– Юрий Сергеевич, на кого же вы нас покинули-и? – всхлипывает медсестра.

– Валечка, я вообще-то живой, – усмехаюсь, затягивая лямки на бауле.

Это я в командировку собираюсь в полевой госпиталь, а провожают так, как в последний путь – скорбно вздыхает всё отделение хирургии.

Женщины, что с них взять?

– Живой-то, живой. А работать кому? Придумали тоже – светило наше с золотыми руками в такие места отправляют!

– Значит, там мои руки пока нужнее, – бросаю на неё быстрый взгляд и, поправив китель, который не надевал сто лет, закидываю рюкзак на плечо. – Вернусь скоро, не переживайте. Фикус мой поливать не забывайте, пожалуйста.

– Да не отпустят вас оттуда девки! Жених-то видный! – возмущается Маша дрожащим голосом, протягивая мне пакет с домашними пирожками, которые пекла сама.

– Да какие там девки, Мария? – хмурю брови, пряча улыбку. – Ни юбок ваших коротких, ни каблуков. Берцы да штаны. Смотреть не на что.

Я – военный хирург, и меня экстренно выдернули на замену начмеду полевого госпиталя, у которого ночью случилась прободная язва. На сборы дали всего сутки.

Сказать, что я обрадовался перспективе сменить интегрированные операционные на пневмокаркасные палатки и грязь, не могу. Но где-то глубоко внутри ворочается забытое чувство азарта. Будто я возвращаюсь в молодость, во времена первых командировок в составе медотрядов спецназначения. Есть в этой полевой романтике что-то первобытное, честное. Гражданским не понять.

Обнявшись с медсестрами, выхожу из ординаторской. Мне в спину звучат аплодисменты. Обернувшись, смущенно машу на девчонок рукой. Тоже мне, затейницы, устроили настоящие проводы с застольем. Даже начальник госпиталя приходил. Вот к нему в кабинет я сейчас и направляюсь, попрощаться.

– Ну, что, товарищ подполковник? В добрый путь? – низким голосом рокочет Игорь Валерьевич, поднимаясь из-за стола. Крепко пожимает мне руку. – Ты там это… под ноги внимательно смотри и не высовывайся лишний раз.

– Так точно, – киваю.

Три пролёта вниз по лестнице – и я выхожу на влажную после дождя улицу. На размеченной вертолётной площадке перед корпусами уже ждёт тяжёлый Ми-8. Его лопасти слегка провисают, делая машину похожей на намокшую стрекозу. Борттехник курит у трапа. Он коротко кивает пилоту на моё приближение и, выкинув сигарету, встаёт по стойке «смирно», приложив ладонь к виску.

– Вольно, – отмахиваюсь. – Подполковник Баталов.

На душе не то, что тяжело, но маятно. Я даже в отпуске привык держать всё под контролем: своё отделение, порядок в палатах. А сейчас неизвестно насколько просто выпаду из налаженной системы в место, где нормальная связь бывает только по расписанию.

Забрасываю баул в гулкое, пропахшее керосином нутро вертолёта. Борт под завязку забит деревянными ящиками с медикаментами, термоконтейнерами с донорской кровью и коробками с сухпайками для передовой. Размещаюсь на жесткой откидной лавке. По салону пробегает вибрация – это начинают медленно раскручиваться лопасти. Гул нарастает. Пристёгиваюсь, натягиваю на уши шумозащитные наушники.

Тяжелая железная туша вздрагивает и отрывается от земли. Когда мы взлетаем, я изворачиваюсь всем телом, чтобы выглянуть в иллюминатор за моей спиной.

В мутном окошке замечаю толпу женщин в белых халатах, столпившихся на крыльце хирургического корпуса. Машут руками. Машу в ответ в маленькое окошко, хотя меня скорее всего не видно, и обреченно вздыхаю.

Девочки такие девочки, даже если им под шестьдесят. Все мои, все родные. Привык уже за столько лет, а сейчас ощущение, будто бросаю их на произвол судьбы.

Земля стремительно проваливается вниз. Привычные асфальтовые дороги и крыши домов сменяются свинцовым небом. Лететь еще часа три, а тело уже начинает предательски ныть. Мы направляемся в приграничье. В зону обострения затяжного конфликта. Там, в секторе «Юг», уже который месяц идут тяжелые локальные бои.

Откинувшись обратно на стену вертолета, я закрываю глаза в надежде немного вздремнуть и скоротать время. Полноценно заснуть не получается – я то проваливаюсь в беспокойный сон, то выныриваю из него. Состояние коматозное.

Когда борттехник наконец хлопает меня по плечу и показывает большим пальцем вниз – мол, снижаемся – я испытываю облегчение. Вертолет делает резкий крен и тяжело опускается на землю.

Едва аппарель откидывается, внутрь врывается прохладный весенний ветер вперемешку с мелкой моросью и запахом сгоревшего керосина. К вертушке прямо по раскисшей грязи подлетает помятая санитарная «буханка». Из нее выскакивают двое крепких парней в камуфляже и начинают лихорадочно выдергивать ящики из салона.

Выпрыгиваю следом, закидывая на плечо свой баул. Оглушенный шумом винтов, пытаюсь сориентироваться.

– Вы новый хирург? – орет один из бойцов, перекрикивая рев двигателей.

Киваю.

– В машину прыгайте! – машет он рукой в сторону плоской морды УАЗа, захлопывая двери багажника. – Минут сорок назад колонну на перевале накрыли! У нас аврал!

Забираюсь в салон последним. «Буханка» срывается с места так, что я едва успеваю захлопнуть дверь, ударившись плечом о железный борт.

Минут десять трясёмся по кочкам.

Лагерь встречает меня суетой: возле серых кубов пневмокаркасных палаток суетятся люди, гудят дизельные генераторы. Прохожу в самую большую палатку с красным крестом и окидываю взглядом пространство, оборудованное под приёмник для раненых. По стене стоят носилки, отчётливо пахнет свежей кровью.

– Когда там уже приедет наше светило из тыла? – стоя спиной ко входу, громко возмущается какая-то щуплая блондинка, натягивая шапочку и перчатки.

«Светило из тыла» в её исполнении звучит как ругательство. К ней оборачивается другая женщина в таком же хирургическом костюме, но ничего не отвечает, заметив меня.

– Оно уже тут, – усмехаюсь, скидывая на пол рюкзак. – Так себе приемчик известного хирурга.

Женщина оборачивается. На лице маска, поэтому выражения его я не вижу. Но кроме как сучьим язык не поворачивается назвать.

– Да хоть министра, – холодно изрекает она, окинув меня презрительным взглядом с головы до ног, и отворачивается обратно. – У меня четверо бойцов с осколочными. Руки мойте и в операционную.

– Про субординацию не слышали? – хмуро смотрю на неё, но затыкаю эго и быстро направляюсь следом.

– Поговорим про субординацию в перерыве, – удаляясь в дальнюю часть палатки, язвительно бросает на ходу моя новая знакомая. – Добро пожаловать.

– В ад? – обречённо вздыхаю.

На ходу расстегиваю китель и сбрасываю его на стул у умывальников, оставаясь в одних штанах и армейской футболке. Снимаю часы и, обработав руки, позволяю молодому санитару завязать на мне стерильный халат и накинуть тяжелый клеенчатый фартук. Прохожу в операционный блок.

Четыре стола, на каждом – тяжелый пациент. Анестезиологи уже колдуют над системами, вводя бойцов в наркоз. Оперирующих хирургов, как я понимаю, на эту мясорубку всего двое: я и та самая мадам с ядовитым жалом вместо языка.

Быстро осматриваю пациентов, оценивая показания мониторов и характер ранений. Выбираю того, кто тяжелее, и встаю к столу, оказавшись спина к спине с новой коллегой.

Несмотря на спартанскую обстановку, тусклый свет портативных ламп и непривычную раскладку инструментов на столике, руки делают всё на автомате.

– Зажим, – прошу, и медсестра вкладывает мне в руку инструмент.

К нам в тыловой госпиталь бойцы поступают уже после того, как их стабилизируют вот в таких полевых палатках. И, надо сказать, иногда мы там за голову хватаемся, видя, как грубо наложены швы. Переделывать, иссекать края – та еще морока, когда ткани уже рубцуются. Поэтому я по привычке работаю ювелирно, аккуратно ушивая рану, чтобы коллегам не пришлось вспоминать меня «добрым словом».

– Готово, – бросаю анестезиологу, меняю перчатки и перехожу ко второму столу.

Спина затекла, шея кажется деревянной, а ноги нещадно ноют от неудобной обуви, но нужно продолжать.

Моя коллега юлой носится между столами, то и дело перебрасываясь с медсестрами короткими фразами. Я не вникаю в их суть, полностью сконцентрировавшись на работе.

Поток не прекращается – прооперированных увозят, их место занимают новые. Накладываю последние швы, завершая вторую операцию. Бросаю инструменты в металлический лоток и оборачиваюсь назад, где должна быть каталка с еще одним солдатом, а там – пусто.

– А где остальные? – хмуро спрашиваю.

– Виктория Викторовна уже прооперировала, – моя операционная медсестра глазами показывает на второго хирурга.

Виктория, значит… Победа. Красиво. Имя подходит к характеру однозначно.

Подхожу к ее столу, потягиваясь и на ходу разминая поясницу.

– Помочь?

– Не мешать, – рычит она сквозь зубы, даже не подняв на меня глаз.

Бросаю взгляд на руки в окровавленных перчатках, поразительно быстро стягивающие края раны грубыми широкими стежками.

– В морге и то красивее шьют, – тихонько хмыкаю.

– Пока вы своих двоих вышивали крестиком, я четверых с того света вытащила, – парирует Виктория Викторовна, не сбавляя темпа. – Лучше уж со страшными швами, зато живому, чем с красивыми, но в пакете, да?

– Бесспорно, – пожимаю плечами, покосившись на нее. – Но можно было бы и поаккуратнее.

Из-за шапочки и стерильной маски видно только опущенные вниз длинные светлые ресницы и лучики мимических морщинок в уголках глаз.

Жарко.

Выхожу из операционной в тамбур.

Стянув с себя тяжелый фартук и халат, накидываю китель прямо на мокрую от пота футболку и достаю из баула сигареты.

Откинув прорезиненный полог палатки, замираю на секунду, не ожидав, что на улице уже кромешная темень. Территория лагеря утопает в ночи, лишь блеклый свет луны, скрытой тучами, едва обрисовывает силуэты сооружений. Бросив взгляд на циферблат часов, мысленно присвистываю: время близится к полуночи.

Хорошо поработали.

Отойдя за край палатки, прикуриваю и с наслаждением затягиваюсь. Я только недавно бросил и как чувствовал, что сорвусь. Наверное, я даже ждал этого момента: последние две недели отказывался от никотина исключительно усилием воли. А тут такой повод.

Первые затяжки сразу же бьют по мозгам, и голова начинает немного кружиться.

– Ой, Вика-а, – из палатки доносится приглушенный, мечтательный голос моей ассистентки. – У него такие руки! Пальцы длинные, ровные. И двигаются так плавно. Он ими словно на фортепиано играет.

Усмехнувшись, снова затягиваюсь и бросаю взгляд на свои пальцы, в которых зажата сигарета. Пальцы как пальцы.

– Лучше бы он ими побыстрее шил, – раздается уже более громкий смешок стервозной Виктории Викторовны, а следом шуршит ткань полога. – В кого ты еще не влюблялась, Ир?

– Да что ты начинаешь? – обиженно бурчит Ира. – Комплимент мужику сделала – уже «влюбилась» сразу.

Кстати, глаза у Иры очень выразительные, мне понравились. Да и ее заинтересованные взгляды у операционного стола я отлично чувствовал.

Выглядываю из-за укрытия: женщины неспешно идут к небольшой деревянной беседке неподалеку.

– Господи, еще же и начмед должен приехать взамен Ильича. Интересно, он тут уже? – щебечет Ирина, удаляясь.

– Тебе хирурга мало?

Наблюдаю, как они усаживаются на лавки, и в темноте загораются два красных огонька сигарет.

О-о-о, так вот откуда столько гонора. Виктория Викторовна думает, что общается с обычным коллегой, а не с начальством?

Отхожу от палатки и направляюсь к ним.

Видимо, заметив мое приближение, дамы подозрительно замолкают.

– Не знал, что тут есть курилка, – присаживаюсь на лавочку напротив них. – Ваши огоньки подсказали. Хорошо, что мне, а не снайперу. В кулачок сигареты прячьте.

– А вы за нас не переживайте, – хмыкает Виктория Викторовна, демонстративно затягиваясь и выпуская густую струю дыма в воздух. Огонек на секунду освещает ее лицо, но разглядеть детали не удается. – Нас тут хорошо охраняют. Но если боитесь, можете курить в сортире.

– М-м-м, – задумчиво поджимаю губы. – А где у вас тут сидит начальник госпиталя?

– Он спит уже явно. Завтра на планерке пожалуетесь, – устало жалит меня Виктория, протяжно зевая. – Как раз новый начмед приедет.

– Тоже верно, – встаю и кидаю бычок в жестяную банку. – Подскажете, где тут мужские палатки?

– Да вон там, – показывает рукой направление Ира. – Первые четыре – офицерские, дальше женские, потом солдатские.

– Спасибо, Ирина, – киваю и ухожу.

– Он что, всё слышал? – доносится мне вслед ее ошарашенный шепот.

– И за «пальцы» спасибо тоже, – бросаю с усмешкой, не сбавляя шага, и ее голос мгновенно смолкает.

Передвигаться в кромешной темноте непривычно. Иду аккуратно, чтобы не растянуться в грязи на радость Виктории Викторовне. Возле одной из палаток, видимо, командирской, стоит вооруженный боец.

– Подполковник Баталов, ваш новый начмед, – тихо представляюсь, подойдя к нему. – Где моя палатка?

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – он салютует и кивком указывает на соседний полог.

Внутри тускло горит дежурная лампочка. Осматриваюсь: умывальник, вешалки для одежды, стол со стулом, железная печка и четыре армейские койки. Одна из них занята чужими вещами, три остальные пустуют и аккуратно заправлены. Выбираю дальнюю от входа, потому что люблю уединение. Я слишком много лет живу один, и перспектива делить пространство с храпящими соседями меня, мягко говоря, угнетает, но выбирать не приходится. И я тихо радуюсь, что пока что я здесь один.

Кинув баул на пол, достаю чистое белье и, стянув пропахшую потом футболку, подхожу к рукомойнику. Вспенив в руках кусок солдатского мыла, вдыхаю его легкий аромат и быстро намыливаю шею, грудь и подмышки. Надеюсь, завтра мне удастся принять полноценный душ, а пока придется обойтись так.

Закончив с водными процедурами, падаю на жесткую койку. Кажется, что после такого адреналина долго не засну на новом месте, но вырубаюсь, едва голова касается подушки.

Снится вертолет. Мы всё время то попадаем в какие-то воздушные ямы, то летим зигзагами, едва не цепляя брюхом землю. И когда я, не выдержав, заглядываю в кабину, то обнаруживаю, что пилот – моя недавняя знакомая, Виктория Викторовна. Она отвлекается, бросая штурвал, и мы резко пикируем вниз.

Подскакиваю на кровати и ошалело оглядываюсь. В палатке царит полумрак. За маленьким оконцем – утреннее небо, затянутое серыми дождевыми облаками. Сердце колотится как бешеное. Стираю холодный пот со лба и, переведя дыхание, встаю.

Часы показывают пять утра.

Умывшись холодной водой, беру полотенце, сменное белье и выхожу на улицу. В лагере пока еще тихо и безлюдно. Солдат возле соседней палатки молча косится на меня и прикладывает руку к козырьку.

– Вольно, – подхожу к нему. – Душ где у вас?

– Для офицеров вон там, – он показывает на деревянное строение чуть поодаль. – Но топить будут только через час.

– Спасибо.

Приняв освежающий душ и гладко побрившись, возвращаюсь обратно, чувствуя себя гораздо бодрее. Достаю телефон и отвечаю на взволнованные сообщения своих девочек из госпиталя. Вчера вечер закончился так активно, что я даже не вспомнил про обещание отписаться о прибытии.

Отложив мобильный, незаметно вырубаюсь снова.

– Товарищ подполковник, – доносится сквозь дрему.

– А? – открываю глаза и рывком сажусь.

На пороге мнется незнакомый боец.

– Совещание в штабе через десять минут.

– Иду, – встаю с кровати и озираюсь в поисках кепки. – Покажешь дорогу?

Штаб находится в блиндаже.

Спускаюсь по укрепленной деревянными балками лестнице под землю и попадаю в просторное помещение со столом в центре и лавками, на которых уже сидят люди. Пахнет сырой землей, как в подполе бабушкиного дома, и терпкой смесью запахов парфюма и пота. Хочется поморщиться. Хирурги по натуре обычно люди не брезгливые, но я, скорее, исключение.

– Здравствуйте, – прохожу к столу и сразу натыкаюсь взглядом на женщину. Она сидит, не сразу заметная среди высоких, крепких мужских фигур, но по одному только упрямому взгляду я понимаю – моя.

Виктория Викторовна. Взлохмаченная, с огромными кругами под глазами и стеклянными от недосыпа зрачками.

Все встают.

– Все в сборе? – отвлекает меня густой баритон, доносящийся из-за спины.

Оборачиваюсь и бросаю взгляд на погоны вошедшего мужчины. Полковник. Значит, это и есть начальник госпиталя. Он тормозит возле меня и тоже сканирует звезды на моих плечах.

– О, я так понимаю, Юрий Сергеевич? – он широко улыбается и тянет руку. – Вы же вчера приехали? Почему не зашли?

– Он самый, – крепко пожимаю его ладонь и получаю отеческий хлопок по плечу. – Меня сразу погрузили в работу, некогда было.

– Тепло приняли хоть? – с усмешкой разглядывает он меня.

– Очень, – искренне улыбаюсь в ответ. – Теплее приема нигде не было.

– Итак, товарищи офицеры, – радостно громыхает полковник, проходя во главу стола, – у нас, наконец-то, пополнение. Сами представитесь? – поворачивается ко мне.

– Да, с удовольствием, – останавливаюсь рядом с ним, медленно обводя взглядом присутствующих и притормаживая на Виктории, которая подозрительно косится на меня исподлобья. – Я – подполковник Баталов Юрий Сергеевич. Ваш новый начмед.

Наша Победа Викторовна

Светило из тыла

Представившись, делаю паузу, с предвкушением ожидая реакции Виктории Викторовны. Но вместо того, чтобы порадовать меня удивлением или смущением, она лишь снова окидывает меня быстрым оценивающим взглядом, будто до этого в упор не видела, а затем едва заметно фыркает.

Мне требуется приложить усилия, чтобы не выдать никаких эмоций, хотя бровь упрямо ползет вверх. Что это за железобетонная женщина, которая вообще ничего не боится? Конечно, может оказаться, что она жена кого-то из старших офицеров и понимает, что несмотря на все ее выкрутасы, ей ничего не грозит. Ничем другим объяснить ее бесстрашное, демонстративное поведение я пока не могу.

В армии достаточно строго с иерархией. И такая открытая неприязнь к новому начальнику совершенно необъяснима. Разве что прошлый начмед был для нее близким человеком? Но ведь и я здесь временно.

– Сразу предупрежу, – продолжаю ровным голосом, – что до этого я руководил хирургическим отделением в крупном тыловом госпитале. Мне нужно немного времени, чтобы втянуться в уставную жизнь. Поэтому, если где-то в чем-то по незнанию я окажусь неправ – прошу меня извинить. В остальном же я ценю в людях порядочность, самоотдачу и дисциплину. Требую этого от своих подчиненных и сам придерживаюсь тех же принципов. У меня всё.

Снова окидываю взглядом собравшихся и предсказуемо спотыкаюсь о Викторию. Она, кажется, изо всех сил сдерживает издевательскую снисходительную улыбочку, внимательно разглядывая стол. Ну, конечно. Для нее я сейчас – кабинетный вояка, приехавший перекладывать бумажки и устанавливать свои порядки.

– Добро, – кивает начальник госпиталя. – Ну что ж, обустраивайтесь. Отдыхайте с дороги, а потом с новыми силами, как говорится.

– Я бы предпочел прямо сейчас ознакомиться с документацией и заявками на медикаменты, – смотрю на полковника.

– А это вам Виктория Викторовна, наш хирург, подскажет, – кивает он на мою ядовитую занозу. – Она как раз сейчас временно исполняет обязанности начмеда.

– Прекрасно, – сверлю ее взглядом, ожидая, когда она соизволит посмотреть на меня в ответ. И она смотрит, а затем с мученическим вздохом обреченно кивает.

Отсидев до конца совещания и выслушав насущные проблемы – нехватку антибиотиков широкого спектра, перебои с дизелем для генераторов и задержки с эвакуацией тяжелых в тыл – не без удовольствия отмечаю, что начальник госпиталя толковый мужик. Есть шанс, что все возникающие проблемы будут решаться здесь достаточно быстро.

Когда все расходятся, выхожу на свежий воздух и дожидаюсь Викторию. Она поднимается из блиндажа одной из последних, хмуро глядя себе под ноги, но, заметив меня, нехотя останавливается.

– Проводите меня на рабочее место, – прошу спокойно, глядя сверху вниз в ее осунувшееся лицо. Наконец-то могу рассмотреть эту женщину вблизи.

Во-первых, глаза. Несмотря на усталость, у нее очень выразительные глаза. Во-вторых, погоны. Старший лейтенант, как-никак. Значит, не первый день в армии, а такая резкая с начальством.

Перевожу взгляд на нашивку на груди. Князева В. В.

Краем глаза не могу не отметить, что грудь, наверное, двоечка.

– Пойдемте, – недовольно выдавливает она из себя и, не дожидаясь меня, резко разворачивается.

Иду за ней следом по еще немного влажной от утренней росы траве. Виктория шагает быстро, но так как ростом она мне чуть выше плеча, я иду позади не торопясь и разглядываю ее теперь с этого ракурса.

Даже в мешковатой форме видно, что фигура у нее очень женственная. Но колючести в этой женщине столько, что хватило бы на моток колючей проволоки вокруг всего госпиталя.

Заходим в штабной модуль. Внутри довольно тесно: несколько письменных столов со стульями и железные шкафы занимают все пространство.

– Где мой стол? – прохожусь вдоль рабочих мест, отмечая про себя, что работа здесь организована крайне неаккуратно.

– Справа, – громко вздыхает Виктория, всем своим видом демонстрируя, как сильно я ее сейчас отвлекаю.

Сажусь за указанный стол и критически разглядываю хаотично разбросанные по нему документы. Вперемешку лежат списки на эвакуацию, рапорты на списание, чья-то кружка с недопитым, наверняка уже остывшим кофе, и накладные на медикаменты с отпечатками ее донышка.

– Бардак, – качаю головой.

– У нас не так много времени, чтобы раскладывать бумажки по ровным стопочкам, если вы вчера не заметили, – моментально огрызается Виктория Викторовна, скрестив руки на груди.

Поднимаю на нее взгляд и пару секунд молча разглядываю эту колючую женщину.

– Скажите, Виктория Викторовна... Это что-то личное? – хмурюсь.

– Ничего личного, – пожимает она плечами, разглядывая шкафы. – Я просто не люблю людей.

– О, тогда проблем нет, – усмехаюсь. – Меня не надо любить. Можете даже меня ненавидеть.

Виктория Викторовна нервно ухмыляется, переводя взгляд на меня. Кажется, я впервые вижу на ее лице искренний интерес.

– Мне достаточно того, что вы будете подчиняться.

Ни один мускул не дергается на ее лице, но глаза!.. Надо видеть, что творится в глазах этой женщины! В них и штормовое небо, и молнии, и адово пламя смешиваются в сумасшедшем вихре.

– Хорошо, что вы с собой скальпель не носите, – усмехаюсь и перевожу взгляд на стол, собирая разбросанную документацию в стопку. – Позовите мне свободного бойца, будем проводить здесь генеральную уборку.

Виктория Викторовна молча лезет в карман брюк. Вчитываюсь в накладную на медикаменты, ожидая, что Князева сейчас кому-нибудь позвонит, но вместо этого она со звоном кладет передо мной на стол что-то металлическое.

Убрав в сторону накладную, пару секунд смотрю на скальпель, а затем беру его в руки. Провожу по кромке пальцем. Тупой.

– Для врача вы слишком уверены в чужой адекватности, товарищ подполковник, – губы Виктории Викторовны вздрагивают в ироничной ухмылке.

– Почему-то я даже не удивлен, – поднимаю на нее глаза, покручивая в руках инструмент.

– Разрешите идти? Мне нужно делать обход. Солдата сейчас пришлю.

– Вы когда спали в последний раз? – встаю из-за стола и протягиваю скальпель обратно Виктории Викторовне.

– Странный вопрос, – подозрительно покосившись, она забирает его из моих рук. – Вчера, до смены. А что?

– Глаза у вас бешеные. Поведение странное. Употребляете что-то? – обхожу стол и подхожу к ней вплотную.

– Ага, – задирает голову Виктория, с вызовом глядя мне прямо в глаза. – Кофеин.

– Тогда идите спать, – приказываю.

– После обхода пойду, – упрямо мотает она головой.

– Я сам его проведу. Не хватало еще, чтобы вы заснули за операционным столом.

– Вы же хотели в кабинете разобраться, – не сдается эта заноза.

– Это приказ, Князева, – выдыхаю с угрозой.

Начинаю закипать от ее твердолобости. Я всегда легко сходился с женщинами, но с этой, кажется, просто невозможно найти общий язык нормальными методами. Устав на нее не действует, логика – тоже.

– Знаете, что?.. – повышает она голос, но вдруг осекается и опускает глаза вниз, услышав лязг металлической пряжки моего армейского ремня. – Ч-что… вы делаете?

– Собираюсь учить вас безоговорочно подчиняться приказам, – рывком вытягиваю ремень. Плотная кожа со свистом трется о шлевки брюк.

– Вы обалдели?! – повышает голос моя непослушница, напряженно глядя на то, как я складываю ремень вдвое и зажимаю его в кулаке. – Это не по уставу!

– О, вы, оказывается, даже про устав слышали, – усмехаюсь, делая шаг вперед и заставляя Викторию непроизвольно отшатнуться. – Тогда мы еще и про субординацию вспомним. Раз.

– Прекратите! – хмурится она, но когда я делаю еще один шаг, снова пятится назад.

– Спать, я сказал… – прищурившись, угрожающе понижаю голос. – Два.

– Я буду жаловаться начальнику госпиталя! – упрямо вскидывает подбородок Виктория, продолжая отступать к выходу, но голос ее вибрирует от напряжения.

– Три! – резко замахиваюсь.

Она пулей вылетает за дверь, а я со всей дури громко хлопаю ремнем по столешнице, отчего с нее в разные стороны разлетаются бумажки.

Замираю, глядя в пустой дверной проем, и тяжело выдыхаю.

Ну, язык первобытной силы – тоже язык, в конце концов. Вместо тысячи уставных слов.

Вдев ремень обратно и застегнув пряжку, тру лицо руками. Да уж, отличное начало руководства. Ладно, воспитательные работы закончены, теперь – к раненым.

У входа в палатку меня встречает молоденький, уставший медбрат. Заметив мое приближение, он вытягивается в струнку, испуганно хлопая глазами.

 – Вольно. Я новый начмед госпиталя, подполковник Баталов, – представляюсь. – Пошли на обход.

 – А… Виктория Викторовна? – заикаясь, уточняет он.

– Спит, я надеюсь, – хмуро усмехаюсь, заходя внутрь.

Накинув чистый халат, направляюсь к кроватям.

Останавливаюсь возле койки бойца с тяжелым осколочным ранением бедра. Вчитываюсь в карту, пытаясь расшифровать неровные каракули Князевой.

 – Это что за самодеятельность? – бормочу себе под нос.

 По всем протоколам здесь светила ампутация – ткани сильно размозжены. Но под одеялом отчетливо прорисовывается силуэт обеих ног.

Аккуратно приподнимаю одеяло и отодвигаю край повязки. Швы наложены грубовато, но грамотно, дренаж стоит.

В полевых условиях тратить часы на сборку такой ноги – это неоправданный риск. Если завтра начнется сепсис, Виктория Викторовна под суд пойдет за нарушение регламента. Но… я бы тоже так сделал.

– Как самочувствие, боец? – спрашиваю парня, возвращая повязку на место.

– Терпимо, – слабо улыбается он бледными губами.

Перехожу к следующему. Ожоги, проникающее в брюшную полость. И снова сюрприз.

– Где лист назначений? – поворачиваюсь к медбрату, поднимая на уровень его глаз полупустую папку. – Почему здесь не указано время введения анальгетиков? Я что, должен угадывать, когда она его колола? Или мне нужно подождать, пока у него болевой шок начнется?

– В-виктория Викторовна сказала, что потом допишет... У нас поступление большое было... – мямлит он, вжимая голову в плечи.

Тяжело вздыхаю и устало потираю переносицу.

И тут бардак.

– Во сколько кололи тебя? – смотрю на солдата.

– Около четырех утра, – не задумываясь, отзывается он.

Кивнув, дописываю время в графу, и иду к следующему пациенту.

Закончив обход, выхожу на улицу, достаю сигарету и нервно прикуриваю, глубоко затягиваясь.

Злость никуда не улетучилась, наоборот, она заиграла новыми красками. Да, руки у Виктории Викторовны не из задницы, но она плюет на приказы, протоколы и элементарное ведение документации.

Сложно нам будет притираться с такими разными подходами. Кажется, я буду вынужден бесконечно ходить с ремнем в руках.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться? – раздается сбоку голос. Оборачиваюсь на подошедшего солдата и вопросительно смотрю на него. – Виктория Викторовна меня послала к вам в кабинете убраться. Разрешите приступать?

– Приступай. Нужно разобраться на столах, протереть пыль… – киваю, но осекаюсь, заметив, как мимо жилых палаток куда-то быстро чешет моя неспящая царевна.

– Виктория Викторовна! – догоняя, окликаю ее.

Она оборачивается, бросает на меня быстрый взгляд и ускоряется.

Даже сбиваюсь с шага от неожиданности.

– Виктория Викторовна! – повышаю голос и тоже иду быстрее. – Я что, бегать с ремнем за вами должен?

Понимая, что я все равно догоню, Виктория резко останавливается и разворачивается ко мне всем корпусом.

– Смотрите штаны не потеряйте, – сердито выдыхает, вздернув подбородок.

Сокращаю расстояние до вытянутой руки и останавливаюсь.

– Куда вас несет? – пристально смотрю ей в глаза.

– Нам гуманитарку везут, надо встретить, – недовольно вздохнув, отчитывается.

– А кроме вас некому? – усмехаюсь.

– Товарищ подполковник, – цедит, явно сдерживаясь. – Разрешите я сама разберусь, что мне делать в мое свободное время?

– «Сон для слабаков», я понял, – вздыхаю и бросаю взгляд на черный пакет в ее руках.

Заметив, что я смотрю, старается незаметно спрятать его за спину.

– Это что? – хмурюсь.

Зная ее страсть к сомнительным авантюрам, что-то мне подсказывает, что в нем может оказаться что угодно от чего-то безобидного до запрещенки.

– Это личные вещи.

– Показывайте, – требую.

– Вы издеваетесь? – выгибает бровь. – А вдруг там мои трусы?

– Вы в отпуск, что ли, собрались? – фыркаю.

– На свидание, – бурчит обиженно, но все же открывает пакет.

Заглядываю и удивленно дергаю бровями.

В пакете лежат вязаные носки. Достаю одну пару и кручу в руках. Шерсть покалывает кожу пальцев. Изделие явно ручной вязки – ряды петель немного неровные и рисунок не везде соблюдается.

– Вы еще и вязать на продажу успеваете? – растерянно смотрю на нее.

– Это ребяткам за ленточку, – забирает она из моих рук носки и хмуро пихает обратно в пакет.

– И зачем из этого военную тайну делать? – с интересом смотрю на нее.

– Потому что… – начинает, но замолкает и пожимает плечами, будто не знает, что сказать в ответ.

– Понятно. Так бы сразу и сказали, – усмехаюсь и бросаю взгляд на часы на запястье. – Ладно, идите, не буду задерживать.

Покосившись на меня, Виктория разворачивается и, качнувшись, быстро удаляется.

Провожаю ее взглядом и тяжело вздыхаю. Кажется, эта женщина функционирует на чистом упрямстве. Другая бы уже свалилась от усталости.

Вернувшись в модуль, сажусь за стол и разбираю документы, пока солдат проводит генеральную уборку.

Складываю накладные по датам, а списание в отдельную стопку. Нахожу на соседнем столе журналы регистрации и смотрю, как их вели. У нас в госпитале этим занималась старшая медсестра, но я прекрасно разбираюсь в документации. К счастью, хотя бы журналы вели грамотно и аккуратно. Не вписаны только последние несколько документов.

– Товарищ подполковник, разрешите войти? – раздается стук о железную стенку модуля и женский голос. Поднимаю взгляд.

На пороге стоит молодая симпатичная женщина. Глаза кажутся знакомыми.

– Ирина? – предполагаю. – Входите.

Пока моя вчерашняя ассистентка, кивнув, идет к моему столу, я успеваю ее рассмотреть.

Ирина среднего роста и достаточно стройная. Короткие каштановые волосы выше плеч вьются. Если Виктории Викторовне на вид я бы дал все тридцати пять, то Ирине от силы тридцать – выглядит свежо и ухоженно. Даже сейчас на ней легкий макияж. Вряд ли она вяжет носки в ущерб сну.

Когда она останавливается передо мной, откидываюсь на кресло и, вспоминая ее «пальцы», едва сдерживаю улыбку.

– Прапорщик Лисина, старшая операционная сестра, – представляется она, с достоинством выдержав мой взгляд.

– Подполковник Баталов, Юрий Сергеевич, – встаю. – Приятно познакомиться, Ирина. Что вы хотели?

– Я тут работаю, – кивает она на соседний стол.

– А, – понимающе хмыкаю, протягивая ей обратно журналы. – А я успел немного похозяйничать.

– Ну, вы же начальник, вам можно, – с улыбкой забирает она их из моих рук и садится на свое рабочее место.

– Скажите, Ирина, – подхожу к шкафу и читаю названия папок с документами, – когда была последняя эвакуация?

– Вчера утром, – отзывается она немного заторможено.

– Как часто к вам прилетает борт? – оборачиваюсь и с интересом наблюдаю, как она подкрашивает губы, глядя в зеркальце.

– По заявке, – захлопнув зеркало, смотрит на меня снизу вверх так пристально, что я невольно чувствую себя музейным экспонатом.

– Уже хорошо, – отворачиваюсь и, взяв папку с накладными, сажусь обратно. – Еще хирург должен был приехать?

– Да, вчера. Но сказали, что он заболел.

Хмыкаю. Хочется верить, что он заболел ненадолго, но ведь может быть и обратное. Мало кому нравится идея менять теплый кабинет на грязь и палатки.

– Ладно, справимся, – вздыхаю, подшивая документы в общую кучу.

– Вы к нам надолго? – уточняет Ирина, помолчав.

– Пока ваш начмед на больничном, – поднимаю на нее взгляд. – Так что, можете не волноваться. Скоро вернетесь в привычный ритм.

– Да я не переживаю, – усмехается, опуская глаза к документам. – Видных мужчин много не бывает.

– Вы не замужем? – улыбаюсь такому дерзкому признанию на грани с флиртом.

– Как ни странно, – со вздохом ведет плечом, что-то записывая в журнал.

– А Виктория Викторовна? – интересуюсь зачем-то, больше по инерции.

Брови Ирины едва заметно вздрагивают.

– А Виктория Викторовна – помолчав, неохотно отзывается она, – вдова.

Ирина

– Вдова? – хмурюсь. – Давно?

– Несколько лет, – Ирина не отвлекается от журнала и всем своим видом демонстрирует, что не хочет говорить на эту тему.

– Муж умер или погиб? – не отстаю от нее, потому что мне очень хочется понять, связаны ли смерть мужа с ее самоубийственным фанатизмом в работе.

– Погиб, – бросает Ирина коротко.

Ну, тогда это хоть как-то объясняет поведение Виктории. Я, долгое время проработав в госпитале, насмотрелся всякого. Каждый переживает свое горе как может.

Отстаю от Ирины, давая ей возможность погрузиться в работу.

Когда солдат начинает мыть полы, выхожу на улицу, чтобы не мешать ему, и ухожу в курилку. Усевшись на лавку, замечаю, что боец с КПП заканчивает досмотр Урала. Когда тот проезжает на территорию, из кабины выпрыгивает довольная Виктория.

С интересом смотрю, как она бодрой рысью оббегает крытый тентом борт и принимает из рук солдата большую картонную коробку с нарисованными на ней бананами.

Неужели, и машину будет помогать разгружать? Выбрасываю бычок и направляюсь к ним, но сбавляю шаг, потому что к Уралу подтягиваются помощники, а Виктория, дав им какие-то указания, забирает коробку и торопливо направляется в сторону медицинских палаток.

Покосившись на меня, делает вид, что не замечает, незаметно меняя траекторию и стараясь обойти подальше.

Наверное, опять побежала бы, да бананы мешают.

– Виктория Викторовна, ваш маневр разгадан, – иду наперерез.

– Какой маневр? – фыркает она сердито, глядя перед собой и не сбавляя шага.

– Обходной, – усмехаюсь и встаю на ее пути. – Знаете, кого вы мне напоминаете?

– Кого? – устало выдохнув, останавливается и шумно сдувает со лба выбившуюся прядь.

– Муравья, – вздыхаю и тяну руки, чтобы забрать ее ношу.

Не женское это дело – таскать тяжести.

– Я сама, – отшатывается Виктория назад.

– Да что вы как дикая-то? – повышаю голос и выхватываю коробку из ее рук. Тяжелая. – Можно подумать, что я сейчас убегу с вашими бананами и съем их! Куда нести?

– К раненым, – обреченно машет рукой вперед.

– К раненым, – киваю и разворачиваюсь. – То есть, они тоже режим не соблюдают, благодаря вам?

– Это витамины! – возмущается Виктория Викторовна, шагая позади меня.

– Да ладно, не злитесь. Шучу я, – миролюбиво хмыкаю. – Скажите лучше: когда мы с вами спать будем?

– «Мы с вами», – повышает голос, – спать не будем.

Закатываю глаза.

– Виктория Викторовна, – усмехнувшись, оборачиваюсь на нее, – у меня плохой слух и нет голоса.

– И к чему это? – бурчит тихонько.

– А к тому, что я бы, на вашем месте, не провоцировал меня на колыбельную и лег спать от греха подальше, потому что если вы думаете, что я не могу быть упрямым, вы ошибаетесь.

– Господи! Да лягу я скоро! – вскрикивает в сердцах, обгоняя меня и откидывая передо мной полог палатки.

С усмешкой смотрю на ее насупленное лицо.

Пригнувшись, вхожу в палатку и жду, когда Виктория зайдет следом.

– Куда ставить? – уточняю.

– Да ставьте в угол, я потом разберусь, – отмахивается.

– Опять сами таскать будете? – подозрительно щурясь, опускаю коробку на пол. – Кстати, я бы на вашем месте бойцу с раздробленной ногой другие антибиотики назначил. Помощнее. Раз уж вы пошли против протокола, слишком рискованно надеяться на случай.

Виктория недоверчиво косится на меня, видимо, раздумывая, настучу я ей по шапке или нет.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь к выходу.

– Подождите. Бананов бы взяли хоть, – ворчит.

– Спасибо, не надо. Я люблю оставлять людей в должниках, – усмехаюсь. – Пойду лучше с графиком дежурств ознакомлюсь. Что-то мне подсказывает, что там меня тоже ждут сюрпризы.

Сюрпризы, конечно же, ждут. Например, в вечер нашего знакомства Виктория Викторовна вроде как и не дежурила. Но ее никакущий взгляд говорил об обратном. И что-то мне подсказывает, что этот случай не единичный.

