<p>Джон Мартин Лихи. В палатке Амундсена</p>

«Внутри палатки, в небольшом мешочке, я оставил письмо, адресованное Его Величеству королю, с сообщением о том, чего он [так в оригинале] достиг… Помимо этого письма, я написал короткое послание капитану Скотту, который, как я полагал, первым найдёт эту палатку».

Капитан Амундсен. Южный полюс.

«Мы только что подошли к этой палатке, в 2 милях от нашего лагеря, то есть примерно в полутора милях от полюса. В палатке мы обнаружили свидетельство того, что здесь побывали пятеро норвежцев, а именно:

Руаль Амундсен

Олаф Олафсон Бьоланд

Хельмер Хансен

Сверре Хассель

Оскар Вистинг»

16 декабря 1911 года.

*****

«Оставил записку о том, что посетил палатку в сопровождении товарищей».

Капитан Скотт: «Его последний дневник».

«Путешественники, – говорит Ричард А. Проктор, – порою слывут рассказчиками диковинных историй; однако примечательно то обстоятельство, что в девяти случаях из десяти диковинные истории путешественников находят подтверждение».

И впрямь, ни один путешественник не поведал истории более невероятной, чем Роберт Драмголд. Ныне я наконец предаю это свидетельство гласности, смиренно прося прощения у духа несчастного исследователя за то, что столь долго удерживал его в тайне. Но, по правде говоря, мы с Истменом и Дальстрёмом сочли его порождением расстроенного рассудка; и неудивительно, право же, если разум его помутился после тех ужасных страданий, через которые ему довелось пройти, и перед лицом того ужаса, что неотвратимо надвигался на него.

Что же это было за существо (если это вообще было существо), что явилось к нему, единственному уцелевшему из отряда, достигшего Южного полюса, ворвалось в палатку и, покинув её, оставило внутри лишь отрубленную голову Драмголда?

Наше объяснение в то время, да и вплоть до недавнего времени, состояло в том, что на Драмголда напали его собаки и растерзали его. Но почему тогда голова не была обглодана – это оставалось для нас полной загадкой. Впрочем, это была лишь одна из множества совершенно необъяснимых вещей.

Но теперь мы уверены – или, по крайней мере, почти уверены, – что это объяснение столь же далеко от истины, сколь далёк тот безлюдный, закованный в лёд край, где он встретил свой конец, от приветливых, усеянных цветами тропических земель.

Да, мы полагали, что рассудок бедняги Роберта Драмголда не выдержал; что ужас в палатке Амундсена и то, что явилось там Драмголду, в его собственной… – словом, мы считали всё это лишь безумием. Оттого мы и не обнародовали эту часть рукописи Драмголда. Мы боялись, что публикация столь необычайного свидетельства бросит тень сомнения на подлинные достижения экспедиции Сазерленда.

Но в последнее время наши воззрения и убеждения претерпели перемену, которую иначе как метаморфозой не назовешь. И едва ли нужно говорить, что причиной этой метаморфозы стали поразительные открытия, сделанные в районе Южного полюса покойным капитаном Стэнли Ливингстоном, а затем подтверждённые и дополненные экспедицией, которую возглавил Дарвин Фронтенак. Как мы теперь узнали, капитан Ливингстон, опасаясь тех сомнений и насмешек, с которыми столкнулся по возвращении в цивилизованный мир, хранил тайну своего истинного открытия от всех живых душ, кроме двоих – Дарвина Фронтенака и Бонда МакКвестена. И лишь сейчас, с возвращением Фронтенака, мы узнали, сколь подлинно чудесными и поразительными были те открытия, сделанные злосчастным капитаном. И всё же, несмотря на успех экспедиции Фронтенака, приходится признать: покров тайны, скрытой там, в Антарктике, не только не рассеялся, но и сгустился. Дарвин Фронтенак и его спутники видели многое; но мы знаем, что там таятся вещи и обитают существа, которых они не заметили. Таким образом, Антарктика – или, точнее, определенная ее часть – внезапно превратилась в самое захватывающее и, несомненно, самое жуткое место на всем нашем таком интересном и пугающем земном шаре.

Итак, ещё одна удивительная история, рассказанная – точнее, лишь отчасти рассказанная – путешественником, получила подтверждение. А мы с Истменом тем временем готовимся вновь отправиться в Антарктику, чтобы подтвердить, как мы надеемся, ещё одну историю – столь жуткую и страшную, что не придумать её ни одному сочинителю романов.

И подумать только, что именно мы – Истмен, Дальстрём и я – сделали это открытие! Да, именно мы вошли в палатку, обнаружили там голову Роберта Драмголда и страницы, на которых он нацарапал своё повествование о тайне и ужасе. Подумать только, что мы стояли там, на том самом месте, где всё это произошло, и сочли его историю всего лишь беспочвенным порождением видений какого-то безумца!

Как ярко все это вновь встает передо мной – белая пустыня, слепящая, режущая глаза в беспощадном свете антарктического солнца; собаки, рвущиеся с упряжи; длинные черные ящики на санях, похожие на гробы; наша внезапная остановка, когда Истмен замер как вкопанный, вытянул руку и сказал: «Эге! А это еще что такое?»

Примерно в полумиле слева какой-то предмет нарушал ослепительную белизну равнины.

– Наверное, нунатак[1], – ответил я.

– По мне, так больше похоже на пирамиду из камней или палатку, – сказал Дальстрём.

– Да как, скажите на милость, – возразил я, – палатка могла оказаться здесь, на 87°30' южной широты? Мы же далеко в стороне от маршрутов Амундсена и Скотта.

