Кэл Ловетт посвятил свою жизнь расследованиям преступлений, о которых он рассказывает в своем true-crime подкасте. Он так и не смог раскрыть тайну исчезновения собственной сестры. Но теперь к этому близка полиция. Возможно, наконец‑то он сможет рассказать историю Марго. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Кэл отправляется на природу. В деревушке, приютившейся среди поросших вереском холмов, его ждет новое дело. Четырнадцать лет назад женщину застрелили на пороге собственного дома. Убийцу так и не нашли. Кто‑то ясно дает понять Кэлу: ему здесь не рады и он зря ворошит прошлое. Каждый его шаг оказывается под прицелом чужих глаз. Как далеко этот чужак готов зайти ради справедливости? И как далеко ему дадут зайти?
v 1.0 – создание fb2 (irul)
Оригинальное название: UNBURIED © Heather Critchlow 2024
Изображение на обложке использовано по лицензии © Stocksy,
© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025
Брайони подставляет лицо слабому солнечному свету. Она пытается уловить хотя бы чуточку тепла, чтобы унять озноб, сотрясающий тело. Место для ожидания не худшее, но сидеть на пороге ссутулившись все же зябко. Пальцы скользят по безучастной каменной плите. За несколько минувших веков ее гладко отполировали фермерские башмаки. Руки Брайони липкие и, несмотря на холод, теплые: кровь быстро запекается на них. А в груди клокочет паника. Кто-нибудь придет сюда или нет? Слышали ли выстрелы соседи? Если да, то скоро они непременно сбегутся, чтобы продемонстрировать притворную озабоченность и ложные суждения.
Ее ум заходит за разум: мысли вихрятся, путаются, скачут. Все было бы по-другому, если бы Робби не описался в кроватке. Или если бы их не было дома. Ничего бы не случилось. Но увы. Этим утром они остались дома. И в тот момент, когда сын со стыдливым лицом проскользнул в их спальню, шестеренки заскрипели и пришли в движение, а темнота оскалилась.
Пальцы Брайони сжимаются крепче, ногти вонзаются в кожу и оставляют на ней хаотичный узор из маленьких полумесяцев. Она хотела стать лучше. Она старалась, да только не вышло. После рождения Робби внутри нее кое-что ожило. Уродство, таившееся под красивой внешней оболочкой. Оно долго не выползало наружу. Но как только Брайони стала матерью, оно громко заявило о себе.
Брайони на мгновение прикрывает глаза. Кровавый образ отпечатался в мозгу, запах все еще щекочет ноздри. Она всех подвела. В первую очередь – своих сыновей.
Глухую тишину нарушает ее громкое дыхание. А ведь сегодняшний день обещал быть хорошим. Они хотели куда-нибудь сходить. Брайони готова была сделать усилие над собой и отвести ребят к небольшому озеру с зеленоватой водой, что плещется в сосновом бору. Она не хотела ругаться.
Сумка, которую она собрала накануне вечером, валяется на полу, у дверного проема. Даже с закрытыми глазами Брайони видит ее содержимое: маленькие шорты для плавания, жилеты с динозаврами, коробка с чайными кексами «Туннокс». Шон любит кексы. Их вылазка на природу должна была стать приключением, достойным пера Энид Блайтон[1]. Брайони бы разрешила мальчишкам побросать камушки, полазить по деревьям, изваляться в грязи. Она очень хотела побыть для них той матерью, которой всегда мечтала стать.
Солнце заходит за тучу, и Брайони опять окатывает волна холода. Дрожь сотрясает тело, Брайони не в силах с ней совладать. Ухватиться за обрывки мыслей, вихрящихся в голове, тоже не получается. Ей довольно было взглянуть на лицо Робби, чтобы понять: он снова обмочился в постели. Ей не потребовалось признание сына и не пришлось водить рукой по простыне, нащупывая влажное пятно. Резкий, въедливый запах уже пропитал матрас, кожу Робби, всю комнату.
Ей следовало быть добрее. Ощутить то же, что испытывают другие матери. Матери, которые держат одной рукой своего малыша, а другой протирают кухонный стол. При этом они так улыбаются, будто их жизнь не сплошное дерьмо.
Но Брайони не смогла. Она вышла из себя, утратив всякое самообладание. Сорвала с кровати простыни и отменила поход к озеру. Она видела слезы в глазах сыновей. Но только ничего не почувствовала.
Она что, задремала? Резко открыв глаза, Брайони скользит взглядом по зелени, гравию, крыльцу. Перед взором всплывает страшный кадр. Кровавое побоище. И теперь она видит лишь их – глаза сына. Они следят за ней. Ярко-голубые. Они окутаны смятением. Робби. Ее старшенький. Самый трудный. Ребенок, который заслуживает гораздо большего.
– Робби, – шепчет Брайони сухими, потрескавшимися губами. – Я так сожалею, любимый.
И она действительно сожалеет. По-настоящему сожалеет. Грудь внезапно пронзает боль – настолько сильная, настолько свирепая, что пальцы Брайони немеют. Ей очень хочется сказать: «Твоя мамочка здесь, с тобой рядом». Но она не говорит. Потому что не в силах выдавить ни слова. Робби больше здесь нет. Он ушел. А она туда уйти не может. Ей остается только уповать на то, что там Робби встретит его брат. Они будут крепко держаться друг за друга. Робби и Шон. Ее мальчики. Ее бедные, дорогие мальчики.
Это было? Или происходит сейчас? Она снова проваливается в небытие дремы, но быстро просыпается. Она не может вспомнить, что ей приснилось. Брайони слышит, как ужасно, как мерзко хрустит гравий под чьими-то ногами. Как кричит какой-то мужчина, но она не может вычленить из этого крика слова. Ей хочется заткнуть руками уши, но она слишком устала. Чертовски устала.
Ей всегда хотелось, чтобы жизнь текла быстрее, чтобы мальчики поскорее выросли и ее каторга закончилась. Но время шло медленно. И вот теперь, в тот самый миг, когда Брайони передумала, оно вдруг резко ускорилось. Почему так? Ей ведь только хочется посидеть здесь еще несколько минут. Ощущать ветерок на лице и слушать рокот морского прибоя вдали. Ей всего лишь хочется задержаться в этом миге сожаления.
Но звуки становятся все громче и громче – сирены, чьи-то шаги, грохот хлопающей двери. И ей все труднее оставаться спокойной. Брайони еле дышит. Они сейчас все узнают. Они узнают, какая она на самом деле плохая.
Кэл стоит на углу улицы. Он сомневается – или делает вид. Он дал обещание, но нарушил его. «Иди домой, Кэл, иди домой». Но зачем бормотать эти слова, как мантру, если они не помогают?
И где он, этот дом? Его браку конец. А дом его матери, в который он поклялся никогда не возвращаться, – это вовсе не дом. Это вынужденная необходимость. А внутри снова бурлит она – навязчивая потребность, от которой Кэл никак не может избавиться. Он привел столько аргументов против, но все равно продолжает петлять по улицам, ведущим к его жертве.
Кафе закроется через час. Внутри осталось только несколько посетителей. Самые капризные и непослушные школьники, их уставшие матери и растянувшийся на полу спаниель, который от отчаяния уткнул морду в лапы. Кэл заказывает кофе (черный, потому что его быстро подадут и он успеет его выпить) и выбирает место за столиком с грязным детским стульчиком. Он стряхивает на пол крошки и раздавленную половинку банана.
Его руки слегка дрожат от адреналина, когда Кэл салфеткой вытирает пятно на столе, расчищая место для своего ноутбука. Но, вытащив его из сумки, Кэл не собирается его включать. Ему нужно просто спрятаться за ним.
Сцепив руки вокруг горячей кружки, Кэл внимательно смотрит на гараж через дорогу, возле которого эвакуатор сгружает помятый автомобиль. Мужчина в светящемся жилете отсоединяет тросы и опускает пандус. А потом другой мужчина, с которым он разговаривает, обходит машину. У Кэла перехватывает дыхание. Тридцать шесть лет назад пропала его сестра, Марго, и, несмотря на отсутствие даже ничтожных улик, Кэл уверен: ее убил этот человек – бывший заключенный Джейсон Барр. Просто он не может доказать.
Чем дольше Кэл за ним наблюдает, тем сильнее чувствует боль в груди. Дышать становится все труднее. Ему не следует здесь находиться. Если полицейские узнают о том, что он делает, они разозлятся. Кэл дал обещание инспектору Фулдс, что ничего не станет предпринимать. Из сострадания она поделилась с ним конфиденциальной информацией. Но он злоупотребляет ее доверием. Он не может отвести взгляд – он не может отступить.
Джейсон Барр коренастый, с кавалерийской походкой, будто занимался верховой ездой. Его мощные бедра выделяются даже под тканью джинсов. Он выглядит так же, как и на старых фотографиях. За одним лишь исключением: на тыльной стороне его шеи, под обритым наголо черепом, виднеется жировая складка. Хищник постарел. Но он все еще силен.
Внимание Кэла устремлено на татуированные руки Барра. Он опирается ими о крышу разбитой машины. Старые рисунки и признания в любви закручиваются волнистой рябью. Барр изменил их с тех пор, как отбыл срок за нападение на женщин. Он хотел скрыть того человека, каким был прежде.
Кэл переводит взгляд на горячий металл под руками бывшего зэка. Перед его глазами всплывают бледная шея Марго, хрупкость ее ключиц, красный шелк волос. Кэл проводит пальцами по маленькой татуировке, наколотой на внутренней стороне запястья. Крошечная ласточка – напоминание о сестре.
– Извините. – Кэла возвращает в реальность женщина, наклонившаяся перед ним. – Этот стул занят?
По ее тону Кэл понимает: она уже не в первый раз задает этот вопрос.
– Нет, простите, не занят, – бормочет он дрожащим голосом и помогает незнакомке поднять стул.
Когда Кэл снова смотрит в окно, Барра с битым автомобилем уже нет. Он ощущает безнадежность. Зачем он опять поддался своей одержимости? Зачем он снова сюда пришел? Ради чего? Чтобы просто понаблюдать? Ведь у него нет оснований для того, чтобы что-либо предпринять?
Но ему не дает покоя одна мысль. До чего же близко к дому, в котором они жили, находится этот гараж! А еще неподалеку от него Марго высадил из машины бойфренд после их ссоры. Он оставил сестру на дороге одну, не подумав о том, как она доберется обратно. Больше Марго никто не видел. А Барр дразнит Кэла одним своим видом и тем, что продолжает жить своей жизнью.
Детектив Фулдс заверила Кэла, что полиция проводит расследование. Но прошли месяцы. Нетерпение изводит Кэла. Выпив в несколько больших глотков уже остывший кофе, он сует ноутбук в сумку. Уже поздно, пора идти в дом матери. Кэл приостанавливается, озираясь на темные тучи, и из гаража выныривает Джейсон Барр. Его руки напряжены и слегка покачиваются на ходу. В одной ладони зажата пачка сигарет. В заднем кармане джинсов лежит мобильник.
Барр неторопливо шагает по улице, он будто прогуливается. Кэл пускается следом за Барром, поспешно подстраиваясь под его шаг. Он осознает, что не должен этого делать. Барр ведь может узнать его по газетным статьям. Но Кэл не в силах ничего с собой поделать. Бес берет над ним верх.
Мрачные фантазии обуревают разум. Впереди едет автобус, полный людей, возвращающихся с работы. А что, если он толкнет Барра под автобус? Кэл почти видит отрадную сцену: кровь, крики, толпа блюстителей порядка. Он чувствует, как скручиваются пальцы и приподнимается рука, отреагировавшая на его самые сокровенные желания.
Но тут Барр резко останавливается, оборачивается и окидывает взглядом дорогу. Он словно кого-то ищет. Адреналин переполняет Кэла, но возбуждение почти мгновенно сменяют стыд и страх. Он вновь чувствует себя девятилетним мальчиком, чья старшая сестра не вернулась домой. Кэл нагибается и начинает возиться со шнурками на кроссовках. В рукопашной схватке сразу станет ясно, кто из них лузер.
Когда Кэл поднимает глаза, Барр уже двигается дальше. Автобус остановился и выпустил из своего салона пассажиров. Поток уставших, мечтающих поскорее добраться до дома людей огибает Кэла с обеих сторон. Он выпрямляется, пытаясь поверх чужих голов просканировать расстояние, отделяющее его от Барра. Но бывший вышибала собирается свернуть в переулок и исчезнуть из вида.