– Ирина, сколько вашего начмеда уже нет? – захожу в модуль.

– Четвертый день, – отрывает взгляд от бумаг.

– И все это время Виктория Викторовна оперировала одна? – предполагаю.

– Ну, мы брали на себя тех, кто полегче, чтобы ей хоть чем-то помочь, – вздыхает она.

– А дежурства? Она спала хоть?

– На Вике были операции в любое время суток и обходы. В перерывах – сон. Просто как назло в эту неделю поток. Мы тут все в мыле.

– Понятно, – киваю. – Тогда в ближайшие сутки дежурю я. Со мной – одна операционная сестра, анестезиолог и двое санитаров, отправьте их сейчас спать. Все остальные пойдут отсыпаться с обеда.

– Хорошо, – кивает она.

– А, и еще, – направляюсь к чайнику, чтобы сделать себе крепкого кофе. – Проследите, чтобы ваш киборг не носки вязал, а спал, пожалуйста.

– Хорошо, – усмехается Ирина, а я снова сажусь за бумаги.

Первая половина дня в суете пролетает почти незаметно.

Наступает обед, и все расходятся по шатрам для приема пищи. Прохожу мимо солдатского и захожу к офицерам. Сразу же отмечаю, что Виктории нет. Похоже, она не только не спит, но и не ест.

На обед – борщ, макароны по-флотски, витаминный салат и компот. На десерт – кто бы мог подумать – бананы.

– О, Юрий Сергеевич! – окликает меня начальник госпиталя, и я подсаживаюсь к нему за стол. – Ну, как ваш первый день?

– Спасибо, осваиваюсь, – отламываю кусок черного хлеба и пробую суп. Достаточно сносно. – Я отправил часть медперсонала на отдых. Они с ног валятся.

– Ваши подчиненные – делайте как считаете нужным, – тут же поднимает ладони полковник. – Мне главное результат. Познакомились со всеми?

– Ну, с основной частью, наверное, – пожимаю плечами. – Кстати, что-то не вижу здесь Виктории Викторовны.

– А она в солдатской обедает, – отмахивается он.

– Из-за медсестер? – предполагаю.

Это было бы в ее духе.

– Я не могу ответить вам на этот вопрос, – усмехается полковник. – Между нами, она очень своеобразная. Но, так как все-таки Виктория – отличный врач, я закрываю глаза на ее причуды.

Смотрю на начальника госпиталя и у меня закрадывается ощущение, что он Викторию Викторовну… опасается. Это вызывает улыбку.

– Имейте в виду, девочек мы стараемся беречь, – неожиданно добавляет он.

– Всеми руками поддерживаю, – киваю. – Скажите, есть надежда, что новый хирург все же приедет?

– Ждем, – разводит руками полковник.

Пообедав, все расходятся на отдых.

– Юрий Сергеевич! – окликает меня голос Виктории в тот момент, когда я выхожу из своей палатки, забрав все, что мне может понадобиться на дежурстве.

Оборачиваюсь и вижу, как она идет ко мне от женской палатки.

– Удивительно. Обычно вы бегаете не ко мне, а от меня, – усмехаюсь, глядя на нее.

– Обещайте, что разбудите меня, если будет наплыв раненых, – проигнорировав шутку, серьезно смотрит снизу вверх.

– Обещаю, – киваю со вздохом, – идите, спите уже.

Она, помедлив, разворачивается и возвращается в сторону своей палатки, а я иду в сторону операционных.

– Вот врете ведь, – доносится спустя несколько шагов.

– Виктория! – повышаю голос, останавливаясь. – Раз!

– Что, так и сказал: «киборг», – с сомнением смотрю на Иру.

Она кивает, сдерживая улыбку.

Вздохнув, возвожу глаза к брезентовому потолку и опускаюсь на свою кровать, скидывая берцы с гудящих от усталости ног. Потом кошусь на вязание, лежащее рядом на полу в пакете.

– Вика, ложись уже спать, – хмурится Ира. – Мне вечером идти на смену. Вот спросит у меня Юрий Сергеевич, спит ли наша Виктория Викторовна. И что я ему скажу?

– Скажешь, что спит, – зеваю.

– Я врать начальству не буду, – категорично отрезает она.

– «Нас на начмеда променял», – напеваю на мотив песни про Стеньку Разина и, откинув одеяло, прячу ноги под него.

– Да классный мужик, – закатывает глаза Ира. – Сразу видно, что заботливый. Еще и красивый. Много ты видела красивых заботливых мужиков?

– Ни одного, – признаюсь, натягивая одеяло повыше и укрываясь почти до глаз.

– Надо брать, пока тепленький, – констатирует Ира и тоже расправляет свою постель. – А то Ильич вернется и все, уедет красавчик обратно в свой госпиталь.

– Да может он женат, а ты уже на него планов настроила, – с усмешкой наблюдаю за ней.

– Ни кольца нет, ни следа от него, – перебивает.

– Ну, тогда никогда не поздно перевестись, – закрываю глаза и темнота перед ними тут же начинает плыть от недосыпа. – Тем более, у тебя контракт скоро заканчивается.

– Знаешь, – сердито выдыхает она, и я чувствую на себе пристальный взгляд, – у тебя тоже контракт скоро заканчивается.

– А я то тут при чем? – открываю глаза и сверлю ее взглядом в ответ.

– А при том, что у него все вопросы почему-то так или иначе все время связаны с тобой, – поджимает губы, укладываясь на бок и глядя на меня.

– Ну, может, потому что я временно исполняла обязанности начмеда? – предполагаю, как мне кажется, очевидное.

– Нет, – качает головой Ира. – С какой ему радости интересоваться твоим семейным положением из-за этого?

– Тогда бери на вооружение мой метод: перестаешь смотреть на мужика как на мужика – и – вуаля – он твой. А то привыкли, что их в жопу целовать готовы, – язвительно хмыкаю, но потом миролюбиво усмехаюсь, отворачиваясь. – Я не претендую, Ир. Уверена, что это профессиональное любопытство, не более. Давай спать, а то я пожалуюсь, что ты мне спать не давала. Пусть он тебе ремнем угрожает.

– А что, тебе угрожал? – с интересом уточняет она.

– Нет, с чего бы? – отмахиваюсь, проваливаясь в сон. – Просто к слову пришлось. Свет выключи.

Ничего не снится. Просто ощущение, что я закрыла глаза, а через секунду их открыла.

Сажусь на кровати и осматриваюсь. В палатке темно, но я вижу на кровати напротив силуэт спящей Иры. Тянусь к телефону проверить время. Десять вечера. И можно было бы со спокойной совестью лечь спать дальше, ведь начальник же отпустил, но сердце не на месте.

Новый начмед слишком педантичный и медлительный, и я боюсь, что он просто не справится с потоком раненых, если тот вдруг будет.

Тихонько надеваю берцы и выхожу из палатки. Сейчас середина весны, у нас уже очень тепло днем, но ночью чувствуется бодрящая прохлада.

Поежившись, глубоко вдыхаю свежий воздух чтобы окончательно проснуться, и направляюсь к операционным.

Несмотря на то, что в лагере по ночам темно, я отлично ориентируюсь в пространстве и знаю каждую кочку, поэтому путь занимает всего пару минут.

Заглядываю в операционную и вижу, что там горит свет. В приемной на носилках лежит двое наспех перевязанных раненных бойцов. Один в отключке, второй прижимает к груди перебинтованную руку и молча пялится в потолок. Не раздумывая, быстро иду к умывальникам.

– О, Виктория Викторовна, «доброе утро», – из операционной части выходит санитар Федя и тормозит возле меня.

– Халат давай, – командую, натягивая на волосы шапочку.

Федя послушно подает стерильный халат, завязывает его у меня на спине и помогает надеть клеенчатый фартук.

– Сколько раненых в операционной? – уточняю.

– Двое.

Раздраженно фыркнув, вхожу внутрь.

Юрий Сергеевич в увеличительных бинокулярах на глазах, склонившись над бойцом, что-то сшивает в ране. То ли нервы, то ли мелкие сосуды. У нас таких приборов нет, поэтому я растерянно замираю, когда он поворачивает на меня голову.

– Господи, ну почему я не удивлен? – усмехается начмед, задрав подбородок и глядя на меня из-под очков, а затем отворачивается обратно.

– Вы обещали меня разбудить, – сердито бросаю, подходя ко второму столу и осматривая пациента.

Рана уже зашита.

– «Обещать – еще не жениться», – хмыкает Юрий. – Я справляюсь. Было бы что-то экстренное, позвал бы.

Федя возвращается обратно со вторым санитаром и перекладывает на каталку прооперированного парня.

– Давайте мне того, который с рукой, – бросаю им вслед, и через пару минут они завозят новенького.

Под повязкой меня ждет глубокая рваная рана, но, к счастью, сосуды не задеты, поэтому эта операция займет от силы десять минут.

– Виктория Викторовна, вам нужна помощь? – уточняет Наташа, медсестра, что ассистирует Юрию.

– Нет, тут делов-то на пару стежков, – отмахиваюсь, обрабатывая рану.

– Прости, парень, ходить тебе со страшным рубцом, – тяжело вздыхает начмед, но в его голосе слышится откровенная насмешка.

– Какой же вы занудный, – сердито оборачиваюсь и сверлю взглядом его спину, а потом начинаю шить.

И вот хочется назло ему шить как я привыкла, но рука будто сама начинает накладывать стежки ровнее и медленнее.

Злюсь из-за этого.

– Федя, – громко зову и жду, когда на пороге появится санитар. – Завозите следующего, а этого можно будет забирать через минуту.

– Нет, Виктория, тем я сам займусь, у меня тут тоже работы осталось на две минуты, а вы идите отдыхайте, – тут же вставляет мне палки в колеса начмед.

– Я отдохнула, – упрямо стою на своем. – Федя, вези.

– Если Федя ослушается меня, то получит два наряда вне очереди, – абсолютно ровным голосом заявляет бесячий Юрий Сергеевич, даже не подняв глаз от раны.

Бедный Федя растерянно замирает, бегая глазами от начмеда ко мне и, кажется, прикидывая, от кого из нас ему достанется сильнее в случае непослушания.

– О-о-о, как вы мне дороги! – рычу в воздух и, оттолкнув защитный полог, выхожу в предоперационный тамбур.

Подойдя к носилкам с крайним пациентом, с усилием тяну их на себя и, с трудом вырулив неповоротливой громадиной в центр, толкаю ее ко входу в операционную.

– Виктория Викторовна, тяжело ведь! – отпрыгивает в сторону Федя, когда я едва не сбиваю его с ног.

– Посторонись! – натужно выдыхаю, направляя каталку к дальнему столу.

– Вы с ума сошли?! – оборачивается Юрий Сергеевич, срывая с головы окуляры.

С торжествующим видом проезжаю под его ошалелым взглядом и останавливаюсь.

– Санитаров можно попросить помочь переложить бойца, или им за это тоже наряды грозят? – деловито оборачиваюсь к нему.

– Нет, ну за пациентов я с коллегами еще не дрался, – сердито, но немного растерянно усмехается начмед и кивает санитарам.

Отхожу в сторону, пропуская их.

– Дурдом какой-то, – цедит Юрий Сергеевич, демонстративно отворачиваясь и нервно срывая перчатки с рук.

– Да, меня нарядами не напугаешь, – усмехаюсь.

Обработав руки и надев свежие перчатки, возвращаюсь к раненому, когда санитары откатывают в сторону опустевшую каталку. Начмед тоже подходит к моему столу и уверенно встает рядом.

– Тогда будем оперировать в четыре руки, – вздыхает.

Поднимаю глаза, почувствовав на себе его пристальный взгляд.

– Вам какая половина больше нравится: верхняя или нижняя? – прищурившись, добавляет он с усмешкой в голосе.

И пусть из-за маски не видно, но я могу представить, как он ухмыляется.

– Нижняя, – хмыкаю с вызовом, оценив залитую кровью штанину бойца. – Там глубокое осколочное бедра. А вы со своей шеей будете до утра ковыряться.

– Вызов принят, Виктория Викторовна, – спокойно отзывается Юрий Сергеевич и тянется к скальпелю.

Мы встаем по разные стороны стола. Анестезиолог дает отмашку, и в операционной повисает звенящая тишина, прерываемая лишь писком кардиомонитора, редкими командами Юрия и лязгом инструментов.

Я вскрываю рану на бедре. Картина паршивая: мышцы разорваны, полно грязи и обрывков ткани, кровит. Я так и не научилась абстрагироваться, поэтому перед глазами мелькают возможные варианты такого ранения, но пальцы работают на автомате. Бросив взгляд на показания монитора, краем глаза замечаю руки Юрия.

Он не медлительный. Господи, он совсем не медлительный!

Я всегда оперирую агрессивно, отвоевывая у смерти секунду за секундой, а его движения лишены даже малейшей суеты. Они настолько выверены, что действительно кажутся плавными. Там, где я делаю три быстрых движения, он делает одно, но абсолютно точное. Сейчас он работает в зоне шеи, среди сплетения крупных артерий, с такой уверенностью, будто там нет ничего сложного. Я бы с этой раной копалась намного дольше, чем с ногой.

Замираю на долю секунды, завороженная этой эстетикой, но тут же возвращаюсь к своему бедру.

Теперь я понимаю Иру. Наверное, в такие пальцы и правда можно влюбиться.

Работа кипит. Мне катастрофически не хватает рук, но Наташа ассистирует Юрию.

– Накладывайте косметический шов, Наташа, – его голос звучит неожиданно близко, а в следующий миг руки начмеда появляются в зоне видимости и раскрывают ретракторами рану, открывая мне шикарный обзор.

Я вскидываю на него глаза. Удивительно, что начмед вот так спокойно встал в ассистенты.

– Хотите, поменяемся? – замираю.

– Шейте, Виктория, – пристально глядя на меня, дает добро кивком. – Вы же любите шить.

Закатив глаза, вздыхаю и продолжаю стягивать швами разорванную мышцу. Под взглядом Юрия это делать еще труднее, чем в одиночку. Чувствую себя как на экзамене – каждое мое движение под пристальным вниманием.

При этом мне даже не приходится ни о чем просить своего ассистента – он все предугадывает заранее. Мы даже ни разу не касаемся руками за все это время.

Когда накладываю последние стежки, по спине уже градом течет пот. Начмед, поняв, что его помощь больше не требуется, отходит от стола, и я облегченно вздыхаю.

Закончив, откладываю иглу и ножницы в лоток. Морщась, веду плечами, чтобы размять затекшую спину.

– Давайте я вас разомну, – Юрий внезапно оказывается позади меня и кладет ладони мне на плечи.

Его пальцы с силой вжимаются в напряженные мышцы. Ахаю, невольно запрокинув голову, но, рванув вперед, тут же ускользаю из его рук.

От возмущения щеки заливает румянцем.

– Спасибо, не надо, – не оборачиваясь, быстро иду в сторону выхода. – Я на перекур, – бросаю Наташе, поймав на себе ее удивленный взгляд.

Хочется провалиться под землю.

Выскочив на крыльцо, жадно вдыхаю прохладный ночной воздух. Меня потрясывает – то ли от отходняка после операции, то ли от возмущения. С чего вдруг Юрий Сергеевич решил, что ему позволительно вот так грубо нарушать субординацию? Да еще и при медсестре! Совсем берегов не видит.

Сердце колотится где-то в горле. С трудом прикурив дрожащими руками, торопливо отхожу от палатки и направляюсь в темную курилку. Сердито плюхаюсь на дощатую лавку и остервенело дымлю, глядя себе под ноги. Кожа на плечах до сих пор помнит горячее, жесткое давление его пальцев.

Спустя минуту слышу, как скрипят доски настила у входа в оперблок. Затем – тихие шаги по траве. Недовольно фыркнув, оборачиваюсь и по развороту плеч безошибочно угадываю в темноте силуэт начмеда.

– Виктория Викторовна, я вас смутил? – с легкой иронией уточняет он, присаживаясь рядом со мной.

Чиркает зажигалка, на долю секунды выхватывая из мрака его лицо.

– А вы как считаете? – возмущенно выдыхаю вместе с дымом. – Где это видано, чтобы начальник делал подчиненным массаж прямо в операционной?

– Предлагаете переместиться в палатку? – усмехается Юрий.

– Очень смешно!.. Вы хоть понимаете, что теперь подумает Наташа?

Скрывать свое раздражение я не собираюсь. Пусть в следующий раз включает голову, прежде чем распускать руки.

– Что вы – человек из плоти и крови? Какой ужас, – парирует он.

– Я, конечно, не знаю, как заведено у вас на работе, – перебивая его остроты, продолжаю чеканить слова. – Может, ваши девушки и не против, чтобы начальник разминал им спинку, но у нас тут так не принято.

– Не вижу разницы между «там» и «тут», когда нужно просто помочь коллеге размять затекшую спину, – спокойно отвечает Юрий.

Я вижу, как в мелькнувшем среди тучь лунном свете поблескивают его глаза. Он пристально смотрит на меня, и от этого я нервничаю еще сильнее.

– А я вижу! – повышаю голос. – Тут вам полевой госпиталь, а не гражданка. И я не смогу просто взять и уволиться, чтобы не слушать сплетни о том, что обжимаюсь с начальством.

– «Обжимаюсь»... Почему из ваших уст все, что связано с мужчинами, звучит как ругательство? – в голосе начмеда слышится откровенная насмешка. – Я бы не сказал, что вы похожи на ярую феминистку, Виктория. Скорее уж на «синий чулок». Откуда такое мужененавистничество?

– Да я в принципе не интересуюсь мужчинами, какое ругательство? – ляпаю, не подумав.

Юрий Сергеевич многозначительно хмыкает. До меня тут же доходит двусмысленность сказанного, и я вспыхиваю:

– Да я не в том смысле!

– А с чего вы взяли, что я подумал что-то не то? – мягко усмехается он. – Я подумал, что те женщины, которые не интересуются мужчинами, чаще всего интересуются кошками. Вы любите кошек, Виктория?

– Люблю, – сердито хмыкнув, встаю с лавки, желая побыстрее закончить эту беседу. – Особенно котов.

К нашему госпиталю часто прибиваются брошенные животные, и мы их подкармливаем. Но сейчас весна, и двое наших главных обормотов где-то загуляли.

– Я тоже кошатник, – как ни в чем не бывало продолжает Юрий. – Хотите, покажу вам своего любимца?

Замираю, глядя, как он достает из кармана телефон и снимает блокировку, на секунду заливая беседку ярким светом.

– А снайпера не боитесь? – язвительно фыркаю, возвращая ему его же слова, но все же не удерживаюсь, делаю шаг ближе и заглядываю в светящийся прямоугольник.

На заставке – фотография крупного, упитанного кота сиамского окраса с огромными прозрачно-голубыми глазами. Зверь вальяжно раскинулся на длинном пуфике и похож на толстого, довольного жизнью тюленя, отдыхающего на лежбище.

– Красивый, – согласно киваю и не могу удержаться от шпильки: – На вас похож.

– Я даже не знаю, воспринимать это как комплимент или нет... особенно из ваших уст, – с легким сомнением щурится начмед.

Экран гаснет, и его лицо снова погружается в густую темноту.

– Надеюсь, слова «холеный» и «породистый» вы не воспринимаете как ругательство? – вздыхаю, выкидывая окурок.

– Нет, – в его голосе слышится улыбка. – Вот видите, сколько у нас общего, Виктория. А вы все фырчите, как еж. А ведь мы могли бы с вами подружиться…

– Доброй ночи, – неожиданно раздается сзади.

Вздрагиваю и оборачиваюсь на голос Иры. Она, зябко кутаясь в кофту, заходит в курилку, коротко кивает и присаживается на лавку.

– Не спится, Вик? – спрашивает с нотками ревности.

Конечно! Я же прям сплю и вижу, как ее начмеда к рукам прибрать.

– Вот как раз иду спать, – выдыхаю с облегчением. Мысленно благодарю подругу за своевременное появление – этот разговор дался мне тяжело.

Перевожу взгляд на Юрия. Пусть в темноте я не вижу его глаз, но по легкому повороту головы и внезапно повисшему в воздухе напряжению чувствую, что он смотрит на меня.

– Кстати, Ира тоже очень любит котов, – невинным тоном бросаю напоследок, дежурно улыбаясь. – Доброй ночи.

Разворачиваюсь и быстро иду по темной тропинке к своей палатке, широко расправив плечи. Пусть знает, что со мной его дешевые фокусы с флиртом не пройдут. Вон, есть Ира, которая по нему вздыхает – пусть с ней дружит и спинку ей разминает.

Отойдя на десяток метров, я вдруг слышу позади тихий, кокетливый смешок подруги. Затем раздается низкий, бархатный голос Юрия. Ира снова смеется.

Закатываю глаза и тут же спотыкаюсь на ровном месте. Тихо ругнувшись, прибавляю шага, чтобы побыстрее оказаться подальше от этого «сиропа». В груди вдруг неприятно колет, и я не понимаю, какого черта сейчас бешусь.

– Как вы поспали, Ирина? – уточняю у операционной сестры, которая пришла на замену. – Вообще, вы, как старшая, могли бы назначить кого-то другого. Вам же еще с документацией работать.

– Вы знаете, документация иногда может и подождать, – вздыхает она. – Я устала не сильнее, чем другие. Тем более, в последнее время мы так мало спали, что уже отвыкли долго отдыхать.

– Я не понимаю, – хмурюсь. – Зачем красивым женщинам ехать в такие условия? Неужели вы на гражданке себя не нашли?

– А это чтобы мужчинам не было скучно, – мягко отшучивается она.

– Давно вы служите? – с интересом смотрю на ее профиль, который в темноте курилки едва различим.

– Почти пять лет.

Чувствую, как Ирина пожимает плечами. Мы сидим на лавке так близко, что наши руки соприкасаются, но я не испытываю дискомфорта.

– На сколько контракт заключали? На пять лет? – предполагаю. – Продлевать будете?

– Пока думаю об этом, – помолчав, отзывается она.

– Сомневаетесь?

– Да, немного устала за это время. Есть мысли устроиться куда-нибудь поспокойнее. Возможно, тоже в военный госпиталь. Нет у вас мест, случайно? – иронично хмыкает.

– Для хорошего сотрудника всегда найдутся места. Но на месте начальника госпиталя я бы вас не взял, – отвечаю в таком же шуточном тоне.

– Почему? – обиженно выдыхает она.

– Вы красивая молодая женщина. Уйдете в декрет, – поясняю свои слова.

Ирина смеется, а я чувствую, как повисшее было напряжение тут же исчезает.

– За это можете не переживать, – успокоившись, вздыхает она. – Если уж я за пять лет среди военных мужа не нашла, то в госпитале и подавно не встречу.

– Мне кажется, вы слишком рано поставили на себе крест, – хмыкаю. – Или у вас слишком завышенные требования?

– Мне кажется, с завышенными требованиями ищут мужей не среди военных, а среди олигархов, – снисходительно ухмыляется.

– Согласен, – киваю. – Почему тогда именно военный?

– Просто нравятся мужчины в форме, – она снова пожимает плечами.

– Красивые и здоровенные? – усмехаюсь.

– Ну, это идеальный вариант, – смеется смущенно. – Но главное, чтобы человек был хороший.

Бросаю взгляд на часы. Времени на отдых почти не осталось.

– Так, кажется, мы заболтались. Пора проводить пересменку, – встаю с лавки. – Меняйтесь, а я пойду проверю больных.

Вторая половина ночи проходит гораздо спокойнее. К нам поступают двое с незначительными ранениями, и мы работаем в размеренном темпе. Даже получается отпустить вздремнуть санитаров.

Перед утренней планеркой еще раз делаю обход: осматриваю пациентов, корректирую назначения. К своему удовлетворению отмечаю, что Виктория прислушалась к моим словам: назначила тяжелому бойцу антибиотики помощнее и увеличила дозу противовоспалительного. Теперь парень выглядит куда более удовлетворительно, чем прошлым утром.

Выйдя из палатки, замечаю в курилке лохматый пучок цвета зрелой пшеницы и, усмехнувшись, иду к своей Победе. Хотя, кажется, точнее будет «Беде», как в том мультике про капитана Врунгеля. Потому что мне кажется, что она снова не спала всю ночь и лишь на силе воли не заглянула в операционную с проверкой.

– Доброе утро, Виктория, – зову на подходе, и она резко оборачивается. – Ну и видок у вас.

– Избыток сна на меня влияет хуже, чем его недостаток, – хрипло отзывается она, прищурившись.

Сажусь на лавку напротив и, прикурив, с интересом разглядываю ее сонное и чуть помятое лицо.

– Да ладно? А мне почему-то кажется, что дело не в этом, – делаю паузу, затягиваясь. – Сколько носков успели связать?

Цокнув языком, она усмехается и закатывает глаза.

– Вот вам теперь не дают покоя носки мои, – бурчит, нахмурившись и пытаясь спрятать смущение.

– Восхищаюсь рукодельными женщинами, – улыбаюсь, наслаждаясь ее неумением принимать комплименты. – А еще я жутко ревнивый начальник. Придется вам подарить мне носки, чтобы я не ревновал вас к чужим солдатам.

Снова хмыкает, отмалчиваясь. Прелесть просто. Вот ее я, наверное, взял бы на работу не раздумывая. Есть в этой колючке что-то цепляющее.

– У вас есть дети? – уточняю зачем-то.

Лицо Виктории, как по щелчку пальцев, каменеет, а мне хочется дать себе затрещину за такую неосторожность.

– Нет, – она быстро берет себя в руки, но легкость общения уже безвозвратно потеряна.

– У меня тоже нет, – сообщаю, будто ей от этого может стать легче.

Кивает, разглядывая мои ботинки.

Повисает неловкая пауза, от которой нас спасает Ирина. Замечаю ее, когда она уже практически подходит к беседке с тремя дымящимися кружками в руках.

– Помочь? – встаю и забираю у нее две кружки с кофе. В одной с молоком, в другой – просто черный.

– Спасибо, – улыбается она и протягивает третью Виктории.

– Ты ж моя спасительница, – стонет та благодарно, принимая кружку и делая большой глоток, но тут же удивленно кривится. – Сладкий?

– Ой, я, наверное, кружки перепутала. Это для Юрия Сергеевича, – виновато ахает Ира.

– Вы сделали мне кофе? И даже заметили, что я пью с сахаром? – с искренней признательностью смотрю на Ирину и протягиваю ей кружку, в которой кофе с молоком. – Спасибо.

– Да мне не трудно, – она смущенно опускает глаза.

– Давайте я сделаю новый! – Виктория резко вскакивает с места, будто обрадовавшись поводу сбежать.

– Не нужно, – выставляю руку, пресекая ее побег, и просто забираю у нее из рук надпитую кружку, отдавая взамен свою. – Не думаю, что у вас есть заболевания, которые могут угрожать моей жизни.

– А вдруг отравитесь? – сердито фыркает Вика, пропуская Ирину к скамейке.

Сажусь обратно на лавку и делаю пару глотков под ее хмурым взглядом.

– Вот, видите? Ваш яд на меня не действует, – развожу руками, а затем хватаюсь за сердце и закатываю глаза, изображая приступ.

– Юрий! – испуганно выдыхает Виктория и с ужасом бросается ко мне.

– То есть, вы уверены в своем яде? – убираю руку, усмехаясь.

– Тупая шутка! – тут же тормозит она и, поджав губы, разворачивается к выходу.

– Ну, Виктория Викторовна, куда вы? – расстроенно бросаю ей вслед.

Уходит, даже не притормозив и не обернувшись.

– «Это не женщина, это беда», – напеваю себе под нос строчку из песни и перевожу виноватый взгляд на Ирину. – У меня так плохо с юмором?

– Нет. Просто слишком хорошо с актерским мастерством, – тяжело вздыхает она.

– Да, надо бы извиниться, – вздыхаю и бросаю взгляд на часы.

Скоро уже идти на планерку.

– Товарищ подполковник! – подбегает к беседке запыхавшийся боец. – Сообщили, что раненых везут. Через полчаса будут.

– Принято, – встаю и залпом выпиваю кофе. – Ирина, пожалуйста, подготовьте операционную. Я сейчас пришлю к вам Викторию Викторовну.

Расходимся. Я направляюсь к женской палатке, куда ретировалась моя Беда.

Торопливо откидываю полог и, сделав шаг внутрь, замираю в дверях, с крайним недоумением глядя на происходящее.

Виктория стоит в дальней части, спиной ко входу. Ее русые волосы рассыпались по оливковой футболке, а руки быстро двигаются в области живота.

Первая мысль, которую подкидывает услужливая фантазия: она засунула руки в штаны и ласкает себя. Но, зная Викторию Викторовну, это кажется чем-то из области фантастики.

– О, боже… – тихо стонет она, закинув голову, а я чувствую, как мои брови непроизвольно ползут вверх.

Надо было постучать, но я торопился…

– Ну, давай же, – выдыхает, опустив голову вниз, и рычит сквозь зубы.

Облизываю моментально пересохшие губы.

Я очень избирателен в сексе. Мне не нужен половой акт ради полового акта. Меня возбуждает в женщинах не столько внешность, сколько внутреннее наполнение, ее интересы, профессиональные качества. Женщина должна быть в первую очередь интересна мне как личность. Я не могу заниматься любовью с человеком, с которым не чувствую какого-то единства.

На самом деле, это хреново, потому что собрать такое комбо крайне сложно, и, возможно, именно поэтому я до сих пор один. Был бы не таким привередливым – уже бы давно женился и завел семью.

Но сейчас я испытываю резкий прилив крови к паху, потому что слишком неожиданно застать эту железную женщину в такой пикантной ситуации.

Непроизвольно хочется подойти, нагнуть ее над кроватью и вылюбить пожестче.

Ведомый животным инстинктом, быстро иду к ней.

– Виктория Викторовна? – зову и не узнаю свой хриплый от возбуждения голос.

Вика испуганно вздрагивает и оборачивается.

Глаза огромные и бездонные в полумраке, щеки пунцовые, штаны расстегнуты.

– Помогите, – выдыхает она обессиленно. – Я прищемила молнией кожу.

Да блин! Торможу фильм для взрослых с нашим участием, который уже проносится у меня перед глазами.

– Давайте посмотрю, – киваю со вздохом и присаживаюсь на корточки.

Ну, конечно же. Это на нее похоже хотя бы.

– Да как вы так умудрились? – рассматриваю покрасневший от варварских манипуляций участок кожи. Место, где собачка зажевала нежную плоть, посинело.

Достаю из кармана швейцарский складной нож и выбираю тонкую плоскую отвертку.

– Я торопилась, – смотрит на меня сверху вниз Вика.

И я бросаю на нее взгляд снизу вверх, и мне очень нравится то, что я вижу. Потому что она сейчас без белья, и соски призывно торчат сквозь ткань футболки. Понимаю, что это реакция на боль, но выглядит шикарно.

– Есть чем обеззаразить? – уточняю, старательно глядя ей только в глаза.

– Режьте уже так, – стонет она. – Иначе я рожу сейчас.

– В смысле «режьте»? – возмущаюсь, вставая. – Я планировал отогнуть собачку. Сейчас схожу за обезболивающим.

– Нет, – Виктория перехватывает меня за руку. – Это долго. Давайте на живую.

– Без анестезии? Без обработки? – ошарашенно смотрю на нее. – Вы человек вообще?

– Хлоргексидин и салфетки в тумбочке, – со вздохом сдается моя железная леди.

Обработав отвертку, включаю на телефоне фонарик и вручаю его Беде, а сам опускаюсь на пол перед ней.

– Вы – первая женщина, Виктория, кому удалось поставить меня на колени, – усмехаюсь.

– У меня не было такой цели, – рвано выдыхает она и делает глубокий вдох, чтобы не мешать мне дыханием.

– Будет больно, но быстро, – обещаю.

Обхватываю ее за бедра рукой и прижимаю к своему плечу для удобства. Склонившись как можно ниже, чтобы лучше видеть, аккуратно проталкиваю кончик отвертки в маленькую щель между металлом и кожей и отжимаю в сторону. Мое лицо сейчас настолько близко к ее телу, что я непроизвольно вдыхаю запах своей Беды. Тут и легкий пудровый аромат влажных салфеток, и сильный, женский, самобытный запах самой Виктории.

Вика протяжно скулит сквозь плотно сжатые губы.

– Все, все, – освобождаю многострадальную кожу от металла. Из ранки густой темной каплей выступает кровь.

Подхватываю ее салфеткой и прижимаю, чтобы остановить кровотечение. Виктория перехватывает салфетку и облегченно вздыхает.

Встав, забираю из ее руки телефон и позволяю себе еще раз внимательно рассмотреть ее, с распущенными волосами и блестящими от выступивших слез глазами.

– Жить будете? – уточняю.

Кивает, опустив взгляд и шмыгнув носом. До чего ж хороша, когда вот такая, беззащитная!

Зарываюсь рукой в волосы на ее затылке. Они шелком скользят сквозь пальцы. Чуть сжимаю их, заставляя Викторию откинуть голову и посмотреть мне прямо в глаза.

– Точно? – шепчу, а она растерянно замирает. – А то раненых везут, а мне на планерку надо.

– Все хорошо, – хрипло выдыхаю, почти не слыша своего голоса от грохочущего в ушах пульса.

– Обработать не забудьте, – глядя в глаза, добавляет Юрий Сергеевич и убирает руку от моего затылка.

Киваю.

Он еще пару секунд медлит, а затем разворачивается и быстро уходит из палатки.

А я так и остаюсь стоять в расстегнутых штанах, растерянно глядя ему вслед и не понимая, что только что произошло.

Вроде бы ничего особенного, но в ушах звенит, ноги ватные, а во рту пересохло от волнения. У меня сложилось впечатление, что он собирался меня поцеловать.

Я не хотела этого. Ни в коем случае! Если бы он посмел, ему бы точно не поздоровилось.

Но он отпустил меня и ушел, и это оказалось неожиданно. Мое тело, которое готовилось сопротивляться и обороняться, теперь не понимает как на это реагировать.

Обессиленно опускаюсь на кровать и упираюсь лбом в ладонь. Лицо горит. Это же надо было попасть в такую идиотскую, унизительную ситуацию! Нарочно не придумаешь. И ведь что самое обидное – все это произошло исключительно из-за начмеда. Эта его шутка дурацкая с сердечным приступом так вывела меня из себя, что, переодеваясь, я со злости слишком резко рванула молнию и оказалась в ловушке.

Дав себе пару минут на самобичевание, собираюсь с силами. Заплетаю волосы в косу и, умывшись прохладной водой, выхожу из палатки. Свежий воздух приятно охлаждает пылающее лицо, пока я быстрым шагом иду к хирургическому модулю готовиться к приему раненых.

В предоперационной уже кипит работа.

– Вика, что с тобой? – Ира, натягивающая маску, бросает на меня удивленный взгляд.

– А что со мной? – уточняю, подходя к умывальникам и скользнув по ней взглядом.

– У тебя щеки фиолетового цвета, – хмурится она.

– А, – отмахиваюсь, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал невозмутимо. – Это я с молнией воевала. Собачку заело.

Ира усмехается, встает к соседней раковине и многозначительно молчит, а я чувствую на себе пристальный взгляд.

– Что? – со вздохом поднимаю на нее глаза.

– Мне кажется, наш начмед к тебе неравнодушен, – снисходительно улыбается она.

Фыркаю и отворачиваюсь, закатив глаза.

– Я серьезно, Вик.

– Глупости, – обрубаю, намыливая руки.

– Почему «глупости»? По-моему, он очень милый. Мне с кружками помог, тебе спинку помассировал… – хитро мурлычет подруга.

По спине пробегает неприятная волна мурашек. Со вздохом расправляю плечи.

– А, может, он просто мартовский кот, и у него манера общения такая? – серьезно смотрю на Иру. – И, если уж быть справедливой, то не «помассировал», а попытался всего лишь. Потом извинился.

– А что ты злишься сразу? – тихонько возмущается она и тянется к стерильному полотенцу. – Я же без претензий. Просто внимание твое обращаю. Если он тобой заинтересовался, так, может, это судьба?

– Ир, – тяжело вздыхаю. – Еще раз повторяю: мне это не надо. И его интерес ко мне ты выдумала. Почему, как только у нас появляется какой-то новый мужчина в коллективе, обязательно начинаются эти глупые расследования и сводничество?

– Ну, потому что классный холостой мужик – это редкость в наше время, – усмехается она.

– Ага. Наверное, поэтому и холостой, потому что такой «классный», – фыркаю, вытирая руки. – Зачем ему жениться, когда желающих – вагон? Не успел приехать, его уже и поделили, и поженили. А у него еще и дома, скорее всего, очередь стоит. Советую вам поторопиться.

– Ну что ты начинаешь? – Ира поджимает губы.

– Я не начинаю. Нравится вам развлекаться – пожалуйста. Только меня в это не впутывайте. Мне слухи не нужны. Мне еще здесь служить, – отворачиваюсь от нее.

– Ну, Вик, ты что, обиделась? – касается подруга плеча.

– Давайте работать, – вздыхаю, потому что снаружи раздается гул моторов, крики санитаров и становится не до выяснения отношений.

Палатка наполняется суетой. Сортируем раненых.

Совсем тяжёлых сразу же отправляю в операционную, хотя по регламенту их положено обкалывать обезболивающим и оставлять напоследок.

Для меня это было самым трудным, когда я подписала контракт и приехала в полевой госпиталь – выбирать, кому первому оказывать помощь, а кому по остаточному принципу.

Потому что, пытаясь вытащить с того света одного тяжелого, ты теряешь часы драгоценного времени, за которое можешь спасти троих-четверых.

Почти пять лет я не могу привыкнуть к правильному, логичному, но такому циничному правилу полевой медицины. И нарушаю регламенты, как верно подметил Юрий Сергеевич. Нарушаю и ничего не могу с собой поделать.

Скорее бы уже всё закончилось. Мы ждем хороших вестей каждый день, но поток раненых все не прекращается.

Практически сразу, как я приступаю к работе, из предоперационной доносится приглушенное, но яростное «Я ее убью!».

А через пару минут в операционную влетает переодетый в стерильный халат начмед.

– Виктория, вы что, не знаете правил сортировки? – бросает он на ходу, выхватывая глазами столы.

С замиранием сердца наблюдаю, как он целенаправленно идет к самому тяжелому из тех, кто ожидает своей очереди.

– Знаю, – вздыхаю, ожидая продолжения разноса, но Юрий Сергеевич больше не произносит ни слова.

Однако я с каждой минутой физически ощущаю, как в помещении электризуется воздух. Голос, которым начмед отдает короткие команды медсестре, все сильнее звенит сталью в напряженной тишине.

– Готово, – сухо бросает он в какой-то момент.

Я даже на секунду замираю и оборачиваюсь от удивления, потому что закончил он гораздо раньше, чем я.

Юрий Сергеевич стягивает окровавленные перчатки и, прежде чем исчезнуть из поля зрения, дарит мне быстрый, но крайне многообещающий взгляд.

Отворачиваюсь обратно к своему столу, молча переглядываюсь с Ирой и продолжаю операцию.

То и дело кошусь на пациента, которым занимался Юрий, ожидая падения давления или других осложнений. Пытаюсь понять, не навредил ли он ему такой скоростью работы, но показатели стабильны.

– Вы как-то подозрительно быстро справились, – не выдержав, произношу с сомнением.

Слышу, как Юрий Сергеевич сердито вздыхает за моей спиной. Он ничего не отвечает, лишь подчеркнуто громко звякает инструментами, принимаясь за следующего раненого.

– Закончила, – киваю Ире.

Сменив перчатки и стерильный халат, встаю к соседнему с начмедом столу.

– Готово, – не больше, чем через час сообщает Юрий Сергеевич анестезиологу.

Я едва не подпрыгиваю на месте от возмущения. Это физически невозможно сделать так быстро!

– Вы что, – резко оборачиваюсь к нему, – только снаружи их сшиваете?!