– Хм, – протянул Истмен, сдвигая янтарные очки на лоб, чтобы лучше рассмотреть загадочный предмет. – Интересно. Клянусь Юпитером, Нельс, – добавил он, взглянув на Дальстрёма, – кажется, ты прав.

– Определенно, – кивнул Дальстрём, – выглядит как каменная пирамида или палатка. Не думаю, что это нунатак.

– Что ж, – сказал я, – проверить это не составит труда.

– Вот именно, друзья мои! – воскликнул Истмен. – Этим мы и займёмся! Скоро узнаем, что там такое – пирамида из камней, палатка или просто нунатак.

В следующее мгновение мы двинулись вперёд, направляясь прямо к этому загадочному объекту посреди вечного безлюдья снега и льда.

– Смотрите! – вдруг крикнул Истмен, шедший впереди. – Видите? Это палатка!

Спустя несколько мгновений я убедился, что так оно и есть. Но кто поставил ее здесь? И что мы обнаружим внутри?

Никакими словами не описать те мысли и чувства, что охватили нас, когда мы приближались к этому месту. Вокруг палатки намело сугробы высотой в четыре фута или даже больше. Неподалёку из снега торчал обломок лыжи – и больше ничего.

А какая стояла тишина! Воздух в тот миг был совершенно неподвижен. Ничто не нарушало страшного, мёртвого безмолвия – лишь звуки наших движений, возня собак да наше собственное дыхание.

– Бедолаги! – наконец сказал Истмен. – Одно можно сказать наверняка: палатку они поставили на совесть.

Палатку поддерживал единственный шест, установленный посередине. К нему крепились три оттяжки; одна из них была натянута так же туго, как в тот день, когда её колышек был вбит в снег. Но и это было ещё не всё: к бокам палатки крепилось ещё полдюжины оттяжек или даже больше. Так она и стояла – и простояла, кто знает сколько времени, – бросая вызов свирепым ветрам этого ужасного края.

Мы с Дальстрёмом взяли по лопате и принялись расчищать снег. Вход мы нашли незакрытым, но наглухо заваленным парой пустых ящиков из-под провизии и куском брезента.

– Как, черт возьми, – воскликнул я, – эти ящики оказались в таком положении?

– Ветер, – ответил Дальстрём. – И если бы вход не оказался загорожен, от палатки давно уже ничего не осталось бы: её бы разодрало и унесло.

– Хм, – задумчиво протянул Истмен. – Это ветер всё сделал, Нельс? Завалил вход таким манером? Любопытно.

В следующее мгновение вход был расчищен. Я просунул голову внутрь. Как ни странно, снега внутрь набилось совсем немного. Палатка была тёмно-зелёной, и от этого свет внутри казался каким-то странным, призрачным – или, быть может, немалую роль в этом играло моё воображение.

– Что ты там видишь, Билл? – спросил Истмен. – Что там внутри?

Ответом моим был крик, и в следующее мгновение я отпрянул от входа.

– Что там, Билл? – воскликнул Истмен. – Боже правый, что там такое?

– Голова! – ответил я.

– Голова?

– Человеческая голова!

Они с Дальстремом наклонились и заглянули внутрь.

– Что всё это значит? – вскричал Истмен. – Отрубленная человеческая голова!

Дальстрём провёл рукой в рукавице по глазам.

– Неужели это сон? – воскликнул он.

– Нет, это не сон, Нельс, – ответил наш командир. – Господи, хоть бы это и впрямь был сон. Голова! Человеческая голова!

– Больше там ничего нет? – спросил я.

– Ничего. Ни тела, ни даже обглоданной кости – только эта голова. Неужели собаки?..

– Что – собаки? – спросил Дальстрём.

– Не могли ли это сделать собаки?

– Собаки! – воскликнул Дальстрём. – Нет, это не их работа.

Мы вошли внутрь и остановились, глядя на жуткий остаток человеческой плоти.

– Не собаки, – сказал Дальстрём.

– Не собаки? – переспросил Истмен. – А какое ещё может быть объяснение? Если только… каннибализм.

Каннибализм! Ледяной ужас сжал мое сердце. Впрочем, сразу скажу: обнаруженный нами изрядный запас пеммикана и галет на нартах, в тот миг совершенно скрытых снегом, доказал, что это жуткое предположение было неверным. Собаки! Вот в чём было дело, вот какое объяснение мы приняли – хотя запись, оставленная жертвой, рассказывала совсем другую историю. Да, исследователя растерзали и сожрали собственные собаки. Но были детали, говорившие против этой теории. Почему животные не тронули голову, в остекленевших голубых глазах и искажённых чертах которой застыло выражение такого ужаса, что и сейчас, при одном воспоминании о ней, меня до глубины души пробирает дрожь? Почему на голове не было не единого следа клыка, хотя казалось, что она была отгрызена от туловища? Дальстрём, однако, полагал, что она была отрублена.

И там, в рассказе этого человека, в истории Роберта Драмголда, мы обнаружили еще одну загадку – загадку столь же неразрешимую (если, конечно, все написанное было правдой), как и само присутствие его отрубленной головы в палатке. Вот она, эта история, нацарапанная простым карандашом на страницах его дневника. Но что мы могли думать о записях – вернее, о самых последних их страницах, – столь странных и столь ужасных?

Впрочем, довольно об этом, довольно наших догадок и размышлений. Дневник лежит сейчас передо мной, и я приступаю к изложению истории Роберта Драмголда его собственными словами. Ни единого слова, ни единой запятой не будет вычеркнуто, добавлено или изменено.

Начнём с его записи от третьего января: к концу того дня маленький отряд находился всего в пятнадцати милях от Полюса.