«Пора домой», – в который раз напоминает себе Кэл. И тут же бежит по улице в отчаянном желании достичь угла дома раньше, чем Барр от него ускользнет. Кэл сворачивает в переулок, кошка от испуга стрелой летит под машину. Справа из ящиков на окнах свешиваются яркие цветы. А на другой стороне переулка Кэл видит опрокинутую мусорную урну, выплюнувшую при падении на асфальт вчерашний карри. Жилая улочка тиха и пустынна. Но, пробегая мимо сплошной ленты домов, Кэл все же замечает впереди неуклюжую фигуру. И, проклиная свою невнимательность, замедляет темп.
Кэл неожиданно вздрагивает и оступается, потому что Барр поворачивается. Но Джейсон только достает и прикуривает сигарету, почти сразу выпуская дым. Кэл следует за его запахом. Преследовать Барра в таком переулке очень рискованно. Стоит тому обернуться – он увидит Кэла. Но ноги несут его дальше, а Кэл с ужасом осознает: он зеркалит преступления Барра. Тот на рассвете преследовал женщин, возвращавшихся домой после поздних вечеринок, свиданий, ночных смен или ссор со своими бойфрендами. От этой мысли Кэлу становится не по себе: «Неужели я превращаюсь в такого же хищника, как Барр?» Но он отбрасывает дурные мысли, потому что понимает, куда идет Барр. Он двигается к реке и зеленым ивовым зарослям.
Это кажется слишком дерзким, слишком обидным и оскорбительным, чтобы быть правдой. Но когда Барр останавливается на берегу и вытягивает шею, чтобы разглядеть, что находится за кустами, Кэл понимает: он прав. Через дорогу от того места, где грузный механик переминается с ноги на ногу, находится свалка – ржавеющие остовы старых машин, оплетенные сорняками, застывшие в неподвижности и тишине, как остатки прошлого. Они разрушаются и распадаются на заброшенном участке земли.
Это то самое место, где, возможно, зарыто или просто спрятано тело Марго. На это намекал в беседе с Кэлом серийный убийца Марк Дюбуа, а информацией с ним поделился не кто иной, как Джейсон Барр. По крайней мере, так считает детектив Фулдс. Но никто не знает, как там все обстояло на самом деле.
Дюбуа сидел с Барром в одной тюремной камере совсем недолго – пока его не перевели в режимную психиатрическую лечебницу. Но Кэл убежден, что времени для откровений у этой парочки было достаточно. Склонный к манипулированию серийный убийца мог от скуки выложить всю правду сокамернику. Пазл в голове Кэла сложился окончательно, когда он узнал, что Барр когда-то работал на этой свалке. Сколько еще нужно совпадений, чтобы версии причастности Барра к преступлению придали значение и стали рассматривать? Кэл задает себе этот вопрос постоянно.
Правда в том, что Кэл все понял еще в тот момент, когда Дюбуа произнес имя его сестры. Своими едкими намеками Дюбуа подсвечивал горькую правду. Это невозможно объяснить словами (Кэл столько раз пытался это сделать в беседах с Элли, еще до их развода, а у нее все равно оставались сомнения). Но в том, как Дюбуа выдавливал сквозь зубы крохи сведений, скрывалось некое странное, радостное удовлетворение, если не ликование. Мол, посмотри, я знаю то, чего не знаешь ты, Кэл. Дюбуа растягивал удовольствие, наблюдая за страданиями журналиста, чья сестра без вести пропала.
Прикусив губу и спрятавшись в тени моста, Кэл наблюдает за Барром. Тот сжимает и разжимает кулаки, кружит по одному и тому же пятачку земли, а потом пяткой втаптывает окурок в траву. Как только Барр отходит от этого пятачка в сторону, Кэл выскальзывает из укрытия, чтобы последовать за ним. Он не в силах побороть искушение, хотя странное поведение Барра вызывает все больше вопросов и беспокоит Кэла.
Барр вдруг резко разворачивается на сто восемьдесят градусов и возвращается назад по узкой тропке вдоль реки. Его лицо искажено гримасой гнева. Времени на то, чтобы спрятаться, у Кэла нет. Остается только один вариант: продолжать идти. Навстречу Барру. В груди Кэла нарастает ощущение ужасной неизбежности. Смех сестры эхом звучит в голове, пока здоровяк приближается к нему.
Барр подходит все ближе. Кэл вытаскивает руки из карманов, его сердце стучит в груди так громко, что он слышит лишь пульсирующий шум в ушах, заглушающий отдаленный гул машин. Взгляд Кэла от безысходности прикован к широкому лицу Джейсона Барра. Вот они сходятся на тропе. Кэл готовится к удару. Мир словно замедляется вокруг: звонкое журчание речной воды отдается в ушах, в ноздри ударяет запах ила, водорослей и прибрежного бурьяна. Но, вместо того чтобы нанести удар, Барр, которого Кэл ненавидит лютой, смертельной ненавистью, перехватывает его взгляд и… кивает, как кивнул бы любому другому.
Рефлекторно Кэл кивает в ответ, хотя все внутри кричит, бунтует против этого вежливого, машинального жеста. Кэл отступает в сторону – он слишком потрясен, чтобы действовать. Он отмечает про себя лишь бледность ненавистного лица и его холодное выражение – один из миллиона оттенков безучастия, которое он наблюдал неделями.
– Спасибо, приятель, – роняет Джейсон Барр, проходя мимо.
Но почему он бледен? И почему его голос сорвался? Похоже, Барр слегка не в себе. Что-то не так.
Застыв как вкопанный, Кэл испускает мучительный вздох. Он проклинает себя за то, что упустил момент. А через пару секунд он стремительно разворачивается и сжимает кулаки, внезапно преисполнившись суицидальной решимости все исправить, поговорить начистоту с Барром и если не выведать, то вытрясти из него правду. Но тот уже в пятидесяти метрах от Кэла. Барр не идет, а бежит, будто спасая свою шкуру.
Кэл сгибается пополам и, упершись руками в колени, судорожно глотает воздух. Постепенно его пульс выравнивается до нормального, слух возвращается, туман в голове рассеивается. Он слышит звуки. Скрежет металла, рев мотора, крик.
Выпрямившись, Кэл видит то, что обратило Барра в бегство.
Полицейские. Они осматривают свалку.
Вставив ключ в замок и отперев дверь, Кэл переступает порог материнского дома. Мысли скачут, эмоции теснят друг друга: удивление, облегчение, возбуждение, ярость. Он разглядел сквозь живую изгородь фургон криминалистов и констебля, стоявшего на страже у ворот. Почему Фулдс не сказала ему, что они решили обследовать свалку? Кэл уже несколько раз звонил ей на мобильный, но детектив не отвечает на звонки.
– Где ты был? – голос матери, высокий и тонкий, возвращает его в реальность.
– Просто прогулялся к скамейке Марго, – лжет Кэл, опуская сумку на пол.
Сняв ботинки, он аккуратно ставит их на коврик – пятками к плинтусу, мысками наружу, как требует мать.
Господи! Это уже происходит. Как машинальный кивок Барру, за который он теперь вечно будет презирать себя.
– В такой час?
Повесив куртку на выделенный ему колышек на вешалке, Кэл идет на спартанскую кухню. Мать стоит к нему спиной, ополаскивает в мойке посуду. Ее согнутая фигура подпирает поблекший горчично-желтый буфет. Взгляд Кэла задерживается на ее голове: сквозь поредевшие седые волосы виднеется розовая кожа. Сердце слегка щемит в редком приливе сыновней нежности. На столе стоит тарелка с едой: стейк из свинины с картофельным пюре и зеленой стручковой фасолью. Тарелка накрыта пищевой пленкой. Уже седьмой час. А ужин в шесть.
Кэл ставит тарелку в микроволновку и выставляет на панели время.
– Одной минуты недостаточно, – говорит мать.
Дождавшись сигнала, Кэл вынимает тарелку и поливает фасоль кетчупом. Приготовленная матерью еда на мгновение возвращает его в детство. Ужин слишком пресный: кусочки мяса не лезут в горло.
Кэл устал. От того, что не может найти себе места. И от того, что у него теперь нет дома. Даже в лучшие времена Кэл испытывал жалость к себе, когда находился в доме матери. А сейчас далеко не лучшие времена. Кэл договорился с бывшей женой, что она пока останется в их старом доме. Уж слишком удачно он расположен: Крисси удобно ходить в школу (она учится уже в шестом классе), а Элли нужна студия для творчества. Кэл все равно проводит полжизни в разъездах, собирая информацию о преступлениях, признанных «висяками», для своего подкаста.
Его голова гудит от роящихся мыслей. Кроме Фулдс, он никому не рассказывал о своей версии насчет Джейсона Барра. Ни одной живой душе. Держал все в себе. И вот сейчас ему не с кем поговорить. Рядом нет человека, который бы его понял. Отчаянное желание побыть в одиночестве становится невыносимым.
– Я принесу тебе чашку чая, когда доем, – обещает Кэл матери и продолжает есть безвкусный ужин.
Пока Кэл ждет, когда закипит чайник, он отправляет Крисси короткую эсэмэс. Он скучает по дочери, ему не хватает ее легкости. А потом задумывается над сообщением от Шоны из далекого Абердина. Их зарождающиеся отношения – едва ли не единственное хорошее событие в его жизни за последнее время. Но Кэл не видел Шону больше месяца. Примет ли она проблемную часть его личности? Время покажет – причем в самом недалеком будущем. Через несколько дней они собираются провести вместе неделю на западном побережье Шотландии.
Кэл набирает ответное послание, но почти сразу же стирает его. Он сомневается в том, стоит ли делиться своими чувствами и переживаниями. Их брак с Элли умирал слишком долго. Жена так сильно разочаровалась в нем, что Кэл утратил уверенность в себе.
Выключатель на чайнике щелкает, и Кэл убирает мобильник обратно в карман. Он пошлет сообщение Шоне завтра.
Когда Кэл приносит чай матери, она уже дремлет перед телевизором с пультом в руке. Тот же вопрос вновь беспокоит его: если он или полиция отыщут Марго, выдержит ли она это? Кэл задергивает шторы, укрывает одеялом ее колени, направляется по коридору к входной двери, тихо отпирает замок, выходит за порог и, встав перед домом, смотрит на тихую улицу.
Со стороны свалки нет шума. И всполохов света тоже не видно. Кэл мысленно переносится в свой прежний дом – с Крисси, Элли и собакой. И ловит себя на том, что ему очень хочется обратить время вспять: найти в прошлом период, когда жизнь была лучше, и застрять в нем навсегда. Но если бы он мог отмотать время назад, то как далеко?
Фулдс продолжает игнорировать его звонки. Когда Кэл на следующее утро пробует дозвониться до нее через номер полицейского участка, ему говорят, что детектив занята, но свяжется с ним при первой возможности. Это все, что он может сделать, чтобы удержать себя от соблазна пойти на свалку и посмотреть, что там происходит. Каждый раз, когда Кэл пытается приняться за работу, он начинает без конца мерить шагами комнату под скрип расшатанных половиц. Он доверял Фулдс. А она… она кинула его.
Проводив мать до дома ее подруги, Кэл заходит в небольшой супермаркет, чтобы купить продукты. Вечером он сам приготовит ужин. Ему хочется накормить мать. Похоже, она плохо и неправильно питается: ест как воробушек. Подходя к дому, Кэл не обращает внимания на незнакомый автомобиль, припаркованный неподалеку. Погруженный в размышления, он только слышит вполуха, как открывается дверца.
– Кэл!
Он чуть не роняет пакеты с продуктами при виде Фулдс и мужчины-полицейского в униформе. Детектив выглядит растрепанной, бледной, измученной. Ей явно не по себе, но Кэл этого не замечает. Только чувствует, как учащается его пульс.
– Ну наконец-то. Я вчера раз семь пытался дозвониться до вас. – Фулдс открывает рот, чтобы ответить, но Кэл продолжает наезжать на нее, пытаясь переложить на ее плечи бремя кошмара, в который обращена его жизнь. – Вы что-то искали. На свалке. Но даже не удосужились известить меня. Я узнал об этом только потому, что этот гад, Джейсон Барр, ошивался поблизости…
– Барр?
«Проклятие! Проговорился…»
Голос Фулдс резок, как свист хлыста. Усталость на ее лице сменяется грозным выражением.
– Какого черта, Кэл? Вы же обещали.
Теперь Кэл вынужден обороняться:
– Вы ничего не делали! То есть… я думал, что вы ничего не делаете…
Ручки тяжелых пакетов впиваются в его ладони, пальцы начинают подрагивать. А тело Фулдс напряглось так, словно она вот-вот замахнется и ударит его. Но вместо этого детектив отворачивается, будто не осмеливается посмотреть ему в лицо.