– Конечно, Виктория, – рычит он, стаскивая перчатки. – Чтобы лучше в мешке смотрелись. Мертвым же красивые шрамы не нужны.

– Юрий Сергеевич! – повышаю голос.

– Старший лейтенант Князева! – рявкает он в ответ. – Там еще партию везут! Закройте рот и занимайтесь делом! Потому что если сегодня будет хоть один труп, я вас так взгрею!

Это больше похоже на ад, чем на операционную. Такого наплыва у нас не было уже очень давно. Времени на то, чтобы спорить, нет вообще. Мы только и делаем, что режем, зашиваем, снова режем…

– Увозите, – стаскиваю окровавленные перчатки и, слегка прихрамывая, направляюсь к раковинам. Спина настолько устала, что уже даже не болит. Она просто онемела.

Обессиленно упираюсь ладонями в прохладную металлическую поверхность, потому что меня откровенно штормит.

– Князева и Лисина – на отдых на пятнадцать минут, – командует начмед, не отрываясь от своего стола.

– Нет, я нормально, – тяжело вздохнув, распрямляюсь и пытаюсь размять затекшую поясницу.

– Это приказ! – повышает он голос.

– Вика, – зовет меня Ира.

Оборачиваюсь. Она приоткрывает полог и молча кивает мне на выход.

– Злыдень, – едва слышно шепчу, стягивая маску и проходя мимо Юрия Сергеевича.

Когда прохожу через приемно-сортировочную, где лежат ожидающие своей очереди, сердце обливается кровью, но я, крепко стиснув зубы, ускоряю шаг и выхожу из палатки. Вдыхаю полной грудью. После душной операционной, насквозь пропахшей кровью и медикаментами, уличный воздух кажется каким-то невероятно свежим.

В лагере тихо. Сейчас уже подходит к концу обед, а мы еще даже не завтракали. Нам, конечно же, оставили наши порции на кухне, но мне кажется, что с такими темпами мы и не поужинаем. Ни времени, ни сил нет.

– О боже, – со стоном падаю спиной на дощатую скамейку в курилке и закрываю глаза.

Перед внутренним взором все еще стоят бесконечные рваные раны. На ощупь достаю сигареты из кармана кителя и прикуриваю.

– Я ног не чувствую, – кряхтит Ира, устраиваясь на соседней лавке и обессиленно замолкая.

Мы даже разговаривать не можем от усталости. Кровь начинает приливать обратно к онемевшим мышцам, отчего их покалывает и тянет. Вот сейчас бы очень не помешал массаж от Юрия Сергеевича… Но уже всё.

Горько усмехаюсь своим мыслям, затягиваясь поглубже. В голове шумит, как с хорошего бодуна. Кофе хочется зверски. Но если выбирать между ним и возможностью просто полежать не шевелясь, выбор очевиден.

– Пора, – вырывает меня из коматозного состояния голос подруги.

Болезненно морщась, сажусь на лавке и с сомнением смотрю на нее.

– Ты как? – хмурюсь. – Я-то хоть ночью спала, а ты с полуночи дежуришь.

– Нормально, мне Юрий Сергеевич давал отдыхать, – Ира встает, покручивает корпусом и потягивается, делая легкую разминку.

– Рыцарь просто, – устало фыркаю, бросая стлевший в пальцах окурок в урну, и выхожу из-под навеса. – Одни достоинства. Надо брать, Ир.

– Да я хоть сейчас готова, – усмехается она, следуя за мной. – Но что-то пока не складывается у нас дружба.

– Да? – не без тайного, неконтролируемого удовольствия уточняю на ходу. – А мне показалось, что вы нашли общий язык.

То, что я так странно реагирую на эту новость, раздражает.

– Вот знаешь, Вик, – Ира сердито вздыхает. – Он так общается интересно: вроде как и дружелюбный, и открытый, а близко к себе не подпускает. Дистанцию держит.

– Конечно! – закатываю глаза. – Вас подпусти – вы же на части его разорвете.

– Ой, всё. Тебе лишь бы поязвить, – обиженно дуется.

– Я любя, – ухмыляюсь и захожу обратно в палатку.

Надеваем чистые халаты, маски, и всё продолжается.

Спина практически сразу затекает по новой, но стоит признать: после короткого перекура я всё же испытываю прилив сил. А вот Юрий Сергеевич на отдых не торопится, продолжая выдавать у операционного стола какие-то немыслимые скоростные рекорды.

– Может, вас тоже отпустить отдохнуть? – уточняю у него минут через тридцать.

– Чтобы вы мне тут весь процесс переиграли? – рыкает он, не поднимая головы. – Спасибо, я не устал.

Понимаю, что лжет. По начмеду видно, что он вытягивает уже чисто на автомате, благодаря собственной вредности.

– Вы не спали со вчерашнего дня, – спорю, не отрываясь от работы.

Он отмалчивается, игнорируя мои слова.

– Юрий Сергеевич, – зову снова, не дождавшись ответа.

– Без сопливых разберусь, – цедит нехотя.

Опешив от такой грубости, оборачиваюсь на его мощную спину.

– Да пожалуйста! – зло фыркаю и возвращаюсь к раненому.

На эмоциях работа спорится гораздо лучше. Я мысленно соревнуюсь с Юрием Сергеевичем, заставляя себя еще немного ускориться, потому что кажется, что иначе этот поток тел не закончится никогда.

– Вика, там один остался. Возьмешь? – начмед вырастает рядом со мной так неожиданно, что я, погруженная в свои мысли, вздрагиваю. – Я пойду вертолеты закажу для эвакуации, иначе с такими темпами нам тяжелых скоро на улице придется размещать.

– Один? – растерянно поднимаю на него глаза и с облегчением выдыхаю.

Слава богу!

– Один, – подтверждает Юрий Сергеевич коротким кивком. – И после того, как закончишь, зайди ко мне. Поговорим.

– Ир, приберетесь? Я пойду быстренько обход сделаю и на выговор к начальству, – закончив с раненым, прошу подругу.

Она кивает, а я выхожу из операционной в густые сумерки. Солнце уже село, но небо потемнело еще не до конца.

Сделав вечерний обход, с огромным облегчением понимаю, что обошлось без потерь. Все раненые разной степени тяжести, но «двухсотых» нет. И я радуюсь этому не потому, что мне удастся избежать нагоняя от начальства, а потому, что наши воины, даст бог, вернутся к своим родным живыми.

Закончив обход, иду к модулю, где располагается кабинет. Дверь прикрыта неплотно, и я вижу, что в щель пробивается тусклый свет. А это значит, что Юрий Сергеевич на рабочем месте. Негромко стучу и дергаю на себя ручку. Войдя внутрь, застываю на пороге.

Начмед спит прямо за столом, уронив голову на руки.

Стараясь громко не топать, подхожу ближе. Аккуратно останавливаюсь возле стола. Шла получать по шее за самодеятельность, а сейчас стою и с интересом разглядываю своего начальника, пока выдалась такая возможность.

Юрий Сергеевич по виду не сильно старше меня, но виски у него седые. Сейчас, в свете настольной лампы, это особенно бросается в глаза. Сказать, что ему это не идет, нельзя. Но обычно седина у мужчин начинается по-другому. Ее еще называют «соль с перцем», потому что она равномерно распределяется по волосам. А тут больше похоже на седину после какого-то тяжелого потрясения, когда человек за одну ночь может постареть на несколько лет.

И этот сильный мужчина сейчас не кажется мне ни высокомерным, ни заносчивым, а только жутко усталым и беззащитным.

Стою и раздумываю, как поступить.

В железном модуле прохладно: металл уже успел остыть. Весна хоть и теплая, но под утро в палатках становится достаточно свежо. Можно было бы Юрия Сергеевича просто разбудить, чтобы он ушел спать к себе... Но почему-то совсем не хочется. Знаю по себе, как потом трудно заснуть снова.

Тихонько выскользнув за дверь, быстро иду в свою палатку и беру тонкое шерстяное одеяло, которым застилаю кровать. Сложив его в несколько раз, прижимаю к груди и направляюсь обратно.

Укрою, и пускай спит. А дежурить все равно моя очередь.

На подходе к кабинету вижу, как из модуля выходит Ира.

– Ты чего, замерзла? – кивает она на одеяло.

– Начальнику несу, чтобы не околел, – усмехаюсь смущенно, будто пойманная с поличным. – Мне все равно ночью не понадобится. А ты чего не идешь спать?

– Тебя искала. Думала, покурим вместе, и я пойду, – Ира пожимает плечами и внезапно протягивает ко мне руку. – Давай я схожу, укрою.

Помешкав, протягиваю ей одеяло. В области груди, где я только что прижимала его к себе, мгновенно становится холодно. Ира уходит, а я ловлю себя на мысли, что мне хотелось самой укрыть Юрия Сергеевича.

Рассердившись на себя из-за этой глупой реакции, не дожидаясь Иры, ухожу в курилку.

– Виктория Викторовна, угостите сигареткой? – подходят двое легкораненых бойцов.

Со вздохом киваю и протягиваю им пачку. Они садятся в дальний угол, тихонько переговариваясь между собой.

– Укрыла наше светило? – уточняю, натянуто улыбнувшись, когда Ира подходит и падает рядом со мной.

– А что такое? Волнуешься? – усмехается она елейно в ответ.

– Конечно, мне же еще обещали припомнить мое поведение, – окусываюсь. – А если еще и встанет не с той ноги!..

– Да укрыла, укрыла, – успокаивает она меня. – Он так вымотался, что даже не шелохнулся, представляешь? Мне кажется, до утра проспит.

– Главное, чтобы вертолеты заказал, – хмурюсь. – А то палатка битком.

– Да уж, вы сегодня дали жару. Какой же наш Юрий Сергеевич упрямый, кто бы мог подумать! Мне казалось, только ты так можешь, – восторгается Ира шепотом, и я слышу в ее голосе неподдельное женское восхищение.

– Упрямый, – неохотно соглашаюсь.

Признавать, что кто-то может пахать больше, чем я, тяжело. Это будто обесценивает мой труд. Но не признать, что Юрий Сергеевич сделал буквально невозможное, нельзя.

– Это ты на него так действуешь. Заразила своей вредностью, – хихикает Ира. – Толкаешь мужика на подвиги.

– Ну, если это все, что нужно для того, чтобы повысить наш КПД, то я согласна огребать ежедневно, – весело отзываюсь, глядя на силуэты темных палаток. – Скорее бы еще одного хирурга прислали. Могу и его заразить.

– Так, Виктория Викторовна, ты решила всех мужиков себе загробастать? – возмущается Ира сердито. – Многомужество у нас запрещено.

– Я язык тебе сейчас оторву, – обещаю таким же тоном, заметив, что раненые солдатики замолчали и косятся на нас. – Иди, спи уже.

Ира со вздохом встает и уходит, а я прикуриваю еще одну сигарету и медитирую на тучи, бегущие по темному небу.

– Виктория Викторовна, – зовет меня один из раненых.

– А? – отзываюсь и машинально тянусь к карману с сигаретами.

– А вы что, не замужем?

Замираю и мысленно матерю Иру с ее длинным языком.

– А ты что, на свидание меня позвать хочешь? – с интересом кошусь на него.

– Ну, как только выпишут, можно было бы.

– Пойду, скажу медсестре, чтобы клизму тебе поставила, – встаю со вздохом.

– Ну, Виктория Викторовна, я же серьезно, – обиженно отзывается он.

– Две, – добавляю ласково.

– Я смотрю, кто-то у нас уже идет на поправку и нарушает режим? – раздается со стороны операционных палаток не очень дружелюбный голос начмеда.

– Простите, товарищ подполковник, – подрываются бойцы и буквально испаряются из вида за считанные секунды.

Юрий Сергеевич заходит под навес, заслоняя собой выход, и мне проскользнуть мимо него не удается.

Сталкиваемся лицом к лицу. Пусть я его не могу разглядеть в темноте, кожей чувствую, что напряжение усиливается.

– А вы-то чего не спите? Устали ведь. Ложитесь, я подежурю, – миролюбиво вздыхаю, пытаясь разрядить обстановку.

– Чтобы не мешать вам флиртовать с больными? – зло цедит в ответ.

Задыхаюсь от возмущения.

– Да вы!.. – повышаю голос, но слышу, как он моментально хрипнет от волнения. – Что вы себе позволяете?

– Я бы позволил себе выражения покрепче, если бы вы соизволили выполнить приказ и прийти, – хмыкает начмед, прикуривая.

– Я приходила. Вы спали, – вздыхаю, скрестив руки на груди.

– А, так это я вам обязан теплым одеялом? – в голосе Юрия Сергеевича все еще слышится раздражение, но тон его будто смягчается.

– Нет, – язвительно чеканю. – Ире.

– М-м-м, – он садится на лавку. – Тогда поговорим про вашу самонадеянность. Кем вы работали до того, как попали в военный госпиталь?

– Продавцом в магазине, – сердито отзываюсь, уставившись на огонек сигареты.

– Очень смешно, – вздыхает начмед. – Давайте я сразу уточню, что мне, конечно, интересно наблюдать за тем, как вы пытаетесь доминировать, но получается у вас, откровенно говоря, плохо. Не женская это природа.

Закатываю глаза. Умный какой, вы посмотрите на него!

– Кем и где вы работали до этого места?

– Хирургом... В хирургии, – усмехаюсь и тут же отскакиваю назад, потому что Юрий пружинисто встает с лавки.

– Вот видите, – вздыхает, а я злюсь на себя. – О чем я и говорю. Но реакция отличная, это хорошо. В какой хирургии?

– В обычной городской хирургии, – исподлобья смотрю на него, но он, конечно же, этого не видит.

– Так, и? Вы же учились в медицинском? Метод Пирогова изучали?

– Изучала, – раздраженно выдыхаю, потирая переносицу.

– Правила сортировки помните или напомнить?

– Помню.

– Тогда назовите мне хоть одну причину, почему вы пренебрегаете ими.

– Я хотела спасти всех, – вздыхаю.

– И могла потерять еще больше! – тихо рычит сквозь зубы начмед. – В боженьку решила поиграть? Эти правила придумали не потому, что кому-то захотелось учебник написать. А потому, что это – единственный вариант сохранить максимальное количество живых пациентов при минимуме времени и специалистов! – он внезапно тянется ко мне рукой и, сжав плечо, дергает на себя так, что я едва не врезаюсь в его грудь. – Кто ты такая, чтобы так рисковать?! Может, у тебя ученая степень? Огромный опыт?

– У меня муж… погиб… – отшатнувшись, упрямо задираю голову и пытаюсь вырвать руку. – Из-за вот таких выпендрежников тыловых, как вы. Которые приехали в мясорубку и по инструкции действовали. Нормальный аргумент?

Юрий Сергеевич замирает и тут же разжимает пальцы. Отступаю на пару шагов. А он, ничего больше не говоря, уходит в сторону жилых палаток.

Глядя ему вслед, чувствую, что меня потряхивает от эмоций. Дрожащими пальцами выуживаю из кармана сигареты и, устало опустившись на лавку, упираюсь лбом в ладони.

Мне второй раз за день жутко стыдно. Не стоило давать волю эмоциям. Хотя бы потому, что в том горе, которое случилось в моей семье, начмед не виноват.

Дежурство проходит спокойно. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, занимаюсь делами. Успеваю заполнить документы, повязать носки и даже покемарить полчасика. Но под утро все равно начинаю клевать носом, поэтому выхожу на свежий воздух и гуляю вокруг курилки, раздумывая над тем, что было бы неплохо посадить вокруг нее зеленую изгородь. Так и от жары летом будет спасать, и от посторонних глаз.

За час до подъема, в пять утра, замечаю хмурого Юрия Сергеевича с полотенцем на плече. Он о чем-то переговаривается с солдатом, который дежурит у палатки командира, а затем идет к операционным. На меня даже не глядит.

Вздохнув, направляюсь следом. Все равно же мне положено отчитываться перед начальством после дежурства.

Откинув полог, вхожу в палатку практически следом за ним. Юрий Сергеевич скидывает полотенце на вешалку и на ходу накидывает халат, всячески игнорируя мое присутствие. Беру второй халат и плетусь за ним.

– Я вас не звал, – бросает он через плечо, протискиваясь через нагромождение коек и капельниц.

Спотыкаюсь и, резко развернувшись, срываю с себя халат и пулей вылетаю на улицу.

Обиделся, значит… На этот счет есть хорошая поговорка про то, что делают с особо обидчивыми.

Возвращаюсь обратно к курилке и шагами меряю примерное расстояние между кустами и подсчитываю количество. Пускай в данный момент это всего лишь способ отвлечься от гадкого чувства вины, это помогает мне сильно не загоняться. В конце концов, он первый начал со своими наездами. С больными я флиртую, видите ли!.. Да какая ему вообще разница, что я делаю в свободное время и в свой законный перерыв? Приехал на две недели, а туда же! Начальник!

Да, помог с молнией. Подстраховал с ранеными. А потом перечеркнул все нафиг своей говнистостью.

Двенадцать. Нужно двенадцать пышных кустов. Или пятнадцать поменьше.

У нас тут не очень далеко, по пути в город, растут кусты сирени у заброшенных домов. В том году они так красиво цвели огромными белыми и фиолетовыми кистями. Накопать, что ли?

– Вика, ты что там делаешь? – раздается за спиной голос Иры.

– Кусты считаю, – оборачиваюсь, с радостью отвлекаясь от своих мыслей на подругу.

– Кусты Шредингера? Которых нет, но они есть? – усмехается она, перегибаясь через перила беседки и весело глядя на меня.

– Ну, типа того, – хмыкаю. – Давай посадим здесь сирень?

– Делать тебе больше нечего? – со вздохом прикуривает.

– Здорово же будет. Клумбы нельзя, а красоты хочется, – обогнув беседку, захожу внутрь и сажусь рядом с ней на перила.

– Я так понимаю, ты контракт все же будешь продлевать, да? – бросает она на меня быстрый взгляд, а потом замолкает, покосившись в сторону.

Я тоже замечаю, что к нам приближается начмед.

Он не заходит в беседку, а подходит с внешней стороны, где минуту назад ходила я, и тормозит возле Иры.

– Доброе утро, Юрий Сергеевич, – улыбнувшись, распрямляется она, а я отвожу взгляд на КПП.

– Ну, хоть у кого-то оно доброе, – отзывается он дружелюбно.

– А вы чего не заходите?

– Боюсь, – усмехается, явно бросая шпильку в мой адрес. – Просто мимо шел, хотел вам сказать спасибо за заботу. Одеяло было кстати.

– Ой, да это не… – отмахивается она, а я сильнее качаю ногой, будто невзначай задевая ее по бедру. – Не трудно же совсем, – помешкав, заканчивает.

– Не скажите, – вздыхает Юрий, а у меня под лопаткой неприятно зудит. Хочется передернуть плечами, чтобы избавиться от этого чувства. – Ладно, не буду вас отвлекать от разговора. Если вдруг меня будут искать – я в душ на двадцать минут.

– Ви-ик, – удивленно зовет меня Ира, когда он уходит. – А что случилось?

– Да ничего не случилось, – хмурюсь. – Он спросил, кто его укрыл. Я сказала, что ты. Так же и было на самом деле. Так что не теряйся, мужику понравилось.

– Нет, я не про это, – Ира упрямо смотрит на меня, мотнув головой. – Он тебя обидел, что ли?

 – Ты же знаешь, что меня фиг обидишь, – смеюсь натянуто и встаю. – Скорее уж я его. Ладно, пойду спрошу, кто у нас из ребят сегодня на машине. Хочу кусты посадить всё-таки. А ты сделай кофе, пожалуйста, на мою долю тоже, а то я так ничего толком и не жрала со вчерашнего дня.

Пытаюсь поскорее сбежать от неприятного разговора.

 – Вик, я что-то не помню, чтобы у нас были секреты друг от друга, – доносится мне в спину недовольный голос Иры.

– Да нет никаких секретов, Ир, – останавливаюсь и оборачиваюсь к ней со вздохом. – Наше светило вчера проснулось без настроения и высказало мне по поводу неправильной сортировки.

 – И? – дергает она бровью.

 – Ну и огребло, – развожу руками. – Я просто не хочу об этом говорить. Дело не в секретах, дело в том, что Юрий Сергеевич на больной мозоль мне наступил. Невольно напомнил про мужа, ну я и высказалась.

– Вик... – Ира подходит и, обняв меня за плечи, провожает к выходу из беседки. – Хватит жить в прошлом. Столько лет уже прошло. Отпусти ты его.

 – Да я отпустила, – сердито вздыхаю. – Просто бесят такие самовлюбленные идиоты, которые не могут на себя ответственность взять и только по инструкции действуют!

– Ну, вообще-то, он твой зад прикрывал, – возмущается она.

– Да знаю я, – недовольно бурчу. – Но раз такой благородный, нечего потом мозги выносить.

На самом деле я не могу выразить словами то, что сейчас чувствую. Потому что мои чувства слишком противоречивы. Тут смесь благодарности и злости, восхищения и неприязни. Возможно, ничем не обоснованной, потому что я не могу сформулировать свои претензии. Начмед просто меня… бесит. Доминирую я, видите ли…

Расходимся с Ирой в разные стороны.

Я подхожу к ребятам на шлагбаум и прошу сказать мне, кто сегодня назначен дежурным водителем. Получив фамилию, ухожу обратно в небольшом расстройстве. Дежурит новенький, с ним особо каши не сваришь – он будет трястись за каждый шаг и каждую минуту нашего отсутствия. Придется после планерки идти на поклон к начальнику госпиталя, просить машину официально. Опять будет смотреть на меня как на дуру, когда узнает зачем.

Пока позволяет время, ухожу к себе и заранее готовлю вещи для бани. Почему-то думаю о том, что Юрий Сергеевич сейчас моется там.

– Да блин, – мотнув головой, отгоняю мелькнувший перед глазами образ голого начмеда.

Ни один мужик из наших мне нагим ни разу не представлялся, хотя появлялись весьма колоритные персонажи.

Шагнув из палатки, как по закону подлости сталкиваюсь с мимо проходящим Юрием Сергеевичем. Он гладко выбрит, а волосы блестят от влаги. Образ из фантазии непроизвольно всплывает снова.

– С легким паром, – бросаю ему, пряча взгляд.

– Спасибо, – холодно отзывается, даже не повернув головы.

Какие мы нежные!

Начмед резко останавливается, и я запоздало осознаю, что произнесла это вслух.

– Виктория Викторовна, – разворачивается он ко мне всем телом. – Вы совсем страх потеряли?

Да уж. Конфуз.

– Никак нет, товарищ подполковник, – смотрю на него, пытаясь сохранить невозмутимое лицо. – Это были мысли вслух… не про вас.

– А… – он зло щурится. – Это вы со своими тараканами разговариваете?

– Ну не с вашими же! – выпаливаю, насупившись.

Юрий Сергеевич тут же делает шаг в мою сторону.

И нет бы, дуре, оставаться на месте – ну что он мне сделает на улице, на виду у всех? Но я непроизвольно отшатываюсь и, споткнувшись о порог, буквально вваливаюсь спиной в палатку, нелепо распластавшись на полу.

Начмед отводит полог в сторону и сверху вниз удивленно смотрит на меня.

– Какой быстрый бумеранг, – усмехается, протягивая мне руку. – Не ушиблись?

Хочется послать его от души, но «доминировать» из такой позы неудобно, поэтому я подаю ладонь, и начмед рывком поднимает меня на ноги.

– Спасибо, – вздыхаю, чувствуя, как горят щеки от моего позора.

Перехватываю ткань полога, ожидая, что Юрий Сергеевич отступит и пропустит меня на улицу, но вместо этого он шагает внутрь палатки, отрезая мне путь к отступлению.

– Мы не договорили, – рушит слабую надежду. – Так что там с моими тараканами?

– Про ваших речи не шло, – пытаюсь держать оборону.

– Ладно, – кивает он. – А с вашими? Что еще интересного они придумали?

– Они не рассказывают.

– Виктория! Вам придется с ними договориться, – качает головой начмед. Вроде бы шутит, но веселья в тяжелом взгляде нет ни капли. – Иначе мне придется начать их воспитывать.

– Ремнем, по-видимому? – ядовито цежу.

– А вы, я смотрю, прям спите и видите это, да? – язвит в ответ. – Можем начать прямо сейчас.

– Попробуйте, – бросаю с вызовом. – Скажу командиру, что вы меня домогаетесь.

– Прям так и скажете? – цедит холодно Юрий, но его голос становится ниже и глуше.

– Так и скажу, – упрямо улыбаюсь, хотя на самом деле хочется поежиться.

– Тогда мне придется соответствовать, – он неожиданно хватает меня за талию и прижимает к себе.

Кажется, я сейчас огребу по морде, но это лишь подстегивает адреналин в крови. Выбесила.

Беда округляет огромные глазищи. Склоняюсь вплотную к ее лицу. Теперь отчетливо могу разглядеть, какого цвета зрачки.

– Нравится? – цежу под ее возмущенный выдох.

За спиной слышится шорох полога, и мы так резко отстраняемся друг от друга, будто пойманные с поличным.

– Что тут происходит? – оборачиваюсь на громкий бас командира госпиталя.

Он шагает в палатку и гневно хмурит брови. Не знаю, что он успел увидеть, но прятаться от ответственности я не привык.

– Домогаюсь Викторию Викторовну, товарищ полковник, – без тени улыбки смотрю на него.

Палатка Беды находится через одну от командирской, а значит, нашу ссору вполне могли услышать.

Начальник госпиталя застывает, пристально глядя в ответ и, кажется, не понимая, как реагировать на мое чистосердечное.

Сбоку раздается немного нервный смешок Вики. Удивленно оборачиваюсь на нее.

– Иван Петрович, Юрий Сергеевич шутит. Он меня спасал, – широко улыбается она и, шагнув к начальнику, подхватывает его под локоть, будто ничего не случилось. – А вы-то мне как раз и нужны.

– Зачем? – подозрительно косится он на нее и, кажется, с удовольствием бы обошелся без такого тесного дружеского контакта, потому что начинает бочком отходить к выходу.

– Мне нужна машина, чтобы по делам съездить, – заглядывает ему в глаза Виктория. – Отпустите меня на часок? Мне тут недалеко, до заброшек смотаться.

– Конечно, технику я вам дам без пробем, – аккуратно вытягивает он свою руку из ладоней Князевой, а затем подбородком указывает на меня. – Но вот отпрашиваться – это теперь к непосредственному начальнику.

– Спасибо, – шагает она следом за ним с дружелюбной улыбкой, буквально выдавливая своей тяжелой энергетикой из палатки.

– Юрий Сергеевич, что с эвакуацией? – перед выходом притормаживает он.

– Заказал вертолет на сегодня. Ближе к обеду будет.

– А, ну хорошо… хорошо. Доложите по завершении.

– Так точно, – киваю.

Когда полог за начальником закрывается, Вика со вздохом оборачивается ко мне. Молча смотрим друг на друга.

У меня несколько вопросов без ответов. Например, зачем ей в какие-то заброшки и почему она не нажаловалась. Ведь могла бы. Был просто идеальный момент для этого.

– Теперь вы должны мне сирень, – бухтит недовольно, отворачиваясь и подходя к умывальнику.

– Что? – хмурюсь.

– Мне нужно выкопать несколько кустов сирени. Отпустите на час?

– А я уж думал, что вы поколдовать решили вдали от людских глаз, – усмехаюсь. – Санитара возьмите с собой в помощь.

– Сама справлюсь.

Пристально смотрю, как тщательно она моет руки, так же тщательно игнорируя мое присутствие.

Вот и как с ней разговаривать? Что-то мне подсказывает, что даже если я настою, то она не даст никому в руки лопату и будет корячиться сама.

– Во сколько поедете?

– Сейчас.

Смотрю на часы. До планерки еще два часа.

– Хорошо. Тогда я с вами.

Виктория резко оборачивается ко мне.

– В лагере должен остаться врач, – хмурится.

– Вот именно. Не хватало еще, чтобы кто-то сорвал себе спину и попал на больничный, – парирую. – Или так, или никак, Князева.

Вытерев руки, она, явно психуя, отталкивает ткань полога и выходит из палатки.

– Федя! – орет громко.

Усмехнувшись, выхожу следом. Ну, Федя так Федя.

От операционных к нам бежит санитар.

– Слушаю, Виктория Викторовна.

– Возьми у завхоза две лопаты, мешки, перчатки и дуй к КПП. Поедем сирень копать.

– Есть, – кивает он.

– И возьми второго санитара, – добавляю. Вика резко оборачивается на меня, и я перевожу взгляд на нее. – И если я узнаю, что у Виктории Викторовны была в руках лопата, пойдете в наряд вне очереди.

Обещаю не ему – ей, конечно же. То, что Федя вряд ли ослушается моего приказа, я и так знаю. А вот за Бедой не заржавеет. Но есть у нее одна уязвимая черта: о себе она не думает, а вот о других – постоянно.

– Так точно, – прикладывает он ладонь к козырьку и убегает обратно.

– Вам не кажется… – щурится Князева и замолкает, подбирая слова, – что вы слишком много на себя берете?

– Прекрасный синоним к слову «охуели», – усмехаюсь. – Нет, не кажется. Мне кажется, что это у вас перекос в картине мира. Есть рабочая иерархия. Есть гендерная. И куда ни плюнь – везде у вас через задницу. Я не знаю, что этому так сильно поспособствовало – и знать не хочу, не мое дело, но плясать под вашу дудку не собираюсь. Понятно? Пока я тут – я мужик и я начальник. Не вы. Уеду – творите, что хотите, дальше.

– Поскорее бы, – вздыхает.

– Сам жду не дождусь, – признаюсь искренне. – Можете быть свободны, Виктория Викторовна.

Мы расходимся в разные стороны: она – к пропускному пункту, я ухожу в курилку. Там сидит Ира и пьет кофе. Возле нее на лавке стоит еще одна кружка.

– Это Виктории Викторовны? – киваю на нее.

– Да. Остыл уже.

– Ваша подруга собралась за сиренью, можете не ждать, – забираю ее кружку и под удивленным взглядом медсестры делаю пару глотков холодного несладкого кофе. – Думаю, она не обидится.

Растворимый кофе в остывшем виде отвратителен. Я бы сейчас не отказался от свежемолотого. Когда вернусь домой, первым делом пойду в ресторан и закажу сочный стейк и чашку хорошего кофе.

– Как вы тут отмечаете праздники? – сажусь рядом с Ирой и прикуриваю.

Скоро майские. Можно было бы организовать шашлыки. Я редко бываю на природе, а тут сам бог велел.

– Да никак почти, – разводит она руками. – Нет, солдатам, конечно, устраивают развлечения, а мы просто не успеваем.

– Понятно. А до ближайшего рынка далеко?

– Километров тридцать.

Нужно будет спросить разрешения у Ивана Петровича и устроить медикам релакс. Я за три дня прилично вымотался, а они тут уже столько времени без отдыха. Ждать помощи можно бесконечно, поэтому будем исходить из того, что имеем.

Пока позволяет время, еще раз проверяю раненых. Несколько из вчерашних совсем плохие. Не факт, что переживут эвакуацию, но и оставлять их здесь не вариант.

С другой стороны, если бы не упрямство Виктории, то шансов у этих бедолаг не было бы вообще.

Интересно, это ее так повернуло после смерти мужа или она всегда была такой деятельной? У Иры спрашивать бесполезно – они вряд ли работали вместе до службы. А больше и спросить не у кого. Остается только догадываться, что же такого произошло, что у нее теперь такая открытая неприязнь к тыловым коллегам и лютая потребность в самоотдаче на грани с саморазрушением.

Уже почти перед самой планеркой шлагбаум пропускает внутрь лагеря уазик. На переднем сиденье едва видно водителя из-за зеленых кустов. А ведь где-то там, в этих зарослях, еще и Беда притаилась.

Когда машина подъезжает ближе, замечаю ее довольное лицо. Виктория тоже замечает меня и тут же становится серьезной.

– «У беды глаза зеленые…» – напеваю и с любопытством шагаю к уазику.

Вика выпрыгивает из салона и начинает вынимать сирень.

– Дайте я, – отстраняю ее, заглядывая внутрь и глядя на пышные кусты метра по полтора. – Куда вам столько?

– Осторожно! Ветки не сломайте, там уже соцветия! – испуганно вскрикивает она, когда я с легкостью подхватываю саженцы.

– Лучше бы вы такой аккуратной с пациентами были, когда их зашиваете, – язвлю и ставлю посадочный материал на землю. – А теперь ладони показывайте.

Руки Беды машинально вздрагивают.

– Показывайте, показывайте, – улыбаюсь.

– Вы понимаете, что унижаете меня перед солдатами? – хмурится Виктория, сжимая кулаки.

– Я вас прошу показать ладони, а не раздеться у всех на глазах, – усмехаюсь. – Тем более, что это дело пяти секунд.

Со вздохом вытягивает руки. Не могу отказать себе в удовольствии и обхватываю их своими, чуть приподнимая ближе к глазам.

– Волнуетесь? – бросаю на нее короткий взгляд, коснувшись большими пальцами влажной кожи на миниатюрных ладошках, и рассматриваю их.

Мозоли есть, но уже сухие, шелушащиеся. И кожа на тонких пальцах местами грубая. Наверное, от спиц. Свежих следов нет.

– С чего бы? – воинственно смотрит на меня она и выдергивает руки. – Убедились?

– Какая вы послушная, Вика. Даже в наряд никого из-за вас не отправишь. Пойдемте на планерку.

– Федя, саженцы к беседке отнесите и лопаты оставьте, – командует она выбравшемуся из кузова санитару, а затем отворачивается и, не дожидаясь меня, уходит вперед.

Специально не догоняю ее, а неторопливо иду позади и без зазрения совести разглядываю непроизвольно виляющие ягодицы. Виктория невысокая и худенькая, но таз широкий. Так называемая «груша» по типу фигуры. А еще, когда я спасал ее от зажевавшей кожу собачки, то лицезрел женственный выступающий животик, который так ненавидят женщины и от которого теряют головы мужчины.

– Виктория, как ваша рана? – зову Беду.

– Какая? – оборачивается она.

– От молнии.

– А, – отмахивается, – нормально.

– Вы ее хотя бы обрабатываете?

Вика притормаживает и ждет, когда я поравняюсь с ней.

– Если скажу, что обрабатываю, поверите на слово? Или тоже заставите показать? – уточняет с ехидной улыбкой.

Во рту внезапно пересыхает, когда я представляю себе эту картину. В памяти всплывает палатка. Вид снизу. Тонкий запах тела.

– Боюсь, скажете, что я вас домогаюсь, – усмехаюсь и недовольно морщусь, потому что мой голос звучит хрипло, с потрохами выдавая возбуждение.

Единственное, чего мне хочется в эту минуту – закинуть Викторию на плечо и утащить в ближайшее безлюдное место. Стол в рабочем модуле, кровать в палатке, какие-нибудь кусты – плевать куда. Плевать, если будет сопротивляться. Даже хорошо, если будет. Подавить сопротивление, присвоить без разрешения – вот, чего требует моя разбушевавшаяся фантазия. Обрываю себя, когда спотыкаюсь на мысли, что активно ищу глазами место, где бы я трахнул свою подчиненную.

– Вы любите шашлык? – спрашиваю, лишь бы отвлечься от навязчивых мыслей.

Слежу глазами, как возле полевых кухонь активно суетятся повара, заканчивая приготовление завтрака.

– Да. Я отлично и мариную, и жарю. А вы?

С шумом втягиваю воздух через нос.

– Я тоже отлично жарю, – выдыхаю, покосившись на губы Беды, которые вздрагивают в легкой улыбке. – Можем устроить баттл на майских.

– Интересная идея, – впервые в жизни Виктория соглашается со мной так просто и быстро, что я даже теряюсь. – Только трудно осуществимая. Хотя, если разбиться на бригады и не будет наплыва…

– Да, хороший вариант, – соглашаюсь, но все нутро противится такой идее, потому что это значит, что мы с Викой будем отдыхать по очереди, а мне бы хотелось все же посмотреть на нее расслабленную. – Может, с разрешения начальника попробуем организовать?

– А что там организовывать-то? Мясо да овощи.

– Вино? – закидываю еще одну удочку. – Немного, чисто для настроения.

– Ну хорошо, и вино, – соглашается Виктория. – Мне подойти к Ивану Петровичу или вы сами?

– Я сам во время завтрака поговорю, – беру эту часть на себя. – Кстати, почему вы не завтракаете в офицерской палатке?

– С рядовыми спокойнее, – помолчав, все же отвечает она.

– Вас кто-то обидел? – немного притормаживаю, потому что мы уже почти дошли до штаба.

Замечаю, как едва уловимо напрягаются плечи Беды.

– Я сама кого хочешь обижу, – тут же включает она колючку, не сбавляя скорости. – Просто мне с ними проще.

– А им с вами? – усмехаюсь.

Виктория, подарив мне говорящий матерный взгляд через плечо, ныряет в блиндаж, а меня опять пробирает. Чувствую себя мазохистом, пытающимся обнять кактус.

Спускаюсь следом за ней. В нос бьет уже кажущийся привычным запах подпола.

В штабе за столом плотно сидят люди. Увидев нас, все пытаются немного подвинуться, чтобы освободить место, но я отхожу к стене – сидеть в тесноте неохота.

Буквально спустя несколько секунд к нам спускается начальник госпиталя и начинает совещание. Все докладывают о ходе выполнения поставленных задач или про возникшие проблемы.

– Товарищ полковник, ничего не известно про второго хирурга? – уточняю, отчитавшись о проделанной за вчерашний день работе.

Если нам пришлют помощь, организовать комфортный режим работы и отдыха будет проще. Главное, – напоминать начальству, что мы нуждаемся в подкреплении.

– А, – будто опомнившись, кивает Иван Петрович. – У меня есть для вас две новости. Хорошая и плохая. Даже не знаю, с какой начать.

– На днях приедет большое пополнение, – тут же продолжает полковник, не давая права выбора. – Два новых хирурга. Два терапевта. Рентгенолог. Медсестры. Так что, выдохнем.

По палатке проносится облегченный общий выдох.

– Я надеюсь, что это плохая новость, – уточняю с улыбкой, подождав, когда снова станет тихо.

– Юморист, – вздыхает Иван Петрович и грузно встает. – У Аркадия Ильича, нашего штатного начмеда, все гораздо хуже, чем просто язва. Ему удалили часть желудка и кишечника. Теперь стоит вопрос о комиссии.

Я замираю. Все мышцы парализует спазмом, а в ушах начинает шуметь от подскочившего давления. Я понимаю все, что сказал начальник госпиталя, но мозг отказывается переваривать эту информацию.

Краем глаза замечаю, как на меня оборачивается Вика. Мне не хочется, чтобы она заметила, что эта новость отправила меня в нокаут, поэтому заставляю себя натянуто улыбнуться.

– Что ж, я так понимаю, мне придется немного задержаться?

– Ну, по крайней мере, до тех пор, пока нам не пришлют нового начмеда. Сразу предупрежу, что желающих перевестись сюда не так уж много. Может быть, вы хотите?

– Воздержусь, – качаю головой. – Я не могу бросить свое отделение.

– Понимаю, – кивает полковник. – И не осуждаю. У кого-то еще есть вопросы? Если нет, приступить к приему пищи – и по рабочим местам.

Так как я не садился, успеваю выйти на воздух первым. Вместо столовой иду в курилку.

Хочется постучаться лбом об столб, который держит навес беседки, но я лишь на ходу прикуриваю и, рухнув на лавку, откидываю голову, выпуская дым в потолок.

Вот так, блин. Съездил в командировку на пару недель, называется. Нового начмеда могут искать и месяц, и полгода.

Слышу шуршание ботинок по траве и неохотно перевожу взгляд на звук. Виктория. Быстро чешет в мою сторону, а, добравшись, садится рядом и тяжело вздыхает.

– Сочувствую, – усмехаюсь, затягиваясь.

– Вам хуже, – дарит ответную кривую усмешку. – Если вам от этого станет легче, я постараюсь вас поменьше бесить.