Вот она:

3 января. Широта нашего лагеря – 89° 45′ 10″. Осталось всего пятнадцать миль – и полюс будет нашим, если только Амундсен или Скотт, либо оба сразу, не опередили нас. Но он всё равно будет нашим, даже если окажется, что слава открытия принадлежит другому. Что мы там обнаружим?

Все в прекрасном расположении духа. Даже собаки, кажется, понимают, что близится завершение какого-то великого свершения. И всё же одна вещь остаётся для нас загадкой: сегодня они проявляли необычайный интерес к пространству впереди. Стоило нам остановиться – они тут же начинали пристально смотреть прямо на юг, а порой долго и жадно принюхивались. Что бы это значило?

Да, все в прекрасном расположении духа – и собаки, и трое людей. Всё предвещает удачу. Погода последние три дня была просто великолепной. За всё это время температура ни разу не опускалась ниже пяти градусов мороза. А сейчас, пока я пишу, термометр показывает один градус выше нуля. Синева неба – такая, о какой мечтают художники, а в этой синеве громоздятся облачные громады, отливающие в тенях фиолетовым, – прекрасные сверх всякого описания. Если бы можно было забыть, что между нами и ужасной смертью нет ничего, кроме скудного запаса пищи на санях, можно было бы решить, будто находишься в какой-то сказочной стране – великолепной стране белого, голубого и фиолетового.

Сказочная страна? Почему эта мысль так часто приходит мне в голову? Почему я так часто сравниваю этот безлюдный, страшный край со сказочной страной? Страшный? Да, для людей он страшен – страшен до невозможности выразить это словами. Но, каким бы невыразимо ужасным он ни казался человеку, в действительности он может быть вовсе не таков. В конце концов, разве всё на этой нашей земле – не говоря уже о вселенной, – создано для человека – этого существа (богоподобного духа в почти обезьяньем теле), которое, окружённое чудесами, злобно скалится, пускает слюни в безумии, ненависти и погрязло в трясине тысячи пороков? Разве не может быть других существ – да, даже на нашей Земле, – более удивительных и, возможно, более ужасных, чем он?

Одним небесам известно, сколько раз среди этого снежного и ледяного безлюдья мне казалось, будто я ощущаю их присутствие в окружающем нас воздухе – безымянных, бестелесных сущностей, наблюдающих за всем.

Неудивительно, что я снова и снова вспоминаю эти странные слова одного из величайших американских ученых, Александра Уинчелла[2]:

«Разумное существование в телесной форме не зависит ни от наличия теплой крови, ни от какой-либо конкретной температуры, если только она не меняет агрегатное состояние вещества, из которого состоит организм. Возможно существование разумных существ, облечённых в плоть по некоему замыслу, не предполагающему процессов поглощения пищи, усвоения её организмом и размножения. Такие тела не нуждались бы в ежедневной пище и тепле. Они могли бы затеряться в морских безднах или укрыться на продуваемой бурями скале во время арктической зимы, либо на сто лет погрузиться в жерло вулкана – и всё же сохранять сознание и способность мыслить».

Все то, о чём говорит Уинчелл, вполне возможно представить, говорит Уинчелл и добавляет:

«Ибо тела суть лишь местное приспособление разума к частным видоизменениям всеобщей материи и силы».

А эти сущности, безымянные создания, чьё присутствие я порой, кажется, ощущаю, – доброжелательные ли они существа или нечто более ужасное, чем всё, что когда-либо порождало безумие человеческого мозга?

Но довольно. Если Сазерленд или Трэверс прочтут написанное здесь, они решат, что я лишаюсь рассудка, или прямо объявят меня безумцем. И всё же, видит Бог, мне кажется, будто я и впрямь верю, что в этом жутком месте присутствуют иные существа, помимо нас и наших собак, – нечто, чего мы не можем увидеть, но что наблюдает за нами.

Довольно об этом.

Всего пятнадцать миль до полюса. Теперь поспать – и утром продолжить путь к цели. Утром! Здесь нет никакого утра, здесь бесконечный день. Солнце теперь висит в небе в полночь так же высоко, как в полдень. Разумеется, высота его меняется, но настолько незначительно, что без прибора этого невозможно заметить.

Но Полюс! Завтра – Полюс! Что мы там обнаружим? Только бескрайнее, ничем не нарушенное белое пространство – или…?

4 января. Загадка и ужас этого дня – о, как же мне описать всё это? Иногда, когда я вспоминаю те страшные часы, которые мы только что пережили, мне кажется, что все это было лишь сном. Сном! Господи, если бы это был всего лишь сон! Что до конца… нет-нет, такие мысли нужно гнать прочь из головы.

Вышли рано. Погода была ещё чудеснее, чем прежде. Небо – такой лазури, что живописец пришёл бы в восторг. Облака – неописуемо прекрасные и величественные. Однако идти было довольно трудно. Перед нами простиралась огромная, уходившая вдаль, равнина с монотонным, однообразным рельефом, простиравшимся насколько хватало взгляда. По ней прежде не ступала нога человека? Наконец, когда наши расчёты пути показали, что мы приближаемся к полюсу, мы получили ответ на этот вопрос. Именно тогда зоркие глаза Трэверса заметили какой-то объект, возвышающийся над ослепительно-белым снежным покровом.

Сазерленд тут же сдвинул свои янтарные очки на лоб и поднес к глазам бинокль.

– Каменная пирамида! – воскликнул он, и его голос прозвучал глухо и ак-то странно. – Каменная пирамида или… палатка. Ребята, они добрались до полюса раньше нас!