– Да, мне следовало вам сказать, – бормочет она, исподволь высматривая, где стоит полицейский.
Когда Фулдс снова поворачивается к Кэлу, в ее глазах сверкает решимость, а в тоне сквозит настойчивость:
– Так Барр знает, что мы были на свалке?
Кэл кивает:
– Я пошел за ним. Я не нарочно, просто… – Его объяснение звучит как лепет провинившегося мальчишки. – Барр спустился к реке и все увидел.
Фулдс подходит к полицейскому, тот достает из кармана рацию. Но детектив говорит очень тихо, слова не долетают до Кэла. Вот она возвращается. Кэл испытывает стыд, но из любопытства дерзит дальше:
– Зачем вы заявились сюда?
– Мы можем поговорить в доме?
Пожав плечами, Кэл отпирает входную дверь, проводит детектива на кухню и сбрасывает пакеты с продуктами на пол. Второй полицейский остается на улице рядом с машиной.
– Чай?
– Спасибо, не откажусь.
Достав чайник с дальнего края столешницы, Кэл расставляет чашки, пока вода кипятится. Фулдс молча ждет. Сев за стол, Кэл наконец замечает на ее лице усталость, разбавленную сочувствием. Видно, что детектив собирается с духом. Судорожно вдохнув, Кэл просит:
– Ну, говорите же.
– Я прошу у вас прощения за то, что мы держали вас в неведении. Мы обследуем свалку с помощью собак и сканеров для обнаружения участков с нарушенным грунтовым слоем. Но это не быстрая операция, Кэл. Свалка заброшена уже лет десять. На территории полный хаос. Это все равно что искать иголку в стоге сена. Мы вынуждены работать медленно, иначе можем упустить что-то важное.
Кэл кивает:
– А если вы найдете что-нибудь?
– Не забегайте вперед. Давайте решать вопросы по мере их поступления.
Кэл буравит взглядом свою чашку с чаем, как будто может отыскать там ответы.
– Как вы сам? – Фулдс обводит рукой кухню.
Кэл понимает, что она интересуется его состоянием после разрыва с женой, его безрадостными личными обстоятельствами. Но она делает вид, что спрашивает о другом. Потому что говорить о работе легче.
– После истории Лейлы Маккейн, – он говорит медленно, мысленно возвращаясь к своему последнему делу, – я не могу найти тему для следующего подкаста. Точнее, выбрать историю, которую мне хотелось бы рассказать. Их так много, я не могу остановиться ни на одной. На самом деле меня волнует лишь одна история – история Марго.
Дело и правда не в отсутствии возможностей. После подкаста о Лейле Кэла засыпали отчаянными мольбами семьи, которые всю жизнь ищут ответы на вопросы о своих пропавших или убитых родственниках. Читать их электронные письма очень тяжело. Потому что знаешь, что не можешь помочь большинству измученных неизвестностью людей. Некоторые письма просто разрывают душу.
– Вы не можете рассказать эту историю. Пока…
– Знаю. – Уронив голову на руки, Кэл издает стон безысходности. – А что, если мы не найдем Марго? Что тогда?
Фулдс не отвечает. Они молча пьют чай. Кэл изучает стол, в сотый, нет, в тысячный раз задаваясь вопросом: что сейчас, в данную минуту, делает Джейсон Барр?
– Я собираюсь уехать в Шотландию на выходные, – наконец произносит Кэл. – Точнее, на неделю. Но, может, я еще отменю поездку. Это я так, на всякий случай, вам говорю.
Детектив кивает:
– Думаю, вам следует поехать. Я позвоню вам в ту же секунду, как только мы что-нибудь найдем. Обещаю. – Фулдс допивает последний глоток и отодвигает свой стул, не отводя глаз от Кэла. – Тем более что это путешествие убережет вас от искушения вновь заняться любительской слежкой.
– Я больше не буду следить за Барром. Я осознал, что это было глупо.
Фулдс выгибает бровь:
– Барр очень осторожен и хитер. Нам нельзя проколоться. Понятно?
– Понятно…
– Я серьезно, Кэл. Больше никаких слежек за Барром.
Посыл ясен. Он не должен подставляться и мешать полицейскому расследованию. Все должно подчиняться уставу и букве закона.
– Я вас услышал.
Фулдс понижает голос:
– Я разыскиваю свидетелей тех лет, когда Барр был вышибалой. У меня возникло подозрение, что он неофициально подрабатывал в том клубе, в который любила ходить Марго. Мы не сидим сложа руки, мы собираем пазл по кусочкам. Вам нужно набраться терпения.
– Я стараюсь.
– Я понимаю вас, Кэл, – говорит детектив. – Правда, понимаю. И если Барр виновен, я с большим удовлетворением заставлю его заплатить по счетам.
Кэл провожает ее до двери. Наблюдает за тем, как Фулдс шагает по дорожке и садится в поджидающий ее автомобиль. Машина рвет с места, едва она хлопает дверцей.
Кэл остается один. На пустынной улице. Его тело сотрясает дрожь.
Брайони смахивает со стола кукурузные хлопья и спасает пластиковую игрушку, плавающую в лужице молока. Ее бросили ребята. Еще несколько секунд назад они яростно дрались. Усталость тяжелыми гирями сковывает ее конечности, веки сами собой опускаются. Шон просыпается в пять и после этого уже не засыпает, поэтому она постоянно борется с изнеможением и ощущением безысходности.
Надавив основаниями ладоней на глаза, Брайони делает несколько глубоких вдохов, стараясь игнорировать темные мысли. Она напоминает себе, что сегодняшний день будет отличаться от остальных. Впервые оба мальчика проведут его в школе. Она будет свободна, сможет перевести дух.
Как же так вышло, что она оказалась здесь, в этом фермерском доме, в богом забытой глуши? А ведь, кажется, еще совсем недавно она носила элегантные деловые костюмы, делала эффектные прически с начесом и горделиво вышагивала по Бьюкенен-стрит в Глазго, уверенная в том, что весь мир принадлежит только ей. Она могла взять от него все что угодно. Работа юристом (пусть и начинающим, но подающим надежды) в адвокатской конторе заставляла ее раздуваться от собственной значимости. Для посиделок за коктейлем в каком-нибудь ресторанчике Брайони выбирала подружек, стараясь не привлекать к себе нежелательное внимание возрастных сослуживиц, поголовно влюбленных в восходящую звезду.
Все изменилось, когда она вышла замуж за эту звезду. Конечно, не сразу. Но как только она зачала Робби, все закончилось. Ее место в этом мире стало таким же, как у ее матери. Кто-то должен был присматривать за мальчиками, и ее муж не пожелал стать этим «кем-то».
Стоя у мойки, Брайони наблюдает за тем, как Энгес пьет кофе в саду. Это своего рода ритуал семейственности. Он исправно выполняет его перед тем, как сесть в машину и умчать в ту жизнь, которая когда-то была и у Брайони. В рубашке и галстуке муж выглядит как чужой, незнакомый ей человек. Вот он нехотя пинает мяч Шону, который бегает по траве, их поразительно зеленому длинному газону. Младший сын захлебывается смехом, заливисто журча, под стать воде, несущейся с холмов во время ливня.
С дальнего уголка сада доносится голос. Это Робби стремится обратить на себя отцовское внимание. Сын так высоко раскачался на качелях, что Брайони видны подошвы его кроссовок, взлетающих к небу. Она смотрит поверх их голов еще дальше – на девственный ландшафт за полями: на пурпурные холмы и влажную темень сосновых лесов у их подножия. Идиллическая картина. Так почему же через два года после переезда сюда Брайони ощущает эту жуткую тьму, обволакивающую ее, растекающуюся внутри? Почему она чувствует себя в ловушке? Почему готова почти на все, лишь бы сбежать? Почему жаждет ощутить под ногами асфальт вместо грязи под резиновыми сапогами?
Пропасть между ней и Энгесом только ширится. И Брайони чувствует себя бессильной, неспособной это остановить. Его недели наполнены встречами, интеллектуальной работой, ланчами в закусочных, которые так любила она. А ей, в отличие от мужа, ужасно тоскливо из-за домашней однообразной рутины, крутящейся вокруг сыновей и их жизни. Из-за отсутствия новых ярких впечатлений и невозможности поделиться ими. Возможно, все было бы по-другому, если бы она подружилась с кем-нибудь в деревне. Муж ей всегда говорил об этом. Сельчане – довольно приятные милые люди, но Брайони так и не сблизилась ни с кем из них. Ей с ними некомфортно, да и они не принимают ее, не считают своей. Хотя Энгес утверждает, что это все лишь в ее голове.
Брайони считает годы до того момента, когда сможет снова выйти на работу. Когда они решили завести детей, то договорились, что она продолжит потом работать, если захочет. «Ты сможешь выйти на работу в любое время», – заверил ее муж. Да, он так говорил! Брайони уверена. Но говорил до их переезда сюда. Только сейчас до нее начинает доходить, как трудно будет выйти на работу. Кто будет забирать детей из школы? В деревне никто не сможет присматривать за детьми. А Энгес проводит по трое суток в Глазго почти каждую неделю.
«А раньше мы были равны», – размышляет Брайони, загружая посудомоечную машину. В этот момент в дверях появляется муж. Его лицо встревожено, наверное, он уже опаздывает. Энгес подает жене свою кофейную кружку, и она сливает остатки в мойку.
– Мне придется их оставить. Нужно ехать.
Кивнув, Брайони подставляет щеку для поцелуя, который давно стал формальным.
– Пока, мальчишки! – Энгес даже не оглядывается на сыновей. – Я, возможно, немного припозднюсь в четверг. Не жди меня к ужину.
Брайони хочется завыть. У нее так мало возможностей для того, чтобы присесть, расслабиться, перевести дух и собраться с новыми силами. Возвращение мужа после трех невыносимо долгих ночей, эти десять минут, что он сочиняет им сказки на ночь, дают ей долгожданную передышку после изматывающей рутины ее нынешнего бытия.
Энгес даже не понимает, какая это привилегия – быть тем, кто может выйти за дверь, уехать из дома. А она теперь не может позволить себе такую роскошь. Даже просто прокатиться на машине.
Дверь хлопает. Наступает недолгая тишина. В ее голове пустота. Но ее быстро возвращает в реальность пронзительный крик из сада:
– Мама! Шон ушибся.
Опершись руками о столешницу, Брайони втягивает воздух, на мгновение задерживает дыхание. Она больше не может. Просто не может. Не может, не может, не может…
– Мама! Шон плачет! Мама!
Оторвавшись от стола, Брайони выплывает из пучины отчаяния в свою реальную жизнь. Три шага – и она уже на крыльце. Сбежав с него, она мчится по саду туда, где склонился над крохой-братиком Робби. Роса просачивается сквозь ее тапки, земля хлюпает под ногами. Шон тянет к ней свои маленькие пухлые ручки, его личико залито слезами, которые так встревожили Робби.
Подхватив младшего сына на руки, Брайони осматривает его тело, а потом, уткнувшись носом в мягкую кожу детской шеи, осыпает ее поцелуями. Ведь так поступила бы любящая и переживающая за ребенка мать. А она… она ничего не испытывает. Безразличная и бесчувственная. Словно все омертвело внутри.
Три часа. Целых три часа будет в ее распоряжении! Утром Шон идет в школу, впереди целая учебная неделя. Если бы не это, Брайони сошла бы с ума. Ей хотелось, чтобы Энгес поехал на работу сегодня попозже, чтобы он сфотографировал их сына. Но муж сказал, что у него встреча, на которую нельзя опаздывать. Да еще и упрекнул ее в излишней сентиментальности.
«Забавно, – думает Брайони, пытаясь отыскать школьные ботинки Робби в бардаке у задней двери, – мне постоянно твердят о том, как важна моя роль, как важно все, что я делаю. Однако, когда то же самое нужно сделать другому человеку, это уже становится не таким уж и важным делом. Важно только, чтобы это делала я. А для всех остальных это пустая трата времени…»
– Робби, куда ты их подевал?
– Не знаю, – растерянно мямлит сын, переступая с ноги на ногу на коврике. Слезы уже готовы брызнуть из его глаз.
Брайони ощущает жжение в голове. Когда же это закончится? Это полное отсутствие контроля над своей жизнью? Ночью Робби вновь описался в кровати. И Брайони не покидает чувство, будто она делает все совершенно неправильно. Это ее вина. Взгляд устремляется на часы: они уже опаздывают, бесценные мгновения заветного уединения ускользают, и это приводит Брайони в бешенство.
Наконец они находят ботинки под диваном. Робби торопливо застегивает их на липучки. Шон в своем анораке поджидает их у двери. И опять идет дождь. Все время дождь. Поздний август заливает им землю.