Не могу сдержаться. Губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Да бесите на здоровье, – откидываюсь затылком на перила и закрываю глаза. – Хоть какое-то развлечение.

– Нашли клоуна… Кстати, Иван Петрович разрешил устроить шашлыки, но предупредил, чтобы без излишеств.

Молча киваю. Даже не хочется ей выговаривать, что она опять влезла вперед батьки.

Надо ли говорить, что у меня просто руки опустились и теперь совершенно нет настроения ни на шашлыки, ни на работу? Жаловаться я не привык, к тяготам и лишениям тоже отношусь спокойно, но у меня там, на гражданке, были запланированы дела. А я крайне не люблю, когда что-то идет не по плану.

– Ладно, Вика, пойдемте завтракать, – глубоко вдохнув, заставляю себя встать и взбодриться. – Армии нужны здоровые кадры. А если мы будем питаться одним кофе и сигаретами, то нас ждет участь вашего Аркадия Ильича.

Молча подхожу ближе. Виктория замечает меня, вскидывает подбородок, явно готовясь обороняться и выслушивать тираду про наряды вне очереди, но я просто протягиваю руку.

– Дайте лопату.

– Я сама справлюсь, – упрямо хмурится она, крепче сжимая деревянный черенок.

– Вика, отдайте лопату, – повторяю с нажимом. – Мне нужно поработать руками, чтобы сбросить напряжение.

Ира едва заметно усмехается и опускает взгляд. Беда секунду буравит меня своими зелеными глазищами, пытаясь найти подвох, но потом всё же разжимает пальцы.

Скидываю китель и бросаю его на перила беседки, оставаясь в футболке. С силой всаживаю лопату в грунт.

– Сантиметров на двадцать левее и поглубже, – тут же командует Виктория, когда я перехожу к следующему кусту. Не спорю.

Земля поддается легко, мышцы спины и плеч приятно напрягаются при каждом броске. Концентрируюсь на простой работе. Физический труд действительно разгружает мозги.

Пока я занимаюсь ямками, Ира устраивает в них саженцы, а Вика засыпает землей и проливает водой из лейки. К тому моменту, как мы заканчиваем, солнце поднимается достаточно высоко и начинает по-летнему усердно припекать.

– Все? – облокотившись на черенок, вытираю предплечьем со лба пот и жду, когда женщины посадят последний куст.

Ира, подхватив пустую лейку, отходит к санитару и отправляет его за водой.

– Да, спасибо за помощь, – распрямляется Виктория и, отряхнув перчатки, тянется к лопате.

– Должны будете, – вручив ей черенок, бросаю взгляд на часы и собираюсь уходить. – Заканчивайте, пора готовить раненых к отправке.

– Да я уже перед вами в долгах, как в шелках, – бурчит вслед.

– Я беру только натурой, – оборачиваюсь и серьезно смотрю на Беду.

Усмехаюсь, заметив как сердито вспыхивает ее взгляд. Не скажу, что настроение резко улучшилось, но определенно немного отпустило.

Когда сообщают о том, что вертушки будут через полчаса, лагерь приходит в движение: водители подгоняют буханки, санитары грузят носилки.

Вика и пара медсестер отправляется в сопровождении, я остаюсь в штабе. Вообще, я планировал ехать сам, но она напросилась. Видимо, опять нужно было что-то передать, я не стал вдаваться в подробности. Спорить с ней сегодня у меня просто уже не осталось моральных сил, поэтому я лишь махнул рукой, а сам пошел делать обход оставшихся в лагере пациентов.

А сейчас сижу в своем кабинете и, прислонив телефон к стопке папок, разговариваю по видеосвязи со своими девочками. Слышно отвратительно – то и дело лезут помехи, а изображение подвисает.

– У вас-то все нормально? – уточняю, когда они наконец перестают охать и причитать наперебой.

– Да у нас все как обычно. Только по вам соскучились сильно. Может, вам «заболеть»? – Валечка, как всегда, в своем репертуаре.

– Тут кругом врачи, – усмехаюсь. – Не прокатит. Да и как я брошу дам в беде? У них тут ни начальника, ни хирурга второго нет.

Вижу, как Маша недовольно поджимает губы и закатывает глаза. Она давно и счастливо замужем, у нас чисто профессиональные отношения, но все, что касается совместной работы, она оберегает с такой ревностью, будто мы с ней в официальном браке.

Дверь модуля открывается без стука. Поднимаю взгляд. Заходит Вика с черным непрозрачным пакетом и стопкой подписанных эвакуационных документов в руках.

– Вы осунулись. Похудели сильно. Круги под глазами черные. Вас совсем не берегут и, кажется, вообще не кормят! – доносится из динамика возмущенный голос Маши, нарушая тишину кабинета.

– Ну, домашними пирогами тут не балуют, к сожалению, – перевожу взгляд обратно на экран и улыбаюсь, успокаивая свою старшую медсестру, чтобы не ревновала. – Грозились, правда, накормить шашлыком, но пока не приедет усиление, буду хранить вам верность. А вот, кстати, и моя коллега, Виктория.

Беру телефон в руку и переключаю на основную камеру. Вика от неожиданности растерянно замирает посреди кабинета.

– Вика, ну хоть улыбнитесь, – прошу.

– Может, еще станцевать? – хмурится она, и я со вздохом снова включаю фронталку.

– Ладно, мои хорошие, нужно работать. Скучаю по вам, – подмигиваю в камеру, получая в ответ воздушные поцелуи. – Будет время, наберу.

Сбросив вызов, откладываю телефон в сторону.

– Какая вы все-таки вредная, – вздыхаю, поднимая глаза на Беду.

Она молча подходит ближе и тянет бумаги, а после ставит на стол передо мной пакет.

– А это что? – удивленно заглядываю внутрь.

– Натура.

– Вы сдурели что ли? – достаю из пакета дорогущий коньяк. Даже привстаю от возмущения. Где взяла-то вообще?!

– Долг платежом красен. У нас здесь не так много вариантов, как сбросить напряжение. Пригодится, – пожимает Вика плечами. – Разрешите идти?

– Нет, – отрицательно качаю головой. – Не разрешаю. Пока не пообещаете, что разделите со мной эту чашу в свободное от работы время.

– У меня не бывает свободного времени.

– Это я заметил. Но под натурой я имел ввиду немного другое.

– Что же?

– Например… свидание.

Виктория замолкает. Несколько секунд смотрит на меня с абсолютно непроницаемым выражением лица, а затем едва заметно усмехается.

– Что смешного? – скептически смотрю на нее, уже понимая, каким будет ответ.

Ее язвительная ухмылочка бьет по самолюбию. Хотя, я вообще не понимаю, зачем вот так в лоб пригласил ее. Знал ведь, что не согласится. Виктория – это просто ходячий концентрат противостояния. Но мне сейчас просто жизненно необходимо переключиться на нормальную жизнь хотя бы на несколько часов. Понять, что я могу контролировать какую-то часть того, что происходит. И когда Вика пришла в курилку поддержать меня, мне на мгновение показалось, что в тот момент между нами что-то изменилось. Ошибся.

– Если вы решили скоротать время, – Вика с садистским удовольствием режет меня по живому, – то советую вам получше оглядеться вокруг. В лагере есть много свободных женщин без тараканов, которых нужно воспитывать. К тому же, покладистых и заботливых.

– Это, по-видимому, речь об Ирине? – тяжело вздыхаю, выходя из-за стола, и останавливаюсь прямо перед ней.

– Ну, как вариант, – демонстративно пожимает плечами. – Молодая, красивая, веселая. Дрессировать не нужно. Что вы ко мне-то прилипли?

– Прилип? – ошарашенно смотрю на нее.

– Да, – невозмутимо улыбается.

– То есть то, что я считаю нормальным мужским поведением по отношению к женщине, по-вашему так называется? – уточняю ровным голосом, стараясь сдержаться изо всех сил. – Или просто мое внимание кое-кого так сильно бесит, потому что под моим надзором больше не получается творить всякую дичь?

– Юрий Сергеевич, вы снова не с той ноги встали? – Виктория дерзко вздергивает подбородок и пристально смотрит мне в глаза. – Я вам поводов для таких предложений вроде не давала.

– Мне не надо поводов, – усмехаюсь, едва сдерживая раздражение. – Не вижу ничего предосудительного в том, чтобы узнать коллегу, с которой буду работать бок о бок еще несколько месяцев, в более неформальной обстановке. Свидание, Виктория, это не обязательно койка…

Говорю это ей, а сам ловлю себя на мысли, что в данной ситуации я бы не отказался пропустить эпизод с ухаживаниями и сразу перейти к горизонтальному этапу. Потому что буквально за несколько дней эта женщина меня довела до предела терпения.

– Это еще и возможность просто пообщаться по душам, – продолжаю. – Мне показалось, что вы можете быть интересной собеседницей.

– А я вижу. И другие люди могут подумать бог весть что!

– Например? Что мы с вами спим? Вы же, вроде, уже доросли до возраста согласия и женщина свободная.

– Я вдова, – цедит сквозь зубы ледяным тоном.

– И что? – повышаю голос. Тормоза отказывают. – Вы до сих пор верность мужу храните?

Щелчок пощечины рикошетит эхом от металлических стен модуля. Голову резко мотает в сторону, а щеку обжигает болью.

Ошарашенно замираю, медленно переводя на Викторию взгляд. Она тяжело дышит и испуганно одергивает руку. Бледнеет под моим взглядом и вспыхивает фиолетово-красными пятнами от переизбытка эмоций.

– Идите спать, Виктория Викторовна, – устало выдыхаю, отворачиваясь к столу. – Чтобы до вечера вас глаза мои не видели.

Вика не медлит ни секунды и пулей вылетает из модуля, громко хлопнув дверью.

Со вздохом опускаюсь обратно в свое кресло.

Мне кажется, что Виктория использует свое вдовство как щит. Но что, если она правда все еще любит своего покойного мужа?

Я первый ударил ниже пояса. Я просто не привык, что от меня как от спидозного шарахаются женщины. И да, я очень ревнивый и привык во всем быть лучшим из лучших. Только мои амбиции обычно относились к работе, а не к женщинам.

Несколько секунд медитирую на коньяк, а затем срываю с горлышка бутылки защитный колпачок.

Влетаю в свою палатку и только тогда перевожу дыхание. Даже не помню, как добралась сюда. Перед глазами стоит мутная пелена, а в висках долбит пульс. Меня всю трясет от злости.

– Вик, что случилось? – оборачивается Ира от своей тумбочки.

– Ничего! – рявкаю, не ожидав ее тут увидеть, и, схватив с кровати свои вещи, быстро выхожу обратно.

– Максим! – зову громко, увидев нашего санитара, собирающегося зайти в палатку для рядового состава.

– Слушаю, Виктория Викторовна, – подбегает он ко мне.

– Мне помыться надо, – киваю на баню. – Покарауль.

Максим дежурил вместе со мной и, видимо, уже собирался лечь спать, но все же покорно соглашается. В бане нет задвижек. Не положено. Поэтому, когда моются женщины, снаружи выставляют кого-то из солдат вместо часового. Обычно, дневального, но со своим санитаром мне как-то спокойнее.

С остервенением тру тело жесткой мочалкой. Мне хочется физически смыть с себя этот разговор с Юрием Сергеевичем, вычеркнуть его из памяти. Не понимаю, почему мужчины обычное человеческое отношение всегда воспринимают как слабость? Стоит только поверить, что мужик адекватный, как от него обязательно прилетает доказательство того, что ты ошибаешься.

А я уж было прониклась тем, с каким достоинством он принял свалившееся на него известие о задержке. Проявила участие на свою голову! Принесла этот чертов коньяк. А он, быстрый, ничего не скажешь, сразу решил воспользоваться ситуацией. А получив отказ, повел себя как уязвленный мудак.

Увы, даже прохладная вода не помогает успокоиться. Возможно, именно потому, что, несмотря на наше постоянное противостояние, все это время он вел себя как джентльмен. Тем неожиданнее разбились розовые очки.

Практика в очередной раз доказала: мужчинами очаровываться опасно.

Выхожу из бани абсолютно неудовлетворенная и обессиленная.

– С легким паром! – получаю широкую улыбку от санитара.

– Спасибо, Максимка, пошли уже спать, – слабо улыбаюсь ему в ответ, и мы вместе идем в сторону палаток.

Упав на свою кровать, закрываю глаза, но заснуть не могу. Сажусь и беру в руки вязание, но как назло, вместо успокаивающего эффекта, который обычно приносят мне пряжа и спицы, сегодня и они меня жутко бесят. То соскальзывают петли, то рвется нитка. Не получая никакого удовлетворения, чувствую, как меня наконец-то начинает клонить в сон. Зевнув, откладываю спицы и, боясь упустить миг расслабленного состояния, быстрее падаю на кровать, поудобнее устроившись на жесткой подушке.

Снится кошмар. Будто меня парализовало прямо во время операции: я пытаюсь шить одной рукой, а вторая висит как плеть, и немеет половина лица.

– Вика… Вика, проснись! – подбегает ко мне Ира и трясет за плечо.

Испуганно вздыхаю и просыпаюсь, глядя на взволнованную подругу.

– Что случилось? – со стоном сажусь на кровати, чувствуя, как затекла шея от длительного лежания в неудобной позе. Голова гудит так, будто я пила.

– Вик, прости, что я тебя разбудила, но, кажется, нужна твоя помощь.

– Что стряслось? – тут же встаю и начинаю сжимать-разжимать кулаки, чтобы онемевшие конечности побыстрее пришли в тонус. Затекло все.

– Юрий Сергеевич какой-то странный, – Ира понижает голос, будто боясь, что нас услышат. – Я не понимаю, что происходит.

– Ну пойдем, – кошусь на нее, накидывая китель.

– Ты мне можешь хотя бы обрисовать, что не так? – уточняю у подруги, когда мы выходим на улицу. Подходя к штабному модулю, в котором находится кабинет начмеда, удивленно дергаю бровями: оттуда достаточно громко доносится музыка.

– Юрий Сергеевич на обходе показался мне каким-то подозрительно веселым. А теперь вот, – Ира многозначительно показывает на него глазами и замолкает.

– Что? – раздраженно хмурюсь. – Неужели танцует и поет?

– Кажется, бухает, – возмущенно округляет она глаза.

Хлопаю себя ладонью по лбу.

Походу, наш начмед запойный, а я ему сама коньяка приперла. Светило, блин, гений хирургии! Причем, к огромному сожалению, очень часто бывает, что умные мужики спиваются.

– Твою ж мать, – стону. – И что делать?

– Я не знаю, – разводит Ира руками. – Главное, чтобы Ивану Петровичу на глаза не попался в таком состоянии.

– А что он ему сделает? Уволит? – сердито усмехаюсь, но понимаю, что она права. Это позор, если пьяный начмед будет тут рассекать по лагерю. – Может, подопрем его чем-нибудь снаружи и подождем, пока он заснет?

– А если он будет ломиться? – косится на меня подруга. – Это же будет слышно на всю ивановскую.

– Да, – соглашаюсь, покусывая губу. – Он мне сегодня предлагал шашлыки организовать для коллектива. Петрович дал добро. Слушай, а может, под благовидным предлогом выпереть его в город? Проветриться.

– А это идея! – кивает. – Пойдем предложим?

– Давай без меня? – морщусь.

Мне совершенно не хочется рассказывать Ире о том, что случилось между нами пару часов назад. Во-первых, начмед ей реально нравится, а во-вторых, хоть у нас с ним при каждом сближении и происходит какой-то микровзрыв, но это не отменяет того, что начальник он более-менее адекватный. Портить ему репутацию я не собираюсь.

– Нет, я без тебя не пойду, – зябко ежится она. – Я не умею так начальство строить, как ты.

Обреченно вздыхаю и уверенно шагаю к модулю.

Постучавшись и предсказуемо не услышав ответа из-за шума, дергаю дверь на себя и вхожу внутрь.

«Здесь пахнет потом, здесь спят ребята – был трудный бой…»[1]

Музыка бьет по барабанным перепонкам.

В кабинете так накурено, что сразу начинает щипать глаза, а в горле першит от густого табачного дыма.

Откинувшись в кресле и закинув ноги на стол, Юрий Сергеевич курит, задумчиво глядя в потолок. На столе перед ним стоит почти допитая бутылка подаренного мной коньяка.

– О… – криво усмехается он, бросая на нас быстрый взгляд. – Не спится?

– Как жаль, – фальшиво сокрушаюсь, подойдя к столу и убавляя громкость на портативной колонке до минимума. – Прислали начальника – и тот алкаш.

– Ну вот. Опять пришла и все настроение испортила, – взгляд начмеда, в отличие от расслабленной позы, абсолютно трезвый и колючий. – А вы что здесь вообще забыли, Виктория Викторовна?

– Проснулась от вашей дискотеки.

– Мы хотели предложить съездить в город за мясом для шашлыка! – поспешно перебивает нашу зарождающуюся перепалку Ира. – Тем более, раз уж пополнение скоро приедет.

– Хорошая идея, – коротким кивком соглашается Юрий Сергеевич и ловко поднимается с кресла, будто это не он выхлебал поллитра сорокоградусного пойла. – Поехали, Ирина.

– А может, Виктория?.. – с сомнением смотрит Ира на меня, явно не ожидав такого поворота.

– Нет, – холодно усмехается он, демонстративно не глядя меня. – Я хочу с вами.

– В лагере должен остаться хирург, – на всякий случай поясняю Ирине, которая растерянно замолкает, не зная, как реагировать. – Не бойтесь, я не кусаюсь.

Выхожу из-за стола, цепляя бедром угол, и недовольно морщусь. Координация нарушена. Терпеть не могу быть пьяным. Хотел расслабиться, да не брало. В итоге получилось загрузиться еще сильнее.

Вика молча отступает, давая мне пройти. Прохожу мимо, не глядя на нее. Все-таки зацепила за живое, зараза. А я мстительный. Конечно же, я не собираюсь использовать Иру как орудие возмездия. Но и сидеть в штабе, напиваясь в одиночестве в качестве протеста, тоже так себе идея.

Придержав медсестру за руку, помогаю ей залезть в УАЗик на заднее сиденье, а сам сажусь спереди, рядом с водителем. Машину отчаянно трясет по кочкам разъезженной грузовиками грунтовой дороги. Чувствую, как меня начинает мутить, поэтому просто закрываю глаза и устраиваюсь поудобнее, насколько это возможно.

Успеваю даже задремать. Прихожу в себя только тогда, когда мы въезжаем в какой-то городишко и тормозим у местного супермаркета. Спросонья начинает сушить.

Выпрыгнув из машины, глубоко вздыхаю и осматриваюсь по сторонам. Город пахнет пылью и бензином. Настроение немного улучшается. Все же я сугубо городской житель, напрочь избалованный благами и доступностью инфраструктуры.

Солдат остается ждать нас в машине, а мы с Ириной заходим в магазин, берем тележку и не торопясь прогуливаемся между рядами.

Не происходит ничего особенного: мы просто обсуждаем, что лучше взять из нарезки, без суеты выбираем овощи, договариваемся купить мясо в другом месте, где продаются фермерские продукты. Невольно задумываюсь, как было бы, если бы вместо нее поехала Вика. Наверное, мы бы подрались еще на подходе к магазину...

– Юрий Сергеевич, извините, я отойду, куплю кое-что, – отпрашивается Ира, когда мы уже собираемся идти на кассу.

Киваю, вспомнив, что я и сам хотел купить сменные лезвия для бритвы, сладости к чаю и что-нибудь почитать. Когда Ира возвращается, бросаю взгляд на ее корзинку, но она тут же смущенно прячет ее за спину.

– Не могу представить, что может продаваться такого секретного в этом магазине, – с усмешкой смотрю на нее, прекрасно понимая, что это скорее всего банальные средства гигиены.

– Там ничего особенного, – тушуется она. – Просто… как-то не принято светить перед мужчинами такими вещами.

Не желая ее смущать, молча качу тележку к кассе. Ира по-быстрому рассчитывается за свои секретные штучки на соседней, а потом подходит ко мне и начинает помогать складывать продукты в пакеты.

Когда кассир называет сумму, она вытаскивает кошелек, пытаясь опередить меня, но я успеваю достать карту первым и приложить к терминалу.

– Юрий Сергеевич, так не честно. Мы обязательно вам переведем.

– Потом разберемся, – убираю карту после оплаты.

Тогда Ира наклоняется к тележке, чтобы перехватить у меня часть пакетов, но я решительно перехватываю ее ладонь.

– Юрий Сергеевич, ну так же нельзя… – начинает протестовать она, но я лишь крепче сжимаю тонкие пальцы в своей руке.

– Ирина, не превращайтесь в Викторию Викторовну, пожалуйста, – с усмешкой смотрю ей в глаза. – Я с двумя Викториями не справлюсь.

Она мило краснеет и не находится, что ответить.

Отвоевав покупки, выношу их на улицу. Солдат, заметив нас, выпрыгивает из машины и открывает багажник, помогая загрузить пакеты. Вручаю ему персональный кулек со сладостями, и мы едем за мясом в небольшой павильон в другой части города.

– Может, еще сделаем плов? – смотрю на шикарный кусок баранины, пока продавец взвешивает нам свинину и курицу для шашлыка. – Есть у вас в лагере казан?

– Казан-то есть… А вы что, умеете делать плов? – оборачивается Ира от прилавка.

– Умею, – замечаю искренний интерес в ее глазах. – У меня есть друг-узбек, он научил меня готовить настоящий узбекский плов.

– Надо же… Я впервые вижу мужчину, который умеет готовить такие сложные блюда, – улыбается она.

И несмотря на то, что Ира, возможно, немного лукавит, мое мужское эго довольно урчит. Я вдруг вспоминаю слова Виктории, брошенные в пылу ссоры, и ловлю себя на мысли, что с Ирой, наверное, было бы очень комфортно жить вместе. Никакого противостояния из-за ерунды, ровное тепло и уют. Предполагаю, что именно так и должны выглядеть нормальные партнерские отношения.

– А здесь есть какой-нибудь приличный ресторан? – уточняю, пытаясь повнимательнее разглядеть ее с новой стороны.

– Проголодались? – улыбается Ира.

– Немного. Скорее, просто хочется эстетики.

– Ну, я знаю, что здесь недалеко есть одна хорошая кофейня, – пожимает она плечами.

– Тогда я приглашаю вас выпить кофе, – забираю у продавца тяжелый пакет с мясом и галантно пропускаю Иру на улицу.

– Не откажусь, – с готовностью отзывается она, не шарахаясь от меня как от огня. Просто бальзам на душу.

«Вот все бы так», – мысленно вздыхаю.

– Виктория не писала? – уточняю у Иры по пути в машину. – Все у них там нормально?

– Мы переписывались по поводу покупок. Раз отвечает, значит, все нормально, – отзывается она. – Но, если волнуетесь, можем обойтись без кофейни.

– Нет, – категорично обрываю. – Я скоро за нормальный кофе буду готов убивать.

Ира усмехается и кивает.

Нужное место находится на центральной улице, рядом с небольшим развлекательным центром.

Дав солдату наличку, отправляю его погулять, а мы с Ирой идем пить кофе.

Кофейня оказывается крошечной, но на удивление уютной. Здесь пахнет свежей выпечкой и корицей – запахами нормальной, мирной жизни, и ничего не намекает о том, что буквально в нескольких часах езды то и дело идут бои.

Занимаем столик у окна.

Я заказываю себе двойной эспрессо и бутылку ледяной минералки, чтобы окончательно привести голову в порядок, а Ире большой капучино и десерт, от которого она сначала смущенно отказывается, но потом все же сдается под моим напором.

Первые несколько минут сидим молча. Я пью обжигающий горький кофе, чувствуя, как кофеин разгоняет кровь, и наблюдаю за ней. Ира греет руки о пузатую керамическую кружку, смотрит в окно на залитую солнцем улицу и чуть заметно улыбается.

– Хорошо здесь, – тихо вздыхает. – Уютно. Мне этот городок напоминает место, где я выросла.

– Далеко отсюда? – спрашиваю, откидываясь на спинку стула.

– На Урале, – оживляется она.

– Ого, – улыбаюсь. – А я думаю, откуда в полевом госпитале такие суровые женщины.

– Да, зимы у нас там суровые, снега наметает по самую крышу, – весело соглашается она. – Я в детстве постоянно пропадала на горках. Мама потом ругалась: придешь домой, штаны колом стоят ото льда. Здесь климат другой, мне не очень подходит.

Я слушаю ее размеренный, мягкий голос и понимаю: вот она – идеальная женщина для спокойной жизни. Приятная, понятная. Но почему-то, глядя на нее, я всё равно думаю о той, что осталась в лагере и послала меня к черту, стоило только к ней приблизиться.

– А Виктория тоже с Урала? – вопрос срывается с языка раньше, чем я успеваю одернуть себя. Вроде бы хотел отвлечься, а сам снова лезу на те же грабли.

С лица Иры слетает беззаботное выражение, но она, кажется, совершенно не удивляется перемене темы.

– Нет, Вика местная, из административного центра.

– Вы познакомились уже тут, в госпитале?

– Да, я приехала совсем без опыта, – она отпивает кофе и аккуратно слизывает пенку с губы. – Вика многому меня научила.

– Мы можем поговорить откровенно? – вздыхаю, понимая, что ну никак не могу переключиться.

– Я не люблю мусолить чужую жизнь, – хмурится Ира, быстро догадавшись, о чем пойдет речь.

– Это похвально, – киваю. – Но я интересуюсь не ради любопытства... Что бы я ни делал, это ранит Викторию Викторовну. Сегодня я, к сожалению, очень сильно обидел ее. Мне бы не хотелось, чтобы наше с ней недопонимание сказывалось на работе.

– Спрашивайте, – вздыхает она, сдаваясь.

– Просто расскажите мне, что произошло с ее мужем.

Ира снова отпивает кофе, будто пытаясь оттянуть момент откровения.

– Когда я только пришла, они с Павлом Владимировичем собирались переводиться, – отводит взгляд в окно. – Я с ним совсем мало была знакома.

– Он был хирургом? – уточняю сразу же, чтобы представлять картинку более четко.

– Да, – кивает. – От бога. Они с Викой только-только расписались. Им оставалось дослужить всего неделю. Прислали нового начмеда как раз, из тыла. Ждали хирурга.

Замираю с чашкой у рта.

– Вика в тот день прямо с утра уехала к себе в город по личным вопросам, а Павел Владимирович и второй хирург остались в госпитале. Как раз в тот год очень сильные бои шли. Пришел запрос на эвакуацию раненых со сложного участка. Павел Владимирович поехал в составе мобильной медицинской группы. Новый начмед собирался отправить другого хирурга, но он настоял поехать вместо него.

– Почему? – хмурюсь.

– Начмед в последний момент решил перебросить их колонну ближе к линии соприкосновения. Видимо, Паша понимал, что это риск, и решил прикрыть товарища. Дорога, как оказалось, не была проверена саперами, машина Паши подорвалась на фугасе.

– А дальше?

– А дальше их привезли к нам же в госпиталь. Был очень большой наплыв, начмед сам принимал участие в сортировке. Паша оказался «неперспективным». Второй хирург, тот, которого он прикрыл, побоялся перечить новому начмеду. Когда Вика вернулась, было уже поздно. Начальник госпиталя скрыл от вышестоящего руководства ошибку нового подчиненного, а она… – замолкает.

– Ирина, – строго смотрю на нее, – не время давать заднюю.

– Да я не даю, – обиженно усмехается. – Просто думаю, как бы помягче сформулировать.

– Надеюсь, хотя бы вы не считаете меня мразью? Говорите прямо, у меня нет цели обидеть Викторию.

– А Вика осталась и сделала все, чтобы эти люди тут больше не служили, – вздыхает.

– Так… – закрываю глаза и потираю переносицу. – Еще раз… Почему прислали нового начмеда, а Вика с мужем переводились? Почему начальник госпиталя прикрыл нового? Это взаимосвязано?

– Потому что Павел Владимирович был нашим начмедом, – сердито выдыхает Ира, ковыряя ложкой тирамису, но, кажется, так и не притронувшись к нему. – Они переводились, потому что после росписи Вика попала в прямое подчинение к своему мужу, а это конфликт интересов. Начальник госпиталя был не очень доволен.

– Начмедом, – повторяю эхом и залпом допиваю кофе.

Зашибись.

Оставив дверь модуля нараспашку, чтобы проветривалось, от греха подальше выкидываю остатки коньяка в мусорный контейнер. Не думала, что Юрий Сергеевич окажется таким ранимым. Обиделся, кто бы мог подумать. Еще одна городская неженка: чуть что не по его – сразу депрессия.

Пообедав, проверяю своих поредевших пациентов. Остались только легкие, которые после кратковременного лечения отправятся обратно на передовую.

Палатка почти пустая. Очень хочется, чтобы так и оставалось. Столько крови пролито. Быстрее бы все уже закончилось.

Хотя, если честно, я себя уже почти и не помню в прошлой, мирной жизни. Не представляю, как буду жить иначе. Вот вернешься в город, устроишься на работу и будешь приходить после нее в пустую квартиру. Уберешься, постираешь, приготовишь поесть – и что? И воспоминания, которые ты спрятал глубоко-глубоко, тут же начнут всплывать в памяти.

Вот сейчас у меня выдалось свободное время в обед, и я тут же ухожу в палатку и хватаюсь за спицы, чтобы хоть чем-то занять себя и приносить пользу. А какая на гражданке от меня польза?

Когда слышится шум мотора, невольно напрягаюсь. Я, честно, не думала о том, почему Иры с начмедом нет так долго. Пока они ехали в город, мы с ней переписывались по поводу продуктов, потом я один раз уточнила, все ли хорошо, и больше не дергала. В конце концов, со всеми остальными Юрий Сергеевич адекватный, и совершенно не мое дело, по какой причине они так задержались.

На улице слышатся громкие голоса: кто-то что-то удивленно спрашивает, узнаю по интонации голос Юрия Сергеевича, который что-то бросает в ответ. Вернулись, значит.

С шашлыком, конечно, начмед хорошо придумал, но как теперь находиться с ним в одной компании и делать вид, что ничего не произошло, я не знаю. Сижу, притаившись на своей кровати, и продолжаю вязать. Пока меня не окликают, стараюсь не высовываться.

– А где Вика? – раздается громкий голос Иры.

 – Она у себя, – отвечает кто-то из девчонок.

Поспешно добирая ряд петель, невольно смотрю на вход. Полог колышется, а в следующую минуту появляется она сама.

 – А ты чего спряталась? – улыбается.

 – У меня еще обед, – хмуро гляжу в ее довольное лицо.

 – Пойдем, что покажу, – кивает она на улицу.

Со вздохом откладываю вязание и встаю.

 – Как съездили? – спрашиваю, пока она ведет меня в сторону штабного модуля.

 – Ой, хорошо, – пожимает плечами. – Все купили, поболтали за жизнь, выпили кофе.

 – Спасибо, что не коньяка, – усмехаюсь, поднимаясь по ступенькам, и останавливаюсь в дверях.

– Ну? – выжидательно смотрит на меня Ира.

 – Что «ну»? – хмурюсь.

 – Ну ты даешь, – показывает она рукой в сторону тумбочки, на которой раньше стоял чайник.

Удивленно дергаю бровями, заметив там вместо него кофемашину.

 – Ты сдурела, что ли? – подхожу ближе, разглядывая аппарат, какие ставят в кофейни. – Сколько стоит?

Я уже привыкла к растворимому кофе, но, конечно же, он не сравнится со свежемолотым.

 – А это не я, – вздыхает подруга. – Это Юрий Сергеевич сделал подарок для персонала. Чтобы мы пили хороший кофе.

 – Ну... здорово, – растерянно пожимаю плечами, потому что съязвить хочется, а нечего. – Это ты его надоумила?

 – Нет, это он сам придумал, – отзывается Ира. – Но это еще не все.

 – И что же еще? – спрашиваю, понимая, что она ждет моего вопроса.

 – Пошли, – загадочно показывает глазами на выход.

В курилке толпятся медсестры, окружив начмеда. Мне приходится приложить усилия, чтобы сдвинуться с места. Подходя ближе, слышу оживленные разговоры и веселый смех.

– Юрий Сергеевич, ну вы придумщик! – улыбается Даша.

 – О-о-о… – раздается чей-то стон. Дергаю бровями, покосившись на Иру.

 – О, Виктория Викторовна пришла! – замечают меня медсестрички, и Юрий Сергеевич оборачивается.

Пристально смотрим друг на друга пару секунд. Взгляд у него какой-то непривычно тяжелый, но он первый отводит глаза и молча делает шаг в сторону, пропуская меня. Вхожу.

– Вика, садись скорее! – нетерпеливо зовет меня Даша. Опускаюсь на лавку, подозрительно покосившись на нее, и уже после замечаю, что на шеях у двоих медсестер что-то прикреплено.

 – Что это? – немного отстраняюсь, когда Даша тянет ко мне какой-то непонятный прибор, похожий на краба.

 – Не бойтесь, Виктория Викторовна. Это всего лишь массажер для шеи, – ровным голосом произносит Юрий Сергеевич.

С сомнением покосившись на аппарат, позволяю Даше надеть на меня этого «крабика». Когда она включает его, ножки начинают извиваться, ощутимо вдавливаясь в мышцы.

 – О-о-о… – выдыхаю, не сдержавшись, потому что это очень приятно.

После длительного стояния на ногах спина затекает жутко, мышцы спазмируются, а эта штука замечательно разгоняет кровь и снимает зажимы.

 – Юрий Сергеевич просто гений, скажи, да? – восторженно смотрит на меня Даша.

– Да, – усмехаюсь, бросив на него взгляд. Как бы я ни хотела с этим поспорить, но – да. То, что он внимателен к таким мелочам, бесспорно, вызывает уважение. – Давайте мы скинемся, Юрий Сергеевич.

 Говорю это совершенно серьезно, насколько это возможно с закатывающимися от удовольствия глазами.

– Нет. Это мой подарок, – качает он головой, а затем неожиданно тянется к большой коробке позади себя. – А это… презент персонально для вас, Виктория Викторовна.

 – Что там? – подозрительно кошусь на него.

 – Посмотрите и узнаете, – загадочно улыбнувшись, пожимает плечами.

Сняв с шеи массажер, возвращаю его Даше и поднимаюсь на ноги. Девчонки замолкают и с любопытством смотрят на меня. Юрий Сергеевич протягивает мне коробку. Чувствую себя неуютно под прицелом внимательных взглядов, но при свидетелях отнекиваться неловко.

Перехватываю картонку. Большая, но на удивление легкая.

– Ой! – взмахнув руками, делаю вид, что роняю.

Начмед тут же дергается вперед, чтобы подхватить ее, но я уворачиваюсь, широко улыбаясь.

– Виктория Викторовна… – смотрит он на меня с осуждением.

– Ну, не у одного вас проблемы с юмором, – усмехаюсь. – Там что-то хрупкое?

Поставив коробку на лавку, открываю ее и замираю.

Медсестры тут же вытягивают свои любопытные носы из-за моей спины.

Пространство под самый верх забито пухлыми мотками пряжи.

– Ого, – восторженно выдыхаю, доставая шерстяные нитки и сжимая их в руках.

Мягкая, качественная, явно дорогая. Я-то привыкла брать в дар и распускать старые вязаные свитера, потому что на хорошей пряже можно разориться.

– Да тут… целый клад, – оборачиваюсь к Юрию Сергеевичу. – Наверное, стоит как крыло от самолета.

Он смотрит на меня с интересом, без тени улыбки.

– Вяжите на здоровье, – кивает с тяжелым вздохом.

Отворачиваюсь, укладываю клубки обратно и, подхватив подарок, быстро ухожу из курилки.

У меня аж ладони зудят – так мне хочется рассмотреть все поближе, без лишних глаз.

В палатке высыпаю обновки на одеяло. Цвета спокойные, но палитра богатая: тут и глубокий черный, и теплый бежевый, и приглушенный зеленый, и терракотово-красный.

Сижу, перебирая мотки и мысленно прикидывая сочетания. Такое качество даже жалко переводить на носки. Но ничего другого вязать я не умею.

Услышав шорох, поднимаю голову. Заходит Ира.

– Твоя подсказка? – киваю на шерстяное богатство.

– Нет, – Ира качает головой и садится на кровать напротив, разглядывая меня в окружении пряжи. – Сам.

Закусив губу, нервно качаю ногой, аккуратно складывая мотки обратно в коробку.

Я понимаю, что Юрий Сергеевич таким образом пытается загладить свою вину. Не все умеют извиняться словами. Мой муж тоже предпочитал поступки. Да, иногда хочется услышать нормальное «я был неправ, я сделал выводы». Но если уж даже от родного человека не всегда удается добиться этого, то чего требовать от того, с которым знакомы без году неделя?

– Может, надо его поить почаще? – шучу, не глядя на подругу, чтобы скрыть неловкость. Слышу ее короткую усмешку. – Кстати, что решили по шашлыкам? Когда устраивать будем?

– Юрий Сергеевич хотел предложить тебе сегодня, пока у нас пациентов раз-два и обчелся.

– А где он сейчас? – встаю и отодвигаю коробку в изножье кровати.

– Вроде у себя.

– Пойду, спрошу, – уже на ходу бросаю взгляд на задумчивую Иру и притормаживаю. – Ир… у тебя все нормально? Ты какая-то расстроенная.

– Голова просто разболелась, – отмахивается она. – Иди, спрашивай уже. Потом пойдем кофемашину обновлять.

Ухожу, понимая, что Ира все же чем-то огорчена. Но не буду же я пытать ее.

– Юрий Сергеевич, вы у себя? – торможу у входа в офицерскую палатку и прислушиваюсь.

– Да, входите, – отзывается он, и я шагаю внутрь.

Здесь пахнет кофе, сигаретами и едва уловимо терпким мужским парфюмом.

Начмед разбирает рюкзак, выкладывая на тумбочку вещи, но замирает, увидев меня.

– Неожиданно встретить вас на своей территории, – распрямляется, коротко улыбнувшись.

– Я хотела поговорить.

Юрий Сергеевич приглашающим жестом указывает мне на пустующие койки. Кошусь на кровать Ильича. Одеяло аккуратно заправлено, будто хозяин просто вышел покурить. А вот же, не вернется больше сюда. Жив бы остался.

Сажусь на противоположную, ничейную.

– Что вы хотели обсудить, Вика? – начмед отворачивается и начинает быстро убирать со своей постели вещи. Машинально пробегаю глазами по ровной стопке книг, бритвенным принадлежностям, внушительной упаковке презервативов. В горле становится сухо.

– Вы сделали мне очень дорогой подарок, – поспешно перевожу взгляд на тусклую лампочку под потолком.

Не мое дело, куда ему столько.

– Пожалуйста, не начинайте, – Юрий Сергеевич со вздохом садится на край своей кровати напротив меня. Широко расставив длинные ноги, упирается локтями в колени, сцепив пальцы в замок. – Я сделал это от души.

– Я понимаю, – копирую его позу, подаваясь вперед. Удобно. – Большое спасибо. Но давайте я оплачу хотя бы половину.

– Сорок пять.

– Что? – хмурюсь.

– Размер ноги. Я беру натурой, вы же знаете, – он смотрит на меня абсолютно серьезно.

Усмехаюсь. Невозможный.

– Что с шашлыками решили? – сдаюсь.

– Еще ничего. Но мясо куплено, долго тянуть нельзя.

– Ира сказала, вы хотели сегодня сделать.

– В качестве предложения – да. Если вы согласны.

– Надо поделиться на бригады тогда, – пожимаю плечами.

– Не обязательно. Можно оставить несколько трезвенников вроде меня, а остальные пусть отдыхают спокойно.

– Трезвенников? – весело смотрю на него.

– Да, не заметили? – снова шутит с каменным лицом Юрий Сергеевич. – Я больше не пью. И мне очень стыдно, что я вас обидел.

– Я уже не злюсь на вас, – пристально смотрю ему в глаза.

