Бумагу Стожаров привёз сам, и это мне не понравилось прежде, чем я успел её прочитать.

Инструктор райкома в марте — человек, у которого шесть колхозов и в каждом сев, и если он тратит утро на четырнадцать вёрст до Кулиг, то дело или такое, что нельзя доверить почте, или такое, за которое с него спросят лично, а не по линии. Я к тому времени председательствовал четвёртые сутки и уже понимал, что эти два случая различаются только тем, в какой руке он держит портфель, входя.

Портфель у него был рыжий, с двумя замками, и открывал он их всегда по очереди: сперва левый, потом правый. Я заметил это ещё в ноябре и с тех пор ловил себя на том, что жду второго щелчка.

Печку у нас топили с шести, но правление стоит окнами на север, и до полудня чернила в чернильнице держатся густые, так что писать приходится с нажимом. Стожаров сел на лавку, не снимая пальто, положил портфель на колени и выложил на стол два предмета.

Первый — распоряжение райкома на одну страницу. Смысл его состоял в том, что мне надлежит обеспечить явку четырёх граждан, проживающих на территории колхоза «Путь Ильича», десятого марта к десяти часам в контору Осташинской МТС, а также оформление прилагаемых документов в тот же срок.

Второй предмет — пачка бланков, перевязанная суровой ниткой. Бланков было десять, отпечатаны они были в районной типографии на серой бумаге, и текст на них стоял такой:

«Директору Осташинской МТС от ____________. ЗАЯВЛЕНИЕ. Прошу направить меня на постоянную работу по освоению целинных и залежных земель. Выезжаю добровольно. Специальность ____________. Разряд ______. Дата ______. Подпись ______.»

Слово «добровольно» было впечатано.

Я прочитал распоряжение дважды, потом достал разнарядку, которую мне третьего числа дал в МТС Гречко, положил обе бумаги рядом и стал сличать их построчно, придерживая строку ногтем, как сличают накладную с наличным грузом.

Я искал ошибку. Годилась любая: разошедшиеся числа, не тот исходящий, лишняя буква в фамилии, поставленный не тот разряд, ссылка на пункт, которого в решении нет, подпись человека, который таких бумаг не подписывает. Ошибка в казённой бумаге ничего не отменяет и никого не спасает, но она заставляет бумагу вернуться туда, откуда пришла, а обратный ход у бумаги всегда медленнее прямого: пока перепечатают, пока соберут подписи во второй раз, пока она пройдёт те же четыре стола, набегает неделя, а то и две, и за эти две недели в жизни человека случается всякое, вплоть до того, что нужда в нём отпадает сама собой. На это я и рассчитывал. Ничего другого у меня в то утро не имелось: ни права распоряжаться этими людьми, ни телефона, ни знакомого в области, ни одного законного основания сказать «нет».

— Кем согласованы кандидатуры? — спросил я.

— Там написано: согласованы.

— Написано. Я спрашиваю кем.

Стожаров выровнял на колене края портфеля.

— Егор Кузьмич. Согласование — это состояние документа. Оно или есть, или его нет. Здесь оно есть.

Я отложил разнарядку.

— Я им не хозяин. Они с осени постоянные работники станции. Отдать не могу, удержать тоже. Почему бланки у меня, а не у Гречко?

— У Гречко тоже лежат.

— А эти зачем? — Пачку я не тронул.

— Затем, что живут они в Кулигах. — Он подвинул пачку бланков ко мне на палец ближе. — Люди работают на станции, а спят здесь. Ходить им в Осташино дважды незачем: один раз напишут, другой раз приедут. Райком просил меня проследить, чтобы к десятому всё было. Вот я и проследил.

Злорадства в нём не было ни капли, и это самое неудобное, что можно сказать про Стожарова: он делал работу, которую считал полезной, и делал её аккуратно.

— А если кто не напишет? — спросил я.

— Напишет.

— Я спрашиваю не о том, напишет или нет. Я спрашиваю, что будет, если не напишет.

Стожаров помолчал. Пауза вышла короткая и рабочая: он выбирал, отвечать по существу или отвечать правильно.

— Будет приказ по станции о переводе. Поедет по приказу.

— Значит, разницы нет.

— Разница есть. — Он придержал портфель на колене, не защёлкивая. — В сводке у меня графа: «направлено по личным заявлениям». Её надо заполнить.

— А если она пустая?

— Тогда я поставлю ноль. И в области спросят, отчего у Осташинского района ноль. — Он поднял на меня глаза. — Спросят не у вас.

Тут я и увидел, из чего эта бумага сделана. Добровольная и обязательная разом, и противоречия в ней не имелось никакого. Человек в Кулигах ехал в обоих случаях. Менялось одно слово, и менялось оно в Осташине, в графе чужой сводки, которую подписавший никогда не увидит.

Ошибки в бумаге не было.

— Ведомости за прошлый год у вас где? — спросил Стожаров, поднимаясь.

— В правлении, в шкафу, подшиты по месяцам.

— Целы?

— Целы. — Я не стал прибавлять, что перечитал их в первую же ночь, как получил ключ.

— Понадобятся подлинники. Не копии.

— Понадобятся — дам.

Он щёлкнул левым замком, потом правым, и пошёл к саням. Я слышал, как он говорит что-то возчику, и как возчик отвечает длинно, а Стожаров коротко, и как потом полозья взяли снег.

Приложение к разнарядке было отпечатано на обороте, через один интервал. Четыре фамилии, год рождения, специальность, разряд и выработка за пятьдесят третий год в гектарах мягкой пахоты.

Дроздов М. С. — 412,75.

Сазонов Н. Е. — 389,40.

Плахин С. И. — 351,05.

Гущин В. А. — 214,60.

Я смотрел на эти четыре числа дольше, чем на всё остальное в бумаге.

Выработку в районе писали круглыми. Сводка требовала целых гектаров, и в целых гектарах её и писали, а если у человека выходило четыреста двенадцать с половиной, ему ставили четыреста двенадцать, и никто из-за этого не спорил, потому что половина гектара — это полдня, а полдня в сводке не помещается. Сотые доли гектара в Осташинском районе не считал никто. Их считал я — с осени пятьдесят второго, по сменным учётным листам, каждый день отдельно, и остаток не выбрасывал, а сносил в следующую строку, потому что за год из этих остатков набегало на полторы недели работы, а полторы недели весной — это участок.

В октябре мою тетрадь смотрели на кустовом совещании и рекомендовали форму к распространению по станции. Я тогда этому обрадовался и объяснял Клавдии Никитичне, отчего это правильно, и был, между прочим, прав.

Теперь мои сотые лежали в области, на обороте разнарядки, против четырёх фамилий.

Мягкая пахота — это условный гектар, к которому приводят всякую работу, чтобы разную работу можно было складывать. Складывать я умел. Я взял чистый лист, выписал в столбик четыре числа и сложил их так, как складывал их всю осень: четыреста двенадцать и семьдесят пять сотых, триста восемьдесят девять и сорок, триста пятьдесят один и пять, двести четырнадцать и шесть. Вышло тысяча триста шестьдесят семь гектаров и восемь десятых.

Столько эти четверо напахали за один год. Четверо, поимённо, каждый со своим остатком, снесённым в следующую строку.

Работа эта никуда не денется. Ни один гектар из тысячи трёхсот шестидесяти семи не перестанет быть нужен оттого, что человека, который его пахал, отправили пахать в другое место. Поля останутся на месте, сроки останутся на месте, и в мае эту работу раскинут по тем, кто не уехал. Раскидывать её будет график, к которому меня не позовут. И где-то в этом графике, в конце очереди или в середине, стоит колхоз «Путь Ильича», у которого нет ни одного своего трактора и который до сих пор считался в станции хорошим заказчиком по той единственной причине, что заявки ему писал человек, умеющий считать в сотых.

На стене против стола висел лист, повешенный мною второго числа. Строк на нём стояло четыре:

крыша скотного двора — накрыть до распутицы;

кожа на хомуты — разнарядка райпотребсоюза, шорник в Никольском;

расценки на весенние работы — утвердить правлением до начала работ;

семена — четыреста два при потребных шестистах сорока.

Я взял карандаш и приписал пятую: заявления — четыре, к десятому. Потом посчитал дни. До десятого их выходило шесть, из них три уйдут на дорогу и на людей, и это значило, что расценки я на этой неделе не поставлю, а не поставлю расценки — правление соберётся во второй раз в марте с одним вопросом вместо трёх.

Севка Гущин прибежал сам, часу в шестом. Он не постучал и не поздоровался. Спросил от двери:

— Егор Кузьмич, сундук брать?

Ему было восемнадцать лет, и он с ноября носил отцовский ремень поверх телогрейки, потому что своего не нажил. Он стоял, набирая воздух, и красный был не от мороза.

Я перевернул приложение цифрами вниз.

— Сундук-то тебе куда, Сева?

— Туда. Мне мамка велела спросить у вас, потому что вы человек знающий. Я говорю: там палатки. А она говорит: в палатке сундук и нужен.

— Не знаю, Сева. Я там не был.

— Вот и я не знаю. — Это его, похоже, устраивало. Он сел к столу и придвинул бланк.

Разряда своего он не помнил, специальность записал «тракторист», а потом стал спрашивать, писать ли, что он и на прицепе работал. Кончилось тем, что бланк заполнил я, а он подписал и подул на подпись, чтобы не смазать. Расписывался он с нажимом, по-школьному, и «Гущин» у него вышло крупнее, чем «Всеволод».

Уже в дверях он обернулся.

— А правда, что там ночью пашут, с фарами?

— Не знаю.

— А я думаю, правда. — Он взялся за скобу и застегнулся одной рукой, не отпуская её. — Пружину я взял. Она у меня в мешке, отдельно.

Никита Сазонов пришёл затемно, когда я вешал замок. Он снял шапку, прочитал бланк, спросил, где число, поставил число и подпись, надел шапку и вышел. Ни до, ни после он не сказал ни слова, и я решил, что понимаю почему.

Понимал я неправильно, но выяснилось это на другой день.

К ночи в папке лежало два заявления.

Во дворе МТС стояли семь машин на зимнем ремонте, и на двух из них висели бирки.

Бирка — это фанерка с проволочной петлёй, и на фанерке химическим карандашом номер и одно слово. На двадцать восьмой и на тридцать первой было написано «отгрузка». Обе стояли собранные и укрытые, и людей возле них не было: работали у остальных пяти. От этого во дворе выходило так, что весь шум шёл с одного края, а другой край стоял чистый и тихий.

Пахло горелым маслом и палёной ветошью, и снег у ворот был выбит до земли, а земля — до жирной черноты.

Гречко сидел у себя, в пальто и без шапки, и гранёный стакан у него стоял на пачке нарядов, потому что пресс-папье в этом кабинете не водилось с довоенных лет.

— Пал Палыч, поменяйте Дроздова.

— На кого? — Гречко не поднял глаз от наряда.

— На Шумкова. Разряд у него не ниже.

Гречко поставил стакан и положил карандаш поперёк наряда.

— Шумкова я не отдам. Разряд у него и правда не ниже. За ним материал по трём ведомостям, и решения по нему нет. Пока решения нет, я его никуда не отправлю. Отправлю — под этим будет моя подпись. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Дальше.

— Дальше некого.

— Вот и я говорю.

Он взял наряд и повернул ко мне так, чтобы я видел. В наряде против отгрузки шла графа замены, и графа стояла пустая.

— Сюда я вписываю фамилию. — Он повернул наряд ко мне ещё на четверть оборота. — Не мнение, не просьбу, не «прошу учесть». Фамилию. Ты мне её назови, и я впишу.

Я молчал. Вписать в эту графу можно было кого угодно, и всякий, кого туда впишут, окажется хуже того, кого из неё вычеркнут.

— Ты пойми, что уходит. — Гречко отодвинул стакан и накрыл наряд ладонью. — Уходят не две машины. Уходят две машины и четыре человека, которые эти машины знают. Я мог бы послать железо и приложить к нему кого попало. Через месяц оттуда придёт акт, и придёт он не в область, а мне на стол.

— Снять с этого списка можно вообще?

— Одно. Настоящее медицинское основание.

— У Дроздова его нет.

— Нет.

Он посидел, покрутил стакан, потом придвинул стул и сел плотнее, хотя сидел и до того.

— Привезёшь бумагу — приму. Спрашивать не стану.

В кабинете было слышно, как во дворе роняют что-то железное и как оно катится.

— Бирки на какие повесили? — спросил я.

— На двадцать восьмую и тридцать первую.

— Двадцать восьмая с осени на подшипниках ходит.

— Ходит. — Гречко закрыл наряд. — Дойдёт.

Он придвинул наряд обратно к себе и разгладил его ладонью.

— Ты у меня, Егор Кузьмич, не первый. За два дня четверо. Двое просили не брать. — Он поднял глаза. — А двое просили взять.

— Это как — взять? — Я не понял его с первого раза.

— Так. Вписать своих. В список.

— Зачем?

— А ты у них спроси зачем. Один мне сказал: парень у меня всё равно уйдёт, так пусть уйдёт по-хорошему, с бумагой, а не как из-под палки. — Гречко хмыкнул. — Он, между прочим, не дурак.

Я стоял и думал про Никиту Сазонова, который вчера прочитал бланк, поставил число и молча надел шапку.

— Сазонов? — спросил я.

— Сазонов ко мне пришёл двадцатого февраля. — Гречко взял пачку нарядов и постучал ею ребром по столу, ровняя. — До всякой разнарядки. Просился. Я ему сказал: жди, будет разнарядка. Дождался.

Он поднял стакан, посмотрел сквозь него на окно и поставил.

— И ещё тебе к сведению. С двадцатого числа у меня в зоне на две машины меньше, а пахать я обязан столько же. Значит, весной кому-то достанется меньше, чем он рассчитывал. Кому — решаю не я. Решает график.

— Когда график?

— В апреле покажу. — Он налил себе воды и на этот раз выпил.

Плахин ждал во дворе, у ящика с песком. Он подписал на крышке ящика, придерживая бланк большим пальцем, и всё время, пока писал, смотрел мимо бумаги, на ворота.

— Егор Кузьмич.

— Да. — Я остановился в двух шагах, с папкой под мышкой.

— Марью мою на ферму возьмёте? Она доить умеет, у неё до замужества стаж.

На скотном дворе третью неделю просили ещё одни руки, и третью неделю я их не давал, потому что руки — это трудодни, а трудодни в этом году я обещал начислять по расценке, объявленной до работы.

— Это решает правление. Поставлю в среду.

— Ты поставь. — Он снял с бланка большой палец и отдал мне бумагу подписью вверх.

До Кулиг четырнадцать вёрст, из них шесть по глине, но в марте глина ещё держит, и я прошёл их за три с небольшим часа. Спина к концу дороги села так, что последнюю версту я шёл, сунув большие пальцы за ремень, — с декабря это единственное, что помогает.

В папке стало три.

Субботнюю ведомость я писал на обороте плаката.

Плакат нашёлся в чулане. На лицевой стороне значилось, что колхозники Осташинского района встречают весенний сев во всеоружии. Год стоял пятьдесят первый. Всеоружие с тех пор поистратилось. Оборот был чистый и большой, а бумаги такого размера в правлении не имелось.

Считал я по нарядам за неделю, с первого по шестое. Поимённо. Три графы: работа, сделано, начислено. Возка хвойной лапки шла с двадцать шестого февраля. За эту неделю по ней вышло двадцать девять саней. Мокеева Настасья — шесть саней. Кузьмин Фёдор — плотничал на скотном, четыре дня. Гущина Дарья — дойка, шесть дней без выходного: коров в выходной не отменишь.

Двадцать восьмого февраля, на собрании, я сказал вслух: ведомость выработки будет висеть в правлении поимённо и обновляться каждую субботу, и кто хочет, тот подойдёт и проверит свою строку. Тогда это стоило мне ровно ничего: я стоял и обещал. Теперь суббота пришла, и стало видно, что обещание весит примерно два часа в неделю и один лист бумаги, которого нет.

Лампу я зажёг в шестом часу. Керосин экономили, фитиль я держал низко. Круг света лежал на столе и на руках, стены уходили в темноту.

Миша пришёл в седьмом.

Он вошёл, как ходил всегда, — сперва голос, потом человек.

— … и Севка сундук потащит, ей-бо, сундук, я ему говорю: Сева, ты подумай, там же степь, там сундук ставить некуда, а он мне: в степи он и нужен, чтоб не на землю класть, — и ведь не переспоришь, он уже и петли смазал, я сам видел, дёгтем, а дёготь-то он у матери взял, у неё дёготь на сапоги отложен…

Он засмеялся и сразу перестал.

Постоял, посмотрел на плакат, повёрнутый ко мне оборотом, и на стену, где висел прошлый лист.

— А меня тут нету.

— Ты не колхозник.

— Ага. Я станционный.

Самокрутка у него торчала за ухом. Он носил её там третий год и почти никогда не выкуривал, и я за двадцать три года так и не понял, зачем.

Он сел на лавку, снял шапку, положил её на колено. Помолчал. Помолчал ещё.

— Егор. Ты председатель.

— Ну.

— Тебе фельдшер не откажет.

Я отложил карандаш и повернул лампу так, чтобы свет не бил ему в лицо.

— Такую справку можно только выдумать.

— Ну выдумай.

Я взял нож и стал чинить карандаш. Грифель сломался. Я обстругал заново, и он сломался опять, и я держал в руках нож и обломок и смотрел на них.

— Не могу.

Он не спросил, почему.

Мы просидели так, наверное, с минуту. За окном взлаяла собака и замолчала.

— Ладно. — Он протянул руку через стол. — Давай сюда.

Я подал ему бланк и карандаш. Специальность и разряд у него уже стояли моей рукой: я заполнял с утра, чтобы не заполнять при нём.

Он прочитал весь текст, от первой строчки до последней, шевеля губами, хотя семь классов у него было и почерк лучше моего. На слове «добровольно» задержался. Потом расписался — быстро, одним движением, как расписываются в получении груза.

— Только ты никому не говори, что я сам захотел. — Он смотрел на бумагу. — Подписал я. А захотел не я.

И положил карандаш на стол — ближе ко мне, чем брал.

— Егор. А оно потом где будет?

— Подошьют в личное дело.

— А мне отдадут?

— Копии не полагается.

Он надел шапку и подумал.

— Ты забери его потом. Не сейчас. Потом когда-нибудь.

Дверь он притворил тихо, как в чужом доме.

Ведомость я дописал и повесил на гвоздь у двери. Вышла тридцать одна фамилия.

Заявлений в папке лежало четыре. Все четыре бланка были заполнены моей рукой: разряда своего Севка не знал, Никита сказал «пиши какой есть», Сергей просил писать разборчиво, а Мише я заполнил, чтобы он не сидел над бумагой при мне.

Подписи стояли их.

Карандаш лежал там, где он его оставил, — ближе ко мне, чем брал.

Я завязал папку, убрал её в стол и задул лампу. Карандаш остался на столе. Я не тронул его ни назавтра, ни в понедельник, и вообще довольно долго брал другой, хотя другой был хуже и всё время ломался.

В станционной конторе мне сказали, что личные дела на руки не выдаются, и сказали правильно.

Я спросил про копию. Копия, ответили мне, снимается по требованию учреждения, а колхоз «Путь Ильича» учреждением в этом деле не является. Девушка за барьером ответила это, не поднимая головы от журнала, и была вежлива ровно настолько, насколько бывают вежливы, когда объясняют очевидное во второй раз за утро.

Больше я об этом не спрашивал.

Восемнадцатого числа двадцать восьмую и тридцать первую выкатили из ряда и поставили у ворот мастерской, носами наружу. Смотреть на трактор, который стоит носом к воротам, я не люблю с сорок девятого года: в таком положении он перестаёт быть машиной и делается грузом.

В мастерской я не был пятнадцать дней и за пятнадцать дней успел отвыкнуть от того, как здесь пахнет по утрам, когда печь только разошлась, а ворота ещё не открывали: солярка, окалина и мокрая рукавица на трубе. Гвоздь у входа, на котором я вешал телогрейку четыре года, был занят чужим ватником, и правильно был занят, потому что за гвоздём никто не закреплён, а я с первого марта в этой мастерской человек посторонний, приходящий по делу.

На третьей яме, у дальней стены, стояла двадцать вторая. Она стояла разобранная, ровно так же, как в ночь на четвёртое, и картер у неё был всё так же снят, и поддон всё так же лежал рядом на чурбаке, и пыли на поддоне прибавилось. За пятнадцать дней к ней никто не подошёл. Ставить её было некому: из семи человек, которые в январе умели собрать этот узел, четверо уезжали двадцатого, а из оставшихся трёх один был я, и я больше здесь не работал.

Четырнадцатого числа мне сделалось двадцать четыре года. Заметил я это девятнадцатого, в конторке, когда писал число в тетрадь и сообразил, что со дня рождения прошло пять дней.

Гречко пришёл в четвёртом часу с описью и со Спиридоном.

Опись он читал сам, вслух, и это было единственное, что он в тот день сделал не по-директорски: такие бумаги обычно читает учётчик.

Ящик под инструмент был станционный, сваренный из полосы и обшитый доской, с двумя ушками под пломбу, и стоял он на верстаке открытый, а рядом лежало то, что в него уже уложили.

— Ключей набор, восемь штук.

— Есть, — сказал Спиридон.

— Шприц-нагнетатель.

— Есть.

— Ломик.

— Есть.

— Отвёртка большая, отвёртка малая.

— Есть.

— Домкрат.

— Есть.

— Вороток.

Спиридон не пошевелился и в ящик не заглянул.

— Нет.

— Съёмник пальцев.

— Нет.

Гречко поставил на полях две галочки, одну под другой.

— Недостача комплекта — на директора станции, — сказал он в пространство. — То есть на меня.

— Пал Палыч. Я привезу.

— Откуда? — Опись он держал на весу, не опуская.

— Найду. В Никольском есть, у ремонтников.

— Найдёшь ты завтра к вечеру, а платформа под погрузку подана на девятнадцатое. — Он свернул опись вдвое. — И вот ещё что. Колхоз не может доукомплектовывать станционную машину. Это уже не недостача, Кузьмич, это другая статья, и объяснять её я буду не тебе.

— Тогда пишите недостачу.

— Напишу, — сказал Гречко. — Я, между прочим, за эти две галочки отвечу деньгами, а машины от этого хуже не поедут. Ты не за меня хлопочи.

Спиридон вышел и вернулся минут через двадцать.

Он нёс два свёртка в промасленной ветоши и положил их на верстак, не разворачивая. Развернул я.

Вороток был новый, с квадратом под тридцать шесть, и на торце у него стояло клеймо в две буквы. Съёмник тоже был новый, с винтом в мелкую резьбу, и оба я видел в декабре, когда Спиридон разложил их на своём верстаке и сказал, чем будем работать, когда в Кулигах затопят горн.

— Спиридон Игнатьич. Записать за кем?

Он достал из-за уха обломок напильника, каким помечал заготовки, повертел его и убрал обратно.

— Не за кем.

— За станцией запишу.

— Станция их не заказывала.

— Тогда запишу за собой.

— Пиши, — сказал Спиридон и пошёл к горну.

Прощаться он не стал.

Я записал в тетрадь: вороток, съёмник — Мохов С. И. Тетрадь эту я разграфил ещё в январе, и графа «срок возврата» в ней была. Я оставил её пустой, потому что писать в неё было нечего.

До темноты я работал.

Гусеницы на обеих были натянуты по-зимнему, слабо. Для мастерской это правильно, для платформы нет: машину на стыках качает и подбрасывает, и слабая гусеница на ходу сползает с ведущего. Я подтянул обе, по четыре оборота на каждую сторону, и после каждой стороны прогонял машину на полметра вперёд и назад, чтобы лента легла.

Потом прошёл шприцем по всем точкам. Их на этой машине двадцать восемь, и три из них с осени били мимо: у двадцать восьмой на левом натяжителе пресс-маслёнка провёрнута в гнезде, и смазка идёт наружу, а не внутрь. Я её выкрутил, подмотал и завернул заново, и это была последняя работа, которую я сделал на этой машине.

Потом слил отстой из фильтра грубой очистки. Сливать его в тот день было незачем: слито в феврале, ходу с тех пор двадцать часов. Слил всё равно, посмотрел, что вышло, и вылил на землю.

Никто мне этого не поручал, и никто не мешал.

Мимо третьей ямы я за вечер прошёл раз восемь и на восьмой остановился. Картер лежал так, что его можно было поставить вдвоём за полчаса, и вкладыши на двадцать второй лежали в той же тряпице, и я знал, где взять шплинты.

Постоял и пошёл дальше. Ставить чужой узел в чужой мастерской без наряда — это не помощь, а история, которую потом кто-нибудь расскажет по-своему.

К шести ящик с инструментом закрыли. Спиридон принёс проволоку и скрутил ушки под пломбу — сам, хотя и это была не его работа.

Девятнадцатого с утра пошёл мокрый снег, и снег этот лип к железу и таял на нём, оставляя тёмные пятна.

Платформу подали к десяти, и первое, что мы сделали, — часа полтора собирали из шпал сходни, потому что постоянного помоста на этой ветке нет, а машина весит пять тысяч четыреста, и это ещё без ящика, и класть её вес на случайно сложенную клетку никто не станет дважды.

Сходни складывают в два ряда, шпала на шпалу, с перевязкой, как кладут кирпич, и всякий раз, положив ряд, надо пройтись по нему ногой и послушать, не качается ли; работа эта скучная, длинная и вся состоит из того, чтобы не торопиться, и потому её любят доверять тому, кто помоложе, а он и есть тот, кто торопится больше всех.

Тридцать первая пошла первой и пошла хорошо. Севка сидел на рычагах, Гречко стоял у нижнего конца и показывал ладонью, и машина взяла подъём ровно, без рывка, и на платформе, когда гусеница перешла с дерева на железо, звук поменялся так, что я услышал его спиной.

С двадцать восьмой вышло иначе.

Пускач на ней с осени крутил вяло, а в то утро на мокром снегу он не взял ни с первого раза, ни с пятого, и Никита Сазонов молча снял варежки, положил их на гусеницу, чтобы не унесло, и стал работать один, никого не подпуская: сначала прогрел, потом слил и залил заново, потом переставил зажигание на четверть и снова прогрел, и всё это молча, не выругавшись ни разу, а мы стояли и смотрели, и стояли мы двадцать пять минут.

Двадцать восьмая взяла на двадцать шестой.

Дым пошёл белый, потом сизый, и Никита ещё минуту не трогал рычагов, дал ей выйти на ровное, и только тогда полез на сиденье, и уже на сходнях, на середине, когда машина стояла носом вверх, было её видно всю снизу: катки, натяжитель, свежая смазка на пальцах, подтёк на левом борту, которого вчера не было.

Наверху обе поставили по концам платформы, подложили брусья, расклинили и прихватили проволокой в шесть ниток крест-накрест, а проволоку крутили воротком — тем самым, вчерашним, который лежал в ящике сверху и который вынули, потому что другого под рукой не оказалось.

Ящик поставили между машинами и опломбировали.

Пломбу ставил приёмщик, и весь его снаряд — плоскогубцы с насечкой, свинцовая бляшка, бечёвка — был размером с кулак и лежал в брезентовой сумке отдельно от прочего, а сама пломба, обжатая, оказалась не больше пуговицы, и всё-таки после неё ящик перестал быть нашим, и открыть его теперь имел право не тот, кто его собирал.

Всё это заняло от подачи до подписи четыре с половиной часа, и за четыре с половиной часа никто не сказал ни одного лишнего слова.

В конторке было натоплено и пахло сургучом. Гречко разложил на столе бумаги и стал их подписывать, а я стоял и читал через стол, вверх ногами, как читают чужое.

Пункт назначения был отпечатан на машинке: Кустанайская область, зерносовхоз «Степной».

Ниже, в отдельной строке, стояло, что четыре человека следуют при грузе.

— Пал Палыч. А назад они как?

Гречко дописал строку до конца, прежде чем ответить.

— Никак не написано.

— Я и вижу, что не написано. Я спрашиваю, как оно устроено.

— Кузьмич. — Он положил перо. — Отправитель не назначает обратного назначения. Я отправляю. Куда и когда их вернут, решает не отправитель.

— Припишите одну строку. От руки. «Возврат по окончании сезонных работ».

— И что она будет значить?

— Она будет в бумаге.

— Она будет в бумаге, — согласился Гречко. — Силы у неё не будет никакой, а бумагу она испортит, и бумагу мне переделывать, а платформа стоит. — Он придвинул к себе следующий лист. — Не разводи мне тут.

Я постоял, глядя, как он пишет.

Считать я умею. В разнарядке стояло слово «отправка». Слова «передача» в ней не стояло. Машины числились за станцией и продолжали за ней числиться. Работы, под которые их взяли, кончаются осенью, потому что осенью кончаются все работы. Из этого выходило, что к уборке обе вернутся, и выходило так гладко, что я даже не стал проверять себя вслух.

— Значит, сезонно, — сказал я.

Гречко продолжал писать.

— Значит, не написано.

Он не сказал «да» и не сказал «нет», и я услышал то, что мне было нужно.

Бумаг было четыре, и я, пока он писал, успел прочесть все.

В первой шёл сам груз: два трактора гусеничных, наименование, заводские номера, вес каждого и вес ящика с комплектом, число мест, род упаковки — «без упаковки, с креплением на месте», — и отдельной строкой, что крепление выполнено средствами отправителя. Во второй значились четверо сопровождающих поимённо, с годами рождения, и против каждой фамилии стояло, кем он числится. Третья была на ящик, с описью внутри и с номером пломбы. Четвёртая — та, из-за которой всё это и делалось: наряд станции на отправку с исходящим номером и датой.

И ни в одной из четырёх не было ни слова о том, что бывает после.

Я думал тогда, что это оттого, что бумаги короткие. Потом, к августу, понял, что дело не в длине: бумаги эти писаны не для того, чтобы что-нибудь помнить, а для того, чтобы отвечать за перевозку от подачи платформы до подписи получателя, и всё, что дальше этой подписи, в них не помещается по устройству.

Экземпляра колхозу не полагалось. Я спросил, можно ли списать, и Гречко пожал плечом и подвинул лист ко мне, а сам вышел курить.

Я переписал в тетрадь всё, дословно, включая исходящий номер и все графы по порядку, и переписывал минут десять, и рука у меня к концу отсырела.

В конторке, дожидаясь, пока он вернётся, я посчитал ещё кое-что, о которой в тот день не думал никто, кроме, может быть, самого Гречко.

В зоне Осташинской МТС одиннадцать хозяйств. На весенний график из всего парка выделили девять исправных тракторных агрегатов; с двадцать первого марта их оставалось семь. Значит, одиннадцати хозяйствам придётся делить семь машинных окон. Делить будет не арифметика, а тот, кто ведёт график. Я знал это ещё в мастерской, как механик, и мне понадобилось три недели, чтобы понять это как председатель.

Восемнадцатого, пока я был на станции, в Кулиги приезжали за подлинниками трёх ведомостей — тех самых, по навозу. Клавдия Никитична отдала под расписку, с описью в двух экземплярах, расписку положила в сейф, а опись показала мне вечером.

Двенадцать листов.

К Плахиным я зашёл в тот же вечер: обещано было сказать сегодня, а не завтра, а человек, откладывающий такие вещи на утро, обыкновенно делает это не из занятости, а оттого, что не знает, как начать.

Изба у них третья от околицы, окно по низу заклеено газетой. Марья открыла сразу, будто ждала у порога, и по тому, как открыла, стало ясно, что ждёт она с обеда.

Я сказал коротко: правление собиралось десятого, приняли, с первого апреля на ферму дояркой, стаж у неё есть и Дарья Пахомовна про этот стаж знает. Про март сказал прямо — трудодней на март нет, и март закрывает Гущина своими руками.

Она выслушала это стоя и ни разу не перебила, а потом отвернулась и стала поправлять на лавке то, что поправлять не надо было.

— Сергей Иванович просил сказать сегодня, — прибавил я. — Не завтра.

— Проводили? — спросила она, не оборачиваясь.

— Завтра, в десять.

— Он мне ходить не велел.

Её на станции назавтра и не было, как не было и матери Мишки. От Кулиг до станции четырнадцать вёрст, состава отсюда не услышишь; обе они, я думаю, просто стояли утром на своих дворах и считали время.

У калитки она меня окликнула.

— Егор Кузьмич. А если он к осени вернётся — меня с фермы снимут?

— Нет, Марья Ивановна.

— Это вы точно знаете?

— Точно. Ставка не его.

Это был первый вопрос про возврат, заданный мне вслух, и первый мой ответ по этому делу, в котором я был совершенно уверен; и уверенность эта, как выяснилось после, стоила ровно столько же, сколько все прочие мои соображения того марта, — то есть ничего, — но ей я ответил правду: ставка на ферме действительно значилась не за мужем, а за ней самой.

Двадцатого пришли на станцию к девяти.

Митинга не было. Устраивать его было некому: Гречко не стал, а район в тот день занимался другим.

Стояли на платформе группами: отдельно четверо, отдельно семьи, отдельно мы с Гречко. Между группами было шагов пятнадцать, и никто эти пятнадцать шагов не переходил дольше, чем нужно.

Севка сундук всё-таки взял. Сундук был обвязан верёвкой в два оборота, и на верёвке был узел, который вязал не Севка: так вяжет человек, который всю жизнь увязывает возы. Мать его стояла рядом и держалась за верёвку, и, когда сундук понесли, отпустила не сразу.

Везли с собой немного. У Никиты был вещевой мешок и второй, поменьше, с инструментом, который он собрал сам и никому не показывал. У Плахина — фанерный чемодан, крашенный в коричневое, с жестяными углами. У Миши — мешок и свёрнутый тулуп, перехваченный ремнём. У Севки — сундук.

Хлеб им дали на дорогу дома, и по тому, сколько его дали, было видно, у кого в доме что.

Гречко прочитал четыре фамилии по списку, и все четверо отозвались.

Потом я достал тетрадь, вырвал четыре листа и на каждом написал одно и то же, крупно и печатными буквами: Костромская область, Осташинский район, село Кулиги, правление колхоза «Путь Ильича», Ветлугину Е. К.

— Это чтобы не по памяти.

Никита сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный. Плахин посмотрел, что написано, и убрал не глядя. Севка прочитал вслух и заулыбался, потому что ему понравилось, как это звучит целиком.

Плахин подошёл ко мне сам.

— Ну?

— Правление собиралось десятого. Приняли. С первого апреля.

— Почему с первого?

— Потому что до первого на неё трудодней нет. Дарья Пахомовна закрывает март своими руками, а с апреля возьмём.

Он покивал, глядя в землю, и ничего не сказал про «спасибо», и я был этому рад.

— Ты ей сам скажи, — попросил он. — Сегодня. Не завтра.

— Скажу нынче же вечером.

Севка подошёл после него и спросил не про степь и не про фары.

— Егор Кузьмич, а заработок мой мамке сюда пойдёт или туда?

Этого я не знал. Я знал, что не знаю, и сказал ему именно это, а он кивнул с полным доверием, будто я ответил.

Сазонов поднялся на платформу первым. Простился он коротко, с одной матерью, а наверху встал к нам спиной и больше не оборачивался. Я знал теперь, отчего он молчал четвёртого числа.

Миша подошёл последним.

Матери его на станции не было.

Самокрутка у него была за ухом, та самая, и я подумал, что она поедет в Кустанайскую область невыкуренной.

— Слушай. Ты писать-то будешь? — спросил он.

— Буду.

— И я буду. Только я подписываться буду — Михайла. Полностью. Михайла Дроздов.

— Почему?

— Мишка — это здешнее, — сказал он.

Он посмотрел куда-то мимо меня, на пути.

— Мать дома простилась, — сказал он, хотя я не спрашивал. — Не любит она этого.

Потом:

— Ты ей дров подкинь в апреле. Просить она не станет.

— Подкину.

Я начал говорить про бумагу. Вышло у меня «Миш, я тут…», и на этом вышло всё: он смотрел на меня и ждал, и по тому, как он ждал, стало ясно, что ждёт он не про бумагу, а просто ждёт, пока я договорю, и я не договорил.

Про заявление он не спросил, и я не сказал.

Руки он не подал. Он взял меня за плечо, подержал и отпустил.

Состав тронулся в десять сорок.

Платформа прошла мимо. Потом вагон. Потом ещё один.

Я стоял.

Севка махал. Миша не махал.

Ушли.

На путях остался мазут и угольная крошка. Мокрый снег к полудню перестал.

До МТС я дошёл в двенадцатом часу.

Ворота были открыты. Во дворе никого.

В ряду стояло пять машин. Я сосчитал их два раза.

Тетрадь достал в конторе, у окна.

Переписанное лежало на развороте, в две колонки.

Отправитель. Получатель. Пункт назначения. Наименование груза. Количество мест. Вес. Кто сопровождает. Дата отправления. Подпись.

Я прочёл сверху вниз. Потом снизу вверх.

Графы возврата в этой бумаге не было.

Её не забыли заполнить. Для неё не было места.

Я закрыл тетрадь и открыл снова.

Против двадцатого марта у меня стояло: два ДТ-54, номера двадцать восемь и тридцать один, отправлены.

Я приписал: вернуть к уборке.

Приписку эту я потом зачёркивал дважды. Оба раза не зачеркнул.

Двадцать второго выехали в пятом часу, затемно, и первые восемь вёрст прошли за полтора часа, а на девятой встали.

Пестов сидел боком, свесив ноги на одну сторону, и правил, почти не трогая вожжей, потому что Серко эту дорогу знает лучше всех нас и идёт по ней сам, выбирая, куда ставить ногу. Клавдия Никитична сидела на мешке с сеном, держа на коленях две книги и счёты, и книги были завёрнуты в холстину, а счёты не были.

Мартовская дорога живёт по часам. До восхода она держит, потому что за ночь схватывается, и по ней можно идти как по мосту; после восхода она полтора часа думает, а потом отпускает, и в этом месте всякий, кто выехал поздно, начинает работать вместо лошади.

Мы выехали не поздно. Мы выехали вовремя, и всё равно на девятой версте, там, где дорога сходит к ольшанику и глина лежит полосой шагов в двести, Серко пошёл шагом, потом стал вздрагивать плечом на каждом шаге, потом остановился сам.

Пестов слез. Обошёл. Присел у переднего колеса и посмотрел на него сбоку, как смотрят на воду.

— По ступицу.

— Пройдём.

— Пройдём, — согласился Пестов и поддел пальцем проволоку на хомуте. — Вот тут пройдём.

Хомут был из тех девяти. Проволока стояла в два оборота, концы загнуты и обмотаны тряпкой, чтоб не резало, и тряпка была свежая, значит, менял он её на этой неделе.

— Он у меня рванёт с места и сядет на этой проволоке, — сказал Пестов. — Я его вытащу. А хомут я тебе к севу не соберу, потому что кожи нет, а нет её с осени.

Глубину в этом месте я знал. Зимой я промерил всю дорогу от Кулиг до Осташина — семь заносных мест, из них три злых между четвёртой и девятой верстой, — и на той же странице у меня стояло про эту глину: двести десять шагов, уклона нет, вода не уходит, канава с обеих сторон и подсыпка. С первого марта тетрадь лежала в сейфе, и лежать ей там предстояло долго, потому что ни в одной строке колхозного счёта не было денег на дорогу местного значения, а на что не заведена строка, того и не существует.

— Разворачивай.

Пестов развернул. Он делал это долго, по частям, отводя Серка вбок мелкими шагами, и ни разу его не дёрнул.

— К вечеру буду ждать за глиной. — Он уже разбирал вожжи. — Дальше не пойду. Хоть председатель, хоть кто.

Пошли пешком. До Осташина оставалось пять с половиной вёрст.

Клавдия Никитична перепоясалась, сунула обе книги под полушубок и застегнулась поверх. Счёты понесла в руке. Пошла первой.

Шла она хорошо. Ногу ставила на кочку. Первую версту прошли молча.

Глина берётся на подошву слоями. Сперва липнет. Потом на липкое липнет ещё. Через двести шагов на каждой ноге вершок глины и два фунта весу, и надо сбивать её о валежину, иначе к вечеру не разогнёшь колена.

Сбивали четыре раза.

На третьей версте я забрал у неё счёты. Она отдала не сразу.

На четвёртой стало светло. Стало видно, что мы оба по колено чёрные, и что чёрное это подсыхает и делается серым.

На пятой версте нас обогнали.

Подвода шла порожняя, налегке, и потому шла. Возчик был не наш. Он придержал и спросил, далеко ли до Осташина, хотя знал.

— Откуда?

— Заозерские.

— В банк?

Он посмотрел на меня и не ответил, и по тому, как не ответил, я понял, что в банк.

Клавдия Никитична проводила подводу глазами.

— Третьи с той недели.

— Откуда знаете?

— Пестов говорил. Он с ихним конюхом на мельнице стоял.

Я это запомнил и в кабинете вспомнил дважды.

Считать шаги на такой дороге — дело дурное, но я считал. От развилки до кладбища тысяча шестьсот. От кладбища до мостка ещё девятьсот. Мосток был из трёх плах, и средняя пружинила.

В Осташино вошли в девятом часу.

Отделение помещалось в бывшем купеческом доме, в двух комнатах на первом этаже, и в комнатах этих было холоднее, чем в конторе МТС, потому что топили их с одной печи через стену.

Человека, который вёл наше дело, звали Арсений Филиппович Круглов.

Он был лет пятидесяти, в валенках с калошами и в нарукавниках, и, когда мы вошли, он посмотрел сперва на наши ноги, потом на счёты в руке Клавдии Никитичны, потом на нас.

— Ноги обейте о решётку. Она для того и поставлена.

Мы обили. Это заняло минуты три, и все три минуты он ждал, стоя, не садясь и не разговаривая, и я успел понять, что первые три минуты в этом кабинете стоили нам больше, чем вся дорога.

Дело он вынес сам — папку в коричневой обложке, завязанную тесёмками, толщиной в палец.

Пять лет переписки, заявлений, справок и отметок о том, что справка получена: в таких папках всегда лежит вдвое больше объяснений, чем платежей. Развязывал он тесёмки медленно, обе по очереди, и разложил на столе три листа, а остальное осталось лежать закрытым, и это закрытое давило на разговор сильнее, чем открытое.

— Ссуда долгосрочная, тысяча девятьсот сорок девятого года, на постройку скотного двора. Остаток тридцать восемь тысяч четыреста. Платежи квартальные, с процентами. Последний внесён в мае пятьдесят второго.

Он положил палец на строку и не убрал.

— Дальше платежей нет. Семь кварталов подряд. — Палец со строки он не убрал. — Я слушаю.

Тридцать восемь тысяч четыреста рублей — это число я к тому дню знал наизусть, а вслух услышал в первый раз, и вслух оно оказалось другого размера. В сейфе у нас лежало тысяча двести сорок рублей наличными, то есть цена одной коровы средней упитанности, и, значит, весь наличный колхоз стоил три сотых того, что колхоз был должен. Без малого два года этот долг никто не трогал: его не платили и его не взыскивали, и он лежал, как лежит камень на озими, — сам ничего не делает, а под ним ничего не растёт.

Я начал с того, ради чего ехал.

Я сказал, что хозяйству нужны деньги на весну; что семян у нас четыреста два центнера при потребных шестистах сорока; что кожи на сбрую нет с осени; что своей техники нет ни единицы и работы придётся брать по договору и в очередь; что колхоз при новом правлении будет платить, но платить ему сейчас нечем, и что я прошу отделение рассмотреть возможность.

Говорил я, по-моему, минуты четыре и говорил связно.

Круглов выслушал, ничего не записав.

— Первое. — Он загнул палец, и загибал он их дальше по одному, до третьего. — Семена деньгами у меня не купите. Семенная помощь идёт натурой и не по нашей линии; вам в район, и не ко мне. Я вам сейчас скажу, к кому, а вы запишете.

Я записал.

— Второе. Новых денег хозяйству, у которого семь кварталов просрочки, отделение не даст. Ни на весну, ни на что другое. Это не моё нежелание, Егор Кузьмич. Это порядок, и порядок правильный, потому что деньги, которые я вам дам, я возьму у тех, кто платит.

— Понимаю.

Он повернулся к Клавдии Никитичне и спросил у неё, кто вносил майский платёж пятьдесят второго года и по какому распоряжению; спросил ровно, как спрашивают у человека, который обязан знать, и я в эту секунду сообразил, что за всю дорогу ни разу не спросил её, знает ли она это дело.

— Не знаю, — сказала она. — Я приняла книги в пятьдесят первом, а кредитное дело у нас в правлении не хранится. Оно у вас. Я вам могу подтвердить наш остаток и наши записи по кассе. Про ваши распоряжения я не скажу ничего.

— Правильно, — сказал Круглов. — Обыкновенно в этом месте начинают вспоминать.

— Не уверен. — Круглов вынул третий лист.

Позже, когда я имел с этим человеком дела уже не первый год, я знал про него, что он никогда не повышает голоса и никогда не говорит «к сожалению». Он вообще не пользовался словами, которые смягчают, и поначалу это принимали за сухость, а на деле это была самая честная манера из всех, какие мне попадались в учреждениях: он не притворялся, что ему жаль, и не притворялся, что от него что-то зависит сверх написанного.

Это был акт приёмки от октября сорок девятого года, и в нём описывалась постройка, под которую выданы деньги. Он прочитал вслух, ровно, без выражения, как читают текст, читанный уже много раз:

— «Двор скотный, рубленый, на сто двадцать голов, длиной шестьдесят два метра, крытый соломой по стропилам в два ряда, с двумя воротами, с настилом».

Он положил лист лицом ко мне.

— Вот на это выданы деньги. Не вообще колхозу. На это. Теперь скажите мне сами, что там сейчас.

Я мог сказать по-разному. Я мог сказать, что кровля требует восстановления. Я мог сказать, что в январе хозяйство оказалось в тяжёлом положении с кормами и вынуждено было пойти на временную меру. Я, между прочим, всё это про себя проговорил и даже успел выбрать порядок слов.

— Крыши нет. Разобрали до стропил пятнадцатого января. Солому скормили коровам. Разбирали своими руками, по решению прежнего правления, и я тогда в колхозе не работал, но говорю не для того, чтобы сослаться.

В комнате стало слышно печь за стеной.

Клавдия Никитична за всё это время не открыла ни одной книги. Она сидела с ними под полушубком, и книги эти были не аргумент, а имущество: их надо было довезти сухими, положить на стол, если попросят, и увезти обратно. Просить у неё цифру мне было незачем: ту единственную цифру, которая здесь что-нибудь значила, только что прочитал вслух хозяин папки, и совпадала она с нашей до рубля.

Он помолчал, а потом сделал то, что я не ждал и о которой после думал больше, чем обо всём остальном разговоре: развязал вторую тесёмку, отогнул половину папки и вынул оттуда лист, лежавший где-то в середине, — вынул не наугад, а сразу, как вынимают из книги закладку.

— Прочтите. Только вслух.

Это было заявление, писанное от руки, в две страницы, от двадцатого марта пятьдесят первого года, за подписью прежнего председателя.

В нём говорилось, что хозяйство просит отделение рассмотреть возможность отсрочки платежей в связи с тяжёлым положением по кормам и семенам; что колхоз при первой возможности приступит к восстановлению кровли скотного двора; что план по льну составляет тридцать шесть гектаров и является основной денежной статьёй; и что колхоз обязуется возобновить платежи с текущего года.

Я дочитал до конца и положил лист на стол.

Четыре года назад чужой человек, которого я в глаза не видел и которого в Кулигах поминают не иначе как с прибавкой, сидел на этом же стуле и говорил ровно то, что за десять минут до этого сказал я, — теми же словами, в том же порядке, с тем же льном и с той же крышей, — и разница между нами двумя, если она вообще была, состояла в одном: я в это верил.

— Вот отчего я ничего не записываю, пока вы говорите. Я это уже записал. В пятьдесят первом.

— И что мне теперь говорить?

— Ничего не говорить. Сделать и позвать смотреть.

— Спасибо. Теперь по существу.

— Третье, — сказал он и загнул третий палец. — Из чего вы собираетесь платить? Не в будущем году вообще, а конкретно. Назовите статьи, и я запишу их со слов, и мы с вами к ним вернёмся.

Тут я оказался готов, потому что это была единственная часть разговора, к которой человек с моей головой мог подготовиться заранее, и потому что за три недели я эти статьи пересчитывал по вечерам столько раз, что мог называть их с закрытыми глазами: тридцать шесть гектаров льна по годовому плану, который в хозяйстве стоит с прошлой осени и от которого никто отказываться не собирается; молоко от шестидесяти четырёх коров, если ферма доживёт до травы; картофель; кузница, если её затопить, и мелкие услуги по соседям.

Круглов записал все четыре, и записал не в дело, а на отдельном листке, и, дописав, поставил рядом с каждой статьёй пустую клетку.

— Осенью вернёмся, — сказал он. — Проверять я буду по результату. Обещания у меня и так записаны. Про лён вы мне сейчас говорите тридцать шесть гектаров. Осенью я спрошу, сколько сдали и по какому номеру.

И вот тут я в первый раз понял, чем это учреждение отличается от всех, где я бывал раньше. В мастерской человека слушают, пока он говорит про железо, и он тем сильнее, чем лучше знает железо. Я знал про эту крышу всё: сколько на неё нужно стропильных ног, чем крыть, за сколько дней и сколькими людьми. Я мог рассказать это подробно и точно, и это не имело здесь ни малейшего веса. Здесь имело вес одно: с какого числа постройка снова будет тем, что записано в акте, и кто это подтвердит.

— Восстановите крышу, и я приеду смотреть. Если постройка будет соответствовать акту, отделение оставит ссуду в рабочем графике и вопроса о взыскании ставить не будет. Платежи возобновите с этого года. Первый платёж — шесть тысяч четыреста, к годовому расчёту.

— А если не восстановим?

— Тогда я напишу то, что увижу. И дальше решать буду не я.

Он придвинул бланк и стал писать условие от руки, проговаривая вслух. Дошёл до места, где надо было назвать срок, и остановился.

— Число назовите.

— Тридцать первое марта.

— Осмотр тогда пятого апреля. Раньше не приеду, дорога.

