышел магистр Альбин и оглядел всех надменным взглядом. – Что-то имеете против?

– Тогда хоть с улицы приведите девку! – топнул ногой патер Руджер.

– Почти полночь, патер, – пробасил слуга. – Какая порядочная девушка окажется ночью на улице в такое время?

– Да плевать на ее порядочность! Любую хватайте! Чтоб через четверть часа была тут! Не стойте, братья, работаем!

Магистры дружно наклонились и начали чертить на плитах линии, окружающие склеп сложным узором. Трудились молча, иногда сталкиваясь спинами и лбами. Маг прошелся вокруг, сверяясь со старым свитком.

Четыре служителя приволокли кресло, в котором восседал епископ. Справа и слева встали магистр Скольм и третий из приближенных к его Преосвященству. Его имени я не помнила.

– Сейчас начнем, ваше Преосвященство, ждем только еще одну жертву! – поклонился патер.

– Опять все не готово! – Скривился брюзгливо епископ. – Кариолан, где магистр Торрес?

– Обещал придти, властитель, – отозвался магистр Кариолан.

– Да что ты, девушка, что ли, верить обещаниям? – Разъярился епископ.

– Сию секунду его приведу! – магистр как-то слишком уж охотно покинул сад.

– А вы не стойте, расставляйте жертв по местам! Ваше место в центре, властитель, – поклонился Руджер.

Служанок начали разводить по узору. Женщины безучастно шагали, куда сказано. Позади каждой вставал магистр с обнаженным клинком.

Черноморд завозился и взволнованно застучал хвостом.

– Уймись, без тебя страшно! – прошипела я.

– Вот, магистр! – слуга подошел к склепу и сгрузил с плеча девицу.

Ух ты, знакомые все лица! Моник! Горничная пугливо озиралась.

– На улице даже шлюх нет, так я к тюрьме сбегал, взял по знакомству из вчерашнего улова. Молоденькая, сочненькая! Всего два тюремщика успели оприходовать! Остальным пришлось заплатить, – вздохнул слуга.

– Лови! – в его сторону полетел кошелек. – Прекрасный выбор! Иди сюда, прелестная малютка!

Малютка завизжала и резво поползла прочь.

– У меня кончились парализисы, – огорченно вздохнул Руджеро. – Угомоните ее! Придется так держать.

Крепкий магистр вздернул девушку на ноги и прижал к себе. Моник мычала, кусалась и пиналась. Держать пришлось вдвоем.

– Безобразие! – процедил епископ. – Руджеро, мы вами недовольны. Вы отвратительно подготовились!

– Простите, властитель, первый раз ведь, вот и накладочки вышли. Не прорепетируешь же! Готовы начинать!

– Начинайте! – Скомандовал епископ.

– Наливайтесь, гроздья гнева, силу копит королева! – начал завывать Руджеро на парлапату.

Линии начали слабо мерцать зеленоватым светом. В склепе раздался шорох.

– В эту ночь придет расплата, грозен страж епископата!

К зеленым добавились голубые линии.

– Силой Ордена ведо́ма, наступила ночь излома!

Разгорелись и засветились линии малинового цвета.

– Орден силой напоен, правит мастер Аридон!

Епископ встал и величественно простер руку ко входу в склеп.

– Пора!

Сверкнули клинки, перерезающие горло оцепеневших жертв.

Светящееся разноцветное кружево линий вспыхнуло, принимая кровь, загорелось алым так ярко, что смотреть стало больно. В склепе явственно что-то грохнуло. Больше всего это было похоже на упавшую крышку каменного саркофага. Шаги, медленные, шаркающие, все ближе к двери.

Магистры укладывали жертв на землю. Многие были откровенно бледны.

С лязгом вылетела наружу тяжелая дверь склепа.

– Вы что, заранее дверь не отворили? – возмутился епископ. – Бардак!

– Забыли! – патер Руджеро, подхватив полу мантии, проворно забежал за спинку епископского кресла. – Да что ей та дверь, пушинка! Сейчас Она выйдет! Во всем блеске своей силы!

Магистры дружно сделали шаг назад, доставая какие-то амулеты.

На крыльцо выползло… нечто. Ветхая коричневая мумия с голым черепом. В расползающихся обносках бархатного платья.

– Приветствую королеву Рагону, величайшую из ведьм Бренны! – пафосно провозгласил епископ. Нервно спросил в сторону: – Руджеро, почему она не встает? Ты же сказал, восстанет во всей силе и блеске!

– Сил не хватило, – пискнул Руджеро.

Мумия на четвереньках подползла к трупу служанки и обнюхала его. Отбросила в строну, как ненужную ветошь.

– Почему не ест? – в голосе епископа послышалась паника.

– Не питается падалью, – предположил дрожащий патер.

Мумия прямо с колен вдруг прыгнула на ближайшего магистра. Хрип, крик, рычание. Тело магистра с разорванным горлом упало в круг. Мумия облизнулась окровавленным языком и повернула залитое кровью безносое лицо к следующему, выхватившему из кармана целую связку амулетов.

– Это как? – епископ рухнул в кресло.

– Прочь, чудовище! – воскликнул магистр, взмахивая длинным кинжалом и втыкая его между ребер умертвия. Мертвую королеву это нисколько не задержало. Костлявая рука обхватила шею магистра.

– Вперед, братья! – крикнул магистр Скольм, обнажая шпагу. – Зарубите гадину! Стража! Алебарды!

– Ты же обещал, что она будет нам служить?! – епископ затряс патера Руджеро. – Подчиняться! Что откроет нам вход во дворец!

– Ошибочка вышла! – прохрипел патер. – Не рассчитали!

Магистры размахивали клинками, умертвие успешно отбивалось. Древки алебард оно переламывало, как зубочистки. Кое-кто из стражников уже покинул втихомолку сад. Я бы с радостью последовала их примеру, но увы, епископское кресло стояло буквально в трех шагах от нашего укрытия.

– Почему они не используют заклинания? – Прошептал Черноморд.

– Потому что она их жрет и становится сильнее! – я даже не шептала. Шума вокруг было предостаточно, никто бы не услышал наши реплики. Крики, лязг оружия, стоны и проклятия, треск ломающихся костей и бульканье крови. – Видишь же, ей нужен обладающей магией живой корм!

Мумия из ветхого скелета неуклонно превращалась в свежий труп, разорвав горло очередной жертве. Епископ с ругательствами выпихнул Руджеро из-за спинки трона навстречу монстру. Руджеро отчаянно цеплялся за облачение Аридона и становиться едой отказывался. Скольм и Кариолан переглянувшись, помогли епископу освободить мантию от цепляющихся рук. Получив сильный пинок, патер покатился по гравию прямо под ноги монстру.

– Королева! – Взвыл он, распластавшись на животе. – Мы ваши преданные слуги! Пощадите!

Упырица перешагнула его и небрежно отшвырнула еще одного магистра. С хрустом ломая колючие ветки, тот свалился прямо в наш куст. Практически на голову. Черноморд, распушившись, как большой шар, отпрыгнул в сторону. Я не успела, и на меня вместе с градом обломанных веток, листьев и бутонов упал совсем не легковесный магистр.

– Да чтоб тебя перевернуло и шлепнуло! – крикнула я в сердцах, брыкаясь и стараясь спихнуть тяжелое тело.

Магистра подняло в воздух, перекрутило и снова обрушило в многострадальный куст, где он заворочался, ломая ветки, будто кабан.

Монстр повернул голову в нашу сторону и заинтересованно принюхался. Черноморд жалобно заскулил. Из-за некстати летучего магистра мы лишились прикрытия. Королева – женщина. Была, во всяком случае. Я выдвинулась вперед на дрожащих ногах.

– Пеньюары, – начала сначала хрипло, потом голос окреп. – Халатики, ночные сорочки с вышивкой, рюшами, мережками! Шелк, атлас, шифон, кисея! Домашние капоты, самых модных цветов! Панталоны длинные и короткие, с кружевами и без! Теплое зимнее белье с начесом совершенно необходимо в каменном саркофаге!

Монстр зачарованно слушал, чуть склонив голову с короной на бок.

– Простите, что опоздал к началу! – раздался знакомый голос.

Брат Фиделиус и Кристобаль дружно катили что-то громоздкое на колесиках, прикрытое простыней.

Епископ выглянул из-под своего кресла и снова спрятался. Магистры Скольм и Кариолан переглянулись.

– Ваше королевское величество! – покрывало слетело, явив зеркало. Высокое ростовое зеркало, в бронзовой затейливой раме, которое водрузили на раму с колесами. – Не изволите ли посмотреться?

Да, королева была настоящей женщиной и в посмертии. Она отвернулась от меня и пошла, чуть поскрипывая суставами, к зеркалу. Я рухнула в траву там же, где стояла. Меня тут же подхватили сильные руки. Я было задергалась, но большая ладонь прихлопнула мой рот.

– Тише, радость моя, тише, – прошептал голос, и я тут же расслабилась. Не будет меня Альбин в жертву приносить. А может, Тенебрис? В темноте не разберешь. Хотя темнота была относительная, конечно. Горели фонари, горела сложноузорчатая загогулина вокруг склепа, светила луна. Магистр шустро поволок меня подальше от склепа. В этом наши желания совпадали, и я шевелила ногами, как могла, резво.

Королева остановилась напротив зеркала.

– Изыди, злобный дух отсель, займи холодную постель! – воскликнул брат Фиделиус и поднял вверх двумя руками талисман.

Королева скрипнула зубами и начала втягиваться в зеркало. Оно ее просто засасывало! Королева цеплялась костлявыми пальцами за раму, но зеркало было сильнее. С чавкающим звуком поверхность снова стала гладкой и твердой. Изнутри королева начала биться об стекло всем телом, рождая многочисленные трещины.

Магистр Кристобаль и брат Фиделиус подхватили зеркало, раскачали и с размаха бросили о стену склепа. Стеклянное крошево окатило всех. Несколько фонарей погасло. С воем бесформенный вихрь втянулся в склеп и там затих.

– Крышку! Вечное запечатывание! Братья, помогайте, кто умеет! – крикнул Кристобаль уцелевшим магистрам и взмахнул осиновым колышком.

Хромающие окровавленные магистры начали заходить в склеп вслед за братом Фиделиусом. Стукнула крышка саркофага, становясь на место.

Нестройное хоровое пение отходной молитвы завершило неудачный ритуал.

Брат Фиделиус со своим артефактом обошел склеп, читая запирающие катрены заклинания. У меня так шумело в ушах, что слов я не разбирала. Линии сложного узора померкли и совсем погасли.

Епископ вылез из-под кресла и с достоинством отряхнулся.

– Магистр Торрес, вы сорвали сложнейший ритуал! – с негодованием воскликнул он. – Как вы посмели вмешаться в таинство?

– Да! – подтвердил патер Руджеро. – Недопустимо, когда дилетанты вмешиваются в сложные процессы!

– Вы совсем с ума сошли с вашей жаждой власти? – тихо спросил Кристобаль. Он указал рукой за тела поверженных магистров и служанок. – Вам мало жертв?

– Да как ты смеешь, щенок! – взвился властитель. – Брата Торреса арестовать и заточить в каземат! И брата Фиделиуса, кстати, тоже! Суд решит, какое наказание они заслуживают. Полагаю, подземная тюрьма будет самым подходящим…

Раздались редкие хлопки. Чуть прихрамывая, с лестницы галереи спустился король. Ну, если судить по узкому золотому обручу на лбу. За ним с независимым видом следовал брат Освальдо, сунув руки в рукава сутаны. Справа и слева вышагивали гвардейцы.

– Ваше ве..? – Удивился епископ и вдруг громко икнул.

– Да, суд определит степень вашей вины, почтенный Аридон, – повторил король и щелкнул пальцами. Королевская стража окружила епископа и патера Руджеро. – Черный ритуал, массовое жертвоприношение… Вас для этого назначили пастырем? Окажите помощь раненым и жду завтра с утра подробный доклад.

– Вы не имеете права арестовывать и хватать членов Ордена! Тем более, такого иерарха, как Его Преосвященство на храмовой земле! У нас свой суд и своя стража! – отважно вперед выступил магистр Скольм.

Кариолан, наоборот, отступил в тень погуще. Альбин никуда не мог отступить, потому что он примостился у колонны, держа меня на руках.

– Этого бунтовщика заковать, – негромко приказал король. – Под его началом велись работы?

– Да, ваше величество, – подтвердил брат Фиделиус. – Отъем жизненных сил был целиком его задачей. Перенаправлял патер Руджеро.

– Расскажете завтра, – милостиво кивнул король.

Сад наполнился шумом, подходили слуги, утаскивали носилки с ранеными. Стражники возвращались на периметр, браво подкручивая усы, поднимали брошенные алебарды. Отва-ажные!

Меня затрясло, когда я увидела лаково блестевший кровавый след на дорожке. Заколотило так, что зубы лязгали. Магистр подхватил меня и поволок в гущу сада.

– Два шага назад и отвернись! – приказал он стражнику. Тот понятливо отступил от стены сада.

Магистр приставил меня к стеночке и расстегнул пряжку моего ремня. Что? Зачем? Я так удивилась, когда его рука неожиданно сунулась мне в брюки. Это было так остро, будоражаще неправильно, что я ахнула от неожиданности. Мои брюки и панталончики магистр спустил одним рывком, прижавшись обнаженной плотью к ягодицам. Она показалась мне обжигающе горячей. Или у меня холодная попа? Ладонь надавила на поясницу, вынуждая прогнуться. Нашел время… а-аах! Проникновение было стремительным и жестким. Кажется, магистр решил, что я недостаточно поцарапана: еле успела подставить руки, когда он вжал меня в стену. Одна рука сжала грудь, вторая прижималась к низу живота.

Грубые безжалостные толчки почему-то вызвали дикое возбуждение. Монстр показался далеким и ненастоящим. Настоящее было здесь: в хриплом дыхании, в стуке сердца, в спазмах, сотрясающих тело. В жилах бурлил адреналин, требовал выплеснуть его в яростном движении. Все внутри требовало больше огня, прижиматься плотней к гладкой горячей коже. Бурная близость кончилась ослепительным фейерверком и красными кругами под веками. И кисельной слабостью.

Будь моя воля, я бы сползла прямо тут, под стеночкой, подремать немного. Но суета в парке не способствовала отдыху. Стража, гвардейцы короля, маги с артефактами, дознаватели… Торопливо заправляя рубашки и застегиваясь, мы переглядывались, хихикая, как школьники, перепихнувшиеся в раздевалке спортзала. Впрочем, вру: школы тут только для мальчиков и спортзалов при них, наверное, нет.

Я зевнула и решила, что с меня хватит. Запас нервных клеток подошел к концу. Я и так спасла мир. Ну, почти.

Альбин вывел из конюшен своего коня, затащил меня в седло. Привалилась к теплой широкой груди Альбина и засопела. Мне всегда хорошо спалось после просмотра ужастиков и секса.