Начмед молча дергает бровью, потом опускает взгляд на свои руки.

– Зато я злюсь, – глухо роняет, поправляет часы.

– Да успокойтесь, – миролюбиво вздыхаю. – Я тоже была не права. Вы не виноваты в моем прошлом.

– Дело не только в нашей ссоре, – поднимает он тяжелый взгляд обратно. – Я злюсь, потому что вы мне нравитесь, Вика. И это большая проблема для нас обоих.

Опять за свое!

Подскакиваю с кровати. Юрий реагирует мгновенно и бросается мне наперерез, выставляя руку.

Приходится резко затормозить, чтобы не впечататься в него грудью.

– Вика, – выдыхает он, – дай мне договорить.

Кровь бьет в лицо. Чувствую, как пульсируют виски от подскочившего давления.

– У меня на тебе гиперфиксация, – успокаивающе выставляет Юрий ладони перед собой, демонстрируя мирный настрой. – Я просто не понял это сразу, потому что уже давно был в стойкой ремиссии.

Гиперфикс чаще всего бывает у тревожников, аутистов и травматиков.

– У вас ОКР? – судорожно выдыхаю, пытаясь унять колотящееся сердце.

– ПТСР, – медленно опускает руки начмед, понимая, что я не собираюсь прорываться к выходу с боем.

Посттравматическое стрессовое расстройство… Травматик, значит. Печально. Теперь понятно, откуда ранняя седина и потребность в постоянной гиперопеке.

– К счастью, я знаю, как с этим жить. Но нам нужно предельно откровенно поговорить, потому что от твоих поступков зависят мои реакции.

– Что спровоцировало травму? – пристально смотрю ему в глаза.

– Не настолько откровенно, – качнув головой, криво усмехается Юрий и садится на мою кровать.

Сдавшись, тяжело вздыхаю, сажусь рядом с ним и устремляю взгляд перед собой.

– Мне важно, чтобы все было грамотно и четко организованно. И чтобы люди вокруг меня не убивали себя у меня на глазах, – помолчав, негромко продолжает начмед. – Чтобы не провоцировали ситуации, которые могут быть для них опасными. Ты же…

– Носки вяжу? – хмыкаю.

– Вообще все делаешь себе во вред! – он поворачивается, сердито глядя на меня. – Кроме носков.

Перевожу на него удивленный взгляд и зависаю на хмуром лице. Кто бы мог подумать?

– Ты не отдыхаешь и качаешься от усталости. Вечно несешься куда-то.

– И?

– И планомерно разрушаешь себя, – выносит вердикт.

– Глупости.

– Я бы поспорил. Аутоагрессия на лицо. И самым правильным вариантом было бы выгнать тебя отсюда. Написать рапорт за нарушение протоколов – и вперед, на гражданку.

– И что тебе мешает? – тоже перехожу на «ты» и, вздернув подбородок, с вызовом смотрю на Юрия. – Спасать будет некого?

– То, что смена локации ничего не даст, – бросает он взгляд на мои губы, и от этого по спине пробегает предательский холодок. – Ты и там найдешь способ себя уничтожить. Сопьешься или просто чокнешься.

Мне кажется, он только что озвучил два моих главных страха – сойти с ума и опуститься. Усмехаюсь, чтобы не подать вида, что он попал точно в цель.

– Кто тебя вообще пустил в зону боевых действий с таким диагнозом? – отвожу взгляд, прячась от его проницательности, и снова разглядываю вещи, лежащие на кровати и тумбочке. Книги – классическая литература. Интеллектуал.

– Он уже давно снят, – расслабленно откидывается на локти начмед, будто мы с ним просто дружески болтаем о погоде. – Как говорится, здоровых нет, главное – не палиться. Я бы тоже думал, что ты просто ненормальная трудоголичка, если бы меня не тянуло к тебе магнитом. Слишком уж у тебя… идеальная для меня травма.

– Можно подумать, ты много обо мне знаешь… – начинаю, закатывая глаза, но тут же осекаюсь.

Осознание бьет под дых.

Знает. Конечно, он знает, что произошло, иначе бы не решился на этот разговор!

– Ира, блин! – рычу, резко вскакивая с кровати.

Юрий снова реагирует с пугающей скоростью. Схватив меня за запястье, дергает на себя. Потеряв равновесие, падаю обратно и заваливаюсь на спину. Не успеваю выдохнуть, как оказываюсь лежащей на лопатках, а начмед нависает сверху, упираясь рукой возле моей головы.

– Знаешь, что самое смешное во всей этой ситуации? – переходит он на хриплый шепот, гипнотизируя меня потемневшим взглядом.

Мозг сигналит, что нужно бежать, но тело не слушается. Молчу, давая ему возможность продолжить.

– Что мы с тобой, вероятнее всего, в обычной жизни даже и не посмотрели бы друг на друга, не будь оба травмированными, – Юрий и сам словно загипнотизированный незаметно все ближе склоняется к моему лицу. – Но наши травмы совпали как идеальный пазл.

– Я и сейчас не смотрела, – выдыхаю осипшим от внезапного волнения голосом и упираюсь ладонями в его плечи, притормаживая. – Меня не надо спасать. И никаких травм у меня нет.

– Есть. Ты просто пока не можешь себе в этом признаться. Я – смог. Поэтому могу нормально жить, и тормозить себя при обострениях.

– Да? – выдыхаю ему уже практически в губы. – Тогда и сейчас ты тоже можешь остановиться?

– Могу, – притормаживаю, немного отстраняясь и вглядываясь в огромные, потемневшие от адреналина глаза. Грудь Виктории тяжело вздымается, при каждом вдохе задевая мой китель.

– Тогда сейчас – самое время, – таращится она сердито.

– Не хочу. – Усмехаюсь, глядя на то, как она реагирует на мою близость. – Это интересно – снова столкнуться лицом к лицу со своим диагнозом и проверить, насколько ты можешь себя контролировать.

– Ты уже себя не контролируешь, – спорит она, безуспешно пытаясь сдвинуть меня с места.

Частично она права. Мой мозг прямо сейчас подкидывает мне идеальное алиби: это не я, это ПТСР. Удобный предлог, чтобы оправдать то, что я собираюсь сделать, и в моменте я сам готов поверить в эту ложь. Не знай Вика про диагноз, уже расцарапала бы мне лицо в кровь. А так – лежит, зажатая, и взывает к моему разуму.

– Контролирую. Но, чем активнее ты сопротивляешься, тем активнее я на тебе фиксируюсь. Моя психика так устроена. Нам придется с этим смириться и найти общий язык. И раз уж слова не работают... – обхватываю ее за шею, вновь склоняясь ниже. Под пальцами бешено пульсирует сонная артерия.

– Нет! – успевает выдохнуть Вика, упрямо сжимая губы в тонкую нить, и начинает брыкаться с новыми силами.

Недовольно фыркнув, сдавливаю пальцами ее челюстные суставы. Рот рефлекторно приоткрывается.

– Юра! – жалобно мычит она.

– Поучаствуешь со мной в эксперименте? – едва ощутимо прикусываю пухлую нижнюю губу, втягиваю ее в рот, ласкаю языком. Потом переключаюсь на верхнюю, пытаясь растормошить Вику.

Она брыкается, упирается кулаками, бьется подо мной несколько секунд, но вдруг замирает.

Я чувствую, как ломается напряжение в ее плечах. Ее пальцы несмело скользят по моей шее, зарываются в волосы, и внезапно она обнимает меня с каким-то пронзительным отчаянием. Губы покорно раскрываются навстречу моим, из груди рвется обреченный стон. Наши языки сплетаются в горячем, жадном поцелуе.

Крышу сносит наглухо.

Подпихнув руку ей под лопатки, вдавливаю в свою грудь и чувствую, как наши сердца бьются в едином сумасшедшем ритме. Медленно отпускаю ее челюсть, понимая, что она уже не отстранится. Веду ладонью вниз. Подхватив за бедро, заставляю закинуть на себя ногу.

Вопреки моей бредовой теории, меня не отпускает. Я еще сильнее хочу ее. Прямо здесь, на этой скрипучей койке. Ворваться в эту женщину и любить до сорванных стонов.

– Товарищ подполковник! – раздается с улицы.

По позвоночнику пробегает электрический разряд. Мы с Викой одновременно вздрагиваем и замираем.

Я вжимаюсь лбом в матрас рядом с ее головой. Сердце лупит так, что закладывает уши. Судорожно втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы.

– Подожди! – рявкаю хрипло.

Откатываюсь в сторону. Сажусь. Стираю влагу с губ. Встав, резко одергиваю китель вниз, чтобы хоть как-то скрыть стояк, от которого сводит низ живота.

Откинув плотный полог, выхожу из палатки к посыльному.

– Что случилось? – мой голос звучит достаточно ровно, несмотря на то, что в висках стучит от напряжения.

– Начальник госпиталя вас вызывает.

– Сейчас буду.

Дожидаюсь, пока боец исчезнет, и возвращаюсь в палатку.

Вика сидит на краю кровати и нервными движениями переплетает разлохматившийся пучок, медитируя на свои берцы.

Шагаю к ней вплотную. Поддавшись эмоциям, тянусь, чтобы коснуться ее щеки.

Отшатывается.

– Вика, – присаживаюсь перед ней на корточки.

Сердито хмурит брови, не поднимая глаз.

– Виктория, – повышаю голос.

Психанув, Вика подскакивает с кровати и зло смотрит на меня. Встаю, удерживая ее взгляд, и ей приходится задрать голову.

– Ну что? – вздыхаю. – Можешь пожаловаться на меня за домогательства.

– Я могу… – начинает на повышенных тонах, но, задохнувшись от эмоций, срывается на шепот. – Надеяться, что если я буду соблюдать режим и правила сортировки, то вы от меня отстанете?

Испугалась. Не столько моего напора, сколько своей реакции на нашу близость. Того, что тело, в отличие от травмированной личности, хочет жить дальше. Плодиться и размножаться.

Я понимаю, что Вика сейчас усиленно начнет строить вокруг себя новую зону отчуждения. Но зато теперь мы оба точно знаем, что нас тянет друг к другу.

– Конечно, – улыбнувшись, пожимаю плечами. – Синдром спасателя работает именно так.

– Замечательно, – нервно усмехается она и пулей вылетает из палатки.

– А надежда, как известно, умирает последней, – тяжело вздыхаю, глядя на покачивающийся полог.

Выхожу из палатки на улицу. Дневная жара только-только начинает спадать, уступая место душному мареву. Солнце не спеша клонится к горизонту. Скоро наступит вечер и на смену духоте придет приятная свежесть.

Останавливаюсь на пару секунд, глубоко вдыхая горячий воздух. Сердце всё еще заходится, как после марш-броска, а в паху тянет от тяжелого, не нашедшего выхода напряжения. Усилием воли загоняю физиологию на задний план и быстрым шагом направляюсь к блиндажу.

Спускаюсь, откидываю прорезиненный полог. Внутри прохладно и пахнет фруктовым чаем.

– Вызывали, товарищ полковник? – чеканю, глядя на начальника госпиталя.

Не знаю причину его внезапного вызова. Могу только предположить, что кто-то пожаловался на мое непотребное поведение и громкую музыку.

– У каждого из нас есть свои достоинства и недостатки. Зато скорости работы Виктории можно только позавидовать, – улыбнувшись, откидываю полог и делаю приглашающий жест. – Проходите, Надежда Евгеньевна, располагайтесь.

Оставив нового хирурга обживаться в палатке, я собираюсь провести обход больных и заняться организацией мероприятия. Но, проходя мимо штабного модуля, замечаю, как Вика и Ирина склонились над новой кофемашиной.

– Что-то случилось? – заворачиваю к ним.

– Вода не течет, – оборачивается ко мне Ира, пока Беда ковыряется с деталями, пытаясь наладить работу аппарата.

– Давайте я посмотрю, – подхожу к ней и беру в руки инструкцию. – Вы читали, в чем может быть причина?

– Русский человек открывает инструкцию только тогда, когда уже все сломал, – не отрываясь от процесса, бросает Вика.

– М-м-м, то есть шанс, что еще не сломано, есть, да? – усмехаюсь, а кофемашина неожиданно начинает бесперебойно пищать. – Или уже нет…

– Да ладно вам, я всего лишь отсоединила шланг подачи жидкости, – вздыхает Беда. – Сейчас верну на место.

– Дай-ка я, – касаюсь ее плеча, и она неуловимо выгибается, чтобы избежать контакта. Как кошка, которая не хочет, чтобы ее гладили.

Выключаю кофе-машину из розетки. Проверив все соединения, заново включаю ее в сеть, подставляю кружку и выбираю американо. Машина тут же начинает гудеть и фырчать.

– Вот и все, – отхожу на шаг и наблюдаю, как из сопла дымящейся струйкой льется кофе. – Починили.

– Я точно так же делала, – хмуро косится на нее Вика. – И что там было не так?

– Даже не представляю, – подхватываю чашку и протягиваю ей. – Настроение, видимо, плохое было. Будем считать, что кофе-машина женского пола.

– Вы в курсе, что одушевление вещей – это психиатрия? Анимизм называется. – Вика скептически дергает бровью, но чашку из моих рук принимает.

– Если у тебя никогда не было неодушевленного предмета, которому ты дала имя, или вымышленного друга, то ты очень скучно живешь, – подмигиваю ей. – У меня, например, есть фикус Илларион.

Победа тяжело вздыхает, а я, подставив чашку Иры, включаю режим капучино. Убедившись, что программа работает корректно, ухожу на обход.

– Максим, вы мангал и казан подготовили? – ловлю нашего санитара по пути к палатам.

– Да, Юрий Сергеевич. Скоро столы со стульями принесем. Сейчас будем масксеть натягивать.

– Молодцы. Я, как только освобожусь, сразу приду к вам на подмогу.

Ближе к окраине лагеря есть небольшой живописный участок, который сам бог велел использовать под место для релакса – три огромные ивы с густыми ниспадающими кронами создают ощущение уединения. Я попросил санитаров натянуть маскировочную сеть между деревьями, чтобы с воздуха точно не было видно скопления людей. Пусть мы на относительно безопасной территории, ухо нужно держать востро.

После обхода сразу же направляюсь туда. Федя, Максим и наш молодой анестезиолог Андрей уже заканчивают с маскировкой.

– Отлично, – улыбаюсь, оглядываясь.

Ребята все очень удобно расположили: в одной стороне стоят столы со стульями, а возле мангала и казана – отдельный столик для повара. Туда я и направляюсь, а ходу закатывая рукава.

Засыпав уголь в мангал, поджигаю его и развожу костер под казаном. Выливаю половину бутылки масла, кидаю две целиковые головки чеснока. Достаю из железной миски говядину и режу ее на крупные куски.

Я люблю готовить. Особенно вот так, на природе. Считаю, что только мужчина должен готовить в походе. Есть в этом какая-то первобытная эстетика, зов крови наших предков, которые жили в пещерах и охотились на мамонтов.

– Юрий Сергеевич, это противозаконно, – слышится смех Иры.

– Что именно? – оборачиваюсь. Они с Викой как раз заходят под деревья.

– Демонстрировать такой секс, – Ира игриво дергает бровями.

– Можете присоединиться: нужно нарезать овощи на стол и морковку, – усмехаюсь в том же тоне.

Победа выбирает нарезку овощей, а Ира встает рядом со мной и начинает резать морковь брусочками.

Когда закидываю мясо в шипящее от сока масло, то ловлю на себе взгляд Вики. Она тут же делает вид, что смотрит на Иру, а я невольно вспоминаю наш поцелуй. И как бы Вика ни воротила нос, я чувствую по ее мимолетным взглядам, по неосознанным реакциям, что привлекаю ее как мужчина. То, что она мне не доверяет – тоже вижу, но тут уже другой вопрос.

Засыпав специи, оставляю мясо обжариться, вытираю руки и направляюсь к общему столу. При моем приближении Вика начинает усерднее кромсать помидоры и огурцы.

Тянусь к бутылке вина и штопору. Молча открываю его и разливаю по стаканчикам.

– Я не буду, – предупреждает меня Вика, бросая взгляд на бутылку.

– То есть, ты хочешь со мной дежурить? – тихонько уточняю у нее. – Я не откажусь.

– Ты теперь будешь меня шантажировать? – шипит Победа и резко распрямляется, втыкая нож в деревянную разделочную доску с таким треском, что санитары косятся в нашу сторону.

– Ребята, отвлекитесь на минуточку, – показываю им глазами на стол, а затем снова смотрю на Викторию. – Я просто уточнил. Я же говорил, что мы соберем бригаду из непьющих.

Отставляю вино и наливаю нам с Викой сока.

– За начало вечера, – произношу первый тост. С тихим шуршанием чокаемся пластиковыми стаканчиками. Делаю глоток и бросаю взгляд на часы. – Вика, займешься шашлыком? Я пойду, приглашу к столу Ивана Петровича.

Беда покорно кивает и тут же сматывается к мангалу, а я закидываю морковь с рисом в казан и направляюсь к палатке начальника.

– Спасибо. Спасибо, Юрий Сергеевич, – хлопает меня Иван Петрович по плечу. – Но мне нужно с утра быть в прокуратуре, так что воздержусь. Завтра вы за старшего. Сильно не увлекайтесь.

– Так точно, – киваю и направляюсь к женской палатке. – Надежда Евгеньевна, вы тут?

– Иду-иду, – отзывается она и спустя пару секунд выходит на улицу, на ходу натягивая китель. Песочная футболка отлично подчеркивает ее узкую талию и пышную грудь.

– Вон туда, – показываю ей на ивы. – Или, если хотите, подождите меня. Я только сигареты захвачу.

– Я подожду.

Кивнув, ухожу в свою палатку. Подхожу к тумбочке, отодвигаю ящик и достаю пачку сигарет.

– Вы тут один живете? – раздается голос Поляковой за спиной.

– Пока да, – со вздохом оборачиваюсь. Не думал, что она пойдет следом, но что уж теперь.

Надежда Евгеньевна обводит взглядом мою территорию, тормозит на кровати, откуда я так и не успел убрать вещи. Замирает на упаковке презервативов.

– Вы женаты или, может, в отношениях? – быстро переводит на меня взгляд.

Презервативы я купил на всякий пожарный, когда понял, что работать нам с Бедой бок о бок еще не один месяц. Все же я предпочитаю контролировать такие процессы, чтобы потом не удивляться последствиям.

– Нет, – закидываю несчастную упаковку в тумбочку, чтобы никого больше не смущала, и направляюсь на выход. – И никогда не был.

– Почему?

– Не встретил подходящий вариант.

– А жаль. Такие гены не должны пропадать, – кажется, говорит Надежда на полном серьезе.

– Какие? – оборачиваюсь, с интересом глядя на нее.

– Качественные, – усмехается.

– А вы замужем? – перевожу разговор.

– Да, но с нюансами. – ее улыбка меркнет, но она быстро берет себя в руки. – Впрочем, там ничего интересного. А можно лучше задать вам вопрос по вашей научной работе?

Киваю, понимая, что она тоже съезжает с неприятной ей темы. Медицина – это куда более нейтрально и безопасно. На удивление, Надежда действительно имеет понятие, о чем говорит, и я увлекаюсь нашим разговором.

Болтая, подходим к ивам, где девчонки уже донакрыли столы, негромко играет музыка из переносной колонки и вовсю пахнет поджаренным на огне мясом.

– Кажется, все в сборе? – уточняю, обращая на себя их внимание.

Медсестры оборачиваются и замолкают.

– У нас, наконец, пополнение. Знакомьтесь: майор Полякова Надежда Евгеньевна, наш новый хирург.

– Здравствуйте, – скромно здоровается со всеми Надежда.

– Ура-а! – негромко и нестройно радуются медсестры.

– Надежда Евгеньевна, присаживайтесь, – отодвигаю ей свободный стул и наливаю в стаканы вино. – Давайте, за знакомство.

– Ой, нет, спасибо, – категорично отмахивается она.

– Это абхазское, хорошее, – поясняю на всякий случай.

– У меня аллергия на алкоголь, – виновато улыбается.

– Какая досада. Значит, вы тоже в нашей трезвой компашке? Я, кажется, сегодня дежурю в малине. Да, Виктория? – хмыкнув, смотрю на Беду, которая как раз ставит на стол поднос с шампурами.

Вика косится на Полякову, потом дарит тяжелый взгляд мне. А потом неожиданно берет со стола стаканчик с вином и, отсалютовав нам, выпивает все залпом.

Мысленно усмехаюсь: эту вредину можно уговорить расслабиться разве что вот таким шантажом. И то, выпьет она исключительно из чувства противоречия, чтобы доказать мне, что я ей не управляю.

Подцепляю вилкой кусок мяса с подноса, который принесла Виктория, и, обжигая губу, запихиваю в рот. Жую, оценивая прожарку.

 – А вкусно, – одобрительно киваю Вике, которая уже успела усесться на максимальном удалении от нашего края. – Почти не пересушила, молодец.

– Покажите мастер-класс, Юрий Сергеевич, – сердито хмыкает она в ответ.

Отхожу к казану проверить плов. Снимаю тяжелую крышку, из-под которой вырывается пар. Выглядит шикарно, зернышко к зернышку. Рис впитал влагу и масло, аромат зиры и чеснока стоит сумасшедший.

 – Плов почти готов, через пять минут несите посуду, – командую девчонкам, снимая казан, а сам берусь за оставшееся мясо, так как у нас с Бедой негласное соревнование по жарке шашлыков. Закидываю в мангал еще угля. Нанизываю крупные куски на шампуры и возвращаюсь к нему. Угли как раз дошли до идеальной кондиции, подернувшись седым пеплом.

Слышу тихие шаги за спиной. Оборачиваюсь – Надежда Евгеньевна.

 – Не хотите общаться с коллективом? – интересуюсь, аккуратно раскладывая шампуры над жаром.

 Она пожимает плечами, вставая рядом так, чтобы дым от углей не попадал на ее одежду.

 – Трудно схожусь с людьми, – признается с виноватой улыбкой. – Предпочитаю более камерную обстановку. Шумные компании меня утомляют.

Мы мило общаемся ни о чем еще пару минут. Я достаю сигарету и прикуриваю, выпуская дым в сторону от нее.

 – Давно служите? – спрашиваю, наблюдая за тем, как капающий с мяса жир заставляет угли недовольно шипеть. – И почему вдруг решили в поля поехать? Женщине здесь, объективно, не самое комфортное место.

Надежда задумчиво смотрит на тлеющий кончик моей сигареты, словно решая, насколько откровенной можно быть со мной.

 – Это всего лишь командировка на пару месяцев, – наконец произносит, понизив голос. – И, честно говоря, Юрий Сергеевич, я согласилась на нее только по одной причине. Я узнала от мужа, что начмед здесь – тот самый Баталов, чьими трудами я восхищаюсь. Грех было упускать возможность познакомиться со своим кумиром и перенять его опыт на практике.

Удивленно приподнимаю бровь. То есть, ехала она целенаправленно ко мне?

 – Льстит, – прокашливаюсь. – А ваш муж, простите, откуда в курсе таких кадровых перестановок? Мое назначение не то чтобы публично афишировалось.

 – Мой муж работает в Главном военно-медицинском управлении. Начальником отдела обеспечения. – она пожимает плечами, словно это сущая мелочь.

А вот это уже интересно. ГВМУ – это очень серьезно. Это прямые поставки дефицитных медикаментов, новое оборудование в обход бюрократического ада, квоты и разные «плюшки», которые нам здесь жизненно необходимы. Крайне полезный муж.

– Вот как, – уважительно хмыкаю. – И влиятельный супруг не расстроился, что вы сбежали от него в командировку на линию фронта?

Надежда горько усмехается, покручивая в руках стакан сока.

 – Двадцать лет брака. Мы давно остыли друг к другу. Знаете, как это бывает? Он – мужчина видный, с генеральскими погонами. У такого много соблазнов. Как-то незаметно мы стали просто соседями по квартире. Живем вместе только ради сына, чтобы не травмировать разводом, пока он учится.

– Понимаю, – киваю, стряхивая пепел. Впрочем, чужие семейные драмы меня волнуют мало. Куда больше меня сейчас интересует ГВМУ. – Значит, начальник отдела обеспечения... Не буду ходить вокруг да около, Надежда Евгеньевна. Нам бы здесь очень не помешала прямая поддержка от Министерства. Дефицитные медикаменты, нормальные аппараты, качественные расходники. Впрочем, завтра вы все сами увидите. Было бы круто иметь свой канал, который ускорит рассмотрение заявок.

Она усмехается, чуть склоняя голову набок.

 – Я вполне могу этому поспособствовать, Юрий Сергеевич. Муж привык щедро откупаться за свои недостатки, которых у него, увы, немало, так что пару звонков в нужные кабинеты он сделает по первой же моей просьбе.

– Что для этого требуется от меня? – с интересом смотрю на хитрый блеск в ее глазах. – Душа уже продана, имейте ввиду.

Надежда делает плавный шаг вперед, сокращая дистанцию между нами настолько, что терпкий шлейф ее дорогого парфюма перебивает запах костра.

– Я даже не предполагала, что вы окажетесь… таким. Помимо души у вас явно есть еще много чего интересного, – ее голос падает до вибрирующего интимного шепота, а взгляд откровенно скользит по моим губам, затем опускается на шею. – И если вы... сделаете мою командировку незабываемой... Обещаю, у вашего госпиталя будет лучшее обеспечение в округе. Баш на баш.

Она не отрывает от меня глаз, и у меня в голове происходит короткое замыкание.

 Я смотрю на Надежду. Симпатичная, ухоженная, уверенная в себе женщина. Этим вызывающим взглядом она неуловимо напоминает мне Викторию, которая шарахается от меня, как от прокаженного.

И я вдруг ловлю себя на мысли, что стою и всерьез взвешиваю ее слова. На одной чаше весов – мои принципы, на другой – новенький портативный рентген, современные гемостатики и пара автоматов для ВАК-терапии, которые спасут бойцам конечности от ампутации.

Разве можно поставить рядом условную потерю достоинства и жизнь пусть даже одного человека?

Но самое мерзкое: я понимаю, что мой мозг услужливо подсовывает мне Полякову как более доступный и сговорчивый заменитель Беды, которую я до трясучки хочу.

Я торгуюсь с собственной совестью, пытаясь убедить себя, что продаться ради выгоды и перекрыть одно влечение другим – это совместить приятное с полезным, и что меня не будет потом бесить собственное отражение.

Дожили, Баталов – элитная полевая проститутка.

Надежда собирается добавить что-то еще, возможно, подкрепить свое предложение легким касанием, но тут со стороны столов раздаются быстрые шаги.

 – Юрий Сергеевич, вам помочь плов положить? – выныривает из-за ее спины Ира с двумя большими железными мисками в руках.

Надежда тут же делает неуловимый шаг назад, отстраняясь на безопасное расстояние. На ее лицо мгновенно возвращается вежливая маска.

– Да, спасибо, – облегченно выдохнув, киваю Ирине и, перемешав плов в казане, раскладываю его по мискам. – Надежда Евгеньевна, поможете Ире? Я скоро приду.

Надежда лишь сдержанно улыбается, подхватывая миску, и плавной походкой направляется обратно к шумному столу, оставляя меня наедине с мангалом и полным охреневанием от происходящего.

Снимаю готовое мясо с огня, выкладываю на поднос и иду к столу.

– Пробуй, – поставив его рядом с Викой, решительно беру бутылку с абхазским и наливаю себе полный пластиковый стакан.

 – Юрий Сергеевич, вы же не пьете сегодня. – негромко удивляется она.

 – Концепция изменилась, – мрачно отзываюсь и выпиваю терпкое вино в несколько крупных глотков, надеясь либо уже заткнуть циничный калькулятор в своей голове, либо расслабиться и получать удовольствие. – Какими духами ты пользуешься?

– Никакими, – усмехается. – Солдатским мылом. А что?

– Ничего, – качаю головой и сажусь обратно за стол рядом с Надеждой.

Вечер постепенно набирает обороты. Вкусная еда, веселая компания и алкоголь делают свое дело – напряжение спадает, разговоры становятся громче, то и дело вспыхивает беззаботный смех.

Краем глаза наблюдаю за Викой. Первый стакан, выпитый залпом из чувства противоречия на пустой желудок, а затем и второй, услужливо налитый кем-то под общий тост, явно дали о себе знать. С непривычки Беду развозит довольно быстро.

Ее щеки заливает яркий румянец, движения теряют привычную резкость, становясь чуть раскоординированными и плавными. А колючий взгляд, который она обычно мечет в меня, сменяется на затуманенный и подозрительно веселый. Она даже пару раз искренне рассмеялась моим шуткам.

Сижу за столом еще около часа, поддерживая нехитрые беседы и стараясь не смотреть ни на разомлевшую Вику, ни на ловящую каждый мой жест Полякову. Когда посиделки окончательно переходят в стадию хмельного, веселого гомона с песнями и танцами, а бутылки на столе заметно пустеют, я поднимаюсь из-за стола.

– Вы уходите? – хмурится Надежда.

 – Пойду вечерний обход сделаю, – дежурно улыбаюсь ей. – Я ненадолго. Думаю, никто даже не заметит моего отсутствия.

В госпитальных палатках тихо. Я трачу на обход около часа, стараясь выкинуть из головы сногсшибательные перспективы министерских квот. Иду обратно, когда на лагерь уже опускается темнота, и еще издалека замечаю, что из-под полога моей палатки пробивается полоска тусклого света.

Нахмурившись, ускоряю шаг. Я точно помню, что выключал лампочку перед уходом.

Откидываю тяжелый брезент и замираю на пороге.

Как я и предполагал, возле стола стоит Надежда Евгеньевна и читает книгу, купленную мной сегодня днем. Она медленно поднимает на меня взгляд, откладывает томик в сторону и улыбается так, словно уже знает мой ответ на свое недавнее предложение.

– Заскучали? – вздохнув, захожу в палатку. Тяжелый полог падает за моей спиной, отрезая нас от звуков лагеря.

– Да нет, – улыбается Надежда. – Просто решила продолжить наш разговор в спокойной обстановке, пока все заняты.

Логично, конечно. Пугающе расчетливая женщина.

Самое забавное во всей этой ситуации то, что любой мой шаг так или иначе может привести к провалу. Трахнуть генеральскую жену чревато проблемами с генералом, если он узнает. Обидеть отказом генеральскую жену – чревато проблемами с генералом с вероятностью сто процентов.

– А как это взаимосвязано? – удивленно уточняет Вика, уворачиваясь.

Тяжело вздыхаю, глядя на нее. Меньше всего мне сейчас хочется обсуждать с ней связь моего привередливого члена и возможного довольствия.

– Вик… – разглядываю ее и, несмотря на то, что до ужаса злой, кайфую, ведь она не шарахается от меня сейчас. – У нас мало времени, правда.

Молчит, упрямо сжав губы, и смотрит мне в глаза.

– У Поляковой есть связи в отделе обеспечения, – сдаюсь.

– Ты… – округляет глаза Победа. – Хочешь поиметь нового хирурга?

– Это она меня хочет поиметь и обещает звезды с неба, а я ломаюсь, – цокнув, закатываю глаза.

Вика начинает ржать, а я, психанув, отталкиваюсь от стены. Хочу уйти, но Беда хватает меня за руку и тянет обратно. Со вздохом оборачиваюсь.

– Ты серьезно сейчас? – прекращает смеяться.

– Абсолютно.

– Ну так дай, тебе жалко, что ли? – снова нервно хихикает.

Недовольно фыркаю. Вообще-то меня задевает, что она меня не ревнует. Если Вика ко мне совсем ничего не чувствует, как мне ей тогда признаться, что у меня не стоит ни на кого, кроме нее?

– А почему я должен один страдать? – рычу, перехватывая ее за бедра и подхватывая на руки.

– Потому что ты начальник! – Беда упирается мне в плечи, выкручиваясь и дрыгая ногами.

– Ты гашеная, – усмехаюсь, глядя на нее снизу вверх. – Иначе бы уже давно дала мне по морде.

– А не надо было покупать такое вкусное вино, – морщится, выбиваясь из сил и обмякая.

– Виноват, – спускаю ее чуть ниже, на уровень своего лица. – Вик… мне серьезно нужна твоя помощь. У меня не стоит на Надежду.

– Мне сходить вместо тебя? – снова начинает обезьянничать.

С рычанием впиваюсь в ее рот, прижимая к себе за затылок.

– Горько, – возмущается Вика, а я запоздало вспоминаю, что тер салфетками губы. Ну ничего, потерпит.

Закрываю глаза, углубляя поцелуй. Ласкаю языком ее язык, представляя, что раздвигаю ее ноги и пробую на вкус, но в мыслях ее образ неожиданно сменяется на образ Надежды.

– Фу, блин! – отстраняюсь от губ Вики, моментально теряя возбуждение.

– Чего-о?! – возмущается она ошарашенно.

– Ничего, – сердито усмехаюсь, поставив ее на ноги, и достаю сигареты. – У меня моральная травма. Теперь у меня даже на тебя не стоит. Так что, рентгена не будет.

Прикурив, отворачиваюсь, делаю шаг к выходу, но Вика неожиданно снова ловит меня за запястье.

– Да все уже, – сердито оборачиваюсь к ней. – Надо было нормально помочь, когда просил. Не стоит у меня на всех подряд. Только на таких же ебанутых, как я.

– Ну спасибо, – скептически выгибает Вика бровь.

– Пожалуйста, – дергаю рукой, пытаясь освободить запястье, но Беда крепче сжимает пальцы и делает шаг мне навстречу.

– А, может, ты просто как белый тигр… – прижимает она ладонь к моей груди, задумчиво ведет взглядом по моему лицу и останавливается на глазах. – В неволе не размножаешься?..

Замираю с поднятой к губам сигаретой, чувствуя, как ее рука плавно скользит вниз. Член дергается в предвкушении. Когда Вика накрывает его сквозь ткань и медленно сжимает, глубоко втягиваю носом воздух и борюсь с собой, чтобы не прикрыть глаза от удовольствия. Не хочу, чтобы мне снова что-нибудь привиделось.

– Вика, – хрипло выдыхаю, когда она с усилием проводит по стволу, заставляя головку оголиться и соприкоснуться с тканью.

– Ты офигенный мужик, – пристально смотрит мне в глаза Беда, удерживая мое внимание.

Поняв, что я больше не дергаюсь, она отпускает мою руку и быстро расстегивает на мне китель, забирается ладонью под футболку и обводит ногтями соски, вызывая по всему телу мурашки.

– Жаль, что травмированный.

Усмехаюсь, бросаю сигарету на доски и придавливаю ее мысом берца. Баню бы не спалить. Зарываюсь пальцами в волосы Вики, мягко массирую затылок и смотрю, как она блаженно жмурится.

Вика тянет вниз собачку ширинки. Хочется пошутить, чтобы ничего мне там не прищемила, умеючи, но ее горячие пальцы уже ныряют внутрь, оглаживая меня сквозь белье. С шумом выдыхаю, дергаю пуговицу и пряжку ремня в сторону.

Вика не торопится. Она продолжает медленно поглаживать меня кончиками пальцев через трусы, отчего низ живота то и дело вздрагивает от коротких спазмов.

– Вика, – шиплю, непроизвольно сокращаясь в прессе, когда она все же ныряет под резинку и сжимает головку в ладони.

– Что? – шепчет.

– Уместно признаваться женщине в чувствах, когда она тебе дрочит? – возбужденно усмехаюсь, пьянея с каждым касанием.

Закрываю глаза, не удержавшись, и вжимаю ее голову в свою грудь. Уткнувшись носом в макушку, дышу ей.

– Не очень, – рвано выдыхает Беда, ускоряясь.

Челюсти сводит от напряжения. Накрываю ее руку своей, задавая нужный мне ритм и жестко толкаясь навстречу ее пальцам. Она сжимает ладонь сильнее, вышибая из меня утробное рычание.

Втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, балансируя на волоске от разрядки. Низ живота скручивает, по позвоночнику прошибает током. Вот-вот кончу.

Вика резко отшатывается, одергивая руку.

Дезориентированно замираю, глядя в ее огромные темные глазищи. Меня колотит от неудовлетворенного напряжения, член болезненно пульсирует.

– Все. Иди. – тяжело выдыхает она и кивает на дверь.

Сознание плывет. В смысле «иди», блин?!

Вика усмехается, опираясь спиной о перегородку и обессиленно растекаясь по ней.

Смотрю на нее, растрепанную и серьезную, и медленно трезвею. Мне сейчас не хочется продолжения. Мне хочется, чтобы у меня снова упал. Но член, как назло, сука, не падает.

Понимаю, что должен пойти к себе в палатку. Мое тело звенит от напряжения и, кажется, готово удовлетворить хоть всех женщин этого лагеря. Но я не хочу всех. Я хочу одну. И это не Надежда.

Не сводя потемневших глаз с Виктории, застегиваю молнию и ремень на штанах. Выхожу из бани и, в качестве дурацкого протеста, с силой хлопаю дверью. Почему Вика не остановила меня?!

Да я просто не смогу даже дотронуться до Надежды. Придется смириться с мыслью, что новый рентген нам не светит.

Сделав несколько шагов в темноту, останавливаюсь и растерянно оглядываюсь. Феди нет. Как я оставлю Беду одну мыться? Прикурив, глухо матерюсь, поправляя болезненно ноющий в тесных штанах член. Взглянув на часы, понимаю, что прошло уже гораздо больше десяти минут.

– Товарищ подполковник, я тут... – раздается неподалеку запыхавшийся голос.

Поднимаю глаза и вижу, как ко мне из темноты подбегает взъерошенный санитар. Хмурюсь, потому что даже при тусклом свете луны он выглядит как-то подозрительно небрежно и помято.

– Что случилось? – спрашиваю строго.

 – Да там... – Федя возводит глаза к небу и неопределенно машет рукой в сторону. – Недопонимание произошло.

Прищурившись, пристально смотрю на него.

 – Где «там» и что конкретно произошло? Отвечай честно.

 – Я сделал все, как вы приказали, – обреченно смотрит он на меня. – Пошел за зарядкой, сделал кофе. Понес вам в палатку. Зашел, думал, там никого нет, потому что темно было. Хотел включить свет, а на меня напали.

Обессиленно усмехаюсь, чувствуя, как по рукам пробегает холодок.

 – Кто напал? Надежда Евгеньевна?

 Санитар молча кивает. Я скептически смотрю на него.

 – Я отбивался! – горячо добавляет Федя, приложив руку к груди.

Округляю глаза.

 – Ты серьезно, что ли? – бросаю взгляд на палатку. – Подрался с женщиной?

 – Не подрался, – опускает он глаза. – Она потянула меня на себя, и мы упали на стол... а дальше оно как-то само вышло.

Не вовремя затянувшись, я давлюсь дымом и захожусь кашлем.

 – Ты трахнул Надежду Евгеньевну?! – восторгаюсь хриплым шепотом.

 Федя тяжело вздыхает и виновато кивает.

 – И как она отнеслась к этому?

 – Да она, кажется, не поняла, что это были не вы, – поднимает он на меня затравленный взгляд. – Темно же было. Я сбежал. Сказал, скоро вернусь. Простите, пожалуйста.

Ошарашенно смотрю на парня. Ну, в принципе, мы примерно одного телосложения. Только Федя чуть пошире в плечах и рыжий, как медная проволока. Но какая в темноте разница?

 – Тебе хоть понравилось? – усмехаюсь.

 – Ну-у, я уже третий год служу... – неуверенно пожимает он плечами.

В мозгу щелкает. Разворачиваю его за плечи лицом к палатке.

– Рентгена, я так понимаю, не будет? – усмехается Вика, поглаживая мою шею.

– Обойдемся, – шепчу ей в губы и оттягиваю вниз резинку трусов, освобождая ноющий член.

Сталкиваемся в нетерпеливом поцелуе. Жадно, горячо, как голодные. Целуемся рвано, то и дело ударяясь зубами, и никак не можем поймать единый ритм. Будто впервые в жизни целуемся и я, и она.