– Черт побери, – бормочет себе под нос Брайони, берет ребят за руки и выводит их под дождь на подъездную аллею. Ну почему все всегда идет не по плану? – Идемте же. – Она дергает сыновей за руки, чтобы они шагали быстрее. Почти волочит их по земле, чтобы мальчики не отставали.
Они с визгом забегают на игровую площадку, и Брайони сжимает Робби в объятиях, целует его в намокшую под дождем макушку, краем глаза наблюдая за тем, как нетерпеливо топчется под большим зонтом их учительница.
– Хорошего дня, – с запозданием говорит Брайони. Она пытается говорить ласково, с любовью, чтобы унять резкость и раздражение, которые в последнее время ей никак не удается подавить.
Она не знает, как себя вести, как себя сдержать. Хочет как лучше, а получается только хуже. Как же ее все достало!
Брайони оглядывается на Шона. Мальчик стоит в луже по самые лодыжки. Слава богу, он в резиновых сапожках. Шон вскидывает на нее глаза, в них светится радость. На Брайони накатывает волна сожаления. Эх, если бы можно было вернуться назад и начать это утро заново… Она вытягивает вперед руку:
– Ступай, Шон. Пора в школу.
Шон заходит в школу, не оборачиваясь. Брайони вспоминает, что не сделала фото. Теперь уже поздно. Она сочувственно улыбается другой мамаше, пытающейся оторвать от себя ревущую девочку. Как хорошо, что у нее благоразумный сын: его желание поиграть с игрушками затмевает нежелание разлучаться с ней. «А может, – в голову Брайони закрадывается неприятная мысль, – может, это потому, что я такая ужасная мать, и мальчику не терпится избавиться от меня? Может быть, от другой женщины он так быстро не убежал бы?»
Отогнав от себя мрачные мысли, Брайони прощается с учительницей и отходит на игровую площадку. Почему-то над ней дождь идет слабее. Тучи медленно расползаются, намекая, что вскоре покажется ясное небо.
«А ведь я понятия не имею, что делать», – поражает Брайони очередная противная мысль. Паника захватывает ее разум. Как ей распорядиться свободным временем? Как провести его с пользой? Чтобы стать лучше для них всех. Более спокойной, добросердечной и великодушной. Такой матерью и женой, которая печет пироги и снисходительно, если не благодушно, улыбается, когда ее сыновья затаптывают грязью пол на кухне, а муж заявляется домой поздно, посчитав возможным для себя заскочить в паб по дороге из города, притом что он не ночевал с ними несколько дней? «Забудь об этом. Ты должна стать милой, заботливой женой. И тогда он будет мчаться к тебе на всех парусах».
Какая нелепость… С горьким смешком Брайони поднимает голову к небу, позволяя каплям очищающего дождя оросить лицо. Дождь холодный и отрезвляющий. В этот момент та, другая мамаша выныривает из здания школы и пристраивается рядом с Брайони. Ее лицо тоже влажное. Но, похоже, не от дождя, а от слез.
Вытерев щеки тыльной стороной ладони, женщина с любопытством смотрит на Брайони, у которой внезапно возникает необычное желание пойти на контакт с чужим человеком. Вдруг эта женщина станет ей подругой, поможет вписаться в общество. Ведь Энгес продолжает твердить об этом.
– Второй сын. – Брайони кивает на школу. – И с вашей девочкой все будет в порядке.
– О, Эмма – мой третий ребенок, – говорит незнакомка. – Средний учится в одном классе с другим вашим сыном, Робби, так ведь его зовут?
Женщина смотрит на нее ласково, но Брайони кажется, будто в ее голубых глазах таится проблеск оценочного суждения, замаскированного под улыбкой. То, что ей пока не удалось влиться в местное общество, вовсе не значит, что людям неизвестно, кто она такая, и что они ничего о ней не знают.
– Ах, ну да, конечно, – произносит Брайони так, словно только что вспомнила о том, что их дети учатся в одном классе. Она смеется над своей забывчивостью. Но на самом деле вокруг нее опять вырастает стена.
– Тяжело, правда? Теперь мы станем проводить с ними гораздо меньше времени. Не знаю, как я буду без Эммы. Только же недавно она была совсем крошкой… Мы и оглянуться не успели, а они уже в школу идут.
Рука женщины потянулась к Брайони, чтобы прикоснуться к ней, подтвердить их общность. Еще несколько секунд назад ей этого очень хотелось. Но теперь… Все так шатко, скользко. Она не знает, как это воспринять. Поколебавшись, Брайони заводит разговор о том, что знает:
– А вы не желаете вернуться на работу?
Губы женщины размыкаются в удивлении:
– Работать? Нет, что вы! Детей же надо забирать из школы. Какая тут работа? Я готовлю для пенсионеров кофе утром, по пятницам, в церкви. Они тоже будут скучать по Эмме. – Глаза женщины увлажняются, и Брайони в ужасе ждет, что она сейчас разревется так же, как ее дочка. – Пока я всех напою, времени на что-то другое просто не остается.
Повисает неловкая тишина. Брайони пытается сообразить, как ей продолжить разговор, как лучше сформулировать вопросы, что вихрятся в ее голове в отчаянной потребности выговориться: высказать все то, что наболело, и почувствовать наконец себя понятой. Ей так и хочется выкрикнуть: «Неужели вы ничего для себя не желаете? Разве вам не хочется жить для себя? Стать кем-то кроме домохозяйки и няньки?»
Женщина бросает взгляд на часы:
– Мне пора. Еще увидимся.
– Увидимся, – эхом повторяет Брайони вслед уходящей незнакомке, так и не ставшей доброй знакомой. Надежда на светлое будущее увядает, вместо нее нарастает паника.
Брайони делает глубокий вдох. Она ведет себя глупо. Это всего лишь одна женщина, одно мнение.
«Кафе!» – вдруг приходит ей в голову. Она же может пойти попить кофе. И даже купить газету, чтобы потешить себя ощущением, что она наконец использует свой мозг. Идея заманчивая и осуществимая: посидеть в кофейне, устроенной в бывшей кузнице, с ее спертым воздухом и запотевшими окнами, насладиться тишиной и покоем, ублажить себя чашечкой кофе и, возможно, кусочком торта. Брайони не успела позавтракать, и живот при этой мысли громко урчит. Словно подталкивая ее к осуществлению задуманного, дождь снова усиливается. Капли под напором ветра, дующего с поля возле школы, летят ей в лицо. Да что за погода такая!
Свернув за угол, Брайони понимает, что следует за матерью Эммы. Не нарочно. Та тоже решила зайти в кофейню. Вот она уже толкает рукой дверь и заходит внутрь. «Ну ничего, – рассуждает Брайони. – Старая кузница большая, я сяду в противоположном конце зала, улыбнусь и помашу ей».
Но, переступив порог кофейни, Брайони видит: мать Эммы не одна. С ней по меньшей мере дюжина других женщин. Они сидят за большим общим столом в центре помещения. Некоторые – с малышами в колясках, одна – с новорожденным младенцем на руках. Лица всех обращены к женщине, являющейся для них той, кем Брайони, увы, не является. Улыбки приветствуют ее, чья-то рука указывает на уже взятый для нее кофе.
И почему-то при виде этой женщины, явно принимающей и наслаждающейся насыщенной, полноценной жизнью, Брайони делается еще хуже. Внутри что-то раскалывается, распадается на мелкие кусочки.
Она заносит ногу над порогом, который заставлен зонтиками и детскими самокатами. Но сомневается.
– Девушка, вы заходите или нет? – Подталкивает ее сзади какой-то мужчина.
Брайони подскакивает от неожиданности, отступает в сторону, ее лицо искажается.
– Я ухожу, – заявляет она.
Мужчина открывает внутреннюю дверь, и ее обдает теплом и ароматом выпечки и свежего кофе. Но чары развеялись, уверенность Брайони испарилась, и ей уже не набраться смелости, чтобы войти в кофейню.
«И зачем я пошла сюда? Только поставила себя в неловкое положение…»
Брайони удаляется прочь от старой кузницы, перед глазами призраком маячит пустой фермерский дом. Нет, сейчас она и туда не может вернуться.
Возвышающийся над деревней холм окутан туманом, и Брайони внезапно ощущает сходство с ним – во влечении к пустому пространству и истовом желании свободы.
Она склоняется к окошку газетного киоска на углу и покупает булочку в пакете и бутылку воды. А потом застегивает на молнию свой анорак и шагает до самого конца улицы, к лесной тропе и единственной возможности пусть временного, но спасения, которое ей только приходит на ум.
Он не знает, говорить матери или нет о полицейском расследовании. Она возвращается от подруги раздраженной. Кэл ощущает это, пытаясь взять у матери пальто. А когда Кэл предлагает ей чашку чая, она отмахивается от него, как от назойливого насекомого. В такие моменты ему кажется, будто стены маленькой террасы надвигаются на него, загоняют в тесную западню.
«Я не выдержу разговор», – понимает Кэл и ничего не сообщает ей, повторяя самому себе, что поиски полиции могут не дать результатов. Но это не помогает расслабиться.
Лишь когда мать ложится спать, Кэл звонит Шоне. На его ладонях проступает пот, волнение кидает его в дрожь, как подростка. Но когда Шона отвечает на звонок, Кэл слегка расслабляется. Ее голос действует на него успокаивающе. Прижав телефон к уху, он ловит себя на мысли, что хотел бы сейчас сидеть рядом с ней, а не находиться на расстоянии в сотни миль – в доме, походящем на мавзолей. Плечи Кэла расправляются, пока он слушает рассказ о пропавшей мензурке в лаборатории.
– Он не надел очки, – заканчивает Шона. – Чуть не выпил раствор вместо своего «Айрн-Брю».
Кэл хихикает, разговор вернул его к жизни, он почти забыл, где находится.
– Ладно, – говорит Шона, не дождавшись, когда он заполнит паузу своим рассказом. – Что нового у тебя, иноземец?
Он не общался с Шоной несколько дней и теперь понимает, что она прощупывает почву.
– Прости, что не звонил. – Кэл извиняется прежде, чем Шона скажет: «Все нормально». Хотя это совсем не нормально. – Полицейские обследуют свалку, они ищут Марго, – делится он.
А в ответ слышит резкий, прерывистый вдох:
– Ох, Кэл…
– Знаю… – Теперь его голос дрожит. – Мне следовало позвонить тебе раньше.
– И ты молчал, пока я болтала о всякой ерунде? Господи, мне так жаль…
– Нет, – говорит Кэл. – Мне нужно было услышать что-то такое. Отвлечься от своих мыслей хоть на минуту. Рассказ о Клиффе, чудом избежавшем опасности, отлично повеселил меня.
– Я скажу ему, что иногда и от него бывает польза, – отшучивается Шона, но легкость исчезает из ее тона. – Как долго они будут искать? – Как криминалист-антрополог Шона не нуждается в разъяснениях, насколько сложны подобные поиски и в каком состоянии могут оказаться обнаруженные останки.
– С их слов, пару недель.
– Надеюсь, они что-нибудь найдут.
– Я тоже.
Они оба замолкают на пару секунд. Воображение рисует Кэлу ржавеющие металлические остовы, оплетенные тернистыми побегами и пришпиленные густой травой к земле. Голос Шоны возвращает его в реальность:
– Ты не передумал приехать на выходные? Я все пойму, если тебе сейчас не до этого.
– Детектив Фулдс посоветовала мне поехать. Думаю, она хочет сбагрить меня подальше.
– С чего это вдруг?
Тяжело вздохнув, Кэл рассказывает Шоне всё – и о своем непреодолимом порыве проследить за Джейсоном Барром, и о том, что подозреваемый знает о поисках тела на свалке, и о настоятельной рекомендации детектива не вмешиваться.
– Вдобавок ко всему мы с матерью не совсем ладим. Что бы я ни сделал, ее все раздражает. Я слежу за каждым словом и чуть ли не на цыпочках хожу. Не знаю, почему я решил, что переезд к ней все изменит. Просто после падения в прошлом году она казалась такой слабой…
– Может, вам просто провести какое-то время порознь, – уверенный, но в то же время мягкий голос Шоны умиротворяет Кэла. – Послушай, ты приедешь, но в любой момент сможешь улететь обратно, если вдруг что-то случится. Я отвезу тебя прямо до аэропорта. Через несколько часов ты уже будешь дома.
– Спасибо, Шона. Я действительно хочу тебя увидеть.