Он дописал, повернул лист и стал читать мне уже написанное, а я слушал и в одном месте перебил.

— Впишите: колхоз гарантирует восстановление в указанный срок.

Клавдия Никитична положила ладонь на угол листа.

— Не гарантирует, — сказала она.

Мы оба на неё посмотрели.

— На собрании двадцать восьмого февраля обещана крыша до распутицы, — сказала она Круглову, не мне. — Это в протоколе. Слова «гарантирует» в протоколе нет, и правление его не принимало. Гарантию колхоз даст, когда будет лес и люди. Сегодня подпишем то, что есть: обязуемся закончить к тридцать первому и предъявить к осмотру. Это я занесу в книгу, и это я подтвержу.

Круглов посмотрел на неё дольше, чем на меня за весь разговор.

— Так и запишем. — И переписал строку.

Подписали трое. Он прижал пальцем строку со сроком и держал, пока я не прочёл её вслух.

За глиной Пестов ждал с шести. Он развёл костерок у ольшаника, отпряг Серка и покрыл его дерюгой, и по тому, сколько было прогорело, я понял, что он приехал раньше, чем обещал.

Обратно ехали молча первые версты три.

— Ну и что мы привезли? — спросил я наконец.

— Ничего не привезли, — сказала Клавдия Никитична.

— Совсем ничего?

Она подумала — не для вежливости, а действительно подумала, я это по ней видел.

— Мы привезли, что до пятого апреля нас не тронут. Это не деньги, Егор Кузьмич. Деньги я в книгу записываю. Время не записываю.

— Отсрочка — тоже вещь.

— Отсрочка — это когда должны меньше. Мы должны столько же, только теперь с числом.

Она достала книгу, переписала в неё четыре строки условия и закрыла её, и положила на закрытую книгу обе ладони, и так ехала до самых Кулиг.

Тетрадь с промером дороги лежала у меня в сейфе, и на девятой версте, когда подвода пошла по глине уже подмёрзшей, я в третий раз за день о ней вспомнил. Двести десять шагов. Канава с обеих сторон, подсыпка. Ни канавы, ни подсыпки в этом году не будет, и в будущем не будет, и я знал это твёрдо: у дороги местного значения нет хозяина, а у крыши хозяин есть, и он сидит на этой подводе.

Домой приехали в одиннадцатом часу.

Я не пошёл спать. Я взял фонарь и пошёл на скотный двор.

Внутри пахло так, как пахнет в помещении, где стоит шестьдесят четыре головы и нет потолка: мокрым, тёплым и кислым, и над всем этим стояло небо. Стропила были целы все до одной, потому что солому драли баграми снизу и стропил не трогали. Я поднял фонарь и сосчитал их. Тридцать шесть пар. Обрешётки не было ни жердины: её тоже сожгли, только не в кормушках, а в печах, и я знал в какой избе, и говорить об этом не собирался.

Считать я начал прямо там, с фонарём, и досчитал уже дома, на кухне, при матери, которая не спала и молчала.

Тридцать шесть пар стропил — это тридцать шесть поперечных рам: в каждой по одной ноге на каждом из двух скатов. Двор тянется на шестьдесят два метра, и обрешётка нужна на обоих скатах по всей длине: жердь через каждые полметра, а по-хорошему чаще. По грубому счёту выходило не меньше полутора сотен годных жердей. Они в лесу есть, лес в трёх верстах, и это не покупается, а рубится и возится.

А крыть нечем.

Соломы нет ни клока: то, что было, скормлено в январе. Купить тёс не на что: в сейфе тысяча двести сорок, и они не на это. Камыш на старице стоит стеной, но резать его надо по льду, а лёд в конце марта уже не тот, по которому ходят.

Значит, крыть придётся тем, что в колхозе лежит.

А лежит у нас, по книге, двести тридцать тёсин на задах, четвёртый год под небом, и пустая кладовая за конюшней, крытая дранкой и обшитая обрезным тёсом.

Я написал в тетради три строки и подчеркнул третью. Третья была про кладовую.

Двадцать седьмого из отделения пришла бумага. В ней стояло четыре строки и одно число: пятое апреля.

В тот же день, двадцать седьмого марта, в Москве подписали постановление о целинных и залежных землях. У нас о нём узнали в апреле, из газеты. На бумаге, которая с двадцать второго лежала у меня в столе, оно не переменило ни строки, и на стропилах не переменило ничего.

До тридцать первого оставалось четыре дня.

Соломы в Кулигах не было ни клока. Её съели.

Расценку я объявил раньше, чем нашёл материал, и это был единственный пункт, в котором я за ту неделю не ошибся.

Правление собралось в воскресенье, двадцать восьмого, в третьем часу дня, в полном составе. Я положил на стол три вещи: условие отделения на четырёх строках, ведомость на пиломатериал и лист, разлинованный мною накануне ночью.

На листе стояло три работы и против каждой цена в трудоднях.

Возка леса с делянки за Гарью, четыре версты. Воз — три четверти трудодня. Считать по факту, не по выезду.

Кровля: тёсина, уложенная от конька до свеса и прибитая. Расценка на пару. Обе прибивают, обе получают.

Шорная: за перебранный хомут. За день у верстака — ничего.

— За сделанное или за выход? — спросил Кузьмин.

Он всегда спрашивал это первым и всегда прежде, чем брался за дело.

— За сделанное.

— А если тёс сырой и колется?

— Тогда мы вдвоём смотрим тёсину и решаем. Если колется по моей вине — считаю как уложенную.

Кузьмин провёл большим пальцем по кромке лежавшей на столе доски, туда и обратно. Промолчал. Промолчал утвердительно.

Настасья Прокофьевна поправила платок.

— Расценка хорошая. У Сомова тоже была хорошая. Он её после сева переписал: не сошлось у него.

— Переписывать не буду.

— Все не собираются.

— Настасья Прокофьевна. Если я перепишу расценку задним числом, вы мне это скажете при всех, и вы будете правы.

— Скажу, — согласилась она. — Ты не сомневайся.

Дальше пошёл материал, и на материале начались настоящие неприятности.

По ведомости числилось двести тридцать тёсин. Кузьмин накануне считал их руками, перекладывая с места на место. Насчитал сто сорок годных. Остальные лежали четвёртый год под небом на прокладках, а прокладки сгнили раньше тёса.

— Ста сорока не хватит?

— На один скат хватит с запасом, — сказал Кузьмин. — На два — нет.

— Сколько надо?

— Ещё восемьдесят, если класть внахлёст. Шестьдесят, если впритык. Впритык я класть не дам, у нас там сено внизу и коровы.

Он подождал и добавил:

— Есть кладовая.

Кладовая стояла за конюшней. Пустая пятый год. Обшивка из обрезного тёса, крыта дранкой. Снять с неё можно две стены и половину третьей.

Пров Данилыч Лыков развернул шапку и снова свернул.

— Оно, конечно, доски там хорошие. Сухие, под крышей лежали. Только я тебя, Егор Кузьмич, спрошу одно. Осенью картошку куда?

— В подвал.

— В подвале сорок тонн место. А накопаем, если бог даст, больше. В прошлом годе часть в кладовой держали, я сам возил.

— В прошлом годе накопали мало.

— Вот и я про то. Мало накопали — хватило. Много накопаем — не хватит. Ты сейчас берёшь у осени, чтоб отдать весне. Я не говорю, что не надо. Я говорю: голосуйте, а не распоряжайтесь. Постройка колхозная.

Он был прав в обоих пунктах. Во втором особенно.

Голосовали. За разбор обшивки — пятеро: я, Клавдия Никитична, Дарья Пахомовна, Кузьмин и Мокеева. Против — Лыков и Пестов.

— Пестов почему? — спросил я.

— А лошади, — сказал Никанор Ильич. — Кладовую разобрать — это ещё двенадцать возов через село. Двенадцать возов — это день. У меня девятнадцать рабочих, из них четыре я в лес не пущу, там подъём. Пятнадцать. Вот тебе пятнадцать, и больше не будет, хоть режь.

Протокол Клавдия Никитична писала при нас и прочитала вслух.

Расценки я в тот же вечер переписал на отдельный лист и повесил в правлении рядом с субботней ведомостью, на второй гвоздь. Гвоздь пришлось вбивать. Своего в правлении не нашлось; взял из ящика с кровельными и записал за собой один гвоздь. Клавдия Никитична посмотрела на меня так, что больше я при ней вслух ничего не записывал.

Кузню затопили в тот же вечер.

Мех порвался по шву в последнюю топку, и с тех пор кузню не разжигали. Чинить его надо было кожей, а кожа у нас в тот момент была одна: полтора куска из райпотребсоюзовской разнарядки, привезённые под хомуты. Захар Фомич Нечаев, который в этой кузне и работал до самой последней топки, отрезал от края полосу в две ладони и сшил шов, и я стоял и смотрел, как из хомутов уходит первая часть.

Сорок девятый год поминался у нас чаще сорок первого. В тот год взяли ссуду под скотный двор. В тот же год последний раз топили кузню и засыпали в склад семена, которых с тех пор никто не проверял. Я это тогда сложил и решил, что совпадение ничего не значит.

Спиридон приехал на подводе в воскресенье к ночи и пробыл до утра понедельника.

Учить он начал не с ковки, а с угля: как класть, сколько, где держать заготовку, чтоб не пережечь. Нечаев ему сказал, что сорок лет так делал, а Спиридон ответил, что тогда пусть покажет, и стоял рядом, пока тот показывал, и два раза поправил руку и один раз ничего не сказал. За воскресенье и понедельник наковали ершей и скоб — не Спиридон наковал, а Нечаев, и это было главное, чего я от той ночи хотел.

Двадцать девятого начали.

Работали тремя группами. Восемь человек в лесу и на возке: жерди на обрешётку, старую сожгли зимой в печах. Шестеро на кладовой. Двенадцать на крыше и на подаче.

Стропила стояли все тридцать шесть пар, и это было единственное наше везение за всю ту неделю. Жерди клали через ладонь с четвертью, прихватывая ершами, и Кузьмин проходил следом и трогал каждую третью, и, если жердь играла, её перебивали.

К вечеру двадцать девятого закрыли восточный скат до половины.

Тридцатого поднялся ветер.

Он был не сильный по земле и сильный наверху, и это разные вещи: внизу шапку не сносит, а на коньке человека кладёт на четвереньки. К четырём часам мы отставали от собственного счёта на девять рядов, и я решил, что вечером мы эти девять рядов закроем при фонарях.

Я объявил это в четвёртом часу, стоя внизу, и объявил спокойно, как объявляют работу.

Дарья Пахомовна поставила подойник — она шла с вечерней дойки и остановилась послушать.

— Кто на конёк полезет? — спросила она.

— Кузьмин с Ерохиным.

— А ты?

— И я.

— Ясно, — сказала Дарья. И, повернувшись к бабам, стоявшим на подаче: — Девки, кончайте. Ужинать.

Они пошли. Все шестеро, не оглядываясь и не переговариваясь, и вот тут я понял, что она это не сейчас придумала, а решила ещё до того, как поставила подойник.

— Дарья Пахомовна.

— Ты меня не пугай, я пуганая. — Она подняла подойник. — Двадцать второй год на этом дворе. При мне с крыши падали двое: Никитин в сорок первом и Санькин крёстный в сорок седьмом. Оба среди дня. Ночью никто не лазил. Дураков не было.

— У нас срок.

— Срок у тебя. А человек у меня. — Она пошла и уже от угла обернулась: — Ты крышу-то закроешь. Ты её закроешь, Егор Кузьмич, вопрос только, с кем ты её будешь мыть после.

Подача без баб встала. Тёс наверх подавать некому: двое внизу, двое на середине, двое принимают — иначе доска идёт рывками и на ветру её выворачивает.

Я постоял минут пять, соображая, чем это можно заменить, и не нашёл ничем.

Тогда мы сели с Кузьминым на брёвнах, и он достал огрызок карандаша, и мы посчитали заново.

Выходило так. Конёк в темноте — надежда, а не работа. Западный скат внизу, от свеса до половины, кладут и в ветер: там человек стоит на настиле и не сидит верхом. Значит, вечером идём вниз и вширь, а конёк оставляем на утро. К рассвету ветер сядет; это знает всякий, кто ночевал в поле.

Мы переложили порядок работ и потеряли на этом полдня. Полдня из четырёх суток.

Тридцать первого ветер сел в шестом часу утра.

Конёк закрыли к десяти. Последнюю тёсину прибивал Кузьмин, и прибивал долго: она пошла с расколом, и ерш он переставлял трижды. Потом посмотрел на меня и сказал, что эту как уложенную считать не надо, положил он её криво.

Я записал её как уложенную.

В полдень крыша была закрыта вся.

Внизу, под ней, впервые с января было темно.

Цену я подсчитал в тот же день, и цена вышла такая.

Две лошади — Буланка и молодой Воронок — сбили холки: четыре дня возили лес с подъёма, а хомуты были те самые, на проволоке. Пестов увёл обеих и объявил, что до пятого числа они не работают, а после пятого он посмотрит. Осталось семнадцать рабочих.

Семенной вывоз со склада, который я назначал на тридцатое, не тронулся с места и переехал на вторую неделю апреля.

Кожа: из полутора кусков две ладони ушли на мех, и до хомутов дошло остальное. Шорника из Никольского привезли второго апреля — ездили за ним верхом, подводой в тот день не проехать было, — и он сидел за спиной у Пестова шесть вёрст и всю дорогу ругался. Работал он третьего и четвёртого. Девять хомутов перебрал все девять, четыре подшитых голенищем перекрыл заново, и, кончив, сказал одну фразу, которую я потом много раз вспоминал: «Хомут-то у вас, хозяин, не худой. Худой у вас конь, ему всякий хомут в мясо».

По накладным и расписке за ту неделю у нас ушло: кожа по разнарядке — шестьсот сорок, шорнику за работу — сто восемьдесят, гвоздей строительных сорок килограммов — триста сорок четыре, полосового железа на ерши и скобы — двести десять. Тысяча триста семьдесят четыре рубля при тысяче двухстах сорока в сейфе.

Сто тридцать четыре рубля разницы Клавдия Никитична закрыла, меня не спросив: железо взяли с отсрочкой до первой сдачи молока, и в книге это стоит отдельной строкой. Как она это устроила, я не понял ни тогда, ни после.

Третьего апреля, в субботу, я вывесил ведомость. Сорок девять фамилий.

Круглов приехал пятого, в понедельник, и приехал на два часа позже назначенного, потому что на девятой версте его подводу пришлось выпрягать и выводить.

Он ничего про это не сказал. Он вообще, войдя во двор, не поздоровался первым, а посмотрел на крышу — снизу, от ворот, — и стоял так с минуту, не глядя на меня.

За эту минуту я увидел свою работу его глазами и нашёл в ней четыре места, которых до тех пор не видел: свес над третьими воротами вышел короче остальных на ладонь, потому что там мы клали последними и берегли доску; два ряда на восточном скате шли волной, где легли на жердь, которую Кузьмин велел перебить, а перебили не до конца; и над западным углом торчал ерш, забитый не по месту и загнутый, — тот самый след спешки, который всякий мастер узнаёт в чужой работе с одного взгляда и который в своей замечает только тогда, когда рядом встанет посторонний.

Потом он попросил зайти внутрь.

Внутри было темно, тепло и кисло, коровы стояли своим порядком, и он прошёл по проходу до конца, до дальних ворот, и всю дорогу смотрел вверх, ступая медленно и без нужды не оглядываясь по сторонам, и по этой походке было видно, что человек делает такую работу не первый год и знает, что торопиться в чужом дворе не следует, потому что тогда придётся возвращаться.

Я знал, что он смотрит. Свет через щели виден только изнутри и только в такой день, когда снаружи серо, а внутри темно, и если крыша закрыта плохо, то она стоит вся в белых нитках, и никакими объяснениями этих ниток не убрать.

Ниток было три. Две у восточного свеса, одна над третьими воротами.

— Три, — сказал Круглов, выйдя.

— Три. Две сегодня закроем. Третья над воротами: там надо переставить жердь, это до среды.

Он достал из планшета акт сорок девятого года и развернул его на крышке ящика с песком.

— Читаю. «Крытый соломой по стропилам в два ряда». У вас тёс.

Вот этого я не предусмотрел ни разу за восемь дней, и понял это ровно в ту секунду.

— Соломы нет в колхозе. Ни клока. Её съели зимой. Крыть было нечем, кроме тёса, и тёс мы взяли свой.

— Я не спрашиваю, почему. Я спрашиваю, что мне писать.

— Пишите, что видите.

— Я и напишу, что вижу. — Планшет он не закрыл. — Только вы поймите, что я пишу не про вашу крышу. Я пишу про постройку, под которую выдана ссуда. Если я напишу «материал не соответствует акту», это будет верно и это уйдёт дальше, и дальше сидят люди, которые вашего двора не видели.

Клавдия Никитична расстегнула полушубок и достала папку.

— Накладная на гвозди. Накладная на железо. Разнарядка райпотребсоюза на кожу и расписка шорника. Протокол правления от двадцать восьмого марта с решением о разборе обшивки кладовой и с расценками. Акт на списание ста сорока тёсин из наличия и восьмидесяти двух с кладовой. Всё за эту неделю, всё подписано, всё с числами.

Она положила это стопкой, ровно, и рядом ничего не сказала.

Круглов перебрал листы. Он не читал их, а именно перебирал, глядя на верх каждого, и я в первый раз увидел, как этот человек делает что-то быстро.

— Хорошо, — сказал он и достал свой бланк.

Написал он так — я потом видел копию: «Постройка восстановлена по назначению. Кровля тесовая, выполнена силами колхоза, материал собственный, документы приложены. Использование по назначению не прекращалось».

Последняя фраза была не про крышу. Она была про то, что коровы в этом дворе стояли и зимой, и в феврале, и всё это время, и что постройка ни одного дня не пустовала. Я бы до неё не додумался. Она стоила больше, чем всё, что я мог сказать вслух.

— Ссуда остаётся в графике, — сказал Круглов. — Первый взнос шесть тысяч четыреста. Срок — пятнадцатое февраля пятьдесят пятого года.

— Это до годового собрания.

— Это до годового собрания, — согласился он. — Так и считайте.

Он сложил планшет.

Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё — не похвалу, я тогда уже понимал, что похвалы не будет, но хоть слово о том, что за восемь дней сделано то, чего не делали пять лет. Он сказал:

— Три нитки закройте. Я в отметке про них не пишу, но вы закройте.

И уехал.

Семенной склад стоит от скотного двора в ста шагах, и я пошёл туда прямо от ворот, потому что вывоз и так опаздывал на неделю и потому что мне надо было в тот час что-нибудь делать руками.

Четыреста два центнера — это, если считать в мешках, около шестисот семидесяти мест, и они не помещаются в голове до тех пор, пока не встанешь между ними: тогда видно, что это не число из ведомости, а стена в четыре ряда, уходящая в темноту склада, и что каждый мешок в ней придётся развязать, просыпать, провеять и снова завязать, и что делать это будут те же самые руки, которые всю прошлую неделю подавали тёс на крышу, и что до сева у этих рук осталось три недели с небольшим.

Верхний ряд я щупал второго марта, в первый свой день, и тогда нашёл то, что искал: самосогревания не было. Я это помню хорошо, потому что обрадовался тогда сильнее, чем следовало, и постыдился этой радости.

Самосогревания не было и теперь.

Я развязал три мешка из нижнего ряда, от стены.

Пахло не так, как от верхних. Пахло погребом — тем сырым духом, который берётся не за неделю и не за месяц и который потом не выветривается ничем.

Я набрал горсть и посмотрел на ладони.

В верхней пробе куколя было немного, я его видел второго числа и посчитал: примерно на горсть — десяток зёрен. Здесь на той же горсти я насчитал сорок с лишним и бросил считать.

Я развязал четвёртый мешок и пятый.

Потом сел на закром и стал думать, сколько из четырёхсот двух центнеров стоят в этом складе для счёта, а сколько для посева, и понял, что этого не знаю ни я, ни один человек в Кулигах.

Щуп у нас был один, старый, с деревянной рукоятью, и я взял его шестого утром, оттого что человек, который не знает, что делать, начинает с инструмента.

Щупом берут пробу сверху. Втыкаешь в мешок наискось, набираешь в жёлоб, высыпаешь на ладонь и смотришь. За четыре года в мастерской я привык, что проба — вещь надёжная: масло в картере везде одно, и по капле с щупа можно судить обо всей ёмкости, потому что в ёмкости всё перемешано и стоять слоями там нечему.

Зерно в мешке стоит слоями всегда, и в складе оно тоже стоит слоями, и слои эти складывались не за месяц, а за годы, потому что засыпают в разное время, разной сушки, с разного поля и разными руками, и никто при этом не подписывает мешок, поскольку в момент засыпки всякому кажется, что уж он-то помнит.

Я это знал и до шестого апреля. Я не знал только, насколько.

Семенной склад в Кулигах — сруб на дубовых стульях, поставленный так, что пол не касается земли, с одним оконцем под коньком и с двойными воротами; ставили его при единоличниках под общественный хлеб, и это была лучшая постройка в хозяйстве, лучше правления и лучше скотного двора, потому что строили её тогда, когда ещё считали, что зерно дороже людей, и в этом их правота и неправота лежали так близко, что я об этом думать не любил.

Из верхнего ряда щуп дал то, что дал второго марта: сор есть, куколь есть, немного. Из третьего от пола — другое.

Я высыпал обе горсти на доску рядом, левую и правую, и стоял над ними, и в этот момент в склад вошли за мешками.

Пришли трое: Настасья Прокофьевна, ещё одна баба помоложе и Лобанова.

Аграфену Павловну Лобанову я до того дня знал в лицо и по фамилии, как знаешь в деревне всех, и не знал никак. Ей было под сорок, она работала в поле с четырнадцати лет и в тот год ещё не была никакой звеньевой, а была одной из ста шестидесяти восьми членов артели, и в правление её никто не выбирал.

Она посмотрела на две горсти. Потом на меня. Потом опять на горсти.

— Это откуда?

— Слева верх, справа снизу.

— Сверху вы с какого ряда брали? От двери или от стены?

— От двери.

— От двери сорок девятый год лежит. А от стены пятьдесят второй. И ещё в середине пятьдесят первый есть, я его сама носила: мы тогда в дождь возили и сушили в риге.

Я положил щуп.

— Три партии в одном складе?

— Четыре захода. В сорок девятом два раза: до Покрова и после. Их у двери не различишь, они рядом.

— В книге фонд один.

— В книге и лён у нас один. А растёт он в трёх местах.

Вот с этой фразы, между прочим, и началась вся история со звеньями, только я тогда её не расслышал, а расслышал совсем другое, и хорошо, что расслышал хотя бы это.

Я стал считать. Если фонд лежит четырьмя партиями и партии не размечены, то честной пробы у него нет вовсе: сколько ни бери, ты берёшь чью-то одну. Значит, либо мы записываем в сев то, чего не знаем, либо вскрываем и прогоняем весь склад.

Первое я делать не мог, и дело тут было даже не в совести.

Если из четырёхсот двух центнеров треть не взойдёт, я узнаю об этом не в апреле и не в мае, а в июне, когда по клину пойдёт редкая, в проплешинах, щетина, и сделать с этим к тому времени будет уже совершенно нечего: пересевать нечем, потому что семена все здесь и других не будет; пересевать поздно, потому что срок ушёл; а поле, которое ты весной вспахал, заборонил, засеял и на которое положил конской силы и людских дней ровно столько же, сколько на хорошее, будет стоять до осени и напоминать об этом всякому, кто мимо идёт. В хозяйстве, где нет ни своей техники, ни лишнего центнера, такая ошибка не исправляется в тот же год. Она исправляется в следующий.

Второе стоило недели. До сева оставалось три с небольшим.

— Настасья Прокофьевна. Сколько баб можно снять с фермы и с огородов на три дня?

— Шестнадцать, — ответила она не думая. — С подростками. И то Дарья заругается.

Прежде правления я сходил к Дарье сам.

Шестнадцать баб с фермы и с огородов на три дня — это её люди, и взять их через правление, не сказав ей раньше, значило бы начать весну с того самого, чем она у меня потом и кончилась: с решения, принятого о человеке через его голову и объявленного ему постфактум как уже готовое.

Она выслушала и спросила одно:

— На сколько дней и с какого числа?

— С восьмого. На три.

— Три или пока не кончите?

Вопрос был точный, и честного ответа у меня на него не было, а нечестный я к тому апрелю уже научился слышать в собственном рту раньше, чем он выговорится.

— Пока не кончим.

— Вот так и говори, — сказала Дарья. — А то потом выйдет пять, и виноватая буду я, потому что я обещала бабам три.

Правление собралось в тот же день, в шестом часу, и заняло это двадцать минут.

Расценку я объявил до первого прогнанного мешка: за мешок, прогнанный через веялку, перебранный на решётах и перевешенный, — восемь сотых трудодня; за мешок отхода, поставленный отдельно и подписанный, — ничего, потому что он входит в ту же работу.

— За перебранный или за прогнанный? — спросил Кузьмин.

— За тот, который перевешен. Прогнать мало.

Лыков развернул шапку.

— А если мешок пустой на треть выйдет?

— Всё равно мешок.

— Записывайте. — Лыков смотрел не на меня, а на Клавдию Никитичну. — Я это ещё вспомню.

Щуп в тот день я не выпускал из рук до темноты и обошёл с ним весь склад, ряд за рядом, и брал пробу не с одного мешка из десяти, как берут обыкновенно, а с каждого пятого, и высыпал на ладонь, и смотрел, и половину высыпанного ссыпал обратно, а половину оставлял в кармане в отдельной тряпице, надписанной углём, — и к вечеру тряпиц у меня было четыре, по числу рядов, и в четвёртой, в той, что от двери, с сорок девятого, зерно было мельче прочих на глаз и пахло не так, как пахнет зерно, а как пахнет мешок, в котором зерно долго лежало.

Вечером я взял сто зёрен из общей горсти, разложил их на мокрой тряпке на блюде и поставил на печь в правлении, подальше от жара. Счёт назначил сам — на четырнадцатое, на восьмой день.

Никакой это был не документ, и никому я его показывать не собирался. Я просто хотел знать своими глазами.

Восьмого начали.

Веялка одна. Ручная. На два человека: один крутит, другой подсыпает.

Тяжело первые десять минут. Потом ровно. Меняются каждые полчаса, иначе к вечеру не разогнёшь плечо.

Расставил так. Двое на веялке. Четверо на решётах. Двое на весах и записи. Остальные на подноске и завязке.

Веялка брала лёгкое: полову, пыль, ость, битое зерно.

Куколь не брала.

Я увидел это в первый час и полчаса не понимал почему. Потом взял горсть зерна и горсть выбранного куколя и свесил обе на аптечных весах Клавдии Никитичны. Куколь тяжёл. Он идёт в потоке там же, где идёт хорошее, и ветер их не разведёт.

Значит, руками. На решётах. Глазами. По чёрному в жёлтом.

Шестнадцать человек. Три дня. Шестьсот семьдесят мест.

Решето — это обруч с натянутой сеткой. Сеток две: с крупной ячеёй и с мелкой.

Через крупную идёт сор больше зерна: комья, солома, головки. Через мелкую сыплется всё, что мельче зерна: пыль, битое, мелкий сор.

Остаётся то, что не прошло ни туда ни сюда. В нём и сидит куколь.

Его берут пальцами. По одному.

На горсть уходит секунд десять. На решето — минуты полторы. На мешок — час с лишним, если руки привычные.

Мешков шестьсот семьдесят.

Пыль в складе стоит на уровне груди и не садится. К обеду першит. К вечеру бабы кашляют в рукав и пьют воду из ведра, не отходя от решёт.

Решето держат на весу и трясут, и в этом вся работа. Через час рука отваливается. Через два перестаёт отваливаться и делается чужой.

Ко второму часу первого дня стало ясно ещё одно.

— Пиши валом, — сказал я на весах. — Отход в общую кучу, к вечеру свесим.

— Не в общую.

Она стояла на решётах и не подняла головы.

— Аграфена Павловна, у нас три дня.

— Три дня. — Она отставила решето, ссыпала отход в мешок, завязала и поставила к стене. — Егор Кузьмич, вы сейчас всё в одну кучу свалите и получите цифру. Хорошая будет цифра, круглая. А в июне, когда взойдёт плохо, вы придёте и спросите, где сеяли, и я вам не отвечу, потому что куча.

— А так ответишь?

— А так — вот он мешок и вот на нём написано, с какого ряда.

Я постоял.

Считать было нечего: она была права, и права она была по той же причине, по какой я сам когда-то заводил сотые доли гектара — оттого что вопрос всегда задают позже, чем ты последний раз мог на него ответить.

— Кто писать будет?

— Я и буду. Я и ношу.

К вечеру у стены стояло девятнадцать мешков отхода, и на каждом углём был выведен ряд и номер.

Шли от стены к двери, то есть от нового к старому.

Восьмого и девятого прогнали пятьдесят второй год. Отход ровный, по горсти на решето. К вечеру девятого прибавили ходу и решили, что кончим в три дня.

Десятого взялись за середину, за пятьдесят первый, тот самый, который возили в дождь и сушили в риге. Пошло вдвое медленнее.

В субботу я час простоял на решёте сам, чтоб самому понять каково это. За час я перебрал четыре мешка. Рядом стояла Марья Плахина, которую с первого апреля взяли на ферму и которая пришла на очистку после дойки, — она за тот же час перебрала семь. Я больше на решето не вставал и распоряжаться от весов после этого стал осторожнее.

В воскресенье работали полдня. Половину воскресенья у бабы в апреле стоит дороже целого буднего дня, и я это знал, и всё равно поставил, и Настасья Прокофьевна мне про это ничего не сказала, а это у неё хуже, чем если бы сказала.

Одиннадцатого к вечеру и двенадцатого с утра дошли до двери, до сорок девятого.

Тут веялку останавливали четыре раза. Решето забивалось не куколем даже, а слипшимся комом: нижние мешки от двери отсырели снизу, и зерно в них взялось коркой в палец толщиной. Корку разбивали руками, и она пахла тем самым погребом, и всё, что было под коркой, шло почти целиком в отход.

Мешок номер сорок один дал отхода больше половины.

Я стоял и смотрел, как его вешают. Груня назвала весовщице цифру, весовщица переспросила, и Груня повторила, не оборачиваясь ко мне.

Двенадцатого к полудню кончили. Считали три дня, вышло четыре с половиной.

Тридцать один центнер отхода стоял у стены отдельными мешками, шестьдесят два места, и Лыков, пришедший смотреть, прошёл вдоль стены и посчитал их вслух, тыча пальцем, и досчитал до конца, и ничего не сказал, и ушёл.

Три центнера из этих тридцати одного были не отход, а зерно с корки, которое можно было бы смолоть и скормить, и мы его отобрали отдельно, и Клавдия Никитична записала его третьей строкой, и в этом месте её книга стала точнее моей головы.

Правление собралось двенадцатого вечером.

В правлении на стене висит доска — обычная классная доска, привезённая из школы в сорок седьмом, когда школе дали новую, и на ней мелом писали то, что надо было видеть всем. С первого марта на ней стояло: «Семян 402».

Клавдия Никитична положила на стол две книги и сводку по весам.

— Триста семьдесят один центнер, — сказала она. — Отхода тридцать один, из них три на фураж. Сходится с весовым журналом, я проверила дважды.

— И ещё, — сказала она. — Мелом на доске я вам напишу что угодно. А в книге тридцать один центнер сам не убудет. На это нужен акт на списание, и в акте надо написать, отчего убыло.

— Отход при очистке.

— Отход при очистке, — повторила Клавдия Никитична. — Хорошо. Тогда следующий вопрос, и я его задам сейчас, чтобы не задавали мне. Отход этот появился при очистке или он лежал в этом складе пятый год и всё это время числился зерном?

В правлении стало тихо.

Она была права, и права нехорошо. Акт на списание — бумага короткая, но у неё есть свойство: она объясняет не только сегодняшний день. Если написать, что тридцать один центнер оказался сором, то из этого выходит, что сором он был и в прошлом году, и в позапрошлом, и что все эти годы фонд в отчётах стоял завышенным на эти самые тридцать один центнер. Подписав такую бумагу, я подписывал не про себя.

Подписывал я про Сомова.

Про Сомова, у которого в декабре взяли три ведомости и по которым до сих пор нет решения; про то, что бумаги из этого правления уходят теперь в район и там их читает человек с портфелем на два замка.

— Пишите так, — сказал я. — «При полном прогоне семенного фонда через веялку и ручную переборку выделен отход — тридцать один центнер, в том числе три центнера фуражных. Прогон проведён впервые с момента засыпки». И всё. Ни слова про то, чего мы не мерили.

Клавдия Никитична записала и подняла глаза.

— «Впервые с момента засыпки» — это тоже про кого-то.

— Это про склад.

— Ладно, — сказала она. — Пусть будет про склад.

— И последнее, — сказала Клавдия Никитична. — По расценке выходит пятьдесят три трудодня с половиной на шестнадцать человек. Работали четыре с половиной дня. Это по три четверти трудодня на человека в день.

Кузьмин поднял голову.

Расценку я ставил под три дня. За три дня вышло бы по одному и с небольшим, то есть по-людски. За четыре с половиной вышло по три четверти, и виноват в этом был не мешок и не баба на решёте, а тот, кто считал, что фонд прогоняется в три дня.

— Переписывать не будем.

— Я и не предлагаю. Я докладываю.

— Настасья Прокофьевна двадцать восьмого марта мне сказала: перепишешь задним числом — она мне это при всех скажет. Она права была тогда, права и сейчас. Расценка объявлена до работы. Пусть стоит как объявлена.

Лыков ничего не сказал. Он вообще в этом месте ничего не сказал, и это было хуже всего.

Помолчали.

— Стирать будем? — спросила Дарья Пахомовна.

Кузьмин провёл пальцем по кромке стола.

— Погоди. Напишем триста семьдесят один — завтра уже не объяснишь, что недостающее ещё ищем.

— А найдём? — спросил Пестов.

Кузьмин руки не убрал.

— Может, найдём.

Настасья Прокофьевна поправила платок.

— До завтра цифра не убежит.

Груня стояла у двери со списком тех, кто работал на очистке. Пестов заметил её первым.

— Аграфена Павловна, правление идёт.

— Я список принесла.

Она положила лист на край стола. В нём было шестнадцать фамилий.

— Им завтра что показать? — спросила она. — Четыреста два?

Никто не ответил.

Я взял тряпку, стёр четыреста два и написал триста семьдесят один. Крупно. Под пальцами мел переломился, и вторую единицу пришлось дописать обломком.

Лыков дождался, пока я отойду от доски.

— В Осташине прочтут так: при Сомове было четыреста два, при Ветлугине стало триста семьдесят один.

— Прочтут.

— Тогда не говори, что не предупреждали.

Я положил мел на выступ доски.

Клавдия Никитична подняла обломок и ниже написала:

640

Между двумя числами осталось пустое место. До потребности не хватало двухсот шестидесяти девяти центнеров. Клавдия закрыла ведомость и села.

Десятого числа, в субботу, я вывесил ведомость выработки — вторую подряд. Пятьдесят три фамилии, и шестнадцать из них были те самые, с решёт, и против каждой стояло, сколько мешков перевешено.

Доска с семенами висела отдельно, и путать их я не собирался: одна показывала, что люди сделали, другая — чего у хозяйства нет.

Четырнадцатого я сосчитал зёрна на блюде.

Взошло семьдесят одно из ста. Я посидел над блюдом минут пять и понял, что не узнал ровно ничего: горсть я брал из общей кучи, а общей кучи в этом складе не бывает — есть четыре захода, и семьдесят одно может значить и девяносто у стены, и пятьдесят у двери, и любую другую пару чисел, дающую в среднем то же самое.

Я поставил четыре блюда, по одному на каждый заход, и на каждом надписал ряд.

Счёт назначил на двадцать первое. Так у меня в апреле завелась привычка, от которой я потом не избавился до конца жизни: прежде чем радоваться средней цифре, спросить, из чего она средняя.

Совещание было пятнадцатого, в четверг, в конторе МТС: своего помещения у района для таких дел не имелось, а у станции была большая комната с картой зоны на стене.

Собрались одиннадцать председателей и Гречко. Стожаров сидел с торца, отдельно, с двумя папками.

Первый час говорили про сроки. Такой разговор все знают наизусть. Вслух произносят только то, что пойдёт в протокол.

Я почти не слушал. Я смотрел на карту.

Зона Осташинской МТС на ней разбита по хозяйствам. По каждому две цифры: пашня и то, что станция обязана сделать.

Цифры не менялись с прошлого года.

Машин стало на две меньше.

Цифры не изменились ни у кого.

Потом перешли к семенам.

Стожаров развязал первую папку.

— По району на семенную ссуду заявлено две тысячи сто сорок центнеров. Фонд к распределению — тысяча шестьсот двадцать. — Он положил руку на лист. — Дальше объяснять не надо.

Дальше объяснять и правда было не надо.

Он читал по списку: кому сколько. Мы записывали.

Никольскому — двести восемьдесят при заявленных трёхстах десяти. Заозерью — сто девяносто при трёхстах. Сухоборью — сто сорок при двухстах пяти. И так по всем восьми.

Ни одному не дали столько, сколько просил. Двоим дали больше половины. Одному — треть.

Двое переспросили. Один попробовал спорить. Ему назвали его же заявку прошлого года и спросили, куда делось то, и он замолчал.

Я в это время делал то, чего до апреля за собой не знал: считал не свою строку, а чужие. Если фонд тысяча шестьсот двадцать, а заявлено две сто сорок, то недодано пятьсот двадцать, и эти пятьсот двадцать кто-то возьмёт на себя. Взять их можно двумя способами: снять площадь или сеять реже. Первый способ виден в бумаге, второй нет.

Оттого он и предложит мне первый.

На «Пути Ильича» Стожаров остановился и поднял глаза.

— Двести десять.

— Заявлено двести шестьдесят девять.

— Двести десять. — Палец он со строки не убрал. — Возвратная, из урожая. Условия те же, что у всех: отдать в этом году, натурой, по акту.

— Всеволод Игнатьевич. Двести десять и триста семьдесят один — это пятьсот восемьдесят один. Потребность шестьсот сорок.

— Я слышал вашу цифру. — Он раскрыл вторую папку и достал оттуда лист, который, как я потом понял, приготовил заранее. — Егор Кузьмич, у вас есть выход, и выход законный. Вы снимаете с плана сто тридцать гектаров яровых и сеете то, что у вас есть. План вам корректируют по факту наличия семян, я это проведу. Никакого нарушения. Никакого срыва.

За столом стало заметно тише. Восемь человек слушали внимательно, потому что каждому из них тоже недодали.

— Сколько это будет стоить? — спросил я.

— Ничего не будет стоить. В том и дело.

— В этом году ничего. А на будущий год?

Стожаров помолчал.

— План даёт область.

— А заявку в область пишете вы. И пишете по этому году.

Он не ответил, и мне этого хватило.

— Значит, эти сто тридцать я снимаю не на год, — сказал я. — Я их снимаю на сколько-то лет вперёд, и года через два никто уже не вспомнит, что они у нас были, и в бумагах будет стоять, что хозяйство такое и есть.

— Не драматизируйте.

— Я считаю. — Я взял свою тетрадь. — Сто тридцать гектаров — это, по прошлому году, работа для сорока с лишним человек на весну и осень. Это трудодни, которых не будет начислено. Это хлеб, который не пойдёт ни в поставку, ни людям. И это, между прочим, те самые центнеры, которыми я должен отдавать вам же ссуду.

— Мне вы ничего не должны. — Обиды в этом не было никакой: так поправляют в бумаге фамилию.

— Государству. Через вас.

Он задвинул лист обратно в папку.

— Записываю: от корректировки плана отказались. Возражений по сумме ссуды нет?

— Есть. Но я её беру.

— Так и запишем.

Он записал. Потом достал маленькую тетрадь в клеёнчатой обложке — не ту, из которой читал, а свою, — и пометил в ней что-то одной строкой. Тетрадь эту я потом видел ещё дважды, и оба раза при обстоятельствах, которые мне не понравились.

Пятьдесят девять центнеров он мне не дал, и дать не мог: их не было.

На крыльце меня догнал председатель из Заозерья, мужик лет шестидесяти, которому в списке тоже недодали.

— Сто тридцать-то зря не взял.

— Почему зря?

— А ты посеешь и не уберёшь. Тебе машину когда дадут? В конце. Мне в конце, и тебе в конце. — Он закурил. — Я вот взял. Мне сняли сорок восемь гектаров, и я нынче сплю.

— И на будущий год сорок восемь не вернут.

— Так я до будущего года ещё дожить должен, — сказал он и пошёл к своей подводе.

До Никольского от Кулиг шесть вёрст. Семнадцатого мы с Пестовым поехали туда на подводе: дорога подсохла, и Серко шёл ходко.

Колхоз имени Кирова был не богаче нашего, но устроен иначе: у них меньше скота, больше пашни и две полуторки, из которых, впрочем, обе с марта стояли отписанные на район.

Председателем у них был Осип Лукич Гаранин, лет пятидесяти, сухой, в кожаной фуражке, которую он не снимал в помещении.

Про овёс он выслушал, глядя в стол, и первое, что сказал, было:

— Овёс есть. Шестьдесят три центнера свободных, я как раз считал вчера.

— Мне надо пятьдесят девять.

— Ну вот и хорошо. — Он поднял глаза. — Только деньги мне не нужны.

Это была та фраза, к которой я не готовился. Я вёз с собой всё, что мог предложить: наличные, которых почти не было, кузнечную работу, справку правления о встречной услуге.

— А что нужно?

— Кони нужны. И люди при них. У меня в сентябре возить будет нечем. Полуторки на районе, вернут или не вернут — неизвестно; троих в марте взяли, и как раз возчиков, потому что они у меня и трактористы были, и на подводах ходили. Мне осенью надо вывозить с дальнего поля, четыре версты, и я это делать буду ведром и шапкой, если по-старому.

Дальше был торг, и торг этот занял два часа, и первые полчаса из них ушли на то, чтобы понять, о чём мы вообще торгуемся.

Он просил восемь подвод на десять дней.

— Осип Лукич, это восемьдесят подводо-дней. У меня семнадцать рабочих лошадей.

— У меня их будет ноль.

— У вас двадцать две головы.

— Голов двадцать две, а возчиков нет. Возить некому. — Он загнул палец. — Мне не кони нужны. Мне люди при конях.

Я предложил четыре подводы на пять дней.

— Двадцать. За пятьдесят девять центнеров, — сказал Гаранин. — Ты считай, чего ты просишь. Ты просишь у меня посевное семя в апреле. Не фураж. Семя.

— Оно у вас лишнее.

— Лишнего семени не бывает. Оно свободное, а это разные вещи. Свободное — это когда я до июня не решил, чем его занять.

Он был прав, и я это знал ещё до того, как выехал.

Тогда я стал считать вслух — не потому, что рассчитывал его переубедить, а потому, что мне самому надо было услышать, во что это встанет. Шесть подвод на шесть дней — это тридцать шесть подводо-дней. По нашей апрельской расценке на конные работы это столько-то трудодней, которые придётся начислить осенью, в самую копку, за работу на чужом поле. Плюс дорога: шесть вёрст туда и шесть обратно, и в оба захода это ещё почти два дня, которых в счёте нет и которые кто-то отработает.

— Значит, не тридцать шесть, — сказал я. — Значит, сорок с лишним.

— Значит, сорок с лишним, — согласился он спокойно. — И это всё равно дешевле, чем недосеять сто гектаров.

Он назвал сто, а не сто тридцать, и назвал он их не наугад: до Никольского шесть вёрст, и на этой дороге новости ходят быстрее подводы.

Пестов сидел рядом и молчал первые полтора часа, а потом сказал одну фразу, которая всё решила:

— Осип Лукич, ты подводу считаешь или коня?

— А есть разница?

— Есть. Подвода без коня не ходит, а конь у нас в сентябре будет отработавши. Ты бери шесть подвод по шесть дней, но чтоб не подряд, а по три и по три, с перерывом. Тогда я тебе дам коней не убитых, и они у тебя пойдут, а не станут на второй день.

Гаранин посмотрел на него.

— Ты кто?

— Конюх.

— Ага. Тогда так и пишем.

Записали на месте, в двух экземплярах, от руки. Пятьдесят девять центнеров овса семенного, из фонда колхоза имени Кирова, с возвратом натурой в этом году после уборки; шесть подвод с возчиками, два захода по три дня, в сентябре, по вызову. Число, две подписи, две печати. Печать он ходил за ней в другую комнату и вернулся не сразу.

Уже когда запрягали, он вышел проводить и сказал, ни к чему в общем-то:

— Ты у Гречко, говорят, за своего просил.

— Просил.

— А я своего сам вписывал. — Он поправил фуражку. — Парень у меня всё равно бы ушёл, я тебе точно говорю. Так пусть уж по-хорошему уйдёт, с бумагой, а не по приказу.

Эти слова я слышал второй раз в жизни. Первый раз их пересказывал мне Гречко в марте, и тогда они были про кого-то незнакомого.

— Он согласился?

— А кто его спрашивал, — сказал Гаранин ровно. — Я ему отец. Через пять лет спасибо скажет.

Я ничего на это не ответил. Бумага была только что подписана, дело было не моего ума, и, признаться, уверенности в собственной правоте у меня к тому дню поубавилось.

Триста семьдесят один. Двести десять. Пятьдесят девять.

Шестьсот сорок.

Я сложил это в тетради на обратном пути, три раза, и три раза выходило одно и то же, и это был единственный столбик за всю ту весну, который сошёлся с потребностью до центнера.

Правление двадцать четвёртого утвердило нормы и расценки на погрузку, перевозку и конные работы — до первого рейса, как и на крыше. За возвратные подводы осенью расценка тоже была утверждена сразу, в апреле, хотя ходить им предстояло в сентябре, и в правлении из-за этого спорили дольше, чем из-за самих семян: Кузьмин говорил, что нельзя ставить цену на работу, которой ещё не видел. Я сказал, что можно и нужно, потому что осенью её будут ставить те, кому она уже понадобится.

Двадцать первого я посчитал четыре блюда.

Числа я записал и никому в тот день не показал.

К Гречко я поехал двадцать седьмого.

Он не заставил меня ждать и не стал спрашивать, зачем я приехал, а вынул из стола разграфлённый лист и положил на стол лицом ко мне, и это был график работ по зоне на май.

Лист был большой, склеенный из двух, разграфлённый от руки чернилами и подписанный сверху: «График машинных работ по зоне на май с.г.». По горизонтали шли числа с первого по тридцать первое, по вертикали — одиннадцать хозяйств зоны, и в клетках стояли номера машин, а там, где машины не было, клетка оставалась пустой, и пустых клеток на этом листе было больше, чем занятых.

Такой лист надо смотреть не по своей строке. По своей строке его смотрит человек, который приехал просить, и видит он ровно то, чего ему не дали, и уезжает обиженным. Смотреть надо целиком, сверху вниз и слева направо, и тогда обнаруживается вещь, которую в этот лист никто не вписывал и которая, однако, есть в нём в каждой клетке: работы весной ровно столько, сколько было, и делать её нечем.

— Считай, — сказал Гречко.

Я считал минут десять. Он не мешал, налил себе воды и выпил, потом посмотрел в окно, потом снова сел.

Выходило так.

На майский график в зоне осталось семь исправных тракторных агрегатов при одиннадцати хозяйствах, а пашни столько же, сколько было год назад, и это значит, что весь дефицит, возникший от двух ушедших на восток машин, распределён не поровну и не может быть распределён поровну: его нельзя размазать тонким слоем, потому что машина, поделённая между двумя хозяйствами, теряет полдня на переезд, и, разделив её трижды, ты получишь не три хозяйства с работой, а полторы. Поэтому график и сделан так, как сделан: кому-то дают целиком, а кому-то по кускам, и вопрос только в том, кто именно окажется в тех, кому по кускам, и на этот вопрос лист отвечает прямо, без всякой дипломатии, потому что в нём написаны номера, а номера не умеют быть вежливыми.

Ни у одного хозяйства в мае нет непрерывного окна длиннее четырёх суток. У девяти из одиннадцати нет непрерывного вовсе.

— У меня непрерывного нет, — сказал я.

— Ни у кого нет, кроме двоих. Те двое — с озимым клином, у них сроки жёстче, и я их поставил первыми, и объяснять это тебе, я надеюсь, не надо.

— Не надо.

— Тебе я даю два куска. — Он повёл пальцем. — Первое — четвёртое мая. Потом восьмое — десятое. Между ними пятое, шестое и седьмое — не твои.

— А чьи?

— Никольского и Кирова. У них дальний клин, туда машину гнать полдня, и гонять её туда-сюда через день я не стану.

Я посмотрел на эти три клетки.

Пятое, шестое, седьмое мая. Трое суток посреди сева, в которые в хозяйстве не будет ни одной машины и вся работа встанет на семнадцать рабочих лошадей, из которых две ещё в апреле сбили холки.

— Пал Палыч. Переставьте наоборот. Дайте мне сначала три дня, потом четыре.

— Нет.

— Я не про очередь. Я про то, что в первом куске я подниму зябь и пущу культиватор, а в трое суток без машины бороновать и сеять конно я успею только по поднятому. Если поднятого не будет, эти трое суток пропадут целиком.

Гречко послушал.

— Логично, — сказал он. — И невозможно. Потому что если я тебе переставлю, у Кирова сдвинется дальний клин на трое суток, а у него там песок, и он высохнет. Ты сейчас просишь ровно то же, что просят все: чтоб график сошёлся об кого-нибудь другого.

Он был прав, и мне это было очень неприятно.

— Тогда я распишусь.

— Распишись.

Я расписался в графике за оба куска, и он выдал мне копию, писанную от руки, и на копии стояли те же числа.

Про Гарь я спросил уже в дверях: восемнадцать гектаров на дальнем клину, которые надо было засеять отдельно и в тот же срок, что и всё.

— Гарь пойдёт по общему порядку, — сказал Гречко. — Когда дойдёт очередь до вашего дальнего клина, тогда и пойдёт. Отдельной строкой я её ставить не буду, и не проси.

— Я и не прошу.