Немного расслабляю руки и мягкие, скользкие от воды бедра съезжают по моим ладоням вниз, пока не упираются в член.

Покрываюсь мурашками от того, насколько Вика влажная.

Это единственное, что успеваю почувствовать, потому что она мычит мне в губы и тут же, напрягая ягодицы, выталкивает себя вверх.

– Презерватив, – стонет, когда я вжимаюсь в ягодицы пальцами и с силой тяну ее непослушную задницу обратно вниз.

– Их охраняет злой дракон, – возбужденно усмехаюсь, глядя на то, как Вика ерзает, пытаясь увернуться. – Не волнуйся, я сдержусь.

– Помимо беременности есть еще СПИД, – фыркает.

– Я уверен, что я чистый.

– А вдруг я – нет? – впивается Вика ногтями мне в плечи, снова приподнимаясь обратно, и смотрит с вызовом.

– Мне плевать, – нетерпеливо давлю на ее плечо и, глядя в глаза, медленно насаживаю на себя. – Можешь ни о чем не переживать.

Ее и так огромные от тусклого света зрачки расширяются еще больше.

Вика вдруг замирает и коченеет, глядя на меня широко распахнутыми глазищами, будто только до конца осознала, что между нами происходит.

– Вика, – шепотом зову ее, но остановиться уже не могу, и продолжаю медленными толчками вторгаться в долгожданное тело, – поцелуй меня.

Она медлит, но все же тянется к моим губам и с отчаянием прижимается к ним.

Вдавив ее в деревянную стену, перехватываю ладонью за шею и углубляю поцелуй, одновременно с силой толкаясь бедрами. Вика жалобно стонет мне в рот.

– Прости, – заставляю себя замедлиться и немного отстраниться.

– Нет, – выдыхает она, уткнувшись в мою шею губами и до болезненного удовольствия впиваясь в мой загривок ногтями. – Мне нравится.

– О-о-о, Беда моя, – шепчу и поглаживаюсь об нее, растирая смазку, – попала ты…

– Беда? – заинтересованно поднимает голову Вика, а я, усмехнувшись, вжимаюсь в ее промежность до упора.

Вика ахает, нахмурив брови, и серьезно смотрит на меня. Любуюсь приоткрытыми и яркими от моих поцелуев губами. Неторопливо отстранившись, резко толкаюсь снова.

Ахает громче, сжимаясь на мне и прикрывая глаза. Красивая до невозможности.

По телу пробегают искры от удовольствия. Ощущение ее в своей власти пьянит и вышибает из реальности похлеще спирта.

– Так нравится? – шепчу, притягивая ее к себе.

С очередным глубоким толчком Вика протяжно и согласно мычит мне в рот.

Прекращаю сдерживаться, перехватываю ее поудобнее и ускоряюсь.

Каждое движение – на максимум, до упора, так, чтобы она сжималась на мне и беззвучно вскрикивала от удовольствия.

Наши тела моментально становятся скользкими от пота, а баня наполняется ароматом двух совокупляющихся тел. Поцелуи отходят на второй план – мы забываем о них, яростно сталкиваясь друг с другом. Я любуюсь тем, как Вика прогибается и касается твердыми темными сосками моей груди. Как наша разгоряченная кожа слипается и будто нехотя отлепляется друг от друга. Как Вика морщится и тяжело дышит сквозь зубы, сбиваясь с темпа, но продолжает вжимать мои бедра в себя пятками, пытаясь приблизить свой оргазм.

– Я больше не могу, – стонет она устало и внезапно обмякает на моих руках.

Тут же ставлю ее на ноги и, отвернув от себя лицом, прижимаю грудью к стене. Собрав волосы в хвост, делаю оборот вокруг кулака и немного оттягиваю на себя. Вика, ахнув, откидывает голову, глядя на меня снизу вверх с такой покорностью, что я уже готов кончить от этой разительной перемены в ее чертах.

Растолкав дрожащие ноги, врываюсь в трепещущее влагалище с новыми силами и сразу набираю темп. Припадаю губами к шее, кусая солоноватую кожу, просвечивающуюся голубыми венами. Накрываю лобок ладонью. Раздвигаю пальцами половые губы и поглаживаю возбужденный клитор до тех пор, пока Вика не начинает дрожать и извиваться в моих руках, беспомощно царапая ногтями по стене.

Замедляюсь, когда она вся вытягивается и каменеет, сжимая мой член мучительно-долгим спазмом.

– Вика-а, – стону, потому что активно подкатывает и вот-вот накроет.

Она выдыхает, расслабляя живот, а я резко выхожу из нее и обессиленно упираюсь лбом ей в плечо, чувствуя, как пачкаю спермой нас обоих. Медленно отпускаю ее волосы.

Уши закладывает от пережитых ощущений так, что я почти не слышу наше громкое, сорванное дыхание.

Переждав, когда отхлынет волна слабости, тянусь рукой в карман болтающихся на бедрах штанов и достаю сигареты.

– Предлагаю перекур, – развернув к себе Вику, прикуриваю и даю ей затянуться из моих рук.

Любуюсь, как она это делает, касаясь губами подушечек моих пальцев и расслабленно выпуская дым в потолок. Чувствую, как ее ноготки щекочут мои бока, осторожно пробегаясь по коже.

Коротко улыбнувшись, прижимаю белобрысую голову к своей груди. Зарываюсь пальцами в волосы и массирую взлохмаченную макушку. Чувствую холодок от того, как Вика глубоко втягивает носом мой запах. Внутри все трепыхается от удовольствия.

– Почему «беда»? – поднимает на меня обиженный взгляд она.

– Победа, – шепчу, серьезно глядя на нее и ласково поглаживая по волосам. – Просто у меня «фефекты фикции».

Не удержавшись, склоняюсь, чтобы поцеловать Вику снова. Мне хочется урвать от нее побольше нежности, пока есть такая возможность. Зная ее характер, не исключаю, что когда она протрезвеет, тут же встанет в глухую оборону и будет тщательнейшим образом держать между нами дистанцию.

Это меня уже не остановит, конечно, но замедлит на какое-то время. Это сегодня общее дело случайным образом поспособствовало нашему сближению. Так что Надежде можно сказать большое спасибо за сомнительное предложение. Лишь бы не аукнулось теперь проблемами.

Мозг, напитанный положительными эмоциями, начинает активно анализировать возможные варианты. Что будет, когда Надежда поймет, что в палатке с ней не я? А она поймет, конечно же, когда утолит первый голод. Попытается ли отомстить через мужа или просто будет отыгрываться на младших по званию? Надо понаблюдать, чтобы пресечь дедовщину. Еще не хватало, чтобы она терроризировала моих медсестер.

Мысли про работу тут же улетучиваются, потому что Вика покорно подается навстречу моим губам. Поглаживая ее по шее, углубляю поцелуй. Веду ладонью вниз, к груди. Накрываю ее пятерней, сжимая. Когда мой первый голод утолен, мне хочется рассмотреть и прочувствовать Вику лучше. Запомнить каждую, даже самую мелкую деталь, каждый изгиб, потому что я не знаю, что будет дальше. У нас есть только здесь и сейчас. В моменте я счастлив и хочу впечатать это в подкорку.

– У нас нет презервативов, – вставляет Вика между поцелуями, хотя ее рука скользит уже гораздо ниже пояса моих штанов и поглаживает по косой мышце до лобка и обратно.

– У нас есть руки, – вздрагиваю, когда она проводит кончиками пальцев по твердому стволу, обхватывает головку и с нажимом скользит обратно. – Губы.

– Нет, надо идти, – вздыхает Вика, ослабляя хватку, и пытается отстраниться.

Да сейчас, ага! Возбудила снова – и линять?

Накрыв ее ладонь своей, не даю разжать пальцы. Двигаю ее рукой, заставляя продолжать ласкать меня.

Второй рукой обхватываю за шею. Большим пальцем давлю снизу на подбородок, заставляя задрать голову и подставить мне горло. Провожу по нему языком и, немного прикусив, слушаю, как Вика беззащитно выдыхает. Тут же возвращаюсь поцелуями к ее губам, не давая опомниться.

Отпускаю ее руку, потому что уже не требуется держать – Вика сама набирает темп и сжимает мою плоть до рефлекторных спазмов в ягодицах. Ныряю ладонью между ее ног и с той же скоростью поглаживаю ее в ответ.

Вика жалобно мычит мне в рот, начиная извиваться и вжиматься ноготками в грудь до боли.

Голодная. Разгоряченная. Жадная, как цветок до воды, которого много лет не поливали. Медленно погружаюсь в нее двумя пальцами, заставляя шипеть и ахать.

Другой рукой скольжу к груди и неторопливо сжимаю твердый сосок до тех пор, пока Вика не отрывается от моих губ. Она протяжно стонет, запрокинув голову, и начинает быстрее насаживаться на меня, возбужденная до предела. То и дело судорожно сжимается на моей руке. Мечется, сбиваясь с ритма и забывая обо мне.

Обхватив ее за плечи, вжимаю в себя и добиваю быстрыми толчками. Рвано целуя мою грудь, Вика кончает с хриплым гортанным рычанием и тут же обмякает, едва не сползая на пол.

Подхватываю ее на руки и прижимаю к себе, давая возможность прийти в чувства. Она кладет голову мне на плечо и с облегчением выдыхает.

– Ты не кончил, – шепчет, поглаживая меня по плечу.

– Ты же помнишь, я люблю оставлять людей в долгу, – усмехаюсь, глядя на ее полуприкрытые веки.

– Я так с тобой никогда не рассчитаюсь, – хмыкает Победа, едва ворочая языком и зевая.

Устала.

– Я не против, чтобы ты была злостной должницей, – успокаиваю ее.

Кажется, я впервые серьезно задумываюсь о том, что пора бы уже жениться. И тут же жестко стопорю эту мысль. Бред. Нам с Викой, как двум поломанным травматикам, ничего хорошего из этого не светит. Волшебный секс – это еще не повод тащить друг друга в ЗАГС.

Созависимость, эмоциональные качели, абьюз – вот что нас ждет. Я не хочу делать вид, что спасаю ее, одновременно утягивая за собой на дно.

Я желаю ей счастья. Настоящего, нормального.

Но если я могу оставить яркий след в ее жизни хотя бы на уровне физиологии, то почему бы и нет?

– Давай мыться, – вздыхаю и ставлю Вику на ноги.

Поцеловав ее в макушку, ухожу в соседнюю кабинку. Быстро принимаю душ.

Пора возвращаться, ведь окружающие уже могли заметить наше отсутствие, а мне еще предстоит разгребать последствия моего выбора.

– Все в порядке? – уточняю у Вики, с трудом натягивая на влажное тело штаны, когда она заходит в предбанник.

– Да, – кивает она и тянется к своим вещам. Начинает как ни в чем не бывало одеваться, не глядя на меня.

– Вик, – серьезно смотрю на нее. – Обещай, что не будешь от меня морозиться.

– Я постараюсь, – обещает, не поднимая глаз.

– Вика, – шагаю ближе, но напарываюсь на резко выставленную вперед руку.

Замираю. Сердце набирает обороты. Если она сейчас скажет, что это ошибка, я, кажется, разнесу тут все.

– Подожди, – наконец, смотрит она на меня. – Не дави. Дай мне время.

– Хорошо, – нехотя соглашаюсь.

Одевшись, первым выхожу из бани.

– Чисто, – негромко бросаю в щель и закрываю дверь.

Быстро ухожу в сторону операционных, чтобы не возвращаться по одному с Викой маршруту. Заодним спрошу у медсестры, все ли в порядке.

– О, Юрий Сергеевич, вы уже тут? – слышится из курилки подозрительно веселый голос Иры.

Притормаживаю и заворачиваю к ней.

– А что такое, меня кто-то искал? – напрягаюсь.

– Да нет, – хмыкает она из темноты.

– Хорошо. А вы что не спите, Ирина?

– Не спится, – усмехается Ира и почему-то мне кажется, что я снова слышу странные ревнивые нотки в ее голосе.

Кажется, мое тело и мой мозг после вина решили функционировать по отдельности. Ничем другим я объяснить то, что произошло, не могу. Я еще какое-то время приходила в себя после того, как ушел Юрий. Скорее всего, утром я буду посыпать голову пеплом и ненавидеть себя, но сегодня мне было абсолютно все равно, что будет завтра. Потому что телу просто жизненно необходимо было выпустить скопившееся за пять лет напряжение.

– Я уже думала, ты там заснула, – усмехается Ира с кровати, поворачиваясь на бок, когда я захожу внутрь нашей палатки. Если честно, я надеялась, что она уже спит и мне не придется оправдываться.

Кошусь на койку нашего нового хирурга. Пустая.

Интересно, где ее носит? Ищет наше светило? Или уже зажимает его где-нибудь? Женщина она красивая, перед такой сложно устоять. Сильно стараться, чтобы ее захотеть, не нужно. Интересно, Юрий смог бы реально переспать с ней за обещанную технику? Может, он вообще лукавил, когда говорил, что у него не стоит на Полякову? От этой мысли неприятно скребет.

Фыркнув, чтобы отогнать непрошенные картинки, стягиваю футболку, надеваю чистую и вешаю форму на спинку кровати.

– Блевала, – вру подруге с серьезным лицом.

То, что произошло между мной и Баталовым, останется между мной и Баталовым.

– О-о-о, сочувствую, – понижает Ира голос, откидывая одеяло и садясь по-турецки. – Но ты пропустила все самое интересное. У нас тут такое было!

– Что? – настороженно смотрю на нее.

Она кивает мне на матрас рядом с собой. Беру расческу, подсаживаюсь и начинаю медленно распутывать влажные волосы.

– Ты представляешь, этот кобель трахается тут прямо под носом у всех! – возмущается шепотом Ира, вытаращив на меня глаза.

Моя рука с расческой застывает в воздухе, а в висках начинает стучать кровь.

Сон не идет. Ну вот вообще ни в одном глазу!

 Я ворочаюсь с боку на бок, слушая, как равномерно сопит Ира и как то и дело жалобно поскрипывает койка Поляковой. Видимо, ей тоже не спится после нашего Светила. Это же надо было умудриться оприходовать сразу двух идиоток с разницей в несколько минут! Талантище просто!

Как бы я ни пыталась себя убедить, что я-то была первой, поэтому можно не бояться никакой заразы, и что я вообще не планировала никакого продолжения, меня всё равно колотит. Тело буквально выкручивает от дикой потребности встать, дойти до соседней палатки и нахлестать пощечин этому осеменителю.

Не выдержав, откидываю одеяло. Быстро натянув штаны и берцы, достаю из кармана кителя пачку сигарет и ухожу на улицу.

В лагере уже совсем тихо. Добравшись до курилки, нервно чиркаю зажигалкой и, глубоко затянувшись, медитирую на железный штабной модуль. Интересно, наш Дон Жуан сейчас там? Или дрыхнет у себя без задних ног? Вроде как благородно вызвался дежурить, но кто его знает. Вдруг переутомился после такой бурной деятельности и решил вздремнуть, пока тихо?

В который раз мысленно возвращаюсь к тому, что произошло в бане. Я уже почти протрезвела и отдаю себе отчет в случившемся. Жалею ли я? Не определилась до конца. С одной стороны, жила совершенно спокойно все эти годы без мужского внимания – и жила бы дальше. С другой стороны, для секса без обязательств Баталов – идеальный кандидат. Мало того, что притягательный до невозможности, так еще и исчезнет из моей жизни через пару месяцев, не оставив следа.

 И в то же время меня жутко бесит тот факт, что как бы я ни одергивала себя, я продолжаю его ревновать.

Выкинув окурок в ведро с песком, зеваю и направляюсь обратно в надежде уснуть. Но, притормозив у входа в свою палатку, невольно бросаю взгляд на соседнюю, Юрия. Неожиданно для самой себя резко меняю маршрут. Разворачиваюсь и, твердым шагом подойдя к его палатке, откидываю полог. Захожу в темное нутро и шарю рукой по стене. Нащупав выключатель, врубаю свет.

Щурясь от резкой вспышки, смотрю на кровать. Я так надеялась увидеть его спящим, безжалостно разбудить и высказать всё, что о нем думаю, но палатка пуста. Кровать даже не расправлена.

 Чувствую, как пульс набирает обороты. Моя кровожадная натура уже настроилась на конфликт и теперь неудовлетворенно рвет меня изнутри. В конце концов, когда еще устраивать разборки, как не под покровом ночи, пока весь лагерь спит?

Выключив свет, выхожу из палатки и направляюсь к штабному модулю.

Толкаю тяжелую железную дверь. Внутри горит только настольная лампа. Юрий сидит за столом, склонившись над кипой бумаг и подперев голову рукой. При моем появлении он поднимает взгляд. В его глазах мелькает искреннее удивление, которое тут же сменяется довольной усмешкой.

Ну, подожди, подожди. Это ты рано радуешься.

Я молча прохожу мимо него. Подхожу к столу, на котором стоит наша многострадальная новая кофемашина. Беру кружку, нажимаю кнопку и, пока аппарат тихонько гудит, наливая мне двойной эспрессо, чувствую спиной пристальный взгляд.

Взяв дымящуюся кружку, разворачиваюсь, подхожу к столу Иры и, отодвинув какие-то журналы, усаживаюсь на край, закинув ногу на ногу.

 Делая глоток крепкого кофе.

– Не спится? – откидывается на спинку кресла и закидывает руки за голову. Он смотрит на меня с откровенной похотью – этого невозможно не заметить.

 – Не хочу оставаться в долгу, – усмехаюсь с вызовом.

Улыбка на губах Юрия становится шире. Он пружинисто поднимается с кресла. Подходит ко мне вплотную, нагло раздвигая мои колени и вставая между них.

 Не спрашивая разрешения, берет кружку из моих рук, делает глоток кофе и ставит ее на стол позади меня. Тут же сжимает мои бедра, медленно скользит пальцами вверх, забираясь под футболку и поглаживая ложбинку между грудей.

Я не отстраняюсь. На секунду прикрываю глаза, когда он проводит ладонями по соскам, заставляя их затвердеть и заныть от возбуждения. В эту секунду хочется плюнуть на все и предаться страсти, но я заставляю себя посмотреть Баталову прямо в глаза, пока мои руки тянутся к его ремню.

Юрий лишь прикрывает веки и откидывает голову, когда я с легким щелчком расстегиваю пряжку, тяну вниз собачку молнии и запускаю ладонь под его белье.

С силой обхватываю горячий член. Юрий шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Его пальцы соскальзывают на мою талию и крепче сжимаются на ней. Я медленно веду ладонью по стволу, глядя, как на мощной шее напрягаются жилы. Ускоряюсь.

– Иди ко мне, – хрипло выдыхает Юрий, подаваясь вперед и пытаясь поцеловать меня.

Отвернувшись, дотягиваюсь до кофе и делаю глоток, продолжая дразнить Баталова прикосновениями.

– Знаешь... – шепчу, глядя в его мутные от возбуждения глаза. – Я бы с удовольствием вылила тебе на яйца этот горячий кофе. Но тогда, боюсь, наш госпиталь останется без нового рентгена. А я не могу допустить такой потери для полевой медицины.

Юрий замирает и хмурится. Хмель желания в его глазах сменяется растерянностью.

Я брезгливо разжимаю пальцы, отпуская его и с легкостью отстраняя от себя.

– Там Надежда Евгеньевна уснуть не может, – бросаю, спрыгнув со стола и направляясь к выходу. – Помоги.

– Вика, стой! – Юрий умудряется догнать меня у самого выхода, схватить за руку и развернуть к себе.

Толкаю его свободной ладонью со всей силы его в грудь.

– Ты не тигр, ты – кобель! – смотрю на него снизу вверх, готовая подкрепить свои слова оплеухой. – Отпусти!

Не отпускает. Замахиваюсь.

Юрий ныряет мне под руку, и через долю секунды я оказываюсь висящей вниз головой на его плече. Извиваюсь, беспомощно болтая ногами.

– Если ты грохнешься головой об шкаф, будешь сама виновата, – рычит он, разворачиваясь.

Ахнув, приземляюсь на его рабочее кресло, в которое он меня бесцеремонно сгружает. Сам Баталов упирается руками в подлокотники по обеим сторонам от меня и нависает сверху с достаточно свирепым выражением лица.

– Давай еще раз, – цедит сквозь зубы. – И не испытывай мое терпение, Виктория, потому что ремень уже расстегнут, а субординацию мы с тобой за сегодня дважды нарушили. Я с Надеждой не спал.

Фыркнув, закатываю глаза и скрещиваю руки на груди.

– Кто тебе сказал такую глупость? – хмурится он.

– Какая разница? – усмехаюсь, глядя в сторону. – Стоны были слышны на весь лагерь. Не порвешься туда-сюда пихать?

– А что такое? Ревнуешь? – неожиданно расслабленно распрямляется Юрий, отчего напряженная плоть под тканью его белья отчетливо маячит на уровне моего лица.

– Еще чего! – кошусь на него и порываюсь встать, но тяжелая ладонь тут же давит мне на плечо, и я падаю обратно в кресло. – Да блин!

Подскакиваю снова, но опять падаю от нажима.

– Товарищ подполковник! – оттолкнув его руку, все же умудряюсь встать с третьей попытки.

– Что такое, товарищ лейтенант? – щурится Юрий, не отступая ни на шаг.

Так и стоим, упираясь друг в друга телами и злыми взглядами.

– Пиздец ты красивая, – восхищенно выдыхает Баталов, ввергая меня своими словами в смущение.

– Разрешите идти, – не отвожу взгляд, но чувствую, как печет щеки.

– Идите, – благосклонно усмехается он, немного отстраняясь.

Протискиваюсь между ним и столом. Неожиданно крепкие руки разворачивают меня за плечи и укладывают грудью на стол, прямо на стопки документов.

– Ты сдурел?! – прижатая за лопатки к столешнице, пытаюсь обернуться назад.

– Не я «сдурел», а ты с ума свела, – хрипло отзывается Юрий, пропихивая мне ладонь под живот и расстегивая ремень.

– Не смей! – возмущаюсь, виляя бедрами и пытаясь вслепую помешать ему руками, но брюки вместе с трусами упорно сползают вниз.

– Я не спал с Надеждой, – шипит сердито он, вплотную прижимаясь ко мне.

– Что ты тогда с ней делал?! – выдыхаю возмущенно.

Скулю и жмурюсь, запрокинув голову, когда по моей слизистой проезжает горячая головка, и член, на секунду замерев у входа, толкается до упора.

Безмолвно ахнув, расслабляю бедра, позволяя Юрию глубже таранить мое изголодавшееся тело.

– Ничего такого, что хочу сделать с тобой, – глухо шепчет он, обхватив ладонью мое горло и жарко дыша прямо в ухо. – Так с кем ты трахаешься, Вика? С тигром или с кобелем?

– С животным так точно, – возбужденно усмехаюсь, прерывисто дыша и морщась от размашистых толчков.

Юрий тихо рычит, откидывая мои волосы через плечо и жестко прикусывая кожу на загривке.

Стону громче, начиная сокращаться от этого первобытного секса на голых инстинктах, и достигаю пика в считанные секунды.

Замираю, распластавшись на столе. Уткнувшись в него лбом, тяжело дышу, пока Юрий тянется к тумбе и достает пачку влажных салфеток. С трудом распрямляюсь, едва держась ровно на ватных ногах, и смотрю, как он вытягивает несколько штук и стирает сперму с ладони. Потом вытирает с себя наши следы, совершенно не стесняясь меня.

Помедлив, тоже молча тянусь к салфеткам.

Застегнув ремень, понимаю, что нужно уходить. Я проиграла этот бой. Малодушно сдалась при первом же касании и так и не выяснила ничего. А теперь какой смысл?

– Доброй ночи, товарищ подполковник, – разворачиваюсь, не глядя на него.

– И даже не спросишь ничего? – раздается сзади терпеливый вздох и щелчок зажигалки.

Оборачиваюсь и смотрю в расслабленное лицо Баталова.

Мне хочется бунтовать, топать ногами и отрицать то, что меня все сильнее влечет к нему и задевает перспектива быть не единственной женщиной в его кровати.

– Я боюсь, что правды мне все равно не узнать, – пожимаю плечами.

– Правда в том, что я хочу только тебя. И это привело к некоторым… временным кадровым перестановкам.

– В смысле? – непонимающе хмурюсь.

– В смысле: в моей палатке меня с того момента, как я пришел к тебе в баню, не было.

Я хлопаю ресницами, пытаясь переварить информацию.

– А-а-а, – растерянно сажусь на стол и тоже закуриваю. – Кто же тогда в твоей палатке трахал Надежду?

Юрий опускается в кресло и придвигается ко мне так, чтобы оказаться между моих ног.

– Я тебе расскажу, – дразняще поглаживая мои бедра, усмехается он. – Но только под угрозой пыток.

– Боюсь, тебе понравится, – тяжело вздыхаю, пуская дым в потолок.

– Обязательно понравится, – широко улыбается он. – И не только мне.

– Ты – чудовище, – обреченно стону в ладони, не понимая, плакать или смеяться. – Ты заставил мальчишку удовлетворять взрослую тетку! Бедный мой Феденька!

– Ага, прям заставил карандаш к члену привязывать, чтобы встал, – хмыкает Баталов, не без удовольствия наблюдая за тем, как я заправляю футболку в штаны.

А мне кажется, что утром я просто не смогу ходить – после еще одного оргазма нижняя часть туловища стала непослушной, как у шарнирной куклы. Бедра точно будут болеть.

– Посмотришь утром на лицо своего «несчастного», – продолжает Юрий. – Светится как самовар.

С укором смотрю на него.

– Ну, что не так? – переходит он на хриплый шепот, притягивая меня к себе в объятия и зарываясь пальцами в растрепанные волосы. – В итоге же все остались довольны.

– Уверен? – поднимаю на него сердитый взгляд. – Ты думаешь, что Надежда – дура, и в процессе не отличила молодого парня от тебя?

– Ну, даже если и отличила, то что? – уверенно пожимает он плечами, начиная массировать мне голову, отчего я теряю весь боевой настрой и превращаюсь в субстанцию с ватными коленками.

– Устроит нам тут райскую жизнь с бонусными проверками от мужа-генерала, – едва ворочаю заплетающимся языком, прикрывая глаза.

– Тогда мы найдем на нее компромат и будем шантажировать, – на полном серьезе обещает Юрий.

– Какой ты опасный, оказывается, – усмехаюсь.

– Мстительный, – Баталов утыкается мне в шею и так горячо целует ключицу, будто мы только что не закончили.

– Юра, – ахаю, уворачиваясь и пытаясь отстранить его. – Мне еще дежурить завтра.

– Надежду поставлю, – потеревшись носом о мою щеку, он все же нехотя выпускает меня из объятий. – Надеюсь, она не думала, что приехала на курорт с дополнительными услугами, иначе ее ждет небольшое разочарование.

Мы замолкаем, глядя друг на друга в полумраке тусклой лампы. Еще утром я готова была бежать без оглядки от любой заботы этого мужчины, а сейчас мне хочется обнять его и прижаться, как к родному. И это пугает до одури.

У меня огромные проблемы с доверием, особенно к таким, как он. И в то же время Баталов мне все чаще напоминает покойного мужа своей упертостью, фанатичностью в работе, заботой о людях. Но ровно в той же степени – своим цинизмом – он напоминает мне того мудака в погонах, из-за которого мой муж погиб. Теперь я постоянно жду подвоха, выстраиваю оборону, и все равно готова лететь к нему, как бабочка на огонь. Когнитивный диссонанс, от которого можно чокнуться.

– До завтра, – негромко прощаюсь, первой разрывая этот гипнотический зрительный контакт.

 – До завтра, Вика, – шепчет Юрий, не отпуская.

Склонившись, он увлекает меня в мягкий, тягучий поцелуй…

Утро начинается тяжело. Во-первых, потому что тело ломит после ночных упражнений на письменном столе, а во-вторых, потому что организм, отвыкший от алкоголя, выдает все возможные оттенки похмелья в виде тошноты и чугунной головы.

Отстояв полчаса в душном штабном блиндаже, где Иван Петрович раздавал указания монотонным, убаюкивающим голосом, мы, наконец, вываливаемся на улицу.

 Свежий утренний воздух немного бодрит. Народ тут же стягивается к курилке.

– Товарищи, минуточку внимания, – голос Баталова перекрывает гул голосов и щелчки зажигалок. – Вчера у нас произошло небольшое перераспределение обязанностей. График дежурств на ближайшую неделю обновлен. Попрошу всех ознакомиться, чтобы без сюрпризов.

Пока младший медперсонал передает друг другу из рук в руки планшет с приколотым листом бумаги, я сижу на лавке, курю и лениво цежу спасительный кофе.

Мой взгляд цепляется за Федю.

Наш санитар стоит неподалеку, у выхода из беседки, скрестив руки на груди и подпирая деревянный столб.

На его лице нет ни капли усталости – наоборот, он буквально напитан энергией, как новый аккумулятор, и едва стоит на месте, нервно пружиня на мысках берцев и пристально глядя куда-то в дальний угол.

Сколько ему? Двадцать два, кажется? Для меня он – совсем мальчишка, который еще должен в приставку рубиться. А в голове невольно всплывают совершенно другие образы после слов Юры про то, как этот «мальчишка» вчера ночью отрабатывал министерские квоты с сорокалетней майоршей. Бр-р-р.

Встаю, чтобы выкинуть бычок.

– Ты видела? – Ира, материализовавшись рядом со мной, больно толкает меня локтем в бок и возмущенно округляет глаза, кивая в сторону.

Перевожу взгляд. В противоположном углу беседки Юрий спокойно разговаривает с анестезиологом, а рядом с ним, на расстоянии, категорически недопустимом по уставу, трется Надежда Евгеньевна.

 Именно их, сжав челюсти, сейчас и буравит тяжелым взглядом наш юный герой-любовник.

Надежда выглядит... подозрительно свежей и цветущей для человека, который провел бессонную ночь на жесткой армейской койке. Форма сидит идеально, светлые волосы аккуратно собраны, но ее жесты выдают всё. Она принимает активное участие в разговоре мужчин, то и дело склоняется к Юрию чуть ближе, чем нужно, преданно заглядывая ему в глаза.

– И не стыдно же! – шипит Ира мне на ухо. – Вчера завалила мужика, а сегодня уже как кошка трется об него при всем честном народе! Ну и кобель наш Юрий Сергеевич... Готовился ведь, гад! Я вчера у него в пакете с покупками огромную пачку презервативов видела. Теперь будут нам ночами спать не давать своими стонами!

По плечам ползут неприятные мурашки.

 Неужели... неужели она и правда ничего не поняла?! Неужели Полякова, взрослая, опытная женщина, врач, в темноте палатки не смогла отличить молодого, неопытного пацана-санитара от матерого подполковника? Или она настолько хотела верить, что это Баталов, что ее мозг сам дорисовал нужную картинку?

В этот момент Надежда звонко смеется чему-то, что сказал Юрий, и мягко кладет ладонь на его предплечье. Федя шумно втягивает воздух и дергается, словно порываясь подойти и восстановить справедливость, но вовремя себя останавливает, лишь злее сжимая челюсти. Кажется, впечатлился наш мальчишка генеральшей.

Да и внутри меня что-то неприятно ворочается. Я знаю, что Баталов с ней не спал. Я знаю, что это был Федя. Но видеть, как она по-хозяйски ведет себя с Юрием, будучи уверенной в своем праве на него после ночи, – выше моих сил.

– Федя, пошли, поможешь мне, – весело и громко бросаю санитару, спасая от глупостей.

Подхватив юного Отелло под руку, круто разворачиваюсь к выходу и увожу его от греха подальше.

Увожу Федю подальше, на ходу придумывая ему работу.

После того как он нехотя, но покорно отодвигает мне кровати и тумбочки, за которыми мне вдруг срочно приспичило убраться, я отпускаю его сменять Максима и направляюсь к операционной.

Из нее как раз выходит Юрий.

Увидев меня, Баталов притормаживает и дарит такой взгляд, от которого у меня моментально начинают гореть щеки. Мне кажется, если бы кто-то сейчас посмотрел на нас со стороны, сразу бы понял, что между нами что-то есть.

– Надежда в операционной обустраивает под себя место, – произносит он негромко. – Я собираюсь вздремнуть пару часиков.

– Хорошо, – замираю, так и ожидая, что он игриво спросит: «Не хотите присоединиться?», но он больше ничего не говорит. Просто уходит. Провожаю его взглядом и ухожу в опустевшую курилку, совершенно не желая сидеть в одном помещении с Надеждой. К счастью, эта мадам вроде не курит.

Спокойно курю в тишине.

Вдруг замечаю Федю, который выглядывает из операционной и воровато озирается по сторонам. Ох, как бы не натворил чего на эмоциях.

– Федя! – окрикиваю его.

Он находит меня взглядом и тут же бежит ко мне.

– Звали, Виктория Викторовна?

– Помоги мне кусты полить, дорогой, – прошу с улыбкой.

Обреченно вздохнув, санитар трусит за лейкой и возвращается спустя пару минут.

Краем глаза замечаю Надежду, которая выходит на крыльцо и с интересом наблюдает за нами.

– Да ты мой молодец, – всячески нахваливаю я Федю и с наигранной материнской нежностью треплю его по коротко стриженной макушке. – Была бы я помоложе лет хотя бы на пятнадцать, ты бы холостым отсюда не уехал.

Федя кисло улыбается, ничего не отвечая, молча кивает и продолжает усердно поливать мою сирень.

– Федя, а мне потом поможешь? – звонко зовет Надежда моего помощника.

–Федя у нас незаменимый сотрудник, – оборачиваюсь я к ней с усмешкой. – Так что, в очередь, Надежда Евгеньевна.

Она дергает бровью, пристально глядя мне в глаза.

– Я только спросить.

Усмехнувшись, отворачиваюсь и продолжаю заниматься кустами, специально не отпуская санитара как можно дольше. Да, это грозит подтоплением беседки водой, но, надеюсь, кусты переживут.

Отпускаю парня только тогда, когда в операционную приходят медсестры и я точно знаю, что у него не будет возможности остаться с генеральшей наедине и наделать глупостей. Сама же ухожу на обход.

Рутина помогает немного проветрить голову и отвлечься от дурацких мыслей. Я втягиваюсь в проверку дренажей, назначения и разговоры с пациентами. Стараюсь полностью погрузиться в работу, чтобы перестать прокручивать в голове образ Поляковой, по-хозяйски виснущей на Баталове при всем честном народе.

К полудню усталость и остатки похмелья всё же берут своё, настойчиво требуя очередную дозу кофеина. Оставив Иру за старшую, я направляюсь в штабной модуль к нашей новой кофемашине.

Приоткрыв железную дверь, с удивлением замечаю Юрия, который сидит за своим столом.

Он опять склонился над кипой бумаг и даже не сразу замечает моего появления. Его китель небрежно накинут на спинку кресла, а сам он сосредоточенно что-то пишет, хмурясь и потирая подбородок.

– Не помешаю? – всё же решаю обозначить свое присутствие. – Кофе хочу выпить.

– Ты — никогда, – серьезно отзывается он, не поднимая головы.

– Тебе сделать? – предлагаю.

– Нет, спасибо. Я недавно пил.

Прохожу к тумбочке с кофемашиной, подставляю кружку. Аппарат начинает гудеть, наполняя помещение густым ароматом арабики. А я просто жду, скрестив руки на груди, и молча разглядываю Юрия, любуясь его мужественным профилем и рельефными плечами.

Почувствовав мой пристальный взгляд, Юрий перестает писать и поднимает голову, встречаясь со мной глазами. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга в звенящей тишине.

– Ты что-то ищешь? – киваю на раскиданные бумаги. – Помочь?

– Да нет, – отмахивается он. – Срочно затребовали отчет за предыдущий квартал, – старый потерялся. Теперь перепроверяю, чтобы отправить. Ты как себя чувствуешь?

– Я-то нормально, – вздыхаю. – Но у нас есть проблема.

– Что случилось? – Юрий откидывается на спинку кресла.

– Федя ревнует.

Баталов замирает. Внимательно смотрит на меня, переваривая масштаб трагедии, а затем откладывает ручку и устало потирает переносицу.

– Только этого нам еще не хватало.

– Ну, мы в ответе за тех, кого заставили ступить на скользкую дорожку разврата, – хмыкаю, глядя на его осунувшееся лицо, и мне тоже хочется пригрозить ремнем и заставить его пойти спать.

Юрий обреченно вздыхает, затем поднимается со своего кресла, неторопливо огибает рабочий стол и направляется ко мне. Чем ближе он подходит, тем сильнее волоски на моих руках встают дыбом.

Не говоря ни слова, он просто забирает из моих рук кружку, подносит к губам и делает большой глоток.

– Что это за дурацкая привычка – постоянно отпивать мой кофе? – возмущаюсь, вскидывая подбородок и пытаясь сохранить хотя бы видимость дистанции, хотя от его близости пульс начинает непроизвольно ускоряться.

– Каждый раз, когда мы пьем из одной чашки... – Юрий возвращает мне кофе и склоняется к моему лицу, а его шепот становится бархатным. – Я представляю, что мы целуемся.

Замираю, забыв, как дышать. В памяти яркой вспышкой всплывает тот день в самом начале нашего знакомства, когда Ира случайно перепутала чашки с кофе. Наверное, все мои мысли написаны у меня на лице, потому что Юрий усмехается.

– Да-да, – его губы оказываются в миллиметре от моих. – И тогда я представлял себе абсолютно то же самое.

Спустя полчаса операционная наполняется голосами и лязганьем металлических инструментов.

Перед тем, как войти в нее, Юрий остановил меня и попросил не влезать в сортировку раненых на глазах у Надежды. Но потом сам забрал на свой стол самого тяжелого бойца со множественными осколочными.

– Поработаем в четыре руки, как раз посмотрите мои методы, – предложил он нашей генеральше, а она, счастливая до усрачки, согласилась.

Прислушиваясь к их разговорам за соседним столом, я вдруг с удивлением понимаю, что у Юрия есть своя уникальная методика работы, а Надежда откуда-то прекрасно это знает.

Судя по ее восторженным вздохам, наше Светило – вообще ни разу не простой заведующий, а очень перспективный научный сотрудник со своими разработками и исследованиями. И кто только додумался пихнуть его с его светлой башкой сюда, в полевые условия?

Испытываю острый укол ревности и одновременно – стыда. Ведь я тоже обратила внимание на невероятную быстроту и плавность работы Баталова. Но вместо того, чтобы поинтересоваться его методом, я лишь дерзила и упрямо строила из себя независимую боевую единицу. Инфантильно до одури. Теша свое самолюбие, я обесценивала труд по-настоящему талантливого человека.

– Юрий Сергеевич, я просто в восторге! – в очередной раз воркует генеральша елейным голосом.

Несмотря на стерильную маску и шапочку, она умудряется каким-то непостижимым образом излучать свои флюиды на всю палатку.

Краем глаза я постоянно наблюдаю за их совместной работой и бешусь, когда слышу ее щенячьи восторги. Впрочем, судя по тому, с каким остервенелым грохотом Федя ставит под их стол чистый металлический таз, наблюдаю и бешусь не я одна.

– Федор, аккуратнее, пожалуйста, – не отрывая взгляда от раны, спокойно просит Юрий.

– Извините, товарищ подполковник, – цедит сквозь зубы санитар.

Его взгляд, устремленный на Надежду, полыхает такой нескрываемой ревностью, что от парня можно прикуривать.

– Ну, надо же! – ахает Надежда, не замечая этого. – Юрий Сергеевич, вы – гений!

Ира, стоящая рядом со мной, толкает меня бедром. Я поднимаю на нее взгляд. Подруга выразительно закатывает глаза. Сердито усмехаюсь.

– Спасибо, мне очень приятно, но это просто опыт, – тем временем отзывается наш начмед на очередной комплимент.

Не удержавшись, всхрапываю. Кажется, еще немного, и у меня скулы сведет от количества патоки в помещении.