Он должен был предвидеть, что она все поймет. Просто Кэлу хочется, чтобы Шоне не приходилось этого делать, чтобы он был более собранным, открытым и интересным в общении. А не погрязшим в собственных мыслях и сомнениях мужчиной. Трудно поверить, что кто-то готов принять его таким, каким Кэл является сейчас.
Шона встречает его в Абердине. Ее короткие светлые волосы заправлены за уши. Она шагает в своих фирменных ботинках и держит два стаканчика с кофе в руках. Они быстро обнимаются, и Кэл целует ее. Желание окутывает его: ее парфюм дурманит и кружит голову.
Пока они идут к стоянке, Шона сообщает Кэлу, где припарковала машину и сколько часов им потребуется для того, чтобы доехать до западного побережья. Ее болтовня наводит Кэла на мысль: может, она тоже нервничает? Загрузив сумки в багажник автомобиля, Кэл улучает момент и притягивает Шону к себе, он изучает ее лицо, не обращая внимания на ветер, обжигающий кожу.
– Хорошо здесь, – произносит он.
– Это на тебя погода так действует. Ты соскучился по такой погоде.
– О господи. – Кэл закатывает глаза. И, обняв Шону крепче, признается: – Я соскучился по тебе.
Едва он отстраняется, Шона целует его, и Кэл расслабляется в ее объятиях. По крайней мере, хоть что-то в его жизни не разрушает его.
На западном побережье Шона забронировала коттедж среди вереницы одинаковых домиков, с террасами и видом на море. Их коттедж приятного зеленого оттенка. Когда они выходят из машины, Кэл замирает, устремив взгляд на пенящиеся волны. Он подставляет лицо под капли дождя. Он чувствует себя таким расслабленным, каким не ощущал себя целую вечность. Детектив Фулдс, гнев матери и его неудачный брак словно остались в далеком прошлом.
Они с Шоной проводят дни за долгими прогулками по холмам, укрываясь под крышей лишь от сильных апрельских ливней, которые сменяются яркими вспышками тепла. Они объедаются жирными пирожными, дегустируют треугольные кусочки аппетитных тортов и выпивают по несколько чашек чая в кофейнях среди девственной природы. Осматривают маленькие художественные галереи, а в конце дня захаживают в колоритные пабы с гудящими каминами и мокрыми собаками. Блуждая по галерее одной из кофеен, Кэл гонит прочь мысли об Элли и о том, как ей понравилось бы здесь. Очень трудно расставаться, прожив столько лет вместе. Ее роман на стороне закрутился из-за того, что они отдалились друг от друга. Кэл это осознает. Хотя без Элли он иногда чувствует себя так, словно лишился правой руки. Теперь его общение с женой по телефону сводится лишь к обсуждению формальных вопросов и к разговорам о дочери. Кэлу не хватает ее дружеской поддержки.
Но тут он взглядывает на Шону. Она рассматривает карту, чтобы понять, куда их может привести еще одна тропа. Кэл ощущает, как его нутро наполняется теплом, а в душе загорается надежда.
Неделя пролетает быстро. Они планируют провести предпоследний вечер в трактире «Прилив», они так полюбили его. Он расположен на самом берегу, неподалеку от их коттеджа.
Перед отъездом Кэл звонит матери – спросить, как она. Он постоянно собирается рассказать ей о поисках, которые проводит полиция. Но каждый раз, когда он звонит ей, разговор откладывается. Ее резкие односложные ответы возводят между ними барьер, который Кэл не может преодолеть. Этот вечер не стал исключением. Когда Кэл заканчивает разговор, Шона заглядывает ему в лицо и трогает за руку:
– Что случилось?
Кэл вздыхает:
– Все как обычно. Я не то говорю. Без конца пытаюсь подобрать правильные слова, но… я опять не смог ей сказать.
– Может, таких слов просто нет, – говорит Шона, прикладывая руку к его лицу. – Сам же знаешь, что в словах ты мастер. Были бы подходящие слова, ты бы их непременно нашел. Тут дело, скорее, в твоей матери. Ты не можешь ни предугадать, ни проконтролировать ее реакцию. В этом твоей вины нет, Кэл.
Повернув голову, он целует руку Шоны:
– И откуда в тебе столько мудрости?
– Вообще-то я колдунья. – Глаза Шоны сверкают смехом, и Кэл чувствует, как тугая пружина внутри него ослабевает, его плечи расслабляются.
– Что ж, я очень рад, что ты меня околдовала. – Он нежно целует Шону.
Он боится, что она отпрянет из-за его слов, так легко слетевших с языка. Действительно ли она – его женщина? А он – ее мужчина? Они еще не разговаривали на эту тему. Пока. Но Шона наклоняется к нему, и Кэл ощущает, как его мышцы продолжают расслабляться, посылая мозгу сигнал: «Прекрати сомневаться во всем».
– Пошли, – говорит Шона, увлекая его за руку к двери. – Тебе нужно выпить.
Они успевают укрыться от грозы в тепле паба. Зайдя в теплое помещение, они вешают слегка промокшие куртки на колышки деревянной вешалки у входа. Пространство паба просторное. Столы с мягкими креслами расставлены вдоль толстых стен. Подоконники заставлены шеренгами книг и всякими безделушками. В камине, в углу помещения, виднеются язычки пламени. Кэл с Шоной опускаются в кресла с высокими спинками за столиком возле камина. Мебель не соответствует декору паба. Но в целом все смотрится здорово.
Они ужинали здесь несколько раз, но сегодня вечером происходит что-то не то. Чужие напряженные, даже несколько враждебные взгляды прикованы к их паре. Кэл не понимает, в чем дело.
– Тебе не кажется, что за нами наблюдают?
– Ты становишься параноиком, – хмыкает Шона.
Но Кэл уверен, что мужчина за барной стойкой поглядывает на него как-то не так. Как-то странно.
– Это все твое колдовство, – шутит он.
Кэл пытается занять себя дотошным изучением меню. Еда здесь способна пробудить зверский аппетит, а цены на нее – отбить его моментально. Кэл чувствует приятное покалывание в согревшихся руках. Он устремляет свой взгляд к дымящимся мискам с супом на соседнем столе.
Переведя взгляд в сторону, Кэл вдруг замечает, что тот мужчина за стойкой разговаривает с барменом. Оба смотрят в их сторону. Но, поймав взгляд Кэла, они отворачиваются. Кожа начинает зудеть от такого пристального внимания.
– Перестань, – шепчет ему Шона, подкрепляя слова ласковым взглядом. – Это просто любопытство, присущее всем обитателям маленьких поселений.
– Прости. – Кэл снова смотрит на Шону. – Это глупо. Я знаю. Я веду себя глупо.
И все равно ему хочется, чтобы они находились сейчас на одном из холмов. И чтобы на них озирались лишь небеса да заблудшие овцы. Кэл расслабился, он был самим собой всю неделю. И полагает, что Шона тоже. Искра вспыхивает, едва она прикасается к нему. В такие моменты его кожа возвращается к жизни.
Кэл видит, как снаружи набухают грозовые тучи, гонимые ветром с моря. Дождь накрапывает все сильнее, отчего внутри паба становится только уютней. Но даже после того, как они заказали еду, привыкли к теплу и к гудящему шуму и топоту, Кэлу почему-то не по себе.
Когда Шона отходит к барной стойке, чтобы заказать напитки, он утыкается в мобильник в попытке закрыться от внешнего мира. Кэл уже отправил Фулдс два сообщения на этой неделе. Дважды она ответила: «Новостей нет». Его разум возвращается к мыслям о людях в белых костюмах и о собаках-ищейках, снующих на речном берегу.
Кэл улыбается, когда Шона ставит на стол две кружки и слизывает пену со своих пальцев.
– Мои колдовские способности не сработали. Ты был прав, я ошибалась.
– Насчет чего?
– Этим людям известно, кто ты. Парень за стойкой спросил, не тот ли ты подкастер и что ты тут делаешь. Они гадают, не решил ли ты сделать подкаст о серии преступлений, которые произошли в этой деревне. Я их успокоила. Сказала, что ты на отдыхе.
Взяв свою кружку, Шона делает большой глоток. А Кэл ощущает приятное удовлетворение – отчасти из-за ее розовых щек, отчасти из-за того, что оказался прав: он еще не сходит с ума. Он не ошибся, считав напряженную атмосферу в пабе. Временами Кэл забывает о том, какой резонанс получил в Шотландии его подкаст о Лейле Маккейн. Все встало на свои места. Он уже ощущает, как уходит напряжение. Люди заняты теперь собой, и он больше не ощущает себя изгоем.
– А какое преступление, по их домыслам, я приехал расследовать?
Шона пожимает плечами:
– Он сказал про какой-то кровавый расстрел. И добавил еще что-то о несчастных детях. Но он явно не хотел вдаваться в подробности.
– Что ж, им нечего меня бояться. Я для них не опасен. Все, чего я хочу, – это поесть и лечь в кровать. – Кэл приподнимает брови, и Шона ухмыляется.
Они принимаются уминать пироги с картошкой. Но вдруг входная дверь распахивается, и в бар влетает паренек с безумным взглядом. Он одет в джинсы-скинни и клетчатую рубашку. Все разом замолкают. На несколько секунд гул голосов сменяется воем ветра и шелестом дождя. Паренек медленно поворачивается на месте, откидывает назад мокрые волосы длиной до плеч, чтобы разглядеть посетителей. Но ни на ком из местных его взгляд не задерживается. Даже из своего угла Кэл ощущает внутренние терзания и нервозность этого парня.
Через несколько секунд рядом с ним вырастает бармен. Он подталкивает его за стойку, а потом уводит вглубь паба. Пожилой мужчина возвращается и, прицелив взгляд на бокал, ждет, когда его наполнит двойная порция янтарной жидкости. Тишину нарушают бормотание и смех в дальнем конце паба. Дважды мигают светильники. А затем все возвращается на круги своя. Кэл почти готов поверить, что ему померещилась сцена с юношей.
– Что бы это значило? – Кэл ждет, но парень больше не появляется.
– Может, сейчас полнолуние? – смеется Шона.
– Ты видела его глаза? Он как будто под чем-то. Не уверен, что виски – это именно то, что ему нужно.
Кэл промокает последнюю капельку кетчупа на каемке тарелки. И внезапно ощущает острое желание оказаться с Шоной наедине – подальше от этого странного места, где каждый, кажется, играет какую-то свою роль, а он не знает, кем должен быть.
Они надевают куртки, застегивают их на молнии. Кэл наклоняется вперед и целует подругу под укрытием капюшонов. Их дыхание смешивается, согревает ему лицо. Шона кладет ладонь в его руку.
– Готов бежать со всех ног?
– Похоже, нам так и придется сделать.
До коттеджа всего несколько сотен ярдов, но ветер усиливается, а волны, ударяясь о пляж, орошают брызгами дорогу. Тучи стремительно несутся по небу, но Кэл успевает увидеть проблеск луны, пока она полностью не исчезает.
Они идут по дороге вдоль берега, сотрясаемого мощью моря и напором сильного дождя. Это вызывает дрожь и завораживает одновременно. Кэлу кажется, что ветер доносит странные голоса. Словно мертвые рыбаки из глубин морской пучины зазывают их к себе. Он слишком много выпил. Но затем голос становится громче, и Шона сжимает его руку. Похоже, она тоже его слышит. Кэл разворачивается и видит того юношу с безумными глазами. Он выскочил из бара и бежит за ними. Он кричит – его слова, подхваченные ветром, уносятся к морю.
– Подождите!
Кэл бросает взгляд на свет в окне коттеджа. До него осталось всего ничего. Схватив Шону за руку, Кэл ускоряет шаг. Всем своим видом он показывает: им нет ни до чего дела. Сердце ускоряет ритм, разгоняя быстрее кровь по телу. Оглянувшись, Кэл видит, что паренек не сдается. Он продолжает бежать за ними. Уже поздно, Кэл устал, но нужно быть настороже.
– Иди вперед. – Кэл повышает голос, чтобы Шона расслышала его слова сквозь шум непогоды.
Она мотает головой, и Кэл видит, что тревога, охватившая его, отражается в ее глазах.
– Кэл, подождите! Пожалуйста, подождите! Кэл Ловетт!
Этот парень знает его имя. Им осталось миновать лишь несколько домиков, и они наконец доберутся до своего коттеджа. Кэл нащупывает в кармане ключи, но что-то в голосе юноши заставляет его замереть и обернуться. Инстинктивно Кэл заслоняет своим телом Шону от незнакомца.
– Кэл, пошли.
Шона выхватывает из его руки ключи, и он слышит торопливое позвякивание и характерный скрежет замочной скважины.