***

– Эй, ты как? – кончик змеиного хвоста пощекотал мне нос.

– Убью! – пообещала я, отворачиваясь от наглой лисьей морды.

– Уже полдень! Хватит валяться! – не унимался фамильяр.

– Да хоть бы и три часа дня! Когда мы домой-то добрались? В четыре утра? Совесть поимей, бесстыжая ты животина!

– К тебе пришла нира Байхар! Ее сиятельство графиня!

– И что нужно этой беспардонной нире? Пусть сияет в другом месте!

– Это Амина!

Я фыркнула.

Трусиха и зазнайка явилась узнать новости из первых рук? Обиделась, что у нее помощи не попросили? Или что справились без могучих, но крайне осторожных некромантов? Или явилась побольше узнать про своего жениха? Подождет. Ванна, кофе с булочкой, потом я буду разговаривать с ее сиятельством.

Искупалась, расчесалась, надела новое платье из купленных, синее, с белой отделкой по подолу и рукавам. Рыжим синее к лицу.

Амина не сидела смирно в кресле, она нервно ходила из угла в угол по гостиной нашего дома на Песчаной. Высокая прихотливая прическа, черное с золотой вышивкой платье, рубины в ушах и на шее. Графиня, да. Верю.

– Обязательно было меня унижать? – фыркнула она, не здороваясь.

– Чем? – удивилась я. – Я спала, ночь выдалась нелегкой.

– Ты заставила меня ждать! Меня!

– Я тебя не звала. Ты достаточно ясно выразилась, что не желаешь никакого общения.

Амина покраснела и уставилась в угол.

– Дедушка негодует. Я ему все рассказала. Он жутко рассердился на меня, приказал извиниться и пригласить тебя к нам обедать.

– Большая честь, – указала Амине на кресло и села сама. – Но у меня нет ни одного платья, подходящего для визита к графьям.

– Дедушка – маркиз! – вспыхнула Амина.

– А это больше, чем граф? – Я наивно захлопала ресничками.

– Деревня!

– Так и скажи дедуле, что извинилась, и я тебя простила за трусость.

– Ладно, не ломайся, – сказала Амина примирительно. – Последнее, что дедулю интересует, это твоя одежда. Он очень хочет на тебя посмотреть.

– Хорошо, старость надо уважать, – согласилась я. – Только записку напишу покровителю, куда пошла.

– Покровителю? – Амина подняла брови.

– Не подумала же ты, что это мой дом?

– Я думала, ты служишь у магистра Севаго! Дико удивилась, что ты дрыхнешь до обеда! Ни одна служанка в моем доме столько не спит!

– Они и умертвий не побеждают по ночам! – я обиделась. Она, значит, высокородная графиня, а я всего лишь служанка?

– Так это правда? – ахнула Амина. – Ты видела упырицу?

– Как тебя сейчас!

– И я такое пропустила! – Амина топнула ногой в досаде.

Я не сдержала злорадной улыбочки. Она струсила! Если бы не придумка Фиделиуса и Кристобаля с зеркалом, страшно подумать, чем бы все это кончилось. Наверное, Рагона всех бы разорвала и сожрала. Но я здорово помогла: выползло чудище слабое и шатающееся, а не бодрое и резвое.

А на великого некроманта и мне любопытно посмотреть. Да еще и маркиз живой! Вы видели живого маркиза? Я – никогда.

Поэтому быстро написала записку и оставила в кабинете на столе.

Закрыла дверь свои ключом (доверили!). Но настоящая причина была в том, что слуг в доме совсем не осталось, некому было бы мне даже дверь открыть. Прислугу еще следовало нанять. Кухарку и лакея. Я не прокормлю двух прожорливых мужиков, да и таланты у меня в готовке не ахти. Умею, но не люблю. Лотту и вовсе готовить не учили. А вот без горничных обойдусь, благодаря бытовым заклинаниям выйдет приличная экономия.

Карета (та самая) ждала у дома. Изнутри карета оказалась не хуже, чем снаружи, оббита стеганым атласом цвета слоновой кости. Я с удовольствием попрыгала на упругих подушках, игнорируя осуждающий взгляд Амины.

Домчались быстро. Получаса не прошло, как карета остановилась у серого особняка со стрельчатыми окнами.

– Его светлость в библиотеке, – лакей с поклоном принял наши накидки.

Амина, стуча каблучками, быстро пошла вперед. А я, озираясь и оглядываясь, шла за ней гораздо медленнее. Все-таки дворцы – моя слабость. Сказывается детство в однокомнатной хрущовке, кровать за шкафом и уроки на откинутой крышке секретера.

Не сказала бы, что тут жилище мрачного некроманта. Ни черепов, ни черного цвета. Просторный старинный дом, чуточку запущенный, но Амина вдохнет в него новую жизнь. Паркет рассохся, портьеры тусклые от слоя пыли, но в целом вполне приятные интерьеры. Деревянные резные панели, большие окна с частыми переплетами. Гобелены в простенках и даже рыцарские латы возле лестницы.

– Ну где ты? – Амина нетерпеливо выглянула из двери. – Дедуля ждет!

Дедуля восседал в просторном мягком кресле с высокой спинкой у окна. Рядом стоял столик с графином и хрустальная рюмка. Закрытые шкафы со шторочками на дверцах, как в музеях, не давали рассмотреть книжные богатства. Но, наверное, это и правильно, у некромантов и книжки кусаются.

Больше семидесяти я бы некроманту не дала, вполне бодрый пожилой мужчина, с быстрыми движениями. Орлиный нос, короткая седая бородка клином, острый внимательный взгляд. Никакой дряхлости и в помине нет, это лишь маска для непосвященных. При желании дедуля сможет и нового наследника сделать. Ой, не учла, некроманты же крайне неплодовиты в силу специфики дара. Мягкая бархатная куртка, свободные брюки и неожиданно парчовые, расшитые жемчугом шлепанцы-моджари с круто загнутыми носами.

– Так-так, Лотта Энгель из Ринги, – произнес некромант. – Подойди, дитя.

Я вежливо кивнула, разглядывая колоритную фигуру маркиза.

– Иди, Амина, узнай насчет обеда.

– Но, деда! – Вспыхнула Амина. Но, подчиняясь строгому взгляду, вышла из библиотеки. И даже дверь прикрыла за собой аккуратно.

Некромант указал мне на кресло.

– Садись, душа иного мира.

– Это так заметно? – удивилась я. До сих пор никто не узнавал во мне иномирянку. В ведьмовстве подозревали, а в иномирности – нет.

Маркиз захихикал.

– Орден давно занимается не своим делом, а одной из задач было обнаружение и поимка вселенцев. Вы хоть и редки, но не уникальны.

– Чтоб убить?

– Чтоб узнать новое и получить неизвестные навыки. Лично я не собираюсь разбрасываться столь ценным материалом. Посиди спокойно, посмотрю твои потоки. – Некромант прищурился.

Несколько минут царила тишина, разбавляемая только треском поленьев в камине и поскрипыванием старой мебели.

– Аура здоровая, след проклятия вполне затянулся. Амина проявила похвальную осторожность, проклятие вполне могло переползти на нее, как на более питательный субстрат, – сделал вывод маркиз. – Но она совершенно напрасно утаила вашу встречу здесь! В Ванах я бы не поехал, но раз ты в столице, все складывается удачно. Рассказывай, дитя, подробно, не упуская ничего. Мне по долгу службы положено знать о подобных вещах.

Покрывать епископа у меня причин не было, и я рассказала о епископском подворье все, что знала. О ритуале, о накопителе, о Руджеро и Скольме.

– Говоришь, у монстра не хватило сил? – некромант хитро прищурился. – Так-так. Думаю, не сегодня-завтра меня пригласят, как эксперта, расследовать дело о злокозненном колдовстве. Аридон зарвался. Мальчик был способный, но излишне честолюбивый.

– А вам не кажется несправедливым, что орденцы сами вовсю пользуются магией, а одаренных ловят и казнят?

– Ловит стража на местах. Люди охотно доносят на своих ближних. Слишком охотно, ведь доносчик получает половину имущества казненного. К сожалению, Орден не всегда успевает спасти несчастных. Но участие орденского магистра – гарантия честного расследования. Необученный одаренный опасен, случайный выплеск всегда приводит к многочисленным жертвам. Поэтому детей стараются собирать и учить, а у взрослых запечатать дар, если не удается его пустить в созидательное русло. Но при закостеневших потоках это редко удается. Следим за семьями, наблюдаем за магическим фоном. Пытаемся спасти крохи утраченного знания. Втайне, разумеется. Король весьма не одобряет магии.

– Да-а? – я удивилась. – С ваших слов, орденцы просто голуби мира, а по моему скудному опыту, их все боятся, как огня.

– Голубь мира? Какое интересное выражение!

В дверь раздался осторожный стук и недовольная Амина приоткрыла створку.

– Обед накрыли, деда.

Прозрачный бульончик с зелеными нитками, колечками лука и звездочками моркови аппетита не вызвал. Крохотная птичка, обложенная черными ягодами – тоже. Кусок пирога отличился непропеченным тестом внутри. Плохо питаются некроманты, ой, как плохо! Впрочем, я тут вообще ничего вкусного не ела после «Золотого кабана» в Самбуне. Видимо, выказывать аппетит и готовить вкусно тут не комильфо. Чтоб сохранить фигуру, надо либо не есть, либо готовить так, чтоб взять пищу в рот не хотелось. Тут явно второй случай. Законный голод утолить можно, но удовольствия никакого. Пюре из шпината, паровая рыба, морковная котлетка. Серебро, хрусталь, фарфор, накрыто красиво, а кушать нечего.

Зато столовая шикарная: высокие сводчатые потолки, крахмальная скатерть, вазы с цветами, изумительные приборы ювелирной тонкости. А изящные соусники с росписью и позолотой! В руки взять страшно, какая тонкость работы.

Вспомнила, что в музеях частенько к посуде ставят подкладные фарфоровые судна «бурдалю», получившие название от чрезвычайно занудного проповедника, выслушать которого было физически крайне тяжело. Вот и придумали изящные сосуды с носиком и крышкой, чтоб можно было подсунуть под юбки и облегчиться. Они действительно похожи на соусник, хотя и отличия имеются: узкая форма, довольно длинная ручка (попробуй еще доберись под те юбки!) и пологая ложбинка для прилегания к телу. Красивые сосуды до невозможности! Вспомнила и не сдержала улыбку.

– Что-то не так? – поднял бровь хозяин.

– Что вы, просто я никогда не обедала у маркизов. Мне все в новинку.

Растянула губы в натужной улыбке.

– Как вы понимаете, Амину я отправил за море не просто так. Девочка была строптивая и учиться контролю отказывалась. Вдали от родового замка ее дар затихнет, что крайне обрадовало бы ее мать. Ну, а я рассчитывал на то, что там ее никто не достанет и не увидит.

– Деда! – укоризненно воскликнула Амина. – Мне тогда восемь лет было!

– Да, и твоя глупая мать безбожно тебя избаловала. Решила, если дитя не учить, дар заглохнет, – маркиз засмеялся. – А он расцвел, но к сожалению, как кривое дерево с перекрученным стволом, которое не получило вовремя правильной обрезки. Нянька Амины была ведьмой, вот и выросло, что выросло. Будем пытаться исправлять. Вы, нира Лотта! Будете приезжать через день на несколько часов. Учиться, – некромант строго посмотрел на меня. Амина обиженно поджала губки.

– Э-э, – я замялась. – Разве направление моего дара относится к магии смерти?

– А к чему вы его сами относите? – хитро прищурился некромант.

– К декоративно-прикладному. Я умею делать красиво. Немного лечить силой убеждения.

Маркиз пренебрежительно фыркнул, а Амина торжествующе улыбнулась. Провожать меня маркиз не пошел, много чести. Зато Амина прошла до кареты, криво улыбаясь.

– Не иначе, как дедуля впал в маразм, – прошептала она. – Раз решил тратить свое время на тебя, безродная выскочка. Ты не маг и не ведьма, ты неизвестно кто.

– А сама почему не откажешься? Ты знаешь способ вежливо возразить дедушке, вхожему к королю? – ответила я. Мне и самой не улыбалось таскаться к некроманту. Как Альбину с братом такое объяснишь?

– Нет, – призналась Амина. – Дедуля-кремень. Если уж решил, ничем не свернешь. Придется учиться, а то наследства лишит. Но я буду следить за тобой!

Я закатила глаза и полезла в теплое стеганое нутро экипажа. По дороге стукнула в переднюю стенку кареты. Кучер отодвинул панель закрывающую окошко, глянул вопросительно.

– Мне нужно на рынок слуг! Где их у вас нанимают?

Кучер прицокнул языком.

– В хороший дом только с рекомендациями берут, из проверенных агентств.

– А не в очень хороший? Мне срочно надо!

– Тогда утречком в Наемный ряд. Сейчас всех поденщиков уже разобрали, шваль одна осталась.

– Вот туда и поехали. Погляжу на вашу шваль.

Я поблагодарила возницу, серебряный скользнул за обшлаг кучерской крылатки. Ему меня возить и возить, пусть будет настроен благожелательно.

Рынок дело привычное, знакомое, рынки я обожала всей душой. Шумное вращение, и сотня мелькающих картинок. Главное, все сразу не покупать, а прицениться, побродить, поторговаться. Помню, в первую вылазку в Китае мы с подругой потратили все деньги за одно утро, а потом кусали локти, узнав, что переплатили втрое-вчетверо. К нас даже на такси до вокзала тогда денег не осталось, ведь в приграничье рубли берут охотно.

Людей выбирать на рынке мне еще не доводилось, но в фирму персонал нанимала. В хорошие года у нас по пятнадцать человек работало, свой водитель, бухгалтер, сисадмин, дизайнеры не выполняли работу менеджеров, агенты рысачили по городу, ища заказы. Так что я довольно уверенно подошла к зеленому обшарпанному навесу, где стояли и сидели несколько поникших фигур. М-да, не густо. Тощая женщина с землистым лицом, старик и пара подростков, девушка и парнишка, нервно мнущий шапку в руках.

Но ужин надо готовить уже сегодня, а мне вовсе не улыбалось возиться с печью и открытым очагом. Это не плита с таймером или духовка с градусником. Я просто не умею с ними обращаться.

Женщина оказалась прачкой, а дед искал место сторожа. Я скривилась, остановившись возле подростков.

– Мы на любую работу согласны, нира, – робко прошептала девушка.

– Ясное дело, – вздохнула я, оценив когда-то добротную, а теперь потрепанную одежду, впалые щеки и бледные губы. – Вы ели-то когда последний раз? Позавчера?

– Сегодня, нира, – соврал парень и сглотнул.

Рядом вдруг очутился человечек пронырливого вида из вездесущих посредников и комиссионеров. Начал предлагать наемников, охранников и мастеров ножа.