— Просишь, — сказал он. — Ты уже полгода просишь одного и того же: чтоб к тебе относились как раньше. Раньше кончилось в марте.

Домой я ехал и считал трое суток.

Считал я их и так и этак, и всякий раз выходило, что они не помещаются, а не помещаются они потому, что конная работа в мае устроена не как одна работа, а как четыре разные, идущие одновременно и требующие лошадей в одни и те же часы: боронование по поднятому, чтобы не потерять влагу, — это дело срочное и откладывается хуже всего; сев двумя конными сеялками, каждая на пару; подвозка семян со склада на клин, потому что на телеге на весь день семян не увезёшь и ходить придётся дважды; и подвозка воды и людей туда же, на четыре версты, а без воды в поле человек работает три часа, а не двенадцать.

Я расписал эти четыре работы по часам и по парам, как расписывают наряд в мастерской, и сложил.

Выходило двадцать две лошади.

В хозяйстве числилось двадцать восемь голов, рабочих из них семнадцать, а в полную силу, после апрельской возки леса и после того, что сказал про хомуты никольский шорник, — пятнадцать.

Пять коней взять было негде.

Я перебрал всё, что перебирают в таких случаях, и перебрал не наспех, а за два вечера с тетрадью, потому что дело это решалось не находчивостью, а тем, чтобы честно закрыть все двери и остаться с той единственной, которая не закрывается.

Взять у соседей нельзя: у соседей в те же дни то же самое, и Гаранин, которому после уборки я должен вернуть семена зерном, а в сентябре — отработать подводами, первым же и откажет, и откажет справедливо. Купить не на что и не у кого: лошадь весной не продают. Оставить две сбитые холки в работе нельзя, потому что через неделю их станет четыре, и тогда я потеряю не пять коней, а девять, и потеряю до осени. Свести четыре работы к трём — то есть отказаться от подвозки воды и людей — можно ровно один день, а на второй в поле выйдут не двенадцать человек, а восемь, и я приду к тому же концу с другой стороны.

Оставалось одно, и додумал я это уже не сам, а с Пестовым, и додумывали мы это в мае, когда стало поздно считать и надо было ехать: держать на полдороге вторую пару и менять уставших на ходу.

Но это тоже не бесплатно. Перепряжка требует двоих человек, стоящих на дороге целый день, и взять их можно только с той работы, где они уже стоят.

Я расписал в тетради ещё одну страницу — кого откуда снять, — и ни одна строка на ней не была хорошей.

И вот с этой страницей, где всякая строка была плоха по-своему, я и вошёл в май.

Четыре блюда стояли у меня на подоконнике в правлении, и на каждом лежала мокрая тряпка, а под тряпкой — сотня зёрен.

Двадцать первого я их сосчитал. Двадцать восьмого, перед выходом в поле, пересчитал ещё раз, потому что первому счёту не поверил.

От стены, пятьдесят второй год: восемьдесят восемь.

Середина, пятьдесят первый: семьдесят четыре.

От двери, второй заход сорок девятого: шестьдесят один.

От двери, первый заход: сорок три.

Сорок три — это значит, что из каждой сотни зёрен, которые ты положишь в землю, пятьдесят семь в ней и останутся. Не пропадут даром — их съест мышь, сгноит вода, растащит птица, — но всходов от них не будет, а расход по амбарной книге будет полный.

В складе этого зерна лежало восемьдесят шесть центнеров.

Я сидел над четырьмя блюдами часа полтора и понимал, что столбик, который в апреле сошёлся до центнера, только что перестал сходиться.

Считать надо было так. Хорошее зерно сеешь как положено. Плохое, если хочешь получить с него поле, сеешь гуще — иначе по клину пойдут проплешины, и ходить мимо них тебе всё лето. Насколько гуще — этого я в точности не знал и знать не мог; я взял всхожесть, разделил и накинул сверху столько, чтобы на сотню зёрен, которые взойдут, площадь вышла та же.

Выходило, что восемьдесят шесть центнеров сорок третьего блюда закроют вдвое меньше земли, чем закрыли бы хорошие.

Земля от этого никуда не девалась.

Я взял карту клиньев, написал в правом углу «28.IV» и стал переставлять.

Первым в окно шёл дальний клин под овёс — там песок, там надо рано. Вторым Заречье, третьим Сухой лог, четвёртым Гарь. Восемьдесят шесть центнеров сорок третьего блюда я поставил на Заречье, потому что Заречье у нас лучшая земля из ярового клина, и если уж сеять слабым зерном, то по хорошей земле: слабому всходу нужна не жалость, а рыхлая тёплая почва.

Лён в этот счёт не входил вовсе. Льняной клин в тридцать шесть гектаров стоял в годовом плане с прошлой осени, отдельной культурой и отдельной строкой, и сеять его полагалось после зерновых, своим сроком. Сеяла их полевая бригада, как сеяла всякий год, — одним участком, одной записью, без всяких звеньев и без отдельной книги, потому что звеньев у нас тогда не было и заводить их я не думал.

Гуще сеять — дольше сеять. Сеялка идёт та же, а высевает больше, и заправлять её надо чаще, и подвозить чаще.

Я пересчитал машинное время трижды.

В первое окно, с первого по четвёртое, всё не помещалось. Не помещалась последняя делянка Сухого лога, двадцать два гектара.

Я вписал её в клетку после второго окна, то есть после десятого, и, вписав, посидел ещё минуту и приписал сбоку карандашом: «Лыкова, Мокеева, Дарьины». Так у нас называли по бабьим звеньям, кто на каком куске обычно работает, и я это приписал не для памяти, а чтобы не забыть, кому в глаза смотреть.

Первого мая машина пришла в семь утра.

Первое мая в Кулигах в тот год не гуляли. Красный флаг на правлении Клавдия Никитична вывесила сама, в шестом часу, до того как все ушли в поле, и он там висел весь день над пустым двором.

Трактористом на нашем клину поставили Акима Прохоровича Шумкова.

Я узнал об этом накануне вечером, от Гречко, по телефону из сельсовета, и сказал «хорошо», и положил трубку, и минут пять после этого ничего не делал.

В марте я предлагал Гречко отдать Шумкова на целину вместо Миши. Гречко отказал, и отказал по делу: за Шумковым лежал невыясненный материал. Но предлагал-то я, и знали об этом двое: Гречко и я. Из этих двоих Гречко болтать не станет.

Приехал он на своей машине, поставил её у края, обошёл, посмотрел на сеялки и первое, что сказал, было:

— Семена где? — Он даже не поздоровался.

— Подводы идут.

— Идут — это не «здесь».

Он был прав. Подводы шли от склада четыре версты, и первые две пришли к половине восьмого, а машина стояла с семи.

Пестов приехал на третьей и сразу увёл меня в сторону.

— Егор Кузьмич. Так не пойдёт.

— Что именно не пойдёт?

— Четыре версты гружёным туда, четыре порожняком обратно, и так весь день. Это восемь вёрст на круг, а кругов надо шесть. Сорок восемь вёрст под грузом за день. Я тебе к вечеру сдам двух, а завтра трёх.

— Что предлагаешь?

— Перепряжку на полдороге. У Косого моста ставим двух свежих. Пришла гружёная — меняем, эта идёт назад пустая и отдыхает.

— Людей на это где взять?

— Двоих. Подростков. Они всё равно на подноске стоят.

Считать тут было нечего, и я согласился, и потерял на этом двоих с подноски и выиграл лошадей.

Не всех. К вечеру четвёртого Пестов увёл Гнедого и рыжую кобылу, у которой я так и не запомнил клички, потому что Пестов звал её просто «рыжая». Обе не пали и не заболели: обе просто встали. Лошадь, которая встала, — это лошадь, которая четыре дня ходила гружёной и больше не идёт, и уговаривать её бесполезно.

Мешки районной ссуды пришли со своими метками — химическим карандашом по мешковине, номер и буквы. Клавдия Никитична завела на них отдельную страницу и считала их отдельно, не в общий расход, а строкой, и в поле их складывали особняком, и сеяльщицы, которым эта отдельность была совершенно ни к чему, всё же не смешивали.

— Двести десять надо будет отдать тем же весом, — сказала она мне на второй день. — Не тем же зерном, тем же весом. И осенью кто-нибудь спросит, откуда мы знаем, что двести десять, а не сто девяносто. Вот эта страница и ответит.

К вечеру четвёртого первое окно кончилось.

Посеяно было: дальний клин весь, Заречье всё, Сухой лог без одной делянки. Двадцать два гектара стояли невспаханными, и на карте против них у меня был карандашный крестик.

Пятого, шестого и седьмого машины у нас не было.

Работали конно, всё, что можно было конно.

Пятнадцать лошадей в силе. Две вышедших. Две сеялки.

Вставали в четыре. Первая упряжка выходила в половине пятого. Вторая в десять. Третья после трёх.

Пятого к обеду Пестов остановил вторую.

— Эту не пущу.

Он показал, и показывать долго не пришлось.

Хомут был из четырёх старых, подшитых голенищем. Шорник перекрыл его по старой основе. Под левой клешнёй кожа взялась складкой. Под складкой наливалось.

— Никанор Ильич. У нас три дня.

— У тебя три дня. У ней шея одна.

Тут и вышло то, ради чего, как я теперь думаю, всё это затевалось ещё в марте.

Расценка висела на втором гвозде с двадцать восьмого марта. В ней стояло: платят за сделанное.

Не за выход. Не за день. За сделанное.

Значит, бабы при этой упряжке теряли не заработок. Заработок шёл с той пары, на которую их переставят.

Платили бы за выход — остановленная упряжка стала бы для них прямым убытком. Они бы за неё держались. Пестову пришлось бы драться не с лошадью, а с людьми.

Никто не сказал ни слова.

Мокеева перевела своих на первую пару. Кобылу увели. Всё заняло минут двадцать.

Я записал в тетради: «5.V. Расценка сработала первый раз».

Шестого шёл дождь. С одиннадцати до двух. Не сильный.

Борону по мокрому не пустишь. Мажет.

Седьмого к вечеру стало ясно, что трое суток мы не закрыли.

Осталась полоса в Заречье. Шестнадцать гектаров. Не выборонована.

Пахано было в первое окно. Потом три дня дождя и солнца. Корка встала такая, что сеять по ней — класть зерно в бетон.

Выбор был из двух.

Ждать боронования — терять восьмое, то есть кусок второго окна.

Сеять по неготовому — терять всходы.

Я выбрал сеять.

Я знал, что это плохо, когда выбирал. Знаю и сейчас. Осенью с этой полосы взяли меньше, чем со всех прочих. Никто мне про неё тогда ничего не сказал. Я сам никому не напомнил.

Гарь сеяли восьмого.

Восемнадцать гектаров песчаного взлобка, из них тринадцать под навозом с осени и пять без него, а рядом, через межу, обычное отвальное поле, и с него в опыт брались пять гектаров, которые к Гари никакого отношения не имели и потому именно и были нужны.

Всё это надо было посеять в один день, одной партией семян, и записать тремя отдельными строками.

Смысл тут был весь в третьей строке. Тринадцать гектаров с навозом и пять без навоза сравнивают между собой навоз, и только его; чтобы сравнить самую обработку, нужна была полоса, вспаханная обыкновенно, с оборотом пласта, и вспаханная не мною и не для опыта, а просто потому, что её так пашут двадцать лет. Такая полоса лежала через межу, и в ней-то и заключалась вся разница между наблюдением и разговором в свою пользу: без неё через год всякий имел бы полное право сказать, что урожай на Гари вышел не от способа, а от того, что взлобок этот и раньше был не хуже прочих, и возразить на это было бы решительно нечем.

Шумков выслушал и посмотрел на поле.

— Одним заходом пойду. От того угла и до того. Часа за три.

— Одним заходом не пойдёшь.

— Егор Кузьмич. — Он достал химический карандаш, послюнявил его и что-то отметил в книжке. — Оно у тебя всё одно поле. Взлобок и есть взлобок. Ты его разгородить хочешь на бумаге, а машина по бумаге не ходит.

— Я его не на бумаге гораживаю. Тринадцать под навозом, пять без. Если ты пройдёшь одним заходом, у меня к осени будет одна цифра на восемнадцать гектаров.

— Ну и что?

— А то, что эта цифра ничего не скажет. Ни мне, ни тебе, ни через год никому. Раздельно — три цифры, и они спорят между собой. Вместе — одна, и она молчит.

Он не то чтобы согласился. Он просто перестал спорить и начал считать своё.

— Развороты. — Он показал рукой длину. — Ты меня загоняешь на короткий загон. У меня на длинном шестьсот метров и один разворот, а у тебя тринадцать гектаров узкой полосой — это разворот через каждые двести. Я на этом поле смену потеряю.

— Сколько?

— Считай сам. Полдня, если по-честному.

Полдня его смены — это не полдня моего поля. Это клетка в графике Гречко, и вынуть её оттуда можно только у кого-нибудь другого.

Я мог поспорить, что не полдня, а треть. Мог послать за Гречко. Мог напомнить Шумкову, что у него сейчас положение такое, что спорить с председателем колхоза ему не очень.

Всего этого я не сделал, и не по великодушию, а потому, что он был прав.

— Возьми из второго окна. Девятого, до обеда. Я не буду просить машину девятого до обеда.

Девятое до обеда — это была та половина дня, в которую по моему расчёту должна была уйти невыбороненная полоса в Заречье. Я её только что отдал.

Шумков посмотрел на меня, ещё раз послюнявил карандаш и записал.

— Смотри. Тебе после этого сеять нечем и некогда.

— Знаю без тебя.

Пров Данилыч Лыков стоял у межи всё это время и держал шапку в руках, и, когда Шумков пошёл к машине, подошёл.

— Оно, конечно, наука. Только ты считай, чем платишь. Сухой лог, двадцать два гектара, теперь уходит за десятое. Там у меня жена работает, и Мокеевы, и Дарьины бабы. Они выйдут на две недели позже всех, и трудодень им начислится тот же, а хлеба с этого поля будет меньше, потому что поздний.

— Будет меньше.

— Ты им это скажи.

— Скажу на собрании.

— Не мне скажи. Им.

Межу мы отбили вешками — берёзовыми, в мой рост, восемь штук, чтобы их было видно с машины при любом заходе и в любую погоду, потому что межа, которую видно только тому, кто её ставил, к августу превращается в предмет спора, а предмет спора в августе решается в пользу того, кто громче говорит.

Соседние пять гектаров на отвальном поле я отмерил сам, шагами, дважды, вдоль и поперёк, и вбил по углам колья, и записал в тетрадь при двух свидетелях, что эти пять гектаров в площадь Гари не входят, в её урожай не пойдут и убираются отдельно, — записал заранее и с числом, потому что единственная защита от собственного будущего желания подправить результат состоит в том, чтобы связать себе руки тогда, когда подправлять ещё нечего.

Шумков прошёл тринадцать за пять с половиной часов вместо трёх и ни разу не сказал ничего.

На четвёртом заходе он взял мелко. Я это увидел с межи, по цвету отвала и по тому, как ложилось за сеялкой, и рука у меня пошла сама — я успел сделать полшага к машине.

Полшага я сделал, а дальше не пошёл.

Не пошёл я потому, что машина была не моя, тракторист был не мой, и, если бы я подошёл и полез регулировать, я бы сделал ровно то, за что двумя месяцами раньше сам сажал людей на разбор: влез в чужую работу через голову того, кто за неё отвечает.

Я дождался конца захода, дошёл до края и сказал ему одно слово:

— Мелко.

Он вылез, потрогал, ничего не ответил и переставил.

Десятого кончилось второе машинное окно.

Полевой акт мы писали в тот же вечер, вчетвером: я, Клавдия Никитична, Гречко, приехавший принимать, и Гринберг, которого Гречко привёз с собой и который до самого конца писания молчал.

Акт — бумага скучная и подробная: клин, культура, площадь, дата начала, дата конца, чем сеяно.

Против льна стояло: тридцать шесть гектаров, участок полевой бригады, посев девятого и десятого мая, машиной. Одной строкой на все тридцать шесть, потому что и был он тогда один участок и один счёт.

На Сухом логе против двадцати двух гектаров стояла дата: посев не произведён, срок — после десятого.

— Это у тебя одно портит всё.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что районную строку тебе по этой дате и посчитают? Не по девяноста трём процентам, а вот по этой строчке. Придёт сводка, и в ней будет: «Путь Ильича» сев не закончил.

— Это правда.

— Правда, — согласился Гречко. — Только правду эту можно написать двумя способами. Можно поставить дату окончания десятое и отдельной строкой пометить, что двадцать два гектара досеваются. А можно, как у тебя.

Я подумал, и подумал не быстро.

Думал я дольше, чем следовало бы человеку, который уже второй месяц всем рассказывает, что пишет как есть.

— Как у меня, — сказал я.

— Ну и дурак. — Выражения в этом не было никакого, и он подписал.

Он уехал в одиннадцатом часу. Гринберг остался.

Илья Аронович Гринберг был агрономом Осташинской МТС четвёртый год, а до того — совсем другим человеком и совсем в другом месте, о чём я узнал много позже. Ему было пятьдесят четыре, он был маленького роста, в круглых очках на шнурке, и ботинки у него в поле оставались чистыми, чего я не мог объяснить ни тогда, ни после.

Он развернул мою тетрадь и стал читать про Гарь.

Читал он долго и один раз снял очки и подержал их в кулаке.

— Строго говоря, — проговорил он наконец, — то, что здесь записано, опытом не является.

— Почему?

— Потому что у вас одна повторность, один сезон и участки не выбраны случайно. Если через год кто-нибудь спросит меня, доказывает ли это что-нибудь, я обязан буду ответить, что не доказывает.

— А что оно тогда?

— Наблюдение. Вещь законная и полезная, но при одном условии: если его ведут с самого начала и не трогают руками. — Он надел очки. — Егор Кузьмич, всходы я приеду смотреть. Дату скажу в конце мая, когда будет видно погоду. И у меня к вам будет одна просьба, которую я предпочёл бы считать условием.

— Слушаю вас.

— До моего осмотра на этих трёх полосах не делать ни одной работы, не записанной заранее. Ни прополки, ни подкормки, ни подсева в проплешины. Ничего. Если что-то сделано — оно должно быть записано раньше, чем сделано, и не задним числом.

— А если пойдёт плохо и надо будет спасать?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда вы будете спасать. И я это запишу. И тогда у нас будет наблюдение за тем, как вы спасали, а не за тем, что мы хотели посмотреть. Выбирать вам, но выбрать надо сейчас, а не в июне.

Он собрал бумаги, положил их в потёртый портфель и достал оттуда плоскую жестянку из-под монпансье.

— Земли я возьму. С трёх полос отдельно. Вы не возражаете?

Я не возражал.

Он уехал в двенадцатом часу, и я остался во дворе один.

Машинный сев был кончен, а весенний — нет. Двадцать два гектара Сухого лога стояли непосеянными, и в акте так и было написано.

Назавтра, одиннадцатого, вывели в Сухой лог три конные сеялки и три звена. Из тринадцати оставшихся в силе лошадей двенадцать сменяли попарно; тринадцатая возила мешки от края. Кончили в девятом часу и при фонаре внесли в акт отдельную строку: «досев произведён 11.V.54 конными сеялками».

Только тогда сев был кончен. Шестьсот сорок центнеров, собранные из трёх разных мест, лежали в земле; две лошади не работали; в амбарной книге открытой строкой стояло двести шестьдесят девять центнеров возврата; на трёх полосах Гари я не имел права поднять руки без чужой записи.

Считать было нечего, и я пошёл спать.

Газета пришла в сельпо двенадцатого мая, в среду, с дневной почтой, и я взял её прямо там, у прилавка, потому что в правление её принесли бы к вечеру, а до вечера мне надо было ещё раз объехать Заречье.

В сельпо в тот час стояли за солью и за керосином, человек шесть.

Постановление было напечатано без картинок и без передовицы, длинное, в две с половиной колонки, и называлось оно длинно и точно: о мерах по подъёму льноводства и усилению материальной заинтересованности колхозов и колхозников в увеличении производства льна и конопли. Подписано было четвёртым мая. Напечатано двенадцатым.

Я прочитал его стоя, от начала до конца, потом ещё раз с середины.

Пересказывать я его не буду. Скажу только, что там было и чего там не было.

Там было: государство считает лён делом важным, хочет его больше, и колхознику за него собирается платить лучше, чем платили до сих пор.

Там не было ни одной цифры, которая годилась бы для Кулиг.

Так устроены все большие бумаги, и я это к тому времени уже понимал, хотя понимал ещё не до конца. Бумага задаёт направление. Она не может знать, сколько у тебя людей, сколько лугов под расстил и умеет ли твоя баба вязать сноп так, чтоб он не рассыпался в телеге. Всю местную арифметику к такой бумаге пишет тот, кто на месте, и пишет он её сам, и отвечает за неё тоже сам.

Из тех шести, что стояли за солью, газету спросили двое.

Один прочёл заголовок и вернул. Второй, старик, читал долго и по слогам, а дочитав, спросил у меня одно:

— Егор Кузьмич, а прибавят или спросят?

— И то и другое.

— Ну, тогда как всегда, — сказал он и пошёл со своей солью.

Я на это тогда усмехнулся, а через полгода вспомнил дважды: в октябре, на приёмном пункте, и в феврале, на собрании.

Домой я ехал и считал.

Считал я хорошо и считал неправильно, но узнал я об этом только через два часа.

Льняной клин у нас уже стоял в земле. Посеяны они были девятого и десятого, машиной, по прежнему годовому плану, одной строкой в акте, как сеяли их и в прошлом году, и в позапрошлом. Ничего нового постановление в эту землю не добавляло. Оно добавляло другое: то, что осенью за этот клин можно будет получить деньги, каких за него до сих пор не получали.

Деньги были мне нужны, как воздух.

Долг банку, который не убавится сам. Шесть тысяч четыреста первым взносом к пятнадцатому февраля. Двести шестьдесят девять центнеров возврата натурой. И семьсот восемьдесят центнеров, начисленных людям за пятьдесят второй и пятьдесят третий и не выданных, — долг, о котором в Кулигах не забыл ни один человек.

Лён был единственная строка в моём году, из которой могли выйти живые рубли.

Аграфену Павловну я встретил у поворота на клин. Она шла с поля, с мешком щавеля, и остановилась, потому что я остановился.

— Читали? — спросил я.

— Мне читали.

— Что скажете?

Она поставила мешок.

— А что говорить. Хорошо, если заплатят.

— Заплатят по качеству. Значит, надо взять качеством.

— Значит, надо, — согласилась она.

И вот тут я и сделал то, за что мне до сих пор неловко: я стал ей объяснять. Я сказал, что если тридцать шесть гектаров довести руками, не смешивая, и сдать хорошим номером, то это будет столько-то, и что этого хватит и на банк, и на людей, и что я всё посчитал.

Она слушала не перебивая. Дослушала до конца.

— Стлище где?

— Что?

— Тресту стелить где будете. Со всего клина.

Я молчал.

— Под расстил берут луг ровный, с отавой: трава мелкая и густая, и чтоб не мочажина. У нас такого луга под Малиновкой девять гектаров, за старицей ещё гектаров пять, и всё. На весь ваш клин стлища не хватит, если разом. Значит, стелить будете в три приёма, и первый ляжет в августе, а последний — в сентябре, и вылёживаться они будут в разную погоду.

— Тереблением справимся?

— Теребить будем руками. Машины у нас на лён нет, а если и дадут, всё равно межи и углы руками. — Она посмотрела на меня спокойно. — Тридцать шесть гектаров руками — это, Егор Кузьмич, всё бабское население с середины августа и до дождей. И картошку в это же время копать.

Считать после этого мне было нечего.

Я посчитал гектары и деньги, а не посчитал того, чем гектары превращаются в деньги: рук, дней и мест, где эта треста будет лежать три недели.

— Покажите клин, — сказал я.

Мы прошли на льняное поле. Всходы стояли ровные, редкими такими зелёными иголками, и по ним было видно, что взошло хорошо.

— Смотрите. — Она повела рукой. — Вот овраг. От него до дороги — двенадцать. От дороги до межи с Заозерьем — двенадцать. И за оврагом двенадцать. Три куска, и они не равны только на бумаге. По земле они разные: за оврагом суше, у дороги пыль, а средний лучше всех.

— И стелить с них надо порознь.

— И стелить порознь, и теребить порознь, и в один ворох не валить. — Она подняла мешок. — А будете валить в один — получите одну цифру на всё, и никто вам потом не скажет, где вышло хорошо, а где плохо.

Она пошла, а я стоял на меже и думал, что вторую половину этой фразы я в апреле уже слышал, слово в слово, от неё же, только тогда речь шла о зерне.

Два дня между полем и правлением я потратил на то, чтобы найти в этой затее дно, и дна не нашёл.

Считал я так. Если закреплять людей за участком, то за каким и на какой срок; если давать норму, то от чего её считать — от площади, от веса или от того, что примут; если платить за конечное качество, то как быть, если качество испортит не работник, а погода, и кто это будет решать. На каждый из трёх вопросов у меня выходило по два ответа, и оба были плохи, и выбрать между ними, сидя за столом, было нельзя, потому что выбирать надо было не рассуждением, а тем, что скажет человек, которому потом за это отвечать.

Вот тогда я и понял, зачем нужен второй разговор, и понял, что первый разговор с ней я провёл неправильно: я пришёл объяснять, а надо было прийти спрашивать.

Правление собралось в пятницу, четырнадцатого, вечером.

Я положил на стол три вещи: газету, полевой акт от десятого мая и лист с расчётом, переписанный набело после разговора у поворота, — то есть уже не тот, что я вёз из сельпо.

Я положил полевой акт поверх газеты и провёл на обороте две черты.

— Тридцать шесть гектаров уже посеяны, девятого и десятого. Новых гектаров не будет. Предлагаю разделить счёт: три участка, три будущие партии. Соломку и тресту до приёмки не смешивать.

Кузьмин придвинул лист.

— Поле уже одно. Что ты теперь делишь?

— Людей, работу и то, что примут осенью.

Лыков расправил шапку на колене.

— Деньги когда?

— После сдачи. В ноябре.

— А людям?

— По годовому расчёту. В феврале.

Лыков загнул на ладони май и февраль, не досчитал пальцев и положил руку на шапку.

— Девять месяцев. А за два прежних года ещё не отдали.

Я оставил эту строку без ответа.

Дарья Пахомовна взяла мой список.

— Двенадцать человек с полевых не дам.

Она вычеркнула три фамилии. Возле каждой назвала работу, которая без неё встанет: картофель, ферма, свой огород при двух малых детях.

— Девять, — сказала она. — И ни одной сверху.

Так в списке осталось девять. Три работы, на которые я рассчитывал, остались без людей и закрылись только в июле.

Настасья Прокофьевна газету отодвинула.

— Здесь про звенья нет.

Я дал ей выписку из постановления тридцать первого декабря сорокового года. Она прочла дату, место про звено внутри бригады и раздельный учёт, затем передала лист Клавдии.

— Номер и дату в протокол. Одной газеты мне мало.

Клавдия записала источник. Дальше спорили уже не о праве создать звено, а о девяти людях и трёх отдельных книгах.

Стожаров приехал назавтра с районной сводкой. В ней стояла строка: «прибавка площади посева льна-долгунца в связи с постановлением, га».

— Сколько? — спросил он.

— Прочерк.

— По району таких строк будет две.

— Лён посеян до постановления. Прибавки нет.

— Можно поднять залежь.

— Под лён в середине мая?

Стожаров выровнял листы и заговорил тише:

— Я знаю срок не хуже вас. Но графа уйдёт в область.

Я подвинул ему акт от десятого мая.

— Тогда ставьте прочерк. Осенью будут три отдельные партии и три приёмочные записи.

— Для них здесь графы нет.

— Поэтому гектары я туда не поставлю.

Он взял ручку.

— В графе не бывает правды. В графе бывает число.

И поставил прочерк. После этого открыл клеёнчатую тетрадь и записал одной строкой три партии.

Голосовали после его отъезда. За — я, Клавдия Никитична, Мокеева и Кузьмин. Против — Дарья, Лыков и Пестов. Четыре против трёх.

Дарья осталась за столом. Она вернула список и по одной продиктовала Клавдии девять фамилий, а возле вычеркнутых трёх — кому и когда нельзя ставить их работу.

В протокол внесли границы: за оврагом, между оврагом и дорогой, между дорогой и заозерской межой — по двенадцать гектаров. Трудодни, выход и качество считать отдельно; соломку и тресту не смешивать; норму и расценку утверждать до работы.

Шестнадцатого Клавдия принесла лист прихода и расхода. В приходе льняных денег ещё не было. В расходе уже стояли банк, поставщики, семенной возврат и текущее.

Она вставила над ними пустую строку: «Распределение по трудодням».

— Почему первой? — спросил Кузьмин.

Клавдия повернула к нему лист. Ниже пустой строки было семь готовых причин потратить будущие деньги.

— Чтобы правление видело порядок до того, как деньги придут.

Лыков прочёл строки сверху вниз. Дарья потребовала, чтобы тот же порядок стоял в решении, а не только в книге. Так и записали: строка распределения заполняется прежде расходования льняной выручки на остальные нужды.

Строку завели в тот вечер.

Она стояла первой и пустой. Пустой она простояла до декабря. Я раз двадцать за тот год порывался в неё залезть и не залез ни единожды: она была первая, и рядом сидела Клавдия Никитична.

Груня пришла, когда мы уже кончили.

Она вошла, не снимая платка, и стала у притолоки.

— Согласна.

— Хорошо.

— Не хорошо ещё. — Она подошла к столу. — Условие у меня одно, Егор Кузьмич, и торговаться я о нём не буду. Книгу по звену веду я. Что записано за день — записано мною и при бабах, в тот же день. И смотрят её сперва бабы, а потом вы.

Клавдия Никитична подняла голову.

— Сперва бабы?

— Сперва бабы. Потому что если сперва председатель, то потом всякий раз выйдет, что мы работали, а цифра вышла другая. Мы это уже видели, на семенах. Там кончилось хорошо. Я второй раз проверять не хочу.

Я посмотрел на Клавдию Никитичну. Она смотрела на книгу.

— Записи должны сходиться с моими. Раз в декаду.

— Будут сходиться.

— Тогда мне всё равно, кто первый смотрит.

Книгу взяли обычную, в клеёнчатой обложке, из тех, что лежали у нас в шкафу с довоенных лет. Клавдия сперва пересчитала листы, потом пронумеровала их в верхнем углу и на первом развороте написала дату решения. Под датой — три участка по двенадцать гектаров. Ни трудодней, ни выхода там ещё не было.

Груня прочла каждую строку. На словах «между дорогой и заозерской межой» остановилась, сходила за полевым актом и положила его рядом. Границы в двух бумагах совпали. Тогда она расписалась внизу страницы и попросила Клавдию поставить подпись напротив.

Я потянулся к книге.

Груня закрыла её ладонью.

— Сперва бабы.

У крыльца ждали те, чьи фамилии остались в списке. Они не вошли, хотя дверь была открыта. Груня вынесла книгу сама, села на нижнюю ступень и раскрыла первый разворот у себя на коленях. Женщины стали вокруг. Одна нашла свою фамилию пальцем; другая прочла три границы вслух; третья спросила, где будет стоять запись о погоде. Груня показала чистое поле справа.

Книгу передавали из рук в руки не бережно и не торжественно. Её клали на колено, сгибали обложку, придерживали страницу грязным большим пальцем. Клеёнка сразу получила белую царапину у корешка. Когда книга вернулась к Груне, все девять фамилий были прочитаны, и никто не попросил убрать свою.

В правление она не вернулась. Унесла книгу домой в тот же вечер, под мышкой, вместе со списком. Я увидел первый разворот только через десять дней, когда там уже стояли даты, часы и девять разных рук, проверивших собственные строки раньше меня.

После неё на столе остался светлый прямоугольник в пыли. Я положил туда районную сводку. Клавдия молча сняла её и убрала в папку.

— Тут книга стояла.

— Теперь она у Груни.

— Я знаю.

До темноты прямоугольник так и остался пустым. Уходя, я хотел сдвинуть на него чернильницу, но не стал. Утром там лежали три другие книги — картофельная, кормовая и запасная, — а льняной среди них не было.

Три книги лежали на столе в правлении семнадцатого мая, и все три были одинаковые: клеёнка, сто листов, ни одной записи.

Одну уже унесли накануне. Эта была четвёртая, я взял её из того же шкафа для счёта — на всякий случай, чтоб не бегать.

Кроме книг, на столе лежал список: сто шестьдесят восемь фамилий, все члены артели, переписанные мною от руки в три колонки, и против каждой пометки — возраст, что умеет, где работал прошлый год.

Я этот список составлял два вечера и был им, признаться, доволен.

Началось всё с того, что я предложил разложить людей по способностям.

Список у меня был расчерчен на совесть. Против каждой фамилии — возраст, что умеет, на чём стоял прошлую страду, и в отдельной графе моя пометка: куда бы я его поставил. Я эту графу заполнял два вечера и заполнял её так, как заполняют наряд в мастерской: этот на тонкую работу, этот на тяжёлую, этот никуда, потому что пьёт.

Груня прочитала список стоя, от первой фамилии до последней, и на это ушло минут десять.

— Хороший список, — сказала она. — Только он не работает.

— Отчего?

— Оттого, что вы тут написали, кто чего умеет. А работать они будут не поодиночке.

— Кто на льну работал прошлый год — на лён. Кто на картошке — на картошку. Кормовое звено берёт тех, кто с лошадью и на сенокосе.

— Так не выйдет, Егор Кузьмич.

— Почему?

— Потому что Тихоновы у меня втроём: мать и две девки. Ты мать на лён, а девок на картошку. Они у тебя обе в первый же день окажутся там, где мать.

— Это в правилах не записано.

— Это в людях записано. Ты хоть трижды напиши.

Спорили мы часа полтора, и правы были все. Мой список был правильный по работе и неправильный по жизни, и в конце концов вышло так: восемь семей я разводить не стал, а четыре развёл, потому что там развели бы и без меня.

С Груней вышло иначе, и вышло серьёзно.

Она смотрела список молча, водя пальцем сверху вниз, и остановилась на середине второй колонки.

— Зыкову вы мне зачем поставили?

— Пелагею? Она у нас лучшая на льну. Прошлый год теребила больше всех.

— Больше всех, — согласилась Груня. — Я с ней не пойду.

Пелагея Зыкова была баба лет сорока пяти, сухая, злая на работу, из тех, кого в деревне уважают и не любят. Работала она действительно лучше всех и знала это.

— Объясните, Аграфена Павловна.

— Я объясню. Только вы её сперва позовите.

Позвали. Пелагея пришла, встала у притолоки, руки под фартук.

— Пелагея Кузьминишна. — Груня закрыла список. — У нас в звене будет книга. Каждый вечер, при всех, я пишу, кто чего сделал. Кто сколько связал, кто сколько прошёл. И читаю вслух. Пойдёшь на таких условиях?

— А зачем вслух?

— Затем, что осенью деньги будут по книге.

Пелагея подумала, и подумала долго.

— Не пойду. Я, Аграфена Павловна, работаю тридцать лет, и меня ни единожды не считали. Чего я сделала, то видно и так. А чтоб меня каждый вечер объявляли, как в школе, — этого мне не надо.

— Не надо — иди на картошку.

— И пойду.

И пошла в тот же день.

Я сидел и смотрел, как из льняного звена уходит лучшая работница колхоза, и молчал, и молчал по той причине, что вмешиваться тут было не во что.

Груня отдала мне список назад.

— Вы, Егор Кузьмич, наверное, думаете, что я дура.

— Не думаю.

— А зря не думаете, стоило бы. — Она села. — Она одна за двоих делает. Мне её жалко упускать, и звену от этого хуже. Только если я её возьму, у меня в книге через неделю будет так: все по норме, а Пелагея как получится, потому что её же не проверишь, она обидится. И через месяц книга моя будет никому не нужна, и первой её перестану уважать я сама.

Дарья Пахомовна, сидевшая рядом, хмыкнула и записала Зыкову себе.

— Мне на картошке книга тоже будет.

— Будет, — согласилась Груня. — Только у тебя картошка в земле лежит, её никто не украдёт и не перепутает. А у меня треста в трёх местах, и одна другой на вид как родная сестра.

Составы записали в тот же вечер.

Лён — девять человек, звеньевая Лобанова. Картофель — четырнадцать, звеньевая Гущина. Кормовое — семеро, звеньевой Пестов, при нём вся конная работа и сенокосные делянки.

Три книги я раздал трём разным людям и в четвёртую, свою, записал только, кому какая ушла.

Инвентарь делили девятнадцатого, в амбаре.

Опись читал Кузьмин. Читал он её так же, как в марте Гречко читал опись комплекта, и я это отметил про себя, и не сказал.

Мотыг сорок одна. Из них исправных двадцать девять.

Грабель конных двое. Обе исправны.

Телег шесть. Исправных четыре. Пятая без обода, шестая с расшатанным передком.

Вёдер девятнадцать. Из них с течью четыре.

Кос двенадцать. Отбитых восемь.

Серпов сорок. Считали дважды: первый раз вышло тридцать восемь, второй сорок, и два нашлись у Мокеевой в сарае.

Весы одни, амбарные.

На весах и встали.

— Мне весы нужны на стлище. Каждую партию вешать при съёме.

— А мне на подвале. Картошку я тебе на глаз считать не буду.

— Так и я не буду.

Помолчали все трое.

— Вторых весов в колхозе нет. И купить не на что.

— Тогда как делить будем?

Тут надо было решать, и решать быстро: за спиной стояли двадцать человек, и всякое решение при них становилось правилом.

— По очереди. Весы стоят в амбаре. Кому надо — берёт под запись. В книге амбарной пишем: кто взял, когда, когда вернул. Обе подписи — того, кто берёт, и того, кто отдаёт.

— А если понадобятся обоим разом?

— Тогда спорят между собой и решают сами. Не решат — решает бригадир, не решит бригадир — правление.

Телеги пошли легче: четыре исправных на три звена, четвёртая общая, и на неё завели тот же порядок.

— Четвёртую пиши за льном.

— А почему за льном?

— Потому что у меня стлище в двух вёрстах, а у Дарьи подвал во дворе.

Дарья посмотрела на неё.

— На покос я её всё равно возьму.

— Возьмёшь под запись.

— Под запись возьму.

Так, между прочим, и родилась передаточная тетрадь, которую у нас потом четыре года вели, и которая за четыре года не решила ни одного спора, а просто сделала так, что споры стали короткие.

Мотыги закрепили так: девять — за льняным звеном, четырнадцать — за картофельным, шесть — за кормовым. Пестов мотыги не брал: седьмым у него считался он сам, а его работой были лошади. Запасных не осталось. Двенадцать негодных отложили Нечаеву на переделку.

Всё это заняло часа три, и часа два с половиной из них было бы не нужно, если бы в колхозе были вторые весы.

Двадцать второго, в субботу, на стене правления прибавилось два листа: к поимённой ведомости встали расценки и правило.

Про ведомость надо сказать отдельно: тут был подвох, которого я сперва не увидел. Три звена завели три своих книги, и в этих книгах пошли свои записи, свои нормы и свой счёт. Через месяц такого счёта человек, работающий на льну, легко мог бы выпасть из общего колхозного учёта: у него всё записано в звеньевой книге, а в общей ведомости против его фамилии пусто. Клавдия Никитична это увидела раньше меня и поставила условие, которое мы записали тем же вечером: каждую субботу звеньевые сдают свои записи, и всё, что в них есть, переносится в общую поимённую ведомость, одну на весь колхоз. Звено считает своё отдельно. В общем списке оно стоит вместе со всеми.

Правило это мы утверждали накануне, в пятницу, и утверждали дольше, чем всё остальное вместе.

Проект я написал сам, в трёх пунктах. Первый: за звеном закрепляются участок, люди и инвентарь на сезон. Второй: трудодни начисляются как всем, по нормам и расценкам, утверждённым до работы. Третий: если звено даст выход выше установленного, ему причитается дополнительная оплата.

На третьем Лыков меня и остановил.

— Из чего платить будем?

— Из того, что сверх плана.

— Это я слышал. Я спрашиваю: из чего. Вот пришла осень. Урожай средний, не выше. Обязательства государству — надо. МТС натурой — надо. Семенной фонд — надо. Фуражный — надо. Ссуду вернуть — надо. Ты всё это отдал, а что осталось — по трудодням раздал, и на этом кончилось. Откуда доп-оплата?

— Её не будет.

За столом стало тихо.

— Скажи это ещё раз, — попросил Лыков.

— Если сверх обязательств и фондов ничего не остаётся, дополнительной оплаты не будет. Ни звену, ни кому. Останутся трудодни, как у всех.

— Так и пиши.

— Что именно писать?

— Вот это самое и пиши. Прямо в правило. Не «причитается при выполнении условий», а вот этими словами: может не быть вовсе. Чтобы бабы это прочли сейчас, в мае, а не узнали в феврале.

Я посмотрел на Клавдию Никитичну. Она пожала плечом, что означало у неё «он прав, и вы это знаете».

Третий пункт мы переписали. В окончательном виде он вышел длиннее и хуже на слух, и начинался он с того, чего не будет:

«Дополнительная оплата производится только из фактического выхода сверх установленного и только после выполнения обязательств перед государством, расчёта с МТС натурой, образования семенного и фуражного фондов и возврата ссуд. Если после этого излишка нет, дополнительная оплата не производится, и за звеном сохраняются начисленные трудодни на общих основаниях».

— Теперь вешай на стену.

Я и повесил.

И вот тут, в субботу, когда я эти листы прибивал, пришла Гущина Матрёна, Севкина мать, и принесла письмо.

Письмо было первое с целины, какое дошло в Кулиги, и пришло оно не мне.

Она попросила прочитать вслух, потому что читала по складам и боялась пропустить.

Письмо было короткое. Севка писал, что доехали хорошо, что живут в палатках, но обещают до холодов барак; что земли столько, что глазом не собрать, и что пашут действительно ночью, с фарами, и он сам пахал две ночи. Что кормят хорошо. Что деньги обещали, но пока не давали. Что тётя Матрёна пусть не беспокоится и что сундук пригодился, в нём держат хлеб, чтоб не отсырел.

Подписано было: «Ваш сын Всеволод».

Матрёна попросила прочитать второй раз. Я прочитал.

— А про Мишку там нет? — спросил я.

Она посмотрела ещё раз, хотя смотреть ей было незачем, она уже знала наизусть.

— Нету. Он и не пишет никому. Дроздиха у меня третьего дня спрашивала.

Двадцатое марта. Двадцать второе мая. Два месяца и два дня.

Я сложил ей письмо и отдал, и она ушла, а я остался прибивать третий лист, и прибил его криво, и перебивать не стал.

Гринберг приехал двадцать пятого, во вторник, в половине девятого утра, и приехал не в правление, а прямо на Гарь, и мы с Груней нашли его там уже ходящим по меже.

Я приехал на Гарь в шестом часу, за три часа до него, и всё это время простоял на меже, и стоял я там не потому, что от стояния что-нибудь менялось, а потому, что человек, который ждёт чужого приговора своей работе, редко умеет заняться в это утро чем-нибудь другим.

Всходы к тому дню стояли на всех трёх полосах.

Стояли они неровно.

На тринадцати гектарах, тех, что под навозом, зелень шла пятнами: местами густо и в цвет, местами реже и желтее, и пятна эти лежали не полосами вдоль хода сеялки, а как попало, гнёздами по нескольку саженей.

На пяти без навоза всходы были ровнее и жиже.

На соседних пяти, отвальных, — ровнее всех и по виду не хуже.

Я, признаться, ждал другого. Я ждал, что тринадцать гектаров с навозом сразу покажут себя, и всё утро до его приезда простоял на меже, соображая, отчего этого не видно.

Гринберг прошёл все три полосы, и прошёл он их не по краю, как ходят проверяющие, которым нужно отметиться, а поперёк, зигзагом, останавливаясь через каждые полсотни шагов, приседая, растирая землю между пальцами и один раз выдернув несколько растений с корнем, чтобы посмотреть, как оно сидит. Он делал это молча минут сорок, и за эти сорок минут не сказал нам ни слова; мы ходили за ним и молчали тоже, и я успел придумать и отвергнуть четыре объяснения тому, что видел, а под конец додумался и до пятого, самого неприятного: что вся моя осенняя затея с навозом и без оборота пласта могла просто ничего не дать, и что тогда тринадцать гектаров, триста сорок тонн вывезенного зимой навоза и весь тот декабрь были потрачены впустую, а узнаю я об этом не сегодня и не завтра, а в августе, на весах, при свидетелях.

За эти сорок минут я успел заметить в нём одну вещь, которую потом видел много раз и всякий раз узнавал: он не смотрел на поле целиком. Человек, приехавший посмотреть, обыкновенно встаёт на краю и охватывает взглядом всё сразу, и от этого у него делается общее впечатление, а общее впечатление на поле — самая лживая вещь на свете, потому что складывается оно из освещения, из погоды и из того, с каким настроением человек приехал. Гринберг ходил внутри, смотрел под ноги и на четверть аршина вокруг, и складывал он не впечатление, а десятки отдельных мелких наблюдений, и складывал их только тогда, когда их набиралось достаточно, чтобы сложение имело смысл.

Потом он достал тетрадь и стал писать стоя.

— Записываю. — Он писал стоя, положив тетрадь на планшет. — Полоса первая, тринадцать гектаров, удобрена навозом с осени: всходы неравномерные, пятнами, разница по густоте заметная, причина не установлена. Полоса вторая, пять гектаров без навоза: всходы равномерные, изреженные. Полоса третья, соседняя, отвальная, пять гектаров: всходы равномерные, по густоте не уступают первой на её лучших местах.

— Илья Аронович. Отчего пятна?

— Не знаю. И вы не знаете. И никто сегодня не знает. Причин может быть четыре: неравномерность внесения навоза осенью, разная глубина заделки при севе, разная влажность по микрорельефу и разница в самих семенах. Отличить их сегодня нельзя. К августу, может быть, будет видно две из четырёх.

— А сказать что-нибудь можно?

— Можно. Одно. Что наблюдение пригодно к продолжению, потому что границы целы, вешки стоят, полосы не перепутаны и записи ведутся с посева. Это и есть всё, что я сегодня подпишу.

Он подписал. Ту же запись, слово в слово, он продиктовал мне в мою тетрадь и подождал, пока я допишу.

— И вот ещё что. Границы не трогать. Ни подсева, ни подкормки, ни прополки на трёх полосах без записи заранее. Я это в мае говорил и повторяю в мае же, потому что в июне вам будет казаться, что вы обязаны спасать.

— Мне уже кажется.

— Вижу по вам.

Книги он увидел уже в правлении, случайно: Груня зашла отдать свою на сверку, и на столе лежали все три.

Он раскрыл льняную. Полистал. Там было восемь дней записей, аккуратных, в один почерк.

— Давно ведёте?

— С восемнадцатого.

— Стало быть, восемь дней.

— Восемь.

Он закрыл книгу и положил на место.

— Егор Кузьмич, я вам скажу то, что вам не понравится. Три книги за восемь дней не доказывают ничего. Совсем ничего. Такие книги я видел в четырёх хозяйствах, и в трёх из них через полгода в них писали то, что нужно было написать.

— У нас будут писать, что есть.

— Все так говорят в мае. — Он взял портфель. — Я не о честности вашей говорю, я о механике. Книга держится не на честности, а на том, что её кто-то читает раньше вас и может при вас сказать: неправда. Если такого человека нет, книга через полгода становится витриной, и хуже неё только отсутствие книги, потому что на витрину ссылаются.

Груня, стоявшая у двери, повернулась.

— У нас такой человек есть.

— Кто же это у вас?

— Бабы. Я им вслух читаю каждый вечер, до того как отнесу.

Гринберг посмотрел на неё, потом на меня, потом опять на неё.

— Тогда, может быть, и выйдет.

Ободрять он нас не стал и уехал в одиннадцатом часу.

Наутро, в среду, картофельное звено взяло со двора телегу номер четыре и уехало на ней за семенным картофелем в Никольское, не спросив никого и не записав.

Двадцать шестого, в среду, в половине девятого утра Аграфена Павловна пришла в правление и встала посреди комнаты, не садясь.

— Телегу увели.

— Какую?

— Четвёртую. Ту, что за нами записана.

Я вышел во двор. Телеги во дворе не было. В передаточной тетради, заведённой неделю назад, стояла одна запись — та самая, о закреплении, — и ни одной больше.

Через час нашли и телегу, и Дарью Пахомовну: обе были на дороге в Никольское, с семенным картофелем.

Разговор вышел на дворе. При бабах обоих звеньев. Хуже места и часа не придумаешь: при бабах всякий разговор делается вдвое длиннее и вдвое злее.

— Ты по какому праву взяла?

— По наряду, — сказала Дарья и полезла за пазуху.

Наряд был. Обыкновенный бригадный наряд на подвоз семенного картофеля из Никольского, на двадцать шестое, с телегой и парой, выписанный восемнадцатого мая.

Восемнадцатого.

За день до того, как мы утвердили правило. За восемь дней до работы, на которую её дали.

Я стоял с этой бумажкой и понимал, что действуют оба порядка.

По наряду телега её. По закреплению Грунина. Ни одно из двух не отменено: отменить прежние наряды никто не подумал. Первым не подумал я.

— Аграфена Павловна, наряд старше.

— А закрепление новее.

— И то и другое верно.

— Верно, — сказала Груня. — Только у меня сегодня партия семян на клин, и я её на себе не понесу.

Дарья слушала молча. Того, что имела полное право сказать, она не сказала ни разу.

Решать надо было при них и сразу.

— Так. Телегу сегодня отдаём льну до вечера. Дарья Пахомовна, твой наряд переписываем на завтра, и я в нём напишу причину: отменён председателем ввиду закрепления. Не тобой отменён — мной.

— Мне-то что, — сказала Дарья. — Мне бы картошку довезти.

— Довезёшь завтра. Половина уже в Никольском выгружена?

— Половина.

— Значит, завтра остальное.

На том и разошлись. Разошлись бы тихо, если бы Груня уже в дверях правления не проговорила — негромко, без всякого торжества:

— Егор Кузьмич, вы не думайте, что я из-за телеги. Я из-за записи. Если запись можно обойти нарядом, то и книгу мою можно обойти чем-нибудь.