Но Кэл не сходит с места. Теперь, когда он отчетливо видит лицо паренька в мерцании света, Кэл понимает, что в нем нет угрозы. Только отчаяние. Дождь намочил лицо юноши, Кэл различает в его чертах грусть. Горе. Страдание. Ну вот. Опять. Этот юноша обезоруживает Кэла, побуждает в нем желание протянуть руки и обнять незнакомца.
– Простите. – Парень уже в шаге от Кэла. Его волосы упорно падают на глаза, и он рукой прижимает их к голове. – Мне необходимо поговорить с вами. Речь о моей матери. Мне нужна ваша помощь. Пожалуйста. Мне правда нужна ваша помощь.
Кэла захлестывает жалость. Возможно, тому виной ветер и непогода. Кэл смотрит на напряженное лицо Шоны, она явно считает, что неразумно пускать парня в их дом. Но Кэл приглашает незнакомца в коттедж.
– Простите, простите, – повторяет юноша до тех пор, пока лицо Шоны не расслабляется. В таком состоянии он явно не представляет опасности.
– Ладно, заходи, – смягчается она. – Только сними обувь.
Паренек следует за Кэлом на кухню, опускается на стул, отодвинутый для него. Он выбежал из паба без куртки, промок насквозь и дрожит. Кэл протягивает ему полотенце. Пока Шона заваривает чай, она то и дело бросает на непрошеного гостя удивленные взгляды. А тот, опустив низко голову, теперь тихо плачет. Отодвинув стул рядом с ним, Кэл садится, опирается локтями о колени, наклоняется, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
– Как тебя зовут, сынок? – спрашивает он.
Паренек вскидывает глаза, и Кэл ощущает головокружение. На него устремлен взгляд затравленного человека, раздираемого муками совести.
– Робби, – говорит юноша. – Меня зовут Робби Кэмпбелл.
Чем дольше бредет Брайони, тем больше слабеет внутри нее что-то. Бурлящий поток воды прорезает в тропе бороздки. Из-под ее ботинок, чавкающих в жиже, разлетаются во все стороны брызги. А слева от нее слышится шум раздобревшей речушки, несущейся быстро и яростно к деревушке. Она не гуляла среди этих холмов целую вечность. Едва переехав сюда, они с Энгесом надеялись проводить выходные на лоне природы. Естественно, вместе с детьми. Ходить в походы, ночевать в палатках, кататься на велосипедах.
Эти мечты не осуществились. Вместо этого Брайони оказалась в плену двух маленьких сыновей. К выходным у нее не оставалось ни сил, ни энергии, чтобы строить планы и предаваться веселью во время семейных вылазок. Ей было не до них, ее ждали груды нестираного белья и постоянный беспорядок в доме.
Они больше не являются командой – она и Энгес. Беззаботная, полная развлечений жизнь, которую они вожделели, растворилась в будничных делах и насущных проблемах повседневной рутины.
Энгес катается здесь на велосипеде почти каждую неделю. Иногда Брайони надеется, что он возьмет с собой мальчиков, но муж всегда находит оправдание, чтобы этого не делать. Она знает причину – Брайони живет с этим каждый день. Двое маленьких сыновей не годятся для того, чем занимается Энгес: у них свои назойливые потребности.
Брайони поднимается все выше, получая удовольствие от быстрых шагов. Ей давно не представлялось возможности передвигаться так шустро. Обычно ее тормозят маленькая ручка, вцепившаяся в юбку, и громкий плач. А сейчас… Сейчас она ощущает себя такой легкой, что лишь дивится тому, как ее не смыла со склона холма ливневая стремнина.
Но дождь уже кончился. Брайони поворачивается и любуется видом. Деревня внизу кажется безобидной. Это почти идиллический ансамбль из домов, церкви, школы, нескольких магазинчиков, лавок да ферм, разбросанных в пространстве. Нет ничего такого, чтобы бояться ее.
Брайони смотрит на часы: в первый день первого учебного года ей надо вовремя забрать Шона из школы. Она не может опоздать. «Но у меня еще есть время, чтобы съесть булочку», – думает Брайони. А потом – ничего не поделаешь – ей придется вернуться. Усевшись на бревно, она упивается красотой чудесного вида, расслабляется и начинает искать в себе черты индивидуальности. Это бодрит, оживляет Брайони. Управившись с булочкой, она слизывает с губ сахар и запрокидывает голову, чтобы утолить жажду водой из бутылки. Это лучше, чем чашка кофе в душной кофейне.
– Все путем.
Брайони расплескивает воду себе под ноги. За деревьями стоит мужчина в вощеной куртке. Он держит ружье. Ее первый порыв – вскочить и бежать. Адреналин кипит, сердце заходится громким стуком. Но незнакомец поднимает руку:
– Сидите спокойно. Я не хотел вас напугать.
Он переламывает ружье, вытаскивает из ствола толстые красные цилиндры, кладет их на другое бревно и убирает патроны в карман. Брайони прижимает руку к груди, и мужчина, который вряд ли старше нее больше чем на десять лет, похоже, кривит в гримасе лицо с коротко стриженной бородой. И только в этот момент Брайони замечает сбоку от него спаниеля. Незнакомец издает горловой звук, и пес, виляя хвостом, устремляется к ней. Брайони успевает потрепать его черные шелковистые уши, но уже через пару секунд спаниель отбегает к хозяину.
– Прекрасный день. – Мужчина достает из большого бокового кармана самокрутку и прикуривает.
Сладковатый запах табачного дыма щекочет ей ноздри. Странно, но он кажется ей приятней свежего воздуха, ароматов орошенного дождем холма и сока недавно срубленных деревьев на поляне. Осознав, что слишком долго смотрит на незнакомца, Брайони меняет позу и сосредоточенно любуется видом. Этот человек нарушил ее уединение, и ей хочется, чтобы он ушел. Но… в нем есть что-то такое… Он так резко отличается от ее опрятного, аккуратно постриженного мужа, который всегда одет в деловой костюм.
Незнакомец же просто пышет маскулинностью: он похож на дикого, неприрученного зверя. Интересно, каково это – скользить руками под его вощеной курткой? Брайони краснеет, чувствует, как горят щеки. Что с ней? Отчаяние и безысходность, ведущие к безумству. Вот что это, должно быть, такое. А еще одиночество. Она поддевает мыском щепку. Сырая бледная древесина заострена на конце, она похожа на крошечное копье. Брайони вдруг представляет, как сливается своей плотью с плотью этого дикаря на усеянной щепками мокрой земле. И приходит в шок от картины, нарисованной воображением.
– Вы в отпуске?
– Нет. Я живу там, внизу. Просто прогуливаюсь, пока мой сын в школе. Он пошел сегодня в первый класс.
Вот! Она упомянула сына. Сделала хоть что-то для того, чтобы вернуть блудливые мысли в русло своей привычной жизни. Что-то вроде досады промелькнуло в глазах незнакомца. Он снова затягивается:
– А почему вы тогда не в кофейне с другими мамашами?
Тон, которым задается этот вопрос, полон пренебрежения. Как, однако, приятно услышать, что хоть кто-то насмехается над этой группой «своих».
– Не сегодня.
– Вы, случайно, не видели по дороге фазана-подранка?
– Нет. Поэтому у вас ружье?
– Вы, похоже, не брезгливая?
Брайони вспоминает о своем главном клиенте в Глазго, о вещах, которые он, по слухам, вытворял. И крошечный, недозволенный трепет, оживающий у нее в груди.
– Нет, – отвечает она и, внезапно осмелев, смотрит прямо в глаза дикарю.
Что-то проскакивает между ними. Или его восприятие ее слегка меняется. Брайони чувствует, что именно в этот момент он впервые обращает на нее внимание по-настоящему.
– Я подстрелил его, но, видать, не насмерть. Птичка упорхнула, но кровь и перья были повсюду. Она не могла улететь далеко.
«Должно быть, он из поместья на склоне холма. Там же есть охотничьи домики, а еще роскошный спа-салон», – думает Брайони.
– И вы ищете птицу?
– Да. Мы всегда преследуем беглецов.
Достав из кармана патроны, мужчина снова заряжает ружье и ставит ствол на место. По-видимому, собирается пойти дальше своей дорогой. Брайони хочется удержать его, хотя бы на минуту, но она не может придумать, что сказать. Это нелепо, абсурдно, смешно! Жажда внимания, которую она не ощущала с тех пор, когда была еще подростком. Незнакомец поднимает руку в прощальном жесте и уходит с поляны, спаниель убегает следом.
Голубь громко и яростно хлопает крыльями, сидя на дереве над ее головой. Брайони возвращается в реальность. Она хотела бы, чтобы дикарь ей привиделся. Но запах табачного дыма все еще витает в воздухе. Брайони кидает рассеянный взгляд на часы и чертыхается. Ее охватывает отчаяние. Она опаздывает…
Шон последний из малышей, которого еще не забрали. Остальные мамаши уже покинули игровую площадку. Брайони заходит в ворота. Пот бежит по ее лицу, футболка под курткой прилипла к телу. Она неслась вниз по склону холма и по улицам как сумасшедшая. Ее волосы взмокли, ноги болят.
Она видит храброе личико сына и слезы, навернувшиеся на его глаза от радости, что мама за ним пришла. Брайони проклинает себя. Шон зажимает в одной руке рисунок. Рядом с ним стоит учительница с застывшей улыбкой. За ее сжатыми челюстями играют желваки.
Эх, если бы она была нормальной матерью! Одной из тех, в кофейне, что терпеливо дожидаются своих ненаглядных малюток и концентрируются только на них. А не шастают по холмам из боязни показаться на людях… Шон заслужил такую – нормальную – мать. Будь она нормальной матерью, она бы попросила кого-нибудь забрать сынишку, раз не успела это сделать сама, чтобы он не переминался с ноги на ногу в одиночестве, думая, что о нем забыли. А она ведь действительно забыла о сыне…
– Извините, – выдыхает Брайони. – Я так сожалею…
– Миссис Кэмпбелл, на этой неделе дети заканчивают в двенадцать. Вам надо приходить вовремя.
Шон переводит взгляд с учительницы на маму. Его маленькое лицо искажает волнение. Брайони уже ненавидит эту женщину. Зачем она устроила сцену в его присутствии? Она опоздала всего один раз. Подумаешь!
Брайони протягивает руку сыну, и Шон прижимается к ней и нечаянно сминает рисунок. Осознав, что натворил, малыш отскакивает назад, и его лицо сморщивается. Брайони в панике выхватывает у сына рисунок и разглаживает его.
– Вот это да, Шон! Какой красивый рисунок… – Она смотрит на кляксы фиолетового и зеленого цвета. Может быть, она держит листок вверх тормашками? – Что это?
– Моя семья. Мы рисовали свою семью, – в голосе Шона звучит обида.
А Брайони опять ругает про себя проклятую училку, демонстративно закатившую глаза.
– Ах, ну да. Конечно. Это мы…
Учительница закрывает и запирает дверь. Взяв Шона за руку, Брайони ведет его к воротам, осознавая, что вернется сюда уже через пару часов – забрать Робби. Ох уж этот бесконечный бег по кругу…
Ей нужно поговорить об этом с Энгесом. Но он всегда приходит домой поздно, поэтому улучить подходящий момент никогда не получается. Но когда муж наконец заявляется в четверг поздним вечером после того, как дети уложены спать, а остатки картофельной запеканки с мясом съедены, Брайони наливает два бокала красного вина и собирает в кулак все свое мужество.
Энгес разжигает в печи огонь, чтобы прогреть фермерский дом. Она так и не смогла привыкнуть к этому после городской жизни. Люди, у которых они купили дом, теперь живут в новостройке за полями у небольшого озера – со стеклянными стенами, обеспечивающими прекрасный обзор окрестностей, с изоляцией и современной системой отопления.
Сперва они с Энгесом были очарованы колоритным фермерским домом, его толстыми стенами и кафельными полами. Но, господи, он поглощает столько тепла, а взамен ничего им не отдает. Брайони протягивает бокал с вином мужу и кутается в одеяла, которые они не убирают с дивана. Когда она согревается и прижимается к Энгесу, комната кажется уже гораздо более уютной. Это всё тяжкий труд. Порой она так сильно мерзнет, когда вешает детские пижамы на радиаторы и засовывает бутылки с горячей водой им в постель.
– Первая неделя Шона в школе близится к концу, – напоминает Брайони мужу. Она понимает, что это бессмысленно. Она сердится за то, что он не соизволил приехать домой пораньше, чтобы искупать мальчиков и поиграть с ними. Но вместе с тем она пытается завязать разговор, помочь им обоим найти способ вернуться друг к другу.