Он передал бинокль Трэверсу и прислонился к ящикам с провизией на своих санях, словно внезапно почувствовал сильную усталость.

– Нас опередили! – сказал он. – Опередили!

В эти минуты страшного разочарования мне было искренне жаль нашего храброго предводителя, но, клянусь, я не знал, что сказать. И потому промолчал.

В этот миг облако заслонила солнце, и место, где мы стояли, внезапно погрузилось в глубокий и жуткий сумрак. Перемена была столь внезапной и разительной, что мы с недоумением и тревогой огляделись вокруг. Вдали справа и слева равнина ещё пылала ослепительной белизной. Вскоре, однако, последний отблеск солнечного света погас на ней. Я поднял взгляд к небесам. То тут, то там края облаков были словно тронуты светом гневного золотого огня. Но даже тогда этот свет угасал. Прошло несколько минут – и последний яростный отблеск солнца исчез. Мрак, казалось, с каждой минутой сгущался вокруг нас. Странная дымка скрывала синюю даль небес над головой. В этой сумрачной, жуткой атмосфере не было ни малейшего движения. Тишина была тяжелой, ужасающей, тишина обители полного запустения и смерти.

– Во что же, чёрт возьми, мы теперь вляпались? – произнес Трэверс.

Сазерленд отошёл от саней и стал всматриваться в окружающий нас жуткий сумрак.

– Вот это перемена! – произнёс он. – Доре пришёл бы от неё в восторг.

– Скорее всего, это к метели, – заметил я. – Может, лучше разобьём лагерь, пока она не началась? Кто знает, чем может обернуться метель в этом жутком месте.

– Метель? – переспросил Сазерленд. – Не думаю, что дело в метели, Боб. Хотя кто его знает. Перемена и впрямь чертовски странная. И до чего же иначе выглядит местность сейчас, в этом странном сумраке! Место, конечно, жуткое и пугающее – то есть, по крайней мере, выглядит оно именно так.

Он повернулся к Трэверсу:

– Ну, Билл, – спросил он, – что ты об этом думаешь?

Он махнул рукой в сторону того загадочного предмета, при виде которого мы внезапно остановились. Я говорю «в сторону предмета», потому что самого предмета уже не было видно.

– По-моему, это палатка, – ответил Трэверс.

– Что ж, – сказал наш предводитель, – скоро выясним, что это такое: пирамида из камней или палатка. Одно из двух – это совершенно точно.

В следующее мгновение тяжелое, жуткое безмолвие разорвал резкий щелчок его кнута.

– Вперёд, бедолаги! – крикнул он. – Вперёд! Посмотрим, что там такое. Вот мы и у Южного полюса. Посмотрим, кто нас опередил.

Но собаки не желали двигаться дальше, и это нисколько меня не удивило: уже какое-то время они проявляли признаки странного, необъяснимого беспокойства. Что, в конце концов, на них нашло? Какое-то время мы ломали над этим голову, а потом поняли – хотя сама причина такого поведения все еще оставалось для нас полной тайной. Они боялись. Боялись? Нет, это совершенно неподходящее слово. Бедных псов охватил ужас, леденящий, жуткий. Но почему их охватил этот необъяснимый ужас? Это мы тоже вскоре поняли. То, чего они боялись, что бы это ни было, находилось именно в том направлении, куда мы направлялись!

Пирамида из камней, палатка? Что это был за предмет?

– Да что, чёрт побери, стряслось с животинами? – воскликнул Трэверс. – Неужели это…?

– Нам самим предстоит выяснить, что всё это значит, – сказал Сазерленд.

Мы снова двинулись вперёд. Всё вокруг по-прежнему было окутано этим странным, жутким сумраком. И тишина всё так же оставалась той страшной тишиной запустения и смерти.

Медленно, но неуклонно мы продвигались вперёд, подгоняя кнутами не желавших идти, охваченных страхом животных.

Наконец Сазерленд, вырвавшийся вперед, крикнул, что видит эту штуку. Он остановился и стал всматриваться в темноту, а мы подвели свои упряжки к его саням.

– Должно быть, это палатка, – сказал он.

И действительно, это оказалась палатка – небольшая, с одним бамбуковым шестом, надёжно закреплённая со всех сторон растяжками. Сделана из тускло-коричневого габардина. К верхушке центрального шеста был привязан еще один. С него, недвижимые в застывшем воздухе, свисали останки небольшого норвежского флага, а под ним – вымпел с надписью «Фрам». Палатка Амундсена!

Что мы найдем внутри? И что означает этот странный, неестественно выпяченный бок палатки?

Вход был наглухо зашнурован. Несомненно, палатка простояла здесь целый год, пережив долгую антарктическую ночь; и всё же, к нашему изумлению, снега вокруг неё оказалось совсем немного, да и большая часть его была нанесена ветром. Должно быть, объяснение заключается в том, что до того, как воздушные потоки достигают полюса, они уже успевают расстаться со всем переносимым ими снегом.

Несколько минут мы просто стояли там, множество мыслей проносилось в наших головах, и многие из них были достаточно жуткими. Долгая антарктическая ночь! Если бы этой палатке была дарована способность говорить, какие странные вещи могла бы она нам поведать! Но и лишённая дара речи она всё же могла рассказать нам немало странного. Что же находилось внутри, отчего палатка так необъяснимо выпирала с одного бока? Я шагнул вперед, чтобы потрогать это место рукой в рукавице, но по причине, которую сам не могу объяснить, внезапно отпрянул. В то же мгновение одна из собак заскулила – звук был настолько странным, а ужас животного столь очевидным, что я содрогнулся и почувствовал, как по сердцу пробежал холодок. Другие собаки тоже принялись скулить на тот же странный манер, и, поджав хвосты, стали пятиться от палатки.