– Вы на это отребье не смотрите, я вам найду в самое краткое время любого нужного профессионала!

– Брысь, – сказала я решительно.

– Нира! – взвыл комиссионер. – Этот вот пьяница, – он кивнул презрительно на деда, а эти сироты без кола и двора остались, папашка их трактир держал, да погорел.

Трактир? Беру! В трактире еду точно готовят и подают. Наверняка дети помогали на кухне, пусть даже меню было не ресторанное, деликатесов мне не требуется. Суп и мясо точно сварганят. В конце концов, завтра никто не помешает мне их выгнать, если не справятся.

– Эй вы! За мной! – Скомандовала я.

Пронырливый посредник расхохотался.

– Просчитаетесь, нира, они же чисто саранча! Обворуют вас и дом обокрадут!

– Мы не воры! – парнишка сжал кулаки.

– Я сказала, за мной! – повторила я.

– Мы не одни, с нами младшие… – девушка махнула рукой. Из-за досок забора высунулись две детские мордашки. – Можно, нира?

– О-о! Да вы с помощниками! – всплеснула я руками. Неожиданно. Но хоть не пятилетние. Моя подруга в двенадцать лет готовила после школы полноценный ужин на всю семью и пекла плюшки, на что я смотрела с ужасом и восторгом. Я тогда разве что бутерброды могла сделать и яичницу поджарить.

– Я же говорил, госпожа, саранча! – презрительно сплюнул посредник. – Вот их и не нанимает никто! Лишние рты! Следить за ними еще.

– Если старшие о младших заботятся, а младшие помогают, значит, семья у них хорошая, – отрезала я. – Готовить, убирать, подметать, коня распрячь-запрячь-накормить-почистить сможете?

– Госпожа, вы нас насовсем возьмете? – ахнула девушка. – Не на день?

– Мы стараться будем! – горячо закивал парнишка. – Только не разлучайте!

Ясное дело, будут. Деваться им некуда, лето на исходе, зимой пропадут на улице. Я ощутила себя рабовладелицей и по совместительству воспитательницей.

– Всем работа найдется! – Пообещала я, взмахом руки подзывая пролетку. Там и познакомились.

Эву на кухню, Маттео лакеем, младшие, Мира и Кристиан, на подхвате будут, распределила я в уме новых работников. На особняк на Песчаной дети смотрели с опасением и затаенной надеждой.

– Вы тут живете, нира?

– Нира Лотта. Да, тут живу. Я конкубина хозяина. Он магистр Ордена.

Напряжение, заметно витавшее в воздухе, моментально исчезло.

Дети сразу успокоились и расслабились. Не знатная и важная госпожа, можно сказать, свой человек, просто вытащивший счастливый билет. Да и по возрасту от них недалеко ушла.

Комнат внизу хватило на всех, я приказала отмываться и прошла на кухню. Прежде, чем спрашивать работу, следовало накормить бедолаг. Да и кладовки прошерстить не мешало.

– Я готова, – Эва появилась за плечом. Ее лицо порозовело от холодной воды. А ведь девушка прехорошенькая, отметила я мимоходом. В борделе с руками бы оторвали, да еще и приплатили бы. Ей лет пятнадцать- четырнадцать, самый востребованный товар для теряющих потенцию извращенцев.

– Читать-писать умеешь? Считать?

– Да, я отцу помогала счета вести, принимала у поставщиков продукты.

Мы посчитали и записали все припасы. Только птичьего молока и не хватало, полки буквально ломились. Слуги неплохо питались за счет магистра. В ближайшее время нам придется разве что по мелочи закупаться: свежую зелень, молоко, творог и рыбу. Хлеб Эва обещала напечь сама.

– О, сумеешь обжарить фарш с чесноком и луком?

– Конечно, нира, – с удивлением на меня посмотрела новая кухарка.

Младшие тут же схватили ножи и склонились над картошкой. Хорошо сидеть и командовать!

– Картошку сварить и взбить в пюре со сливочным маслом, яйцом и теплым молоком! Половину картофеля уложить в форму для запекания, на нее обжаренный фарш, сверху петрушку и тимьян, закрыть все оставшимся картофелем, посыпать сверху сыром и запечь до золотистой корочки! – распорядилась я. – Идем, Маттео, покажу тебе конюшню. Она небольшая, буквально на пару лошадей.

Хозпостройки мы обошли за десять минут и Маттео охотно взялся за вилы.

– Нира Лотта! – вдруг прибежала Мира. На побледневшем личике одни голубые глаза остались. – Вас Эва зовет!

На плите уже жарилось, варилось и шкворчало, а Эва сидела на табурете, раскачиваясь и сжав руки перед грудью.

– Нира, я честно не брала ничего! – в ее глазах стояли слезы. – Полезла за маслом в горшок, а там вот… Хоть обыщите! Ни монетки не тронула!

Глиняный горшок оказался доверху заполнен золотыми монетами. Запасливая женщина была бывшая кухарка. И забрали их стражники быстро, не успели слуги ничего прихватить. Надо комнаты обыскать и кабинетик управляющего, наверняка найдется еще немало краденого добра.

– Хозяин будет очень рад. Эва, не плачь, я тебя ни в чем не подозреваю! Вы знаете хорошую швею? Вам надо будет ливреи перешить, вы теперь в приличном доме служите. Как поедим, отправлю Маттео к швее. Или ей проще самой придти, со всех мерки снять? У вас долги есть?

– Есть, – ответил десятилетний Кристиан. – Булочнику двенадцать медяков должны, молочнику пятьдесят, угольщику тридцать шесть. За комнату на чердаке полторы серебрушки. Вещи забрать надо еще.

– Вот и рассчитаетесь заодно с долгами. – Я выложила блестящую монетку на стол.

– Нира, если можно, серебром бы, а то скажут, что украли, – тихо попросила Эва. – Мы золотых со смерти папы в руках не держали.

– Не грусти, все ваши беды кончились, – я потрепала ее по плечу.

А там и наша запеканка подоспела. В кухне так пахло, что слюни текли на воротник! Дети в возбуждении облизывались и крепко сжимали ложки.

– Мы так не готовили в трактире, – призналась Эва, уничтожив порцию.

– Проще некуда и быстро, картофель Пармантье называется. Это блюдо и короли едали, не морщились.

Агроном, ботаник и аптекарь Антуан Пармантье убедился в высоких вкусовых и питательных качествах овоща, будучи в плену у пруссаков, потом сам пропагандировал его и придумал это блюдо. Во Франции картофель в то время называли «дьявольским яблоком», считали, что оно вызывает чуму и проказу, ведь по незнанию люди травились ягодами или высаживали его ради цветов. Цветов! Кому сказать, не поверят! Любимый цветок Марии-Антуанетты и самый модный! Все носили букетики в прическах и петлицах. Живых растений не хватало, делали искусственные из шелка и бархата.

– Королевское блюдо? – ахнула Мира.

– А то! – Подмигнула я. – Налетайте, не стесняйтесь!

Дважды повторять не понадобилось. Пришлось Эве готовить вторую порцию для магистра на ужин, первую умяли без остатка.

Магистр Альбин только головой тряхнул, увидев серьезного юного лакея в ливрее не по росту. Но ужин оценил по достоинству и стал смотреть более благосклонно. А уж горшок с золотом его поразил в самое сердце.

– Лотта, ты полна сюрпризов! Оставь это на обзаведение и себе накупи нарядов. Мы даже не подозревали о масштабах воровства в нашем доме.

– Благодарю вас, магистр, вы очень добры. Вы не будете возражать, если я буду встречаться с графиней Аминой Байхар? Мы были в одном монастыре и подружились. Сегодня у них обедала, познакомилась с маркизом. Очень милый дедушка.

– Одаренная? – Тут же насторожился магистр, но тут же расслабился и махнул рукой. – В их семье полно секретов. Старый паук зря привечать не будет. Дружи, конечно.

– Он планирует выдать Амину за Кристобаля Торреса, спрашивал о нем.

– Невыгодный жених. Торрес пошел бы в гору, – задумчиво сказал Альбин. – Он неглуп, справедлив, образован. Но преступление его отца наложит тень и на него. Король поблагодарит на словах, но скорее всего, Кристобалю светит отдаленный приход в Ванахе или на границе с Таром. Почти ссылка. Наших планов это не нарушит.

– А у нас есть планы? – Удивилась я.

– Есть, к сожалению. Выжить, для начала, – усмехнулся Альбин. – Сохранить свое положение. Не забывай, я был ближайшим помощником епископа Аридона. Финансистом Ордена. Глупо притворяться, что ничего не знал. О многом знал, еще о большем догадывался. Скольм уже в темнице, Сифаст, Руджер. Кого еще схватят, не знаю. Явных врагов у меня нет, но сколько тайных? Под шум от громкого дела очень удобно сводить счеты.

– Тенебрису грозит опасность? Он сейчас на подворье?

Альбин кивнул.

– Пойдем, покажу тебе, как открыть сейф. И потайной выход.

– Вы настолько мне доверяете? – удивилась я.

– Чтоб помочь выйти из темницы, понадобятся большие деньги. Нам некому больше доверять. Ты и сегодня могла сбежать, прихватив найденное богатство. Хватило бы лет на пять безбедной жизни. Но алчности в тебе нет. Ты спокойно смотришь на золото.

– Наверное, зависит от количества, – рассудительно заметила я. – Два горшка лучше, чем один.

– А три лучше, чем два? – догадался Альбин со смехом.

Правда, смех с ноткой горечи. Он переживает за брата. Оказаться замешанным в черном колдовстве, чего уж хуже! Казнь, долгая и жестокая, ждет заговорщиков. Удастся ли хитрым братьям спастись? Ссылка будет наградой, а не наказанием. Только вряд ли им тогда достанется теплое море, как обещал мне магистр.

Амина шипит, получив удар линейкой по пальцам.

Нир Байхар весьма суров и требователен. Будь здесь Лотта, она бы плакала и ненавидела мучителя, но я понимаю, что старый некромант просто боится, что не успеет передать свои обширные знания. Не успеет обучить правнучку и меня использовать дар и успешно скрывать его. Маскировать артефактами. Лень и невнимательность выводит старика из себя.

Задания у нас разные из-за разной направленности дара. Амина больше ведьма, чем я, ей легко даются проклятия, порча, травы и настои. Она капризна и ленива. Мне же проще отчистить старый горшок до блеска, чем сварить в нем приемлемый настой от кашля.

Мастер Байхар дает мне книги. Много книг. Они отвлекают меня от беспокойства за магистров. Старые книги в потертых кожаных обложках. Эмпаты, телепаты, интуиты, спириты, сноходцы-онейроманты, пророки, медиумы, ауристы, все это относится к магии разума, но не подходит мне. Не дается. Даже банальный гипноз не дается, хотя Амина с легкостью вертит подопытным слугой, заставляя его кукарекать и изображать белочку в поисках орешков. Ей это доставляет подлинное удовольствие.

Мы досконально разобрали все, что я неосторожно натворила в монастыре. Но дара целительства у меня действительно нет, как и дара жизни. Жаль, конечно. Хотя, что за жизнь у целителей? Сплошное служение. У нас в подъезде новая соседка долго скрывала, что она врач. Не хотела, чтоб шел нескончаемый поток соседей. Тому укол, тому таблетку, этому реанимацию. В любое время дня и ночи.

– Редчайший случай, редчайший! – бурчал некромант. – Эмоции, рожденные вдохновенным словом, явили чудо. Реальность меняется намерением, выраженным словесно необученной девушкой! Удивительно, что тебя не сожгли!

Амина морщит носик. У нее знания и наука, а у меня какие-то невнятные намерения. Хотя должно быть совсем наоборот! Это ведьмы по наитию и на эмоциях работают. Я человек практичный, суховатый, даже черствый. Я и сама уже не верю, что смогла вылечить Семелу, Корнелию, Просперо, хромоножку Тересу. Как мне это удалось? Понятия не имею. И старый некромант не знает. Глаза у него горят азартом, он обожает сложные задачи.

Амина пыхтит над цветком. Дед приказал ей насытить его магией, довести до цветения и оборвать ценные лепестки на очередное снадобье. Я пыталась спросить, разве это не классическая магия земли, но осеклась. Маркизу виднее, кому что поручать.

Мы же уселись в дальнем углу библиотеки.

– Опять лягушку препарировать? – С тоской спросила я, глядя на стеклянный аквариум, где прыгали зеленые хорошенькие лягушечки.

– Нет, сегодня проклинаем.

– О! Давно хотела вас спросить! Лотту прокляли в детстве, так? Это явно тот, кто имел к детям доступ в приюте. Нянька, воспитатели, лекарь, старшие воспитанники. Но проклятие-то ложится в ауру! – я только вчера это вычитала. Никогда раньше о таком не задумывалась. – Но я не Лотта! Она умерла, и проклятие должно было исчезнуть. Вы вот как увидели пришлую?

– Такое трудно не заметить, другое мышление отражается в ментальном поле, – кивнул нир Байхар. – Чуждость сознания заметна так же, как белокожий высоченный орвилец среди смуглых юрких тарцев на местном рыбном рынке.

– Но проклятие должно было слететь. Ведь объекта не стало! У меня другая аура. И дар другой… Лотта так не могла, а я не могу, как она! Мы разные!

– У всех пришлых появляется магия. Наш мир ею насыщен, она начинает струиться по пустым каналам, как вода по иссохшему руслу, ибо мир не терпит пустоты. Все пришельцы получали магию, количество ее зависит от возраста. Чем моложе тело, тем пластичнее маноканалы. Если прежний владелец был одарен, то станет одаренным вдвойне. Что до проклятия, то его накладывал родной человек на близкородственную кровь, – снисходительно объяснил некромант. – Потому и не слетело при смене души, физически ты Лотта Энгель.

Я озадаченно поморгала. Понять это было трудновато. В голове не укладывалось, что мать или отец так позаботились о ребенке. Магистр Кристобаль как-то спрашивал о сестре. Могла быть у меня сестра? Да черт с рогами мог быть: сестры, братья, дяди-тети, кузены и кузины, бабушки-дедушки. Жалко, что Лотта была настолько нелюбопытна. Или тетка настолько скрытна, что делилась сведениями о семье крайне неохотно. Именно тетка Мирей – родня Лотты, сестра матери. Она вышла замуж за Теренса и уехала к нему на родину, в Рингу. Откуда уехала? Где они жили, где находился приют, откуда Лотту забрали? Ехали несколько дней в дилижансе. Но не по морю, Лотта бы такое запомнила. Значит, все-таки Ванах.

– Не отвлекайся! – рявкнул некромант. Он начал листать толстую книгу.

– Простите, мастер, – я сосредоточилась на упражнении. Попыталась.

У лягушки золотистые глаза и черный круглый зрачок. Она негодующе квакает и трепыхается в моей руке. Кажется, Лотта боялась ящериц и лягушек. Хорошо, что я не брезглива. Я не боюсь ни змей, ни мышей, ни тараканов. Лягушка даже приятно холодненькая на ощупь. Но в руке ей сидеть не нравится, она дергает лапками и стремится ускакать.