Кузьмин в тот же день унёс передаточную тетрадь и разграфил в ней вторую половину: наряды, выданные до закрепления, и отметка, кто и когда их отменил.

Считали мы их до темноты.

Всего таких нарядов оказалось девять.

Два — на ту же четвёртую телегу. Три — на конные грабли, которые я в мае закрепил за кормовым. Один — на веялку, стоящую в амбаре и никому пока не нужную. Один — на двух баб из льняного звена, выписанный ещё в апреле на прополку овса.

И два — на меня самого.

Я их выписал двадцать третьего и двадцать четвёртого, уже после правила, своей рукой, и в обоих брал людей из закреплённых звеньев, не заглянув в тетрадь, которую сам же и завёл.

Кузьмин показал мне их молча. Просто положил рядом.

— Отменяй, — сказал я.

— Все девять? — спросил Кузьмин.

— Семь. Эти два перепиши. С причиной.

— С какой такой причиной?

— Выписаны председателем в обход собственного решения.

Он посмотрел на меня, но переписал именно так.

Пров Данилыч Лыков пришёл в пятницу, двадцать восьмого, к вечеру, и пришёл не один: с ним пришли Дарья и две бабы из картофельного звена, а в руках у него была холщовая сумка и три лопаты земли, завёрнутые каждая отдельно в мешковину.

Землю он выложил на подоконник в правлении, три кучки, и рядом положил амбарные книги за три года.

— Егор Кузьмич. Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты меня выслушай до конца, потому что я это две недели складывал.

Две недели он складывал вот как, и я узнал это позже и не от него.

Пятнадцатого мая он попросил у Клавдии Никитичны амбарные книги за три года — не для того, чтобы что-нибудь в них искать, а просто посмотреть, — и Клавдия дала их ему в правлении, под расписку, и книги эти он читал в правлении же, у окна, три вечера подряд, потому что выносить их она не разрешила и была права. Потом он ходил по трём участкам с лопатой и копал, и копал не в одном месте, а в пяти на каждом, и мерил своей складной линейкой, и переписывал в записную книжку. Потом ходил ещё раз, уже с Дарьей, и заставил её показать те места, которые она считает лучшими и худшими, — и всё это он проделал, никому не сказав ни слова и ко мне за объяснением он не пришёл ни разу: объяснению он не поверил бы.

Ему было в тот год за шестьдесят, он не состоял ни в одном звене, картофель его не кормил и лён не касался, и выгоды в этом деле у него не было никакой, кроме той единственной, которую он однажды назвал вслух на правлении в марте: он тут живёт с двадцатых годов и хочет дожить, не глядя, как хозяйство второй раз разваливают из хороших побуждений.

— Слушаю.

— Ты в правило написал: даст звено выход выше установленного — будет доплата. Правильно?

— Правильно.

— А установленное ты откуда взял?

Я взял его из годового плана. По льну — из расчёта, который мы с Груней переписывали набело, по земле и по людям. По картофелю — из районной разнарядки, той самой цифры, что стояла в плане на пятьдесят четвёртый год: тысяча девятьсот двадцать центнеров с двадцати четырёх гектаров.

Так я и ответил.

— Вот, — сказал Лыков. — Вот тут и собака.

Он развернул первый свёрток.

— Это с льняного, от дороги. Смотри.

Земля была тёмная, рыхлая, и он воткнул в неё складную линейку, которую носил в кармане с довоенных лет.

— Слой две с половиной четверти. Дальше подзол, но глубоко.

Тут надо объяснить, отчего эта четверть туда-сюда решает дело, и объяснить коротко: для всякого, кто хоть раз копал картошку, это не новость, а для всех прочих иначе не понять. Картофель кладут в гребень или в лунку и живёт он не корнем вглубь, как рожь, а клубнем вширь и вбок, в том самом верхнем рыхлом слое, который и есть вся его земля; и если этого слоя полторы четверти, то клубню некуда идти, он упирается в подзол и в камень, растёт мелким, кривым и в счёт не годится. На льняном поле такого слоя две с половиной четверти, и лён туда идёт корнем свободно, и всякая лишняя влага уходит вниз, а не стоит в лунке. Разница эта на глаз с межи не видна вовсе: оба поля из окна правления одинаково зелёные.

Развернул второй свёрток.

— Это с картофельного, с середины. Слой полторы четверти. И вот, гляди.

Он разгрёб кучку пальцами, и в ней оказались камни — не валуны, а мелкий рваный камень, серый, с острыми гранями, штук семь на одну лопату.

— Он там с полуаршина идёт сплошь. Мы его каждый год выбираем, и каждый год он новый. Это не земля, это решето с камнем.

Третий свёрток он развернул молча и ничего к нему не сказал: там была земля с кормового, и она была средняя.

Потом он открыл амбарные книги.

— Пятьдесят первый год, картофель с этих же гектаров: тысяча двести десять. Пятьдесят второй: тысяча четыреста шестьдесят. Пятьдесят третий, год был плохой: девятьсот восемьдесят.

Он закрыл книгу.

— А ты им поставил тысячу девятьсот двадцать.

В правлении было тихо, и тихо было довольно долго.

Я эти три числа знал.

Они стояли в тех же самых амбарных книгах, которые я читал в марте, в первую свою неделю, когда открыли сейф и когда я двое суток подряд выписывал из них всё, что могло пригодиться, — и выписал, и запомнил, и после этого ни разу к ним не вернулся: весной было не до прошлых лет. А ставя базу картофельному звену в середине мая, я взял её из районного плана, и взял не по лени и не по глупости: районный план — это то, за что с меня спросят в первую очередь, а амбарная книга за пятьдесят первый год — это то, чего с меня не спросит никто и никогда. Из двух чисел я, не задумываясь ни минуты, выбрал то, которое было опаснее для меня, и тем самым назначил четырнадцати бабам работу, за которую им заранее нельзя было ничего получить.

— Значит, так выходит, — сказал Лыков, и говорил медленно, без всякого нажима, и от этого было хуже. — Груне базу поставили по земле. Дарье — по бумаге. Осенью Груня свою базу перекроет, потому что она посильная, и получит доплату. А Дарья не перекроет никогда, хоть ложись и помирай на этом клину. И через год все в деревне будут знать одно: льняные бабы получили, картофельные нет. И решат, что льняные лучше работали.

— Не решат. Я объясню.

— Ты объяснишь, — согласился он. — Один раз объяснишь, и тебе поверят, потому что ты председатель. А на второй год объяснять будет некому и незачем, и останется только цифра. И выйдет у тебя, Егор Кузьмич, та же самая приписка, только наоборот: раньше писали, чего не было, а теперь будут честно писать то, что заранее подстроено.

Вот этого слова я от него не ждал, и оно попало точно.

Приписка. Три ведомости на навоз, лежащие с декабря там, где они лежат, начинались с того же самого: кто-то один раз сравнил несравнимое и получил цифру, которая всех устроила. Разница между тем делом и моим была только в том, что там писали вымышленные возы, а тут всё написанное было бы чистой правдой — и настоящие центнеры, и настоящие трудодни, и настоящие подписи, — а неправдой был бы вывод, который из этой правды сделают. И вывод этот сделали бы не я и не Лыков, а деревня, через год, сама, без всякого умысла, и переспорить её было бы уже нечем.

Дарья за всё это время не проронила ничего. Она стояла у двери и смотрела в пол, и я подумал, что она это знала с самого мая и молчала: сказать это самой значило бы просить за себя.

А между тем звено её с четырнадцатого мая работало так, как работают люди, которым назначена цифра: без разговоров и без веры. Двадцать четыре гектара они посадили в срок и посадили хорошо, гребень к гребню, и Дарья гоняла их за всякую пропущенную лунку, и ни одна баба за две недели не сказала мне ни слова про базу — ни хорошего, ни худого. Молчание это я в мае принял за согласие и был им доволен, и вот теперь оно оказалось единственным, чем они могли ответить, потому что спорить с цифрой, которую поставил председатель, в Кулигах никто не станет: спорить с ней бесполезно, а обидеться на неё можно один раз и надолго.

— Пров Данилыч. Дайте сутки.

— Дам, — сказал Лыков. — Землю не убирай, она пусть постоит.

Земля простояла на подоконнике до вечера следующего дня, и все, кто заходил в правление, на неё смотрели, и человек шесть спросили, что это. Я каждому отвечал одинаково: три лопаты с трёх участков.

Правление собралось в понедельник, тридцать первого, в шесть вечера, во дворе, потому что в комнате было душно и оттого ещё, что мне хотелось, чтобы это слышали не только семеро.

Народу пришло человек сорок.

Начал я без предисловия: предисловие тут только повредило бы.

— Четырнадцатого мая мы утвердили правило дополнительной оплаты. Базы звеньям ставил я. По льну я взял базу из расчёта по земле и по людям. По картофелю взял из районного плана — тысяча девятьсот двадцать центнеров. Это ошибка, и ошибка моя. С этих гектаров за последние три года брали тысячу двести десять, тысячу четыреста шестьдесят и девятьсот восемьдесят. Тысячу девятьсот двадцать оттуда взять нельзя.

Помолчал.

— Предлагаю базу картофельного звена снизить до тысячи четырёхсот. Это выше среднего за три года и ниже районного плана. Районный план от этого никуда не денется, и отвечать за него буду я, а не звено.

Спросили из толпы, кто будет отвечать за разницу.

Разница между районным планом и новой базой — пятьсот двадцать центнеров. Я сказал, что отвечать за неё буду я, и сказал, что это значит на деле: если осенью соберём меньше плана, объясняться поеду я, и в сводку пойдёт недобор колхоза, а не звена, и в книге звена этих пятисот двадцати не будет ни в каком виде.

— А если соберём больше тысячи четырёхсот? — спросила одна из картофельных.

— Тогда доплата по правилу. Как у льняных.

— А если больше тысячи девятисот?

— Тогда доплата и по правилу, и сверх плана, и я вам её выпишу с удовольствием.

Тут в толпе засмеялись, и смеялись недобро, но засмеялись, и это было первое, что за весь вечер прозвучало по-человечески.

Голосовали. Единогласно, что случалось у нас редко и что мне, признаться, не понравилось: единогласие — вещь ленивая. За два дня до того, на льняном поле, Груня сказала мне между делом, что бабы её звена голосовать будут за снижение и что просить их об этом не надо, — и я тогда обрадовался, а теперь думаю, что радоваться было нечему: они голосовали не за Дарью, а за то, чтобы через год их собственную базу тоже можно было поправить.

Дальше пошло главное, и главным оказалось не голосование.

Клавдия Никитична принесла лист, и мы стали описывать участки.

Описывали предметно, иначе и нечем было: лаборатории у нас не имелось, агронома в тот день тоже, а до августа ждать никто не собирался.

Записали так. По каждому участку: глубина пахотного слоя, мерянная лопатой и линейкой в пяти местах, среднее из пяти; есть ли камень и с какой глубины; как стоит вода после дождя и через сколько уходит; сколько брали с этого участка в пятьдесят первом, пятьдесят втором и пятьдесят третьем. Ни одного мудрёного слова, ни одного показателя, которого нельзя проверить лопатой.

На это ушло два вечера.

Мерили при звеньевых, на всех трёх участках, и первый же замер показал, зачем это нужно делать вместе. На картофельном мы копнули в пяти местах, и в двух из пяти слой вышел лучше, чем говорил Лыков: две четверти, без камня. Дарья тут же сказала, что эти два места она и сама знает, что там раньше стояла рига и что земля там жирная от золы, но их всего с полгектара, и в среднем это ничего не меняет. Мы записали и то и другое: среднее из пяти замеров и отдельной строкой — что два места лучше прочих и что они у бывшей риги.

Груня на своём поле, наоборот, показала место, где слой тонкий, и потребовала, чтобы его тоже записали.

— Зачем? — спросил я. — Оно вам во вред.

— А чтоб осенью не говорили, что у меня всё поле хорошее.

Подписали лист четверо: три звеньевых и я.

— Копия? — спросила Клавдия Никитична.

— Две. Одна в дело. Вторая Прову Данилычу.

Лыков поднял голову.

— Мне зачем?

— Затем, что через год кто-нибудь скажет, что мы это описание задним числом переписали. И тогда вы достанете свою и положите рядом.

Он взял копию, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, и не поблагодарил, и я этому был рад: если бы он поблагодарил, вышло бы, что я сделал ему одолжение, а я исправлял свою же ошибку.

Он только сказал:

— Ты пойми, я не против звеньев.

— Понимаю.

— Я против того, чтоб их через год прикрыли из-за такой вот дури. Их и так прикроют, если будет за что.

Стожаров приехал третьего июня, в четверг.

Он приехал по другому делу — сверять июньские сводки по кормам, — и про правление узнал во дворе, от первого встречного, — в деревне такие вещи узнаются во дворе.

В правлении он сел, разложил свои бумаги и спросил как бы между прочим:

— У вас, я слышал, звенья?

— Звенья.

— И бригада?

— И бригада. Звенья внутри неё, бригадир не сменён, наряды идут через него.

— Основание?

Я достал выписку — ту самую, из довоенной подшивки, — и положил перед ним.

Он прочитал её всю, не торопясь. Прочитав, положил обратно и ничего про неё не сказал, и это молчание я понял так, что основание он проверять поедет отдельно и в другом месте.

— Правила ваши покажите.

Я показал: решение от четырнадцатого, поправку от тридцать первого, описание участков.

Он прочитал и это, и на описании задержался дольше всего.

— Это что?

— Исходное состояние трёх участков. Чтоб осенью сравнивать не вслепую.

— Кто мерил?

— Мерили при звеньевых. Подписей четыре.

— Копию дадите?

Дать я был обязан, и обязан был по совести, а не только по должности: район имеет право знать, что делается в колхозе, и всякий председатель, который начинает от района прятать бумаги, кончает одинаково.

Клавдия Никитична переписала третью копию при нём, за полчаса, и я подписал.

Стожаров сложил её и убрал в портфель.

— Всеволод Игнатьевич. Вы это сейчас куда?

— В район, — сказал он. — Егор Кузьмич, вы поймите правильно. Я к вам не с подозрением. Я с обязанностью. У меня по зоне одиннадцать хозяйств, и ни в одном звеньев нет, а у вас есть. Значит, я должен посмотреть, не вышло ли у вас так, что звенья есть, а бригады уже нет. Потому что если бригады нет, то это уже другое дело и другой разговор.

— Бригада есть.

— Проверю, — сказал он. — Не обижайтесь.

Я не обиделся. Я к тому времени научился не обижаться на слово «проверю» и научился обижаться на другое: на то, что после этого слова человек два месяца ничего не проверяет, а бумага лежит и ждёт своего часа.

Уже с портфелем в руках он остановился у двери.

— Егор Кузьмич. А чья это была мысль — землю мерить?

— Лыкова, Прова Данилыча.

— Это тот, который на выборах был против?

— Тот самый и есть.

Стожаров помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы человек понял, что его ответ услышан целиком.

— Запишу, — сказал он. — Не в упрёк.

Он щёлкнул левым замком, потом правым, и уехал в шестом часу.

А я в тот вечер сделал то, чего в марте не сделал бы: сел и переписал в тетрадь всё, что за эти шесть дней вышло не так, — девять нарядов, из них два моих; базу, взятую из районного плана вместо амбарной книги; и то, что о разнице в земле я мог узнать в марте за два вечера, потому что все три числа лежали в тех самых книгах, которые я тогда же и читал.

Вышло девять строк. Ни одна из них не была случайной, и ни одну нельзя было объяснить недостатком времени.

Пятого июня, в субботу, я приехал на льняной клин к семи утра, имея на этот день расписанных четыре дела, из которых лён был первым и самым коротким: посмотреть, как стоит, и ехать дальше.

С межи поле стояло хорошо.

Тут надо сказать про межу отдельно, потому что человек, у которого четыре дела на день, смотрит поле с межи всегда, и никогда с середины, и в этом заключается устройство большей части начальственных ошибок, какие я видел за свою жизнь. С межи всякое поле в июне выглядит одинаково: сплошная низкая зелень, ровная, как сукно, и по этой ровности решительно ничего нельзя сказать ни о густоте, ни о том, что растёт между рядами, потому что глаз с расстояния складывает всё, что видит, в один цвет, и цвет этот всегда обнадёживающий.

Аграфена Павловна встретила меня у поворота и, вместо того чтобы отвечать на вопрос, как стоит, сказала:

— Пойдёмте.

— Куда?

— По ряду.

И пошла первой, и я пошёл за ней, и шли мы, как потом выяснилось, до половины двенадцатого.

Идти вдоль ряда — это совсем другое дело, чем стоять на меже, и разница тут не в усердии, а в том, что вблизи глаз перестаёт складывать и начинает различать. Лён в июне стоит невысоко, по колено, и стебель у него тонкий, и когда идёшь между двумя рядами, глядя себе под ноги, то видишь не зелёное поле, а совершенно определённые вещи: сколько стеблей на локте ряда, стоят они прямо или полегли от дождя, и что именно поднялось между ними.

Между ними поднялось многое.

На ближней делянке, между дорогой и оврагом, шёл осот — редко, но крупно, и Груня, находя его, брала стебель у самой земли и выдёргивала с корнем, и корень выходил длинный, белый и живучий, и она его бросала на межу, а не в междурядье.

— Отчего на межу?

— Оттого, что брошенный в рядок он к вечеру примется обратно. Он сорок раз примется, ему всё равно.

На средней делянке было чище.

А на дальней, за оврагом, началось то, ради чего она меня и вела.

Лён там стоял реже. Не так, чтобы бросалось в глаза; на четверть реже, может, на треть в отдельных местах, и вместе с редкостью он стоял ниже ростом, и по этой изреженности пошло всё, чему пойти было нечего: и осот, и мокрица по низу, и молодой пырей полосами вдоль старой борозды.

Мы прошли эту делянку из конца в конец, и Груня в четырёх местах присаживалась и считала стебли на локте, а я считал за ней, и мои числа сходились с её числами, и от этого было только хуже.

Считается это так: кладёшь руку от локтя до кончиков пальцев вдоль ряда и пересчитываешь всё, что в этом промежутке стоит; способ грубый, но одинаковый для всех и потому годный, и годен он именно тем, что человек, считающий чужое поле, и человек, считающий своё, получают одну и ту же меру.

На ближней вышло по сорок два, сорок пять, сорока и сорок четыре. На средней — сорок восемь и пятьдесят один. А на дальней я насчитал тридцать один, потом двадцать девять, потом в одном месте у старой борозды двадцать три, и последнее число она заставила меня пересчитать при ней, и второй раз вышло двадцать четыре, и это ничего не меняло.

Разница между сорока пятью и тридцатью — это не разница в счёте и не погрешность руки; это значит, что на каждом локте ряда там, где должно стоять пятнадцать стеблей, стоит пустое место, и в это пустое место непременно что-нибудь войдёт, потому что пустых мест на земле летом не бывает вовсе.

— Отчего так вышло?

— За оврагом суше, — сказала она. — Я вам про это в мае говорила. Всходы там сели раньше и жиже, а как сели жиже, так и пошло.

Я вспомнил, что говорила. В мае, у поворота, она перечислила три куска и сказала про каждый одну фразу, и я эти три фразы записал в тетрадь, и до сегодняшнего дня в них не заглядывал.

Дальше пошёл счёт, и счёт этот был неприятный.

Прополка на льну идёт руками и только руками: пройти между рядов с мотыгой нельзя, потому что стебель тонкий и хрупкий и его сшибает всяким неосторожным движением, а полоть надо в определённое время. Полоть надо, пока лён не пошёл в рост по-настоящему: как только он поднимется выше колена, всякий, кто пойдёт по рядам, будет ломать больше, чем выдернет.

— Сколько у нас дней? — спросил я.

— Дней восемь. От силы девять.

— А рук?

— Девять моих. Если только девять, то мы к августу управимся.

Я стал считать, и вышло у меня следующее. Тридцать шесть гектаров вручную девятью бабами не пропалываются никак, ни за восемь дней, ни за восемнадцать. Даже если бросить дальнюю делянку, где всего хуже, и пройти только две, всё равно нужно человек двадцать пять.

Двадцать пять человек в колхозе были, и в этом заключалась вся сложность.

Ещё месяц назад я взял бы их одним распоряжением, и взял бы, ни на минуту не задумавшись, потому что до середины мая всякий работник в этом хозяйстве был работником вообще, и председатель мог поставить его туда, где сегодня горит, а завтра переставить, и никому в голову не приходило считать, чей это день и из чьего счёта он вынут. Теперь у каждого из этих двадцати пяти человек была своя книга, своя делянка и своя база, и всякий, кого я сниму с картофеля на лён, исчезнет на эти дни из картофельной книги и появится в льняной, и осенью это скажется на обеих, и скажется не на мне.

Я сам это и устроил, три недели назад, и провёл через правление, и повесил на стену.

Ещё я вспомнил, как в мае объяснял Дарье Пахомовне, что звено внутри бригады и бригада не распускается, и как она мне ответила двумя словами: руки-то одни. Тогда я счёл это возражением. Теперь выяснилось, что это было предупреждение.

Груня достала книгу, села на межу и записала в неё при обеих подошедших работницах отдельной строкой: делянка за оврагом, всход реже на четверть, засорённость выше прочих, пятое июня.

— Зачем отдельно? — спросил я, хотя уже знал зачем.

— Затем, что если она осенью выйдет хуже, я не хочу это объяснять на словах.

Из четырёх дел того дня я сделал одно.

Остальные три — договор с кузницей на ковку, разбор жалобы по молоку и поездка в сельсовет за справкой Нюрке — переехали на следующую неделю, и на следующей неделе я их тоже не сделал, потому что всю ту неделю я занимался людьми, которых у меня не было.

Три дня, с пятого по восьмое, я искал двадцать пять человек где угодно, только не там, где они были.

Сперва пошёл в полевую бригаду к Настасье Прокофьевне. У неё в те дни шёл уход за яровыми на общем клину — работа не срочная по виду и срочная по существу, — и она выслушала меня, посчитала и предложила пятерых, а больше не дала, и не дала правильно: у неё самой людей было впритык.

Потом я думал нанять на стороне. В Никольском в июне свободных рук нет и быть не может; в Заозерье та же прополка в те же дни; а если бы и нашлись, платить пришлось бы деньгами, которых в кассе тысяча с небольшим и которые все до копейки расписаны.

Потом я два вечера пересчитывал, нельзя ли обойтись меньшим числом. Выходило, что можно — если бросить дальнюю делянку совсем. Я даже написал это на бумаге и посмотрел, как оно выглядит написанным: «дальнюю не полоть». Выглядело оно хуже, чем звучало.

Пятеро от Мокеевой и девять Груниных — это четырнадцать. Нужно было двадцать пять.

И оставались только Дарьины.

Разговор вышел во вторник, восьмого, в правлении, и был он короче, чем я боялся, и хуже, чем я рассчитывал.

Начал я неправильно, и понял это на второй фразе.

— Дарья Пахомовна, надо людей на лён. Дней на два.

— Скольких?

— Двенадцать.

Неправильно тут было всё: и то, что я пришёл просить, уже решив, сколько мне надо, и то, что я не сказал, чем плачу, и, главное, то, что я произнёс «надо» — слово, за которым не стоит ничего, кроме должности говорящего.

Она посчитала в уме — я видел, как она считает, она при этом смотрит в одну точку и шевелит подбородком, — и ответила:

— Не дам.

— Дарья…

— Ты меня послушай, Егор Кузьмич. Двенадцать баб на два дня — это у меня окучивание встанет. Не отложится, а встанет, потому что после дождя земля пойдёт коркой и окучивать будет поздно. У меня двадцать четыре гектара и база тысяча четыреста, которую ты мне сам месяц назад ставил. Ты её теперь снизил, спасибо. Так вот я её хочу перекрыть, а не еле дотянуть.

— Лён пропадёт.

— Лён — твой главный доход, я знаю. — Она положила руки на стол. — Только у меня в книге записано, что я в июне окучиваю, и книгу эту читают мои бабы. Я им что скажу? Что председатель попросил?

— Скажешь, что колхоз один.

— Это я им в мае говорила, — сказала Дарья. — А в мае ты нам объяснял обратное: что теперь у каждой своё и что за своё каждая отвечает. Ты уж выбери что-нибудь одно, а то мы за тобой не поспеваем.

Крыть было нечем, и я не крыл.

Тут я и понял, во что упёрся, и упёрся я, между прочим, в собственную работу.

Пока звенья были общей бригадой, вопрос решался в одну минуту: председатель сказал — пошли. Теперь у каждой из них была книга, и в книге стояли их дни, и всякая баба, взятая с картофеля на лён, из книги картофельного звена на эти два дня исчезала.

— Аграфена Павловна, — сказал я. — Что скажете?

Груня всё это время сидела молча.

— Пусть отдаст под запись, — сказала она.

— Как это?

— Как телегу. — Она посмотрела на Дарью. — Двенадцать человек на два дня. Считай по десять часов. Двести сорок часов. Я их у тебя беру и записываю к себе в книгу долгом. В июле, на копке, отдам теми же часами, и не когда мне удобно, а когда ты скажешь.

Дарья подумала, и думала она долго, дольше, чем над числом.

— А сроки кто ставит?

— Ты и ставишь, — сказала Груня. — Твоя работа — тебе и назначать, когда её делать.

— А если у тебя в июле своё горит?

— Тогда я тебе скажу заранее, и мы двинем на два дня. Один раз. Не больше.

— А если не отдашь?

— Тогда в моей книге останется долг, а в твоей — недостача. И обе книги в субботу ложатся Клавдии Никитичне на стол.

Клавдия Никитична подняла голову от своих бумаг.

— В общую ведомость я эти часы поставлю после того, как сойдутся обе книги, — сказала она. — Не раньше. Если у одной записано двести сорок, а у другой двести, то в ведомость не пойдёт ни то, ни другое, пока не разберутся между собой.

— И кому это неудобно? — спросила Дарья.

— Обеим.

Дарья ещё подумала.

— Ладно, — сказала она. — Двенадцать на два дня. Записываем сегодня, обе, при мне и при ней.

Записывали в тот же вечер, в две книги, и слова к этой записи сочиняли втроём минут двадцать.

Двадцать минут ушло на то, что казалось пустяком: как это назвать. Я предложил написать в одной «дано», в другой «взято», и обе женщины сказали, что так не годится, и сказали одновременно. «Дано» — это когда отдали и забыли. Написали в обеих одинаково: «двенадцать человек, два дня, двести сорок часов, возврат работой в июле по вызову картофельного звена», и подписались обе, и каждая расписалась в чужой книге тоже.

Вот эта вторая подпись — в чужой книге — была не моя выдумка и не Клавдии Никитичны. До неё додумались они сами, за те же двадцать минут, и додумались по той простой причине, что каждой было важно не столько получить, сколько иметь возможность потом доказать.

Я в этом разговоре не решил ничего. Я только спросил у Груни, что она думает, и всё дальнейшее сделали две женщины между собой, а я сидел и смотрел, как в моём колхозе заводится порядок, которого я не придумывал и который мне бы в голову не пришёл.

Полоть начали десятого.

Вышло двадцать шесть человек. Девять льняных, двенадцать картофельных, пятеро подростков со школы, распущенной на лето.

Работа эта устроена просто. Идёшь по междурядью, согнувшись, и берёшь руками всё, что не лён. Выдернутое — на межу.

Через час спина не разгибается. Через два перестаёт болеть и делается деревянной. К обеду не чувствуешь пальцев: осот колючий, пырей режет, а мокрицу приходится выбирать по стеблю.

Говорят на такой работе мало. Не от усталости даже, а оттого, что говорить, согнувшись, неудобно.

Подростков поставили на края. У края ряд вдвое меньше, и там же межа, куда бросать. Работают они рывками: полчаса быстрее всех, потом стоят.

Бабы идут ровно. Ровно и медленно, и обгонять никто не пытается: обгонишь — оставишь.

Вода в поле в ведре, ведро под кустом. За водой ходят по очереди, по двое, и это единственное, ради чего разгибаются.

Ведро кончается к одиннадцати. Возит его подросток с бочкой от старицы, две версты, и в первый день он обернулся дважды, а во второй трижды, потому что в первый день бабы допили последнее и час стояли без воды.

Час без воды в июне — это не жажда. Это когда человек начинает выпрямляться чаще, чем нужно.

Обедали на меже, в двенадцать, полчаса. Приносили из дому. Кто с молоком, кто без.

Считали сделанное каждый вечер, по делянкам.

Десятого прошли четыре гектара с половиной. Двадцать шесть человек.

Это меньше, чем я прикидывал, и меньше вдвое.

Прикидывал я по числу рук: двадцать шесть человек, десять часов, тридцать шесть гектаров. Выходило по бумаге пять дней. На деле вышло, что рук не двадцать шесть, а меньше: подростки работают вполсилы, двое старших идут медленно, а сам ряд неодинаков — где чисто, там идёшь, где осот, там стоишь.

Груня это знала с первого дня и мне не сказала.

— Отчего не сказали?

— Вы бы не поверили.

Одиннадцатого пошёл дождь. Не сильный, к вечеру.

Двенадцатого работали по мокрому.

Мокрая земля налипает на обувь комом. Через полсотни шагов на каждой ноге по фунту. Сбиваешь о ботву — налипает опять.

Темп упал вдвое.

Груня ввела свой порядок с первого дня, и порядок был такой: кончила ряд — зови.

Она подходила, шла по принятому ряду до конца, смотрела и говорила одно слово: «принят». И записывала.

Не в конце дня. Сразу.

— Отчего сразу?

— Оттого, что к вечеру никто не вспомнит, чей это был ряд.

Двенадцатого, после обеда, она вернула два ряда.

Один был Тихоновой-младшей. Пропущено было немного: полоса шагов в двадцать, где под самыми стеблями остался пырей, невыдернутый и прикрытый сверху.

Второй ряд был её собственный.

Она прошла его утром, по сухому, и, вернувшись к нему после обеда, стояла над ним минуты две.

— И этот переделать, — сказала она бабам. — Мой.

Возражений не было. Тихонова пошла на свой ряд, Груня на свой, и оба ряда переделали до вечера.

Про руки надо сказать отдельно.

К третьему дню ладони у всех одинаковые: зелёные от стеблей, с чёрной каймой под ногтями, которая не отмывается. Осот колет через кожу. Пырей режет по суставам. У кого потоньше кожа, тот к четвёртому дню работает в тряпках, обмотанных на манер варежек, и от тряпок работа идёт медленнее вдвое.

Пелагея Зыкова, ушедшая в мае на картошку, пришла в эти два дня вместе со своим звеном и полола наравне, и полола, надо признать, лучше всех, и ряды её Груня принимала не глядя, и это была единственная поблажка, какую я за пять дней видел.

Я в эти дни полол вместе со всеми, четыре часа двенадцатого, и Груня приняла у меня один ряд из двух.

Второй я переделывал в темноте, и переделывал плохо, и она приняла его с оговоркой, которую записала в книгу: «принят с замечанием».

Двенадцатого была суббота, и вечером обе книги легли на стол Клавдии Никитичне.

Они не сошлись.

У Груни стояло двести сорок часов. У Дарьи двести тридцать два.

Разница вышла из-за двоих: одна баба ушла в первый день после обеда — заболел ребёнок, — а другая пришла на второй день позже на два часа. Груня писала по числу вышедших, Дарья по числу отработавших.

Спорили минут десять. Не о том, кто прав, а о том, как считать впредь.

Постановили: писать по отработанному, а вышедших не считать вовсе. Обе книги исправили в тот же вечер, и обе исправила не Клавдия Никитична, а сами звеньевые, каждая свою, при другой.

В общую ведомость двести тридцать два часа пошли только после этого.

По дням вышло так: десятого двенадцать, одиннадцатого тринадцать с половиной, двенадцатого по мокрому семь с половиной, тринадцатого пятнадцать, четырнадцатого до трёх часов ещё двенадцать.

Всего шестьдесят гектаро-проходов за пять дней.

Тридцать шесть было по площади. Шестьдесят — по проходам, потому что две ближние прошли дважды, а дальнюю один раз.

Кончили четырнадцатого, в понедельник, к трём часам.

Две ближние делянки прошли по два раза. Дальнюю, за оврагом, — один раз, потому что времени на второй не осталось.

Она так и осталась хуже двух других: реже, ниже, засорённее. Это было записано в книге пятого июня, до всякой работы, и в тот же вечер записано ещё раз, после.

Этот долг стоял в двух книгах.

Вечером, часу в девятом, ко мне пришёл Пестов. Он не сел и шапку не снял.

— Егор Кузьмич. Небо видал?

Небо я видел. Оно с обеда стояло высокое, чистое, без единого хвоста на западе, и ветер шёл ровный, северо-восточный.

— Видал.

— Четыре дня, — сказал Пестов. — Может, пять. Больше не будет.

— Ты к чему?

— К сену, — сказал он. — Мне надо семь.

Косить начали восемнадцатого, в пятницу, с четырёх утра.

Спорили накануне, до полуночи. Спор был короткий по существу и длинный по разговору.

Лугов у нас три. Ближний, за околицей. Средний, у старицы. И дальний, за Гарью, четыре версты.

Трава на дальнем лучше всех. Она там ложится в валок тяжело, стоит выше пояса, и в хороший год с него берут почти столько же, сколько с двух других вместе.

Я хотел дальний.

— Не пойдёт.

— Почему это?

— Вывозка.

Он объяснил в три фразы, и объяснение было такое.

Скошенное сено сохнет двое суток, если ясно. Потом его надо взять. С ближнего берут за полдня. С дальнего — сутки, потому что четыре версты туда и четыре обратно, а подвод у нас на всё про всё восемь.

Четыре сухих дня. Два на сушку, полтора на вывозку с ближнего. Впритык.

С дальнего — не выходит никак.

— А если оставить сохнуть и вывезти после дождя?

— Тогда оно сгниёт, — сказал Пестов. — Мокрое сено в валке горит за трое суток. Сгорит на месте, и ни возить будет нечего, ни жалеть.

Я стоял и считал.

Трава на дальнем лучше на треть. Может, на половину. И вся она пропадёт, если небо соврёт.

Трава на ближнем хуже. И она будет в сарае.

— Ближний.

— Ближний, — согласился Пестов.

Тут надо признаться в одном. Мне это решение далось трудно, и далось трудно не оттого, что я жалел траву, а оттого, что без малого за четыре месяца председательства я привык считать, что правильное решение — это то, которое даёт лучший результат. А тут выяснилось, что правильное решение — это то, которое даёт худший результат наверняка вместо лучшего с погодой.

Разница между этими двумя правилами и есть всё хозяйство.

Косили косами и одной конной косилкой.

Косилку эту Нечаев чинил три дня и починил в ночь на восемнадцатое. Она у нас с довоенных лет, и главная её беда — пальцы: их семнадцать, а запасных не было ни одного. Нечаев сковал четыре.

Косилка идёт быстро и берёт широко. Только по кочковатому она не идёт вовсе, а ближний луг у нас кочковатый по краю.

Значит, так: середину машиной, края руками.

Косцов вышло девять. Косят с четырёх до девяти, пока роса. По росе коса идёт, по сухому — рвёт.

Из девяти пятеро — старики. Косить умеют все, а хорошо косят немногие: коса берёт не силой, а тем, чтобы вести её от бедра и не поднимать пятку.

Первым идёт лучший. За ним второй, уступом в два шага. Так до последнего.

Порядок этот не для красоты. Если задний пойдёт вровень, он положит валок на чужой прокос, и оба валка потом не разберёшь при гребле.

Первым у нас шёл Савелий Иванович. Ему шёл семьдесят третий.

Я вышел на третий день и встал шестым. Продержался до половины седьмого, потом отбивал косу дольше, чем нужно, и на этом кончил.

Отбивают на бабке, молотком, и звук у отбивки такой, что по нему за версту слышно, кто отбивает первый раз, а кто сороковой.

К девяти отбивают косы и расходятся до пяти вечера.

С пяти опять косят.

Гребли и ворошили бабы, весь день, без росного перерыва. Ворошить надо дважды: в полдень и часа в четыре, иначе низ валка остаётся сырым и в стогу пойдёт греться.

Людей вышло тридцать три. Девять косцов, шестнадцать на гребле и ворошении, восемь на подводах.

Из этих тридцати трёх шесть — от Дарьи.

Отдавала она их в четвёртый раз за месяц, отдавала молча и, отдав, подошла и сказала одно:

— Часы пиши. Как в июне.

— Запишу.

— И срок мне назначь.

Срок я назначить не мог: сроки на возврат назначала она сама, по правилу, которое они с Груней завели три недели назад и в которое я не входил.

— Назначишь сама.

— Тогда ладно.

Девятнадцатого и двадцатого стояло сухо и ветрено, и сено сохло быстро, быстрее обычного.

Двадцатого начали возить.

Подвод было восемь: четыре исправные майские, две за месяц починил Нечаев, ещё две на три дня взяли под расписку с подворья.

Возили с четырёх утра и до темноты, восемью подводами. Чтобы подвода не стояла, две пары навивали на лугу, две принимали у сарая, и пустой воз сразу шёл обратно. Двадцатого сделали шестьдесят одну ездку. Двадцать первого — семьдесят две. К четырём часам двадцать второго — ещё пятьдесят семь.

Ездка устроена так. Подвода идёт на луг порожняя. Двое навивают, один на возу утаптывает и вяжет бастрыком. До сарая полторы версты. Там скидывают, и один остаётся в сарае метать.

Метать в сарай труднее, чем стоговать в поле. В поле мечешь наружу и видишь стог. В сарае мечешь под крышу, в темноте, и место кончается раньше, чем сено.

Метал Никанор Ильич сам, все три дня, и никого к этому не подпустил.

— Отчего сами, Никанор Ильич?

— Оттого, что зимой брать буду я.

Двадцать второго к обеду небо закрылось.

Дождь пошёл двадцать второго в четвёртом часу, и пошёл он ровный, обложной, из тех, что стоят по двое суток.

К этому часу с ближнего луга было вывезено сто девяносто возов.

На лугу оставалось около сорока, в валках, и эти сорок мы теряли, и все это понимали, и никто про это ничего не сказал.

Сорок возов, оставшихся в валках, почернели снизу за первые же сутки, а к концу вторых стали греться. Разбирать их не стали: гретое сено корове не дашь, а вывозить его — значит занять восемь подвод на день ради подстилки.

Часть всё-таки взяли, на подстилку, и брали её уже в конце июня, шестью ездками, между делом.

Вечером двадцать второго я пришёл в сарай и застал там спор.

Спорили Пестов и Дарья, и спорили не зло, а тяжело, как спорят люди, которые оба знают, чем кончится.

— Ты пойми, — говорил Пестов. — Это надо отделить.

— Отделить, — говорила Дарья. — А доить я чем буду в декабре?

— В декабре у тебя будет то, что вон там.

— А в феврале?

Тут я и услышал то, ради чего, как выяснилось, стоило прийти.

Пестов хотел отделить часть сена в неприкосновенный запас: не трогать до февраля ни при каких обстоятельствах. Дарья была не против. Дарья спрашивала другое: чем это отделение будет держаться.

— Запишем в книгу.

Оба посмотрели на меня, и посмотрели одинаково.

— Егор Кузьмич, — сказала Дарья. — В январе придёт ко мне доярка и скажет: корова не встаёт. И я пойду в сарай. И книгу твою я в этот момент вспомню, конечно. Только корова-то не встаёт.

— И возьмёшь.

— И возьму, — сказала Дарья. — И буду права. И ты меня не осудишь, потому что ты сам придёшь и скажешь: бери.

Она была права совершенно, и права не про себя, а про всякого человека вообще: всякий запас, отделённый только записью, зимой становится общим запасом, и происходит это не от нечестности, а от того, что нужда всегда конкретна, а правило всегда общее.

— Значит, стеной.

Слово это я сказал не сразу и не сам придумал: его двумя часами раньше произнесла Дарья, только другими словами, и произнесла она их дважды, а я оба раза услышал не то.

На это ушло полдня и восемь тесин.

Кузьмин поставил перегородку в дальнем конце сарая, от пола до стропил, в шесть венцов по низу и тёсом выше, с одной дверью и одним пробоем под замок. Вышло не красиво, зато крепко, и, главное, вышло вещественно: за этой стеной сено стало не «страховым фондом», а сеном, до которого надо дойти, отпереть и войти на глазах у всех.

Ключ отдали Пестову.

Мысль эта была моя, и была она, пожалуй, единственной моей мыслью за весь тот вечер. Держать ключ мог я, и это было бы естественно, потому что председатель. Но председатель — тот самый человек, к которому в январе придут просить, и придут не с угрозой, а с бедой, и всякий раз с настоящей; и человек этот, отпирая свой собственный замок, никому объяснить не сможет, отчего он отпер сегодня, а вчера не отпирал.

А Пестов не отопрёт. Не оттого, что твёрже, а оттого, что у него на этот случай есть готовый ответ, которого нет у меня: решение правления.

Записали так: из-за перегородки не выдавать иначе как по решению правления, ключ у звеньевого кормового звена, срок неприкосновенности до первого февраля. Тремя строками, и все три сочиняли втроём.

Заложили за стену шестьдесят возов — те, что пришли двадцать первого, самые сухие.

Клавдия Никитична завела отдельную страницу, и на ней стояло: шестьдесят возов, заложено двадцать третьего июня, не трогать до первого февраля, ключ у Пестова, выдача только по решению правления.

Оставшиеся сто тридцать легли в общую половину, и вот с ними начался порядок, которого в Кулигах не было никогда.

До этого сено на ферму брали так: пришла доярка, взяла охапку, унесла. Сколько взяла — никто не считал, и никто не мог сказать в декабре, куда делось то, что стояло в сентябре.

Теперь Пестов выдавал подводами, и на каждую подводу шла запись в две книги: в его — расход, в Дарьину — приход. Расписывались обе стороны.

Первые три дня было много ругани.

Доярки говорили, что раньше жили без расписок и коровы доились. Дарья отвечала им, что раньше и крышу драли. На четвёртый день ругань кончилась, потому что выяснилось неожиданное: по записям стало видно, что на ферму уходит больше, чем считалось, и что часть этого «больше» уходит вовсе не коровам.

Разбираться с этим я не стал. Не время было, и доказательств не было, и человека, которого пришлось бы назвать, я в тот момент назвать не мог.

Я только попросил Клавдию Никитичну считать по этой странице отдельно и молчать.

Дождь шёл двадцать второго и двадцать третьего. Двадцать четвёртого распогодилось, но сорок возов в валках уже почернели снизу, и брать их на корм было нельзя. Часть пошла на подстилку.

Всего к концу июня в сарае стояло сто девяносто возов.

В прошлом году к тому же числу стояло двести двадцать.

Я эти два числа поставил рядом и долго на них смотрел, и вот тут-то и вышло то, о чём я до сих пор не думал в таких словах.

В январе, когда сено кончится, ферма станет доить меньше. Молоко зимой — это единственные живые деньги, какие у нас будут между ноябрём и мартом. А пятнадцатого февраля отделению Сельхозбанка надо внести шесть тысяч четыреста рублей первым платежом, и внести их наличными.

То есть шестьдесят возов за тесовой перегородкой стояли не для коров.

Они стояли за платёж.

Стожаров приехал двадцать восьмого, в понедельник, и приехал он именно за тем, о чём предупреждал в июне: смотреть, не развалили ли в колхозе бригаду.

Проверял он часа четыре, и проверял добросовестно, чего у него не отнять.

Проверка, когда она настоящая, устроена так, что проверяемому в ней нечего делать: он сидит рядом, отвечает на вопросы, подаёт то, что просят, и всё это время у него внутри идёт совершенно отдельная работа, которая к проверке отношения не имеет и заключается в непрерывном переборе того, что могло быть сделано неправильно. Я за эти четыре часа успел вспомнить и передаточную тетрадь, и девять неотменённых нарядов, и что описание участков подписано четырьмя, а протокол о снижении базы — семерыми, и что в майском решении слово «звено» стоит в одном месте без указания, внутри чего оно создано. Ни одна из этих вещей не оказалась той, за которую он взялся, и это, между прочим, обычное дело: человек боится того, что помнит, а спрашивают его о том, что он забыл.

Он взял наряды за май и июнь и посмотрел, кто их подписывал. Он взял три звеньевые книги и общую поимённую ведомость и сверил четыре субботы подряд. Он спросил, кто ставит людей на работу и через кого идут наряды, и получил ответ, что через бригадира, и проверил это по подписям. Он сходил на картофельный клин и на льняной и поговорил там с людьми без меня, что было его полным правом и что мне, признаться, было неприятно.

Бригаду он нашёл на месте.

А нашёл он другое, и нашёл довольно быстро, потому что искал в книгах, а книги мы вели честно.

— Егор Кузьмич. У вас картофель прополот один раз.

— Один.

— По плану два.

— По плану два, — согласился я. — Второй не пройден.

— Причина?

Причина стояла в двух книгах, в записи от восьмого июня, теми самыми словами, которые три женщины сочиняли двадцать минут. Двенадцать человек, два дня, двести тридцать два часа. Взято у картофеля на лён.

Я эту запись ему и показал, потому что прятать её было и глупо, и незачем.

Он прочитал. Прочитал второй раз. Потом достал свою клеёнчатую тетрадь, но записывать не стал, а подержал её и убрал.

— Понятно.

Газету он привёз с собой и вынул уже под конец, когда мы сидели в правлении и Клавдия Никитична переписывала ему четвёртую за лето копию чего-то.

— Читали?

— Не читал. К нам ещё не пришла.

Это был номер от двадцать седьмого, с решением июньского пленума, а пленум шёл с двадцать первого по двадцать четвёртое, то есть ровно в те дни, когда мы возили сено и когда мне было не до Москвы.

Он положил газету на стол и отчеркнул ногтем место.

Место было про уход за посевами.

Я прочитал его дважды.

Там стояло примерно то, что стояло всегда, но стояло жёстче обычного: что уход за посевами есть решающее условие урожая, что во многих колхозах пропашные обрабатываются один раз вместо двух и трёх и что за это следует спрашивать.

— Вот. — Ноготь он со строки не убрал. — Это про вас.

— Это про нас, — согласился я.

Дальше он полистал сам и нашёл — не мне показал, а себе, — место про организацию труда и звенья.

Читал он его дольше, чем первое.

Я в это время сидел и молчал, и молчал не из скромности.

Дело в том, что всякое слово, какое я мог бы тут произнести, прозвучало бы одинаково и одинаково скверно: я же говорил. А я, между прочим, ничего не говорил и говорить не мог, потому что в мае, когда мы заводили звенья, никакого пленума ещё не было и быть не могло, и опирались мы не на него, а на бумагу четырнадцатилетней давности, найденную в шкафу у агронома МТС. И вот это обстоятельство — что моя правота случайно совпала с бумагой, вышедшей полтора месяца спустя, — было для меня в тот момент не поводом для торжества, а причиной беспокойства, потому что всякий, кто хоть раз видел, как одна и та же линия меняется дважды за три года, знает цену такому совпадению.

Стожаров дочитал и сложил газету.

— У вас это с мая.

— С мая.

— На каком основании?

— На том же, что я вам показывал четырнадцатого. Постановление тридцать первого декабря сорокового года.

— Помню. — Он положил газету во внутренний карман портфеля. — Егор Кузьмич, я вам скажу одну вещь, и вы её, пожалуйста, запомните правильно. То, что теперь про это написано в газете, вам ничего не прибавляет. Вы это завели раньше — значит, вы это завели на свой страх, и на своём страхе оно и стоит. Если бы у вас развалилась бригада, я бы вам эту газету не показал, а написал бы то, что видел.

— Я понимаю.

— Не уверен, что понимаете, — сказал он. — Вам теперь начнут говорить, что вы угадали. Вы не угадали. Вам просто пока везёт.

Он собрал бумаги и стянул портфель ремнём поверх замков — я этого за ним раньше не видел и понял так, что бумаг в нём сегодня больше обычного.

— Второй прополки чтоб не было к пятнадцатому июля, — прибавил он уже в дверях. — Я про неё спрошу.

Пров Данилыч Лыков сидел всё это время в углу и за четыре часа не подал голоса ни разу, а когда Стожаров уехал, встал и спросил:

— Ты понял, чем ты за эту бумагу заплатил?

— Понял.

— Не уверен. — Он свернул шапку. — Ты заплатил двумя прополками картошки. Той самой, у которой я тебе в мае базу сшибал. Теперь я тебе её сшибу ещё раз, к осени, и на этот раз ты сам попросишь.

Записку Гринберга принёс в тот же вечер мальчишка со станции.

Записка была на четверть листа, карандашом, и в ней стояло четыре строки:

«Егор Кузьмич. Был на Гари двадцать шестого проездом, не застал Вас. Сорняк по трём полосам разошёлся не так, как мы с Вами предполагали в мае. Ничего не трогайте до моего приезда. Буду в первых числах июля. И. Гринберг».

Гринберг приехал двенадцатого июля, в понедельник, к шести утра, и приехал не один: с ним были два учётчика с рулеткой и весами-безменом, а на Гари его уже ждал Пров Данилыч Лыков, которого я позвал накануне.

Позвал я его по одной причине, и причина эта была не благородная, а расчётливая: Лыков в декабре был против навоза на Гари, был против громко и при людях, и если бы теперь на этом поле вышло что-нибудь хорошее, а его бы там не было, то через год он имел бы полное право сказать, что не видел, как считали. Я к июлю уже понимал, что свидетель, который был против, стоит дороже трёх, которые были за.

Овёс к тому дню стоял в трубке, местами начинал выметывать, и по всему полю было хорошо видно, что вырос он неровно.

Я повёл Гринберга к тому месту, где он вырос лучше всего.

Место это я знал наизусть, потому что ходил туда с мая. Оно лежит в средней части тринадцати гектаров, там, где взлобок понижается к оврагу и где зимой навоз ложился гуще, потому что подводы туда сворачивали и там разгружались чаще. Овёс там стоял выше пояса, ровный, тёмный, и стебель был толстый, и метёлка обещала полную.

Гринберг постоял, посмотрел и пошёл дальше.

— Илья Аронович.

— Да?

— Вы не будете это смотреть?

— Буду. Вместе со всем остальным.