– Что это значит? – спросил Трэверс, и голос его упал почти до шепота. – Посмотрите на них. Они словно умоляют нас… держаться подальше.

– Держаться подальше, – эхом повторил Сазерленд, переводя взгляд с собак обратно на палатку.

– Их чувства острее наших, – сказал Трэверс. – Они уже знают то, чего мы не узнаем, пока сами это не увидим.

– Увидим! – воскликнул Сазерленд. – Хотел бы я знать… Ребята, что же мы увидим, когда заглянем в эту палатку? Бедняги! Они достигли Полюса. Но ушли ли они отсюда? Не найдем ли мы их там мертвыми?

– Мертвыми? – вздрогнув, переспросил Трэверс. – Собаки ни за что не стали бы так себя вести, будь внутри всего лишь труп. И к тому же, будь эта теория верна, разве не стояли бы здесь сани, подтверждая это? Однако посмотрите вокруг. Ровная, лишённая бугров поверхность вокруг показывает, что здесь не погребены никакие сани.

– Это верно, – сказал наш предводитель. – Что же всё это значит? Что могло заставить палатку так выпирать? Что ж, вот она, загадка перед нами, и чтобы разгадать её, нам остаётся только расшнуровать вход и заглянуть внутрь.

Он подошёл ко входу, Трэверс и я последовали за ним, и принялся расшнуровывать его. В этот миг на нас обрушился порыв ледяного воздуха, и вымпел над нашими головами затрепетал с глухим, зловещим шелестом. Одна из собак вскинула морду к небу, и раздался глубокий, протяжный вой – печальный и страшный, словно вой заблудшей души. И пока этот скорбный, дикий звук ещё наполнял воздух, произошло нечто странное.

Сквозь внезапный разрыв в мрачной завесе облаков солнце устремило золотой, жуткий луч прямо на то место, где мы стояли. Это был лишь сноп света шириной всего в триста-четыреста футов, но протянувшийся на многие мили, и мы стояли в самом его центре, тогда как равнина по обе стороны погрузилась в зловещий полумрак – еще более густой и жуткий по контрасту с этим мечом золотого огня, столь внезапно вонзившимся в снега.

– Странное местечко! – проговорил Трэверс. – Прямо как луч софита, пересекающий театральную сцену.

Сравнение Трэверса оказалось удивительно точным – гораздо точнее, чем он сам, вероятно, мог предположить. Это место действительно было сценой; свет – гневным огнём антарктического солнца; а мы сами – актёрами в представлении, более странном, чем любое из тех, какие когда-либо разыгрывались в созданном человеком мире театральных иллюзий.

Всё это было настолько необычно, что мы несколько мгновений так и стояли, озираясь вокруг в изумлении и, быть может, каждый из нас испытывал в глубине души благоговейный трепет.

– Местечко и впрямь странное! – сказал Сазерленд. – Но…

Он издал глухой, сардонический смешок. Наверху снова захлопал вымпел, и звук его был глухим, призрачным. И снова поднялся протяжный, скорбный, исполненный лютой тоски вой волкодава.

– Но, – добавил наш предводитель, – не стоит, знаете ли, давать волю воображению.

– Само собой, нет, – сказал Трэверс.

– Само собой, нет, – эхом отозвался я.

Прошло совсем немного времени, и вход был расшнурован. Сазерленд просунул внутрь голову и плечи.

Не знаю, сколько он так простоял. Вполне возможно, всего несколько секунд, но нам с Трэверсом это время показалось целой вечностью.

– Что там? – наконец воскликнул Трэверс. – Что ты видишь?

В ответ раздался крик – о, этот ужасный вопль я никогда не забуду! – и Сазерленд, шатаясь, попятился и, наверное, упал бы, если бы мы не бросились к нему и не подхватили его.

– Что там? – крикнул Трэверс. – Ради всего святого, Сазерленд, что ты там увидел?

Сазерленд отчаянно заколотил ладонью по голове, и взгляд его был диким и жутким.

– Что там? – воскликнул я. – Что ты увидел внутри?

– Я не могу вам сказать… Не могу! О-о, лучше бы я никогда этого не видел! Не смотрите! Парни, не заглядывайте в эту палатку – если только вы не готовы встретиться с безумием… или с кое-чем похуже.

– Что за вздор? – возмущённо проговорил Трэверс, с полным изумлением глядя на нашего предводителя. – Ну же, дружище, опомнись! Возьми себя в руки! Успокойся. Хватит этого вздора. Почему вид мертвеца или нескольких мертвецов так сильно на тебя подействовал?

– Мертвецов?

Сазерленд рассмеялся – диким, безумным смехом.

– Мертвецов? Если бы всё дело было только в этом! Да Южный ли это полюс? Земля ли это вообще, или мы угодили в кошмар на какой-то другой планете?

– Ради всего святого, – воскликнул Трэверс, – приди в себя! Что на тебя нашло? Не паникуй!

– Мертвецов? – переспросил наш предводитель, пристально вглядываясь в лицо Трэверса. – Ты думаешь, я увидел мертвецов? О, если бы это был всего лишь мертвецы! Слава Богу, вы оба не заглянули туда!

В то же мгновение Трэверс повернулся.

– Что ж, – сказал он, – я собираюсь заглянуть!

Но Сазерленд вскрикнул, почти завизжал, бросился за ним и попытался оттащить назад.

– Это ужас… и, возможно, безумие! – кричал Сазерленд. – Посмотри на меня. Ты хочешь стать таким, как я?

– Нет! – ответил Трэверс. – Но я хочу увидеть, что находится в этой палатке.