– Нашел! – вдруг воскликнул некромант. – Лотта, ты сколько времени тут? Год прошел?

– Нет, месяца два-три. Не больше, – отозвалась я, погружая лягушку в сон. Сегодня получилось быстрее. Прав нир Байхар, заниматься надо усерднее.

– Нашел ритуал, позволяющий заглянуть в твой мир!

Сначала я обрадовалась. А потом расстроилась. Что за радость смотреть на собственный заброшенный памятник? Я же умерла от сердечного приступа. Да и близких у меня нет, чтоб об их судьбе пожелать узнать. Совершенно бесполезный ритуал. Меня потому сюда и кинуло так стремительно, что ничто в мире не держало. Горячо любимый муж предал, детей не родила, одноклассники давным-давно разъехались кто куда. Кто в Канаду, кто на Бали. Кто на кладбище. От пьянки, от наркоты, от любви к скорости. Подруга погибла в авиакатастрофе. Даже кота у меня не было, у мужа на кошачью шерсть аллергия выявилась. Вот мир меня и отторг, как ненужный элемент.

– Ложись сюда, на кушетку! – засуетился маг.

– Да мне совсем не хочется!

– Такой уникальный случай! Я не могу его упустить! – Некромант умильно посмотрел на меня. – Заглянуть за грань миров разве не любопытно?

– Мне тоже хочется! – Амина привстала за своим столом.

– Нет-нет, тебе это не нужно. Ступай, Амина, – распорядился старик. – Иди-иди, в саду погуляй.

– Деда, ты возишься с ней больше, чем со мной! – топнула она каблучком.

– Запущенный случай требует больше внимания! – Без лишних слов некромант вытолкал Амину за дверь библиотеки. Установил большой хрустальный шар и потер руки в предвкушении. Как пенсионерка в ожидании любимого сериала. «Запущенный», надо же.

Я нехотя легла на кушетку. Маркиз приказал обнажить руки, обмакнул тонкую кисточку в пузырек и начал вырисовывать на лице и руках руны, произнося скороговорку на парлапату. Объяснил, что мы увидим, скорее всего, самые важные для меня места, памятные, примечательные. Меня вдруг охватила непреодолимая сонливость, веки закрылись.

С высоты птичьего полета увидела серый город с однообразными пятиэтажками, во дворах которых торчали, как клыки, «элитки» новостроек. Сейчас так строили. Был двор, и нет двора, зато выросла многоэтажка, коммуникации все есть, дешево и сердито. А что строительные нормы нарушаются и люди недовольны видом на чужую кухню, так кто их слушать будет? Шум машин, лязг трамваев, крики детей и лай собак. Меня будто водоворотом втянуло в вихрь и понесло мимо голых деревьев и почерневших сугробов. У нас уже зима? Мой дом, невзрачная панельная пятиэтажка. Раньше она была светло-серой, сейчас насыщенно-желтая, цвета желтка, что не делает унылый дом ни радостнее, ни приветливее. Мой балкон на третьем этаже с собственноручно привинченным ящиком для цветаов. Моей любимой серенькой тойоты у подъезда нет. Наверняка забрал бывший муж, у него были ключи и доверенность. Обрадовался, поди, новой жене подарил.

Меня понесло по проспекту вперед, к недавно отстроенному торговому центру. Штук двадцать мелких магазинчиков тут же разорились. Через дорогу от ТЦ, между двух пятиэтажек, притулилось двухэтажное здание районного ЗАГСа. Там я выходила замуж и там же разводилась с мужем. Детей нет, обошлись без судов, алиментов и раздела имущества. Тогда я жалела, сейчас порадовалась: душа не болит за детей и внуков.

Группа молодежи с цветами и шампанским громкими возгласами приветствовали невесту и жениха. Розовый свадебный лимузин притулился на узкой парковке. Нашли время жениться, зимой! Жених заботливо поправил белый песцовый палантин на плечах будущей жены, и я вдруг узнала в удивительно красивой невесте Аленку. Значит, ее парень сделал ей предложение! Пусть будет счастлива! Радостная толпа ввалилась в ЗАГС, а меня понесло дальше.

Мелькнул знакомый строительный магазин, с огромным складом на открытом воздухе. Мы часто там закупали материалы. Я ориентировалась не хуже консультантов, люди даже спрашивали советов, когда я с деловым видом проходила между стеллажей. Действительно, памятное место. Брус, доски, рейка, тюбинг, швеллеры, металлические уголки, тротуарная плитка, бордюры и кровельный материал громоздились огромными штабелями на стеллажах.

Между стеллажами стоял понурый долговязый сотрудник в серой рабочей униформе, которого громогласно распекал начальник.

– Пятое опоздание за месяц! Вчера ушел раньше на час! Опрокинул штабель бруса! Неправильно распилил трубы! Ты хоть что-то можешь нормально сделать, недоумок криворукий!? – орал плотный коренастый бригадир.

– Да пошли вы все нахрен! – швырнул рабочие перчатки оземь долговязый.

– Покупателям нахамил, заказ неправильно собрал! Два унитаза побил! Уволен! Иди за расчетом! В черный список внесу, чтоб другие не брали такого придурка на работу!

– Да вы мне в … не вперлись! – задрал вверх узкий треугольный подбородок подсобный рабочий, и я узнала своего бывшего пасынка. Не дается великому музыкальному гению простая работа, бывает. Не ценят злые работодатели, что ОН к ним пришел! Только за это не меньше пятидесяти тысяч платить надо! Он же гений и до них снизошел. А они еще работу требуют! На моей памяти больше месяца его никто не мог вытерпеть. Он и у нас вытворял всякое, напрочь игнорируя советы и требования, но много испортить за три дня не успел, психанул и ушел. Очень муж тогда на меня обиделся, что не смогла к мальчику подход найти, подавила его нежную натуру.

Вереницей замелькали деревья, столбы, крыши, крутым изгибом завернула дорога. Это я уже за городом оказалась, знакомые места, Красная речка, Осиновая речка, Корейский поселок. Поворот к дачным участкам за шлагбаумом. По дачам сразу видно благосостояние людей. Квадраты участков, засыпанные снегом хибарки и сарайчики, заборы из рабицы и профлиста. Кое-где возведены приличные дома, кирпичные, брусовые, облицованные сайдингом. Три сосны – участок мужа, он его и купил из-за этих сосен и озерца неподалеку. Сначала отстроил баньку, потом за дом и гараж принялся. Сделала круг, не находя знаменитого дома. Все снегом засыпано, торчат какие-то почерневшие балки. Вот подъехала машина, старый «Москвич», вылезли две бабки с ведрами и кошелками, пошли по тропинке, переговариваясь.

– Как полыхнуло-то у Андрея на двадцать пятом, так пожарным и делать ничего не оставалось, только другие дома от огня отстаивать. Говорят, все сгорело, начисто. Техника вся, мебель, гараж и тот сгорел. В одних трусах, считай, выбежал.

– А нечего курить было пьяному! Повадился тут водку жрать!

– Так его же жена выгнала! Оттяпала городскую квартиру, продала и выгнала на дачу!

– Ничего, дур много, подберут!

– Да кому он нужен с голым-то задом? Говорят, дворником в санатории устроился, в Сосновке, чтоб каморку выделили, жить-то ему теперь негде.

Необыкновенная легкость бытия закрутила меня, подхватила воздушным потоком и повлекла дальше.

На лавочке возле профсоюзного санатория «Уссури» сидел мой бывший муж в казенном сером ватнике, на газетке рядом лежал кусок колбасы, хлеб и пластиковый стаканчик, куда бывший, воровато оглянувшись, плеснул водки из шкалика, добытого из-за пазухи.

– Зарубин! – крикнул мужской голос из окна. – Опять бухаешь в рабочее время?

– Только на минутку присел, Илья Петрович, – отозвался бывший, вскакивая и хватая снеговую лопату.

Замелькали березки и осинки, ограда кладбища и часовня у ворот. Нет, на свою могилку смотреть – это извращение какое-то! Не хочу! Меня протащило мимо безликих полукруглых надгробий и отрытых про запас могил. Мелькнул черный мраморный памятник, с которого улыбнулась мне подруга.

– Танечка, – прошептала я.

И очнулась. На кушетке в замке престарелого некроманта. Со слезами на глазах.

– Потрясающе интересно! Ваш мир просто необыкновенный! А одежда у людей? А безлошадные повозки! А дома, огромные, как горы! – восхищался некромант. – Вы мне все непременно и подробно расскажете! И нарисуете!

– У меня голова болит, мастер, – увильнула я.

– Переход очень энергозатратен, опустошил резерв, несмотря на то, что вы были в эфирном теле, – со знанием дела объяснил магистр. – Я капельки дам очень хорошие, они восстановят резерв, по пять капель на стакан теплой воды трижды в день. Три дня не магичить! В следующий раз жду во вторник!

Я сползла с кушетки. Голова разламывалась от боли. Но моральное удовлетворение заставляло меня передвигать ноги все бодрее и веселее.

Что мне всегда не нравилось в книгах про попаданок, так это отсутствие отмщения к мужьям-предателям, подругам-обманщицам, начальникам-насильникам, свекровкам-отравительницам и прочей веселой когорте лиц, способствовавших гибели героинь. Есть в этом недосказанность и несправедливость. Ладно, если в новом мире попадется эльфийский принц или дракон, но большинство-то вовсе не во дворцы попадает!

Героиня тяжко трудится, добиваясь счастья в новом мире собственным трудом, головой и руками. А те, кто ее спровадил, радуются и веселятся?

Нет, я целиком и полностью оправдываю графа Монте-Кристо. Месть сладка, возмездие успокаивает душу и радует сердце. Прощение – удел слабых, кто не может отомстить обидчикам. Мне стоило это все увидеть, чтоб примириться с собой и окончательно забыть старый мир.

И если в новом мире мне полагается магия и сразу два магистра, так я не буду возражать. Да-да, читала я про муки выбора, когда рядом отличный парень, а ты его не любишь и динамишь. Типа «не твой» человек. Надуманное это, на мой взгляд. Значит, не такой уж отличный, а с гнильцой. Смысл перебирать хорошими парнями при тотальном дефиците достойных женихов? Женщина способна привязываться и вырастить свою любовь, привыкнуть и быть вполне счастливой, при наличии уважения, доверия и заботы. Не все, конечно. Кому-то надо, чтоб горело и полыхало, такие по пять раз замуж выходят, все поострее чувств ищут. Лично я обойдусь и смогу наслаждаться жизнью без эмоциональных качелей, лишних сомнений и ревности. Ровное пламя домашнего очага милее пожара.

Надеюсь, новый мир будет ко мне более справедлив, чем старый.

Суд был громким. О черном колдовстве шептались по всему Бренвийону. Орден распустили специальным эдиктом короля.

Патриарх пробился на прием, рыдая, возопил: «Да как же без очистителей магической скверны королевство жить будет?». Вместо Ордена организовали Тайную стражу. Надо же кому-то отлавливать злокозненных магов? Король поупирался, но согласился с маркизом Байхаром.

Чтоб эффективнее магической страже исполнять свою роль, требуются школы, дабы не допустить подобного извращения, какое допустил епископ Аридон. Это в столице случилось, а что на местах творится? Магия – зло, но его надо знать! Изучать! Во всех видах! Как иначе искоренять? Единообразие программы по всей стране! Чтоб и в Ванахе, и в Эрце, и в Поморье были образованные люди, способные отличить проявления магии от обычной удачливости в делах. Колдовство – от бытового житейского везения. Я была восхищена старым интриганом – под соусом борьбы с магами он добился возрождения магических школ!

Похватали множество магистров, в том числе и за Альбином пришли. Магистры были шокированы. Их, элиту страны хватают какие-то грубые неотесанные стражники! Куда страна катится? Вместо Альбина в башне подворья оказался Тенебрис. Не моргнув глазом, отправился в тюрьму.

Магистров отпустили, многие в стражу пошли. Какая разница, как контора называется, суть-то одна. Они искренне заблуждались, считая, что действуют во благо короны, Его Преосвященству же виднее! Они приучены приказы исполнять, а не обсуждать. Очень малая часть понимала, что что-то происходит не то, но спросить оказалось не у кого. А что до убийств, так если надо, и епископ приказал… Чистоплюев в Ордене не держат.

Многие магистры, прославившиеся охотой на ведьм, оказались совершенно бездарными. Более того, половина артефактов Ордена оказалась попросту разряжена. Это подтвердил брат Фиделиус при сплошной проверке. То есть, хватали, судили и жгли совершенно невиновных женщин и мужчин, тех, кто не приглянулся очередному магистру, желающему выслужиться. Под пытками ведь признаются все без исключения.

Король был в ярости. Ладно, заговор, это всегда было, при каждом царствовании кто-то да заговаривается, но черный ритуал у него под носом! Потревожили его собственную прабабку, в конце концов! Но маркиза Байхара Фредерик боялся и слушался. Боялся панически, до судорог и заикания, так его придавливало даром старого некроманта. Хотя считался он всего-навсего экзорцистом второго ранга от храма. Кто тут против храма? К тому же он был еще и родственником его величества. Признать, что магия есть в королевской семье? Да кому тогда вообще можно верить?!

Я исправно навещала магистра в темнице, никто не препятствовал мне носить ему домашние обеды, книги и чистое белье. Казна Ордена, земли Ордена, доходы Ордена весьма интересовали дознавателей, и условия заключения у магистра-финансиста были вполне приемлемыми.

Я убедилась, что сидит в тюрьме Тенебрис, а не Альбин, и порадовалась. Не могла забыть его шутку насчет моего удушения. Да и в сексе Брент был пожестче, понапористее, в отличие от нежного и изобретательного брата. В постели мне нравились оба, но в общении Тенебрис был невыносим. Подчеркивал, что ни в грош меня не ставит и только выполняет договор.

Альбин, пользуясь своими знаниями и полномочиями, делал то, что следует делать в мутной воде: обеспечивал наше будущее. Вывозил золото, устраивал тайники, изымал активы Ордена. Пользуясь доступом к епископской печати, заполучил неплохие владения, оформив земли на себя, на брата и на меня задним числом, чуть ли не за два года назад. Все равно все орденские земли неизбежно попадали под конфискацию. Я чуть не расплакалась, увидев дарственную на баронское поместье. Мне – поместье! Безродной нищей сироте! Разумеется, Альбин выбирал не худшие земли.

– Титул и дворянство дать не могу, это только король может. Но отважная девушка, задержавшая монстра, считаю, достойна награды, – сказал Альбин, подмигнув. – Когда король еще расщедрится, неизвестно, а поместье никогда не лишнее. У тебя будет неплохое приданое, Лотта.