– Как она прошла?
– Думаю, хорошо. Шон выглядит счастливым. В понедельник я опоздала забрать его на минутку, и эта ведьма, его училка, разозлилась на меня.
Энгес, похоже, совсем ее не слушает. Зажатый между его пальцами бокал с кроваво-красной жидкостью угрожающе наклоняется. Взгляд мужа отстраненный. Мыслями он явно далеко от нее.
– Ну да, – невпопад цедит он.
Обхватив свой бокал обеим ладонями (как будто он может ее согреть), Брайони поворачивается лицом к Энгесу. Он с осторожностью смотрит на нее, словно предчувствует спор или какую-то просьбу, которую он уже собирается отклонить. Когда он начал смотреть на нее вот так?
– Теперь, когда оба мальчика ходят в школу…
– Шон еще не полноценный школьник, разве не так? – Энгес налегает на вино, будто осознает, что лишь недопитый бокал удерживает его в этой комнате, в ловушке рядом с женой. – Он еще в подготовительном классе.
– Да, но все-таки школьник. И я подумала… – Брайони смотрит мужу прямо в глаза. – Я могла бы теперь вернуться на работу. Хотя бы на неполный рабочий день. Для начала… – Потупив взор в свой бокал, она замирает в ожидании ответа.
Энгес снисходительно улыбается, словно она пошутила:
– У нас нет необходимости в том, чтобы ты работала.
– Но мне хотелось бы вернуться на работу, Энгес. Я скучаю по ней. Мне не нравится все время быть дома.
– Ты серьезно?
– Да. – Брайони ждет, чтобы муж ее понял. Они команда. Им обоим нужно работать, чтобы каждый был доволен и счастлив.
– Ты должна понимать, что тебе сейчас не до работы. Как ты будешь справляться с обязанностями по дому? И за детьми нужно приглядывать. Как ты будешь забирать мальчиков из школы?
– Ну… Я подумала, что мы могли бы забирать их по очереди. Могли бы нанять няню, – терпеливо объясняет Брайони. – Это реально, другие люди могут делать это за нас.
Произнося эти слова, она вспоминает местных женщин, примерных мамаш. И ее доводы будто теряют силу. Энгес фыркает:
– Брайони, я на такое не пойду. У меня серьезная работа, я вынужден даже не ночевать дома раз в неделю. Как отнесется мой работодатель к тому, что я начну отпрашиваться? Постоянно. Как это скажется на моей карьере, на моей работоспособности и зарплате?
«А как же моя карьера, мое желание работать и зарабатывать?» – хочется ей выкрикнуть мужу в лицо. Но Брайони лишь тихо говорит:
– Энгес, я несчастлива.
– Человек не может быть счастлив всегда, Брай. Это погоня за радугой. – Энгес пожимает плечами. (О господи, ей опять предстоит выслушать лекцию о тяжелом труде матери…) – Тебе и так приходится нелегко, пока мальчики маленькие. Возможно, через несколько лет, когда они оба станут постарше и полностью освоятся в школе, ты сможешь взять себе какую-нибудь подработку здесь. Надо просто пережить этот период.
Муж гладит ее по колену, и все внутри Брайони сжимается от его прикосновения. До чего же мерзко! Отвращение вот-вот выплеснется наружу. Ей не нужна подработка, которую можно найти здесь. Она хочет быть юрисконсультом. Как раньше. Жизнь мужа не изменилась совсем, а ее жизнь поменялась кардинально. И хуже всего то, что она на это согласилась, стала жить по-другому, а теперь не может распутать клубок. Брайони вспоминает их старую тесную квартиру с узкими лестницами, по которым невозможно было поднять коляску, и поражается тому, как сильной ей хочется вернуться туда. Это несправедливо…
– И вообще, – вновь заговаривает муж. – Ты можешь себе это вообразить?
«Вернуться назад?» – пожимает она плечами.
– Что ты имеешь в виду?
– Тех людей, которых ты обычно представляла, Брайони.
Она смахивает слезы с лица, ощущая себя так, словно она в стеклянном сосуде. Она бьется о его стенки, чтобы ее услышали.
– Это были весьма колоритные люди.
Желание занять оборонительную позицию разрывает ее на части. Хотя Энгес прав. Некоторые из ее клиентов балансировали на грани порядочности. Они готовы были преступить рамки дозволенного. В ее практике бывали инциденты, в большинстве случаев связанные с одним человеком – Сэлом Эллисом. Это бывший жулик, понюхавший пороху, с кучей денег и жаждой завоевать себе репутацию законопослушного магната – владельца разной недвижимости. Брайони привыкла к его грубоватой, порой даже бесцеремонной манере общения. А еще к старым грязным пабам, в которых он предпочитал встречаться с ней. Да, некоторые из его помощников были куда менее дружелюбны. Но она всегда ощущала отцовскую опеку Сэла. Знала, что она под его защитой.
Энгес усмехается:
– И это не всё. Ты разве забыла, как мы три месяца заглядывали под машину в страхе, что нам подложили бомбу?
– Это было недоразумение. Недопонимание. На самом деле нам не угрожала опасность.
Воспоминание о том, как на седьмом месяце беременности она вставала на четвереньки, чтобы заглянуть под автомобиль, быстро всплывает в голове. И Брайони с изумлением понимает, что испытывает ностальгию по тому дерьмовому и страшному времени.
Энгес всегда относился к ее работе с высокомерием, если не с презрением. Брайони знает, что он считал своих чистеньких корпоративных клиентов на голову выше ее заказчиков. Раньше это совершенно ее не волновало, но теперь ей хочется защитить свое прошлое. Они с мужем когда-нибудь заводили разговор о том, чтобы она отказалась от работы раз и навсегда? Или оба допускали такое развитие событий? Что-то она не припомнит. Сейчас, оглядываясь назад, Брайони осознает: все, что происходило после рождения Робби, выглядит смутным.
Энгес наклоняет бокал, и последние капли вина стекают ему в рот. Поставив бокал на кофейный столик, муж зевает:
– Я пошел… Ты скоро?
Брайони смотрит на угли в печи. Одно-единственное полено еще поблескивает красным. Остальные поленья уже превратились в обугленные черные головешки.
– Через минуту, – говорит она, не находя в себе сил подняться с дивана.
– Запри двери, – велит муж.
Брайони не успевает выразить недовольство. Энгес уже идет по лестнице наверх. До ее ушей доносятся характерные звуки: щелчок выключателя света в ванной и шум воды, вытекающей из кранов. Она обводит взглядом тусклую и запыленную комнату. С тусклым огнем в очаге и опустошенными бокалами вся романтика разом исчезла. Вздохнув, Брайони сбрасывает с себя одеяла и бредет, шаркая ногами в носках, от входной двери к задней – проверить замки. У задней двери Брайони задерживается и, поддавшись импульсивному порыву, распахивает ее.
Волны зелени и пурпура прорезают небо, мерцая и пульсируя. Брайони ступает на холодные плиты крыльца, не заботясь о том, что влага просочится сквозь ее толстые носки. Обхватив себя руками и вскинув голову, она замирает, потрясенная неземной красотой неба.
Когда-то она побежала бы за Энгесом, чтобы разделить с ним это мгновенье. Но этой ночью у нее не возникает такого желания. Брайони бредет по лужайке, ноги уже мокрые насквозь, но холода она не ощущает. И, словно загипнотизированная, она продолжает идти, увлекаемая потусторонними огнями и неописуемой красотой вдалеке.
В комнате тихо. Теперь, когда ветер и дождь остались за дверью, отсутствие звуков отдается в ушах Кэла оглушающей тишиной. Робби открывает и закрывает рот, но его попытки выдавить хоть слово каждый раз заканчиваются неудачей. Его худощавое тело сотрясает дрожь. Шона ставит чашку с чаем на стол перед юношей и, отойдя назад, застывает со своей чашкой у двери, прислонившись к стене. Она выглядит расслабленной, но Кэл чувствует ее готовность прийти на помощь, если понадобится.
Нет, тишина в их коттедже не мертвая. Ему только показалось. В дымоходе свистит ветер, а оконное стекло под каплями дождя дребезжит, как под градом гравия. Их коттедж соседствует с другими домами, но стены слишком толстые, поэтому Кэл сомневается, что кто-то услышит их крики о помощи.
Робби склоняет голову над чаем, подставляя лицо пару, и обхватывает чашку обеими руками в надежде согреться.
– Простите, что погнался за вами, – повторяет он снова. – Просто мне надо… Мне сказали, что вы в пабе. Это же вы? Человек из газет? Тот, кто ведет подкаст? Я видел вас как-то по телику… Но у меня плохая память на лица, поэтому… – Робби прищуривается.
Кэл кивает:
– Да, это я.
И думает о Крисси, находящейся там, в их прежнем общем доме. Наверное, она сейчас рисует эскизы… Этот паренек, Робби, вряд ли намного старше нее. Теперь, разглядев его хорошенько, Кэл убедился: он почти ребенок.
– Мне нужна помощь. Мою мать застрелили. Она умерла.
Лицо Робби не меняется, когда он произносит эти слова. Будто он не может допустить, чтобы боль прорвалась наружу. Иначе всему конец.
– Я сожалею, – бормочет Кэл, – это ужасно.
«Похоже, об этом расстреле толковал бармен», – думает он.
– Я просто не могу смириться с тем, что человек, который это сделал, где-то здесь. И продолжает жить своей жизнью. – Глаза Робби молят о помощи.
Кэл старается говорить как можно мягче:
– Я уверен, что полиция делает все, что может. Иногда расследование тянется долго, но это не значит…
Робби мотает головой из стороны в сторону – взволнованно, несогласно.
– Они никого не нашли. Сдались, закрыли дело. Это случилось четырнадцать лет назад. Мне тогда было пять. Она была на пороге. – Робби сглатывает, на его лице маска, но кожа пошла пятнами. Воспоминания, хоть и блеклые, мешают родиться словам. Но вот он собирается с духом: – Она умерла на пороге. Скорая приехала, но оказалось слишком поздно. Я и мой маленький брат… мы находились в саду, когда это случилось.
Робби трет глаза. Наверное, и тогда, еще ребенком, он их так тер. Не в силах сдержаться, Кэл протягивает руку и прикасается к ладони паренька. Но тот подпрыгивает как ошпаренный.
– Извини. – Кэл убирает руку.
Это все равно что приручать дикого зверя. Как он себя поведет – адекватно или нет, – не угадаешь. Единственное, что он видит, – это страх.
Но все-таки прикосновение подрывает самообладание Робби. По его лицу ручьями текут слезы, и вид этого выплеснутого наружу страдания настолько потрясает Кэла, что у него в глазах тоже возникает резь.
– Вы можете… – грудь Робби поднимается от всхлипа, – …помочь найти того… кто это… сделал? Пожалуйста…
Слышать подобные слова при личной встрече еще тяжелее, чем читать жалостливые письма, которые непрерывным потоком приходят на его электронную почту.
– Робби, – ласково говорит Кэл, – мне очень жаль, что твоя мама погибла. Правда, очень жаль. – Разве можно вложить в слова достаточно сочувствия, когда отвечаешь «нет»? – Это ужасно – потерять ее в таком раннем возрасте. Но я не смогу тебе помочь. Я здесь ненадолго, приехал в отпуск, всего на несколько дней. Я не тот человек, на которого тебе стоит рассчитывать.
– Нет, вы должны помочь. Должны, – говорит парень. – Никто больше не сделает этого. Они все ее забыли, живут дальше, а я не могу.
Кэл обменивается обеспокоенным взглядом с Шоной. Голос Робби становится выше, его лицо пылает в лихорадочном возбуждении, продолжая искажаться. Он вновь превращается в того безумца в баре.
Шона поглядывает на часы на стене. Кэл понимает, на что она намекает. Уже поздно, слишком поздно для того, чтобы вести рациональный разговор на такую тему. Ему не следовало впускать парня в коттедж.
– Робби, как звали твою маму?
Юноша берет себя в руки:
– Брайони. Брайони Кэмпбелл.
Кэл позволяет молчанию затянуться на несколько секунд. Пусть это имя повисит в воздухе между ними. Образ женщины проскользнет и исчезнет.
– Послушай, Робби, я не могу расследовать смерть твоей матери. Мне очень жаль. Но завтра, если захочешь, мы можем встретиться за чашкой кофе, и ты расскажешь мне о ней. Может быть, я предложу тебе какие-нибудь варианты на тот случай, если ты захочешь попытаться добиться того, чтобы дело вновь открыли.
Робби впивается в него изумленным взглядом: в покрасневших глазах проблескивает крошечная искра надежды.