Он посмотрел туда, куда я его повёл, потом на дальний край полосы.

— Начнём с выбранного вами места — и получим выбранный вами ответ. Пойдём поперёк. Точки назначим до счёта.

Точек он назначил по шесть на каждую полосу.

Мерили до половины третьего.

Устроено это было так, и устраивал не я. Гринберг прошёл каждую полосу поперёк, от межи до межи, отсчитывая шаги вслух, и через равное число шагов вбивал колышек; колышков вышло по шесть на полосу, и стояли они не там, где ему хотелось, а там, куда попадал счёт, и в двух местах попали в такую дрянь, что я не выдержал и сказал об этом, и он ответил, что именно потому и хорошо.

В каждой точке клали на землю рамку — две планки, сбитые под угол, — и считали внутри неё стебли. Потом брали высоту в трёх местах рамки, складным аршином, и записывали три числа, а не одно.

Учётчики шли следом. Один считал вслух, второй писал, потом менялись; и всякий раз, когда один называл число, второй его повторял, прежде чем записать, и за четыре часа это повторение сделалось таким привычным, что к обеду его повторяли уже все, включая меня.

Считали стебли на квадрате, промеренном рулеткой, и высоту брали в трёх местах квадрата, и всё это писали два учётчика в две тетради независимо друг от друга, чтобы потом сличить.

Числа вышли такие, что радоваться было нечему и огорчаться тоже.

На удобренной полосе овёс шёл гуще и выше прочих, и по средней высоте она была лучшей из трёх; но разброс между шестью точками у неё был вдвое больше, чем у любой другой, и худшая точка дала едва больше половины лучшей. Такая полоса, если считать по одному месту, покажет что угодно: подойди к оврагу — и она в полтора раза лучше соседей, отойди к верхнему краю — и она им ровня, а в одном месте и хуже.

Отдельно записывали то, чего в тетради не предусматривалось: полёгшие места, проплешины и всё, что не овёс. Для этого Гринберг завёл на каждой странице поля, и поля эти к обеду оказались исписаны гуще, чем сам счёт, и там-то, в полях, и стояло всё, что мы к вечеру узнали.

На пяти гектарах без навоза стояло ровно и небогато, и разброс между точками был самый малый из трёх, и я, глядя на эти шесть чисел, подумал впервые за лето, что ровность сама по себе есть свойство, о котором в отчётах не пишут, а зря: с ровного поля ты знаешь, что возьмёшь, а с пёстрого не знаешь до самых весов.

На соседних пяти, отвальных, стояло почти как на пяти без навоза, чуть лучше в двух точках из шести и чуть хуже в одной.

Учётчики сличили тетради у меня на глазах. Разошлись они в двух точках из восемнадцати, и оба раза не в счёте стеблей, а в высоте, и оба раза разница была в вершок. Пересчитали, записали среднее из двух.

Лыков всё это время ходил за нами и до самого обеда не проронил ничего. За обедом, разломив хлеб, он произнёс одну фразу:

— Значит, всё-таки мерите.

Я не понял и переспросил.

— Мерите, а не смотрите. Я думал, приедет учёный человек, походит по хорошему месту и напишет, что хорошо.

А сорняк лежал не там, где я его высматривал.

Готовился я, признаться, к обратному. Я всю весну готовился к тому, что мне предъявят сорняк на невспаханных полосах: это первое, что говорят всякому, кто не вывернул пласт, и говорят справедливо, потому что оборот заваливает семя вглубь и оттуда оно не всходит.

А вышло, что хуже всех заросла удобренная полоса.

Не на четверть хуже. Втрое.

Осот, лебеда, марь, и полосами — там же, где овёс стоял гуще, то есть в тех самых местах, куда зимой сворачивали подводы.

Я стоял над этим местом и не понимал ровно ничего.

— Илья Аронович. Отчего?

— Оттого, что вы возили навоз со двора. Прямо со двора, зимой, не выдержав его.

— И что?

— Свежий навоз тоже сеет. — Он присел и разгрёб ладонью землю. — Скотина съела сорную траву, а часть семян вышла живой. В куче навоз греется, там их остаётся меньше. Ваш из двора ушёл прямо в поле.

— У нас его вывозили сразу, потому что двор было не разгрести.

— Я знаю. Я не в упрёк. Я объясняю, что вы видите.

И вот тут я и понял, во что мы с этой Гарью упёрлись, и понял окончательно, и понимание было холодное.

Тринадцать гектаров навоз получили. Пять не получили. Обе полосы обработаны одинаково — без оборота. Значит, разницу между ними даёт навоз, и только он: и прибавку в росте, и сорняк.

А способ обработки сравнивать не с чем. Потому что единственное поле, вспаханное иначе, — соседнее, отвальное, — навоза тоже не получало, но оно ещё и лежит на другом месте, с другой историей, и что там от способа, а что от места, не скажет никто.

— Значит, про способ мы ничего не узнаем.

Гринберг выпрямился и отряхнул ладони.

— Кое-что узнаем. Только не то, что вы хотели.

Протокол писали четырнадцатого, за столом в полевом стане, втроём: Гринберг, я и Лыков.

Я разложил зимний черновик. В первой строке стояло: «проверка системы обработки почвы без оборота пласта на дерново-подзолистых почвах хозяйства».

Гринберг зачеркнул слово «системы».

— Его не будет.

Я потянул лист обратно. Он удержал угол карандашом и подчеркнул три числа: тринадцать, пять и ещё пять.

— На тринадцати навоз. На пяти его нет. Обработка одна. Здесь вы сравните навоз.

На полях черновика он написал: «Влияние навоза и обработки не разделено».

Потом поставил ниже: «Повторностей нет. Один сезон».

Соседние пять гектаров он обвёл, но стрелки к Гари не провёл.

— Отвальная полоса лежит в другом месте и жила до нас своей жизнью. Чистым контролем её не называем.

Третья строка легла под второй.

Я переписал заголовок: «Проверяется преимущество обработки без оборота пласта…»

Карандаш Гринберга прошёл по слову «преимущество».

— Тогда что оставить?

Он подвинул мне лист с тремя оговорками.

Я написал набело: «Проверяется, не повлёк ли отказ от оборота пласта при осенней обработке снижения урожая на участке Гарь по сравнению с обычной отвальной обработкой соседнего поля; навоз внесён только на 13 из 18 га; повторностей нет; соседняя полоса не является чистым контролем; наблюдение ведётся один сезон».

Лыков прочёл, ведя пальцем по строке.

— Длинно.

Гринберг снял очки, протёр их краем рубахи и вернул мне лист.

— Это я подпишу.

Слово «система» осталось на зачёркнутом черновике.

Дальше сверили числа: Гарь — восемнадцать гектаров, тринадцать с навозом и пять без; навоза вывезено триста сорок тонн; соседняя отвальная полоса — пять гектаров, в площадь Гари и в её урожай не входит.

— Соседние пять куда писать? — спросил Лыков.

— Отдельной графой, — сказал Гринберг. — Не прибавлять ни к тем тринадцати, ни к этим пяти.

Я положил рядом два чистых листа и переписал текст дважды, строка под строкой. Лыков придвинул к себе первый экземпляр, но читать начал не с заголовка. Он сверил на обоих листах восемнадцать гектаров, потом тринадцать и пять, потом соседние пять. На трёхстах сорока тоннах остановился.

— Это откуда?

— Из нарядов на вывоз.

— Тогда так и пиши. Не просто вывезено, а по нарядам.

Гринберг молча подал мне перо. В оба экземпляра вошли ещё три слова: «согласно полевым нарядам». Лыков снова свёл листы краями и прочёл оговорки по одной. На этот раз он не сказал, что длинно.

Под строкой для вывода оставили место. Не пустую графу с обещанием будущей победы, а место для трёх раздельных весов и для вывода, который придётся писать после них. Гринберг провёл поперечную черту, чтобы до уборки туда ничего не вписали.

Подписали втроём.

Второй экземпляр Гринберг придвинул Лыкову.

— Вы были против?

— Был.

— Тогда этот храните у себя.

Лыков взял лист, но не сложил.

— А то, что я был против самой Гари, здесь останется?

— В протоколе правления, — сказал я.

— Значит, бумаг теперь две.

— И обе ваши.

Он ещё раз посмотрел на наши подписи, сложил свой экземпляр вчетверо и убрал за пазуху. Зачёркнутый черновик остался у меня на столе. Когда ветер приподнял его за угол, Лыков прижал лист ладонью, пока я не положил сверху чернильницу.

Порядок уборки утверждали шестнадцатого и семнадцатого.

Порядок такой. Три полосы убираются раздельно. Между ними оставляются нескошенные разделительные ленты в сажень. Каждая полоса обмолачивается отдельно. Вес берётся дважды: сырой, сразу с поля, и чистый амбарный, после досушки.

Разделительные ленты Гринберг потребовал в сажень, и потребовал не для красоты.

— Комбайн на повороте роняет. И на въезде забирает лишку. Если полосы стоят вплотную, то у вас на границе перемешается овёс с обеих, и вы этого даже не увидите. Сажень — это чтобы перемешалось нескошенное, а не ваш счёт.

Ленты потом скосили руками и обмолотили отдельно, и вышло с них девять центнеров, и куда их отнести, мы решали втроём, и отнесли никуда: записали отдельной строкой как смешанное и в счёт полос не поставили.

— Зачем дважды? — спросил Кузьмин.

— Затем, что сырое зерно весит по-разному в зависимости от того, в какой день его свесили. А чистый вес — после досушки, когда он перестанет падать. Ждать этого в поле никто не будет. Значит, пишем оба и указываем, какой есть какой.

Гречко я поймал по телефону из сельсовета в тот же день.

Разговор был короткий.

— Пал Палыч. Гарь надо убирать тремя заходами. Восемнадцать гектаров и пять соседних.

— Малыми полосами?

— Малыми.

Он помолчал.

— Ты понимаешь, что это по выработке?

— Понимаю.

— Комбайн на такой нарезке даёт вдвое меньше. — Слышно было, как он двигает что-то по столу. — Ты у меня в графике стоишь на уборку с пятнадцатого августа. Если я тебе это дам, ты своё окно съешь и вылезешь на два дня в чужое.

— В чьё?

— В своё же. Обычное поле уберёшь на два дня позже. И если в эти два дня пойдёт дождь, ты сам будешь знать, кого благодарить.

Я взял два дня.

Пункт четвёртый протокола записали в тот же вечер: «Уборка производится раздельно по трём полосам, малыми проходами, с разделительными лентами; потеря производительности принята колхозом; взвешивание двойное».

Оплатили мы, стало быть, заранее: временем, выработкой и двумя днями, которых у нас не было.

Ленты отбивали в тот же вечер.

Делали это шнуром и колышками, вдоль всей длины полос, и колышков ушло сорок два. Кузьмин обстрогал верхушки и обжёг, чтоб не сгнили до августа.

Сажень мерили не на глаз. Гринберг привёз складную сажень, деревянную, и оставил её у нас до уборки.

— Егор Кузьмич. Вернёте.

— Верну.

— Не мне. В МТС, в кладовую, под расписку.

Второй прополки картофеля я боялся с двадцать восьмого июня, когда Стожаров назначил срок.

Прошла она с десятого по четырнадцатое, и прошла потому, что Дарья Пахомовна десятого числа вызвала долг.

Двести тридцать два. Аграфена Павловна отдала их день в день: девять человек своих и подростки, четыре дня, и в обеих книгах против записи от восьмого июня появилась вторая запись — о возврате, с числом и с двумя подписями.

Считали часы по отработанному, как постановили в июне.

По дневным записям долг закрылся ещё до конца четвёртой смены. Всё сверх двухсот тридцати двух часов Дарья брать отказалась.

— Долг — двести тридцать два. Больше не пиши.

— А эти?

— А эти её, льняные. Пусть у себя и пишет.

Так и записали: двести тридцать два в закрытие долга, остальное — обычной работой по общей ведомости.

Никто мне об этом не докладывал. Я узнал в субботу, семнадцатого, когда сводил книги.

Домой я вернулся семнадцатого в девятом часу.

На столе, придавленный солонкой, лежал конверт.

Обратный адрес был написан химическим карандашом и расплылся, но читался: Кустанайская область.

Конверт я вскрыл не сразу.

Есть у человека такая повадка, которую он за собой замечает поздно и всю жизнь потом за неё стыдится: чем важнее то, что лежит перед ним на столе, тем больше он находит дел, которые надо сделать до этого. Я снял сапоги и поставил их к печке, хотя за окном стояла сушь и грязи на них было ровно столько, сколько бывает на сухой дороге. Я вымыл руки над лоханью и вытер их полотенцем, потом сходил в сени за кружкой, которая и в кухне была, налил воды и поставил её рядом с конвертом, и вода эта простояла нетронутой до полуночи.

Дома в июле в девятом часу ещё светло, и лампу мать зажгла не для света, а по привычке к вечернему делу, которое без лампы почему-то не идёт. Нюрка спала за перегородкой, и спала она с той тяжестью, с какой спят подростки после дня в поле, — я заглянул к ней, увидел, что ладони у неё лежат поверх одеяла и в ссадинах, и не стал её будить, чтобы сказать, от кого письмо.

Мать в это время сидела у окна и штопала чулок, и лампа стояла между нами, и я, обходя стол, заслонил ей свет.

— Егорушка. Ты сядь уже.

Я сел.

Конверт был обыкновенный, серый, с наклеенной прямо поверх бумаги маркой, и по правому нижнему углу шла полоса грязи, засохшая ещё в дороге. Адрес наш был выведен старательно, буква к букве, а вот обратный писали второпях и химическим карандашом, и его развезло от какой-то влаги, так что областное название читалось, а название совхоза приходилось угадывать.

— Мишкина рука, — сказала мать, не отрываясь от чулка.

Я не спросил, откуда она видит с четырёх аршин руку, которой не видела с марта. Мать всю жизнь опознавала людей по вещам раньше, чем по лицам: по шапке в сенях, по стуку, по тому, как ставят вёдра.

— Ты ел?

— Ел.

— Ты не ел. У тебя картошка в чугунке как была, так и стоит.

Я сказал, что поем потом, и потянул конверт к себе, и мать отложила чулок.

— Егорушка. У Дроздовых письмо было.

Я отодвинул кружку.

— Когда?

— В пятницу. Аксинья на ферму приходила и рассказывала. Второй лист даже приносила показать, там про землянку написано, как они её рыли.

В пятницу — это было девятое. Восемь дней разницы.

Аксинья Дроздова носила этот второй лист в кармане фартука всю неделю и показывала его на ферме всякому, кто спрашивал, и мать моя, стало быть, читала про землянку раньше меня и ничего мне про это не сказала, — а не сказала потому, что письма своему сыну ждала со дня на день и не хотела торопить.

Я сидел и считал эти восемь дней, и считал, разумеется, не почтовое расстояние, которое у обоих писем было одинаковое. Мишка сел писать матери сразу, а мне садился восемь дней. Или сел в тот же вечер, написал и не отправил, а потом дописывал и переписывал, и в этом было бы даже хуже.

Всё, что мне было нужно от этих четырёх страниц, помещалось в одно слово, и слово это было — число.

Двадцатого марта у меня в тетради записано, что две машины отправлены, и приписано под записью, что вернуть их надо к уборке, и с той поры весь мой год стоял на этой приписке, как изба стоит на четвёртом углу, которого не видно из горницы. На ней стоял расчёт весенних окон, потому что окна я брал скупо и без запаса, зная, что осенью машин будет больше, чем весной. На ней стоял отказ от корректировки плана в апреле, когда Стожаров предлагал снять сто тридцать гектаров, а я отказался публично и велел занести отказ в протокол. На ней стояли, наконец, те два дня, которые я взял у собственного поля тремя днями раньше, соглашаясь убирать Гарь малыми проходами: я тогда посчитал в уме, что два дня у меня есть, и посчитал их из того же четвёртого угла.

Мне не нужно было от Мишки ни описаний, ни поклонов, ни того, как они живут. Мне нужно было число месяца и слово «выйдут» — или хотя бы слово «обещают».

Мать больше ничего не сказала. Она подвинула лампу ко мне, взяла чулок обратно и села так, чтобы свет падал на письмо, а не на неё.

Я взял с полки кухонный нож и разрезал конверт по самому краю, вдоль, стараясь не задеть адреса.

Прочитал я его два раза подряд и по-разному.

В первый раз я его не читал, а искал. Я вёл пальцем по строчкам и цеплялся глазом за числа, и всякое число сперва принимал за то самое, а оно оказывалось то размером землянки, то днями в больнице, то номером участка. Так человек шарит рукой в темноте по знакомой полке и берёт не то. Дошёл до подписи, ничего не нашёл и начал сначала.

Второй раз я прочёл его как письмо.

Письмо было на четырёх страницах, исписанных с обеих сторон, и первая страница ушла на поклоны.

Он кланялся мне, матери моей Прасковье Тимофеевне и Нюрке отдельно, и Нюрке было писано, чтоб училась и не задавалась, и это было единственное место, где он пошутил. Дальше пошло про дорогу, и про дорогу он написал коротко, четырьмя строчками: ехали долго, на станции выгружались двое суток, снег ещё лежал полосами.

Потом пошло про жильё, и вот тут он развернулся.

Жили сперва в палатке, вдесятером, и палатку в апреле дважды валило ветром, и второй раз ночью, и они её ставили в темноте, придерживая брезент спинами. Потом рыли землянку. Рыли сами, после смены, восемь человек, и он расписал её всю, с размерами: три сажени на четыре, накат в два ряда, между рядами земля, печку сложили из железной бочки и вывели трубу через торец. Написал, что по швам крыша течёт и что зимовать в ней не придётся, потому что дома обещают к ноябрю, и это «обещают к ноябрю» он подчеркнул двумя чертами, и я не понял, чего в этих чертах больше — веры или обратного.

Про работу он написал так, как пишет человек, которому не терпится.

Пахали с середины апреля. Первый месяц выходило по четырнадцать часов, потом стали работать в две смены. Дёрн там такой, что лемех садится за смену и точат его через день; корни идут с треском, и трещит так, что за мотором слышно. Он написал, что к первому июля нарезал четыреста шестьдесят гектаров, и приписал: «Егор покажь эту цифру Пал Палычу, пущай посчитает».

Прошлый год у него был четыреста двенадцать. За весь сезон.

Про эту цифру он написал дважды: один раз в строку, другой раз на полях, обведя её рамкой. И просил показать её Гречко.

Больше он за четыре страницы не попросил ничего — ни денег, ни посылки, ни чтобы кому-нибудь что-нибудь передали. Только это: покажи цифру. В марте его взяли по приложению к разнарядке, где против его фамилии стояла выработка за пятьдесят третий год, и он с того дня жил с мыслью, что уехал не сам, а по бумаге, в которой значился первым. И вот он прислал новую цифру, чтобы её увидел тот, кто читал старую.

Дальше три четверти страницы шло про запчасти, и это было самое живое место во всём письме, потому что тут он говорил своими словами и по именам.

Пальцев нет. Вкладышей нет. Ремней вентиляторных нет и не было ни разу с апреля, стоят на самодельных, из транспортёрной ленты, и они рвутся через два дня. Одну машину раскулачили на три, и он написал, какую именно и что с неё сняли, и перечислил семь позиций подряд, и на седьмой у него кончилась строка. Мастерской у них нет. Ремонтируют под открытым небом, на площадке, которую сами же выровняли; над ямой поставили навес из горбыля, и под этим навесом помещается один мотор и два человека, а если дождь, то один.

И там же, в этом перечне, стояло единственное место, где он меня благодарил:

«А вороток твой тут один на всю площадку. Ходит по рукам, ей-бо. Я на нём напильником свои буквы набил, а то уведут».

Про людей он написал в конце третьей страницы.

Никита Сазонов работает на прицепном, здоров. Сергей Плахин здоров тоже, и жене его кланяется. Всеволод Гущин в мае болел и лежал в райцентре восемнадцать дней, потому что на точке фельдшера нет и врача нет, и возили его туда полтора часа на полуторке. Из их землянки к июлю уехали двое, оба не наши, и он назвал их по именам и по прежним местам, и добавил, что зла на них не держит и что «тут не всякий может, тут выходит по-разному».

А про машины было пять строк, и стояли они между землянкой и людьми, безо всякого отдельного места, как ставят то, что для пишущего давно решено.

«Машины наши обе на ходу. Двадцать восьмая тянет лучше, у тридцать первой греется на длинном гоне. В апреле приезжал человек из области и переписывал номера в книгу совхоза, и наши переписал, я сам при этом стоял и держал ему фонарь. Про то чтобы обратно тут разговору нету. Ты, Егор, если считал на них, то не считай».

Я прочитал эти пять строк раз, потом другой, потом прочитал их вслух — не для матери, а потому что глазами они не давались.

«Ты, Егор, если считал на них, то не считай».

Он и не думал, что сообщает новость. Для него это было делом апреля, стёршимся за три месяца, — так, между прочим, поминают старую починку.

Четвёртая страница была снова про хлеб. Хлеб у них поспевает в августе, первый, и ссыпать его некуда, элеватора нет и складов нет, и тока делают прямо на земле, обкашивают, ровняют и трамбуют. Он написал, что ему это не нравится, и написал почему: «земля возьмёт низ, а верх возьмёт дождь».

И подпись.

«Твой друг Михайла Дроздов».

Заявления он не упомянул.

Он просил меня в марте, у крыльца, забрать его заявление из личного дела, и я тогда не ответил ни да, ни нет, потому что права такого у меня не было и объяснять это ему было незачем. За четыре страницы и четыре месяца он не спросил ни разу. Только в самом конце, после подписи, стояла приписка мелко: «Матери моей скажи что я тут сам».

Я вышел во двор.

Во дворе было темно, и я постоял у поленницы, а потом пошёл к загородке и сказал Нюркиной курице слезть с жерди, потому что жердь качается. Курица слезла. Я вернулся, и мать уже дочитывала письмо сама, шевеля губами, и, дочитав, сложила его по тем же складкам и положила под солонку — туда же, откуда я его взял.

Двадцатого я сел с тетрадью.

Тетрадь эту я вёл с марта, и на странице против двадцатого марта было записано в две строки: два ДТ-54, номера двадцать восемь и тридцать один, отправлены. А ниже, моей рукой, стояла приписка: вернуть к уборке.

Я эту приписку зачёркивал дважды. Первый раз в апреле, второй в июне, и оба раза не зачеркнул — провёл над ней карандашом и не довёл линию до конца. Не знаю, что я тогда себе говорил.

Клавдия Никитична пришла в десятом часу с книгой нарядов.

— Что считаем?

— Уборку.

Считали до обеда.

Зерновой клин к машинной уборке — двести сорок гектаров. Окно наше по графику МТС — с пятнадцатого по двадцать седьмое августа, тринадцать дней, одна машина. По прошлому году за такой срок машина брала около двухсот гектаров.

Значит, сорок оставались на второе окно, конец августа.

Значит, оставались.

— Гарь, — сказала Клавдия.

Гарь у нас теперь убирается тремя заходами, малыми проходами, с разделительными лентами. Двадцать три гектара, считая соседнюю полосу. Гречко сказал прямо: выработка вдвое меньше. Двадцать три гектара берут время сорока шести.

Я пересчитал.

Машиной выходило сто семьдесят семь. Остаток — шестьдесят три.

Не сорок. Шестьдесят три.

С той же запиской я послал и вторую бумажку, отдельную.

На ней было переписано моей рукой: «М. Дроздов, Кустанайская обл. К 1 июля — 460 га подъёма целины. Просил показать вам».

Больше я не написал ничего. Ни от кого, ни зачем.

Записку Гречко я отправил в тот же день с Пестовым, и ответ пришёл двадцать второго, на обороте моей же бумаги, четырьмя строками:

«Второе окно 28.08–02.09 распределено 18 июня по заявкам. Взяли Никольское и Кирова. Ваша заявка не поступала. Жатки и молотилку возьму, но в хвост. Скажу второго августа. Гречко».

Бумажка про Мишку вернулась тоже. Гречко не написал на ней слов.

Он написал на ней счёт.

«Апр. 15 — июль 1 = 78 суток. 460: 78 = 5,9 га в сутки. По моей зоне лучший за прошлый год — 3,1. Гречко».

И ниже, уже словами, две строки:

«Скажи ему: за такую выработку машину кладут за два сезона. Пусть бережёт. Второй ему там не дадут».

Я эту бумажку сложил и убрал в тетрадь.

Мишке нужно было, чтобы цифру увидел тот, кто читал старую. Цифру увидели. Только увидели в ней не то, чего он ждал: не человека, который стоил приложения к разнарядке, а машину, которую положат за два сезона.

Я тогда подумал, что перепишу ему в ответ одни цифры, без последних двух строк.

Переписал всё.

Восемнадцатое июня.

В июне я косил, ставил перегородку, отбивался от проверки и получал срок на вторую прополку. Заявок в МТС я не подавал, потому что заявлять было незачем: к концу августа у меня по расчёту стояли две машины.

Их не приходило.

Они не приходили с апреля, с того дня, когда человек из области переписывал номера в книгу совхоза, а Мишка стоял и держал ему фонарь.

Клавдия положила линейку на страницу.

— Егор Кузьмич. Две строки.

— Какие?

— Вы знаете какие.

Я подвинул ей тетрадь.

Она перечеркнула обе строки по линейке, одним движением каждую, и не тронула приписку. Потом посмотрела на неё и перечеркнула и приписку тоже, и поставила справа дату: 22.VII.54.

И всё. Ни одного слова.

Себе я к тому часу сказал уже всё.

Дальше пошёл счёт, и счёт был простой.

Шестьдесят три гектара овса и ячменя позднего сева убираются конными жатками и вручную. Жаток у нас две, обе требуют ремонта, и ремонт теперь в хвосте. Людей на эти шестьдесят три гектара надо брать в конце августа, то есть в лён.

Жатки Кузьмин осмотрел двадцать второго и к вечеру принёс список.

У первой сработаны пальцы и лопнул кронштейн мотовила. У второй хуже: полотно гнилое по всей длине, и ножи в двух местах правлены столько раз, что править больше нечего. Полотно и ножи в кузнице не делают. Полотно и ножи — из МТС, и МТС теперь берёт нас в хвост.

Клавдия Никитична посчитала людей.

На шестьдесят три гектара вручную по нашему же плану выходило сорок человек на двенадцать дней. Сорока свободных людей у нас в те дни нет. В те же дни льняное звено берёт руками свои тридцать шесть — руками потому, что теребилка одна на район и до нас не дойдёт, — и берёт их поимённо, под расценку, объявленную в мае и записанную в три книги.

Значит, кто-то из двух работ будет делаться хуже. Выбирать буду я.

Двадцать третьего на наряде я сказал вслух то, что до тех пор говорил только тетради: машины из Кустанайской области не вернутся ни к уборке, ни к зиме, и рассчитывать на них перестаём с сегодняшнего дня.

Бабы этого не поняли, потому что для них две машины были в марте и в марте кончились. Поняли трое: Кузьмин, Пестов и Лыков.

Кузьмин спросил про жатки. Я сказал: в хвосте.

Пестов спросил, кому косить.

— Считаем к первому.

Лыков промолчал и только развернул шапку и свернул её обратно.

Потом всё-таки сказал, уже в дверях:

— В марте ты говорил — вернутся.

— Говорил.

— Ну вот и всё, что я хотел.

Он не попрекал. Он ставил метку, как ставят зарубку на косяке: было сказано тогда — вышло так.

Я эту зарубку записал себе сам, вечером, в ту же тетрадь. Внизу страницы, под перечёркнутой припиской: «Сказано на правлении 20.III, при всех. Вышло иначе. Записал сам, чтобы не забыть, что говорил при всех».

А вечером двадцать четвёртого я сел писать ответ.

Написал я его коротко, страницу с небольшим, и большую часть страницы занимало домашнее: что мать здорова, что Нюрка ходит в поле с подростками и руки у неё в ссадинах, что рожь ничего, что вороток я сделаю второй, если будет чем. Про заявление я не написал ни строчки, потому что писать про него значило бы напомнить, а не напоминать было единственное, что я мог для него сделать.

Спросил я одно, в самом конце, и спросил прямо:

«Мишка, напиши, что у вас будет с машинами зимой. Ставят их к вам на ремонт на месте или гоняют куда. И если на месте — то в чём».

Двадцать пятого я переписал уборочный план набело.

Первой строкой в нём стояло:

«Гарь убрать раздельно, даже если остальное придётся оставить позже».

Девятого августа я поехал в МТС за жаткой.

Ремонт нам Гречко дал вторым августа, как и обещал, и взял обе; первую отдавали девятого, вторую обещали к пятнадцатому. В кармане у меня лежал переписанный набело уборочный план, тот самый, где первой строкой стояла Гарь, и лежал он там уже две недели, и я его никому не показывал, кроме Клавдии Никитичны и правления.

Во дворе МТС стояла наша жатка, и полотно на ней было новое — светлое, с непотёртыми планками, — и по этому светлому пятну её было видно от самых ворот. Гречко вышел из мастерской в брезентовом фартуке, ткнул пальцем в мотовило и сказал, что кронштейн сварили, но сварили по живому, и что если я на нём буду ходить вкруговую по кочкам, то он у меня лопнет второй раз и уже насовсем. Полотно он записал в акт отдельной строкой и цену назвал вслух, не глядя в бумагу.

Вторую жатку он держал в дальнем углу разобранной, и ножи её лежали на верстаке в ряд, как раскладывают то, что ещё не решили — править или списывать.

Я спросил, будет ли она пятнадцатого, и он ответил, что рама будет, а ножей не будет.

Он взял с верстака один и повернул его ко мне лезвием к свету, и по лезвию шла волна: его правили столько раз, что кромка ушла внутрь и держаться на ней стало нечему.

— Новых у меня нет и до октября не будет. Хочешь — правь у себя, Кузьмин у тебя правит. Возьми все двенадцать и правь: он тебе из них соберёт восемь.

Я взял их в мешковину и увёз в тот же день, и Кузьмин потом сидел над ними четыре вечера и собрал не восемь, а семь, и седьмой я потом ставил только на ровное. Но это уже сентябрь.

А тогда мне было важно другое: восемь ножей — это не жатка. Восемь ножей — это шестьдесят три гектара, которые я в июле записал брать руками, и они от этих ножей не убавлялись ни на гектар.

А у конторы стояла районная полуторка.

Стожаров вышел на крыльцо раньше, чем я слез.

— Егор Кузьмич. Хорошо, что вы.

Он был без пиджака, в галстуке. По наряду так не приезжают. Он придержал мне дверь и не пошёл первым, и этого было довольно: разговор будет долгий.

В конторе за столом сидел Гринберг, разбирая какие-то сводки, и не поднялся.

— Илья Аронович, вы кстати. Я прочту.

И прочёл, не садясь и держа лист на отлёте, как держат не своё.

Читал он с половины листа, отпечатанного на машинке через один интервал, и читал ровно, без выражения, как читают то, что перечитывали. Смысл был такой: с седьмого августа в селе Мальцево Курганской области идёт всесоюзное совещание по изучению и распространению методов работы известного полевода; работать будет до десятого; съехалось больше тысячи человек.

Он дочитал, сложил лист вчетверо и убрал.

— Вопрос у меня простой. Есть у нас в районе что-нибудь такое?

Гринберг снял очки и стал протирать их полой.

— Смотря что вы называете «такое».

— То, что там обсуждают.

— А что там обсуждают, вы знаете?

Стожаров помолчал ровно столько, сколько молчит человек, проверяющий, не поймали ли его.

— В сообщении сказано: новая система обработки почвы и посева.

— В сообщении сказано название, — Гринберг надел очки. — А доклада вы не читали. И я не читал. И в области его никто не читал: совещание идёт третий день и кончится завтра. Книги тоже нет. Строго говоря, у нас на весь район нет ни одной страницы текста.

— Но система существует.

— Существует. И я вам её перескажу, поскольку слышал о ней раньше вашего сообщения, от людей, а не из бумаги, и потому пересказываю как слух, а не как источник.

И пересказал в четырёх фразах: глубокое безотвальное рыхление, раз в четыре-пять лет, на чернозёме Зауралья, а в промежутках между этими годами — ежегодная мелкая поверхностная обработка.

— Так. А у нас?

— А у нас дерново-подзол, и слой гумуса двенадцать сантиметров, и восемь лет по четыре центнера. И мы на восемнадцати гектарах один раз осенью не вывернули пласт. Один раз. Один год.

— Это то же самое?

— Это не то же самое даже приблизительно.

Стожаров вынул тетрадь в клеёнчатой обложке.

Тетрадь эта у него маленькая, в четверть листа, и он держит в ней то, чего нет в папках, — я знал про неё с апреля, и всякий раз при её появлении со мной делалось то же, что бывает с человеком, при котором пишут не под диктовку. В июне, на проверке, он её достал и не записал ничего. Я это запомнил и полтора месяца считал за хороший знак.

— Название участка?

— Гарь. Дальний клин.

— Гектаров?

— Восемнадцать. Плюс соседнее поле, пять, отвальное, для сравнения.

Он записал, повторив число вслух, и подчеркнул его.

— Илья Аронович. Ещё раз. Совпадает или не совпадает?

— Не совпадает. — Это вышло у него ровно, без нажима, и он тут же прибавил то, что я потом вспоминал весь август: — Всеволод Игнатьевич, вы прочли адрес. Курганская область, Шадринский район. Посмотрите на него ещё раз и найдите там что-нибудь похожее на нас.

Стожаров посмотрел, кажется, действительно.

— Зауралье.

— Зауралье. Чернозём и сухо. У нас дерново-подзол и мокро.

— Понял.

Он закрыл тетрадь и убрал её во внутренний карман, и по тому, как он её убирал, было видно, что записанное он оттуда не вычеркнет.

— Сводку по району я повезу в сентябре, — это он бросил уже в дверях. — Там будет графа по новым приёмам обработки. Пустой я её не повезу.

Жатку я увёз в тот же день, на двух подводах: саму на передней, полотно и снятое мотовило на задней, — везти её собранной по нашей дороге Гречко не велел.

Дорогой я успел передумать много и додумался до малого.

Думал я не о совещании и не о Стожарове, а о том, что за весь разговор ни разу не открыл рта по существу, и что защищал Гарь не я. Меня в этом разговоре не было. Была бумага, был слух и был человек, который умеет отличать первое от второго.

И ещё я думал, что первый раз за год мне выгодно то, чего я весь год боялся.

Ощущение это стоило запомнить, и я его запомнил: оно оказалось верным признаком беды.

Одиннадцатого Стожаров приехал в Кулиги с районным бланком. Строка опытного участка была отчёркнута красным карандашом.

— Срок за вами, — сказал он.

Клавдия Никитична положила рядом пять прежних листов.

— Остальные сданы.

— Я не про остальные.

Я развернул бланк к себе.

— Урожая на Гари ещё нет. До весов цифры не дам.

— Цифры я не просил. — Стожаров выровнял край бланка по столу. — Пустую строку в район не повезу.

На этом мы и остановились. Он не требовал написать урожай, которого нет; я не мог дать ему формулировку, которую потом примут за урожай.

Гринберг приехал к обеду. Я позвал его накануне.

Он прочёл название строки, перевернул бланк и спросил у Клавдии карандаш.

— Официальной оценки урожая до взвешивания я здесь не дам. Могу записать только осмотр.

На обороте он написал дату и три наблюдения: удобренная полоса стоит гуще; колос на ней развит лучше; засорённость сильная. Ниже приписал: осота, лебеды и мари примерно втрое больше, чем на двух соседних полосах; причина связывается с невыдержанным навозом и уже отмечена в протоколе от четырнадцатого июля. Последней строкой: «Численная оценка урожая не производится до раздельного взвешивания».

Потом расписался.

Стожаров прочёл оборот.

— В строке что ставить?

Гринберг подвинул ему бланк.

— «Осмотрено. Запись на обороте». Если берёте лист целиком.

Стожаров вписал эти четыре слова. Красную черту не стёр.

— Остальные культуры покажите.

Клавдия дала ему пять прежних сводок и книгу. Он сверил рожь, общий овёс, ячмень, картофель и остановился на льне.

— Здесь было «удовлетворительно». Теперь «хорошо».

Клавдия раскрыла книгу на двадцатом июля. Возле даты стоял дождь и запись о состоянии льна после него. Стожаров сверил обе строки и перевернул страницу обратно.

Я принёс июльский протокол Гари.

В нём оставались три ограничения: навоз и способ обработки не разделены; повторностей нет; соседняя полоса не является чистым контролем. Следом шёл порядок раздельной уборки и двойного взвешивания. Три графы урожая — тринадцать гектаров, пять гектаров и соседние пять — были пусты.

— Вес когда? — спросил Стожаров.

— После двадцать третьего, — сказал я.

Он посмотрел на первую подпись.

— Ваша?

— Моя, — сказал Гринберг.

— А графы пока так и останутся?

Гринберг закрыл колпачок своей ручки.

— Пока не взвесим — останутся.

Двенадцатого меня вызвали в райком.

Ехал я с двумя экземплярами: тем, что оставался у меня, и вторым, который сделала Клавдия Никитична от руки за вечер: машинистки у нас нет, а копировать чертёж таблицы под копирку с двух сторон она отказалась.

Кабинет у Стожарова маленький, окно во двор, стол поперёк, на столе три папки и чернильный прибор с одной непустой чернильницей.

Он взял мою копию, положил перед собой и достал штемпель.

Штемпель был обыкновенный, деревянный, с наборными цифрами в железной рамке, и Стожаров сперва выставил на нём число, перебирая колёсики ногтем большого пальца и проверяя каждое на свет, а уже потом прижал его к подушке — дважды, подушка была подсохшая, — и поставил оттиск в левом верхнем углу, ровно, отступив от края на палец. Оттиск вышел бледный по нижнему краю. Он посмотрел на него, но переставлять не стал, обмакнул перо и вписал в пустое поле номер, и цифры этого номера были крупнее и чернее всего, что стояло на листе, включая три наши подписи.

Он сделал это при мне, не отворачиваясь, и делал не быстро.

Я смотрел, как на моей бумаге появляется чужая цифра, и в эту минуту со мной случилось то, чего я не ждал и о чём после жалел, что не сумел никому объяснить: лист вдруг встал передо мной со стороны и издалека — вещью, которая уже много лет лежит в чьей-то папке и которую кто-то когда-нибудь достанет по совершенно другому поводу. С этой минуты он перестал быть моим. Свой экземпляр я могу порвать у себя дома хоть сегодня вечером, и от этого не изменится ровно ничего, потому что у него она останется, с номером и с датой, и достать её оттуда я не смогу ни просьбой, ни объяснением, ни правотой.

— Всеволод Игнатьевич. Что с ней дальше?

— Приложением к сентябрьской сводке. В область.

Он подул на оттиск и придвинул к себе папку.

— Заверенной?

— Уже.

Я посмотрел на бледную дату.

— В июне тетрадь у вас осталась пустой.

— Заметили.

— Заметил.

Стожаров расправил тесёмки, хотя они и без того лежали ровно.

— Тогда писать было нечего. Теперь есть.

— Поэтому берёте мою.

— Она одна на район.

Он затянул первый узел и оставил его слабым.

— А если три цифры выйдут дурными?

— Повезу дурные.

— Хорошими?

— Хорошие.

— Пустыми?

Стожаров проверил узел ногтем.

— Пустых не повезу. Не найду строку я — её приедут искать из области. Тогда выбирать уже будут без нас.

Дверь открылась без стука.

Ярцев вошёл, кивнул нам обоим и остановился у окна, не садясь и не снимая руки с подоконника. Он был в той же гимнастёрке без ремня, в которой я видел его в ноябре, и лицо у него было такое же — лицо человека, который в разговоре торопиться не станет и будет ждать, пока собеседник не начнёт говорить точнее.

— Что тут?

Стожаров объяснил в четырёх предложениях, ровно и без своей оценки, и назвал в этих четырёх предложениях и совещание, и Гарь, и пустые графы, и «засорённость сильная», и я в очередной раз отметил, что докладывать он умеет лучше, чем я говорю.

Ярцев выслушал, сложил ладони домиком и подержал их так.

— А ты сам как думаешь? — спросил он меня.

Вопрос был тот же, что в ноябре, и заданный тем же тоном, и я к нему готовился с ноября, и всё равно ответил не сразу.

— Думаю, что на этом поле мы узнаем одну вещь и не узнаем трёх. И что писать про неё до двадцать третьего числа нечего.

— А после двадцать третьего?

— А после двадцать третьего будет три цифры. Какие — не знаю.

— Не знаешь.

— Нет.

Ярцев отошёл от окна.

— В ноябре я тебе сказал, что спрошу второй раз в августе. Август идёт.

— Помню.

— Взвесишь — приедешь. — Он посмотрел не на меня, а на лист с оттиском. — С цифрами, какие выйдут. Хоть с какими.

И вышел, не притворив за собой двери.

Стожаров положил мою копию в среднюю папку и завязал тесёмки.

— Ещё одно, — это он произнёс уже над завязанной папкой. — На первом взвешивании будет человек от района.

— Зачем?

— Затем, что цифры нет, а порядок вы описали сами и сами подписали. — Он затянул узел. — Значит, район посмотрит, как она получается.

Я вышел на крыльцо.

Было двенадцатое августа, четверг, третий час, и во дворе райкома стояла та же полуторка. Уборка начиналась через три дня. У весов будет стоять посторонний человек, и первую подводу он увидит раньше меня.

Ехал я шагом: мерин с утра был не в себе, да и торопиться было решительно некуда, и всю дорогу от райцентра до поворота на Кулиги — а это одиннадцать вёрст полем, мимо чужой ржи, уже свезённой в суслоны, — я перебирал разговор с конца к началу и всякий раз упирался в одно и то же место.

Место это было не там, где я отказал, и не там, где поставили номер. Оно было там, где Гринберг сказал «я вам её сделаю», а я успел испугаться и открыть рот. Я весь год учился отдавать правило специалистам, и всякий раз, когда доходило до дела, первым моим движением было это правило у них отнять.

Убирать начали восемнадцатого, в среду, в девятом часу, когда сошла роса.

Агрегат ночевал у нас на краю поля. Трактор с прицепным комбайном. На тракторе Аким Шумков, на мостике комбайнёр, оба осташинские. С пятнадцатого они три дня шли по общему клину и взяли сорок семь гектаров. Восемнадцатого их сняли оттуда и поставили на Гарь. Шумков за всю дорогу сказал мне два слова, и оба про горючее.

Порядок был назначен в июле и записан четвёртым пунктом.

Сперва удобренные тринадцать. Потом бункер вытрясти дочиста. Потом холостой прогон. Потом пять без навоза. Опять вытрясти. Потом соседние пять, отвальные.

Колышки стояли с восьмого мая, восемь берёзовых вешек в рост, и за лето их не тронули.

Про то, что бункер придётся вытрясать, комбайнёр узнал у меня на поле.

— Это сколько ж?

— Гринберг говорит, полчаса на раз.

— Полчаса на раз. И вхолостую гонять.

— И вхолостую.

Он сплюнул за борт и посмотрел на Шумкова, а Шумков не посмотрел на него.

Ремнёв стоял тут же.

Это и был человек от района, про которого Стожаров сказал двенадцатого. Парень лет двадцати двух. Кепка, ботинки не по полю, общая тетрадь под мышкой. Звали Костя. Отчества он не называл, а я не спрашивал. Сказал, что ему велено быть при взвешивании и записывать. Больше в первый день не сказал почти ничего.

Пошли в девять.

Первая полоса шла до половины пятого. Овёс стоял высокий и густой. Комбайн брал его тяжело. Два раза вставали из-за забоя, второй раз выгребали руками, вчетвером, полчаса. Возчики стояли в очередь, три подводы. Зерно из бункера шло с трухой и с зелёным. На подводе оно оседало и слёживалось.

В половине пятого дошли до колышка.

И вот тут агрегат не остановился.

Я стоял с той стороны, у весов, и увидел это позже всех: комбайн прошёл вешку и пошёл дальше, в пятигектарную полосу, ровно и не сбавляя, как идут, когда решено идти.

Побежал Кузьмин. Побежал я.

А остановил его Лыков.

Пров Данилыч стоял у самого колышка. Он стоял там с девяти утра и за семь часов никуда не отошёл. Агрегат пошёл мимо, и он шагнул на стерню перед трактором и поднял руку.

Шумков затормозил в трёх шагах.

Комбайнёр перегнулся с мостика и сказал что-то, чего я не расслышал за мотором, и Лыков ответил ему тоже коротко, и оба замолчали.

Я подошёл. Прошли они за колышек метра четыре, не больше.

— Сдай назад, — сказал я.

Сдали.

Кузьмин с двумя бабами сжали эти четыре метра серпами и отнесли в сторону, к лентам, и записали к смешанному.

А Лыков всё это время стоял, где стоял, и когда я к нему повернулся, он свернул шапку и развернул её обратно.

— Оно, конечно, — сказал он, — я против был.

— Были.

— Ну так тем более. — Он посмотрел на колышек. — Если мерить, так мерить.

Бункер трясли трижды за день.

Делается это так. Комбайнёр открывает лючок и выгребает совком. Потом двое лезут наверх и вытрясают остатки руками через горловину. Потом молотилку пускают вхолостую на пять минут. После первого раза комбайнёр набрал со дна горсть и показал на ладони: зерно, полова, две головки осота.

— Вот это, — сказал он, — пошло бы к твоим пяти гектарам.

Горсть была невеликая. С полфунта.

Но на пять гектаров она легла бы вся. А на тринадцати её бы никто не заметил. И весь наш июль стоил бы ровно столько, сколько стоит эта полова.

Неудобренную пятёрку взяли в тот же день, к восьми, и взяли быстро: там и брать было нечего. Соседние пять, отвальные, оставили на завтра.

Назавтра, девятнадцатого, их прошли до обеда. Бункер вытрясли опять, хотя после них трясти было незачем. Вытрясли для порядка, при Ремнёве, чтобы в тетради стояло: трижды.

Ворохи свозили на ток порознь, каждый своей очередью подвод. Между очередями ток подметали. Мели до глины. Весы у нас амбарные, десятичные, с гирями, под навесом, и к ним ведут доски.

Взвешивали при Ремнёве.

Записывал он внимательно. Сперва вес с подводой, потом тару, потом разность. Каждую разность повторял вслух и ждал, пока я кивну.

Сырой вес вышел такой: с тринадцати гектаров — сто семь центнеров и три десятых; с пяти без навоза — двадцать шесть и шесть; с соседних пяти отвальных, взвешенных на другой день, — двадцать четыре и семь.

Ремнёв подчеркнул все три и поставил даты — восемнадцатое против двух первых, девятнадцатое против третьей.

Потом посчитал в столбик на последней странице и посмотрел на меня.

— Восемь с четвертью выходит.

— Что восемь с четвертью?

— На гектар. По первой полосе. — Он показал мне столбик. — Сто семь и три на тринадцать.

Гринберг, приехавший к вечеру, взял у него тетрадь, посмотрел на столбик и вернул.

— Верно посчитано. И считать этого нельзя.

С девятнадцатого по двадцать второе мы сушили.

Про эти четыре дня в книге правления записано одно слово: «сушка». А для меня они стали худшими днями августа, потому что делать в них было решительно нечего, а не делать я не умею.

За эти четыре дня я дважды в сутки ходил на общий клин, где мне решительно нечего было делать, потому что там работали без меня и работали правильно, и всякий раз, придя туда, я стоял у края и считал глазами то, что и так стояло в книге у Клавдии Никитичны, а сосчитав, шёл обратно на ток, где мне тоже нечего было делать, и по дороге между этими двумя местами додумывался до вещей, до которых в рабочее время не додумываются.

Например, до того, что человеку, у которого дело идёт само, полагается быть довольным, а он вместо этого делается несносен и себе, и другим, и что причина тут не в характере, а в устройстве: пока считаешь ты, ошибка твоя, и её можно выправить, а пока считает время, выправить нельзя ничего, и остаётся только ходить.

Ток у нас глинобитный, под открытым небом, с одним навесом на четверть площади. Кузьмин за первый день поставил на нём дощатые перегородки в две доски высотой и разгородил ток на три отделения, и между отделениями оставил проходы в сажень, и по этим проходам никто ничего не носил — носили в обход.

Каждое отделение перелопачивали дважды в день, утром и после обеда, и перелопачивали разными лопатами, и лопаты стояли каждая у своей перегородки, воткнутые в свой ворох.

Работали на току шесть баб и двое подростков, и распоряжалась там не я и не Кузьмин, а Настасья Прокофьевна, которая на всякое дело, где надо не спешить, а не перепутать, годится лучше всех в Кулигах и знает это про себя. Она развела людей по отделениям в первый же день и за четыре дня ни разу их не переставила, и когда одна из баб на третий день перешла со своего отделения на соседнее взять лопату, потому что своя была занята, Настасья Прокофьевна сказала ей три слова, после которых та вернулась и ждала.

В первый же вечер я взял мел и хотел написать на доске три числа, поделённые на гектары.

Гринберг мел у меня отнял.

Отнял он его буквально, вынул из пальцев. Удивил меня при этом не поступок, а то, как это было сделано, — без всякой резкости, как отнимают инструмент у человека, который берётся не за своё дело.

— Егор Кузьмич. Сырое зерно весит воду.

— Я понимаю.

— Не понимаете. Вы сейчас напишете восемь с четвертью, пять и тридцать две сотых и четыре и девяносто четыре, и через месяц эти цифры будут ходить по району, и никакой чистый вес их уже не догонит.

Он положил мел на подоконник, за раму, откуда его надо было доставать.

— Сколько ждать?

— Пока не перестанет.

— Что не перестанет?

— Падать.

Он сел на весовую площадку. Объяснял он в этот раз коротко, потому что дело было простое.

— Лаборатории у вас нет и у меня нет. Стало быть, влажность мы не измерим. Но мы можем взвешивать.

— Что взвешивать?

— Всё. Каждый вечер, в один и тот же час, каждое отделение отдельно. Пока вес падает — зерно отдаёт воду. Когда перестанет падать — отдало.

Он показал на три отделения по очереди.

— И вот тогда, и только тогда, когда он перестанет падать у всех трёх, эти три числа можно поставить рядом.