Ему пришлось поделиться со следствием, поэтому на процессе Тенебрис шел не обвиняемым, а свидетелем. Отвечал он четко. Проектом занимался магистр Скольм. Он лишь выделял средства из казны Ордена по приказу его Преосвященства. На амулеты, материалы, ценные ингредиенты. Нет, по составу нельзя было предположить, что требуемое – для черного ритуала. С таким же успехом оно могло использоваться в лечебнице или лаборатории. Спросите целителей. А в черных ритуалах он не разбирается, у каждого магистра своя специализация. Лично он – счетовод и бухгалтер. Ритуалистика по части магистра Скольма.

Брат Фиделиус пожинал лавры и купался в лучах славы. Как и брат Освальдо. А вот Кристобаль Торрес – отнюдь нет. Все словно забыли, что брата Освальдо с донесением именно он послал к королю, и что он вместе с братом Фиделиусом справился с упырицей.

Не вовремя он приехал в столицу, очень не вовремя! Его долго допрашивали, выясняя, не соучастник ли он в преступлении своего отца. Зачем приехал? Что знал о планах епископа? Подозрительно! Не вызывали и ничего не поручали? Еще подозрительнее! Он по другой причине приехал! По собственной инициативе! Предположительно, привез мага жизни из монастыря святой Секлетеи в Ванахе. При нем и до него там происходили случаи чудесных исцелений. К сожалению, его предположения не оправдались. Девушка оказалась бездарной, работала на подворье служанкой, а после пошла на содержание к магистру Альбину. Каждый устраивается, как может. Очень Кристобаля возмутила моя продажность. Он же мне чувства предлагал. Забесплатно. А я предпочла конкубинат по договору.

В общем, следствие добралось и до меня. К тому же в ночь ритуала меня многие видели и понаплели всякого-разного. Что я общалась с мертвой королевой, что я ее заклинала, проклинала, боролась и победила. Да, даже такие версии звучали. Я честно выслушала этот бред, демонстративно вытерла нос рукавом и пропищала, что ничего такого не делала. Я девушка простая, неученая, меня тут проверяли разными артефактами, магистрам виднее, какими и зачем.

– А ты хотела бы иметь дар? – прищурился дознаватель. Не главный, мелкая сошка.

– О даре мечтают только чернокнижники, честным людям он ни к чему! – степенно ответила я, как любая деревенская девица.

– А почему ты оказалась у склепа ночью?

– Магистр Альбин в сад на свидание пригласили, соловьев послушать, – соврала я. – А там такое, такое, что со страху помереть можно было!

– Что ты королеве говорила?

– Не помню. Не в себе была. Я раньше в бельевой лавке панталонами торговала, вот видно, и вылезло по старой памяти.

Дознаватель поморщился. Дело о колдовстве, а тут какие-то панталоны! Тьфу! К демонам такого свидетеля!

Меня даже в суд не вызвали, без меня для процесса доказательств хватало.

К магистру Скольму высочайшим повелением было разрешено применить пытку, и магистр, лишившись двух ногтей на одной руке, первым делом заложил королеву. А что? Пропадать, так с музыкой! Ее величество настойчиво требовала у епископа ритуала, не в силах родить наследника. Да, и требовала именно ту молодую служанку принести в жертву.

Ее величество была тут же заперта в своих покоях с полудюжиной фрейлин, не оставляющих ее ни на минуту. Так что ни отравиться, ни сбежать королева не могла. А что ей королевой оставалось быть недолго, никто не сомневался.

Епископа замуровали в келье мужского монастыря, оставив в стене окошко, куда раз в день подавали еду и воду. Патер Руджеро, магистр Скольм, магистр Сифаст были казнены. Из уважения к бывшему сану не публично, а очень скромно, во дворе тюрьмы.

Магистров, принимавших участие в ритуале, разослали по дальним приходам, с пожизненным запретом возвращаться в Бренну. Альбину Севаго в числе немногих разрешили остаться в столице.

Королеву сослали в монастырь святой Секлетеи. Казнить ее король Фридерик Шестой не пожелал. Счел, что для капризной и избалованной аристократки ссылка в глушь будет наказанием хуже смерти. Орвильцы обиделись и вздули таможенные пошлины на вино и табак из Бренвийона. В отместку король запретил к ввозу орвильскую шерсть, пряжу и шерстяные ткани. Климат теплый, обойдемся без теплых штанов и плащей!

Через четыре месяца столица встречала новую невесту короля. Юную блондиночку, хорошенькую, как куколка, из Дешана. Она рассматривала Бренну широко раскрытыми голубыми глазами, проезжая верхом по проспектам украшенного к ее приезду города. То, что она магичка, выяснилось после венчания, когда она метким водяным шаром запустила в придворного, позволившего себе слишком вольные комментарии. Король был потрясен и расстроен до глубины души.

– Но в старых аристократических семьях всегда есть магия, – удивился дешанский посол, приложивший к этому браку не только руки, но и остальные части тела. – Маги – величайшая ценность любой страны!

– Да-да, конечно, – ответил король, глядя на него с негодованием. Но ссориться с Дешаном Бренвийон не мог. У них боевые маги есть, а в Бренвийоне нет. И развестись сразу после венчания ему бы никто не дал.

Энергичная блондиночка совершенно не стеснялась и не скрывала своего дара. Король скрипел зубами, но сделать ничего не мог. И не придти в спальню не мог тоже, терпеть шуточки по поводу его мужской несостоятельности он не собирался. Красавица моментально забеременела, и не постеснялась заявить королю, что его законы относительно магии чудовищны и нелепы. Собственно, его роль на этом закончена, и она с радостью, оставшись регентом при ребенке, поправит законы в лучшую сторону. Ребенок-то тоже будет одаренным! Король ужаснулся, а дешанцы приветливо улыбались. В составе посольства оказались сплошь маги. Боевые. Бренвийон таким похвастаться не мог. Король запил с тоски и начал шляться по фавориткам. Королева пожала нежными плечиками и скрупулезно начала составлять программы для магических школ.

Мы же тихо и мирно жили на Песчаной.

Альбин устроился на неплохую должность в министерстве финансов, они так и продолжали меняться с Брентом, дурача всех окружающих. Их это развлекало.

Я училась, старательно используя каждую минуту для практики. Маркиз Байхар был мной доволен. Амина, чем дальше, тем больше ревновала и завидовала. Ее свадьба с магистром Торресом откладывалась, сам магистр ей не нравился совершено, а маркизу не нравились перспективы.

Кристобаль тщетно отправлял прошение за прошением королю. Магистр считал, что с ним поступили несправедливо, отсылая обратно в Рингу. Разумеется, Амина не собиралась ни в какую Рингу, и маркиз ее в этом вопросе целиком поддерживал. Единственную правнучку, наследницу, он и получше пристроит. Для начала – во фрейлины королевы, а там поглядим. Амина родовита, умна, красива, образована, имеет прекрасные манеры, а при дворе и не такие находили отличные партии. Если ей удастся стать наперсницей королевы, то возможности играют самые радужные. В Дешане второй сын короля до сих пор не женат. Кронц-принц женат, и ребенок у него есть, но кто же знает? Болезни, заговорщики и несчастные случаи никого не щадят.

Брат Освальдо не верил в благодарность королея и готов был следовать за Кристобалем, считая, что они достаточно легко отделались. В Ванахе тоже люди живут. Живы, здоровы. Подальше от короля спокойнее будет. Просто Кристобалю не повезло. Бывает.

Довольно неожиданным гостем на Песчаной появился новый управляющий лечебницей. Попросил магистра вместе со мной посетить богоугодное заведение. Потому что весь персонал меня помнит и приписывает снижение смертности именно моему визиту. Возражений у меня не было, и в один прекрасный день мы поехали в больницу.

Альбин был занят на службе, сопровождал меня Тенебрис, но для окружающих я была с магистром Альбином. Мы вяло переругивались.

Бренту доставляло удовольствие упрекать меня в моих простонародных манерах, высмеивая промахи. Ну извините, гувернантки у меня никогда не было, чтоб прививать знание этикета. Например, мне никогда не нравилось держать вилку в левой руке, а в правой нож. Бывший муж и вовсе предпочитал любое блюдо есть ложкой из глубокой миски или прямо со сковороды.

Тенебрис язвил и придирался, я огрызалась. Спать ему со мной незнание нюансов столового этикета не мешает! А если ему настолько важен этот вопрос, пусть наймет учителя. Я ведь не спорю, что мои манеры далеки от идеальных. Радует, что не дворянка и не обязана вести светскую жизнь, давать балы и приемы. Оказалась бы посмешищем для высшего света. Ездили бы жрать за мой счет и насмехаться. Но если Альбин мягко поправляет, то Брент просто издевается. У одинаковых братьев оказались совершенно разные характеры.

У больницы я вышла злая и надутая.

Братья-монахи постарались, пахло тут почти приемлемо, лекарствами, травами и кипяченым молоком. С гигиеной стало намного лучше, пациенты выглядели повеселее. Тенебрис сразу пошел проверять счета в кабинет управляющего. Я обошла почти всю больницу, отмечая изменения и делая маленькие пассы на обеззараживание. Я ультра-ультрафиолет, инфекций по больнице нет. Под конец обхода монахиня пригласила меня еще в одно помещение. Кладовая? Обвела взглядом стеллажи со стопками грубого постельного белья, сорочек и пижам. Ладно, и тут посветим, мне не жалко.

– Ох, и трудно до тебя добраться, племяннушка!

Из-за стеллажа показалась тетка Мирей. Я вытаращила глаза, глядя на ее исхудавшую фигуру. Всегда опрятная, даже щеголеватая тетка, тщательно причесанная, в кокетливом кружевном чепце, сейчас представляла жалкое зрелище: обтрепанное платье из дешевого штапеля, коричневый фартук, обвисшие щеки, дряблая шея, мешки под глазами.

– Тетя, что с вами случилось? – изумленно спросила я. – Вы заболели?

В тетке веса против прежнего и половины не осталось.

– Вы работаете тут? Или лечитесь? А дядя как же?

Тетка зло рассмеялась.

– Бросил меня, как ветошь грязную!

Я не знала, что сказать. Дядя говорил о новой семье, но почему тетка не осталась в Ринге? У нее же там дом, хозяйство? Нашла бы себе нового мужика безо всякого труда.

– Я разорена!

– Ой, как жалко. – Надеюсь, она не ко мне жить приехала? И как только нашла?

– Собралась в столицу, как узнала, что тебя сюда повезли!

– И что же?

Тетка делала маленькие шаги ко мне, чуть пошатываясь. До меня донесся запах алкоголя. Тетка была пьяна. Мне только пьяных истерик не хватало! Никакого желания общаться с теткой у меня не возникло. Лотту она шпыняла почем зря.

Оказавшись от меня за два шага, тетка вдруг взмахнула рукой и в мою сторону полетело белое облако порошка.

– Это что? – я чихнула. Перед глазами заплясали розовые круги.

Тетка хрипло рассмеялась.

– А это мое сытая и благополучная жизнь, племяннушка!

Голова трещала, меня мутило. Нет, меня качало. И звуки были какие-то не больничные – плеск волн. Я на корабле? От ужаса глаза сами распахнулись.

– Очнулась, мое сокровище? Попей водички! – Тетка приподняла мою голову и подсунула чашку с водой.

Я отвернулась, опасаясь отравы.

– Тетя, зачем?

– Надо же мне как-то жить? В Ринге надо мной только куры не смеялись, как подлец Теренс меня бросил. Возить товар некому. Я распродала все и уехала. Купила домик в пригороде Самбуны.

– Как вы меня нашли?

Тетка пренебрежительно фыркнула.

– Куда тебя магистр мог увезти? Только в столицу, к епископу. Епископа нет, а подворье осталось. Добрые люди рассказали, что тебя пригрел один магистр. Я покрутилась там несколько дней, добраться не смогла, ты вечно при нем. В дом меня не пустили. Вижу, одел он тебя, обул, – тетка профессиональным жестом пощупала мое платье, оценив ткань. – Жалко, что денег с собой взять не удалось, но нам на первое время хватит. А там и разбогатеем.

– Каким образом?

– Ты же ведьма, Лотта, не отпирайся. Будешь людей лечить, наговоры делать. Видела я, как у тебя щетки по дому сами летали. Ведьма ты, как бабка твоя! Я тебя вырастила, выкормила, не обижала, теперь ты мне помогай. А сбежать и не думай даже! – Тетка хихикнула и подняла мою руку. На запястье красовался широкий серебряный браслет. – Браслет подчинения, вот!

– Тетя, вы с ума сошли? Такие только по приговору суда можно надеть! – не веря своим глазам, я смотрела на свою руку.

– Тут такие вести из столицы разносятся, что люди всему поверят. Орден пал, на троне королева-колдунья, ведьм хватать запретили… А кто знает, что ты не преступная магичка?

– Да я не магичка совсем!

– Ври больше! На меня твои штучки не подействуют, я защитный амулет купила, половину денег в лавке оставила, – тетка продемонстрировала кругляш на шнурке, висящий на шее.

– Тетя, меня искать будут!

– Пфе, у магистра таких, как ты, табун! Кем ты себя возомнила? Решит, сбежала. Монашка в больнице скажет то же самое: с мужиком села в карету и фюить!

Я прикрыла глаза. Никогда бы не подумала, что тетка сумеет организовать похищение. Но ведь организовала! Альбин в мой побег не поверит, хоть сто человек ему скажут. А Тенебрис… вдруг он решит, что я обиделась на его подколки?

– Выдам тебя замуж, – тетка отхлебнула из фляжки и продолжала рассуждения. – Жениха уже приглядела. Как ребеночек в животе заведется, так ты и сама никуда не сбежишь. Будешь слушаться, все у нас будет ладно и справно. Знаешь уже, поди, как дети делаются! – тетка расхохоталась и еще отхлебнула из фляжки.

Мне очень хотелось, чтоб за нами помчался орденский корвет, чтоб магистры, размахивая шпагами, захватили корабль и освободили меня. Но надежды на такой исход не было совершенно. Магистры разобщены и деморализованы, Тенебрис наверняка решит, что я просто не захотела с ним возвращаться и одна уехала домой. Уверена, он будет заниматься своими делами и даже не спросит, дома ли я. Обнаружат пропажу только поздним вечером, когда придет Альбин. Сначала меня будут искать у маркиза, пошлют к нему, потеряют время, а корабль все отдаляется от столицы.

– Все у нас будет хорошо! – тетка похлопала меня по щеке. – Отдыхай, Лотти.

Тетка повалилась на второй топчан и захрапела. Я пошевелилась. Не связана, надо же. Каюта оказалась тесная, два топчана и столик между ними, вот и вся обстановка.