Он попытался вырваться, однако Сазерленд в безумном исступлении вцепился в него.

– Помоги мне, Боб! – кричал Сазерленд. – Держи его, иначе мы все сойдем с ума.

Но я не стал помогать ему удерживать Трэверса, поскольку, конечно же, считал, что безумен сам Сазерленд. Да и Сазерленду не удалось удержать Трэверса. Резко рванувшись, Трэверс выскользнул из его рук. В следующее мгновение он уже просунул голову и плечи в отверстие палатки.

Сазерленд застонал и уставился на него глазами, полными невыразимого ужаса.

Я двинулся ко входу, но Сазерленд с такой силой бросился на меня, что я отлетел и повалился в снег. Я вскочил, охваченный гневом и изумлением.

– Какого черта! – закричал я. – Что с тобой вообще происходит? Ты с ума сошел?

В ответ раздался стон – настолько ужасный, что его невозможно описать человеческими словами, но исходил он вовсе не от Сазерленда. Я обернулся. Трэверс, пошатываясь, отходил от входа, прижимая руку к лицу. Из его горла вырывались звуки, которые я не в силах описать. Когда Трэверс, пошатываясь, приблизился к Сазерленду, тот протянул руку и легонько коснулся плеча Трэверса. Реакция была мгновенной и пугающей. Трэверс отпрянул, словно его ужалила змея, и закричал.

– Ну-ну, – мягко произнес Сазерленд. –Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты этого не делал. Я старался тебе объяснить, но… но ты решил, что я сошёл с ума.

– Это не может принадлежать нашей Земле! – простонал Трэверс.

– Нет, – ответил Сазерленд. – Этот кошмар никогда не рождался на нашей планете. И жители Земли, хоть они того и не знают, могут благодарить Всемогущего Бога за это.

– Но оно здесь! – воскликнул Трэверс. – Как оно попало в это жуткое место? И откуда оно взялось?

– Что ж, – попытался утешить его Сазерленд, – оно мертво… должно быть мертво…

– Мертво? Откуда нам знать, что оно мертво? И не забывай вот о чем: оно пришло сюда не одно!

Сазерленд вздрогнул. В тот же миг солнечный свет исчез, и всё вокруг вновь погрузилось во мрак.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Сазерленд. – Не одно? Откуда ты знаешь, что оно пришло не одно?

– Да потому что оно там, внутри палатки; но вход был зашнурован… снаружи!

– Дурак, какой же я дурак! – с внезапной яростью вскричал Сазерленд. – Почему я не подумал об этом? Не одно! Конечно же, оно было не одно!

Он лихорадочно озирался во мраке, и я понимал, какой безымянный страх и ужас пронзил его сердце, ибо тот же смертельный холод страха пронзил и мое.

Вдруг вновь раздался скорбный, дикий вой волкодава. Мы трое вздрогнули, словно это был голос какого-то упыря, явившегося из самого страшного уголка ада.

– Заткнись, тварь! – сквозь зубы процедил Трэверс. – Заткнись, или я тебе череп проломлю!

Не знаю, подействовала ли на волкодава угроза Трэверса, но вой почти тотчас же смолк. И вновь это место объяли безмолвие запустения и тишина смерти. Только над палаткой трепетал и шелестел вымпел; мне показалось, что звук этот напоминает шорох ползущей отвратительной змеи.

– Что вы там увидели? – спросил я их.

– Боб… Боб, – произнес Сазерленд. – Не спрашивай нас об этом.

– Само это существо, – сказал я, оборачиваясь к палатке, – не может быть хуже этой загадки и кошмара, порождённого воображением.

Но оба бросились мне наперерез и загородили дорогу.

– Нет! – твёрдо сказал Сазерленд. – Не смей заглядывать в палатку, Боб. Ты не должен видеть это… это… я даже не знаю, как его назвать. Поверь нам, Боб! Поверь! Мы говорим это лишь затем, чтобы уберечь тебя. Мы с Трэверсом уже никогда не станем прежними – наши разум и души уже никогда не будут такими, какими были до того, как мы увидели это!

– Ну хорошо, – уступил я. – Хотя не могу не сказать, что всё это кажется мне бредом безумца.

– Это, – сказал Сазерленд, – в самом деле мелочь. Безумца! Считай, что это бред безумца. Считай, что мы сошли с ума. Считай, что ты сам сошёл с ума. Верь во что угодно, во что угодно. Только не смотри!

– Хорошо, – сказал я. – Не буду смотреть. Сдаюсь. Вы двое меня запугали.

– Запугали? – переспросил Сазерленд. – Не говори глупостей, Боб. Есть вещи, которых человеку не следует знать; есть вещи, которых человеку не следует видеть. И тот ужас, что находится в палатке Амундсена, – и то и другое!

– Но ты же сам сказал, что оно мертво.

Трэверс глухо простонал. Сазерленд же рассмеялся – коротко и безумно.

– Поверь нам, – сказал он. – Поверь, Боб. Мы хотим уберечь тебя, а не себя. Нам уже слишком поздно помогать: мы видели это, а ты – нет.

Несколько минут мы стояли у палатки, в этом жутком полумраке, а затем развернулись, намереваясь покинуть проклятое место. Я сказал, что Амундсен, несомненно, оставил внутри какие-то записи; что, возможно, и Скотт достиг Полюса и заходил в палатку; что нам следует забрать подобные памятные свидетельства. Сазерленд и Трэверс кивнули, но оба заявили, что ни за какие сокровища Ормуза и Инда – или что-то подобное – больше не просунут голову в тот вход. По их словам, нам следовало поскорее убраться из этого ужасного места – вернуться в мир людей, неся ему страшное предостережение.