— А если у одной перестанет раньше?

— Значит, ждём остальных. Иначе сравним сухое с мокрым.

Взвешивали в семь вечера.

Числа по первому отделению я помню наизусть, потому что переписывал их четыре вечера подряд: сто семь и три, сто два и восемь, девяносто семь и шесть, девяносто три и один, девяносто и четыре.

Второе отделение шло так: двадцать шесть и шесть, двадцать пять и четыре, двадцать четыре и семь, двадцать четыре и одна, двадцать три и девять. Третье почти в тот же след, только примерно на два центнера ниже с самого начала и до конца.

Оба они падали медленнее и меньше первого, и это было понятно и без объяснений: воды в них было меньше, потому что и всего в них было меньше, а в первом отделении вместе с зерном лежала ещё и зелень — недозрелые метёлки, стебли сорной травы, всё то, что растёт гуще там, где лежал навоз, и что держит в себе воду дольше самого зерна.

На третий день начали веять.

Веялка у нас одна, ручная, и её перетаскивали от отделения к отделению, и перед каждым перетаскиванием вычищали ситó и короб, и вычищал их всякий раз Кузьмин сам, потому что бабам он этого не доверил.

Отход собирали в отдельные мешки, по мешку на отделение, и мешки Гринберг велел не смешивать и подписать.

С первого отделения отход вышел вдвое против второго и третьего.

Мы высыпали его на брезент, все трое, и разровняли.

В отходе шла полова, шла мелкая невыполненная овсянка, и шло семя: осот, лебеда, марь, и ещё какое-то мелкое, чёрное, которого я не знал. Гринберг сел на корточки и разгрёб ладонью — тем же движением, каким разгребал в июле на поле.

— Вот куда ушла часть вашей прибавки.

— Много?

— Считать будем в понедельник.

Двадцать первого небо испортилось.

Двадцать второго, в воскресенье, с полудня стало парить, и Пестов сказал, что к ночи польёт. Агрегат нам вернули двадцатого и с того числа он опять шёл по общему клину; к вечеру двадцать второго общего клина было убрано девяносто четыре гектара, а стояло сто двадцать три.

Вечером мы свезли все три партии в амбар.

Свезли их порознь, тремя ходками, и в амбаре Кузьмин отгородил им три закрома, и на каждом закроме написал мелом: 13, 5, 5-отв.

Дождь пошёл в первом часу ночи.

Я слышал его лёжа и слушал часа полтора, и за эти полтора часа успел проделать всю ту работу, которую человек в такие ночи проделывает обязательно и без всякой пользы: пересчитал, сколько дней у нас осталось от окна, прикинул, сколько дней уйдёт на просушку валков, если завтра станет ясно, и сколько уйдёт, если не станет; вспомнил, что два дня из этого окна я отдал сам, добровольно, семнадцатого июля, при телефонном разговоре, в котором Гречко прямо предупредил, кого мне придётся благодарить; и наконец додумался до того, что благодарить мне придётся себя, и что делать этого я не стану, потому что отдал их не зря. Три партии стояли под крышей и под замком, а на обычном поле стояло всё остальное, и всё остальное было в десять раз больше.

Двадцать третьего, в понедельник, взвесили чисто.

Приехал Гринберг, приехал Ремнёв на попутной подводе — оба к девяти. Клавдия Никитична принесла книгу. Лыков пришёл сам, никто его не звал.

Веса вышли такие:

Тринадцать гектаров, навоз, без оборота пласта — девяносто центнеров и четыре десятых.

Пять гектаров, навоза не было, без оборота — двадцать три и шесть.

Соседние пять гектаров отвальные — двадцать один и девять.

Клавдия Никитична поделила при всех — сперва на счётах, потом на бумаге, потому что на счётах доли получаются неудобно и она им в дробях не доверяет. Считала она вслух, как считают при свидетелях, и всякий раз называла делимое и делитель прежде частного.

Шесть и девяносто пять сотых. Четыре и семьдесят два. Четыре и тридцать восемь.

Восемь лет это поле давало около четырёх.

Никто ничего не сказал.

У меня в эту минуту было наготове несколько фраз, и все они начинались одинаково, и ни одной я не произнёс, и не произнёс не из скромности, а по расчёту, в котором стыдно признаваться: человек, сказавший «я говорил», отдаёт свою правоту в чужие руки, потому что после этих слов спорят уже не с полем, а с ним. Поле спорить не умеет. Я умею, и потому мне было лучше молчать.

Ремнёв записал все три и переписал деление, и первый раз за неделю у него сделалось лицо человека, который чего-то не понимает.

— Так у вас в среду восемь с четвертью было.

— Было, — сказал Гринберг.

— А теперь шесть девяносто пять.

— Теперь шесть девяносто пять. — Он взял у Клавдии листок. — И вот отсюда, Константин, начинается то, ради чего вас сюда посадили с тетрадью. Смотрите.

Он взял у Ремнёва перо и написал на обороте два столбика, один под другим, и в каждом по три числа.

В верхнем стояло то, что вышло бы по сырому весу: восемь и двадцать пять сотых, пять и тридцать две, четыре и девяносто четыре. В нижнем — то, что вышло на самом деле: шесть и девяносто пять, четыре и семьдесят две, четыре и тридцать восемь.

По верхнему первая полоса была лучше второй в полтора раза с лишним. По нижнему — меньше чем в полтора.

— Разница между этими двумя счётами, — сказал Гринберг, — это вода и сорняк. Воды на всех трёх полосах примерно поровну. А сорняк — нет. Отход с первой полосы вдвое против прочих, и в нём семя. Стало быть, часть прибавки, которую дал навоз, навоз же и забрал обратно.

Ремнёв записал и это, и переписал оба столбика к себе, и, переписав, спросил, какой из них он должен везти в район.

— Оба, — сказал Гринберг. — И надпишите над каждым, какой есть какой. Если повезёте один, то повезёте неправду, каким бы он ни был.

— Теперь главное, и запишите это первой строкой. — Гринберг положил ладонь на листок. — Главный прирост на этом поле дал навоз. Не способ обработки. Навоз.

— А способ? — спросил Лыков.

— А способ вот. — Он показал два нижних числа. — Четыре семьдесят два против четырёх тридцати восьми. Разница есть, и она в нашу сторону, и она маленькая. Настолько маленькая, что я не возьмусь сказать, отчего она: от способа, от того, что поля разные, или от того, что год такой.

— Значит, зря пахали? — сказал Ремнёв.

— Значит, на этом клину не пахать было не хуже. Это всё, что мы узнали. Этого мало для системы и достаточно для одного тонкого подзола.

И прибавил, уже мне:

— Четвёртое ограничение допишем сегодня.

— Какое четвёртое?

— Ленты. Мы вырезали из обеих полос по саженной ленте и в счёт их не поставили, и на этом каждая полоса потеряла по мелочи. Мелочь эта в обе стороны, и я думаю, что она не меняет ничего, но думать и знать — разные вещи, и в бумаге должно стоять то, что мы делали.

Протокол дописали к обеду.

В нём стояло: три чистых веса и три сырых, с указанием, какой есть какой; три деления; отход по отделениям; четыре ограничения; и вывод в две строки.

Вывод был такой: отказ от оборота пласта на участке Гарь снижения урожая по сравнению с соседней отвальной обработкой не повлёк; основной прирост на удобренной полосе связан с внесением навоза; для проверки способа обработки требуется повторение в 1955 году с повторностями и без внесения навоза на всех полосах.

Слова «доказано» в протоколе не было ни разу. Слова «система» тоже.

Подписали втроём.

Я вышел из амбара и пошёл через двор, и на дворе стояла та же самая тачка с отбитым бортом, которую я собирался чинить с мая, и я взял молоток и стал её чинить, и провозился с ней час, и никто ко мне за этот час не подошёл.

Лыков нашёл меня уже на выходе.

— Егор Кузьмич.

— Да, Пров Данилыч.

Он подержал шапку.

— На будущий год делай, — сказал он. — Я мешать не стану.

И, отойдя два шага, обернулся:

— А что ты вообще прав — этого я не сказал.

К вечеру приехала районная полуторка.

Шофёр вылез, спросил меня и передал на словах: завтра к десяти в райком, к Ярцеву.

— Ещё что?

— Ещё сказали: с бумагами.

Дождь шёл всю ночь на понедельник, весь понедельник до полудня и снова с четырёх. На обычном поле у нас стояло сто двадцать три гектара.

В райком я приехал двадцать четвёртого к десяти, как было велено, и приехал с бумагами.

Четырнадцать вёрст до Осташина мы шли два с половиной часа, потому что дорогу за двое суток размыло и на низинах Серко шёл по бабки. Ехал я и смотрел по сторонам, и смотреть было на что: у Никольского за поворотом лежал овёс, полёгший полосами, как ложится хлеб, которому дождь пришёлся на молочную спелость; у заозерских за мостом стояли суслоны, потемневшие снизу и не свезённые; и на всех этих полях, сколько я мог видеть, не работал ни один человек, потому что работать по такой мокроте нечем и незачем, и это было единственное утешение, какое я вёз с собой в район.

Бумаг было три: копия дописанного протокола, лист с двумя столбиками — сырым и чистым, — и записка Гречко от двадцать второго, в которой стояло, что окно наше кончается двадцать седьмого и что продлить его он не может.

Кабинет у Ярцева большой и почти пустой: длинный стол, восемь стульев вдоль стены, сейф, карта района на фанере и на подоконнике две банки с землёй, которых я в ноябре не заметил, а теперь заметил и весь разговор про себя гадал, чья это земля и зачем она тут стоит.

Сам он сидел не за столом, а сбоку от него, у окна, и стол между нами оказался пустым.

Я положил бумаги на пустой стол, стопкой, протоколом вверх.

Он посмотрел на них, не притрагиваясь, и отодвинул к краю двумя пальцами — не резко и не пренебрежительно, а так, как отодвигают то, что понадобится позже.

— Читал, — сказал Ярцев. — Оба столбика. И четвёртое ограничение, которое вы вписали после веса.

Он перевернул протокол чистой стороной вверх.

— Про технику отвечу сейчас. Её решает Гречко. В его график я не полезу.

Я сел. Просить второй раз при Стожарове не стал.

— В ноябре я обещал ещё один разговор в августе, — сказал Ярцев. — Вот он. Пойдёшь работать в район?

— Кем?

— Должность назову, когда её утвердят. Работа — ездить по хозяйствам. Смотреть планы, учёт и то, что за ними стоит.

Он подвинул протокол обратно ко мне.

— У тебя три звена, восемнадцать гектаров посчитаны отдельно, и в выводе нет слова «доказано». Мне нужен человек, который сумеет потребовать то же от других.

Во дворе заводили полуторку. Стожаров сидел у двери с папкой на коленях и молчал.

— Квартира будет? — спросил я.

— Нет.

— Машина?

— Нет.

— Слушать будут?

— Сначала — вряд ли.

Полуторка схватила и заглохла.

— Технику за это не дадите?

— Нет. Ни сегодня, ни потом. Это две разные очереди.

Четырнадцать вёрст обратно после дождя были теми же четырнадцатью вёрстами, на которые ушло почти всё утро. Мать с фермы не уйдёт. Нюрке до школы из Кулигов полторы версты. В Осташине у меня не было даже комнаты.

У края стола лежал перекидной календарь. Августовский лист загнулся на двадцать четвёртом числе, а под ним уже виднелся сентябрь; до января оставалось четыре тонких листа, и ни на одном не было места для того, что придётся увезти из Кулигов. В райкоме моё хозяйство умещалось в трёх бумагах, принесённых сегодня, но дома оно начиналось с материных валенок у печи, Нюркиной сумки на гвозде и Серка, которого надо было задать до света.

Я снял промокшие рукавицы и положил их на колени, чтобы с них не натекло на протокол. За окном полуторку завели снова; мотор удержался, и машина ушла со двора, так что в кабинете стало слышно, как Стожаров перелистывает в папке один и тот же лист.

— Из Кулигов ездить можно?

Ярцев ответил не сразу.

— Первое время. Но ездить придётся не только в Кулиги.

Этого хватило. Четырнадцать вёрст были не расстоянием до новой работы, а только первым её отрезком; дальше лежали остальные хозяйства, и вечером обратный путь не становился от этого короче. Рукавицы на коленях ещё не просохли даже снаружи.

— Переход не сейчас, — сказал Ярцев. — После годового отчёта. С первого января.

Я посмотрел на протокол, но ответ был не в нём.

— После собрания.

— Какого?

— Годового отчётного.

Ярцев ждал.

— В марте я обещал крышу до распутицы. Закрыли тридцать первого марта. Обещал сбрую — перебрали. Обещал ведомость каждую субботу — ни одной не пропустили. Обещал расценку до работы — так и считаем.

Я загнул четыре пальца и разжал ладонь.

— Но голосовали не за эти четыре вещи. Кормов до нового урожая я не привёз. Долг за пятьдесят третий зерном не закрыл. Теперь должен назвать им, что вышло за год.

— Мало выйдет — останешься? — спросил Ярцев.

— Сначала скажу им.

— А если хорошо?

— Тогда приеду к вам.

— Насовсем?

— Не знаю.

Ярцев взял карандаш и поставил на календаре точку.

— Срок принимаю. Но к марту место могут занять. Или его снимут вовсе.

— Понимаю.

— Этого достаточно.

Он придвинул к себе бумаги.

— И ещё. Пока ты председатель и ответа не дал, своих просьб сюда не носи. Ни за техникой, ни за окном, ни за отсрочкой. За тебя просить тоже не стану. Это в твою же пользу, хотя тебе сейчас так не кажется.

Мне действительно так не казалось.

Потом он повернулся к двери.

— Всеволод Игнатьевич.

Стожаров поднялся, прижав папку к боку.

— Годовой отчёт «Пути Ильича» посмотришь сам. Не сводку, не выписку. Отчёт с начала до конца, со всеми приложениями, и на собрании будешь.

— Хорошо, Пётр Данилович.

— И не в декабре. Ходи туда с осени, чтобы к февралю у тебя не было вопросов, на которые уже поздно отвечать.

Стожаров записал это в клеёнчатую тетрадь, и в этот раз я на тетрадь смотрел спокойно.

Вышел я в двенадцатом часу без машины, без отказа и без обещания.

На крыльце я поймал себя на том, что считаю вслух: не то шёпотом, не то губами, — считал я оставшиеся дни окна и вышло у меня три. И посчитал я их четыре раза подряд, и все четыре раза выходило три, и я всё равно считал.

К Гречко я поехал в тот же день, после обеда.

Он выслушал, не поднимаясь из-за стола, и ответил одним словом:

— Нет.

— Пал Палыч, я ещё ничего не сказал.

— Нет по трём причинам. Первая: у меня в той же воде сидят девять хозяйств из одиннадцати. Вторая: твоё окно кончается двадцать седьмого и кончается по графику, который ты сам подписывал в апреле. Третья: продлить — значит у кого-то отнять, а отнимать я не стану.

— А обменять?

Гречко оторвался от бумаги.

— Чего обменять?

— Не отнять. Обменять. — Я сел напротив. — Никольскому и Заозерью нужен агрегат в сентябре, а мне сейчас. Если они мне дадут дни теперь, а получат вдвое в сентябре — вы ничего не отнимаете. Вы двигаете.

— И кто это будет двигать?

— Вы и будете.

Двор МТС в конце августа выглядит иначе, чем весной. Весной он был забит машинами и молчал. Теперь он был пустой и гремел: пять машин в поле, две в разборе, кузница работала в две смены, и под навесом лежали снятые с комбайнов решёта.

Гречко достал график.

Лист этот я к августу знал наизусть с той стороны, где стояли мы. Целиком я увидел его в апреле и запомнил тогда простую вещь: свободного места на нём не бывает, бывает только чужое.

Считал он вслух, карандашом, и считал десять минут.

— Гаранин отдаст, — выговорил он наконец. — Ему сейчас всё равно мокро, у него низина. Заозерье отдаст день, не больше.

— Стало быть, три дня?

— Три. Двадцать восьмое, двадцать девятое, тридцатое. Но считай не три.

— А считать сколько?

— Два. — Он положил карандаш. — Агрегат в ночь на двадцать восьмое стоит у Гаранина. Гнать его к тебе — шесть вёрст, полсмены. Тридцатого вечером гнать в Заозерье — четырнадцать вёрст, ещё полсмены. Перегоны за тобой.

— Согласен.

— Ты погоди соглашаться. — Он вынул второй лист. — Что у тебя полегло?

Полегло у нас после того дождя тридцать четыре гектара.

Девятнадцать легли наглухо. Такое поле надо видеть. Стебель лежит на земле не рядами, а свалявшись, крест-накрест, и метёлка уходит в грязь и уже там прорастает; идёшь по нему — и оно не пружинит под ногой, а мнётся, как мнётся мокрая солома в подстилке. Ещё пятнадцать легли вполовину, наклоном, и с этих ещё можно было взять.

— Тридцать четыре.

— Тридцать четыре ты машиной не бери.

— Это почему же?

— Полёглое берут в одну сторону. По полеглости.

Он показал рукой на столе, ладонью.

— Пошёл — взял, назад идёшь порожняком. За смену выйдет вдвое меньше того, что и так вдвое меньше. Ты на этих тридцати четырёх положишь оба дня и возьмёшь с них половину. А прямостоячее останется стоять и через неделю ляжет само.

Я это знал и до него. Но одно дело знать, а другое — услышать это от человека, у которого счёт идёт по одиннадцати хозяйствам, и получить от него право отказаться.

— Значит, полёглое руками.

— Руками. Косами с крюками, и по одному ряду, и вязать сразу. И скажи бабам заранее, что там будет, чтобы не рассчитывали.

— На расценку?

— На всё. Полёглое косить втрое тяжелее прямого, а возьмут они с него половину. Ты им расценку объявляй отдельную, и объявляй до выхода, а не после.

Он был прав, и правота эта была неприятна тем, что до неё я должен был дойти сам, потому что своё же правило четвёртого пункта я знал наизусть с марта.

Расценку на полёглое правление утвердило вечером двадцать седьмого.

Считали её от снопа, а не от гектара. По прямостоячему шёл один счёт, по наклонному другой, по свалявшемуся третий.

Спорили полчаса. Кузьмин говорил, что втрое много. Лыков говорил, что мало, и говорил коротко: сходи покоси.

Утвердили посередине и записали в протокол цифрами.

Наутро лист висел на стене правления, рядом с ведомостью, и висел он до выхода, а не после.

Дарья Гущина прочла его первой и прочла дважды.

— По третьей строке — это которое в грязи?

Я подтвердил, что третья строка — это то, которое лежит в грязи и свалялось.

— А кто определяет, третья или вторая?

Вопрос был правильный, и правильный он был тем, что в мае такого мне не задавали.

— Бригадир. При тебе. И записывает при тебе.

— А если я не согласна?

— Тогда пишем обе и решает правление в тот же вечер.

Она подумала и сказала «ладно», и слово это у неё вышло не согласием, а распиской.

За весь сентябрь спор был один. Записали обе, решили в тот же вечер, вышло по её.

Вышло в итоге вот что.

Двадцать седьмого, в последний день своего окна, взяли одиннадцать гектаров. Верх подсох, низ был сырой, зерно шло тяжёлое, и его сразу везли на ток.

Двадцать восьмого агрегат пригнали к обеду. За полдня взяли шесть.

Двадцать девятого — двенадцать, и это был лучший из трёх.

Тридцатого до трёх — ещё девять, и в три часа Шумков выехал на дорогу и погнал в Заозерье.

Итого за три выменянных дня — двадцать семь гектаров. С двадцать седьмым — тридцать восемь.

К вечеру тридцатого у нас было убрано сто тридцать два гектара обычного клина из двухсот семнадцати. Оставалось восемьдесят пять, и в этих восьмидесяти пяти сидели все тридцать четыре полёглых.

Восемьдесят пять гектаров вместо шестидесяти трёх, которые мы посчитали в июле.

Двадцать два лишних гектара — это и была цена дождя, и цену эту я вписал в тетрадь в тот же вечер, не разбирая, чья тут вина: моя, погоды или того, что я в июне косил, а не писал заявок.

Кузьмин осмотрел обе жатки тридцать первого. Первая была готова. Вторая, с новым полотном и старыми ножами, пойдёт, но недолго: он сказал — дней на пять, а дальше как выйдет.

Считали в тот вечер втроём.

Конная жатка берёт в день гектара три, если полотно живое и если лошадей меняют в обед. Две жатки — шесть. Пятьдесят один прямостоящий гектар на шесть — девять дней.

Девять дней — это если вторая не встанет. Кузьмин давал ей пять дней без ремонта.

Косой с крюком человек берёт за день пятнадцать соток по прямому. По полёглому вдвое меньше.

Тридцать четыре полёглых при семи с половиной сотках на человека — четыреста пятьдесят три человеко-дня с лишним. Сорока человек нет.

— Двадцать восемь, — сказал Пестов. — И это со мной и с Кузьмичом.

Двадцать восемь человек — шестнадцать дней с лишним. Плюс вязка. Плюс возка.

Обе работы можно было вести параллельно, но только если жатки не встанут и двадцать восемь человек не снимут на лён. По нашему счёту уборка уходила в конец сентября.

Пестов сложил счёты и сказал ещё одно, про подводы.

— Жатки конные. Лошадей на них надо шесть, и меняных.

Я сказал, что возьмём, и он ответил, что взять их можно только у льна, потому что больше их взять негде.

Он сказал это спокойно, между делом, у весов, и я в ту минуту не придал этому значения, а следовало.

Потому что первого сентября, в восьмом часу утра, Аграфена Павловна пришла в правление, не поздоровавшись, и положила мне на стол стебель льна, вырванный с корнем, с землёй на корешках.

— Егор Кузьмич. Смотри.

Я взял его в руки и посмотрел.

— Ждать больше нельзя.

Стебель лежал на столе поперёк книги нарядов, и с корешков на страницу сыпалась земля.

Я его поднял.

Лён был мне знаком до того дня с двух сторон: с полевой, где я видел его всходы, прополку и то, как он в июне стоит по колено и шевелится весь разом от одного движения воздуха, и с бумажной, где он значился тридцатью шестью гектарами, тремя делянками по двенадцать и тремя страницами в книге звена. Ни та ни другая сторона не объясняла мне, зачем Аграфена Павловна прошла три версты от поля до правления в восьмом часу утра, не поздоровалась, не села и положила один-единственный стебель через всю раскрытую книгу нарядов так, чтобы я не мог её закрыть.

— Что смотреть?

— Коробочку смотри. Снизу.

Коробочка снизу была бурая. Не вся: по шву и с одного бока. Выше на том же стебле коробочки стояли ещё зелёные, а листья с нижней трети облетели совсем, и стебель там был не зелёный и не жёлтый, а какой-то соломенный с зеленью, будто выцвел.

— Ранняя жёлтая, — сказала она. — На дальней. Пошли, покажу на всех трёх.

Пошли.

Лён у нас нынче был поздний, и поздний он был по двум причинам, из которых одна моя. Сеяли мы его девятого и десятого мая, во второе окно, потому что первое ушло на рожь и на овёс. А лето стояло такое, какое стояло: холодное с мокрым в июне, четыре сухих дня на весь сенокос вместо семи, и до самого августа лён у нас держался зелёным дольше, чем ему положено. Груня говорила про него всё лето одно слово: «стоит». Я думал, что это хорошо.

Три делянки лежат так: ближняя между дорогой и оврагом, средняя за ней и дальняя за оврагом. Прошли мы их в этом же порядке, и разница между ними была видна теперь даже мне.

На ближней лён стоял густой, ровный, ещё зелёный по верху, и в нём заметно шёл осот.

На средней — тот же цвет, чуть светлее, и чище всех трёх.

А на дальней, за оврагом, где всход в июне вышел реже на четверть, а местами на треть, лён был ниже прочих, толще в стебле и ветвист, и вот у него нижняя треть уже отжелтела, и коробочки бурели, и по всей делянке снизу лежал опавший лист.

Груня прошла по дальней делянке шагов пятьдесят вглубь, останавливаясь через десять шагов, и на каждой остановке выдёргивала стебель — не срывала, а именно выдёргивала, с корнем, тем самым движением, которым потом теребили все девять дней, — и разминала его в пальцах у самого комля, слушая пальцами, а не глядя. Пять стеблей она мне подала, один за другим, и велела мять самому, и я мял, и к пятому у меня стало получаться то, чего до тех пор со мной не случалось ни на одном поле: я почувствовал руками разницу между стеблем, который под пальцем ещё гнётся и тянется, и стеблем, который уже начал ломаться коротко, как ломается сухая солома, — и разница эта была не в силе, с какой давишь, а в том, что отвечает тебе изнутри.

— Дальнюю надо брать. Сейчас.

— А ждать нельзя?

— Ждать нельзя. Она изреженная, ей и дозревать быстрее, и она уйдёт вперёд остальных. Пропустим — волокно загрубеет, и никакой номер мы за него не возьмём.

Я спросил про семя.

Спрашивал я не из осторожности, а потому, что помнил апрель, помнил четыре блюдца с проросшими зёрнами на подоконнике и то, как в апреле выяснилось, что треть нашего семенного фонда не годится никуда. Второй раз входить в весну без своего семени я не хотел.

Груня ответила не сразу.

— Семя дойдёт не всё.

— Насколько не всё?

— На волокно теребят в раннюю жёлтую. На семя — не раньше жёлтой. Между ними дней десять. — Она смотрела не на меня, а на делянку. — Возьмём сейчас — волокно будет лучшее, какое у нас может быть. А семя пойдёт недозрелое. В бабках оно дойдёт, но не всё и не так. Сеять таким я бы не стала.

— А если подождать до жёлтой?

— Тогда семя будет. А волокно на дальней к тому времени — считай, дерюга.

Мы постояли.

Овраг за спиной был уже осенний: по краю пошёл багрец на осиннике, на дне стояла вода после августовских дождей, и от воды тянуло тем холодом, который в сентябре чувствуешь не кожей, а под коленями. За оврагом, на самом виду, лежали наши восемьдесят пять гектаров невзятого зерна, и тридцать четыре из них лежали полёглыми, и я всё это видел, стоя над льном и решая про лён.

Я в эту минуту делал ровно то, чего год учился не делать: искал третий выход там, где выходов два. Третьего не было. Считать пришлось просто: за тресту нам заплатят по номеру, а номер делает волокно; на семя мы можем занять, купить или взять ссудой, и это будет плохо, унизительно и дорого, но это можно сделать. А номер занять нельзя.

— Берём на волокно, — сказал я. — И записываем сегодня же, чем платим.

Клавдия Никитична, когда я вернулся, посчитала при мне.

По весне на эти тридцать шесть гектаров у нас ушло сорок восемь центнеров льносемени, и взято оно было из своего, довоенного ещё сорта, который в Кулигах держат с тридцать девятого года. Сорок восемь центнеров на будущую весну надо будет откуда-то взять, и взять их можно тремя способами: занять у соседей, что означает вернуть осенью с довеском; купить, чего мы не сможем; или просить районную ссуду, то есть второй раз за год стоять с бумагой в той же очереди, где я стоял в апреле.

— Есть и четвёртый, — сказала Клавдия.

— Какой?

— Отобрать из того, что смолотим. Часть-то дойдёт.

— Груня сеять таким не станет.

— Груня не станет, — согласилась она и подчеркнула сумму дважды. — А запишем мы всё равно, чтобы в октябре не выдумывать.

И записала она в тот же день, и записала так, как я просил: не «принято решение теребить в ранней жёлтой спелости», а с ценой в той же строке — что своего посевного льносемени на пятьдесят пятый год у колхоза не будет и что вопрос о семенах ставится на правление отдельно, не позже октября.

Груня прочитала эту строку через плечо Клавдии.

— Правильно, — сказала она. — А то через год скажут, что бабы недосмотрели.

К тому дню я уже понимал, чего ей стоило прийти утром со стеблем.

Звену её платят за конечное качество — это записано в майском решении правления её же словами и её же условием. Если номер выйдет низкий, спросят не с погоды и не с председателя, а с неё, и спросят те самые бабы, которые с ней в одном загоне. А она пришла и потребовала теребить раньше срока, то есть взяла на себя всё, что из этого выйдет, и взяла при свидетелях.

Я это тогда не сказал ей и не говорю до сих пор.

Технической спелости, по её словам, дней десять, а в жару и меньше.

Тридцать шесть гектаров. Десять дней. Руками.

Второго сентября вышли сорок два человека.

Девять — своё звено. Восемь — от картофельного, под запись, как заведено с июня. Двенадцать баб полевой бригады по наряду. Семеро подростков. Шестеро стариков, которых никто не наряжал.

Стариков тоже записали. Не запишешь — через месяц спорить.

Первый день ушёл на лехи.

Лехами Груня зовёт полосы по границам делянок. Ширина — полтора аршина. Теребят их вручную и вяжут отдельно, чтобы на приёмке партии не перепутались. Порядок стоит в книге звена с мая. Записан он был не мной.

Я сказал, что первый день — самый дорогой.

— Знаю.

— Может, лехи после?

— После нельзя. — Она даже не остановилась. — После — это когда с одной стороны уже лежит связанное. Пойдёт баба вдоль. Зацепит. Положит не в тот сноп. И всё. Двенадцать гектаров сольются с двенадцатью, и никто не разберёт, где чей.

На лехи она поставила четверых: себя, Настасью Прокофьевну и двух своих, самых опытных.

Шли они по шнуру.

Шнур натянули с утра, по кольям. Полоса выходила ровно.

Вытеребленное с неё вязали в отдельные снопы. Относили не к делянкам, а к стану, на третье место. Писали отдельной строкой: «лехи, граница первая» и «лехи, граница вторая».

Шнур за день перевешивали одиннадцать раз.

К вечеру лехи были пройдены.

Со второго дня пошла дальняя.

Теребят лён так.

Захватываешь горсть у самой земли, не выше ладони. Зажимаешь. Тянешь на себя и чуть вверх. Рывком нельзя: порвёшь. Стебли выходят с корнем.

Бьёшь корнями по голенищу — стряхнуть землю.

Кладёшь горсть к горсти, пока не наберётся сноп. Вяжешь перевяслом, скрученным из того же льна.

К полудню перевясло начинает получаться само, и это единственное, чему я выучился за первый день.

Норму правление объявило тридцать первого августа, до выхода: десять соток на человека за день, полтора трудодня за норму, лехи — по отработанному времени отдельной строкой.

Меряли загоны с утра.

Учётчица шла по краю с саженью и ставила вешки. Вешки — ивовые прутья, ободранные до белого, чтобы видно с середины поля.

Загон — десять соток. Ширина по числу людей, длина по делянке.

На третье утро Марья Плахина сказала, что её загон шире соседнего.

Перемеряли при ней. Оказалось шире на полсажени.

— Переставь вешку, — сказала Груня.

Переставили. Марья промолчала и пошла в загон.

Больше за девять дней вешки не перемеряли ни разу.

А я тогда подумал вот что. В мае за такое ко мне пришли бы вечером, в правление, и жаловались бы на бригадира. В сентябре пришли утром, к самой вешке, и не жаловались, а требовали перемерить.

Это была не благодарность и не доверие. Это была привычка к тому, что мерят при тебе.

Я вышел на второй день.

Вышел не для показа. И не подбадривать. По расчёту: людей не хватало, а руки есть.

Взял я в тот день пять соток с половиной.

Норму я не сделал.

К обеду на правой ладони под большим пальцем сошла кожа. Я перемотал тряпкой. Стало хуже: горсть в перемотанной руке держится плохо, и лён идёт из неё веером.

Тряпку я снял и работал так.

Груня подошла ко мне часу в четвёртом.

Постояла, посмотрела, как я беру, и сказала при всех:

— Егор Кузьмич. Ты вверх тянешь.

— А надо?

— На себя. И ниже бери. — Она показала на своей горсти, медленно, два раза. — Ты берёшь под лист, а надо под самый корень. У тебя половина остаётся в земле, а вторая половина рвётся.

Я попробовал, как она показала.

Пошло не легче, но пошло ровнее, и корни начали выходить целиком, с той белой частью, из-за которой лён и теребят, а не косят.

Так я работал восемь дней. Все восемь брал меньше нормы.

В субботней ведомости против моей фамилии стоит меньше, чем против любого подростка. Ведомость висела в правлении, как висит с марта. Я её не поправил и никого не просил.

Дальнюю кончили четвёртого к вечеру.

Двенадцать гектаров.

Снопы поставили бабками. По десять в бабку. Конусом, комлями врозь, головками внутрь. Так и сохнет, и семя в коробочках доходит.

Бабок на дальней вышло четыреста с лишним. Считали их дважды: Груня и учётчица, порознь, и сошлись.

Пятого пошли на среднюю.

Средняя — лучшая из трёх. Лён на ней стоял ровный, высокий, чистый, и теребился он так, как теребится хороший лён: горсть идёт вся, разом, без остатка в земле.

На средней я взял восемь соток. Тоже не норма, но ближе.

Работали в тот день так, как редко работают: молча и быстро. Воду возили с ручья двое подростков, Санька Мокеев и второй, Плахиных, и возили они её в двух бочках на одной телеге, и очередь к бочке стояла всё время, и всё время кто-нибудь говорил, что вода тёплая.

Полдничали на меже, в двенадцать, полчаса.

Стан стоял у оврага. Два шалаша из жердей и соломы, бочка с водой, костровище с перекладиной.

Варили двое: старуха Пелагея и Нюрка при ней.

Варили одно и то же — картошку с луком, и хлеб приносили из дому свой, у кого какой.

На восьмой день Пелагея сварила щи из молодой крапивы с крайней межи. Щи эти запомнились всем, и потом весь сентябрь их поминали — не за вкус, а за то, что были горячие.

Ели, сидя на снопах.

Савелий Иванович ел последним и вставал первым, и на четвёртый день я заметил, что он не садится вовсе, а ест стоя, и спросил, отчего.

— Сядешь — не встанешь, — сказал он.

Ему было шестьдесят восемь. Его никто не наряжал.

Груня в этот день ходила по загонам и один раз остановила бабу — не за то, что та брала мало, а за то, что она клала снопы комлями в разные стороны.

— Развернёшь все. И те, что за тобой.

Баба развернула. Молчали все, и я тоже.

Шестого к четырём часам средняя была кончена.

И вот шестого вечером мы шли впереди на сутки. Двадцать четыре гектара за пять дней, и оставалось двенадцать, и Груня в тот вечер первый раз за неделю сказала, что успеваем.

Бабки на дальней стояли отдельно, и между ними и средней делянкой лежала пустая протеребленная леха в полтора аршина, и на этой лехе не стояло ничего.

Седьмого пришла Дарья.

Не в правление. На поле. В половине седьмого.

Люди ещё разбирались по загонам.

— Егор Кузьмич. Восемь человек.

Восемь человек — это те, кого картофельное звено по решению правления отдало нам второго до вечера шестого. Не в долг: это была их доля общей уборки, с последним днём, записанным заранее.

Пятый день был шестого.

— Дарья Пахомовна. Два дня.

— Нет.

— Полтора.

— Нет.

Она стояла, сложив руки под грудью.

— У меня картошка в земле. Пойдёт дождь — там и останется. Правление дало вам людей до шестого. Срок вышел вчера.

Груня не вмешалась. Ни словом. Стояла в пяти шагах и смотрела на меня.

А я очень хорошо понимал, что могу сделать.

Мог сказать: прошу два дня. Она бы дала.

Я председатель. У меня десять дней спелости. У неё картофель, который простоит ещё неделю. Она бы дала и была бы права. И я был бы прав. И никто бы слова не сказал.

И этим я отменил бы правило, которое сам же записал: срок временной передачи не продлевает тот, кто людей получил.

— Забирайте.

Она забрала их в тот же час. Не поблагодарила. И правильно.

Восьмого темп рухнул.

Тридцать четыре человека вместо сорока двух.

Средняя кончена шестого. Шла ближняя. Ближняя — самая густая. И самая грязная: осот.

Осот в горсти режет. Не как нож — тупо, поперёк, сразу в трёх местах. К вечеру перчаток нет ни у кого, а тряпки у всех.

Восьмого взяли три с половиной гектара. Вместо пяти.

Восемь человек на два дня — это сто двадцать восемь часов, которых у нас не стало.

Клавдия записала: временная передача окончена шестого, день в день. Сто двадцать восемь часов в книгу не попали: мы их просили и не получили.

Так и должно быть. Срок был записан до работы.

Вечером я пошёл к Пестову и Настасье Прокофьевне.

Просил не помощи. Просил день.

Полевая бригада дала девятое. Восемнадцать человек.

Записали решением правления: полевая бригада выделяет восемнадцать человек на девятое; десятого они возвращаются в свои работы. Срок назвала Настасья Прокофьевна.

Не я.

Девятого взяли шесть гектаров.

Небо в тот день ходило низко, но не пролилось.

Десятого кончили в седьмом часу.

С опозданием на сутки против того, что Груня сказала первого.

Тридцать шесть гектаров.

Три партии стоят раздельно. Бабками. Каждая на своём месте. Между ними пустые лехи.

В книге звена три страницы. Дальняя — двенадцать, кончена четвёртого. Средняя — двенадцать, кончена шестого. Ближняя — двенадцать, кончена десятого.

И четвёртая страница: лехи, две границы, отдельно.

Считали бабки в тот вечер все три партии подряд.

На дальней — четыреста шестнадцать. На средней — четыреста девяносто две. На ближней — пятьсот одна.

Ближняя дала больше всех бабок и меньше всех хорошего льна: густой, тонкий, с осотом внутри снопа.

Груня посмотрела на этот счёт и сказала, что по бабкам судить нельзя.

— Бабки считают для нас. Номер поставят по волокну.

Клавдия Никитична всё равно записала все три числа.

— Пусть стоят, — сказала она. — Через месяц пригодятся сравнить.

Через месяц они и пригодились.

Люди в тот вечер выглядели хуже, чем в июне на прополке.

У баб руки в тряпках. У подростков — в тряпках выше. У Настасьи Прокофьевны на левой ладони поперёк белая полоса, старая, и по ней свежее.

Осот не разбирает.

Старики отработали все девять дней. Ни один не ушёл. В ведомость их писали наравне, и один, Савелий Иванович, за девять дней взял больше меня.

Я это тоже не поправил.

Руки у меня к десятому были такие, что карандаш не держался.

Наряды я подписывал левой. Кривее обычного. Клавдия Никитична посмотрела на подпись и промолчала.

Домой шли со стана вдвоём.

— Егор Кузьмич. Стлище.

— Что стлище?

— Расстилать надо все три. Раздельно.

Она остановилась.

— Хорошее стлище у нас одно. За средней делянкой. Там отава низкая и роса ложится ровно.

— И?

— И на все три его не хватит.

Я спросил, на сколько хватит.

— На одну, — сказала она. — На полторы, если тесно.

Одиннадцатого сентября мы втроём обошли три места.

Ладони за ночь не зажили. Тетрадь нёс Пестов: левой я ещё мог писать, правой — только брать горсть тресты и тут же класть.

Груня шла впереди, Пестов сзади, и Пестов всю дорогу молчал, потому что ему в этой прогулке нравиться было нечему: любое из трёх мест, на которое лягут двенадцать гектаров льна, месяц не будет ни покосом, ни выгоном.

Первое место — Долгая пожня, за средней делянкой.

Отава на ней к сентябрю поднялась низкая и ровная, вся пожня лежит по одному скату, и роса, как сказала Груня, сходит с неё разом, от края до края.

— Тут хоть слепой стели.

Второе — выгон за гумном.

Выгон суховат, и скотина за лето выбила его местами до земли, и лента там ляжет неровно: где на отаву, где на плешину.

Третье — низина под оврагом.

В низине трава была высокая и грубая, кочки, и в двух местах между кочками стояла вода, оставшаяся ещё от августовских дождей. Роса ложится там тяжело и сходит поздно, а в иные дни, по Груниным словам, не сходит вовсе.

Пестов заговорил только у третьего места, и заговорил о своём.

Долгая пожня — это второй укос, который мы в этом году и так не взяли, потому что весь сенокос уложился в четыре сухих дня. Выгон за гумном — то место, куда стадо ходит с августа и где оно ходит потому, что близко и потому, что дальше гонять некому. Положи туда лён на месяц — и стадо надо гнать за Кулиги, а это лишних две версты в один конец и лишний час пастуху утром и вечером.

— Час на тридцать один день. Считай сам.

Я посчитал. Тридцать один час.

— Никанор Ильич, а низину скотина трогает?

— Низину не трогает. Там кочка да вода.

— Значит, низину берём в любом случае.

— В любом, — согласился он и больше в разговор не входил.

— Сколько берёт Долгая?

— Двенадцать. Ну, с натяжкой четырнадцать.

Значит, одна партия. Ну, с натяжкой полторы.

Я предложил поделить пополам.

Мысль моя была простая и, как мне тогда казалось, справедливая: положить на хорошее место половину каждой партии, а вторые половины разнести по двум прочим, и тогда все три пострадают одинаково.

Груня остановилась.

— И все три выйдут пёстрые.

— Зато поровну.

— Поровну на поле — не поровну в квитанции. В прошлом году Чернов нашёл в пёстрой партии худшую горсть и по ней написал номер.

Тут я и понял, что предлагаю то же самое, от чего меня в июле отговаривал Гринберг, только с другого конца.

— Тогда как?

— Лучшее место — лучшей партии. Средняя на Долгую. Ближняя на выгон. Дальняя в низину.

Я спросил то, что должен был спросить.

— А дальняя и без того слабее всех.

— Слабее.

— Значит, ты её ещё и на худшее место кладёшь.

Груня посмотрела на низину.

— Кладу.

Объяснила она это в трёх фразах, и фразы эти я после того сентября вспоминал больше, чем мне бы хотелось.

Спасать надо там, где есть что спасать. Средняя партия при хорошей вылежке даст волокно, за которое возьмут настоящие деньги, и потерять его на кочках — значит потерять их зря. А дальняя — изреженная, ветвистая, толстая в стебле — хорошего номера не даст ни на какой пожне, и лучшее место на неё истратится впустую.

Всё это было верно.

Я согласился, и согласился не под нажимом, а потому, что не нашёл возражения. Единственное, что я сделал, — попросил Клавдию Никитичну записать в решении, кто что предложил, и записать поимённо.

Груня на это только пожала плечами.

— Пиши. Мне не жалко.

Про выгон я в тот же вечер спросил Пестова отдельно, потому что тридцать один час, названный им на меже, так и остался висеть.

— Кто гонит?

— Гнать некому. Пастух один, ему шестьдесят два.

— Значит, подпасок.

— Значит, подпасок. Мальчишка. Утром и вечером, две версты в конец.

Правление решило это двенадцатого, и решило так: подпаска ставим на месяц, пишем его в ведомость наравне, по два часа в день, и записываем, что часы эти отнесены на льняной участок, а не на животноводство.

Кузьмин спросил, зачем такая точность в мелочи.

— Затем, — сказал я, — что через год кто-нибудь станет считать, во что нам обошёлся лён, и я хочу, чтобы он нашёл там всё, включая мальчишку.

Мальчишкой пошёл Санька Мокеев. Тридцать один день, шестьдесят два часа. В октябре он их получил.

Расстилали три дня.

Одиннадцатого — среднюю на Долгую пожню. Двенадцатого — ближнюю на выгон. Тринадцатого — дальнюю в низину.

Делается это так. Сноп развязывают, берут горсть за комель, кладут на землю и ведут рукой от себя, разбирая, чтобы стебли легли в один слой и в одну сторону. Лента выходит шириной в аршин с небольшим, и толщина её — это всё: положишь толсто, низ сопреет, а верх не дойдёт.

Границы между стлищами разметили жердями, вбитыми через каждые двадцать шагов, и на каждой жерди Кузьмин выжег номер партии.

Считать ленту на глаз я не умел, и первые полдня мне казалось, что мы стелем слишком тонко и льна не хватит на всю пожню. Хватило ровно. Груня развела людей так, что каждая пара шла своей полосой от края и вела её до конца, и полосы эти сходились без просветов и без нахлёста, а каким счётом она это рассчитала, я не понял ни в тот день, ни после.

Двенадцатого стелили на выгоне, и там пошло хуже: на плешинах лента ложилась прямо на землю, и Груня велела в таких местах подгребать под неё сухую отаву с краёв, чтобы был хоть какой-то подстил. Подгребали граблями, и за день натаскали столько, что после этого край выгона стоял голый.

Тринадцатого стелили в низине.

Работа эта была самая долгая и самая нехорошая. Кочка идёт через каждые два шага, и лента через неё перегибается, и как её ни расправляй, на горбу она лежит на воздухе, а в промежутке — на сырой земле. В двух местах, где стояла вода, стелить не стали вовсе: Груня обошла эти пятна и оставила их пустыми, и площадь их прикинули на глаз и записали, чтобы потом не удивляться недостаче.

Кончили в шестом часу.

Даты расстила записали отдельно, каждую свою.

Зерновой клин тем временем не стоял. С тридцать первого августа две конные жатки брали пятьдесят один гектар прямостоячего. Пятого сентября на второй лопнула заплата полотна; Кузьмин за полдня перешил её и на следующее утро вернул в поле. Десятого прямостоячее кончили. Его вязали и ставили отдельно от полёглого: две строки должны были дойти до амбарных весов не смешиваясь.

С одиннадцатого двадцать восемь человек пошли на тридцать четыре полёглых гектара с косами и крюками. Брали по полеглости, назад шли порожняком, вязали сразу. Клавдия завела на эту работу отдельную строку и не сводила её с жатками.

Вылёживается лён не так, как сохнет сено, и первую неделю я вообще не понимал, на что там смотреть.

Смотреть надо было на цвет, и цвет менялся так медленно, что заметить перемену можно было только через день, а лучше через два; из зеленовато-соломенного он шёл в серый — не сразу и не весь, а пятнами, и пятна эти появлялись сперва там, где лента лежала тоньше и где её лучше продувало.

Ходил я на стлища каждый день, и ходил не потому, что от моего хождения что-нибудь менялось, а потому, что за четырнадцать дней вылежки председателю на льняном участке делать больше решительно нечего: люди все на картофеле и на зерне, работа идёт сама собой в земле и в воздухе, и единственное твоё занятие — смотреть, как медленно делается то, чего ты не умеешь ни ускорить, ни поправить.

К пятому дню я научился различать три вещи, о которых до сентября не знал вовсе: что лента, лежащая на отаве, и лента, лежащая на голой земле, седеют по-разному и с разной стороны; что после тёплой ночи с росой перемена за сутки видна, а после холодной и сухой — не видна вовсе, будто день пропал; и что белый налёт, который в первый раз я принял за иней и обрадовался, есть плесень, и плесень эта хорошая, потому что она-то и делает всю работу, и её отсутствие на низине встревожило Груню раньше всякой пробы.

Двадцать первого Груня велела оборачивать.

Оборачивают ленту руками или граблями: подхватывают и переваливают на другую сторону, чтобы низ вышел наверх. Делается это затем, чтобы стебель вылежал одинаково по всей длине, а не одним боком.

На Долгой пожне обернули за день и обернули один раз.

На выгоне тоже за день.

В низине провозились полтора дня и обернули криво, потому что кочка не даёт подхватить ленту целиком: подхватываешь через горб, и с горба она снимается легко и ложится на новое место ровно, а из промежутка тянется мокрым пластом и переворачивается комом. К вечеру второго дня Груня прошла всю низину ещё раз и в трёх местах перекладывала руками, и делала это молча, и лица у неё при этом было такое, какого я у неё за весь год не видел ни разу.

Двадцать пятого она велела обернуть низину вторично — против всякого обыкновения, потому что оборачивают один раз. Обернули. Ровнее не стало.

Двадцать седьмого, в понедельник, Груня пришла ко мне на пробу.

Тем же утром Пестов принёс счёт по зерну: последний ряд полёглого скошен, все тридцать четыре гектара пройдены руками. На это ушло четыреста пятьдесят три человеко-дня с лишним. Возку докончили двадцать девятого. Прямостоячее и полёглое стояли в разных скирдах; потери по полёглому предстояло увидеть на обмолоте, отдельным весом.

Проба делается руками. Берёшь горсть, ломаешь стебель, трёшь между ладонями и смотришь, отходит ли волокно от древесины и по всей ли длине оно отходит.

В тот день она обошла все три стлища подряд и с каждого взяла пробу, и я ходил за ней и держал горсти.

С Долгой пожни треста ломалась чисто и отдавала волокно длинной прядью по всей длине стебля, и Груня сказала одно слово: «дошла».

С выгона было хуже и было по-разному: с отавы шло так же, как с Долгой, а с плешин стебель отдавал волокно короткими клочьями, и таких мест на выгоне набиралось, по её счёту, десятая часть.

— Перележала?

— На плешинах перележала. Там земля голая, грело сильнее.

Я спросил, отчего же она не велела поднимать выгон раньше.

— Оттого, что девять десятых там ещё не дошли, — сказала она. — Из-за одной десятой всю партию не портят.

Я это тогда услышал и не связал с тем, что услышал следом. А следовало связать, потому что через полчаса она сказала мне ровно обратное про низину, и разница между двумя случаями была не в правиле, а в том, какая доля чего стоит.

Она принесла две горсти с низины.

Одну взяла с верхнего края, ближе к склону, где посуше. Вторую — снизу, от воды.

Верхняя была серая, ломалась легко, и волокно с неё сошло длинными прядями по всей длине стебля, и Груня показала мне их на просвет.

Нижняя не ломалась совсем. Она гнулась и не отдавала ничего, и когда я потёр её, как она велела, в руке остался целый стебель и на нём — костра.

— Верх дошёл. А низ ещё неделю.

— И что?

— Верх надо поднимать. Сегодня, завтра. Он перестоит и станет ронкий.

Ронким она называет волокно, которое от перележки садится и рвётся, и слово это я тогда услышал впервые.

Вот тут мы и разошлись.

Я сказал, что поднять полпартии нельзя.

Сказал я это не сгоряча и не из упрямства, и до сих пор считаю, что довод у меня был не глупый. Весь наш год стоял на том, что партия — это одна запись: одна делянка, один срок, один вес, одна квитанция и одно имя того, кто за неё отвечает. Так записано в майском решении, так заведены три книги, так это объяснялось бабам в мае и так же — правлению.