Я села и начала рассматривать браслет. Ага, камушек служит аккумулятором, а заклинание режет ауру, искажая ее. Две нитки всего, подчинение и заслонка. И сделано довольно топорно. Ну-ну. Для стихийника было бы убийственно, а мне от этого браслета ни жарко, ни холодно. Было бы ниток десять, другое дело, там опытный артефактор нужен, чтоб распутать. Зря выброшенные деньги. Что один человек построил, второй завсегда разломать сможет, это закон жизни. Я посмотрела на спящую тетку, прищурилась. Зачем ломать добротную вещь? Надо ее просто переместить, тетка активировала браслет свой кровью, так что ей он, как родной. Только диаметр побольше сделать, а увеличивать и уменьшать размеры я еще в монастыре научилась, плевое дело. Тут конечно, не ткань, а металл, но состоит он тоже из атомов и молекул. Надо их только вспугнуть, чтоб сбились в кучку в другом месте, а связи растянулись. Браслет потек по руке, и я его легко сдернула.

– Я в реальности звезда, а в рабыни никогда! Серебро течет по кругу, вот и вылечим подругу.

Через полчаса моего пыхтения целенький браслет красовался на теткиной ноге, а я с наслаждением растерла свое запястье. Подчинение ей! Нашла рабыню! Зато, как проснется, пить навсегда бросит и работать начнет. Я его на трудолюбие заговорила. Занятым людям некогда о глупостях думать.

Корабль шел вдоль берега, так близко, что казалось, руку протяни и достанешь ветки деревьев. Однако бурлящие водовороты охладили мое намерение добраться до берега вплавь. Течение было слишком сильным. Да и отвесные скалистые склоны доверия не вызывали. Я же не ящерица, по таким взбираться!

– Через час Аперна, – прогудел пожилой матрос.

– Мы там остановимся?

– Конечно, мы же почтовое судно и останавливаемся у каждого столба!

Осталось только спеть тетке колыбельную, чтоб спала покрепче. Остаток пути до Аперны я провела на палубе, покусывая пальцы от волнения. Едва на причал сбросили сходни, слетела на берег. Никто меня не задерживал. На корабль поднимали тюки, мешки, коробки, с корабля выгоняли стадо блеющих овец, сновали грузчики и матросы, вездесущая ребятня крутилась под ногами. Узнать, где стоянка дилижансов, было проще простого.

Но дилижанс на столицу ушел два часа назад, а следующий пойдет завтра в полдень. Я проверила поясной кошелек: на ночлег и скромный ужин должно хватить. Прошлась по Аперне, приискивая трактир или постоялый двор.

Приземистые каменные дома с низкими крышами, кривые переулки, заборы из штакетника, пыль, тощие рыжие куры и пятнистые свиньи, бродящие по улице. Вездесущий запах рыбы щекотал ноздри. Пивная, дом старосты, сельская площадь с позорным столбом, колодец с навесом и кучкой кумушек, лавка рыбная, лавка керосинная, коптильня, пекарня, облупленная часовня. Все, как у людей. Даже школа имеется – облезлое строение в три окна на холме. Я шла, оглядываясь, и не заметила выходящую из калитки девушку с корзиной апельсинов. Та закрывала калитку и меня тоже не заметила.

– Ой! – Воскликнули мы одновременно, столкнувшись.

Я тут же отступила на шаг, но извинения застряли в горле.

Лицо девушки было таким знакомым, что я растерялась. Это лицо я в зеркале видела каждый день. Рыжие волосы, зеленые глаза. Только чуть-чуть постарше и поплотнее фигурой.

– Мать твою! – выразила наше общее мнение рыжуля, половчее прихватывая корзину. – Ты кто?

– Лотта Энгель. А ты кто?

Девушка ахнула, корзина упала наземь. Раскатились апельсины в пыль.

– Лотта?! Да как же это?! – она всплеснула руками. Вцепилась в мой рукав и потащила во двор, к крылечку приземистого дома с резными наличниками.

– Да пусти же, окаянная! Что тебе от меня надо? – попыталась вырвать свой рукав, но в девицу словно демон вселился, тянула она, как мужик мешок с крадеными овощами с общинного поля.

В дом она меня втолкнула чуть ли не пинком. А там с рыданиями вдруг стиснула так, что в груди заскрипело.

– Лотта, сестричка! Родненькая! Нашлась! – вскрикивала она, тиская меня.

– Звездец! – Не выдержала я, желая только одного: свалить подальше из дома сумасшедшей. Мало ли, кто на кого похож! Это не повод отрывать мне рукав!

Народу в чистой горнице прибавилось: вышла, стуча клюкой, тощая сгорбленная старуха в черном платье. За ее фартук держался мальчик лет –двух-трех, застенчиво глядя большими карими глазами.

– Бабуля! Лотта! Лотта нашлась! – рыжая повернула к старухе залитое слезами лицо.

Бабка охнула и схватилась за сердце, опускаясь на лавку.

– Нашлась, да, – согласилась я, выпутываясь из объятий. С больными не спорят. – И не возражаю снова потеряться. Простите, спешу!

– Лотта, дитятко! – Заголосила старуха. За компанию заголосил испуганный ребенок.

Уйти мне не дали, возможности сопротивления лишили. Рыжая подхватила малыша, очень ловко подтолкнула меня к скамейке, с другой стороны плюхнулась бабка, а передо мной оказался тяжелый стол.

– Простите дамы, спешу, – сделала попытку вырваться.

– Лотта, девочка, это же твоя сестрица Руми! – отерла слезы бабка. – А я твоя родная бабушка Миранда!

– Твой племянник Пальмерик! – повернула ко мне детскую мордочку Руми.

– А тетка Мирей говорила, что никого у меня нет! – упрямо возразила я.

При имени моей тетки женщины дружно зашипели.

– У-у-у! Дура завистливая и бесполезная! – бабка стукнула по столу кулаком.

Тут у меня тонко и голодно заурчало в животе. И то, обедать пора было еще три часа назад.

– Ой, счас! – подскочила Руми, сунув мне малыша.

– Палик, это твоя тетя Лотта! Она приехала! – засюсюкала бабка.

Мальчик, было скрививший мордашку, передумал плакать и стал ко мне приглядываться. Затем нахмурился.

– А подарки? – просил он с подозрением. – Подарки где?

– Подарки на корабле остались, в другой раз привезу, – я не смогла огорчить практичного ребенка.

На столе возникло блюдо с печеным картофелем, квашеная капуста, соленые огурцы, жареная рыба, соленая рыба с луком в масле, копченая рыба, белый пышный хлеб, сыр, варенье и мед в розетках и два запотевших кувшина.

– Со свиданьицем! – Руми разлила пиво по стаканам. – Пиво мы сами варим, попробуй, сестренка.

Я понюхала и попробовала. Действительно, пиво. Светлое. Пить хотелось страшно. И есть тоже. Ладно, пусть рассказывают, а я пока картошечки с рыбкой наверну, раз угощают.

Семейных портретов мне не показали, но к чему они, если рядом сидит моя почти точная копия? Если я так буду выглядеть после рождения ребенка, то я согласна. Сейчас у меня фигура достаточно костлявая, прямо скажем, а это не самый востребованный типаж в Бренвийоне. Тут модельеров нетрадиционной ориентации не водилось, и женщин ценили мягких, уютных, со всеми полагающимися округлостями. Худоба считалась недостатком, ее маскировали многослойными юбками и пышными рюшами.

Руми же была просто великолепна! Стройная, гибкая, но в тоже время наполненная женской силой. Чем больше на нее смотришь, тем больше хочется быть поближе, она будто брызгала своей силой и красотой на окружающих. Наверное, от мужиков отбоя нет. И нисколько я не завидую! Сама такой стану через сколько? Ага, восемь лет. Мне шестнадцать, то есть Лотте шестнадцать, а Руми двадцать четыре.

– Прости, Лотта, деточка, – старуха погладила меня по руке, как только я отвалилась от стола. – Потеряли мы тебя.

– Рассказывайте, – я кивнула. – Очень бы хотелось знать, кто из вас меня проклял и за что.

– Это я, – покраснела Руми.

– Гадкая девчонка! – Ахнула бабка. – Родную кровь?! Да как ты посмела?

– А чего она? – буркнула Руми, отворачиваясь. – Таскалась за мной, как хвост, ябедничала. Мне десять, ей два, мне двенадцать, ей четыре. У меня свои дела, подружки, разговоры, секреты, а с ней возиться тошно. В сердцах и прокляла.

Да, младший ребенок может искренне любить старшего брата и сестру, не понимая, как мешает и достает его любовь. И какое горе для младшего понять, что он совершенно не нужен любимому брату или сестре? И как неправы родители, спихивая младшего на старшего. Это точно братско-сестринской любви не способствует. А уж мешать юной ведьме оказалось чревато. Прокляла от души и не задумалась.

Жили Энгели сорок лет назад в Эрце, у Миранды было две дочери, Мирей и Фермин. Мирей оказалась обычной, а Фермин одаренной. Мирей пошла в учение к швее, а Фермин к аптекарю. Хотя она сама могла поучить надутого старикашку многому, а в травах точно получше разбиралась, дано ей было. Отец считался моряком, но в Эрце его никто никогда не видел, зачем свободной женщине мужик рядом? Тело потешить это пустяки, а жизнь рядом провести – совсем другое. Для домашних работ Миранда нанимала людей, повторяя, что крышу поправить надо раз в пять лет, а мужика кормить надо каждый день. Невыгодно.

Мирей выскочила замуж первой за молодого возчика Теренса, и тут же уехала. Хоть в чем-то красивую и манкую сестру обскакала! А Миранда и Фермин посоветовались и решили перебраться в Мирхольм. Сменился в Эрце глава Ордена и начал смотреть косо. Старый-то и сам лечился от ревматизма у бабки Мири и другим обижать бы ее не позволил. Потому о своей отставке сообщил заблаговременно. Они и домик с садиком в Мирхольме заранее прикупили.

Остались ненадолго в Эрце старый дом продать, да присмотреться, что за человек новый магистр. Поняли, что ловить нечего. Рьяный служака, ненавидящий не только ведьм, но и женщин в целом. Фермин по молодости-глупости, несмотря на советы матери, решила его подразнить. Было в ней исконно ведьминское очарование, не было мужика в Эрце, чтоб ей вслед не обернулся. К ее прелестям мужчина не остался равнодушным: приказал запереть и допрашивал лично трое суток кряду. Приказал уже костер сложить и объявил о казни. Привлекла внимание, называется.

Миранда металась в ужасе, не зная, как дочери помочь. Только та сама появилась на рассвете, растрепанная, замученная и ободранная. В Эрце злодеев отродясь не водилось, и тюрьма была простенькая, деревянный сруб с соломенной крышей, разве что окна с решетками. Фермин, как кошка, через крышу и вылезла.

Искали ее, конечно, да не нашли.

В Мирхольме выяснилось, что Фермин беременна. От допросов, вестимо, старался магистр. Фермин его и проклинала, и злилась, но за дочку была благодарна. У Руми оказался сильный целительский дар и рыжие волосы. У Фермин было свидетельство об обучении у аптекаря. Какие-такие ведьмы? Знать ничего не знаем, ведать не ведаем, раз справка есть, вопросов нет. Женщины открыли травную лавку и перевязочный кабинет. Дела шли отлично, в Мирхольме их уважали. Пока им не принесли двух раненых на охоте мужчин. Одним из них оказался знакомый рыжий магистр. Руку ему сложили, плечо вправили и зашили. Оставили отлежаться на пару дней.

– Разве с Руми плохо вышло? – спросила Фермин мать и захихикала. Теперь мужчина в ее власти, а не она. Дар у Руми яркий, сильный и полезный.

Раненых подлечили, о выходке Фермин никто не узнал. Мало ли что в лихорадке привидится? Мужчинам-то молодым часто бабы снятся, обычное дело. Магистр он там или не магистр, плоть свое требует. Иногда и без ведома сознания.

Родилась Лотта. Тоже рыжая. Но маловесная, хилая и болезненная.

Бабка так и сяк младенца крутила, но дара не ощутила. У целителей каналы по-другому расположены, их сразу видно. Не пошел обман на пользу. Фермин из себя выходила, Миранда успокаивала, что магистры ведь не зря магистры, наверняка дар есть, только у дитя все силы на поддержание жизни уходят, позже что-то проявится, как окрепнет здоровье у малышки.

Пришлось переезжать в Ильнор, к целебным источникам. Там много хворых приезжих, сиделки, массажистки и травницы всегда требуются. А красота Фермин не оставила равнодушным местного барона. Предупреждала ее Миранда, не соваться лишний раз на люди, не гордиться своей привлекательностью, но Фермин мать снова не послушала. Разве не достойна она бархата и шелка, золота и сапфиров? На одном из балов ее узнали. Гость оказался из Эрца и тут же сообщил в местное отделение Ордена о беглой ведьме.

Местный магистр сработал быстро и четко. Через сутки на площади пылал костер, а неосторожная ведьма проклинала весь городок скопом. Посмертное проклятие вызвало землетрясение и лавину. Ильнор оказался разрушен чуть ли не наполовину. Что ж, это убедило всех, что ведьм надо истреблять, лучше – со всем ведьминским отродьем. Миранда, схватив внучек в охапку, сбежала. За море, в сонный лесной Ванах, поближе к дочери.

Надо ли говорить, что Мирей вовсе не обрадовалась нагрянувшим родственникам? У нее свои заботы, свои дети народились, и не от блуда, а законные, от мужа. Помочь – поможет, денег даст, но чтоб ехали мимо и в гости часто не наведывались. Теренс всех примирил и нашел решение, устроившее всех. В трех днях пути, в Грохе, у него недавно померла тетка, оставив дом. Не дворец, но хозяйство справное, огород и живность имеется. Туда и уехала Миранда с внучками, девятилетней Руми и годовалой Лоттой.

Миранда работала, собирала травы, а Лотту оставляла на Руми, что ей вовсе не нравилось. Через два года Миранду арестовали. Девочек забрали в приют. Когда Руми исполнилось шестнадцать, из приюта ее выперли с направлением в прачечную местных казарм. Среди плотных, черноволосых прачек рыжая зеленоглазая Руми привлекала внимание, как огонек в лесной чаще. Она унаследовала безумную притягательность матери.

Дальше Руми рассказывала крайне неохотно. Капитан местной стражи, отбив ее у десятника, забрал девушку в свой дом, доверил ключи и сделал экономкой. Отъевшись и приодевшись, Руми вспомнила о сестре. Но капитан не позволил забрать сестру ее из приюта, он детей терпеть не мог и лишних расходов не терпел. К тому же его переводили в Самбуну, и Руми поехала с ним.

Шумный портовый город очаровал Руми. А она очаровала молодого магистра, только что прибывшего на службу. На этом месте Руми покраснела, ее ресницы задрожали.

Капитан не мог стерпеть, что у него отнимают женщину и донес, что магистр скрывает ведьму. Раз не ему, то никому, пусть сожгут мерзавку! Потому что нельзя быть красивой такой! Доказать, к счастью, ничего не успели, Руми сбежала со всеми сбережениями, а магистра законопатили в Рингу.