– Вы не хотите сказать мне, что увидели, – заметил я, – и всё же хотите вернуться, чтобы поведать об этом всему миру.

– Мы не собираемся рассказывать миру о том, что видели, – ответил Сазерленд. – Во-первых, мы не смогли бы этого сделать, а во-вторых, даже если бы смогли, ни одна живая душа нам не поверила бы. Но мы можем предупредить людей, потому что то, что находится там, пришло не одно. Где ещё одно – или, быть может, не одно?

– Будем надеяться, что тоже мертво! – воскликнул я.

– Аминь! – сказал Сазерленд. – Но, может быть, как говорит Билл, оно не мертво. Пожалуй…

Сазерленд умолк, и в его глазах появилось дикое, не поддающееся описанию выражение.

– Возможно, что оно… не может умереть!

– Вполне возможно, – ответил я с наигранным равнодушием, но в душе содрогаясь от отвращения и испытывая острую скорбь.

Что толку? Что толку пытаться взывать к разуму парочки сумасшедших? Да, нам нужно убраться отсюда, иначе они и меня сведут с ума. А долгий путь назад? Сможем ли мы вообще теперь пройти его? И что же они увидели? Какой невообразимый кошмар таился там, за этой тонкой габардиновой стенкой? Что ж, чем бы оно ни было, оно было реальным. В этом у меня не могло быть ни малейшего сомнения. Реальным? Достаточно реальным, чтобы практически мгновенно разрушить крепкие разумы двух сильных мужчин. Но… но действительно ли мои бедные спутники сошли с ума?

– Или, быть может, – продолжал Сазерленд, – второе существо, или сколько там их вообще, отправились обратно на Венеру, Марс, Сириус или Алголь, или прямо в ад, или куда там ещё, откуда они явились, – чтобы привести с собой других. Если это так, да помилует Небо бедное человечество! А если оно или они всё ещё здесь, на Земле, то рано или поздно – может быть, через десяток лет, а может, через столетие, – но рано или поздно весь мир узнает об этом. Узнает – к своему горю и ужасу. Ибо они, если ещё живы, или, если ушли за остальными, вернутся снова.

– Я вот о чём подумал… – начал Трэверс, не сводя глаз с палатки.

– Да? – спросил Сазерленд.

– Я подумал, – сказал Трэверс, – что, пожалуй, неплохо было бы разрядить винтовку в эту штуку. Может, она не мертва, может, она вообще не может умереть – может, она просто меняется. Может, она просто впала в спячку, так сказать.

– Если так, – рассмеялся я, – то, надеюсь, проспит до Судного дня.

Но ни один из моих спутников не рассмеялся.

– Или, – сказал Трэверс, – это может быть демон, материализовавшийся призрак. Не могу сказать: представший во плоти.

– Материализовавшийся призрак! – воскликнул я. – Что ж, разве всякий мужчина или женщина не таковы? Бог свидетель, многие ведут себя как демоны или исчадия ада.

– Может, и так, – кивнул Сазерленд. – Но эта гипотеза нам здесь ничем не поможет.

– Зато кое‑что может помочь, – сказал Трэверс и направился к своим саням.

Через минуту-другую он достал винтовку.

– Я думал, – произнес он, – что ничто на свете больше не заставит меня подойти к этому входу. Но надежда на то, что я смогу…

Сазерленд застонал.

– Оно не из нашего мира, Билл, – сипло проговорил он. – Это какой-то кошмар. По-моему, нам лучше уйти прямо сейчас.

Трэверс направился прямо к палатке.

– Вернись, Билл! – застонал Сазерленд. – Вернись! Уйдем, пока еще можем!

Но Трэверс не вернулся. Он медленно двинулся вперёд, выставив перед собой винтовку и держа палец на спусковом крючке. Он подошёл к палатке, на мгновение замешкался, а затем просунул в неё ствол винтовки. Со всей скоростью, на которую он был способен, он разрядил оружие в палатку – в тот ужас, что скрывался внутри.

Он стремительно развернулся и бросился назад, будто опасаясь, что палатка за его спиной вот-вот извергнет из себя легионы самых мерзких тварей ада.

Что это было? Кровь застыла в моих жилах и сердце, когда из палатки донесся звук – глухой, пульсирующий звук, какого еще не слышал ни один человек на Земле и какого, я надеюсь, больше никогда ни один человек не услышит.

Паника, настоящее безумие охватило нас всех – и людей, и собак, – и мы бросились прочь от этого проклятого места.

Звук стих. Но затем мы услышали его снова. Теперь он был ещё более страшным, ещё более нечеловеческим, сводящим с ума, адским.

– Смотрите! – воскликнул Сазерленд. – Боже мой, только взгляните на это!

Палатка теперь была едва видна. Еще мгновение-другое, и завеса сумрака скрыла бы ее совсем. Сначала я не мог понять, что заставило Сазерленда так закричать. Но потом, прежде чем мрак окончательно скрыл палатку, я увидел. Палатка двигалась! Она раскачивалась, дёргалась, словно какое-то бесформенное чудовище билось в предсмертных судорогах; словно безымянное существо, увиденное в кошмарном бреду или рождённое в мозгу, окончательно помутнённом безумием.

Вот что произошло там; вот что мы увидели. Я изложил всё это достаточно подробно и настолько хорошо, насколько позволяли мне поистине ужасные обстоятельства, в которых я оказался. На этих поспешно исписанных страницах запечатлено пережитое нами событие, которое, как мне кажется, не уступает самым диким из всех, какие только можно найти на страницах самого неистового романиста. Суждено ли этой записи когда-нибудь дойти до мира, предстать перед глазами другого человека – на это сможет ответить лишь будущее.