Подними мы половину двадцать седьмого, а половину второго октября — и партии не станет. Будет две неполные, у которых разные даты и разная вылежка, и на приёмке нас спросят, что это такое, и правильно спросят.

— Запиши двумя строками.

— Двумя строками — это две партии.

— Это одна партия, поднятая в два срока.

— На приёмке этого не поймут.

— На приёмке поймут руками. Они не бумагу мнут.

Я не согласился.

Не буду выдумывать себе задним числом ни колебаний, ни предчувствий: в тот вечер я был уверен, что прав, и уверен был спокойно, ровно и без всякого напряжения, какое бывает у человека, когда он уговаривает сам себя.

У меня перед глазами стояла квитанция, которой ещё не было, и графа в ней, и то, как я эту графу объясняю Стожарову, и как он ведёт по ней пальцем и спрашивает, отчего у одной партии две даты подъёма, а у двух других по одной; и я заранее слышал собственный ответ, и ответ этот в моей голове звучал складно, и складность его была мне приятна.

Весь год я строил дом, в котором каждая вещь имеет свою строку и каждая строка отвечает за себя, и дом этот к сентябрю стоял, и стоял хорошо, и в нём было прибрано. А в тот вечер мне первый раз в жизни предложили ради одной живой вещи вынуть из этого дома одну доску, и я отказался, и отказался тем самым доводом, которым весь год отбивался от чужих людей, — тем, что запись должна сходиться.

— Поднимаем всю. Второго.

Груня постояла.

— Хозяин — барин.

И ушла.

Больше она к этому не возвращалась ни разу — ни в тот вечер, ни после, ни в октябре, ни в ноябре. И это, я думаю, было хуже всего, что она могла сделать.

С двадцать седьмого пошли дожди.

Не ливни — обкладные, мелкие, по полдня, с перерывами, и после каждого такого дождя роса на низине не сходила до полудня, а бывало, что и не сходила совсем.

Верхний край первой партии лежал в этой сырости ещё пять суток.

Двадцать девятого пришла Дарья.

Пришла сама, в правление, к семи утра, и села, не дожидаясь приглашения.

— Две партии поднимать когда?

— Тридцатого и первого.

— Людей сколько надо?

— Двадцать. На два дня.

Она посчитала в уме.

— Дам двадцать. Тридцатого и первого. У меня в эти дни копка, но копка два дня подождёт, а лён твой не подождёт.

Я начал было благодарить.

— Погоди. Не за так.

И положила на стол свою книгу.

Речь шла не о том, чтобы ей дали сверх. Речь шла о том, до чего я не додумался сам.

Её люди в конце сентября копают картофель. На копке у них своя расценка, объявленная в мае. На перевязке и вывозке тресты расценка другая, льняная. Работают её двадцать человек два дня на льне — значит, два дня зарабатывают по чужой работе. А свою теряют.

— Сколько разница?

— Не знаю. Считай.

Клавдия Никитична считала при нас двадцать минут.

Разница вышла в пользу картофеля, и вышла невелика, но она была, и на двадцать человек за два дня набралась в сумму, которую стыдно не заметить.

— Как хочешь: доплатить или зачесть.

— Ни того ни другого. Объяви расценку на перевязку с надбавкой на эту разницу. И объяви сегодня, до выхода. Не мне объяви — им.

Я объявил в тот же день, при её людях и при своих, и Клавдия вывесила на доске отдельным листом.

— Вот теперь дам.

И прибавила, уже в дверях, то, за что я к ней с тех пор отношусь иначе:

— Ты в марте сам это правило вывесил. Я по нему и живу.

Двадцать человек Дарья привела тридцатого к семи.

Четырнадцать баб её звена. Четверо подростков. Двое стариков, тех же, что теребили. Груня развела их по Долгой пожне, как на расстиле: пара на полосу, полоса от края до конца.

Тридцатого подняли среднюю партию.

Подъём — это когда ленту сгребают с земли, встряхивают, вяжут в снопы и ставят на просушку, а потом свозят под навес.

Сгребают руками и граблями с тупым зубом, чтобы не рвать. Встряхивают: выходит земля и подгнившая труха. Вяжут слабее, чем на тереблении, чтобы внутри ходил воздух.

Подвод в тот день было шесть. Пестов дал их с условием, что к четырём они уйдут на зерно, и в четыре они ушли, и последние две ходки делали уже на двух. Треста с Долгой шла ровная. Серая по всей длине. Волокно сходило так, как Груня показывала на пробе.

Первого подняли ближнюю с выгона.

Выгон к тому дню начали топтать. Пастух дважды прогнал стадо краем. Пестов ставил мальчишку заворачивать, мальчишка два раза не доглядел. Потоптанное Груня велела собрать отдельно и в счёт не ставить. Вышло около воза. Она была похуже. Местами перележала на плешинах, где земля голая и грело сильнее. Эти места Груня велела вязать отдельно. Связали. Положили под навес с краю.

Второго, в субботу, подняли первую.

Подняли её всю, разом, как я и назначил пятью днями раньше.

Свозили в дождь, под мешками. Под навес она легла последней, к самой стене: места к тому часу оставалось только там.

Под навесом к вечеру второго стояло всё, что мы взяли с трёх стлищ, и стояло раздельно, по трём углам, с жердями и выжженными номерами, переставленными туда же с полей.

Возов вышло: со средней сорок один, с ближней тридцать восемь, с дальней тридцать четыре.

Дальняя дала меньше всех и по возам, и потому, что два пятна в низине остались непостланными, и потому, что потоптанное с выгона мы в счёт не поставили, а воз этот всё равно кто-то привёз и куда-то положил.

Клавдия Никитична записала все три числа в тот же вечер, и рядом с ними записала даты подъёма: тридцатое, первое, второе.

У первой партии дата стояла одна.

Я на неё посмотрел и остался ею доволен.

Вечером второго Груня взяла из этого края три горсти.

Одну с верху ленты, одну из середины, одну снизу.

Верхняя рассыпалась. Волокно с неё сошло, но сошло короткими клочьями, и на просвет пряди были не длинные, а рваные, и она пропустила их сквозь пальцы и не сказала ничего.

Средняя была хорошая.

Нижняя не отдала волокна вовсе.

Груня сложила все три на доску, рядом, и повернулась ко мне.

— Егор Кузьмич. Эту первой не вези.

— Почему?

— Потому что её первой посмотрят внимательнее всех.

Первый обоз грузили десятого, в воскресенье, ещё затемно, при фонарях. К вечеру под навесом стояли одиннадцать готовых возов; ещё одиннадцать предстояло везти вторым рейсом.

Первой я повёз ту самую партию.

Груня второго октября просила везти её не первой, и я эту просьбу не исполнил, и причину себе тогда назвал такую: если выйдет плохо, то лучше узнать это на первой, пока с двумя другими ещё можно что-нибудь сделать. Причина была не худшая из тех, какие бывают. Но просила она не об этом, и по сей день не знаю, чего в моём решении было больше — расчёта или того, что мне хотелось поскорее развязаться с тем краем навеса, куда я старался не смотреть.

Всего было двадцать два воза груза и одиннадцать возчиков: каждому по одному возу в каждом из двух рейсов. Первый обоз тронулся в понедельник, одиннадцатого, в шестом часу. До Осташина четырнадцать вёрст, а с гружёным возом по октябрьской дороге это четыре часа. В очередь надо было встать до полудня.

Тресту у нас грузили не как снопы и не как сено. Груня велела ставить её рядами, комлями вниз, и перевязывать воз поперёк в двух местах, не перетягивая. Сверху положили мешковину; в дороге она сползала, и её приходилось поправлять.

Дорога в октябре — это отдельное дело, и с гружёным возом она устроена не так, как с порожним. Порожний идёт по колее; гружёный по колее не идёт, потому что колея к октябрю разбита и в ней стоит вода, и возчик всю дорогу ведёт лошадь по гребню между колеями, а гребень этот шириной в ладонь и местами обваливается. Одиннадцать подвод растянулись на полверсты, и передние трижды останавливались и ждали задних, и оба раза, когда воз садился, его вытаскивали не лошадью, а вчетвером, руками, потому что рвать лошадь под грузом на подъёме — значит потерять её на месяц.

Возчиков было одиннадцать, и все одиннадцать знали, что везут, и знали, отчего мы везём именно эту партию первой, потому что в Кулигах к тому октябрю знали всё; и ни один из них за четырнадцать вёрст не сказал мне об этом ни слова, и это молчание было не сочувствием и не упрёком, а тем, что бывает между людьми, когда обсуждать уже нечего.

Приёмный пункт стоит в Осташине, за станцией, и устроен он так: длинный двор, накатанный до блеска, весы прямо у ворот, три навеса вдоль забора и склад с воротами в оба конца, чтобы принятое можно было вывозить, не мешая тем, кто ещё стоит.

Очередь в тот понедельник была из четырёх хозяйств, и мы стояли третьими, и стояли до половины одиннадцатого, и всё это время я делал единственное, что мог: смотрел, как принимают чужое.

Первым стояло Никольское. Их приняли за сорок минут, и, когда возчик шёл мимо нас с квитанцией, кто-то из наших спросил, сколько дали, и он ответил, не останавливаясь: «Единица». Второе хозяйство было заозерское, и с ними Чернов провозился долго, и в конце они спорили, и спорили громко, и уехали с двумя возами обратно.

Даже час с гружёным обозом — работа не пустая, как кажется со стороны. Лошадей надо развязать и дать им сена, но не много, потому что после стоянки им ещё идти; воза надо поправить, потому что за дорогу они сели и мешковина сползла; двоих возчиков надо отпустить погреться по очереди, а самому остаться. И всё это время нельзя отойти дальше, чем на двадцать шагов, потому что очередь идёт не по часам, а по тому, как приёмщик управится с предыдущим, и пропустивший свой черёд встаёт в конец.

Я стоял и думал не о заозерских, а о том, что за сорок минут можно, оказывается, взять квитанцию и уехать, и что для этого надо было в конце сентября сделать одну-единственную вещь иначе.

В половине одиннадцатого нас позвали.

На осташинском пункте в тот день работали так: воз шёл на весы, весовщик брал брутто, потом воз отгоняли под средний навес. Порожнюю подводу взвешивали снова; числа шли в книгу пункта и в нашу, с двумя подписями.

Чернов вышел, когда подали первую подводу.

Человек он был лет пятидесяти, невысокий, в брезентовом фартуке поверх пиджака, и первое, что он сделал, — не поздоровался и не спросил, чей воз, а взял сноп с середины, а не сверху.

Развязал перевясло, распустил сноп на столе и разобрал его надвое.

Вынул из горсти одну прядь и посмотрел вдоль неё на свет.

Потом смял горсть в ладонях — не тёр, а именно смял, дважды, как мнут, проверяя, — и раскрыл ладонь.

— Ставь обратно, — сказал он возчику.

Разгрузку остановили.

Пробу он брал при мне и при Груне, и брал не с одного места. Велел снять снопы с верха, из середины и снизу, потом — ещё с другой подводы.

Проба легла на стол под навесом.

Смотрел он их не торопясь, минут двадцать, и за эти двадцать минут не проронил ни звука и не взглянул ни на меня, ни на Груню, ни на возчиков, стоявших полукругом шагах в пяти и тоже молчавших, — и я потом много раз думал, что это молчание было не приёмом и не давлением, а просто тем, что человеку, занятому делом, разговаривать некогда, и что дурного я в нём ничего не увидел бы, если бы не знал заранее, чем оно кончится.

Смотрел я всё это время на его руки.

Руки у него были в мелких застарелых порезах, какие бывают у человека, который каждый день мнёт сухой стебель, и на каждом снопе он проделывал одно и то же: разворачивал, брал горсть у комля, мял, вытягивал прядь, смотрел на свет, потом рвал эту прядь пополам и слушал, как она рвётся.

На одном снопе он что-то отметил в тетради. После последнего закрыл её.

— Ноль семьдесят пять.

Груня не пошевелилась.

Я попросил повторить пробу.

Попросил я не из спора и не из надежды, а потому, что не имел права уехать, не сделав этого: за спиной у меня стояли три книги, восемьдесят с чем-то человек и весь наш сентябрь.

Чернов согласился сразу.

Он даже не переспросил — сказал «можно» и велел взять новую пробу с других подвод, каких я укажу. Я указал две в середине обоза, наугад.

Снова другая проба, и снова двадцать минут, и всё то же самое с прядью на свет.

— Ноль семьдесят пять, — сказал он второй раз и придвинул мне лист. — Пишите: проба повторная, по указанию сдатчика.

Оспаривать я стал после.

Когда партию приняли и разгрузка пошла, я попросил его показать.

Он вытер руки о фартук и повёл меня к столу, где так и лежала первая проба. Разложил её заново, и на разбор этот ушло у нас с ним не меньше часа.

Показывать он начал с того, что ещё можно поправить, а кончил тем, чего уже не поправишь.

Влажность он показал первой и показал руками. Взял горсть из середины снопа и дал мне подержать рядом со своей, взятой сверху.

Разница чувствовалась ладонью. Середина была холоднее и тяжелее.

— На вес это как? — спросил я.

— По одной влаге номер не назову. В записи она будет отдельно.

— Везли под мешками?

— В дождь везли.

— Это ладно. Это не главное.

Засорённость. Он вытряхнул сноп над столом, и на стол легло то, что там было: сухая трава со стлища, костра, комок земли с кочки.

— Это низина? — он не спрашивал, он называл.

— Низина.

— Заметно. — Он подобрал комок земли и растёр его между пальцами. — С пожни столько не берут. С пожни берут траву, а земля остаётся на пожне. У вас она в снопе.

Потом собрал ссыпанное в горсть, прикинул её на ладони и что-то пометил.

— Сор можно вычистить. Это ещё не беда.

Пригодность и отделяемость он показывал вместе и показывал дольше всего.

Взял горсть от комля, промял, потянул. Волокно пошло — длинной ровной прядью, чистое, светлое, и он положил его на стол отдельно.

Потом взял горсть из того же снопа, но от вершины.

Промял, потянул — и волокно сошло клочьями. Он собрал их в щепоть и положил рядом с первой прядью, и разница была такая, что объяснять её не требовалось.

— Вот, — сказал он. — Один сноп.

— Понимаю, — сказал я.

— Не уверен, что понимаете. — Он ничего не вложил в эти слова, ни укора, ни превосходства; он просто продолжал работать. — Сор можно вычистить. Влагу досушить. А это я никуда не дену. Это не грязь и не вода. Это в одном снопе две разные тресты, и разделить их можно только руками и по одной горсти, чего ни один завод делать не станет.

— А если пересушить?

— Пересушить можно. Только вершина у вас не сырая. Вершина у вас перестояла. Её хоть суши, хоть мочи — она уже села.

— А если перетрепать?

— Перетрепать — это на заводе. И на заводе её пустят в одну кудель со всем прочим, и волокно с неё пойдёт коротким, и номера ей от этого не прибавится.

Он сложил обе пробы и впервые за всё утро посмотрел на меня.

— Кто назначал подъём?

Груня стояла в трёх шагах.

За всю приёмку она не подала голоса — ни когда остановили разгрузку, ни когда назвали номер, ни когда я просил повторить, ни теперь. Она стояла, сложив руки, и смотрела на разобранную пробу.

— Я, — сказал я, и Чернов записал это, не переспрашивая.

И вот тут, глядя, как он это записывает, я и увидел собственный сентябрь целиком.

Двадцать седьмого числа мне принесли две горсти. Одну сверху, одну снизу. С одной волокно сошло длинной прядью, с другой не сошло вовсе. Мне показали ровно то, что сейчас лежало на столе у приёмщика, показали за пять дней до подъёма и за две недели до этой поездки, и попросили поднять половину.

Я отказал. Дважды.

И довод у меня был про то, что партия — это одна строка.

Строка получилась одна. Вот она, в акте: ноль семьдесят пять.

Первые одиннадцать подвод разгружали до четырёх: каждую на весы, каждую под навес, каждую обратно на весы порожней. Клавдия Никитична приехала с первым обозом и осталась у весов. Весовщик называл, она писала и всякий раз повторяла число вслух, прежде чем поставить.

Возчики вернулись в Кулиги в девятом часу. Вторые одиннадцать возов за день уже загрузили те, кто оставался в хозяйстве. Во вторник в шестом часу те же одиннадцать возчиков повели второй обоз. К полудню они были у пункта; к четырём партия целиком лежала под навесом.

Итоговую запись по партии Чернов свёл сам и показал мне до того, как подписал.

— Проверять будете?

— Буду.

Он подождал, пока я проверю, и не выказал при этом ни нетерпения, ни удовольствия.

Акт повторной пробы подписали втроём: Чернов, я и возчик, при котором брали пробу. Груня подписывать отказалась и сказала на это одно слово: «Не моё».

Домой я вернулся тринадцатого к вечеру.

Квитанцию выписали в тот же день. Восемь тысяч четыреста восемьдесят рублей.

По дороге назад я репетировал, как скажу это правлению, и придумал три захода, и все три начинались с погоды. Ни один я не использовал. На заседании пятнадцатого я прочитал акт целиком, включая обе пробы и включая строку о том, кто назначал подъём, и после этого сказал две фразы: что причина неоднородности — моё решение от двадцать седьмого сентября и что предупреждение было и было записано в книге звена.

Лыков спросил, кто предупреждал. Я назвал.

Больше вопросов не было, и это оказалось хуже вопросов.

Я к тому вечеру уже успел про себя перебрать все оправдания, какие в этом деле бывают, и ни одно не выдержало и минуты. Дождь? Дождь был у всех, и никольские сдали на единицу. Место? Место выбирал не я один, и оно записано с именами, и Груня свою половину этого решения не отрицала ни разу. Слабый всход в июне? Слабый всход даёт слабое волокно, но не даёт того, что показал Чернов в разобранной пробе.

Это даёт одно: подъём, назначенный на всю партию разом, когда половина её уже дошла.

Клавдия Никитична, когда я положил её на стол, достала апрельский производственный план — тот самый, который мы носили в банк и по которому Круглов согласился держать ссуду в рабочем графике.

По льну в нём стояло девяносто тысяч. На три партии.

Она поделила и посмотрела на меня.

— По этой выходит меньше трети от того, что считали.

— Знаю, — ответил я.

— Егор Кузьмич, если две другие пойдут так же…

— Не пойдут.

Сказал я это твёрдо, и твёрдость эта была ни на чём не основана, кроме того, что две другие лежали на Долгой пожне и на выгоне, а не в низине.

Шестнадцатого Клавдия свела то, что у нас осталось.

Восемь с половиной тысяч на месте первых двадцати пяти с лишним, которые стояли в апрельском плане. Дыра в шестнадцать с чем-то тысяч. По этому плану у нас в феврале платёж банку и в марте расчёт с людьми, и обе цифры считались от девяноста.

Платёж банку отменить нельзя.

Значит, всё, что теперь можно сделать, лежит под навесом в двух партиях.

Девятнадцатого приехал Стожаров.

Приехал он с папкой и с одним вопросом.

— По льну план сдачи у вас сколько?

Клавдия назвала цифру, не заглядывая в бумагу.

— А сдали?

— Одну партию.

Он раскрыл папку и повёл пальцем по строке.

— По району недобор. По вам недобор. — Он вёл пальцем. — Ноябрьская сводка уйдёт с этим числом.

— Две партии лежат под навесом.

— Вези.

— Не сортировано.

Стожаров поднял голову.

— Егор Кузьмич. Мне не номер нужен. Мне центнеры нужны.

— Всеволод Игнатьевич. А если не закроем?

Он ответил не сразу.

— Закроет район. Из другого места. Возьмут у тех, кто перевыполнил.

— А с вас?

— А с меня спросят, отчего у Ветлугина лён под навесом, а в сводке прочерк.

Сказано это было без нажима. Как то, что и так известно обоим.

И вот тут стало видно, что мы говорим о двух разных бумагах.

Клавдия положила их на стол рядом. План заготовок — в центнерах. Апрельский производственный — в рублях.

Масса закрывает первую. Номер закрывает вторую.

— Свезёте всё разом — план закроете, — сказала она. — И плешины пойдут в общий вес, и воз потоптанного. И номер сядет на всю партию.

— На обе?

— На обе. Их принимают одним заходом.

Клавдия провела ногтем по второй бумаге, по льняной строке.

— И тогда девяносто тысяч превращаются в двадцать пять. Всего. За год.

— Насколько сядет?

— Не знаю.

На этом девятнадцатого разошлись. Стожаров остался ночевать в Кулигах. На следующий день, двадцатого, мы снова положили на стол обе бумаги.

— А кто знает?

Груня стояла у двери.

— Я знаю, — сказала она.

Стожаров повернулся.

— Сколько?

— Не в номере дело.

— А в чём?

— В том, что вы обе бумаги закроете, а мы обе партии потеряем.

Она подошла к столу.

В руках у неё были две книги. Средней делянки и ближней. Те самые, что она вела с мая, поимённо, по своим бабам, и в которые я за все пять месяцев не вписал ни строчки.

Положила их на стол. Обе. Рядом с двумя бумагами Стожарова.

— Вот эти две партии я разберу, — сказала она. — По снопу. Плешины отдельно. Потоптанное отдельно. Что с плешин — тем и сдадим, третьим сортом, но отдельной строкой.

— Сколько это?

— Восемь дней и двадцать человек.

— Не даю восьми дней, — сказал Стожаров.

— Я не у вас прошу.

Она посмотрела на меня.

— Егор Кузьмич. Если решать опять будешь ты — забирай книги, я их вести не стану. Не в обиде дело. По ним отвечаю я, а решаешь по ним ты.

Клавдия положила рядом третью бумагу.

— Это что?

— Расчёт. Если сдадим обе как есть.

Стожаров прочёл. Отодвинул.

— Не спрашивал.

— Знаю. Пусть лежит.

Стожаров смотрел на книги.

Он их не тронул. Ни одной. И не спросил, что в них.

Тишина стояла долго.

— Аграфена Павловна…

— Вот. Правильно. — Она отступила от стола на шаг. — Аграфена Павловна. По общей ведомости я больше не работаю.

И вышла.

Книги остались лежать, где положила.

Одна в клеёнке. Вторая в оберточной бумаге, подклеенной по корешку.

На верхней с угла торчала закладка — сложенный вчетверо лист. Я его потом развернул. Это был майский протокол правления, тот самый, с её условием, переписанный её рукой.

Стожаров посмотрел на них, потом на меня, и впервые за весь год не нашёл, что сказать.

Две книги пролежали на столе правления трое суток.

Их никто не трогал. Клавдия Никитична обходила этот угол стола, как обходят место, где что-то разбилось и ещё не подмели, и раза три за эти трое суток я ловил себя на том, что сажусь боком, чтобы не видеть.

Двадцать первого, в четверг, я поехал к Лобановой.

Ехать было версты полторы, и всю дорогу я перебирал слова, и все слова были негодные, и негодные они были по одной простой причине: словами первую партию обратно не сделаешь. Извинение исправляет отношения между людьми, когда между людьми ничего больше не испорчено. А у нас было испорчено тридцать четыре воза тресты, которую я своим решением превратил из товара в сырьё третьего разбора, и никакое «виноват» этого не трогало.

Дорогу эту я запомнил ещё и потому, что впервые за весь год ехал к человеку, у которого не было ко мне ни одной просьбы: у Круглова я просил денег, у Гречко машин, у Ярцева времени, у Стожарова покоя, а Лобановой от меня не нужно было решительно ничего, кроме того, чтобы я не мешал, — и с человеком, которому от тебя ничего не надо, разговаривать оказывается труднее всего, потому что тебе нечего ему предложить взамен того, что ты у него отнял.

Поэтому я привёз не слова.

Я привёз лист.

На листе был написан проект решения правления, и в нём стояло три пункта, и все три я написал сам, вечером двадцатого, за два часа.

Первый: решение о готовности льняной партии к подъёму, к сдаче и о сроках того и другого принимает звеньевая льняного звена.

Второй: председатель и правление этих сроков не назначают и не переносят.

Третий: партия может быть поднята и сдана в два и более срока с раздельной записью по каждому сроку в книге звена и в накладной.

Двор у Лобановой прибран так, как бывает прибрано у человека, которому некогда: поленница сложена ровно, а к крыльцу от калитки прошло по грязи столько ног, что доски у нижней ступени выбелены. В сенях висела на гвозде та самая мятая связка льна, которую я видел у неё в мае, когда мы уславливались о расценке; за полгода она потемнела, но висела на том же гвозде.

Груня читала стоя, у окна, не приглашая меня сесть, и читала долго, дважды, водя по строчкам пальцем, как читают люди, которым бумага не даётся с одного раза, а потом положила лист на подоконник и придавила его ладонью, будто он мог улететь.

— Тут половины нет.

— Какой?

— Если решаю я, то и отвечаю я. — Она не смотрела на меня. — А тут написано только, что решаю.

Я сказал, что это само собой.

— Само собой ничего не бывает. Само собой — это когда всё хорошо. А когда плохо, тогда лезут в бумагу и смотрят, что там написано.

Она попросила карандаш.

Карандаша у меня не было, был химический, и она послюнявила его и дописала четвёртым пунктом, своей рукой, крупно и с наклоном:

«За качество партии, принятой пунктом, отвечает звеньевая. Ошибка в сроке считается её ошибкой».

И расписалась тут же, под своей строкой, не дожидаясь никакого правления.

— Аграфена Павловна…

— Теперь неси на правление. — Она отдала лист. — И не так неси, что вот, мол, договорились. А ставь на голоса.

Обратно я ехал и думал не про четвёртый пункт, а про то, отчего он мне самому в голову не пришёл.

Пришёл он ей не оттого, что она умнее, и не оттого, что осторожнее. Пришёл он ей оттого, что она в этом деле стоит с той стороны, где отвечают, а я всю жизнь стоял с той, где решают, — и человек, стоящий с моей стороны, пишет бумагу так, чтобы в ней было ясно, кто что делает, а человек с её стороны читает её так, чтобы было ясно, с кого что спросят; и это два разных чтения одного текста, и научиться второму, стоя на первой стороне, нельзя вовсе, а можно только позвать того, кто стоит на второй, и дать ему карандаш.

Правление собралось двадцать третьего, в субботу, в семь вечера.

Я прочёл все четыре пункта и сказал, что четвёртый вписан рукой звеньевой и подписан ею до заседания. Потом рассказал, зачем это, и рассказывал коротко, потому что все и так знали, а те, кто не знал, читали акт восьмого дня.

Возражали двое.

Первым Лыков, и Лыков возражал по существу, и возражение его было то самое, на которое хорошего ответа у меня не нашлось ни в тот вечер, ни позже: если срок сдачи назначает звеньевая, а план сдачи спрашивают с колхоза и с председателя, то выходит устройство, при котором отвечает один, а решает другой, и такого устройства он не любит и любить не станет, потому что видел, чем оно кончается, и видел не однажды.

Я сказал, что четвёртый пункт как раз про это.

— Четвёртый пункт про качество, — ответил он. — А план сдачи — про сроки и центнеры. Это разные вещи, Егор Кузьмич, и ты это лучше меня знаешь после октября.

Вторым Захар Нечаев, и Нечаев сказал прямее:

— Баба будет решать, когда сдавать.

Нечаеву я не ответил вовсе, а Лыкову ответить было нечего, и я это сказал прямо: устройство, при котором отвечает один, а решает другой, действительно нехорошо, и я его знаю с той стороны, с какой узнал в октябре, когда решал я, а отвечать перед пунктом пришлось её волокну и её фамилии в книге. Разница между тем октябрём и этим решением, сказал я, только в том, что теперь решение и ответ лежат в одних руках, а плохо это или хорошо — покажет будущая осень, и никто из сидящих за этим столом заранее этого не знает.

Голосов я вслух не считал.

Приняли пятью против двух.

В протокол записали и то, и другое: и решение, и обе фамилии против. Я на этом настоял, потому что через год всякое бывает, и человеку, который был против, должно быть где это показать.

Груня после заседания подошла к столу и взяла обе книги.

Не сказала ничего. Взяла и унесла к себе.

Разбирали с двадцать пятого по третье ноября.

Работа эта не похожа ни на что из того, что мы делали за год.

Под навесом стоит восемьсот с лишним снопов двух партий, и каждый надо развязать, вынуть из него пробную горсть, промять, потянуть — и решить, куда его класть. Куч три: годное, плешинное, брак. Между кучами — жерди, чтобы не смешалось, и над каждой кучей мелом на доске номер партии.

Расценку правление объявило двадцать четвёртого, до выхода: за разобранный и переложенный сноп, а не за день, потому что за день можно перебрать сорок снопов, а можно двести, и разница тут не в силе, а в том, торопится человек или нет.

Двадцать человек. Девять дней.

Разбирали по бригадам: восемь на развязке, восемь на пробе и раскладке, четверо на перевязке готового. Груня стояла на пробе первой неделю и не сменялась ни разу, и это было правильно, потому что решение «годное или плешинное» должен принимать один человек, а руки на развязке могут быть любые.

Считали снопы вслух и вели счёт мелом на доске: сколько развязано, сколько разложено, сколько связано заново. Три числа за день, и они не сходились ни разу, потому что связывают медленнее, чем разбирают, и к вечеру между второй и третьей цифрой всегда оставалось снопов полтораста.

Груня велела вечером эти полтораста не оставлять раскрытыми и накрывать. Кузьмин на второй день сколотил для них два станка из жердей, и после этого накрывали не сено на них, а рогожу.

Пробную горсть берут от комля, из середины снопа, а не с краю. Мнут дважды. Тянут. Если волокно идёт прядью — сноп в годное; если сходит клочьями — в брак; если пополам — в плешинное, и на плешинное Груня поставила отдельно двух баб, потому что решить, куда его отнести, труднее всего, и решать это должен один и тот же человек, иначе куча выйдет пёстрая.

Развязанные перевясла складывали отдельно и вязали заново тем же льном: нового вязать было нечем.

Работали при двух фонарях с четырёх часов: в конце октября темнеет рано, а под навесом ещё раньше.

Груня в первый день ничего не разбирала.

Она сидела на чурбаке у входа с обеими книгами на коленях и смотрела, как разбирают другие, и к обеду позвала меня.

— Егор Кузьмич. Смотри сюда.

В книге средней делянки против каждой полосы стояли пара имён и день. Пара шла своей полосой от края и вела её до конца, как она разводила на тереблении и потом на расстиле, и всякий раз одна и та же пара шла одной и той же полосой.

— Вот эти три полосы, — она провела ногтем, — теребили шестого. Последними, к вечеру.

— И что?

— А стелили их одиннадцатого утром, первыми. Значит, они пролежали в бабках всего ночь. Остальные — по двое суток и больше.

Я посмотрел на кучи.

— Думаешь, там?

— Не думаю. Проверю.

Проверила она к вечеру: велела снести к себе двадцать снопов с этих трёх полос и двадцать с прочих и перебрала все сорок сама.

На трёх полосах брака оказалось втрое.

И вот с этого часа разбор пошёл иначе.

Мы перестали смотреть все восемьсот снопов одинаково. По книге было видно, какая полоса когда теребилась, когда стелилась, когда оборачивалась и когда поднималась, и плохое надо было искать не по всей партии, а в трёх местах из десяти. Остальное шло скорее: там мяли одну горсть на сноп и клали в годное.

Разбор, который Груня в октябре считала на восемь дней, кончили за девять, но кончили не потому, что успели, а потому, что три дня из девяти ушли на те самые три полосы, где каждый сноп смотрели по-настоящему.

Я в эти дни думал вот о чём.

Три книги завели в мае, и завели их ради денег: чтобы каждое звено видело свой счёт и чтобы никому не было обидно. Ради оплаты. Больше ни для чего. Я тогда доказывал это правлению два часа и доказал четырьмя голосами против трёх.

А в ноябре они оказались нужны совсем для другого, и это другое я предвидеть не мог никак: они держали историю каждой полосы, и по ним стало видно, где искать. Ни одна общая ведомость этого бы не дала. В общей ведомости стоит, кто сколько выработал, и не стоит, где он это выработал.

Из средней партии в брак ушло меньше, чем боялись, — снопов около сорока, и все сорок с тех трёх полос. Их отложили к стене и после пустили на подстилку.

Плешины ближней отобрали отдельно, и вышло их возов около трёх, и Груня велела вязать их своей вязкой, крест-накрест, чтобы на пункте не спутали ни с чем.

Третьего ноября к обеду кончили, и в тот же день Клавдия Никитична закрыла обе страницы разбора: столько-то снопов перебрано, столько-то переложено, столько-то отнесено к плешинам, столько-то в брак. Расценка была за сноп, и счёт от этого сошёлся сам, без спора и без единой жалобы, — первый раз за год работу приняли и рассчитали в один день с её окончанием.

А тридцатого на ферме мать разговорилась с Аксиньей Дроздовой.

Аксинье от Миши последнее письмо было в сентябре. После — ничего.

Мне последнее было в июле. Я ответил двадцать четвёртого и спросил — что у них будет с машинами зимой. Ответа не пришло ни в августе, ни в сентябре, ни в октябре.

Вечером я сел писать второй раз.

Написал коротко. Про машины не спросил ни слова. Написал, что лён у нас вышел плохо по моей вине, что я это на правлении сказал и что теперь разбираем руками; что мать здорова; что Пестов кланяется. И в конце написал одну строчку, которую переписывал трижды: пусть напишет хоть три слова, потому что мать его на ферме спрашивает у моей, а моя не знает, что отвечать.

Четвёртого ноября я поехал к Чернову.

Спрашивать заранее у приёмщика — дело сомнительное, и я это понимал, но ехал я не за обещанием.

— Мирон Савельевич. Если партию разобрать по снопу и привезти двумя, а плешины третьей строкой — примете так?

Он подумал.

— Приму, если они у вас раздельно лежат и раздельно приедут. Не на одном возу. И чтобы в накладной было написано вашей рукой, что это разные партии.

— А номер?

— Номера не скажу.

— Мирон Савельевич…

— Не скажу, — повторил он спокойно. — Я его не назначаю. Я его вижу.

Пятого и шестого грузили и перекладывали.

Грузили не как в октябре. В октябре мы клали в воз всё подряд, лишь бы стояло стоймя и не мялось; теперь на каждый воз шла одна партия и только одна, и накладную на каждый я писал сам, своей рукой, и в каждой отдельной строкой стояло, какой это партии треста и с какой делянки.

Седьмое и восьмое пункт стоял: праздник, оба дня нерабочие.

Мы к этому не готовились и потеряли два дня, и эти же два дня оказались нам на пользу, потому что средняя партия, которую переложили под навесом свободнее, за них дошла до той сухости, какой у неё пятого ещё не было.

Девятого повезли среднюю.

Возили по одной партии в день, и это тоже было решение Груни: можно было свезти обе за день, подвод хватало, но тогда на дворе пункта они стояли бы рядом.

— Рядом нельзя.

— Их же не смешают.

— Не смешают. А спросят, чем они разные, и я буду объяснять словами.

Очереди в тот вторник не было вовсе: все, кто хотел сдать до праздника, сдали до праздника, а после праздника пункт стоял пустой.

Проба заняла у Чернова заметно меньше времени, чем с первой партией. Он взял снопы из разных мест обоза, промял несколько горстей, посмотрел прядь на свет и сказал:

— Один двадцать пять.

Двадцать девять тысяч семьсот шестьдесят рублей.

Десятого повезли ближнюю.

С ней он провозился дольше, взял снопы с разных возов, отдельно посмотрел плешинные и записал их третьей строкой.

— Единица.

Единица — это меньше, чем один двадцать пять.

А денег вышло больше: тридцать тысяч пятьсот двадцать.

Я не сразу понял, и Груня объяснила мне это уже на дворе, у подвод, в четырёх словах.

— Средняя чище. А ближней больше.

Ближняя стояла гуще. С неё и брали больше — и после того как из неё вынули три воза плешин, того, что осталось, всё равно было больше, чем со средней.

Так и вышло, что лучшая делянка принесла меньше худшей.

Мне это долго не нравилось, и я года два ещё возвращался к этому в мыслях, а потом перестал. Справедливости в этом никакой нет и не должно быть. Платят не за то, что ты старался. Платят за то, что привёз.

Груня, впрочем, ни одной, ни другой цифре не удивилась и на квитанции взглянула по разу. Свой первый самостоятельный срок она назначила восьмого утром, в праздник, при закрытом пункте, и назначила на девятое и десятое, и всё вышло, как она назначила.

Клавдия Никитична сложила три квитанции одиннадцатого утром.

На трёх квитанциях стояло: 8 480; 29 760; 30 520.

Шестьдесят восемь тысяч семьсот шестьдесят.

По апрельскому плану стояло девяносто.

Она положила рядом два листа, исписанных с обеих сторон.

— Егор Кузьмич. Я посчитала два раза, по-разному.

— И?

— И вышло, что этих денег хватает либо на одно, либо на другое.

Она подвинула первый лист.

— Тут выплата. Всё, что можно раздать, раздаётся. На трудодень выходит цифра, какой в Кулигах не помнят, и на собрании за неё проголосуют не думая.

— А что не сходится?

— В феврале банк. В апреле семена — свои льняные мы потеряли, значит покупать или занимать. Сбруя. Крыша на амбаре. Кузнице железо. И неснижаемый остаток, без которого весной нечем платить за первую же работу.

Она подвинула второй.

— А тут всё это есть. И тогда на трудодень выходит меньше, и объяснять это придётся тем же людям, которые всё лето работали в долг.

— А вместе?

— А вместе не выходит. Я считала два раза, по-разному. Не выходит ни так, ни так.

Два листа Клавдии Никитичны пролежали у меня в столе четыре дня, и я к ним не притрагивался.

Выбирать в ноябре было нечего. До годового собрания три месяца. За три месяца хозяйство может ещё заработать, а может и потерять.

Я это себе сказал и тут же услышал в этом отговорку.

Но отговорка была рабочая. Пятнадцатого повезли долг.

Долгов было два, и лежали они в разные стороны.

Двести десять центнеров — районная семенная ссуда, взятая в апреле на совещании у Гречко в конторе. Отдавать натурой, в этом же году, по акту.

Пятьдесят девять центнеров семенного овса — колхозу имени Кирова, по соглашению от семнадцатого апреля, двумя экземплярами и двумя печатями.

Возили в два конца. Четырнадцать вёрст до района, шесть до Никольского.

Двести десять свезли пятнадцатого и шестнадцатого на районный склад.

Кладовщик там обстоятельный. Перевешивал каждый воз. Брал пробу совком с трёх мест и тряс на ладони.

Один воз завернул. Сказал: сыровато, везите после просушки.

Отвезли обратно. Досушили на своём току двое суток. Привезли восемнадцатого.

Возили двенадцатью подводами в три захода.

Двести десять центнеров — это по нашим мешкам около трёхсот пятидесяти мешков. Мешки колхозные, штопаные; перед выездом каждый положили на бок и проверили шов.

Акт выписали восемнадцатого вечером. Двести десять центнеров, приход, подпись, печать.

Пятьдесят девять повезли семнадцатого, в Никольское.

Гаранин вышел в кожаной фуражке, которую не снимает и в помещении. Поглядел на возы. Велел ссыпать в свой закром.

Расписку написал сам, от руки, на половине листа: получено пятьдесят девять центнеров овса в счёт возврата по соглашению от 17.IV.54, претензий не имею.

А потом сказал:

— Егор Кузьмич. Подводы.

Я знал, что он это скажет.

По соглашению шесть подвод с возчиками полагались ему в сентябре, двумя заходами по три дня, по вызову. Первый заход мы отработали двадцатого — двадцать второго сентября, и отработали вовремя. Второго он не вызвал ни в сентябре, ни в октябре.

— Пал Палыч… Осип Лукич. В бумаге сентябрь.

— В бумаге сентябрь, — согласился он спокойно. — А у меня в сентябре своё не сошлось. Мне теперь надо.

Я мог отказать.

Мог отказать на законном основании. Он бы принял: сам писал «в сентябре», человек некрикливый, и за ним на тот день не числилось ничего.

А я согласился, и хочу сказать прямо, что благородства в этом не было ни на грош.

В апреле мне опять понадобятся семена. Своего льняного нет: потеряли в сентябре, взяв волокно вместо семени. Овёс к весне будет свой, а на лён идти либо в район, либо к соседям.

И когда я приеду к Осипу Лукичу второй раз, мне будет очень кстати, чтобы он вспоминал не букву соглашения, а три ноябрьских дня.

Отработали двадцать четвёртого, двадцать пятого и двадцать шестого.

Возили ему лес с делянки — шесть подвод, шесть возчиков, три дня.

Пестов сказал мне про это одну фразу, и фраза была та самая, которую я потом вспоминал в декабре:

— Эти три дня ферма без подвод.

Отметку Клавдия поставила прямо в нашем экземпляре соглашения, на обороте: «второй заход отработан 24–26.XI.54, шесть подвод, шесть возчиков».

Ни в зерно, ни в деньги это не переводилось. Графы для пересчёта в соглашении нет и не было. Работа там значилась работой.

Так и закрылось: двести десять по акту, пятьдесят девять по расписке, шесть подвод отметкой.

Итого двести шестьдесят девять.

Двадцать второго ноября Дарья пришла в правление с книгой.

— Третья группа падает.

Групп у нас на ферме три, по двадцать с небольшим коров в каждой, и третья — самая слабая: там четыре первотёлки и две старые, которых по-хорошему надо было выбраковать ещё весной.

— С которого числа?

— С восемнадцатого. Пятый день.

Я спросил про корм.

По общей книге корм был. Выдано столько, сколько положено по решению правления, и подписей две, как повелось с июня, и всё сходится до подводы.

— Знаю, что сходится, — сказала Дарья. — Оттого и пришла.

Первое, что я сделал, — пошёл на ферму сам.

Ферма у нас — тот самый скотный двор, который мы крыли в марте. Крыша с тех пор держит, и это в декабре видно лучше всего: под ней сухо, и подстилка не преет, и от коров идёт пар, а не сырость. Осенью Кузьмин перебрал в ней две двери и вставил вторые рамы в оба окна, и на этом наши строительные дела кончились.

Третья группа стоит в дальнем конце, у глухой стены.

Смотреть на корову, которую недокармливают месяц, я к декабрю уже умел: ребро видно не когда трогаешь, а когда просто идёшь мимо, и шерсть на боку лежит не гладко, а как трава, побитая градом.

Разбирались мы до двадцать девятого, и разобрались не мы, а она.

Взяла свою книгу — ту, где по дням записан надой по каждой группе, — и книгу Пестова, где по дням записана выдача, и разложила их рядом.

И повела пальцем по датам.

Книгу надоя Дарья ведёт по группам с апреля, и ведёт её сама, каждый вечер, потому что доверить это дояркам — значит через месяц получить ровные красивые числа, в которых ничего не увидишь. Числа у неё не ровные и не красивые. Они прыгают, и по этим прыжкам видно всё: и оттепель, и день, когда возчик привёз мокрое, и день, когда одна доярка была на похоронах и группу доила чужая.

Восемнадцатого выдача была меньше на две подводы. Потом двадцать четвёртого. Потом двадцать девятого.

По книге Пестова всё стояло правильно. Строка называлась «на скот», и в неё шло всё: и ферма, и конюшня.

А лошади после уборки были плохи.

Мы их и в сентябре гоняли на лён, и в октябре на тресту, и в ноябре шесть штук три дня возили Гаранину лес, и Пестов, как конюх, кормил их так, как считал нужным. Он ничего не скрывал и ничего не приписывал: он выдавал по книге и расписывался, и в книге стояло «на скот», а лошадь — тоже скот.

— Никанор Ильич. Две подводы в неделю на конюшню?

— Две.

— С какого числа?

— С середины ноября. Как к лесу готовились.

Он сказал это ровно, не оправдываясь и не пряча.

Виноватого тут не было, и искать его значило только портить дело. Была одна строка вместо двух. Всё, что в неё попадало, становилось одинаковым, и различить внутри неё ферму и конюшню не мог никто, включая того, кто её вёл.

Прежде чем заводить, я спросил Пестова, знал ли он.

— Что знал?

— Что по книге не видно.

Он подумал.

— Знал. Только я так думал: скот и есть скот. Мне лошадь зимой нужнее коровы. Без коровы до весны дотянем, без лошади не посеем.

Возразить на это было нечего, и я не возражал. Он был прав по своей части и неправ по общей, а общую часть у нас в колхозе до того дня никто не вёл, включая меня.

— Никанор Ильич, а если бы я вас спросил в ноябре?

— Так вы не спросили.

Завели вторую строку.

С первого декабря в книге кормового звена стало две выдачи: «ферма» и «конюшня», порознь, с отдельными подписями и отдельным итогом за неделю. Пестов расписался под обеими и ничего не прибавил.

А Дарья, уходя, сказала мне то, чего я от неё не ждал:

— Ты не думай, что я на него. Он лошадь спасал. Мне тоже лошадь нужна.

Шестого декабря ко мне пришли доярки.

Пришли впятером, во главе с Марьей Плахиной, и говорили все разом, и суть была одна: открыть сарай.

Сарай — это тот, что за тесовой перегородкой, куда двадцать третьего июня заложили шестьдесят возов самого сухого сена. С замком, с ключом у Пестова, со сроком неприкосновенности до первого февраля и с записью, что выдача только по решению правления.

— Егор Кузьмич, коровы тают.

— До февраля.

— До февраля они не дотянут в таком виде.

Дарья стояла тут же и молчала, и я на неё посмотрел, потому что решать это должна была она.

Она выждала, пока договорят все пятеро.

— Сарай не открою, — сказала она наконец. — И просить не буду.

— Дарья Пахомовна!

— В феврале отёл. В феврале вы ко мне придёте втрое злее, и тогда мне нечего будет вам дать, и вы будете правы, а я буду виновата.

Помолчала.

— Будем ровнять не количеством. Порядком.

И объяснила.

До того дня сено и корнеплоды выдавали по группам поровну: три группы, три равные доли. Это было просто и всем понятно, и потому так и завели.

А коровы в группах разные. В первой доятся хорошо, во второй похуже, в третьей четыре первотёлки и две старые. И сухостойным, которых к декабрю набралось десятка полтора, столько корма, сколько дойным, не нужно вовсе.

— Дойным больше. Сухостойным меньше. Молодняку своё, отдельно.

— А хватит?

— Не хватит. — Она сказала это прямо, при доярках. — Поэтому корнеплоды пойдут в кормушки. Все.

Тут стало тихо.

Корнеплодов кормового звена сняли осенью с восемнадцати гектаров, и часть их — по решению правления от октября — должна была пойти людям на трудодни, натурой, к Новому году. Про эту часть в Кулигах знали все, и знали давно, и в ноябре бабы уже прикидывали, кому сколько.

— Дарья Пахомовна, — сказал я, — это же людям обещано.

— Обещано. — Она не отвела глаз. — И я это на правлении скажу сама, и объяснять буду сама. Мне их всё равно объяснять, потому что я тут заведую.

Считали при доярках, тут же, мелом на доске.

Три группы. Дойных к декабрю — сорок одна. Сухостойных — шестнадцать. Молодняк отдельно, сорок шесть голов.

До того давали на три группы поровну. Выходило, что шестнадцать сухостойных получали столько же, сколько сорок одна дойная.

Марья Плахина посчитала первой и сказала вслух:

— Так это ж мы сами себя обкрадывали.

— Сами, — сказала Дарья. — С апреля.

Правление собралось восьмого и приняло.

Против был один Нечаев, и Нечаев сказал, что бабам он это объяснять не пойдёт, а Дарья ответила, что и не просят.

Марья Плахина спросила, что она скажет своим.

— То же, что тебе.

— А если не поверят?

— Приведи их в сарай. Пусть посмотрят, что там лежит и сколько. И пусть сами посчитают, на сколько дней этого хватит, если раздать сегодня.

Двоих она в сарай и водила, девятого, при Пестове и при замке. Больше просьб не было.

Порядок выдачи переменили с десятого.

Падение остановилось к двадцатому числу.

Никакого роста не было и быть не могло: в декабре корова, которую месяц недокармливали, прибавить не может, она может только перестать убывать. Это она и сделала.

Пятнадцатого декабря Клавдия Никитична разложила на столе квитанции.

Раскладывала она их по месяцам, слева направо, и заняли они весь стол до дальнего края, потому что молоко сдают не разом и не два раза в год, как хлеб или лён, а помесячно и круглый год, и квитанций за двенадцать месяцев набирается столько, что их обычно никто и не складывает целиком — их подшивают, сверяют по одной и забывают, а годовой итог по ферме в отчёте выводят из книги, а не из бумажек.

— Егор Кузьмич, тут два счёта. Не путайте их.

И показала.

Одна пачка — сдача по обязательным поставкам. Тут за один и тот же месяц квитанция может быть на такую сумму, что смотреть неприятно.

Вторая пачка — то, что сдано сверх обязательного, закупкой. Тут за то же самое молоко цифры другие, и разница между двумя пачками такая, что её невозможно не заметить, если положить их рядом.

— Оттого мы летом и рвались сдать больше плана, — сказала она. — Не для сводки.

Потом прибавила третье: мясо.

За год колхоз сдал двух выбракованных коров и трёх бычков, и это тоже была отдельная бумага, и деньги по ней пришли в октябре, когда я про них не помнил вовсе.

И четвёртое, мелкое: кожи, снятые с зимнего падежа ещё до меня, проданные весной, и творог, сданный в мае двумя партиями.

Складывала она долго, и складывала не потому, что цифр было много, а потому, что складывать пачками нельзя: за каждый месяц квитанций было по две и по три, и всякий раз надо было смотреть, какая из них по обязательной сдаче, а какая по закупке, и не перепутать, потому что бланки у них одинаковые и отличаются только строкой в углу, на которую при беглом взгляде никто не смотрит.

Она складывала на счётах, потом на бумаге, потом сложила второй раз в другом порядке.

Двадцать тысяч триста сорок рублей.

Сидел я над этим числом довольно долго, и в голове у меня в это время делалось то же самое, что делается у всякого, кто впервые кладёт рядом два своих заработка и видит, что они устроены по-разному.

Шестьдесят восемь семьсот шестьдесят по льну — это годовая работа тридцати шести гектаров, сорока двух человек на тереблении, трёх стлищ, девяти дней разбора под двумя фонарями и одной моей ошибки, которая обошлась хозяйству в двадцать одну тысячу с лишком и которая с точностью до дня записана в книге звена.