– А случайно, его звали не Кристобаль Торрес? – спросила я и поглядела внимательнее на племянника. То-то мне показались знакомые черты в подвижном личике ребенка. – Это три года назад случилось?

Руми тихо ахнула и прижала пальцы ко рту.

– Ты его знаешь?

– Очень хорошо, – кивнула я. – Я же в Ринге выросла.

Руми окатила меня ревнивым колючим взглядом.

– Его снова в Рингу ссылают, у него родня неподходящая в столице оказалась, – пояснила я. – Бабуля Мири, а как вы в Аперне очутились?

Дальше рассказывала Миранда. Казнить ее не казнили, магистр Ордена счел недостаточными собранные доказательства и человеком оказался справедливым. Но и вернуться в Грох не разрешил. После таких подозрений, какая у нее там жизнь будет? Соседи подожгут от усердия и со страху. Так что поедет она на каторгу. Да нет, не каторжанкой! Травницей! Люди и там болеют, а ей пойдет жалованье, даже льготы кой-какие отломятся, питание и проживание за счет короны. Так и стала Миранда практически тюремным лекарем. Контракт на пять лет. К выпуску Руми из приюта она не успела. Кого искать первой, куда бежать? Про младшую выяснилось быстро. Лотту забрала тетка.

Хорошо, одна внучка нашлась и никуда не денется. Миранда верила в порядочность старшей дочери, а о проклятии и не подозревала. Решила искать старшую. По следам Руми добралась до Самбуны, там ее искала и орденская стража, и обычная. Ведьма или нет, а деньги она украла. И у прежнего любовника, и у магистра. Всю орденскую казну начисто выгребла.

Миранда задумалась. На месте Руми она бы пересекла залив и там обосновалась бы в тихом городке. На лекарскую лицензию деньги у нее есть, лекари везде нужны. Целителем не возьмут, в Бренвийоне считают, что целителем только мужчина может быть, но лекарем – всегда пожалуйста. Могла ли Руми податься в глушь? Нет, она привычна к городской суете, деревни исключаются. Да и прятаться там смысле нет, все друг друга знают и каждый новый человек на виду. Искать внучку надо в достаточно крупном городе, не исключая мелких, но оживленных.

Миранда объехала все побережье с упорством ищейки. Мильц, Красногорье, Бельфор, Грейц, Кальшин, Хмеру и Заброд. Везде интересовалась лекарками, жалуясь на разнообразные болезни. Так она оказалась в Аперне. На ее стук из дома вышла Руми, придерживая округлый животик.

Я показательно всхлипнула. Да уж, сюжет для романа. Написать, что ли? Очень жалостливо выйдет, но с хорошим концом. В приличных романах все кончается беременностью и родами, дальше-то неинтересно.

– А ты как жила все эти годы? – спросила Руми.

– Спасибо, неплохо. А тетка Мирей на «Альбатросе» спит в каюте. Она меня решила в рабыни определить и даже браслет подчинения где-то раздобыла.

Бабка и сестра хором ахнули.

– Ты должна жить с нами! Одной семьей! – с воодушевлением сказала Миранда. Судя по кислой физиономии Руми, ей эта идея вовсе не понравилась, но она решила пока не обострять ситуацию.

Я от души порадовалась, что характера Лотты они обе совершенно не знали.

Не хотелось бы тыканья и обвинений в захвате тела. Две ведьмы, да одна еще и целитель! Целители народ опасный, они не только починить, но и поломать во организме многое могут. Те, кто в университете учились, клятву дают, что вредить не будут пациентам. А я не пациент, это раз, и Руми целитель природный, без диплома, это два. Предпочитаю любить родню на расстоянии. Навещать раз в полгода вполне достаточно. Или вообще письмами обойтись, почта в Бренвийоне работает превосходно.

– Магистр твой о тебе спрашивал, кстати. Нет ли у меня сестры, – этой фразой я совершенно сбила все мысли семейства о моем грядущем переезде.

Руми, судя по повлажневшим глазам и частому дыханию, крайне взволновала эта новость.

– И ты знаешь, где он?

– Разумеется. В Бренне. Пакует вещички, чтоб возвращаться в Рингу.

– Не пущу! – закричала Миранда, разбудив прикорнувшего у меня на коленях малыша.

Я наклонилась к племяннику, чтоб скрыть улыбку. Миранда не сумеет ее удержать, если Руми что-то взбредет в голову.

Так и случилось.

В полдень с почтовой станции отъехал дилижанс на Бренну, где сидели две рыжие женщины. Пальмерика взять с собой Миранда не дала. Он слишком мал, чтоб таскать его с собой, ребенок не дорожная сумка, которой достаточно места под лавкой!

Я горячо поддержала бабулю, и Руми всю дорогу кидала на меня неприязненные взгляды сквозь ресницы. Видимо, хотела предъявить магистру ребенка и рассчитывала, что сразу все выяснится и закончится слезливыми примирением. Не знаю, не знаю. Если бы ко мне пришла женщина, которую я когда-то любила, но которая обокрала меня и сбежала, сломав карьеру, я бы не была так мягкосердечна. Отправила бы ее пинком восвояси, отобрав ребенка. При ее образе жизни у нее еще десяток детей будет, нечего изображать трепетную мать. Магистру не позавидуешь. С такой женщиной не скучно, но никогда не будет тепло и уютно.

Поганка такая, надо же было родную сестру проклясть! Не знаю, какого мнения была о Руми бабуля, но я видела, что она эгоистичная, взбалмошная, капризная и тщеславная. Не будем мы с ней никогда близкими подругами.

Устрою ей встречу с Кристобалем, а дальше пусть сами, как хотят. Вовлекать себя в бурную жизнь Руми не хочу и не буду. И ребенка она испортит, если бабуля Мири будет продолжать ей во всем потакать.

Руми весело болтала, выспрашивая малейшие подробности про Кристобаля. Щадить ее чувства я не собиралась. Жив магистр, здоров, кушает хорошо, с аппетитом, обожает булочки с корицей и жареные свиные колбаски, грустных стихов не пишет, регулярно посещает бордели и даже таскает шлюх в свою келью. Один раз про нее спросил, это было. Один, а не сто! Руми надулась и отвернулась, дав мне, наконец, возможность погрузиться в свои мысли.

Меня крайне интересовало, об какого из магистров наша мама улучшила породу. Миранда, Фермин, да и тетка Мирей были черноволосыми и сероглазыми. Рыжий магистр… сейчас наверняка уже седой. И по возрасту, если со службой у него хорошо сложилось, то архимагистр. А если совсем хорошо, то он уже отошел от дел и живет в свое удовольствие. Сильные маги живут долго. Целитель. У него была за девять месяцев до моего рождения сломана рука и есть шрам на плече. Охотился он в… Мирхольме. Служил в Эрце. Да с такими исходными данными человека отыскать проще простого!

У меня пропуск есть, а на епископском подворье имеется библиотека и архив. Брат Фиделиус будет счастлив меня видеть, а навести его на нужную тему и ребенок сможет.

Отвлекла меня Руми, начала спрашивать, в каком доме я живу, есть ли там ванна, сколько слуг, да сколько у меня платьев. Я представила ее в персиковой спальне магистра и меня ощутимо затошнило. Ни за что! Пускать распутную ведьму в дом моих магистров? Она же, ни минуты не колеблясь, влезет в постель ради развлечения, из спортивного интереса, даже не из желания напакостить. Разрушит мою жизнь с такой же легкостью, как разрушила карьеру молодого Кристобаля. Я против нее, как мопс против ротвейлера.

– Своего дома нет, служу в чужом, и приводить гостей хозяин запрещает!

Я искренне порадовалась, что родственницы не слишком тщательно меня расспрашивали. Тетка похитила меня из больницы, про нее и про дядю я все рассказала. Про монастырь немного. А про свои умения, про Черноморда и свой конкубинат не успела. Пальмерик распищался, его нужно было кормить, купать и укладывать спать. Руми по-настоящему интересовала одна тема – она сама. В моей жизни по умолчанию ничего стоящего не было, и быть не могло.

– Он молодой? Мне твой хозяин будет рад, – Руми облизнулась. – Я не останусь в какой-то ночлежке!

– А я не хочу, чтоб меня выгнали из приличного дома из-за твоих пустых капризов. Меня и так уже сутки ищут! Может, уже и уволили!

Не слушая негодующего фырканья Руми, я оплатила ей комнату на сутки в дешевенькой таверне у почтовой станции.

– Уйдешь шляться, искать не буду! – предупредила сестру, которая горящими глазами уже смотрела в сторону модных лавок. – Ты не за покупками приехала, а по делу! Прижми хвост и не ищи приключений на свою рыжую голову! Можешь сходить в храм, помолиться, чтоб Крис тебя с лестницы не наладил.

– Ведешь себя, как бабка Мири! – поджала губы Руми.

– И прожить надеюсь не меньше.

Оставив недовольную Руми в таверне, наняла извозчика и поехала на Песчаную. Сердце так заколотилось в груди, что больно стало.

За короткое время я стала ощущать это место своим домом. Где меня любят и ждут. Даже вредный язвительный Тенебрис кажется не таким противным. Парадная дверь оказалась закрыта, не в силах ждать, я помчалась к черному ходу сбоку, он вел в кухню. Преодолела восемь ступенек вниз и дернула дверь.

Бам! С грохотом из рук Эвы вывалилась глиняная миска с мукой.

– Нира!

– Нира Лотта! – сбоку выскочили младшие и кинулись обниматься.

– Я хозяину скажу! – метнулся к лестнице Маттео.

Эва еле успела поймать его за ухо.

– Я тебе скажу! Хозяин спать лег, часу еще не прошло! Дай отдохнуть человеку!

Меня легонько подтолкнули к столу, передо мной возникло блюдо цветной капусты, жареная куриная нога, кувшин компота.

– Вы тут как? – прочавкала я, впиваясь зубами в ногу.

– Да у нас все хорошо, а вы-то куда пропали? Хозяин в стражу ходил, всю ночь где-то мотался, вас искал.

– Эва, смеяться будешь, меня родная тетка решила украсть.

– Зачем?

– Дура потому что, – хмуро объяснила я. – Умом повредилась. Ее дядька бросил, вот у нее в голове и поломалось что-то. Хотела меня к себе забрать. Я в Аперне с корабля сошла и сюда приехала.

– Надо в участок сбегать, сказать, что вы нашлись. Магистр награду объявил, сто золотых!

– Надо, – кивнула я. – Сбегай, Маттео.

Я поднялась в свою спаленку, оценила чистоту и порядок. Вымылась, накинула шелковый халатик и на цыпочках прокралась в спальню магистра. Голый магистр спал на животе, обняв подушку. Я глубоко вдохнула, скинула халатик и нырнула ему под бочок.

Оба магистра любили просыпаться в обнимку и потискать меня с утра. Это мне доставляло жуткое неудобство, я утром поспать люблю. И вообще спать предпочитаю одна, постороннее сопящее тело в кровати меня беспокоит. Сейчас не утро, но думаю, магистру будет приятно. Прижалась к гладкому горячему боку, подумала, что Эва меня перекормила, и мгновенно уснула.

Просыпаться мне было неожиданно жарко и тяжко. Меня что, магистр ногой придавил? Такую тощенькую и слабенькую? Ага, опытная мужская рука привычно гладит грудь, вторая скользит по бедру. Глаза открывать не хотелось, и я потянулась за поцелуем. Тут же его получила сладкий, горячий и потрясающе нежный. Затуманенное сознание не сразу отметило несоответствие. Если магистр слева, и я с ним целуюсь, то кто гладит мою попу справа и целует мое плечико? Ай! Да еще и кусается!

– Ее выпороть надо, а ты ее гладишь, – сказал недовольный голос.

– Это тебя пороть надо, что не уследил! – ответил второй голос.

Меня пощекотали под ребрами, я хихикнула и открыла глаза.

Оба магистра лежали по бокам от меня и намерения имели самые… твердые!

– Мы что, погрузимся в пучину порока втроем? – не успела придержать глупый язык.

– Давно пора перестать глупостями заниматься! – поддержал Брент.

Альбин вместо ответа меня снова поцеловал. Кинулись они на меня, будто голодные. А дальше мне оставалось только стонать и наслаждаться, пока магистры творили неприличные, но крайне приятные вещи. Узнала много нового о себе и моих мужчинах. Некоторые аспекты мне чрезвычайно понравились, некоторые ужаснули. Кое-чего я даже вообразить себе не могла, несмотря на довольно богатый опыт прежней жизни. Ну, то есть, это я раньше считала, что он богатый. Скудный он и ограниченный оказался по сравнению с навыками магистров!

– Черная морда! Убью! – Завопила я, проснувшись и снова обнаружив два серых пищащих комка на своей шее. Ожидаемо, мне никто не ответил.

Этот бессовестный змеехвост в поместье нашел себе возлюбленную! Кошку! Ободранную, серую полосатую кошку самого помоечного вида! Привел ее в дом, и вытребовал усиленное питание и мягкую подушку на кресло.

Питания мне было не жалко, а подушку я пообещала выделить только после мытья. Уж не знаю, как он ее уговорил, но кошка только жалобно подвывала, стоя в тазу с водой, не предпринимая попыток выскочить или укусить. Черноморд стоял на бортике ванной и бдил. После мытья, сушки и вычесывания мурка оказалась даже миленькой: серо-полосатая спина и светлое брюхо в пятнышках.

Плоды любви в количестве двух штук Черноморд принес мне в постель и подсунул под одеяло. Теперь они с женой бродили целыми днями по поместью, задрав один пушистый и один змеиный хвост, охраняли территорию, давили крыс, полевок и бурундуков, изгоняя конкурентов и утверждая свою власть.

А детей бессовестно бросали на меня.

После всех столичных потрясений мы выждали пару месяцев и уехали в мое поместье. Альбин предусмотрительно выбрал себе с братом земли рядом. Старикашка Байхар крайне благоволил к нам и выпросил у короля графский титул. Король охотно подписал документы, ведь денег с него не потребовали. То, что там два документа, он проглядел. Король вообще крайне невнимателен в последнее время и мало смотрит на то, что подписывает. В одночасье возникли два графа и одна баронесса. Это я. Лотта Энгель, ныне баронесса Клермон.

У нас три города, несколько поселков и сорок две деревни. Безумное количество плодородных земель, лугов, лесов, рек и озер.

Альбин взял на себя финансовую сторону: аренды, налоги, пошлины, вложения, сложение и умножение. Тенебрис увлекся сельским хозяйством. На меня было бросили светскую и представительскую часть, но быстро поняли, что как бросили, так она и лежит. Я занималась тем, что мне было интересно и знакомо, а именно строительством и составлением смет на ремонт и строительство. Сначала люди удивлялись, потом пообвыкли. Поймать меня дома было просто невозможно, с раннего утра я была в очередном поселении, требушила старост и градоначальников. Дорогам быть! Мельницы строить! Мосты наводить!