Постараюсь надеяться на лучшее. Однако я не могу закрывать глаза на тот факт, что наше положение крайне скверно. Нам угрожает не только эта зловещая, безымянная тайна, от которой мы бежим – хотя, видит Небо, она достаточно ужасна, – но состояние умов моих спутников. И вдобавок ко всему я боюсь за собственный рассудок. Но хватит, я должен взять себя в руки. В конце концов, как сказал Сазерленд, я этого не видел. Я не должен поддаваться. Мы во что бы то ни стало должны донести нашу историю до мира, хотя в награду нам, возможно, достанутся лишь насмешки и неверие – издевательский смех мира, на который надвигается, копя силы, угроза более страшная, чем любая, что когда-либо рождалась в лихорадочном мозгу любого кликуши, пророчащего скорбь, кровь и бедствия.

Теперь мы примерно в двенадцати милях от полюса. В том безумном бегстве прочь от палатки ужаса мы сбились с курса и, боюсь, на время впали в панику. Странный, жуткий сумрак сгустился еще сильнее. Затем начался мелкий снег, сделавший ситуацию и вовсе невыносимой. И уже когда мы были готовы впасть в отчаяние, мы случайно наткнулись на один из наших маяков. Это помогло нам сориентироваться, и мы продолжили путь до этого места.

Трэверс только что просунул голову в палатку и сказал нам, что совершенно уверен: он видел, как в сумраке что-то двигалось. Что-то двигалось! Это необходимо выяснить.

[Если бы только Роберт Драмголд мог оставить такие же подробные записи о последующих днях, как о том ужасном четвёртом января! Никому и никогда не узнать, через что пришлось пройти троим исследователям в их борьбе за спасение от неизбежной участи, от которой не было спасения, – участи, чья загадка и ужас, возможно, превосходят по своей жестокости все, что когда-либо создавала самая мрачная готическая фантазия в минуты полного разгула бреда и безумия.]

5 января. – Трэверс действительно что-то видел, потому что сегодня мы – все трое – увидели это снова. Был ли это тот самый кошмар, то неземное существо, которое они нашли в палатке Амундсена? Мы не знаем, что это такое. Нам известно лишь одно: это нечто, и оно движется. Да сжалится Господь над всеми нами – и над каждым мужчиной, женщиной и ребенком на нашей Земле, если эта штука окажется тем, чего мы боимся!

6 января. – Прошли сегодня 25 миль – вчера 20. Сегодня мы его не видели. Но слышали! Казалось, оно совсем рядом – однажды чудилось, будто прямо над нашими головами. Но это, должно быть, игра воображения. На собак это оказывает самый ужасный эффект. Бедные животные! Им так же страшно, как и нам. Иногда мне кажется, что даже еще страшнее. Почему оно преследует нас?

7 января. – Сегодня утром пропали две собаки. Всю «ночь» кто-нибудь из нас был начеку. Ничего не было видно, не донеслось ни звука, и всё же животные исчезли. Неужели они сбежали? Мы говорим друг другу, что так всё и было, но каждый из нас понимает: никто в это не верит. Прошли 18 миль. Боюсь, Трэверс сходит с ума.

8 января. – Трэверс пропал! В полночь он заступил на вахту, сменив Сазерленда. С тех пор мы его больше не видели – и, похоже, больше никогда не увидим. Никаких следов, ни единого знака на снегу. Трэверс, бедняга Трэверс, пропал! Кто будет следующим?

9 января. – Снова видел его! Почему оно позволяет нам видеть себя – вот так, время от времени? Неужели это тот кошмар из палатки Амундсена? Сазерленд утверждает, что нет – что это нечто еще более адское. Но С. теперь безумен – безумен – безумен – безумен. Если бы я не был в здравом уме, то мог бы подумать, что все это лишь плод моего воображения. Но я видел его!

11 января. – Думаю, сегодня 11-е, но не уверен. Я больше ни в чём не могу быть уверен – кроме того, что я один и что оно следит за мной. Не знаю, откуда мне это известно, ведь я не могу его видеть. Но я знаю – оно следит за мной. Оно всегда следит. И когда-нибудь оно придёт и заберёт меня – как забрало Трэверса и Сазерленда и половину собак.

Да, сегодня, должно быть, 11-е. Ведь это было вчера – да, наверняка только вчера, – когда оно забрало Сазерленда. Я не видел, как оно его забрало, потому что поднялся туман, а Сазерленд – он всегда продолжал идти, даже в тумане – отстал настолько, что туман скрыл его из виду. Наконец, когда он не появился, я вернулся назад. Но Сазерленд исчез – человек, собаки, сани, всё исчезло. Бедный Сазерленд! Но ведь он был безумен. Наверное, поэтому оно его и забрало. Неужели меня оно пощадило потому, что я всё ещё в здравом уме? У Сазерленда была винтовка. Он всегда цеплялся за эту винтовку – словно пуля могла спасти его от того, что мы увидели! Моё единственное оружие – топор. Но какой толк от топора?

13 января. – Может быть, уже 14-е. Не знаю. Какая разница? Сегодня видел его три раза. Каждый раз оно было всё ближе. Собаки всё ещё скулят у палатки. Вот оно – этот ужасный, адский звук снова. Собаки теперь молчат. Снова этот звук. Но я не смею выглянуть наружу. Топор.

Несколько часов спустя. Больше не могу писать.

Тишина. Голоса – мне кажется, я слышу голоса. Но снова этот звук.

Всё ближе. Уже у входа – сейчас…