Соседний стол на секунду замолкает, прекращая изливать друг на дружку тонны любезностей.

– Жаль, что в полевых условиях мало кто может оценить таких специалистов, – выразительно вздыхает Надежда. – Молодежи до вашего уровня еще расти и расти.

Федя снова чем-то громко звякает, явно приняв этот выпад на свой счет.

Кажется, вот-вот произойдет взрыв. А я категорически не хочу, чтобы один ревнивый, уязвленный мальчишка разнес тут всё или, не дай бог, отвлек моего Баталова от тяжелой операции.

И в то же время я понимаю: еще парочка таких воркующих фраз, и я сама его покалечу. А особенно любвеобильную даму оставлю лысой.

– Надежда Евгеньевна, зря вы так обесцениваете молодежь, – ухмыляюсь, возвращая Ире иглодержатель. – Может быть, им где-то и не хватает выдержки, зато они могут пахать всю ночь без остановки.

В операционной мгновенно повисает звенящая тишина. Юрий, который всё это время не прерывался ни на секунду, замирает с иглой в руках и медленно поднимает на меня тяжелый взгляд.

– Дамы, – чеканит он строго, – не раздувайте конфликт.

– Слушаюсь, товарищ подполковник, – ядовито цежу в ответ. – Просто за молодежь обидно стало.

Наконец, все замолкают. Успеваем прооперировать бойцов до ужина. Стянув перепачканный халат и перчатки, я выхожу из операционной. Мне срочно нужен душ. Не столько чтобы смыть запах крови, сколько чтобы смыть с себя липкую раздражительность, которая никак не отпускает.

Под прохладными струями голова немного проясняется, но злость никуда не уходит. Я вытираюсь, надеваю чистую форму и направляюсь к палаткам для приема пищи, однако дойти до них мне не удается. Едва я прохожу мимо палатки Баталова, полог распахивается, а меня коротким рывком затаскивают внутрь. Я даже возмутиться не успеваю, как оказываюсь зажатой в крепких объятиях.

Юрий притально смотрит на меня. Его влажная после душа грудь тяжело вздымается, а в глазах полыхает бешенство.

– Это что за самодеятельность ты устроила? – негромко, но очень выразительно интересуется он.

 – О чем вы, товарищ подполковник? – невинно хлопаю ресницами. – Разве я нарушила протокол?

– Протокол ты нарушила еще утром, когда уводила своего подопечного за ручку из курилки, а потом вы уединились с ним в твоей палатке, – цедит он сквозь зубы, наклоняясь так близко, что я чувствую касания его губ к моей щеке. – Но вот откуда ты знаешь, что Федя может «пахать всю ночь»?!

Я недоверчиво смотрю на Юрия, переваривая услышанное.

 Он что... на полном серьезе ревнует меня?

Неуместная улыбка сама собой расползается по моим губам. А что, мне одной сегодня страдать приступами собственничества?

– То есть, тебе можно благосклонно внимать одам майорши, а мне нельзя похвалить молодого специалиста? – вздергиваю подбородок. – Я похвалила Федю не за то, что тебе причудилось, а за то, что он пашет сутками на дежурствах. А ты только и делал, что строил из себя непойми что перед Надеждой Евгеньевной!

– А что мне надо было сделать, Вика?! – Юрий понижает голос до зловещего шепота. – Послать ее на хуй открытым текстом? Напомнить тебе диспозицию? Она искренне верит, что это я вчера отработал ее по полной программе. И, благодаря этому, у меня есть номера накладных на аппаратуру, которую мы бы иначе ждали еще несколько лет в очереди!

Я сглатываю очередной упрек. Логика в его словах железная, но обида, подогреваемая ревностью, требует выхода.

– Какая... самоотверженность во имя медицины, – тяну с показательным восхищением. – А если Надежда Евгеньевна потребует продолжения банкета в качестве гарантии? Дипломатично дашь?

Глаза Юрия сужаются до опасных щелочек.

– А что в этом такого? Жалко что ли? – он язвительно передразнивает меня, скрестив руки на груди. – Вчера ты меня сама отправляла к ней.

– Вчера между нами еще ничего не было, – сердито смотрю на него. – Я не собираюсь играть в тройничок.

– Дам, – вдруг очень спокойно произносит Юрий.

Я теряюсь всего на секунду. Открываю рот, чтобы высказать этому прагматику всё, что я думаю о его моральном облике, но не успеваю издать ни звука.

Баталов делает резкий выпад вперед. Подхватывает меня под бедра и, в пару шагов пересекая палатку, швыряет на кровать.

 Я испуганно выдыхаю, отскакивая от жесткого матраса.

Юрий нависает надо мной, дергая на себя ящик прикроватной тумбочки. На одеяло рядом с моим лицом падает упаковка презервативов.

– Тебе дам, Беда, – хрипло выдыхает он, вжимая меня бедрами в матрас.

Я пытаюсь возмутиться и оттолкнуть его, но Баталов действует на опережение. Он перехватывает мои запястья и жестким движением впечатывает их в подушку над моей головой. Моя попытка дернуться только плотнее прижимает его бедра к моим.

– Юра… – выдыхаю, пытаясь вырваться, но скорее для проформы, потому что по низу живота уже бьет горячая пульсация.

 – Тихо, – рычит, не отрывая от меня потемневшего взгляда.

Отстранившись, он дергает мой ремень, потом пуговицу на штанах. С тихим треском расходящейся молнии стягивает их вместе с бельем вниз по бедрам. Сняв с меня ботинки, отбрасывает все на пол.

Расстегивая свой ремень, разглядывает мои раскрытые перед ним бедра таким потемневшим взглядом, что я непроизвольно сжимаюсь, тяжело сглатывая.

Юра зубами надрывает упаковку презерватива, быстрым движением раскатывает его по члену, а затем, не дав мне ни секунды на подготовку, нависает надо мной и входит резким толчком. Глубоко. До самого упора.

Я задыхаюсь, выгибаясь дугой навстречу этому мощному толчку. Воздух с шипением вырывается сквозь стиснутые зубы. Перед глазами на мгновение темнеет.

Юрий замирает, тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз.

– Еще хочешь поговорить о дипломатии? – хрипло шепчет мне в лицо. Вместо ответа просто подаюсь тазом вверх.

Баталов глухо рычит. Перехватив меня за бедра, подтягивает к себе, и начинает двигаться.

 Никакой нежности. Только голая злость и похоть, которую мы оба пытаемся задавить язвительными перепалками. Он толкается на грани боли, вышибая из меня вообще все мысли, оставляя только оглушительное удовольствие.

 Я впиваюсь ногтями в его напряженные предплечья. Каждое наше столкновение заставляет кровать скрипеть. Я задыхаюсь. Сдавленно стону, прикусывая губу, чтобы нас не услышал весь лагерь.

 – Давай, Беда, – Баталов неожиданно немного меняет позу, а я громко ахаю и едва не теряю сознание от того, как остро простреливает все внутри. – Расскажи мне еще, кто там может пахать без остановки.

 Он наказывает меня за каждую колкость в операционной и мне до одури нравится это наказание.

Мы трахаемся, как обезумевшие кролики. Где придется и когда придется. Первое время я пыталась противиться своему желанию, но поняла, что это бессмысленно. И теперь, когда я то и дело слушаю от Иры сплетни о том, какая Надежда «ненасытная», я даже не краснею.

Мне впервые за много лет хорошо и совершенно не стыдно.

Хотя Юрий обещал, что его интерес обязательно утихнет, я пока этого совершенно не чувствую. Даже наоборот, его интерес только растет. И мой тоже. Я постоянно хочу его. Единственное, чего я не хочу, так это того, чтобы он уезжал.

А ведь он обязательно уедет. И я, как бы мне ни хотелось, не поеду с ним, даже если позовет. Потому что наши миры слишком разные…

– Виктория Викторовна, – заглядывает в палатку Максимка, отвлекая меня от мыслей.

– А? – поднимаю взгляд от спиц, за которые последнее время берусь куда реже обычного.

– Вас Баталов вызывает, – рапортует он.

– Что, неужели смог оторваться от генеральши? – тихонько фыркает Ира, лежа на кровати и не поднимая глаз от телефона.

Улыбнувшись, откладываю вязание в коробку и встаю.

В лагере по-обеденному тихо.

Добравшись до штабного модуля, без стука приоткрываю дверь и вхожу. Юра сидит за своим столом и читает при свете лампы. Увидев меня, бросает взгляд в угол страницы, запоминая номер, и закрывает книгу.

– «Мастер и Маргарита», – читаю издалека и направляюсь к нему. – Вызывали, товарищ подполковник? Или лучше называть вас Мастером?

Взгляд Юрия тяжелеет, а у меня по рукам и шее тут же пробегают приятные мурашки. Мы уже так втянулись в эту игру, что невербально считываем настроение друг друга и дергаем за невидимые никому, кроме нас, ниточки. Я дразню Юрия, часто обращаясь к нему по званию даже наедине, намекая на то, что мне нравится, когда он доминирует, используя служебное положение.

– Проходите, товарищ лейтенант, – ухмыльнувшись, встает он и направляется мне навстречу. – У меня есть для вас персональное задание.

– Какое? – смотрю ему в глаза, когда он подходит, и делаю вид, что не замечаю, как его пальцы неторопливо гуляют вдоль пояса моих штанов.

– Сопроводить меня в областной центр, – тихо шепчет он, ослабляя мой ремень. – Мне туда посылка на почту пришла. Я слышал, что у тебя там квартира. Устроишь мне экскурсию по городу? Потом можем заехать к тебе.

– Нет, – резко обрываю его и отшатываюсь.

Юрий удивленно замирает.

– Давай лучше в отель, – прошу, с трудом совладав с эмоциями.

– Ладно, – помолчав, Юрий коротко кивает, но я чувствую напряжение, повисшее между нами. – Собирайся.

Спустя минут двадцать мы выезжаем из КПП. Юрий не берет водителя, самостоятельно садясь за руль.

Дорога от нашего лагеря до областного центра занимает около двух часов, и почти всё это время мы молчим. Баталов сосредоточенно смотрит на дорогу. Он не злится открыто, не психует, но эта его внезапная отстраненность бьет по нервам сильнее любой ссоры.

 Он просто закрылся и отошел за невидимую черту, которую я сама же и прочертила между нами своим отказом.

Всю дорогу я терзаюсь чувством вины. Хочется коснуться его руки, лежащей на коробке передач, объяснить, что я оттолкнула его не потому, что не хочу пускать в свою жизнь, а потому, что мне и самой тяжело возвращаться в прошлое… Но слова застревают в горле.

В городе мы первым делом заезжаем в отделение связи. Юрий забирает большую картонную коробку, ставит ее на заднее сиденье и, сев за руль, поворачивает ко мне голову.

 – Ты голодная? Или сразу обратно поедем? – ровно интересуется, не давая ни единой лазейки для примирения.

 – Мне нужно заехать в одно место, – серьезно смотрю на него и диктую улицу и номер дома.

Юрий вбивает данные в телефон, молча заводит двигатель, и мы снова погружаемся в тягостное молчание, которое не спасают даже веселые песни по радио.

Спустя пятнадцать минут машина сворачивает в старый, заросший тополями спальный район и плавно тормозит во дворе. Припарковавшись, Баталов глушит мотор и поднимает взгляд на фасад серой панельной пятиэтажки.

 Разумеется, он не дурак, и сразу понимает, куда мы приехали.

– Ты же не хотела пускать меня в квартиру, – констатирует он, откинувшись на спинку сиденья.

 – Не хотела, – признаюсь, отстегивая ремень безопасности. – Но и смотреть, как ты дуешься, мне тоже не хочется. Пошли?

Юрий не торопится выходить.

 – Вик, послушай меня, – сжимает пальцы в замок, но его голос звучит неестественно спокойно. – Если эта территория всё еще занята твоим покойным мужем, я туда не пойду. Я не собираюсь отбирать у тебя возможность горевать о нем. И конкурировать с призраками я тоже не буду. Если ты не планируешь со мной ничего, кроме секса, – просто скажи. Я пойму.

Молча смотрю на то, как он выстраивает свои личные границы так же четко, как ломает мои, заставляя пустить в свою жизнь.

 – Проводи меня, пожалуйста, – со вздохом дергаю ручку дверцы. – Мне нужно проверить, всё ли там в порядке, но одна я боюсь.

Юрий обреченно вздыхает, но всё же нехотя вылезает из машины.

Мы поднимаемся на третий этаж. Достав ключи, я открываю два замка в массивной металлической двери. Толкаю ее.

 В нос тут же бьет запах наглухо закрытого помещения.

Оглядываясь, я будто попадаю в прошлое. Несмотря на то, что меня здесь давно не было, я до мельчайших подробностей помню расположение вещей в комнатах, будто ушла только вчера.

Сделав шаг через порог, щелкаю выключателем. Баталов заходит следом.

 – Я быстро, – бросаю ключи на обувницу и, стараясь не смотреть по сторонам, ухожу в ванную.

Включив фонарик на телефоне, проверяю, нет ли под трубами мокрых пятен, фотографирую счетчики. Поднимаю глаза на пыльное зеркало над раковиной, пытаясь собраться с силами, чтобы объясниться.

Выключив фонарик, выхожу из ванной и замираю. В прихожей Юрия нет.

Тихо иду по коридору. Он стоит в спальне перед кроватью, но взгляд его прикован не к ней, а дальше. В самый дальний угол комнаты.

Там, рядом с окном, затянутая в заводской прозрачный пакет, стоит так и не распакованная детская люлька.

Сделав несколько невесомых шагов, подхожу к Юрию и прижимаюсь к нему со спины. Вздрогнув от неожиданности, он тут же накрывает мои ладони своими, а затем разворачивается, прижимая меня к груди.

– У вас в городе есть парк? – уточняет тихонько, уткнувшись мне в макушку.

– Есть, – шепчу в ответ, задумчиво глядя на пылинки, летающие по воздуху в лучах солнца.

– Поехали погуляем.

В центральной части города есть большой парковый комплекс, посвященный победе в Великой Отечественной войне. А еще здесь располагаются старые и очень уютные улочки с рынком, магазинами и кофейнями. Прогулявшись по парку, мы неспеша направляемся в их сторону.

Про люльку Юра так ничего у меня и не спросил, но ни на секунду не выпускал меня из объятий. А я очень благодарна ему за то, что он лишний раз не стал тревожить мою рану. Потому что я не знаю, как выразить словами, что я чувствовала тогда, когда спустя несколько месяцев после гибели мужа, отомстив всем виновным в его смерти, загремела в больницу с кровотечением и потеряла нашего ребенка.

– Это кафе итальянской кухни, а следующее – японской, – показываю на заведения. – Выбирай, что тебе больше нравится, потому что мне без разницы.

– М-м-м, – задумчиво щурится Юра, – наверное, я больше гангстер, чем самурай.

Усмехнувшись над его шуточкой, притормаживаю возле итальянского кафе. Он, распахнув дверь, галантно пропускает меня внутрь. Зайдя, оглядываюсь.

Я была тут лет семь назад. Интерьер изменился. Персонал, скорее всего, тоже. Но, надеюсь, кормят тут все так же вкусно, как и раньше.

– Давай пиццу закажем, – приобняв за плечи, нетерпеливо направляет меня к столу у окна Баталов. – И лазанью. Я сто лет не ел лазанью.

– Давай, – соглашаюсь, присаживаясь на мягкое широкое кресло и с удовольствием вытягивая гудящие после прогулки ноги.

Заказ приносят на удивление быстро. Горячая, тянущаяся сыром лазанья и ароматная пицца с хрустящей корочкой – это именно то, что нужно, чтобы просто переключиться с тревожных мыслей на простые и понятные эмоции.

Помимо еды, официант ставит передо мной бокал красного вина, а перед Юрием — большой заварочный чайник и чашку.

 – Категорически противопоказано побывать в итальянском ресторанчике и не выпить вина, – коротко поясняет Баталов, поймав мой вопросительный взгляд на бокале. Сам он наливает себе черный чай и с удовольствием делает глоток. – А я буду пить чай и тебе завидовать.

Мы едим, болтая о каких-то незначительных мелочах. Вкусная еда, терпкое вино и приятная компания делают свое дело: ледяной ком, сковавший мои внутренности в пустой квартире, постепенно тает. Напряжение уходит.

Расплатившись, мы выходим на улицу и неспеша идем к парковке.

 Едва садимся в машину, Юра поворачивается ко мне и, обхватив ладонью за затылок, властно притягивает к себе.

Машинально напрягаюсь, чтобы удержать Вику, если она соберется сбежать. Морально готовлюсь к тому, что она даст мне понять, что я несу бред. Конечно, ведь все врачи – циники, считающие любовь набором гормональных и химических реакций. И пусть это действительно так, сейчас мне плевать на логику и рационализм.

Я впервые в жизни влюбился.

Вика в ответ лишь грустно усмехается. Гладит меня по плечу, а затем, поцеловав мою грудь, опускает на нее голову с тяжелым вздохом.

– Что это значит? – прижимаю ее к себе настойчивее.

– Давай просто наслаждаться моментом, – хмыкает Беда, пожимая плечами. – Смысл ломать голову, если нам по жизни все равно не суждено идти вместе?

– Почему это? – хмурюсь.

– Потому что я собираюсь продлить контракт и работать в полевом госпитале до тех пор, пока все это не закончится, – понизив голос, она снова поднимает голову и серьезно смотрит на меня. – А тебе, с твоими гениальными мозгами, нужно вернуться в тыл к своим научным работам, Светило.

Сердито усмехаюсь, невольно вспоминая, как она встретила меня этим прозвищем в первый день.

Сейчас в ее интонации уже совершенно нет презрения. Даже наоборот. Кажется, я слышу в ней восхищение. Но от этого почему-то не легче.

– Вика, – глажу ее по плечу, перебираясь пальцами на шею и заправляя Беде за ухо растрепавшиеся волосы. – Поехали со мной. У тебя будет высокая должность в госпитале, уютная двушка в центре и кот.

– Нет, Юр, – вздыхает она и, снова поцеловав меня, будто извиняясь за свои слова, трется носом о мою грудь. – Я боюсь.

– Чего?

– Новых отношений. Я сама виновата в том, что потеряла ребенка. Нужно было думать в первую очередь о беременности, а не доводить себя до больничной койки попытками добиться признания ошибки там, где правильного решения просто не было… Потому что войны без потерь не бывает. Так что эта боль навсегда со мной. Я просто не смогу больше жить спокойно.

– А, может, наоборот? Может, ты просто боишься попробовать и понять, что сможешь? – пристально смотрю на Победу, когда она поднимает на меня растерянный взгляд. – Для этого же придется простить себя за все. Даже за смерть близкого. Это очень тяжело – простить за такое.

Часто заморгав, Вика отводит взгляд, а я тут же глажу ее по голове и прижимаю обратно к груди. Собравшись с силами, закрываю глаза и мысленно возвращаюсь в прошлое.

– Я закончил ординатуру незадолго до того, как началась война, – негромко начинаю. – Меня, как кадрового офицера, сразу же определили в команду и отправили в горячую точку в составе медотряда. Мы попали в первые, самые жестокие боестолкновения. Так что, правила сортировки я выучил не по учебнику, а опытным путем.

Ощущаю, как тело Вики под моей рукой напрягается. Она замирает, ловя каждое мое слово.

– В один из выездов нас накрыло артиллерией. Обстреливали вслепую, потому что наша разведка отработала на отлично, но попали четко по нашей колонне. Меня взрывной волной выкинуло из машины, когда я открывал дверь. Меня одного. Повезло…

Открываю глаза и шарю взглядом по потолку в поисках пожарной сигнализации, потому что курить жутко хочется, а перед глазами стоит голубое небо, затянутое черным дымом. Вижу все, как наяву.

– Юр, ну ты же не виноват… – тихо зовет меня Вика.

Проморгавшись, возвращаюсь в реальность и с грустью замечаю на потолке датчики дыма.

– Погоди, это еще не все, – усмехаюсь, качая головой. – Самое страшное было потом.

Когда я вытаскивал раненых товарищей из горящих машин. Когда я – один, а их – много. Когда я знал их всех… И еще пару часов назад мы сидели у костра, шутили, пели под гитару и строили планы на будущее. А теперь мне нужно было выбирать, кого спасать первым, а кто умрет на обочине, так и не дождавшись помощи.

Я поступил непрофессионально.

Возможно, сказалась контузия. Возможно, я был совсем зеленым и просто растерялся… Или до сих пор просто пытаюсь оправдать себя. Но я нарушил правила сортировки. Я выбрал самого «неперспективного», просто потому, что это был мой лучший друг.

В итоге, я не спас никого…

– Поэтому мне очень нелегко наблюдать за тобой в операционной, – закончив свой рассказ, со вздохом все же встаю с кровати. – И за тем, как кто-то добровольно гробит себя, тоже.

Достав из брошенных на полу штанов смятую пачку сигарет, настежь открываю окно и прикуриваю. Часто затягиваясь, выдыхаю дым на улицу. Дымлю как паровоз до тех пор, пока Вика не прижимается ко мне со спины, крепко обхватывая за грудь руками.

Глубоко вздохнув, щелчком отправляю бычок в окно и разворачиваюсь к ней.

– Может, именно благодаря этой ошибке страна и получила такого талантливого врача? – шепчет моя Победа, доверчиво глядя на меня снизу вверх.

– Нет. Страна получила такой «талант», потому что я смог простить себя, Вика. Если бы не простил – уже давно бы сгинул по горячим точкам, ища смерти. Но да, опыт я получил колоссальный, и всю свою жизнь решил посвятить тому, чтобы как можно меньше бойцов погибало на операционных столах или в ожидании своей очереди. И я хочу, чтобы ты тоже простила себя. Разрешила себе быть счастливой, не оглядываясь на прошлое.

Вика, коротко мотнув головой, неуверенно кивает.

– Это «да» или «нет»? – усмехнувшись, подхватываю ее под бедра и сажаю к себе на пояс.

– Я подумаю, – неопределенно крутит она рукой в воздухе, обхватывая меня ногами.

– Подумай, – вглядываюсь в ее глаза. – У нас могли бы получиться гениальные и невероятно упрямые дети.

– Как скромно это прозвучало с твоей стороны, – хмыкает Вика и, прижав ладони к моему лицу, целует.

– Я нарцисс, если ты не знала, – ухмыляюсь ей прямо в губы.

Беру ее за руку и переплетаю наши пальцы, внимательно глядя на них и пытаясь на глаз угадать размер безымянного.

Сидя в штабном модуле, тупо смотрю на пустой бланк отчета. Строчки сливаются перед глазами. Прошла целая неделя, как мы вернулись из города, где я, как влюбленный школьник, вывалил на Вику все свои чувства, а в ответ получил обнадеживающее, но совершенно неосязаемое «я подумаю».

И она думает. Упорно, молча и так сосредоточенно, что меня иногда тянет подойти и хорошенько встряхнуть ее за плечи.

 Мы продолжаем работать бок о бок. Перекидываемся понятными только нам фразами в операционной. Мы даже умудряемся незаметно переплетаться пальцами в курилке, когда никто не видит. Но на мой главный вопрос она пока так и не ответила. И я, скрипя зубами, держу свое слово. Даю ей время и не давлю.

Экран смартфона загорается, вибрируя. Не глядя, снимаю трубку.

 – Слушаю.

 – Юрий Сергеевич, ну наконец-то! – звонит Маша, старшая медсестра из моего отделения. – Мы вас уже потеряли. Думали, вы там в своих полях совсем одичали и про нас забыли.

– Почти одичал, Мария, – усмехаюсь, откидываясь на спинку кресла. – Связи совсем нет. Как ваши дела? Как там мой фикус?

 – Да с фикусом-то все в порядке, я же за ним ухаживаю, – успокаивает меня Маша. – Тут вам уже который раз письмо приходит из Московского НИИ. Может, открыть и зачитать? Или отправить фотографией?

– Отправь фотографией. Там, скорее всего, какое-нибудь приглашение на очередную конференцию, – отмахиваюсь. – Лучше расскажи, как ваши дела.

– Ой, дела… – начинает щебетать она. – Да все по-старому. Без вас, конечно, ординаторы расслабились, но мы с медсестрами бдим.

Усмехаюсь, поймав себя на мысли, что мое отсутствие практически не сказалось на качестве работы отделения, и мои страхи не оправдались. Как говорится, незаменимых нет.

И сейчас, вполуха слушая рассказы модницы Маши, которая очень любит юбки и каблуки, про накладку с лекарствами, сбившийся график дежурств и отпуска, я задумчиво смотрю в приоткрытую дверь. Там, по пыльной дорожке, в сторону моего модуля торопливо шагает Вика. Она выглядит уставшей и совершенно не гламурной, но при этом такой родной, что сердцебиение учащается.

– Вы домой еще не собираетесь? Вы хоть предупредите – мы вам такой банкет закатим! – отвлекаюсь на Машу.

– Я пока не знаю точных сроков, Мария, – мягко обрываю ее. – Не переживайте за меня. Работайте. Ординаторам, чтобы не расслаблялись, передайте, что по возвращении лично проверю истории болезней. Все, мне пора.

Сбросив вызов, убираю телефон в карман и тру лицо ладонями. Ох уж эти сроки. Для тревожника неопределенность – ад, а у меня она во всем.

 Меня сейчас крайне мало интересует, что происходит вокруг. Вика каким-то образом умудрилась залезть мне прямо под кожу и обосноваться там со всеми своими травмами и упрямством так глубоко, что я будто никогда не жил без нее.

Вздохнув, прикуриваю и встаю из-за стола, направляясь к двери. Судя по напряженному виду моей Беды, что-то произошло.

– Юра, – выдыхает Вика, заметив меня. – Ты нужен срочно.

– Что случилось? – хмурюсь.

– Кажется, у Иры аппендицит, а у нас узист в городе.

– Пошли, – киваю, быстро спускаясь по лестнице, и мы с Викой направляемся к их палатке. – Какие симптомы?

– Два дня жаловалась на живот, думали, что ПМС. Пила обезболивающее. А сейчас чуть в обморок не упала от боли. Живот как доска, но температуры нет.

– Смазала симптомы, что ли?.. – ускоряюсь и первым влетаю в палатку.

– Биохимию взяла, – тут же рапортует нам медсестричка, показывая пробирку.

– Отлично, – киваю и присаживаюсь рядом с бледной Ириной. Она смотрит на меня с неподдельным страданием во взгляде, на лбу испарина. – Ну как же так, товарищ прапорщик? Сильно болит?

– Режет, – обессиленно морщится Ира, когда я аккуратно пальпирую правый бок. – Теперь еще и в поясницу отдает, и вниз давит.

– Пошли, – вздохнув, подхватываю ее на руки и несу в сторону операционных.

– Операция? – шепчет.

– Похоже на то, – киваю. – УЗИ для начала сделаем.

– Ну нет, – хнычет, как маленькая. – Я наркоза боюсь. А вдруг там уже перитонит?

– Вот сейчас и узнаем.

Вика молча открывает полог в операционную, пропуская нас. Надежда как раз заканчивает зашивать легкого бойца и удивленно косится на наше появление. Уложив Иру на стол, беру в руки датчик портативного аппарата УЗИ.

Всматриваюсь в зернистый экран. Из-за моей спины, конечно же, выглядывает Победа. Даже Полякова умудряется отвлечься от операции и заглянуть в монитор.

Картина складывается паршивая.

– Готовьте ее к операции, – командую медсестре.

– Ну нет, я не хочу аппендицит, – начинает всхлипывать Ира.

– Ирина, это что такое? – строго свожу брови, а она начинает рыдать, закрыв лицо руками. – Ты же боец. Вот я получу Нобелевскую премию, и будешь хвастаться потом, что тебе операцию сам Баталов делал.

Ира продолжает реветь, не слушая.

Медсестры начинают ее успокаивать, а я ухожу к умывальникам. За спиной – шум и суета, но у меня нет времени слушать истерику.

– Можно я буду тебе ассистировать? – вырастает возле меня Беда.

– Нет, мне будет ассистировать Надежда, – тяжело вздыхаю, намыливая руки.

– Почему? – Вика обиженно надувает губы.

– Потому что Ира – твоя подруга, ты можешь поддаться эмоциям.

– Ну пожалуйста, Юр, – делает она такие несчастные глаза, что моя броня дает трещину.

– Да не истери, не аппендицит у тебя! – неожиданно повышает голос Полякова, и операционная мгновенно погружается в звенящую тишину.

Резко оборачиваюсь на нее и хмурюсь. Вот кто за язык тянул?

– А-а… что? – Ира поднимает на нее испуганный, заплаканный взгляд.

– Вот катетер дашь поставить, тогда скажу, – фыркает Надежда, деловито отворачиваясь к столу.

Ира переводит взгляд на меня.

Молчу, глядя на то, как ей устанавливают катетер, и не спешу озвучивать диагноз, потому что лучше бы это был аппендицит.

По прозрачной трубке бегут первые капли физраствора.

– Так, оставьте нас с Ириной наедине, – негромко командую. – Вика, можешь остаться.

Когда за последней медсестрой закрывается полог, я беру металлический табурет, придвигаю его к операционному столу и сажусь прямо напротив Иры, серьезно смотрю в ее заплаканные глаза.

– У тебя был незащищенный секс в последний месяц?

На секунду на бледном лице Иры мелькает растерянность, а затем она вдруг обессиленно смеется.

 – У меня вообще... очень давно ничего не было, Юрий Сергеевич.

Ее смешок обрывается. Ира хмурится, прислушиваясь к боли в животе.

 – Стоп... Это что-то по-женски?

 – Похоже на то, – не вижу смысла врать. – На УЗИ с правым яичником и трубой творится что-то странное. Нужно вскрывать и смотреть.

Губы Иры начинают мелко дрожать.

 – Вы удалите мне яичник? – скулит она, закрывая ладонью глаза, и по ее вискам снова катятся слезы. – Я же не смогу родить! Кому я такая нужна буду?!

– Ира! – повышаю голос. – Что ты городишь?! Будешь нужна! Любят не за что-то, а вопреки! Вопреки диагнозам, вопреки логике, вопреки слухам. Вопреки дурному характеру, в конце концов, – бросаю быстрый взгляд на Победу.

Коротко усмехается.

– Ага, конечно! Все так говорят, – шмыгает Ира носом, прерывая наши гляделки.

 – Тебе сколько лет? – вздыхаю.

 – Д-двадцать восемь.

 – Родишь, – отрезаю непререкаемо. – Послушай меня… медицина шагнула далеко вперед. Как только восстановишься, сразу же поедешь в криобанк и заморозишь яйцеклетки, чтобы не загоняться по поводу второй трубы. А потом найдешь себе мужа. Если не найдешь – родишь от донора. Всё. Проблемы нет.

– Я не хочу от донора, – Ира всхлипывает, убрав руки и обиженно глядя на меня. – Я не хочу выбирать отца своего ребенка по детской фотографии и параметрам роста. Откуда я знаю, какие там гены? А вдруг он глупый? Вот вы, например...

Удивленно дергаю бровями.

– На вас смотришь, с вами общаешься – и сразу понимаешь, что вы умный, адекватный человек. Вот вы бы согласились стать моим донором?

Краем глаза замечаю, как Беда давится воздухом.

– Вика, – спокойно прошу ее, – иди, готовься мне ассистировать.

Она зыркает на меня сердито, но, поджав губы, уходит.

Тяжело вздыхаю и снова перевожу взгляд на Иру.

– Соглашусь, – вздохнув, стираю с ее щек слезы. – Но с условием.

 – С каким? – шепчет она.

– Я стану твоим донором по всем правилам, с подписанием договора. И не раньше, чем через пять лет. Только если ты не найдешь себе мужа и не сможешь родить сама. А до этого момента ты выкинешь эти глупости из головы и будешь спокойно жить. Договорились?

Ира с явным облегчением кивает, пульс на мониторе немного выравнивается.

– Начинаем, – громко бросаю в сторону полога и иду к раковине.

Спустя минуту в операционную возвращается Вика. Она переодета в стерильное, но ее взгляд, брошенный поверх маски, обещает мне долгую и мучительную смерть. Тем не менее, она молча встает напротив меня за стол.

Когда анестезия действует, и я вскрываю брюшную полость, мои худшие опасения подтверждаются. Внутри много темной крови, но проблема не только в лопнувшей кисте.

– Перекрут правых придатков, – констатирую, аккуратно выводя яичник в рану. – Ткани синюшные, начался некроз. Будем удалять. Зажим.

Вика замирает с инструментом в руке. Ее глаза расширяются.

 – Юр... – шепчет она, нарушая субординацию. – Может, попробуем спасти? Развернем, подождем, вдруг порозовеет?

 – Тут нечему розоветь. Это мертвая ткань, – качаю головой и протягиваю руку. – Зажим.

 – Но тут же огромный риск спаечного процесса! – не унимается Беда, и я слышу, как ее голос дрожит от подступающих слез. – Вдруг вторая труба станет непроходимой? Мы же лишим ее шанса...

 – Вика, – цежу сквозь зубы, глядя в покрасневшие глаза моей Беды. – Давай без самодеятельности. Мы не будем рисковать жизнью пациента ради призрачных шансов. Если оставим некроз, получим перитонит и сепсис. Дай мне зажим.

Мы несколько секунд играем в гляделки, но Вика все же послушно вкладывает зажим мне в ладонь. Успеваю заметить, как дрожат ее пальцы. Ей нельзя здесь находиться.

– Вика, – уже мягче произношу, зажимая трубу и поднимая взгляд от раны. – Посмотри на меня.

 Она поднимает блестящие от слез глаза.

 – Иди отдыхай, – спокойно приказываю. – Медсестра мне доассистирует.

Вика судорожно сглатывает и кивает.

 Скинув окровавленные перчатки в таз, быстро выходит из операционной.

Операция занимает чуть больше часа. Мы вычищаем брюшную полость, удаляем омертвевшие придатки и ставим дренаж. Всё проходит штатно, без осложнений. Убедившись, что Иру благополучно переложили на каталку и отправили в палату интенсивной терапии под наблюдение, выхожу на свежий воздух.

На улице уже сгущаются вечерние сумерки.

Первым делом бросаю взгляд на курилку. Как я и думал, Вика там. Из-за куста сирени виднеется ее лохматый пучок и легкая сизая дымка.

Молча захожу в беседку. Беда сидит на лавке, поджав под себя одну ногу, и курит, задумчиво глядя куда-то на розовеющий горизонт. Сажусь рядом с ней, забираю из ее пальцев уже явно не первую сигарету, делаю глубокую затяжку и, выдохнув дым, просто крепко обнимаю Вику за плечи, притягивая к себе.

Она не сопротивляется. Со вздохом роняет голову мне на грудь, утыкаясь носом в китель.

– Прости, что выставил тебя за дверь, – негромко прошу ее, успокаивающе поглаживая по плечу. – Но все-таки хирургам категорически нельзя оперировать близких людей. Начинаешь пытаться спасти то, что спасать нельзя, хочешь сделать «по максимуму хорошо», а в нашей профессии это часто значит сделать только хуже.

– Я знаю, – глухо отзывается Беда, не поднимая головы. – Я прекрасно видела некроз и сама бы не стала сохранять Ире такой яичник. Просто... мне хотелось верить, что хотя бы тебе это по силам и ты сможешь сотворить чудо. Я расстроилась, когда поняла, что нет.

Тяжело вздыхаю.

– К сожалению, я не всесилен. Но зато, – наигранно весело хмыкаю, – у Иры останется ювелирный, совершенно незаметный шов. Гораздо лучше и аккуратнее, чем если бы ее зашивала ты.

Вика беззлобно усмехается, и напряжение в ее плечах немного спадает.

– Ира уже очень давно хочет ребенка... – шмыгнув носом, шепотом делится она со мной секретом подруги. – Это так страшно. Жить, строить планы, а потом в одночасье на пятьдесят процентов лишиться возможности стать матерью.

 – К счастью, сейчас эта проблема решаема даже с одной непроходимой трубой, – пресекаю упаднические разговоры. – Если Ира не запустит здоровье, всё у нее получится.

Вика неожиданно чуть отстраняется и смотрит на меня снизу вверх с затаенной тревогой.

– Ты согласился стать донором?

 – Согласился, – признаюсь честно.

 – И тебя не будет смущать, что где-то растет твой ребенок, к которому ты не будешь иметь никакого отношения?

Замолкаю на мгновение, обдумывая ответ. Затем пожимаю плечами.

– Знаешь, Вик... Я давно понял, что человеку иногда приходится чем-то жертвовать ради спасения жизни близкого. Иногда – своими принципами или амбициями, иногда – органом. Уверен, что Ира будет хорошей матерью. Но ей не нужен донор. Ей просто нужна была гарантия, чтобы не сойти с ума от горя прямо на операционном столе. И я ее дал.

Мягко касаюсь ладонью щеки Вики и невесомо поглаживаю большим пальцем ее скулу.

– Но если вдруг ты ревнуешь, – улыбнувшись, серьезно смотрю ей в глаза, – то у тебя есть отличная возможность застолбить меня гораздо раньше. Потому что мы с Ирой договорились, что она может обратиться ко мне не ранее, чем через пять лет. И я уверен, что за это время она найдет себе мужа и благополучно родит без посторонней помощи. Но если вдруг нет, Ира вряд ли потребует от меня расплаты, если узнает, что я принадлежу тебе.

– Ты в курсе, что ты – тот еще авантюрист? – сердито усмехается Вика.

– Как и ты, – парирую и наклоняюсь так близко, что наши губы почти соприкасаются. – И я хочу, чтобы у меня были дети только от тебя, – понижаю голос до шепота. – Спасешь меня от расплаты за мою страсть к авантюрам?

Ныряю рукой в карман.

В нем, в ожидании подходящего момента, у меня уже несколько дней лежит обручальное кольцо. Кажется, сейчас просто идеальный момент. Конечно, я представлял себе более романтичную обстановку, но пора уже привыкнуть, что у нас с Викой все не как у нормальных людей.

Жду, что она ответит короткое «да», и уже готовлюсь напасть на свою жертву поцелуями, а потом вручить кольцо, как из-за сирени, со стороны тропинки раздается громкий топот.

Вика моментально отстраняется, отодвигаясь на безопасное расстояние.

– Товарищ подполковник! – к беседке, тяжело дыша, подбегает посыльный.

 Я раздраженно выдыхаю и поворачиваю голову.

 – Что случилось?

 – Вас срочно вызывает к себе начальник госпиталя, – рапортует солдат.

 – Где он? – со вздохом поднимаюсь с лавки.

 – У себя в штабной палатке.

Жестом отпускаю бойца и оборачиваюсь к Вике.

Момент, конечно же, упущен, но я больше не могу ждать. Завтра же я украду ее в город, и сделаю нормальное предложение с рестораном и цветами.

– Проведай Иру и ложись отдыхать, – прошу ее. – Я разберусь с начальством и тоже лягу.

Выхожу из палатки начальника госпиталя, словно оглушенный. Вечерняя прохлада бьет в лицо, но не приносит никакого облегчения. В висках жжет.

По всем законам логики и здравого смысла я сейчас должен ликовать, мысленно открывать шампанское и паковать чемоданы. Я получил всё, к чему стремился всю свою профессиональную жизнь: должность, статус, признание, возможность писать научные труды с доступом к лучшим лабораториям страны.

Но я не рад.

Меня коробит от одной только мысли, что завтра вечером сюда приедет какой-то хрен с горы, которому я должен буду передать дела. А потом я сяду в вертолет и отправлюсь домой. А Вика останется.

Быстрым шагом возвращаюсь в свою палатку. Скидываю китель, бросаю его на стул и начинаю мерить шагами пространство между кроватями и столом.

Да, расставание будет временным. Я переверну весь штаб округа, но выбью для Вики перевод. Найду ей место в своем отделении, решу вопрос с жильем, с документами. На это уйдет месяц, максимум, два. Но ведь она не поедет.

Остановившись посреди палатки, сердито выдыхаю. Тянусь рукой к карману брюк, нащупывая твердую бархатную коробочку. Решение приходит мгновенно.