Эти двадцать с лишним тысяч по ферме — то, что дают шестьдесят четыре коровы и сорок шесть голов молодняка просто оттого, что их доят каждый день, без праздников и без выходных, и доили их в марте, когда я ещё не понимал, куда сел, и в июне, когда я косил, и в октябре, когда я стоял на приёмном пункте и слушал про две тресты в одном снопе.

Льняные деньги зависели от меня целиком, и в этом было и всё их достоинство, и вся их опасность: одно решение в конце сентября сняло с них треть, и другое решение могло бы прибавить.

Молочные не зависели от меня почти ни в чём, и потому их нельзя было ни испортить одним вечером, ни выправить одним вечером, и в феврале, когда придёт срок платежа, они будут ровно такими, какими были всё лето.

Вторые я в тот вечер посчитал более надёжными, и посчитал правильно.

Домой я пришёл в девятом часу.

Мать поставила щи и села напротив, и я в кои-то веки ел дома, сидя, а не стоя у печки и не на ходу, и она за весь ужин ни разу не помянула, что я похудел, — а она это говорила всякий раз с апреля, и я всякий раз отмахивался.

Нюрка сидела в углу под лампой и переписывала что-то из книжки в тетрадь.

— Нюрк.

— Ну.

— Что пишешь?

— Так.

Мать сказала, не оборачиваясь:

— Третий вечер так.

Я больше не спрашивал.

Про то, что мы сдали по обязательной сдаче и что сверх неё, Клавдия вывела отдельной строкой, и строка эта меня удивила: сверхплановой сдачи за год набралось меньше трети.

— Мало.

— Мало, — согласилась она. — А в прошлом году её не было вовсе.

И прибавила то, что я до тех пор не связывал: сверхплановое пошло только с июня, то есть ровно с того месяца, когда Дарья завела книгу надоя по группам и стала гонять доярок за пропущенную дойку.

Двадцатого декабря, в понедельник, из Осташина привезли пакет, и привёз его не Стожаров и не шофёр районной полуторки, а мальчишка со станции, тот самый, что в июне приносил записку Гринберга, и взял он за это, как и в июне, ничего.

Пакет был не тот, которого я ждал.

Он был из районной прокуратуры, и в нём стояло требование: представить подлинники трёх ведомостей за сорок девятый — пятьдесят второй годы, тех самых, по которым весной прошлого года заводили дело, и представить их к годовому счёту, не позже пятнадцатого февраля.

Подлинники. Не копии.

А копии с них Клавдия Никитична снимала в феврале, когда я ещё был механиком и знать не знал ни про какие ведомости.

Подлинники мы повезли пятого января.

Клавдия Никитична собирала их два дня и собирала так, будто отправляла не бумаги, а живых людей: переложила листы чистой бумагой, прошила папку суровой ниткой и на обороте последнего листа написала карандашом, сколько всего листов и с какого по какой номер.

— Зачем это?

— Затем, что через год я не хочу вспоминать.

В районной канцелярии нас принял секретарь — молодой, в нарукавниках, с чернильным пятном на среднем пальце, и с ним у нас вышел разговор, которого я не ожидал.

Он открыл папку, пересчитал листы, сверил с запиской Клавдии и стал писать опись.

Написал так: «Ведомости колхоза „Путь Ильича“ за 1949–1952 гг., три штуки, в одной папке».

Клавдия попросила переписать.

— Как переписать?

— По листам. Каждый лист с номером и с датой, какая на нём стоит.

Секретарь посмотрел на неё, потом на папку, потом на часы.

— Это сорок с лишним листов.

— Сорок четыре.

— Вы понимаете, сколько это писать?

— Понимаю. Я вам и напишу.

Я тогда не выдержал и спросил её тихо, зачем это нужно, раз папка всё равно прошита и листы сочтены.

— Затем, что папку расшивают, — сказала она, не поднимая головы. — В сорок седьмом у нас так пропал один лист из четырнадцати. Папка была прошита. Опись была на папку.

На вопрос мой, чем это кончилось, она ответила, что доказывать оказалось нечего: лист был, листа нет, а по описи значится «документы в одной папке».

И написала.

Писала она час с четвертью, и я всё это время сидел на лавке в коридоре и смотрел, как за окном мело, а секретарь ходил мимо два раза и на третий принёс ей чернил.

Когда опись была готова, он её прочёл целиком и, надо отдать ему должное, не стал спорить: расписался, поставил печать и отдал второй экземпляр нам.

— Копии-то у вас есть?

— Есть.

— Так вы их подпишите. Чтобы у вас было чем закрывать год.

Клавдия отложила перо.

— Подписать копию — это как?

— Ну, чтоб как подлинник. Люди-то те же расписывались.

— Те же, — согласилась она. — Только расписывались они в пятидесятом. А я подпишу в пятьдесят пятом.

— Так вы за них и не расписывайтесь. Вы заверьте.

— Заверить — заверю.

И заверила: на каждой копии написала «копия верна», поставила дату, свою подпись и попросила секретаря расписаться в том, что подлинники он принял и что копии сняты с них при нём.

Он расписался.

Разница между «заверить» и «подписать» в тот день казалась мне мелочью, и я даже подумал, что Клавдия Никитична переусердствовала.

Через два месяца выяснилось, что вся наша зима стояла на этой разнице.

Подлинники увезли.

Дело не закрыли и не открыли заново; никто нам не обмолвился о том, чем оно кончится и когда, и Кобылина в тех бумагах я не увидел ни разу — там были только цифры, подписи и даты, и разбираться в них полагалось не нам.

Десятого января Клавдия Никитична попросила у меня целый день.

Я принёс ей денежный проект — тот самый, над которым сидел с Нового года, — и она взяла его, посмотрела и положила на угол стола, обложкой вниз.

— Прежде денег, Егор Кузьмич, сойдёмся по зерну.

И развернула вторую ведомость.

Ведомость эту она сводила с двадцатого декабря, и я про неё знал, но целиком до того дня не видел, потому что она не давала и всякий раз отвечала одно и то же: пока не сойдётся, показывать нечего, а показывать несошедшееся — значит потом всю зиму объяснять, отчего оно поменялось.

Устроена она была не как касса, а поперёк кассы: слева приход в центнерах, справа расход в центнерах, и ни одной цифры в рублях, и оттого лист этот, исписанный тем же почерком и теми же чернилами, читался как чужой язык, на котором про то же самое хозяйство говорят совсем другое.

Теперь сошлось.

Приход зерновых за минувший год у нас вышел тысяча пятьсот сорок девять центнеров с тремя десятыми.

Из них с обычного клина, того, что взяли машиной вовремя, — тысяча три с двумя десятыми. С прямостоячего, убранного руками и конными жатками в сентябре, — двести девяносто пять с восемью. С полёглого — сто пять с четырьмя. С Гари — сто четырнадцать ровно, и это те самые две строки, девяносто и четыре плюс двадцать три и шесть. С соседней отвальной полосы — двадцать одна и девять. И девять центнеров с разделительных лент, которые мы осенью не отнесли никуда и которые тут наконец нашли своё место: отдельной строкой, как смешанное.

Дальше пошёл расход, и расход этот Клавдия читала вслух, а я записывал за ней и, признаться, злился, потому что каждая строка отнимала, и отнимала не у кого-нибудь, а у той единственной цифры, ради которой я весь год держался, — у той, что должна была прийтись на трудодень; и злость эта была совершенно не по адресу, потому что читала она не свои выдумки, а то, что мы сами за год израсходовали, свезли, посеяли и отдали, и всякая её строка имела за собой либо акт, либо расписку, либо мой же наряд.

Сто двадцать шесть центнеров ушло в сентябре на озимый посев.

Двести сорок — обязательные поставки года.

Сорок восемь — в счёт старой недоимки, сверх текущих поставок, и это единственное, чего мы в этом году от старого долга откусили.

Сто шестьдесят пять — натуроплата МТС за работы.

Двести шестьдесят девять — возврат: двести десять району, пятьдесят девять Никольскому.

Триста семьдесят восемь — семенной фонд на яровые пятьдесят пятого.

Сорок пять — страховой семенной.

Двести десять — фуражный.

Пятьдесят два — натуральная выдача людям по трудодням.

Итого расхода тысяча пятьсот тридцать три.

— Остаток?

— Шестнадцать целых три десятых.

Я долго смотрел на эту строку.

Шестнадцать центнеров. Полторы подводы. На всё хозяйство, на сто с лишним дворов, до нового урожая — и не на еду даже, а на то непредвиденное, ради которого в марте, когда сойдёт снег и что-нибудь непременно окажется не так, придётся открывать закром и брать оттуда, и брать будет неоткуда больше.

И вот тут мне в первый раз за всю зиму стало по-настоящему видно, зачем она это писала.

Денежный проект я мог защищать на правлении сколько угодно, и защищал бы хорошо, потому что за месяц выучил его наизусть и знал наперёд, кто и что скажет; и меня могли слушать, а могли не слушать, и всё это было бы разговором, в котором побеждает тот, кто лучше говорит. А эту строку защищать было не надо и нельзя: с ней не спорят, её либо признают, либо нет, и всякое «а давайте ещё добавим натурой», которое я сам два раза произносил вслух в декабре, разбивалось об неё молча и без всякого моего участия, — и в этом, я думаю, и состоит вся разница между хозяйством, которое считает, и хозяйством, которое обсуждает.

Шесть подвод в ведомости стояли отдельно, без цифры.

«Второй заход отработан 24–26.XI.54» — и всё. Ни в центнеры, ни в рубли она их не перевела и переводить отказалась, потому что графы для такого пересчёта в апрельском соглашении нет.

А в самом низу, под чертой, шли три строки, которые я потом видел во сне.

Недоимка зерном: было двести четырнадцать, погашено сорок восемь, остаётся сто шестьдесят шесть.

Недоимка мясом, живым весом: был сорок один центнер, погашено шесть и восемь — это те две выбракованные коровы и три бычка, часть которых пошла в счёт старого, — остаётся тридцать четыре и две.

И третья.

Старый долг людям зерном за прошлые годы: семьсот восемьдесят центнеров. Погашено нисколько. Остаётся семьсот восемьдесят.

Про эти семьсот восемьдесят центнеров я думал с самого декабря, и думал не о том, как их отдать, — отдать их было решительно нечем, — а о том, как о них сказать. Всякий раз выходило, что сказать надо коротко, и всякий раз коротко не получалось, потому что за этой цифрой стояли не бумаги, а конкретные люди с фамилиями, которые её помнят, и часть из них к пятьдесят пятому году уже не работала, а часть умерла.

— Клавдия Никитична. А если…

— Нет.

— Я не досказал.

— Досказывайте, — она положила перо. — Только я уже знаю. Вы хотите перевести их в деньги и вписать в выплату.

Я хотел.

Я хотел этого с декабря, и придумал даже, как это назвать: «частичная компенсация по старым обязательствам». Слова получались гладкие.

— Нельзя, — сказала она. — И не оттого, что запрещено. Оттого, что это не одно и то же. Им должны хлеб. Дадите рубли — долг закроется в бумаге и останется в людях.

Лыков, сидевший всё это время у печки и не сказавший ни слова, тут кашлянул.

— Оно, конечно, — сказал он. — А только про семьсот восемьдесят на собрании всё равно надо сказать вслух. Целиком. И записать.

Правление собралось семнадцатого января, в понедельник, и собралось в полном составе, чего за весь год не случалось ни разу: пришли даже те двое, что в октябре голосовали против решения по льняному звену, и пришли, я думаю, именно потому, что впервые за много лет на этом столе должны были лежать не обещания, а деньги.

Проект я принёс свой, первый, написанный между Новым годом и Рождеством за четыре вечера, и в нём к распределению по трудодням стояло 59 728 рублей — и надо сказать прямо, что писал я эту цифру с удовольствием, какого не испытывал с марта.

Клавдия Никитична поделила при всех.

— Два рубля десять копеек. И пятьдесят четыре рубля с копейками остатка, которые никуда не денешь.

— Пусть в кассе полежат.

— Пусть. — Она отложила счёты. — Только вы мне сперва скажите, откуда взяты эти десять тысяч разницы.

Я знал откуда.

Десять тысяч в моём проекте были взяты из неснижаемого остатка — той суммы, которую мы с осени держали как деньги, ниже которых в кассе не опускаться, чтобы весной было чем платить за первую же работу.

— Из остатка.

— То есть из весны.

Я сказал, что можно и не из весны.

И предложил другое: срезать неделимый фонд. У нас в проекте на неделимый фонд и на средства следующей посевной стояло двенадцать тысяч сто сорок четыре рубля, а отдельной строкой — шесть тысяч четыреста очередного взноса банку. Мне казалось, что первую цифру можно подвинуть.

Клавдия покачала головой.

— Подвинуть можно. До полу.

— Какого полу?

— В неделимый фонд отчисляют не сколько хочется, а от десятой части денежного дохода до пятой. Десятая — это пол. Ниже нельзя.

Она посчитала на бумаге и показала.

Денежный доход у нас за год вышел девяносто семь тысяч двенадцать рублей — это всё, что пришло, без прошлогоднего остатка. Десятая часть — девять тысяч семьсот один. Пятая — девятнадцать тысяч четыреста два.

— В двух строках у нас восемнадцать тысяч пятьсот сорок четыре: двенадцать сто сорок четыре здесь и шесть четыреста банку. Это между полом и потолком. До пола можно забрать восемь тысяч восемьсот сорок три.

— До десяти тысяч всё равно не хватает.

— И после банковского взноса на посевную останется три тысячи триста один рубль. В апреле на них не купить льняное семя, потому что своего нет. — Она подчеркнула обе строки. — Банк не прибавляется к фонду сверху. Он сидит внутри того же пола.

Тут заговорил Лыков.

Он развернул шапку, положил её на колени и заговорил не быстро.

— Егор Кузьмич. Ты десять тысяч не трогай.

— Пров Данилыч, это же люди.

— Люди. — Шапка у него в руках сложилась вчетверо и опять расправилась. — И я про людей. Я в сорок девятом на этом самом месте сидел, когда раздали всё до копейки, и весной нечем было платить бабам за очистку семян, и платили распиской. Расписку помнишь? Тебе тогда лет пятнадцать было.

Расписки я не помнил, и не мог помнить: в сорок девятом я стоял у станка в ремонтной мастерской и про колхозные расписки знал ровно столько, сколько знает всякий парень, у которого мать работает на ферме, то есть знал, что расписка — это когда денег не дали, а бумажку дали, и что бумажка эта потом лежит за иконой и ничего не значит.

— А я помню, — сказал Лыков. — И знаю, что мне на собрании скажут. Скажут: Лыков куркуль, Лыков за копейку удавится. Пусть говорят. Через год они же меня и вспомнят добром, если весной будет чем платить, а если не будет — то и через год скажут то же самое, только уже за дело.

Стожаров сидел у окна с папкой на коленях и не вмешался ни разу, и за весь вечер не открыл ни папки, ни своей клеёнчатой тетради, — а надо сказать, что смотреть на человека, который с осени ходит к тебе в правление и читает твои книги, и который сейчас видит, как ты сам у себя отнимаешь десять тысяч, оказалось делом куда более неприятным, чем спорить с ним же в мае об основаниях.

Я взял карандаш и вычеркнул свою строку сам, и вычеркнул при всех, одной чертой, не спрашивая голосования и не дожидаясь, пока это предложит кто-нибудь другой, — потому что предложи это Лыков вслух, и на собрании через месяц пришлось бы объяснять людям, что выплату урезал не председатель, а член правления, и это было бы и неправдой, и подлостью разом.

Под чертой написал другую: сорок девять тысяч семьсот двадцать восемь.

Клавдия поделила.

Двадцать восемь тысяч четыреста шестнадцать трудодней. Сорок девять семьсот двадцать восемь рублей.

— Рубль семьдесят пять, — сказала она. — Ровно. Без остатка.

В банк я поехал двадцать первого.

Ехал с Пестовым, в санях, и вёз деньги в холщовом мешке за пазухой, и всю дорогу держал руку поверх.

Мороз в тот день стоял за двадцать. На переезде у Никольского встали: дорогу перемело в трёх местах, и мы полчаса пробивали её лопатой, которую Пестов возит под сеном с ноября.

В банк вошли в первом часу.

Круглов принял деньги. Пересчитал дважды. Второй раз считал не спеша, укладывая пачки по счёту, и у меня на глазах из наших льняных квитанций, из молока и из картофеля выходила одна ровная стопка на чужом столе.

Выписал документ. Раскрыл расчётную книжку.

Шесть тысяч четыреста рублей.

Тридцать восемь четыреста — вот что стояло в книжке с сорок девятого года. Рядом с этой цифрой шесть четыреста выглядели именно так, как выглядят.

— Арсений Филиппович. А остаток теперь какой?

— Остаток я вам проставлю.

— Я и сам могу вычесть.

— Не можете. — Он сказал это без всякого нажима. — У вас там не одна цифра, Егор Кузьмич. Считаю я, по своей книжке, и проставляю тоже я.

Он проставил.

Потом положил палец на строку и не убрал.

Я знал этот его палец с марта и знал, что убирать он его не станет, пока я не прочту вслух.

Прочёл.

В строке стояло не «погашено». Стояло другое: состояние счёта. И означало оно, что колхоз «Путь Ильича» с двадцать первого января числится исполняющим график. Не просрочившим.

— Вот это и есть то, за что вы платили, — сказал Круглов. — Не за шесть тысяч четыреста. За это слово.

— А долг?

— А долг никуда не делся.

Он перевернул страницу и провёл пальцем сверху вниз по графе сроков.

— График у вас годовой. Первый взнос вносится до пятнадцатого февраля. Вы внесли двадцать первого января — стало быть, за пятьдесят пятый закрылись.

Я спросил, что было бы, не внеси мы вовсе.

— Шестнадцатого февраля пошла бы просрочка. Просрочка — это уже не моё решение и не моя книжка. Это область.

Я спросил, сколько таких взносов ещё.

Круглов посчитал молча, губами, и сказал число, и число это было такое, что произносить его вслух второй раз мне не захотелось.

— При нынешнем взносе — ещё пять лет. Если ничего не прибавится.

— А если прибавится?

— Тогда меньше. — Он закрыл книжку. — Только у вас, Егор Кузьмич, за пять лет ни разу не прибавлялось. У вас в этом году первый раз вообще внесли.

Домой я вернулся двадцать второго к вечеру.

Проект доклада к годовому собранию лежал на столе недописанный, и я дописывал его до полуночи, и последний раздел получился короткий.

В нём стояли две строки, одна под другой.

Денег на трудодень за пятьдесят четвёртый год — один рубль семьдесят пять копеек.

Старого хлеба за прошлые годы, не выданного людям, — семьсот восемьдесят центнеров.

Я долго смотрел на них и так и не придумал, что написать между ними.

Между двумя строками я так ничего и не написал.

Доклад пролежал у меня в столе месяц, и за этот месяц я к нему возвращался раз десять, и каждый раз пробовал вставить между «рубль семьдесят пять» и «семьсот восемьдесят центнеров» какое-нибудь предложение — объяснение, оговорку, обещание, — и каждый раз вычёркивал, потому что всякое такое предложение работало в одну сторону: оно смягчало вторую строку.

Так и повёз в клуб две строки подряд, без ничего.

Собрание назначили на двадцать шестое февраля, на субботу, к шести часам.

Клуб у нас — бывшая церковная сторожка, надстроенная в тридцать восьмом, с печкой в углу и двумя керосиновыми лампами под потолком, и когда в нём набирается больше сотни человек, лампы через час начинают коптить, потому что воздуха на всех не хватает и кто-нибудь непременно приоткрывает дверь в сени, а от двери тянет по ногам.

Скамей там на восемьдесят человек. Остальные стоят вдоль стен и в сенях, и в сенях слышно хуже, и оттуда весь вечер переспрашивают.

Стол вынесли на середину, а не поставили как обычно у стены, — это Клавдия Никитична велела, и велела затем, чтобы обе ведомости лежали на виду и чтобы всякий, кому вздумается, мог подойти и посмотреть, не дожидаясь конца.

Клавдия Никитична открыла в четверть седьмого.

— Членов артели сто шестьдесят восемь. Явилось сто тридцать семь.

Лыков, сидевший в первом ряду, сказал негромко, но так, что услышали задние:

— Больше двух третей. Хоть правление переизбирай.

Никто не засмеялся.

Читал я ровно час, по часам Клавдии Никитичны.

Начал с прихода, и приход у нас за минувший год вышел такой, какого в Кулигах не слыхали с довоенных лет.

Лён — шестьдесят восемь тысяч семьсот шестьдесят рублей по трём квитанциям.

Молоко и животноводство — двадцать тысяч триста сорок.

Картофель, мелкие продажи и кузница — семь тысяч девятьсот двенадцать.

Остаток на первое марта прошлого года — тысяча двести сорок.

Всего девяносто восемь тысяч двести пятьдесят два рубля.

Зал выдохнул.

Я это услышал не как слова, а именно как выдох — общий, тёплый, семейный, — и в этом выдохе было всё сразу: и то, что за девяносто восемь тысяч можно купить, и то, что за пятнадцать лет таких цифр тут не называли, и то, что сказал их не кто-нибудь, а свой же парень, которого половина зала помнит верхом на чужой лошади.

И я в ту же секунду понял, что это самая опасная минута вечера, и что если я дам этому выдоху хотя бы минуту постоять, то потом не докажу решительно ничего: всякая последующая цифра будет уже не расходом, а отнятым.

Поэтому и не дал.

Я стал читать расход, и читал его подряд, без пауз, называя против каждой строки документ.

Крыша, сбруя, очистка и доставка семян — четыре тысячи девятьсот, по накладным и по договору с шорником.

Текущие производственные платежи — девять тысяч восемьсот восемьдесят, по счетам.

Сельхозбанк — шесть тысяч четыреста, по квитанции от двадцать первого января.

Старые счета поставщикам — пять тысяч двести, по описи, составленной ещё при прежнем председателе и никем не оспоренной.

Неделимый фонд и средства следующей посевной — двенадцать тысяч сто сорок четыре.

Неснижаемый денежный остаток — десять тысяч.

К распределению по трудодням — сорок девять тысяч семьсот двадцать восемь.

К концу этого чтения в клубе стояла та тишина, в которой слышно, как в печке садится полено.

Спросили ещё про трудодни: откуда взялись двадцать восемь тысяч четыреста шестнадцать.

Отвечала Клавдия Никитична, и отвечала она не цифрой, а тем, где эта цифра лежит. За январь и февраль пятьдесят четвёртого — две старые помесячные ведомости, принятые первого марта по описи. Дальше — сорок три субботних листа, первый за первое–шестое марта, последний за неделю по двадцать пятое декабря, и закрывающий лист за двадцать шестое–тридцать первое. Переходную неделю Клавдия разрезала по границе года: шесть декабрьских дней вошли в старый отчёт, первое января — отдельной строкой в новый. Вместе с двумя старыми ведомостями эти сорок четыре листа и дают год.

В недельной подшивке уже пятьдесят три листа: пятьдесят два субботних и один закрывающий, до двадцать шестого февраля пятьдесят пятого, ни одного пропущенного дня. Две старые помесячные ведомости лежат отдельно, в папке годового отчёта. Последние девять листов недельной подшивки, начиная с первого января, лежат за бумажной закладкой и пойдут в следующий отчёт. Всякий, кто хочет, может взять любую неделю и сложить сам, и она принесёт и подшивку, и обе старые ведомости сейчас, если попросят.

Попросили.

Она принесла подшивку — толстую, в оберточной бумаге, — и две тонкие старые ведомости, положила всё на край стола, и за весь вечер подшивку открыли трижды: двое смотрели свои строки, а один, старик из-под Заречья, листал долго и ничего не искал.

Потом я взял вторую ведомость.

— Это не деньги. Это хлеб.

И прочёл натуральную: приход тысяча пятьсот сорок девять и три, расход тысяча пятьсот тридцать три, остаток шестнадцать и три.

— Шестнадцать центнеров. На сто с лишним дворов. До нового урожая.

Обе ведомости так и лежали раскрытыми, и я их не убирал до конца.

По приходу не спросили ничего.

Все вопросы пошли по расходу, и это было правильно, и я к ним готовился весь февраль, а к трём из них не приготовился вовсе.

Спросили про пять тысяч двести старым поставщикам: отчего платим по описи, составленной при Кобылине, и точно ли там всё наше. Клавдия ответила, что опись эта лежит с пятьдесят второго года и что за три года её никто не оспорил, а кто хочет — пусть посмотрит сейчас, она тут.

Смотреть подошли двое. Один смотрел долго.

Спросили про девять восемьсот восемьдесят текущих: не много ли. Много, ответил я, и назвал, что в них входит, и на слове «керосин» кто-то в третьем ряду сказал: «А без керосину ты бы, Егор Кузьмич, ночью не ездил», — и на этом вопрос кончился.

А третий вопрос был про лён, и его задала не баба и не старик, а Захар Нечаев, который в октябре голосовал против Груниного условия: если бы первую партию приняли не по ноль семьдесят пять, сколько бы вышло на трудодень?

Клавдия ответила не считая.

— Два рубля сорок копеек.

— Вы что же, считали? — спросил Нечаев.

— Считала. В ноябре.

Она объяснила, откуда: первая партия против двух других недодала двадцать одну тысячу двести сорок рублей, из них часть ушла бы в неделимый фонд, а остальное — сюда, на трудодень.

Шестьдесят пять копеек разницы.

Я эти шестьдесят пять копеек назвал вслух, и назвал число — двадцать седьмое сентября, — и сказал, что решение было моё и что оно записано в акте, который кто хочет может прочесть.

Зал это выслушал молча и к вопросу больше не возвращался ни разу.

Про десять тысяч заговорили в восьмом часу.

Заговорил не тот, кого я ждал. Ждал я Нечаева, а поднялся Аким Шумков — тот самый тракторист МТС, что сеял нам Гарь в мае и за которым с прошлой весны лежит материал по трём ведомостям.

— Егор Кузьмич. Десять тысяч — это сколько на трудодень?

Клавдия ответила, не поднимаясь:

— Тридцать пять копеек.

— Тридцать пять копеек, — повторил он в зал. — С рубля семидесяти пяти было бы два десять.

И сел на место.

Больше он не прибавил ни слова, и прибавлять не понадобилось: зал посчитал это сам, считал минуты две, и по этому счёту было слышно, что тридцать пять копеек тут не мелочь.

Я сказал, для чего этот остаток, и говорил минут пять, и говорил, как мне казалось, толково: про апрель, в котором придётся покупать льняное семя, потому что своего у нас нет и не будет; про май, в котором за очистку семян бабам надо платить деньгами, а не бумажкой; про то, что первая же работа весны требует наличных прежде, чем что-нибудь придёт в кассу.

Меня выслушали и не поверили, и не поверили не мне лично, а самой этой речи, потому что речь эту в том же клубе, с того же места и почти теми же словами они слышали пятнадцать лет подряд, и всякий раз деньги, оставленные на весну, к весне куда-нибудь девались, и никто никогда не приходил объяснять куда.

И тут поднялся Лыков.

Он вышел к столу и повернулся к залу.

— В сорок девятом тут раздали всё до копейки. В мае за очистку семян платили распиской. У кого та расписка цела — поднимите руку.

Руки не поднял никто, и в этом «никто» было больше, чем в любом ответе.

Он подождал и кивнул Клавдии на строку резерва.

— Оставьте десять тысяч. Вот и весь мой счёт.

Голосовали в половине девятого, поднятием рук, и Клавдия Никитична считала стоя, вслух, по рядам, и один ряд пересчитала дважды, потому что сбилась на стоявших в проходе.

Считала она долго, и всё это время в клубе никто не разговаривал, и было слышно, как в сенях кто-то опоздавший спрашивает, за что голосуют, и как ему отвечают шёпотом.

За то, чтобы разделить резерв, — пятьдесят восемь. Против — семьдесят один. Воздержались восемь.

Тринадцать голосов разницы.

Резерв сохранили тринадцатью голосами, и я, честно сказать, ждал худшего — и, если говорить совсем честно, ждал его с чувством, признаваться в котором совестно: мне было бы легче, если бы зал сам отобрал у меня этот резерв, и тогда весной я мог бы сказать, что предупреждал.

А потом я прочёл последний раздел доклада.

Прочёл его как написано, две строки подряд, без ничего между ними.

Денег на трудодень за минувший год — один рубль семьдесят пять копеек.

Старого хлеба за 1952–1953 годы, не выданного людям, — семьсот восемьдесят центнеров.

И прибавил третье, о чём в докладе не было: что сверх денег на трудодень приходится сто восемьдесят граммов зерна и килограмм восемьсот тридцать граммов картофеля, и что это всё, что позволил натуральный баланс.

Встал Савелий Иванович.

Ему семьдесят четвёртый год, он теребил у нас в сентябре все девять дней и взял тогда больше меня.

— Егор Кузьмич. Мне в пятидесятом не додали одиннадцать центнеров.

— Ваши одиннадцать в эти семьсот восемьдесят не входят. Они в старой книге отдельной строкой.

— Оно записано?

— Записано. И в протоколе сегодня будет записано, поимённо, по годам.

— Это хорошо, — сказал он. — А когда?

Вот тут я и не нашёл ответа. На семьсот восемьдесят центнеров был график, начинавшийся с урожая пятьдесят пятого года. На его одиннадцать — только старая запись.

— До десятого марта сверим её по книгам и вынесем отдельно на правление. Дату выдачи сейчас не назову.

Савелий Иванович выслушал и сел.

И уже сидя прибавил:

— Мне семьдесят четвёртый.

Я не ответил ничего, потому что отвечать на это было нечем, и всякий ответ был бы хуже молчания.

В протокол записали и это.

Выдавали двадцать седьмого и двадцать восьмого.

Стол в правлении. Касса. Клавдия Никитична и Настасья Прокофьевна как второй счёт. Ведомость.

Порядок выдачи Клавдия взяла из итоговой поимённой ведомости, собранной из субботних листов, которые висели на стене с шестого марта. Не по алфавиту, не по возрасту, не по звеньям. Как в итоговой ведомости — так и в очередь.

Первой в ведомости стояла Марья Плахина.

Стояла она там первой не по времени приёма: на ферму её приняли с первого апреля, и трудодней за март у неё не было. Когда Клавдия собирала годовой список по разделам, бригадир первым передал ей ферму, а в ферме первыми стояли доярки.

— Плахина Марья Ивановна. Триста восемьдесят шесть трудодней.

Клавдия отсчитала и подвинула по столу.

Шестьсот семьдесят пять рублей пятьдесят копеек.

Марья взяла и стала пересчитывать, и пересчитывала при всех, не торопясь, губами, и, пересчитав, сложила и пересчитала второй раз.

Никто её не поторопил.

Потом она расписалась — расписалась долго, — писать ей приходится нечасто, — и деньги положила не в карман, а за пазуху, и придержала рукой снаружи.

— Серёге напишешь? — спросила Дарья.

— Напишу, — сказала Марья.

— Что напишешь?

Марья подумала.

— Что дали.

Дальше пошло быстро.

Клавдия называла фамилию и число трудодней. Настасья Прокофьевна повторяла число вслух. Клавдия отсчитывала. Получатель пересчитывал. Расписывался.

Купюры были разные, и мелочь кончилась к обеду первого дня, и за мелочью Пестов ездил в Осташино, и вернулся во втором часу, и до его возвращения выдавали только тем, у кого сумма выходила без копеек.

Очередь стояла в сенях и на крыльце.

Заходили по одному. Кто с шапкой в руках, кто в шапке. Расписывались по-разному: одни быстро, другие ставили крест, и за крест расписывался кто-нибудь из своих, и Клавдия каждый раз спрашивала, кто именно, и записывала.

Двое отказались брать при людях и попросили вынести. Клавдия не вынесла.

— У меня касса, а не разноска. Тут и берите.

Взяли тут.

Одна женщина пересчитала трижды и сказала, что не сходится. Пересчитали при ней вчетвером. Сошлось.

Она извинилась. Клавдия сказала, что извиняться не за что и что считать надо всегда.

Лобанова Аграфена Павловна — четыреста шестьдесят восемь трудодней, восемьсот девятнадцать рублей. Взяла, расписалась, не пересчитывала.

Гущина Дарья Пахомовна — четыреста пятьдесят два, семьсот девяносто один.

Мокеев Александр, подросток, — восемьдесят четыре трудодня, сто сорок семь рублей. За него расписалась мать, а деньги он взял сам и держал в руке всю дорогу до дверей.

Савелий Иванович — сто шестьдесят восемь трудодней, двести девяносто четыре рубля.

Ветлугин Егор Кузьмич — четыреста два трудодня, семьсот три рубля пятьдесят копеек.

Я расписался в той же ведомости, между Ветлугиной Прасковьей Тимофеевной и Гущиным Всеволодом, за которого получала мать, и никакой отдельной строки у меня не было и быть не могло.

Четверо не пришли ни в тот день, ни в другой. За троих получили жёны и матери по доверенности. Никита Сазонов был на целине; получать за него было некому, и его деньги Клавдия отложила отдельно, в конверт, и записала на обороте, кому и за что.

К вечеру двадцать восьмого касса, не считая конверта Сазонова, опустела до неснижаемых десяти тысяч.

Клавдия свела ведомость в тот же вечер, и она сошлась: выдано столько, сколько начислено, минус отложенное в конверт.

Двадцать восьмого же, между двумя фамилиями, Стожаров подошёл и сказал негромко:

— Пётр Данилович ждёт ответа.

Ответ у меня был готов с января, и я его тогда никому не сказал, потому что сперва надо было довести до этой ведомости.

— Остаюсь.

Он достал свою клеёнчатую тетрадь.

— Причину назовёте?

— Назову. Я позавчера при ста тридцати семи человеках подписался под графиком, который кончается в пятьдесят восьмом году. Уйти в марте — значит отдать этот график человеку, которому его никто не объяснит.

— Это всё?

— Нет. Ещё вот что: то, что мы за год завели, не передаётся в трёх словах. Три книги, отдельный счёт, срок у звеньевой. Это или живёт при том, кто его заводил, или через полгода вернётся в одну строку.

Стожаров записал и это.

— Пётр Данилович сказал, что третьего раза может не быть.

— Я помню.

Стожаров подошёл ко мне уже в дверях.

Он был у нас все три дня, сидел в углу, ничего не спрашивал и в разговоры не вступал ни разу.

— Егор Кузьмич. Мне нужна копия.

— Доклада? — переспросил я.

— Нет.

Он раскрыл свою клеёнчатую тетрадь.

— Три приложения. Первое — три книги звеньев, по которым считали. Второе — три льняные квитанции. Третье — ведомость распределения, вся, поимённо.

— Зачем?

— Заверенные, — сказал он, не отвечая. — И не позже десятого марта.

Я спросил ещё раз.

— Затем, что доклад можно написать какой угодно, — сказал Стожаров. — А это нельзя.

Приложения Клавдия Никитична готовила три дня.

Три книги звеньев переписывать было нельзя — они одни, — и с них снимали копии от руки, по разворотам, и на каждом развороте она писала «копия верна», ставила дату и расписывалась. Триста с лишним строк. Считать людям деньги ей давалось легче, чем это переписывать, и к вечеру второго дня она сказала, что если бы знала заранее, то весь год вела бы книги в двух экземплярах сразу.

Три льняные квитанции копировать было проще: они в четверть листа, и с них Клавдия сняла копии за час, а потом ещё полдня ходила по правлению и возвращалась к ним, потому что квитанция — бумага чужая, и ей всё казалось, что на копии не хватает чего-нибудь, что есть на подлиннике.

Кончилось это тем, что она приписала на каждой копии, какого цвета бланк и где на подлиннике стоит штамп.

Ведомость распределения — сто сорок девять фамилий с трудоднями и суммами — переписывали вдвоём: она называла, я писал, потом менялись и сверяли.

Пятого марта, в субботу, я привёз пакет Стожарову.

Кабинет у него в райкоме прежний: окно во двор, стол поперёк, три папки и чернильный прибор с одной непустой чернильницей. Прибавились две вещи: на подоконнике лежала стопка районных сводок за зиму, а на стене висел лист с расписанием весенних работ по одиннадцати хозяйствам, расчерченный от руки, и наше хозяйство стояло в нём третьим сверху, а не последним, как год назад.

Он разложил его на столе и стал смотреть не сверху, а с середины, как смотрит человек, знающий, где обычно прячут.

— Квитанций сколько?

— Три.

Он выложил их в ряд.

Двадцать девять тысяч семьсот шестьдесят. Тридцать тысяч пятьсот двадцать. И восемь тысяч четыреста восемьдесят.

Взял третью и подержал её отдельно.

— Эту зачем приложили?

Я сказал, что их три и что вы просили все.

— Я просил все, — согласился он. — Но вы сами могли бы «забыть». Я бы и не узнал, у меня в папке только сводные.

Я это, конечно, обдумывал.

Обдумывал я это два вечера и решил приложить, и решил по причине неблагородной: я знал, что рано или поздно эта квитанция всплывёт, потому что она есть в книге у Чернова и в акте повторной пробы, и всплывёт она тогда, когда меня рядом не будет и объяснить будет некому.

— Приложил, — сказал я.

— Правильно приложили. — Он положил её обратно в ряд, третьей. — Без неё это не метод, а везение.

И объяснил, и объяснял он не мне, а вслух, как объясняют самому себе, проверяя, — и тут мне наконец стало ясно, что он всё это время проверял не меня, а проверял свою собственную способность отличить сделанное от рассказанного, и что мои книги ему нужны были ровно за тем же, за чем мне нужен был Гринберг.

Три квитанции с одинаковыми цифрами доказывают, что колхоз в тот год хорошо сработал. Три разные, из которых одна втрое ниже прочих, доказывают другое: что в хозяйстве считают каждую партию отдельно, что различие видят и что различие это не прячут. Первое — итог. Второе — способ. Итог у всякого свой, а способ можно переложить в чужие руки.

— И вот ещё, — сказал он, доставая из своей папки лист.

Лист я узнал сразу.

Это была копия июльского протокола по Гари — та самая, которую я привёз ему двенадцатого августа и на которой он при мне поставил входящий номер, и на которой графы урожая тогда стояли пустые.

Теперь в них его рукой были вписаны три числа — те самые три веса, что взяли на току двадцать третьего августа.

— Сверял по акту от двадцать третьего августа, — сказал он. — Кладу четвёртым.

— Всеволод Игнатьевич…

— Не благодарите.

Вышло это ровно и, кажется, с некоторым раздражением.

— Кладу я его не для вас. Пустые графы летом и заполненные осенью на одной бумаге — единственное, чего нельзя подделать задним числом.

— А без него?

— А без него у вас там три цифры и честное слово.

Пятым приложил натуральный баланс.

Тот самый, поперёк кассы, что читался на собрании: приход, расход и шестнадцать центнеров с тремя десятыми остатка. И под чертой три строки старого — сто шестьдесят шесть центнеров зерном, тридцать четыре с малым мясом, семьсот восемьдесят людям.

Сопроводительную записку он писал при мне.

Шесть строк.

В них было сказано, что направляются такие-то приложения такого-то колхоза за такой-то год, что приложения заверены, что расхождений при сверке со сводными данными района не обнаружено, и что районный инструктор просит рассмотреть их применительно к вопросу об организации учёта в звеньях.

Ни одного слова оценки. Ни «хорошо», ни «заслуживает внимания», ни «положительный опыт».

А моей фамилии в этих шести строках не стояло вовсе.

Я это заметил и хотел спросить, а потом не стал: вопрос вышел бы такой — отчего вы меня не похвалили. Задавать его человеку, который только что своими руками приложил к пакету мою худшую квитанцию, было бы стыдно.

Он, впрочем, ответил сам, не дожидаясь вопроса.

— Фамилия там ни к чему, — сказал он, промокая записку. — Если год повторится, фамилия и так будет известна. А если не повторится, то нечего было и писать.

Пока он писал записку, я смотрел на пачку и считал, сколько раз в ней стоит одна и та же надпись.

«Копия верна». Дата. Подпись.

На каждом развороте трёх книг. На каждой квитанции. На каждом листе ведомости распределения. На натуральном балансе. И на том августовском протоколе, который Клавдия Никитична в глаза не видела, — там стояла чужая рука, но слова были те же.

Сто с лишним раз одно и то же.

В январе я считал эту её надпись придирчивостью и прямо ей об этом сказал. В марте выяснилось, что вся зима у нас стояла на разнице между «заверить» и «подписать»: подлинников трёх ведомостей у нас нет с пятого января, и если бы Клавдия тогда послушалась секретаря и подмахнула бы копии вместо оригиналов, то теперь наверх ушёл бы пакет, к которому у любого проверяющего был бы один вопрос — а где оригиналы и чья это подпись пятьдесят пятого года под документом пятидесятого.

Переписывали втроём последние два дня: она, я и Настасья Прокофьевна, которую позвали потому, что у неё разборчивый почерк и потому, что ведомость распределения — бумага, где ошибка в фамилии дороже ошибки в сумме.

Порядок был такой: одна читает вслух строку из подлинника, вторая пишет, третья следом сверяет написанное с подлинником и ставит на полях точку. Точек на каждой странице выходило по числу строк, и страницу без полного числа точек в стопку не клали.

На двух строках сверка не сошлась. Оба раза — в отчествах.

Опись Клавдия составила и на этот пакет — по листам, с номерами, в двух экземплярах, и Стожаров на этот раз не спорил вовсе и расписался сразу.

Пакет ушёл девятого марта.

Второе письмо от Мишки пришло восьмого.

Пришло оно на сельпо, и мне про него сказали ещё в обед; до вечера я его не забирал, а забрав, не вскрыл ни там, ни по дороге.

Восемь месяцев.

Восемь месяцев с того июльского конверта под солонкой; семь с половиной — с моего ответа, где я прямо спросил про машины; четыре — с второй записки, где про машины не было ни слова и я просил только написать хоть три слова. За эти месяцы я успел получить номер ноль семьдесят пять, потерять двадцать одну тысячу, отдать срок звеньевой, свести две ведомости, отдать подлинники, выдать людям деньги и отказаться от районной работы — то есть прожить целый год внутри одного года, а он всё это время молчал.

Он написал шесть страниц.

Про зиму: морозы у них в январе стояли такие, что солярка густела в баке и её отогревали. Про землянку, в которой всё-таки зимовали, потому что дома к ноябрю не поспели и поспели только к февралю. Про то, что в феврале переехали и что в новом доме сначала было хуже, чем в землянке, — сыро, не просохло, — и что теперь ничего.

Про то, что женится. Осенью. Зовут Нюра, она из Полтавской области, приехала в мае с эшелоном, работает на току, и он про неё написал полторы страницы, из которых я узнал, какого цвета у неё платок и что она смеётся раньше, чем договорит, — и вот на этих полутора страницах он был точно такой же, каким сидел у нас на крыльце в марте пятьдесят четвёртого, и ничего в нём за год не переменилось.

Про урожай пятьдесят четвёртого года у них — коротко и без цифр: «взяли много, а свезти было некуда, ссыпали на землю под брезент, и брезента не хватило».

А про машины было на пятой странице.

«Про машины ты спрашивал. Обе зимовали тут. Гоняли их куда-то в декабре разговоры были, а не погнали, потому что у нас с ноября своя мастерская, тёплая, с ямой и горном, я в ней и работаю. Двадцать восьмую я перебирал сам, с января по февраль, коленвал шлифовали в Кустанае, вкладыши достали чужие, подгоняли по месту двое суток. Ходит теперь лучше, чем ходила у нас. Тридцать первую делал не я, но тоже тут».

Я прочёл эти строки дважды и не сразу понял, отчего мне сделалось не по себе, потому что дурного в них не нашлось ни на грош: человек писал о работе, которую сделал хорошо и о которой имел право рассказать, и рассказывал он её мне именно потому, что я один во всей его переписке способен оценить, что значит подогнать чужие вкладыши по месту за двое суток.

Потом дошло.

Почти год — с марта пятьдесят четвёртого, с той приписки в тетради, которую я дважды заносил карандашом и дважды не довёл черты до конца, — я искал в этом деле срок. Дату возврата. Число, после которого всё станет как было. И даже вычеркнув приписку в июле рукой Клавдии Никитичны, я, оказывается, всё ещё где-то внутри ждал.

А тут никакого срока не было и быть не могло.

И не потому, что не отдают, — про «не отдают» он не написал ни слова и, кажется, об этом уже и не думал. А потому, что двадцать восьмую перебрал по месту человек, который зимой возил под неё коленвал на шлифовку в Кустанай и двое суток подгонял чужие вкладыши, и вокруг этой машины за год выросли мастерская с ямой и горном, дом, поспевший к февралю, и девушка с эшелона, работающая на току; и забрать её оттуда теперь было бы ровно то же самое, чем было забрать её у нас в марте пятьдесят четвёртого, — и никакой разницы между тем и этим я, сколько ни искал, не нашёл.

И написал он это без обиды, между делом, как пишут о работе.

Подпись стояла та же, что в июле.

«Твой друг Михайла Дроздов».

Возвращался я к этому письму после ещё не однажды и всякий раз останавливался на одном месте: он писал про шлифовку коленвала в Кустанае так, будто это в порядке вещей, будто у него под рукой всегда была область с мастерскими и станками, — а ведь ровно тот же человек год назад стоял у нас во дворе и смотрел, как двадцать восьмую грузят на платформу, и не знал, куда её везут и вернётся ли он сам.

Всё, чего мы для него боялись, с ним и случилось. И то, чего мы ему не желали, стало его хозяйством.

Мать сидела напротив и ждала.

— Женится, — сказал я.

Больше в тот вечер я не сказал ничего и отвечать не сел.

Наутро отнёс вторую страницу — ту, где про дом и про свадьбу, — Аксинье Дроздовой сам. Она читала при мне, шевеля губами, и, дочитав, спросила только, как зовут.

Одиннадцатого марта Стожаров привёз бумагу.

Бумага короткая. Вызвать председателя колхоза «Путь Ильича» Ветлугина Е. К. Двадцать первого марта. К одиннадцати. Для доклада по представленным материалам.

Клавдия Никитична прочла её через моё плечо и сказала одно слово:

— Быстро.

Двенадцатого меня вызвали в райком.

Ярцев положил ту же бумагу перед собой и не стал её читать.

— Ты как это понял?

Я сказал, как понял.

— Неправильно понял, — сказал он. — Тут написано «для доклада». Не «для беседы». Не «для решения вопроса». Для доклада.

— То есть…

— То есть тебя вызывают рассказать, как ты считал. И всё.

Он подвинул бумагу обратно.

— Никто тебе там ничего не предложит. И я никому не писал и не звонил.

— Совсем?

— Совсем. Пакет ушёл через Всеволода Игнатьевича. В записке твоей фамилии нет, а есть колхоз.

Помолчал.

— Читали книги. Не тебя.

— А если предложат?

Ярцев посмотрел на меня без всякого выражения.

— В августе я тебя спрашивал второй раз. Ты ответил в феврале. Третьего раза не было и не будет, и это я тебе тоже говорил. — Помолчал. — А если тебе предложат в области — это уже не мой район и не мой разговор.

Стожаров стоял у двери и ни разу за разговор не присел, и обронил всего одну фразу — уже когда я выходил.

— Егор Кузьмич. Возьмите с собой книги. Не копии.

— Зачем?

— Затем, что спрашивать будут по копиям, а показывать придётся подлинник.

Выехать надо было двадцать первого в шесть утра. Вернуться раньше двадцать пятого нельзя никак: одна дорога, два конца, доклад посередине.

Четыре дня.

Я сел считать, что за эти четыре дня в хозяйстве стоит, и считал не для того, чтобы отказаться, — отказаться было нельзя, — а по привычке, которую за год завёл: прежде чем взять на себя, посмотри, чем платишь.

Стояла очистка семян. Четыреста с лишним центнеров ярового через веялку и сортировку, и всё до конца марта: в апреле будет некогда.

Навоз в этом году не стоял. Его сложили в кучу в ноябре, и он с ноября лежит, и трогать его до апреля не надо. Это была единственная строка, за которую я был спокоен, и спокоен я был за неё по июльской причине.

И стояла разнарядка МТС. В прошлом году её привезли четвёртого марта. В этом ждали со дня на день.

Разнарядку я ждал с особенным чувством.

Чуть больше года назад её привёз тот же человек. Фамилий в ней было четыре, и я сам заполнял по ней четыре бланка со впечатанным словом «добровольно». Ту разнарядку я тогда двое суток проверял на ошибку и ошибки не нашёл.

В этом году я не знал, что в ней будет.

Вернувшись двенадцатого, собрал правление. Не по вопросу, а чтобы сказать.

Сказал коротко: двадцать первого выезжаю, вернусь двадцать пятого, наряды за эти дни подписывает бригадир, деньги и книги — Рябова, лён — Лобанова, ферма — Гущина.

— А если что? — спросил Нечаев.

— Что «если что»?

— Ну, разнарядка придёт.

Тут все посмотрели на меня.

Разнарядку в этом хозяйстве помнили все и помнили хорошо: год назад по ней уехали четверо.

— Придёт — примете и положите в сейф. До двадцать пятого.

— А если срок?

— Если срок раньше двадцать пятого — правление решает без меня. И решает окончательно.

Нечаев хмыкнул. Лыков не сказал ничего и посмотрел в стол.

В тот же вечер я выписал наряды на неделю вперёд и оставил их неподписанными. Подписывать наряды за те дни, когда меня нет, я права не имею. Имеет бригадир.

А посевной план мы к тому времени уже переписали набело.

Лежал он на столе в правлении, и я в тот вечер перевернул его и на обороте написал три строки.

Против первой — Лобанова. По октябрьскому решению правления она сама определяет, готова ли льняная партия к подъёму и когда её сдавать.

Против второй — Гущина. Ферма, корм, выдача, страховой сарай до первого февраля пятьдесят шестого.

Против третьей — Рябова. Деньги, книги и подписи в её компетенции.

Потом я написал четвёртую строку: «за всё остальное — председатель».

Поглядел на неё и вычеркнул.

И написал вместо неё одно слово.

«Правление».

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.