Почему хулиганье и воры сидят в тюрьме и деньги народные прожирают? Работать! Вот наряд на щебень, вот на камень, вот на лес, на корчевку, на прополку и вперед! В каждом поселке приказала открыть ремесленную школу и здравпункт. А в Нагорном у меня даже театральная студия завелась. Там пожилой отставной актер решил старость впроголодь провести, а я его нашла, отмыла, от алкоголизма вылечила, и теперь он детишек способных учит.

Так что окрестные соседи, рассчитывающие на балы, приемы, чаепития и многочасовые сплетни у камина, жестоко разочаровались. Меня чаще видели землемеры и проектировщики, чем местные кумушки.

За три года мы достигли огромных успехов. Народ, прослышав, что у нас жалуют мастеров, стал подтягиваться и оседать на наших землях. Были заложены два новых поселка, выстроено несколько мануфактур, ткацкая, прядильная, швейная. Каждая со столовой и детским садом. Женщины рвались на мануфактуры, ка каждое место было по двадцать желающих, еще бы! И заработать удается, и дите присмотрено!

Мужики обиделись, начали налаживать лесопилки, мебельное и каретное дело. Но загубить на корню леса и осушить болото я не позволила. Одна делянка в год, и тут же засадить. Ошеломленные жители узнали слова «заповедник», «заказник» и «природоохранная территория». Лесники у меня были из тех, кто белочкам орешки носил и плакал над сломанным крылышком, но без жалости вешал браконьеров. У меня никто не голодает, нет нужды зверей губить. А охота крови и убийств, вербуйся в армию и тешь свои низменные инстинкты.

Я готовилась праздновать свое двадцатилетие. Списалась с девчонками из монастыря. Но обещала приехать только Семела с мужем. Он хоть и старше ее в два раза, и не особенно хорош собой, но искренне любит свою жену. У них прелестная дочка. А Руми не приедет. После бурного примирения с Кристобалем они уехали в Рингу. Магистр Торрес обожает сынишку и уважает тещу. Через год провинциальной жизни Руми сбежала с проезжим наемником, уже два года о ней ни слуху, ни духу. С бабулей Мири мы обмениваемся вежливыми письмами. Она считает, что маги меня испортили, мы поспорили о теории магии, разругались вдрызг и так и не помирились.

Маттео за это время вырос до мажордома, а Эва – до экономки. Мире и Кристиану пришлось сесть за парту в новой школе, нам требовалось огромное количество грамотных людей. А в Клермоне, главном городе баронства, я собиралась в этом году открыть магическую школу. Они открывались по всей стране под патронажем королевы Камиллы Дешанской. Король Фредерик Шестой болел и проводил свое время за вином и картами. При королеве как-то неудобно стало кричать, что во всех бедах виноваты маги. Но маги в страну возвращались неохотно. Всем памятны были костры и конфискации.

Маркиз Байхар как-то обмолвился, что на короле висит проклятий, как на бродячем псе блох, поэтому он и чахнет. А поскольку магия – зло и скверна, то и помощи он просить не будет. Хотя в Бренвийоне гонения на одаренных поутихли, завить открыто, что ты маг, было до сих пор небезопасно.

Амина Байхар вышла замуж за принца Антуана Вун-Вами, герцога Брау. Я была на ее свадьбе и думала, что они совсем не пара с дешанским принцем. У него было совершенно простонародное лицо, круглое, курносое, коренастая плотная фигура, да и рост подкачал. Не гульнула ли королева с кем-то из слуг? Вот у Амины двенадцать поколений благородных предков на лице написаны. Видимо, ей ужасно хотелось быть принцессой. Но в Дешане ей хотя бы не придется скрывать свои таланты.

Как же мне повезло с Альбином! И с Тенебрисом. Правда, последнее время они слишком заняты делами. Да и я так устаю, что засыпаю, не успев голову донести до подушки. Это я раньше поспать любила, когда у меня баронства не было! Оно же мое! А свое надо улучшать, развивать, украшать и беречь.

У нас огромный роскошный дом, не замок, но и не дворец, ютиться всем в одной спальне было бы глупо. Сейчас вспоминаю наш домик на Песчаной с легкой грустью. Было весело. Ярко и страстно. Со временем чувства уравновесились, стали более спокойными. Но мы много разговаривали, смелись, обсуждали планы. Сейчас я их почти не вижу. Отогнала гадкую мысль, что такие же симптомы наблюдались у мужа перед разводом. Чтоб развестись, надо пожениться, а мы даже не женаты. У нас договор.

Не поехать ли мне отдохнуть на море? В последнее время я слишком много на себя взвалила. Парни отдохнут от меня, соскучатся… «Или с радостью забудут о твоем существовании», – шепнул внутренний голос.

Нет, в таком настроении совершенно невозможно составлять меню праздничного ужина! Пусть Эва скажет повару самому сочинять. Оливье и винегрет нир Коро не понимал совершенно, а магистры высоко оценили.

Новое платье, нежно-лавандового цвета, тоже вдруг перестало радовать.

Ехать никуда не захотелось. Пусть архитектор и прораб с начальником участка сегодня подышат спокойно. Послонявшись по дому, я взяла книжку и пошла в садовую беседку, увитую виноградом.

Молоденькая горничная принесла лимонад и вазочку с печеньем.

– Я не приказывала!

– Нира Эва велели, вас в окно увидели, – испуганно моргнула горничная.

– От сладкого бока вырастут, в двери не пройду! – сварливо ответила, глядя на соблазнительный, обсыпанный сахаром квадратик песочного теста. – Так и скажи нире Эве.

Не читалось. Совершено не увлекательная книжка полетела на газон. Дурное предчувствие скрутило желудок, пробежало холодными лапками по спине. Почему у всех сжимается сердце, а у меня желудок?

– Мое почтение, нира Лотта! – прокричал сосед барон Густав, с которым мы яростно поругались насчет мельницы. Ушлый барон желал, чтоб ее построили на его берегу. А он будет собирать денежки и мостовую пошлину. Да, мост он тоже предлагал построить вскладчину. Я плюнула на жадного соседа и построила мельницу лигой выше. Свою собственную.

– А что, новая хозяйка еще не прибыла? – Барон прошел по лужайке и обслюнявил мою руку.

– Нир Густав, у вас все хорошо? Кажется, вы заговариваетесь!

– Я хотел сказать, невеста. – Исправился толстяк. – Граф Альбин сегодня женится! Я первым помчался засвидетельствовать свое почтение нире графине. Надеялся увидеть!

– Пока тут только я, – скривилась, а сердце заколотилось так, что вся краска с щек ушла.

– Недолго, полагаю, – осклабился барон. – Ваш договор с графом будет разорван, и у меня к вам в связи с этим имеется выгодное предложение.

– Не интересует!

– Пф-ф, видали мы таких гордых! Из грязи в князи! Я тут поузнавал, ты служанкой была у магистра, и надо же, как высоко взлетела! В баронессы!

Я молча встала и пошла из беседки.

– Баронство-то денежек требует, вложений! Месяца не пройдет, как продавать начнешь то лужок, то пашенку! – Барон закричал мне вслед. – Так я первый покупатель буду на землицу! Десять золотых за десятину дам! Это хорошая цена! Больше тебе никто не даст!

Женится-женится-женится… стучало в висках. Мог бы и сказать лично. Что у мужиков за привычка – расставшись, об этом не сообщить? Молчат, трубку не берут, сидишь и ждешь, как дура, что позвонит, объяснит, позовет, он просто занят сейчас… Ведь они меня знают, к истерикам я не склонна. Могли бы проявить мужество, даже рожу царапать бы не стала. Больно, конечно. Я их полюбила. Обоих. Но это же мои проблемы, правда?

Пробежала через служебные помещения. Из застекленной галереи прекрасно просматривалась кухня и трехъярусный огромный торт, который любовно украшал нир Коро, лежа на подвесной полке. На мой день рождения тортов никогда не было, я их терпеть не могу. Жирно, дорого, невкусно. Нир Коро считал, что у меня грубый вкус. Торт, значит. Ладно.

Имение у меня никто не отберет, управляющим назначу Вернера, помощника градоначальника Клермона, он хорошо себя проявил, справится. А меня на эту свадьбу не приглашали.

Из глубин шкафа извлекла старый потрепанный саквояж. Ласково погладила по поцарапанному боку. Безразмерность в нем сохранялась, а учебники я отдала в будущую школу, оставив себе только пару справочников. Черноморд со мной точно не поедет, у него семья, дети. Пара платьев попроще, смена белья, туфли, швейная шкатулка, маникюрный набор, мыло, полотенце. Кошелек зарыла в белье, на поясе оставила горсть серебра. Переоделась в охотничий костюм, туго заплела косу, завернула узлом, нахлобучила сверху фетровый колпак. Оглядела комнату, обставленную с любовью, смахнула слезинку. Да и пофиг, у меня другое жилье будет. Давно пора сменить обстановку.

Лакей, менявший свечи в настенных бра, выронил связку при виде хозяйки в образе миловидного юноши. Привычно ругнула его и прошла мимо с прямой спиной. Если пройти через хозяйственный двор, за птичником есть калитка, она выходит прямо на дорогу, по которой ездит дилижанс. Достаточно поднять руку и через минуту четверка мохноногих тинкеров унесет меня к морю.

– Поднимай выше, дурачина! – Маттео кричал на слуг, вешающих фонарики на деревья вокруг лужайки.

Мне через главный вход и не нужно идти. Юркнула в неприметный боковой ход для слуг. Дожилась! Как вороватая горничная, покидаю собственный дом через крысиный лаз. Но видеть счастливое лицо молодой супруги… или не очень молодой, я же не знаю, на ком он женится! Здороваться, улыбаться и желать счастья – такого унижения я не выдержу. Пусть живет, с кем хочет. И вообще, устраивал бы праздники в своем домене, у него целый замок имеется, между прочим.

Мы жили в моем имени потому, что это было всем удобно. Оно посредине угодий, уютное и обжитое. Тут все устроена по нашему вкусу. А невеста знает, что свадьбу отмечать будут в доме официальной конкубины ее мужа? Барон Густав непременно выложит ей эту пикантную деталь. Впрочем, что мне до чужих огорчений? У меня своих достаточно. Разве не огорчительно узнать, что ты даже правды в глаза недостойна?

Проскочила калитку, выдохнула. Никто не задержал, никому до меня дела не было. Минут через пятнадцать и дилижанс подъедет. Удалось?

Нет, не удалось! Я ощутила тяжелую руку на плече и услышала укоризненный голос:

– Лотта, что же ты творишь?

– Не твоя дело! – огрызнулась, сбрасывая руку. Две одинаковые тени обступили меня и прижали к стене.

– Возвращайся, – Тенебрис открыл калитку и сделал приглашающий жест.

– На хрен иди, – угрюмо отозвалась, глядя в землю.

– Милая, прошу тебя, – мягко сказал Альбин. – У тебя же сегодня день рождения! Мы тебе подарок приготовили.

– Большое спасибо. Празднуйте без меня. Я оценила и благодарна.

Кто бы знал, чего мне стоило сказать это спокойно и равнодушно. Три года! Три года, блин! Сладких ночей, ласкового шепота, приятных мелочей, близости просто невероятной, доверия и растворения друг в друге, когда мне порой казалось, что нас не трое, мы одно существо, просто с тремя сердцами и тремя телами, парящее среди звезд. Когда я знаю и различаю их с закрытыми глазами, просто прикоснувшись кончиком пальца. В их телах нет для меня ни одного потаенного местечка, как для них нет секретов в моем теле. Я высоко задрала подбородок, чтоб непрошенная слеза вкатилась обратно. Не увидят они моих слез!

– Лотта, у нас договор, – напомнил Тенебрис. – Вернись.

– Праздник не будет радостным без тебя, – добавил Альбин с обычной мягкой улыбкой. – Ну же, милая, не упрямься.

– На хрен пошли оба! Договор засунь себе в задницу, Брент.

Я уже слышала перестук копыт и скрип колес дилижанса. Но Брент неожиданно обхватил мои плечи, а Альбин поднял ноги. Безо всякого труда они втащили меня в калитку и дальше, во двор. Я кусалась, извивалась, пару раз пнула кого-то весьма ощутимо, только держали меня крепко.

– Н-никогда н-не прощу! Пустите меня!

Отпустили. Поставили на ноги. Мимо стены прогрохотал упущенный дилижанс. Я в досаде топнула ногой.

– Милая, да что с тобой такое? – ласково спросил Альбин, заводя прядь волос мне за ухо.

– Со мной? Ничего. Я поехала на море, – я поправила костюм и восстановила дыхание. – В отпуск!

– Прямо сегодня? – уточнил Тенебрис.

– Лотти, ну не бесись, праздник же, гости… – вступил Альбин.

– Что вам от меня нужно? – спросила устало. – Я расторгаю наш договор. Надеюсь, вы уберетесь с невестой из моего поместья дня через три.

– А нам тут очень нравится! Мы не собираемся уезжать. – Нагло заявил Тенебрис.

Я зажмурилась, досчитала до десяти, повторила в обратном порядке.

– Вопрос аренды моего дома прошу обсудить с моим поверенным.

– Она в ярости, – восхищенно сказал Тенебрис.

Альбин вдруг размахнулся и дал ему затрещину. Я открыла рот. Никогда не видела его таким разозленным.

– Еще секунда, и она нас действительно не простит! – рявкнул Альбин. – Дурак я был, что тебя послушался!

– Но женщины любят сюрпризы. И розыгрыши, – возразил Брент, потирая затылок.

Альбин с сомнением огляделся. Хозяйственный двор, с развешанным на просушку возле прачечной бельем и стайкой пестрых куриц чем-то его не устраивал.

– Не так я это все планировал, – вздохнул он, а потом опустился на одно колено и взял меня за руку. – Лотта, дорогая, любимая моя девочка, ты согласна стать моей женой?

– Нашей, – буркнул Брент, тоже становясь на одно колено чуть позади брата. – Прости, Лотти.

Я прижала ладошку к груди, где вдруг стало горячо и больно.

Эва, прячущаяся за дровяным сараем, толкнула Маттео локтем в бок и оба захихикали, зажимая носы. Глядели с восторгом, как госпожа, схватив с веревки мокрое полотенце, лупит и гоняет им магистров по всему двору. Магистры, высоко поднимая ноги, резво уворачивались, спотыкаясь о встревоженных кур. Когда такое еще увидишь?

Потные, красные и запыхавшиеся, хозяева смеялись и пихали друг друга, как школьники на переменке.

– Это «да», любимая? – кротко спросил Альбин, утирая пот.

– Нет! – выдохнула я, схватившись за бок, где немилосердно кололо.

Эва и Маттео за сараем хлопнули ладошками.

– Целуются! Я к музыкантам, – шепнул Маттео.

– А я на кухню, – ответила Эва.

Конец.