Плевать на ресторан и цветы. Если я сейчас не привяжу ее к себе намертво, я рискую потерять ее навсегда.

Не теряя больше времени на раздумья, вылетаю на улицу и быстрым шагом направляюсь к соседней палатке.

Сейчас там должна быть только Вика. Ира отходит от наркоза в реанимации, а Надежда Евгеньевна заступила на ночное дежурство по госпиталю.

Кстати, уже не первый раз я мысленно отмечаю, что Полякова как-то резко ко мне охладела. Больше не липнет и даже в какой-то степени избегает. И меня это не может не радовать – одной проблемой меньше, но, с другой стороны, а вдруг мой «двойник» что-то сделал не так… Не пришлось бы новому начальству разгребать последствия. Хотя, это меня сейчас волнует меньше всего.

Толкнув брезентовый полог, без разрешения шагаю внутрь женской палатки.

Здесь горит тусклый ночник. Вика не спит. Вяжет.

Услышав шорох, она поднимает глаза и, увидев меня, тут же откладывает спицы в сторону.

– Юра? – быстро вскакивает с кровати, бросаясь ко мне. – Что случилось? Что-то с Ирой?!

Я останавливаюсь перед ней, отрицательно мотнув головой. Воздуха в легких катастрофически не хватает. Я, хирург с многолетним стажем, сейчас чувствую, как у меня предательски дрожат руки.

Молча опускаюсь перед своей Бедой на одно колено. Достаю из кармана бархатную коробочку и, с негромким щелчком откинув крышку, протягиваю ей.

Вика замирает. Ее взгляд падает на кольцо, а затем изучающе скользит по моему лицу.

Светлые брови сходятся на переносице.

Она задумчиво смотрит на меня еще несколько невыносимых секунд, а затем тихо вздыхает.

– Ты уезжаешь?

Неужели я такой предсказуемый?

– Да, – выдыхаю, не отводя от нее взгляда.

 – Когда? – ее голос звучит ровно, но я вижу, как побелели костяшки тонких пальцев, комкающих край футболки.

 – Завтра к вечеру приезжает сменщик, – с трудом выталкиваю из себя слова. – А еще мне предложили новую должность в НИИ. Поехали со мной.

Вика, тяжело вздохнув, обреченно качает головой.

– Я не могу, Юр. Ты же всё понимаешь.

 – Нет, не понимаю, – жестко перебиваю. – Если ты сейчас скажешь «да», я завтра же договорюсь о твоем внеочередном отпуске с последующим переводом. Уверен, ты не отдыхала лет пять, они обязаны тебя отпустить.

– Юра, послушай себя, – Вика с отчаянием повышает голос. – Так быстро такие вопросы не решаются. Ты уедешь, я уеду, рук станет меньше. Новый начмед пока вникнет... Надежда останется одна на весь поток. Они не справятся. Ты бы уехал на моем месте?

Сжимаю челюсти.

Самое паршивое в этой ситуации то, что Вика рассуждает как верный присяге военный врач. И я уважаю ее за это. Ничего другого я от своей Беды и не ожидал.

Но уважать ее выбор – не значит с ним смириться. Значит, придется забирать ее силой.

– Я тебя люблю, – произношу, глядя ей прямо в глаза.

– Я тоже тебя люблю…

– Со мной это впервые и играть в благородство я не собираюсь, – снова перебиваю. – Поэтому слушай внимательно. Если ты не едешь со мной, значит, я заключаю контракт и остаюсь здесь, простым врачом.

Глаза Вики расширяются от ужаса. Она делает шаг в сторону, словно пытаясь загородить мне дорогу к выходу.

 – Нет! – испуганно ахает, упираясь мне в плечи, когда я порываюсь встать. – Ты в своем уме?! Это же конец карьеры!

 – А это уже не твоя забота, – отрезаю, накрывая ее ледяные ладони своими. – Полякова справится, новый начмед тоже. А я без тебя не справлюсь. Я свихнусь без тебя. Так что выбирай.

Вика лихорадочно мотает головой, вглядываясь в мое лицо.

– Юр, это шантаж, – усмехается с дрожью в голосе.

 – Да, – пристально смотрю ей в глаза. – Потому что у нас больше нет времени думать. Я не блефую. Решать нужно прямо сейчас. Или уезжаешь ты, или остаюсь я. Я готов. А ты готова стать моей женой?

Вика смотрит на меня не отрываясь. В ее глазах плещется целая буря: и страх перед неизвестностью, и боль от прошлых потерь. Но сквозь весь этот хаос пробивается то, ради чего я сейчас стою перед ней на коленях, готовый перечеркнуть всю свою прошлую жизнь.

 Она любит меня. Я это чувствую, и именно поэтому я не отступлю.

Не давая Вике опомниться, тяну ее за собой. Мы выходим из палатки в ночную прохладу. Лагерь уже готовится ко сну: возле жилых палаток то и дело снуют люди, а вот в рабочей зоне, наоборот, становится тихо. Лишь где-то вдалеке слышны приглушенные голоса часовых да гудение дизельных генераторов.

Утро нас встречает привычной суетой. После планерки идем на завтрак. Вика, как обычно, уходит в солдатскую палатку, а я беру свою кашу и подсаживаюсь к начальнику госпиталя.

– Как дела? – смотрит он, пододвигая свой поднос.

– Все нормально, спасибо, товарищ полковник, – пожимаю плечами, очищая вареное яйцо. – Даже как-то грустно, что я через пару дней уеду от вас.

– Привык? – довольно хмыкает он.

– Привык, – скромно улыбаюсь. – Придется увезти от вас какой-нибудь сувенир на долгую память.

Иван Петрович замирает с ложкой каши у рта и пристально смотрит на меня, а я на него, давая время проанализировать мои слова, внутренне ликуя. Внутри все еще растекается чувство триумфа, потому что Вика согласилась. Она поедет со мной, если отпустит начальник.

– Могу предложить кота, – неожиданно весело хмыкает полковник. – У нас тут как раз новый котенок к столовой прибился.

– Спасибо, товарищ командир, но кот у меня уже есть. А вот жены нет, – даю ему новую подсказку, не отводя взгляда.

Иван Петрович снова замирает на секунду, но в его глазах тут же мелькает озарение.

Полковник, мотнув головой, смущенно крякает и, отпив чай из стакана, задумчиво потирает подбородок.

– Я надеюсь, это кто-то из младшего медицинского персонала? – наконец, собирается с мыслями.

– Нет, – режу его на живую. – Виктория Викторовна.

– Вот те раз, – усмехается он и качает головой. – Неисповедимы пути.

– Согласен, сам не ожидал, – киваю. – И я бы хотел попросить у вас разрешения на то, чтобы вы отпустили ее со мной.

– Нет, – нахмурившись, качает головой. – Я бы и рад, но не могу. У нас не хватает рук. Нужно время, чтобы найти замену. Начальство не согласует.

– Я договорюсь.

– Юрий Сергеевич, ты, конечно, хорошо все придумал, да только быстро только кошки родятся. Ну, не могу я лагерь пустым оставить. Но и палки в колеса вставлять я вам не собираюсь. Вика достаточно натерпелась, ей уже давно надо о детях думать, а не воевать. Как только пришлют замену – сразу же отпущу. А ты езжай спокойно и ни о чем не переживай. Никто ее тут не обидит. Лично прослежу.

Да мать твою ж!

Несолоно хлебавши, ухожу отпускать Полякову на пару часов на сон. День у нас сегодня предстоит насыщенный. Будем отправлять раненых в госпиталь, а после встречать нового начальника. И мне совершенно не импонирует мысль, что Вика останется один на один с ним. Вспоминая, как она встретила меня, я не уверен, что нового начмеда не ждет та же участь.

С одной стороны, даже два месяца – это не срок, пролетят и не заметишь. С другой – это вечность, когда ты должен покинуть то, что искал всю жизнь.

– Надежда Евгеньевна, как у нас дела? – захожу в палатку с ранеными, где Полякова как раз делает обход.

– Все штатно, – бросив на меня косой взгляд, она продолжает вносить данные в карту пациента. – Вот, заканчиваю с назначениями перед отправкой.

Вижу, как ее щеки заливает яркий румянец и тогда уже вспоминаю нашу ночную встречу в модуле. С моими личными приключениями как-то из головы вылетело, что мой стол обесчестили не только мы с Победой.

– Хорошо. Как заполните, идите на отдых, – киваю и ухожу в палату интенсивной терапии.

Ира лежит под капельницей, бледная и растрепанная, с залегшими тенями под глазами. Я впервые за время нашего знакомства вижу ее без макияжа.

Смотрю на название препарата на капельнице.

– Температура поднялась, Надежда Евгеньевна добавила мне противовоспалительное, – негромко объясняет она.

– Правильно, – сажусь рядом с ней на стул и, взяв за запястье, щупаю пульс. – Давление мерили с утра?

– Низковато, но не критично, – слабо усмехается она. – Жить буду.

– Киста была достаточно большая, очаг воспаления тоже. Если бы ты не терпела, а сразу пошла на УЗИ…

– Меня с детства учили быть терпеливой, – философски спокойно, со скрытой горечью в голосе, перебивает меня Ира и переводит взгляд в потолок.

– Ну и к чему это привело? – тяжело вздыхаю, пристально глядя, как по ее виску стекает скупая слезинка. – Скажи спасибо, что мы не были на выезде, без оборудования, а то бы тебя всю истыкали прежде, чем найти причину. Я бы не отбился от желающих помочь.

– Спасибо, – обессиленно смеется Ира, а затем переводит на меня неожиданно ставший серьезным взгляд. – И за поддержку тоже. Вы очень хороший человек, в отличие от меня.

– Ира, прекрати, ты прекрасный человек, – успокаиваю ее.

– Нет, – без тени улыбки качает она головой. – Мне нужно вам кое-что рассказать.

Я перестаю улыбаться. В голосе Иры звучит такое неподдельное раскаяние, что мне становится не по себе.

 – Что случилось?

Ира сглатывает, нервно комкая край простыни.

 – Это касается Надежды Евгеньевны... и вас. В тот день, когда мы жарили шашлыки, я возвращалась в палатку, увидела у вас свет и решила предупредить, что мы уже закругляемся. Когда заглянула внутрь, случайно увидела, как Полякова копалась в вашей тумбочке, – пристально смотрит на меня она.

Замираю, переваривая услышанное. Видимо, выражение моего лица становится совсем хмурым, потому что Ира неожиданно всхлипывает, закрывая глаза.

– Я хотела вам рассказать сразу! Честно, хотела! – она говорит быстро, сбивчиво, будто я дал ей на оправдание всего пару секунд. – Я пошла вас искать. А когда не нашла и вернулась, вы с Надеждой уже так активно… шумели у себя в палатке, что я разозлилась и передумала.

– Ира, – выдыхаю, потирая переносицу.

– Я знаю, что виновата! – стонет она, закрывая лицо рукой. – Но, я-то думала, что вам нравится Вика, и честно рассказала всю ее подноготную, а вы!.. – замолкает обиженно.

– А я пошел и трахнул другую? – с усмешкой смотрю на нее.

– Вика – моя подруга, – сердито смотрит на меня Ира, не разделяя моего веселья, и по ее вискам вдруг скатываются слезинки. – Мне было очень обидно за нее. Я понимаю, что это не оправдание. Простите меня, пожалуйста. Наверное, за это я и поплатилась.

Она судорожно всхлипывает, начиная рыдать, а я тяжело вздыхаю.

Женщины.

Существа, ведомые гормонами, – что с них взять? Из-за них начинались самые кровавые войны в истории. А тут всего лишь промолчала о возможном воровстве или подлоге, защищая дорогого человека.

– Ира, киста – это же не нос Пиноккио, – усмехаюсь, вытирая тыльной стороной ладони ее влажные виски. – Такая, как у тебя, не вырастает за несколько дней.

– И все равно мне стыдно, – повышает она голос, всхлипывая. – Я – соучастница преступления.

– Ну-у, – подумав, пожимаю плечами. – Даже не знаю, что тебе в данной ситуации сказать. Разве что: не делай так больше, потому что все может оказаться не тем, чем кажется. Я не спал с Надеждой.

Ира резко замолкает и судорожно выдыхает, сотрясаясь от остаточных всхлипов.

– В смысле? – переспрашивает удивленно.

– С ней спал не я, – улыбнувшись, встаю со стула под ее ошарашенным взглядом. – Мне действительно нравится Виктория.

Оставляю Иру переваривать новые вводные и выхожу из реанимации. Тут же случайно сталкиваюсь с Поляковой, которая как раз возвращается с обхода.

– Надежда Евгеньевна, мне нужно с вами серьезно поговорить, – вздыхаю, нарочито расслабленно запихнув руки в карманы брюк.

– О чем? – она настороженно подходит ближе.

– Это конфиденциальный разговор, – холодно усмехаюсь. – Пойдемте.

Надежда идет рядом со мной, заметно нервничая. Когда мы проходим штабной модуль и направляемся в сторону моей палатки, ее шаги становятся совсем неуверенными. Интересно, что же такого она искала в моих вещах, пока меня не было?

– Прошу, – притормозив у входа, пропускаю ее вперед.

Не успевает брезентовый полог опуститься за нашими спинами, как Полякова оборачивается ко мне, нервно заламывая руки.

– О чем вы хотели поговорить? – ее голос дрожит, выдавая настоящую панику.

Кажется, кто-то понимает, что запахло жареным.

– Хотел у вас узнать, чем вы тут занимались в первый день нашего знакомства, – хмурюсь.

– Юрий Сергеевич, я вам все объясню! – Надежда Евгеньевна внезапно бросается ко мне, всхлипывая и судорожно цепляясь в мой китель. – Пожалуйста, не трогайте мальчика! Это я во всем виновата!

* Надежда *

– В тот вечер я ждала вас без света. Когда зашел санитар, я подумала, что это вы, и… перепутала. Мальчик растерялся. Правда выяснилась слишком поздно, – нервно ломает Надежда пальцы, глядя мне в глаза.

Открываю рот, чтобы язвительно спросить, нет ли у нее проблем со зрением, ведь вчера в моем модуле было достаточно светло, но вместо этого закрываю его обратно и, медленно выдохнув, массирую переносицу.

Голова трещит. Женские истерики утомительны. А мне, в конце концов, без разницы, что там закрутилось у Поляковой с нашим санитаром. Оба совершеннолетние.

– Зачем вы тогда висли на мне? – единственное, что уточняю.

– Чтобы вы не подумали, что я охладела к вам. Это вызвало бы подозрения, – разводит руками Надежда. – Я прекрасно знаю, как влиятельные мужчины дорожат своим статусом. Я боялась, что вы обидитесь и станете отыгрываться на Феде.

– Господи, я что, зверь? – выдыхаю раздраженно. – Да спите вы на здоровье! Я позвал вас сюда не ради Феди. Что вы в тот вечер искали у меня в тумбочке?

– В тумбочке? – удивленно замирает Надежда, будто вспоминая, а затем краснеет. – Ничего.

– Посыльный! – рявкаю так громко, что Полякова подпрыгивает. Посыльный вырастает на пороге спустя секунду. – Федю, санитара, ко мне. Быстро.

Солдат бледнеет и, кивнув, исчезает.

– Нет! – испуганно ахает Надежда, хватая меня за рукав. – Я скажу!

– Посыльный, – рявкаю снова и жду, когда он заглянет внутрь. – Отбой.

Парень, не показав ни единой эмоции, снова кивает и испаряется. Перевожу взгляд на генеральшу.

– Я хотела от вас ребенка…

– Да блять! – закрываю лицо ладонью.

– Простите, пожалуйста, Юрий Сергеевич…

– Надежда Евгеньевна, идите спать, – глухо перебиваю ее. – У меня больше нет к вам вопросов.

Полякова, пристыженно опустив голову, быстро уходит из палатки, а я, открыв ящик тумбочки, достаю злополучные презервативы, выкидываю их в мусорку и иду искать Победу.

Я злюсь на Надежду, даже несмотря на то, что неожиданная беременность окажется нам с Викой на руку. Потому что… а что было бы, если нет? Если бы мы оба не были готовы стать родителями прямо сейчас? У Вики травма, в конце концов.

– Где Князева? – спрашиваю у проходящей мимо медсестры.

– В реанимации, – на ходу отзывается она.

– Вика! – громко зову, направляясь к палатке.

Победа выглядывает из нее через мгновение. Киваю ей молча на штабной модуль и ухожу туда.

Она заходит внутрь как раз в тот момент, когда я успеваю налить ей кофе.

– Что случилось? – настороженно смотрит Вика на меня, подходя ближе. – Ты взвинченный.

– Все отлично, – сердито усмехаюсь, делая глоток из ее чашки, и только после этого вручая ей.

Успокаиваюсь немного.

Разглядывая Вику, пытаюсь увидеть хоть какие-то намеки на изменения, ведь мы пользовались дырявыми презервативами с самого начала и прошло уже достаточно времени для оплодотворения.

– Как ты себя чувствуешь? Не тошнит?

– Юр, – Победа садится на край моего стола и делает глоток кофе, с улыбкой глядя на меня. – Ты, вроде, Светило, а ждешь симптомов беременности спустя десять часов после полового акта?

– Очень остроумно, – вздыхаю, подходя к ней вплотную и вставая между ее раздвинутых колен. – Значит, вот такого ты мнения о моих умственных способностях, да?

Вика тихо усмехается. Склоняюсь к ее лицу и медленно беру в плен то одну, то вторую губу, втягивая Победу в тягучий, страстный поцелуй.

– Полякова проколола презервативы, – шепчу, сжимая ладонями ее бедра и со вздохом отстраняясь.

Вика замирает. Глядя на меня огромными глазами, она ошарашенно молчит, переваривая мои слова.

– Ну что ты так смотришь? Мы же все равно планировали, – с мягкой улыбкой успокаивающе поглаживаю ее по щеке. – Просто давай ты теперь будешь себя беречь, хорошо?

– Я курить бросила… – Вика прикрывает глаза и утыкается лбом в мою грудь. Прижимаю ее к себе, обнимая крепче и с облегчением выдыхая.

– Умница. Я сегодня буду целый день развлекать нового начмеда и сдавать ему дела. А ты после отправки раненых доедь с бойцом до города, пожалуйста, и сходи на прием к гинекологу. Сдай ХГЧ. Если беременность подтвердится, возьми официальное заключение. Я не хочу, чтобы ты оставалась тут без меня, а с беременностью твой переволд оформят за сутки.

– Юр, – с улыбкой перебивает меня Вика, поглаживая мои плечи. – Не волнуйся.

– Пожалуйста, – шепчу, серьезно глядя на ее макушку. – Я ж спасатель. Мне крайне некомфортно оставлять тебя тут одну.

– Хорошо, – усмехается она мягко, поднимая на меня сияющие глаза. – Манипулятор.

– Я такой, – довольно хмыкаю и снова накрываю ее губы поцелуем.

Спустя полтора часа связисты сообщают, что вертолет уже на подлете. В лагере тут же начинается суета. Иру и тяжелых бойцов бережно грузят в санитарные уазики, а мы с Викой едем с ними в качестве сопровождающих.

Когда машины останавливаются на окраине поля, расчищенного под посадочную площадку, на нее как раз заходит на посадку тяжелый транспортный Ми-26. Внутренности уазиков начинают вибрировать.

Я смотрю на огромную тушу с вращающимися лопастями, прижимающими потоками воздуха траву к земле, и невольно испытываю трепет от того, какую мощь скрывает в себе эта махина.

Как только шасси касаются земли, а винты, постепенно замедляя свой ход, перестают оглушительно реветь, мы подъезжаем ближе. Едва уазики успевают затормозить, задняя грузовая аппарель вертолета опускается.

 Первыми по ней спускаются солдаты, вытаскивая большие деревянные ящики с маркировкой медснаба. А следом за ними, о чем-то переговариваясь, идут двое мужчин в камуфляже.

Один – высокий, широкоплечий, с темными волосами и волевым подбородком. Другой – подтянутый, седовласый, с густыми нахмуренными бровями.

 Один из них точно мой сменщик. Скорее всего, тот, который моложе. А вот кто второй, пока непонятно.

Спрыгиваю на траву и, придерживая кепку, быстрым шагом направляюсь к прибывшим.

Темноволосый офицер замечает меня первым.

– Подполковник Баталов? – протягивает он мне ладонь, пока его спутник отвлекается на солдат с коробами. – Подполковник Волков. Назначен на должность начальника медицинской части.

 – Добро пожаловать, – крепко пожимаю его руку.

– В ад? – хмуро усмехается Волков, глядя, как бойцы и санитары вытаскивают из машин носилки.

Ловлю дежавю.

– Да. Но тут достаточно терпимо, если не бросать подчиненных один на один с проблемами, – пожимаю плечами, пытаясь прощупать, что он из себя представляет. Мне с ним оставлять коллектив, к которому я уже привык и, как обычно, чувствую за него свою ответственность.

– Отлично, в аду у меня связи, – отмахивается мой сменщик.

– Кто вы по специальности? – с интересом смотрю на него.

– Хирург, – коротко отзывается он и хочет сказать что-то еще, но замирает на полуслове, провожая взглядом Вику, которая как раз заходит в вертолет, контролируя погрузку раненых.

В первую секунду в груди вспыхивает ревность, но потом я осознаю, что он смотрит не на нее. Он смотрит на носилки с бледной Ирой, которые лично сопровождает моя Беда. Волков отрывает взгляд от вертолета только тогда, когда к нам подходит его спутник.

– Здравия желаю, товарищ… – смотрю на погоны седовласого мужчины, и тут же прикладываю руку к козырьку. – Генерал-лейтенант.

– Вольно, – генерал недовольно оглядывает меня с головы до ног, а потом косится на Волкова. – Ну что, привез я вам ваше оборудование, подполковник Баталов. Жена всю плешь проела, требовала выбить снабжение для госпиталя в кратчайшие сроки. Говорит, вы тут чудеса творите, но без техники тяжело. Решил приехать, посмотреть на ваши «чудеса» лично. Кстати, где Надежда?

Ого! Так это Поляков?! Это что же… он меня приревновал к жене и решил лично сопроводить технику? Так себе сюрприз, конечно, для нас всех.

Я на секунду замираю, борясь с неуместным желанием сказать, что Надежду стоит поискать где-нибудь в районе солдатских палаток.

 – Надежда Евгеньевна сейчас отдыхает после дежурства, товарищ генерал-лейтенант, – тактично улыбаюсь.

Генерал удовлетворенно кивает.

 – Устала, значит... Ну, пусть отдыхает. А вы, Баталов, сдавайте дела Волкову. Со следующим бортом отчалите.

– Так точно, – снова козыряю и тяжело вздыхаю.

– А что вздыхаешь так, будто недоволен? – тут же считывает мое настроение Поляков и хмурится. – Тебя там, в тылу, большие перспективы ждут.

Удивленно смотрю на него, не понимая, откуда этот старый жук знает о приглашении в НИИ, ведь я сам узнал о письме только вчера вечером. Ошарашенно замираю.

Это он!

Видимо, Надежда ни за кого ранее так горячо не просила и, учуяв во мне потенциального соперника, генерал навел справки и решил избавиться от меня таким вот гуманным и безотказным способом!

Мысленно усмехаюсь. Не там вы соперника ищете, товарищ генерал! Ох, не там!

– Очень доволен, товарищ генерал. Всю жизнь об этом мечтал. Только вот… – вздыхаю еще тяжелее, корча скорбную мину. – Любимая женщина у меня тут остается. Не могу ее бросить.

С садистким удовлетворением наблюдаю, как лицо генерала начинает медленно багроветь.

– Откуда у тебя тут… любимая женщина успела взяться? – явно сдерживаясь изо всех сил, уточняет он.

– Видимо, судьба, – развожу руками и жестом подзываю к себе Вику, которая как раз выходит из вертолета.

Она, нахмурившись, тут же подходит к нам и молча прикладывает руку к козырьку.

– Вот, лейтенант Князева Виктория Викторовна, наш хирург, – представляю я ее сам, помня, что этот травмированный кактус может только язвить при знакомстве с руководством. – И моя возлюбленная. Беременная. Хочу с собой побыстрее забрать, да специалистов не хватает. Поспособствуете, товарищ генерал?

Вижу, как щеки Вики начинают стремительно краснеть от такой наглой лжи, а лицо генерала, наоборот, медленно бледнеет, возвращаясь к своему нормальному состоянию. Напряжение в его позе мгновенно спадает.

– Поехали, лагерь мне покажешь… – Поляков, еще раз покосившись на красную Вику, со вздохом достает телефон и, не дожидаясь нас, идет к ближайшему уазику. – Устроил тут… вертеп.

Жестом предлагаю Волкову проследовать за ним, а сам притормаживаю и склоняюсь к самому уху опешившей Беды.

– Езжай быстрее в лагерь. Срочно забирай Федю и увози его в город.

– Езжай быстрее в лагерь. Срочно забирай Федю и уматывайте с ним в город, – шепчет мне Юра. – А я попытаюсь немного задержать генерала.

Развернувшись, он невозмутимо шагает вслед за Поляковым и новым начмедом.

Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, направляюсь к другой машине.

– Быстро газуй в лагерь! – командую, запрыгнув на пассажирское сиденье буханки.

Водитель, привыкший к моим закидонам, без лишних вопросов вдавливает педаль газа. Машина срывается с места, подпрыгивая на кочках. Я лихорадочно достаю телефон и набираю номер начальника госпиталя.

– Иван Петрович! – выпаливаю, едва он снимает трубку. – У нас ЧП! К нам пожаловал генерал Поляков. Муж нашей Надежды Евгеньевны.

Из динамика доносится непередаваемая игра пятидесяти оттенков матерного.

Когда машина тормозит у пропускного пункта, подняв облако пыли, в лагере стоит такая суета, будто мы срочно сворачиваемся. Но сейчас это мне на руку, так я смогу более незаметно забрать Федю.

Звоню ему в который раз – не берет трубку. Поляковой в женской палатке тоже нет. Как сквозь землю провалились! Весь лагерь суетится, готовясь к встрече высокопоставленного гостя, а этих двоих как ветром сдуло.

Суета нарастает. Прохожу мимо контейнера с запасами сухого пайка ровно в тот самый момент, когда из двери, осторожно озираясь, выползает наш взъерошенный герой-любовник. Кто-то за ним аккуратно прикрывает дверь изнутри.

– Федя, блин! – подлетаю к нему и, схватив за воротник, притягиваю к себе, зверски глядя в рыжее конопатое лицо санитара. – Ты совсем страх потерял, Дон Жуан малолетний?! Если генерал увидит, чем ты тут занимаешься, он тебя вместо флага на флагштоке повесит!

– А чем он тут занимается? – раздается неожиданно из-за моей спины уже знакомый суровый мужской голос.

Подпрыгнув от неожиданности, резко оборачиваюсь. К нам приближаются Поляков, начальник госпиталя и Юра с новым начмедом. Баталов тяжело вздыхает и незаметно для остальных обреченно закатывает глаза.

– Солдат спит – служба идет? – хмыкает генерал, останавливаясь перед Федей.

Наш рыжий несмышленыш вытягивается в струну, расправляя плечи, и прикладывает руку к козырьку.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! – гаркает как полоумный.

– Должность? – коротко уточняет муж Поляковой.

– Санитар, товарищ генерал-лейтенант!

– Воинское приветствие ты знаешь хорошо, – благосклонно хлопает его по плечу генерал. – Но меня интересует другой вопрос, – кивает он на дверь контейнера, на которой висит табличка «Продовольственный склад». – Что санитар забыл тут?

– Э-э-э... помогал, – растерянно тянет Федя, когда генерал легким движением руки отстраняет его в сторону и делает шаг ко входу.

Толкнув дверь, Поляков проходит внутрь темного контейнера и останавливается на пороге, нашаривая ладонью выключатель на стене.

Мы с Юрой, не сговариваясь, одновременно шагаем ближе, чтобы успеть защитить Надежду от взбесившегося мужа, если потребуется.

Загорается тусклая лампа под потолком.

– Вот это да! – сердито выдыхает генерал. – А ну-ка расскажи, голубушка, чем это вы тут занимались?

В ответ доносится неуверенный лепет.

Мы с Баталовым ошарашенно переглядываемся, ведь этот тоненький голосок принадлежит точно не Надежде.

Осторожно заглядываю внутрь и вижу, как судорожно застегивает синий халат наша улыбчивая, но сейчас красная как помидор, пышечка Маша, помощница повара.

– Ну… Федя! – сердито выдыхаю и звонко хлопаю себя по лбу.

Звук получается таким громким, что даже генерал замолкает и оборачивается.

– Можно я заберу этого кролика с собой в качестве водителя? Мне ко врачу надо в город, – смотрю на генерала прямо и нагло, потому что терять уже нечего. Боюсь, дальше может быть только хуже.

– Забирай, – благодушно кивает Поляков. – Коли ты уже беременная, тебя с ним отправлять не страшно.

Коротко усмехаюсь и, бросив взгляд на Юру, одними глазами показываю Феде как можно быстрее шуровать на КПП.

– У тебя совесть есть вообще? – возмущаюсь, залезая в уазик. – Тебе Поляковой было мало? А если она сейчас узнает, что ты обжимаешься с другими девками по углам, и начнет ревновать? Что ты делать будешь? Щелкнет пальцами – и отправит тебя генерал служить куда-нибудь во Владивосток!

– Говорят, там красиво, – риторически пожимает Федя плечами и заводит двигатель, а мне хочется взять его за ухо и оттаскать хорошенько.

Часа через полтора мы приезжаем в большую окружную больницу. Немного остыв, отправляю Федю в кафе на территории, а сама иду в аптеку на первом этаже главного корпуса. Покупаю тесты на беременность. Ожидая своей очереди на прием, закрываюсь в туалете и делаю сразу два.

Через пару минут наблюдаю одну яркую полоску и вторую, слабую, но уже отчетливо заметную на обоих тестах.

Внутри всё сжимается. Горло перехватывает от смеси панического страха и неконтролируемой эйфории. Я возвращаюсь обратно к кабинету и то и дело неверяще разглядываю тесты в руке до того самого момента, как захожу ко врачу.

Молодая узистка долго и пристально изучает изображение на мониторе и наконец убирает трансвагинальный датчик.

– Ну что ж, Виктория Викторовна, – подает она мне салфетку. – Срок, конечно, совсем крошечный, около двух недель, но плодное яйцо в полости матки визуализируется. Эмбриона пока не видно, слишком рано. Рекомендую вам переделать исследование через месяц для контроля сердцебиения. А пока можете сдать ХГЧ. Я вам выпишу направление на анализы и справку о наличии беременности, чтобы командование вас поменьше привлекало к тяжелым работам.

Выхожу на улицу с заключением в руках. В голове шумит. Я беременна. У нас с Юрой будет ребенок. Сердце радостно бьется и хочется плакать от счастья, но кто бы только знал, как мне страшно после прошлой потери.

Достаю телефон, чтобы набрать Юру. Если не поговорю сейчас с ним и не вылью свои переживания, то чокнусь.

Экран загорается, показывая входящее сообщение от него. Пришло перед самым приемом.

Машина подпрыгивает на ухабах так, что я едва не слетаю с сиденья. Держусь одной рукой за поручень, другой крепко фиксируя раненого бойца.

Мы вырвались. Вытащили из-под плотного огня всех «трехсотых». Когда прибыли в квадрат, там уже была настоящая мясорубка: наши оттесняли диверсантов к окраине поселка, те отстреливались. Пришлось работать прямо под пулями. Нашего травматолога зацепило шальной пулей по касательной. Мне тоже досталось: осколок вспорол штанину и прошелся по правому бедру. Теперь кровит, но так как болит терпимо, я просто прихватываю бинтом, потому что сейчас не до осмотра.

Над крышей нашего уазика с противным свистом проносится мина и ухает где-то в ста метрах позади. Опять арт-обстрел. Нас кроют из минометов.

– Быстрее к укрытию! – рявкаю на водителя.

– Не могу быстрее, товарищ подполковник, мост разобьем! – кричит он в ответ, выкручивая руль и объезжая ухабы на максимально возможной скорости.

Когда влетаем в полуразрушенное село и укрываемся за уцелевшей кирпичной стеной бывшей школы, земля содрогается. Пережидаем до тех пор, пока взрывы не сдвигаются левее. Эти десять минут кажутся вечностью.

– Давай, гони, – командую, как только канонада стихает.

Водитель снова выруливает на разбитую дорогу. Через пару километров фары выхватывают из темноты искореженный металл – еще одна обстрелянная колонна. Два раскуроченных грузовика и дымящийся броневик. Проезжая мимо, замедляемся. Замечаю живых.

– Притормози, – командую.

Водитель маскирует машину в кустах, и я выскакиваю наружу.

Оценив обстановку, возвращаюсь обратно, прихватив с собой одного более-менее способного передвигаться бойца.

– Залезай, – командую ему, усаживая вместо себя и забирая медицинскую укладку.

– Товарищ подполковник, а вы? – оборачивается водитель.

– Значит так, – смотрю на него и травматолога. – Сдаете этих Волкову и немедленно возвращаетесь сюда с двумя пустыми бортами.

– Юрий Сергеевич, вы ранены, мы вас не оставим! – протестует травматолог, морщась от боли в простреленном плече.

– Это приказ! – жестко отрезаю. – Я останусь здесь на сортировке. Чем быстрее вернетесь, тем больше парней останутся в живых. Выполнять!

Захлопнув тяжелую дверь, хромаю обратно к раненым. Санитарка, взревев мотором, уносится в темноту, оставляя меня одного посреди этого ада.

Стягиваю с себя бронежилет, потому что он мешает быстро двигаться.

Следующие часы превращаются в кровавое безумие. Я будто возвращаюсь в тот день, когда сам вместе с колонной попал под обстрел. Но в этот раз я больше не пытаюсь совершить невозможное. Работаю на автомате по протоколу. Подползаю к очередному бойцу, накладываю жгут, чтобы остановить кровь, и, схватив за эвакуационную петлю на разгрузке, волоком оттаскиваю в кювет у обочины.

Уже там, в относительной безопасности, вкалываю обезбол и накладываю тугую повязку. Кому-то я уже ничем не могу помочь и молча перехожу к следующему, не давая волю эмоциям. Я военный медик. У меня нет времени на скорбь. Моя задача – выиграть время для живых.

С каждой минутой правая нога всё сильнее горит огнем. Каждый новый шаг отзывается острой, пульсирующей болью, но перевязываться самому некогда.

Перетаскиваю в кювет последнего из живых, совсем молодого пацана с пробитой грудной клеткой. Накладываю окклюзионный пластырь на рану, вкалываю обезболивающее и без сил падаю на землю рядом с ним, глядя в ночное небо, затянутое черным едким дымом.

Всё. Я сделал всё, что мог. Сил больше нет. Руки трясутся так, что я не могу достать сигареты. Проверяю рацию. Тишина. Глушилки работают исправно, связи нет уже несколько часов.

Прикрываю глаза. Темнота тут же начинает вращаться.

Я выхожу из стеклянных дверей НИИ, на ходу расстегивая верхние пуговицы рубашки и глубоко вдыхая пахнущий нагретым асфальтом и молодой зеленью воздух.

Рабочий день окончен, и всё, чего мне сейчас хочется – это поскорее обнять своих домашних.

Остановившись на крыльце, бросаю взгляд через дорогу, на утопающий в деревьях парк.

Вика сидит на лавочке напротив НИИ в тени деревьев. С наступлением тепла у нас появилась такая традиция: каждый вечер она приходит встречать меня с работы с коляской, и мы неспеша возвращаемся домой вместе.

Сейчас она меня не видит, увлеченно листая что-то в телефоне и размеренно покачивая коляску, в которой сопит наш двухмесячный сын.

Улыбнувшись, спускаюсь по ступенькам, но вместо пешеходного перехода сворачиваю к цветочному ларьку на углу. Май – время ирисов. Покупаю букет темно-синих цветов, расплачиваюсь и перехожу улицу, обходя аллею так, чтобы подобраться к скамейке сзади. Вика, всё так же поглощенная чтением, замечает меня, только когда я останавливаюсь за ее спиной и опускаю ирисы прямо перед ее лицом.

Вздрогнув, она тихо ахает от неожиданности и резко оборачивается. Увидев меня, тут же расплывается в счастливой улыбке и, подскочив, крепко обнимает за шею.

– Вы меня напугали, товарищ полковник! – шепчет с притворным возмущением.

– Проверка бдительности, капитан Баталова, – усмехаюсь, обнимая ее за талию.

Притянув Вику к себе, склоняюсь к ней и коротко касаюсь ее губ, дразня легкими поцелуями.

– Мы очень соскучились по тебе, – тихо-тихо мурлычет она в ответ.

– Я тоже безумно соскучился. Как ваши дела?

Вика отстраняется чуть назад, прижимая к груди ирисы и лукаво заглядывая мне в глаза.

– Витя сегодня хорошо спал, и я решила устроить тебе кулинарный сюрприз.

– Отлично, я как раз голодный как волк, – с готовностью тянусь к ручке коляски и разворачиваю ее в сторону дома.

– Но забыла уменьшить газ и сожгла его, пока вязала, – добавляет Вика смущенно. – Поэтому предлагаю зайти в кафе. И за новой сковородкой.

– Обожаю твои сюрпризы, – усмехнувшись, обнимаю ее за плечи и продолжаю невозмутимо идти по дорожке, наслаждаясь этим прекрасным вечером.

– Ну, прости. Я завтра же исправлюсь и приготовлю вкусный ужин.

– Ловлю на слове, – подмигиваю ей. – Много носков связала?

– Три, – улыбается.

– Неугомонная моя, – ласково вздыхаю, потирая ее плечо.

Вика осталась всё такой же деятельной, просто теперь наносит «непоправимую пользу» удаленно. Она достаточно быстро адаптировала городскую жизнь под себя и организовала группу помощи бойцам на фронте. Теперь, несколько раз в неделю, у них встречи с единомышленниками в каких-нибудь антикафе или домах культуры. Они то плетут масксети и делают окопные свечи, то распускают старые свитера, которые приносят горожане, и учат всех желающих вязать носки.

А я любуюсь ей, нашедшей успокоение в волонтерстве, и помогаю по мере возможностей. Когда нужно, сижу с ребенком или еду вечером забрать пряжу. И меня совершенно не напрягает то, что моя жена никак не может остановиться. Наоборот. Я был бы очень удивлен, если бы она, пройдя все те испытания, что подкинула ей судьба, смогла бы жить как-то иначе. При этом Вика отлично справляется с домом, с ребенком и с нашими котами: моим домашним любимцем и котенком, которого мы забрали, уезжая из лагеря.

Неудавшиеся ужины не в счет. Главное, что она научилась прислушиваться ко мне и покорно притормаживать тогда, когда я ее об этом прошу. Мне достаточно того, что Вика просто рядом. Что мы вместе ужинаем и смотрим сериалы. Нам не хочется больше накала страстей и не нужно изгаляться, чтобы впечатлить друг друга. Потому что иногда, чтобы найти свой рай, нужно просто не побояться шагнуть в чужой ад.

– Ой, кстати! Смотри, что я увидела. Ты не поверишь, – Вика включает телефон и, пролистав какие-то посты в своих закладках, открывает мне статью из электронного военного журнала, посвященную новой государственной программе поддержки семей военнослужащих.

На главной фотографии стоит гордый генерал Поляков, обнимая за плечи Надежду в классическом брючном костюме. Та держит на руках спиной к камере крошечную девочку в розовом комбинезоне и с густым рыжим пушком на голове.

Покачав головой, крепче прижимаю к себе жену.

– Надо открытку генералу написать. Поздравить с рождением дочери и сказать, что она вылитый отец.

– Ну, Юр! Опять ты со своими шуточками! – Вика не может сдержать усмешки и легонько хлопает меня по груди, когда я начинаю громко хохотать.

♥КОНЕЦ♥

От автора: песня «Привет, Сестренка», автор Владимир Андриюк. Мне нравится исполнение Игоря Кибирева