– Вы встретитесь со мной, правда? Я могу вам рассказать все…
– Я знаю, что можешь, Робби. Но сейчас уже очень поздно, я не могу мыслить ясно. Я устал. А это важно, все нужно обмозговать как следует. Тебе потребуются бумага и ручка, чтобы записать все, что тебе известно.
Робби кивает.
– Значит, договорились. Сейчас нам надо отвести тебя домой, а завтра мы встретимся, хорошо?
– Хорошо.
– Где твой дом, Робби? Где ты живешь? – Теперь, когда они договорились, к ним подходит Шона.
Парень смотрит на нее так, словно до этого момента даже не осознавал ее присутствия. Единственным человеком, на кого он смотрел, был Кэл.
– За околицей. Но Том разрешает мне ночевать в пабе после поздней смены. Я могу вернуться туда. – Робби стремится им угодить, ждет одобрения Кэла. Что-то в этом пареньке задевает его за живое, пробуждает в сердце жалость.
– Хочешь, мы проводим тебя?
Робби мотает головой:
– Не надо, я сам доберусь. Не переживайте за меня. Во сколько встречаемся завтра?
– Давай около десяти в той маленькой кофейне по пути?
– «У Энни»?
– Да, там. – Кэл не уверен, что это та самая кофейня, но деревушка небольшая – они найдут ее.
– Вы не забудете?
Вопрос паренька выдает столь знакомое Кэлу опасение, что люди способны подвести тебя, что надежды окажутся напрасными. Он пытается спровадить Робби, это правда. Но он не собирается его кидать.
– Обещаю. И ты ведь теперь знаешь, где мы остановились. Ты смог бы найти меня при необходимости.
Робби кивает, он вроде бы успокоился. Они с Шоной провожают паренька до двери, наблюдают, как он выскальзывает в ночь. Ветер уже стих. Дождь еще идет, но его свирепость иссякла. Волны представляются теперь не такими агрессивным, как прежде. И пена на дороге растаяла.
Паренек оглядывается на него, поднимает руку, и Кэлу кажется, будто он понимает темноту в его глазах. Робби расслабился, одержимость, требовавшая от него борьбы и справедливости, исчезла. Кэлу слишком знакомо подобное состояние.
Когда силуэт растворяется в темноте, Кэл закрывает дверь и продолжительно выдыхает. А в следующий миг руки Шоны уже тянутся к нему, и он принимает ее в объятия, прижимая к себе.
– Ты вроде бы обещала мне спокойный отпуск, – говорит Кэл, когда Шона смотрит на него.
– Это все ты. Я тут ни при чем. Я не знаменитость. Отдыхать с тобой – все равно что проводить отпуск с Кровавой Мэри, – парирует Шона.
Ее губы – отдушина после драмы с участием этого странного паренька. Кэл закрывает глаза, он запрещает себе думать о Робби и растворяется в Шоне. Их руки, как змеи, заползают под одежду. Тела прижимаются еще крепче. Прикосновение к ее коже заставляет Кэла осознать, насколько он замерз. Шона тоже дрожит от холода.
– Идем…
В маленькой гостиной Кэл плотно задвигает шторы, чиркает спичкой и подносит ее огненный язычок к камину. Жар пламени окутывает комнату. Кэл встает перед Шоной на колени.
Они сейчас в другом мире – в этой крошечной комнате в коттедже на западном побережье. За стенами бушует море, а вокруг них защитное оранжевое свечение, блокирующее все остальное в его жизни. И сейчас Кэлу не до раздумий. Ему хочется раствориться в поцелуях, в прикосновениях ее рук на своем теле, в том ощущении, как изнуряющий жар плавит их в единое целое. Он хочет утонуть в магнетическом притяжении их бедер и полной потере контроля над собой. Он так отчаянно в этом нуждается.
Утром воздух свежий и острый, как лезвие бритвы. Вода прозрачная, как стекло. Море уже выбросило на берег весь шлак: обломки сплавного леса и пожухлые водоросли. Они рассеяны по всему скалистому пляжу. События предыдущего вечера кажутся давним сном. Кэл пошел за рулетами с беконом, оставив сонную Шону в коконе из простыней.
Он отправил эсэмэс детективу Фулдс и теперь бредет, волоча ноги, вдоль берега. Время от времени он наклоняется, чтобы подобрать ракушку. Море манит его, но, когда Кэл прикасается пальцем к воде, она кусает его ледяным холодом. И Кэл вздрагивает, обманутый ее соблазнительной красотой.
Взяв рулеты с беконом, сочащимся жиром, и большие стаканчики с кофе, он идет обратно к коттеджу уже другим, более быстрым маршрутом – по асфальтированной дорожке, которая возвышается над пляжем. Над головой испускает голодный крик чайка, словно догадывающаяся, что лежит в его пакете. Они с Шоной запланировали на сегодня поездку на коралловый пляж, но ее придется отложить. Ведь неизвестно, сколько продлится разговор с Робби. До назначенной встречи остается всего час. Возможно, Робби и не придет, но Кэл не собирается его подводить.
В коттедже все еще царит тишина. Взяв две тарелки, Кэл устремляется наверх.
– Приветик, соня. – Он кладет пакет на край постели. – Я съем и твой рулет с беконом.
Уголок одеяла приподнимается, Кэл видит Шону. Она пытается открыть глаза и зевает так широко, что демонстрирует розовую глотку.
– Только посмей!
– Я принес еще и кофе.
– О, вот это любовь, – бормочет Шона и тут же осекается: – Я имею в виду…
– Все нормально, – смеется Кэл, – я знаю, что ты имеешь в виду.
Он целует Шону и изумляется тому, как легко и просто это дается ему сейчас. И каким естественным и правильным кажется. Когда этому придет конец? Когда кому-то из них (или обоим?) это станет в тягость?
Шона, усмехнувшись, берет у него стакан с кофе, поднимает крышку и отпивает большой глоток. Кэл пристраивается рядом, и, прильнув друг к другу, они начинают есть рулеты. Молча. Наслаждаясь видом из окна. Море отражает небо над темными грядами пурпурных островов в отдалении.
– От Фулдс есть какие-нибудь новости?
– Ничего.
Шона накрывает ладонью его руку:
– Это сводит тебя с ума?
– А что, так заметно?
– Честно говоря, у тебя хорошо получается это скрывать. На твоем месте я бы уже лезла на стену.
– Это глупо, – говорит Кэл, повернувшись лицом к Шоне. – Я ждал всю жизнь. Что в сравнении с этим еще пара-тройка недель?
Подавшись вперед, Шона целует его:
– Всё.
– Ты удивительная. Потрясающая. Ты это знаешь? – шепчет Кэл и тут же отводит взгляд к морю, его щеки предательски пламенеют.
Зеркальную гладь воды прорезают два каякера, они оставляют за собой пенистый шлейф, рядом с которым остальная часть моря кажется еще более неподвижной и странной. И в который раз Кэл поражается красоте ландшафта, вызывающей в нем благоговейный трепет. Цвета и свет все время меняются. Они что-то меняют и в нем. А может, и не они, а Шона?
– Мне нужно в душ, – нехотя говорит Кэл, когда ее руки скользят под его футболку.
Их губы снова встречаются – все еще сальные после завтрака, все еще голодные. Голос внутри Кэла взывает: «Останься здесь, схоронись от неурядиц внешнего мира под этими простынями». Он отстраняется от Шоны. Чтобы вдохнуть воздух. Он боится увлечься ей и забыть о своем обещании.
– Я встречаюсь с Робби, помнишь?
Шона стонет, прижимается к нему головой:
– Разве я могу забыть нашего полуночного гостя?
– Прости. Это часть моей жизни. Я создаю хаос везде, где скитаюсь. – В шутке Кэла есть доля правды.
Шона смеется:
– Это здорово. Мне по большей части нравится твой хаос. Я пока встану, приведу себя в порядок. А еще мне нужно позвонить в лабораторию, чтобы проверить, не спалил ли ее Клифф. Вдруг он выкинул еще какую-нибудь глупость.
– Разве у Клиффа не три докторские степени? – Отношения Шоны и Клиффа, напоминающие отношения мамочки и сына-подростка, удивляют Кэла.
– Да, у Клиффа отличное образование, но вот здравого смысла нет, – качая головой, отвечает Шона. – Он напрочь отсутствует.
– Наверное, он отрывается сейчас на полную катушку, раз тебя нет.
– Не осмелится.
– Готов держать пари, – дразнит Кэл.
– А вот и нет… Он чахнет и тоскует по мне. Как и ты начнешь скучать по мне через минуту. – Шона показывает ему язык.
– Я ненадолго. – Кэл высвобождается из ее объятий. – Так что не вздумай снова лечь спать. Я хочу увидеть тот коралловый пляж, о котором ты мне рассказывала.
– Ну… я, конечно, немного соврала. Пляж не коралловый, а известняковый. Такое случается, когда водоросли кальцинируются и… Ты смотришь сквозь меня. Похоже, твои мысли витают в другом месте?
Эх, если бы он мог нырнуть обратно в постель вслед за ее озорной улыбкой…
– По правде сказать, да. Но ты же прочитаешь мне научную лекцию чуть позже? Да? Ты такая сексуальная, когда…
В голову Кэла летит подушка. Он все еще улыбается, когда принимает по-быстрому душ и закрывает за собой дверь коттеджа. Вереница велосипедов с большими корзинами проносится мимо Кэла и сворачивает на дорогу, ведущую в горы. Кэл подходит к кофейне, в которой они договорились встретиться с Робби. Яркая, выкрашенная голубой краской рама сверкает чистотой вокруг витрины с отполированными до блеска стеклами, за которыми красуются аппетитные пирожные и торты. Внутри виднеются удобные столики и диванчики.
Ровно в десять Кэл толкает дверь кофейни. А Робби уже там, топчется возле кассы. Кэл замечает в руках паренька блокнот и ручку с еще не отлепленным ценником. И его сердце щемит. Иногда Кэл старается держать дистанцию с родными пропавшего или погибшего человека, не ставить себя на их место. Когда ты что-то знаешь, ты уже не можешь выбросить эту информацию из головы.
– Я не знал, что вам взять. – Робби тычет рукой в пирожные и кофемашину. Его голос высокий, в любой момент грозит сорваться. Лицо густо залито красной краской.
– Не бери в голову. В любом случае я угощаю. – Кэл вынимает из кармана джинсов бумажник.
На лице Робби читается облегчение, хотя он продолжает переступать с ноги на ногу. «Интересно, он всегда такой нервный?» – проносится в голове Кэла. Но тут он осознает, что на них таращатся две женщины за кассой. Поняв, что Кэл это заметил, они делают вид, будто заняты только собой. Правда, у них это плохо получается.
– Что тебе дать, Робби? – обращается к пареньку женщина в отутюженном переднике, на котором голубые витиеватые буквы складываются в имя Энни.
– Мне только чай, пожалуйста, Энни.
Женщина наклоняет голову к Кэлу:
– Доброе утро.
В ее приветствии нет враждебности. Скорее, таится волнующий вопрос. Ощутив в полной мере интерес к их персонам, Кэл понимает, что допустил ошибку: Робби дискомфортно. Выбрав для встречи это заведение, он, образно выражаясь, поставил парня под свет софитов. Его здесь знают все. И все здесь в курсе, что случилось с его матерью.
– Мне тоже чай, – говорит Кэл Энни и тут же обращается к Робби: – Ты не будешь возражать, если мы присядем на лавочке снаружи? Сегодня такой прекрасный день…
Напряжение, сковывающее лицо Робби, слегка ослабевает.
– Нет, это даже лучше. Там есть скамейка на траве, – рукой показывает парень.
Устремив глаза в указанном направлении, Кэл находит деревянную скамью с видом на море. Никто не услышит их разговор!
– Почему бы тебе не занять ее, пока нас не опередили? – говорит он Робби. – А я подойду, как только возьму чай.
Робби быстро кивает и выскакивает за дверь, оставив Кэла и Энни вдвоем. Кэл ждет вопрос, но женщина лишь поджимает губы и пробивает на кассе два чая. Желудок Кэла бунтует, требуя пирожных. Их аромат невероятный, рулет с беконом не идет ни в какое сравнение с местными десертами.
– Подождите, я возьму еще пару вот этих… – Кэл запинается, обводя взглядом витрину и не зная, что конкретно выбрать.
– Вот эта его любимая, – подсказывает Энни, показав на сдобную булочку с изюмом. – Он любит ее с раннего детства. – Женщина тщательно следит за словами, поглядывая на Кэла. И он улавливает смысл, скрытый за ними.
– Тогда я возьму две такие булочки, спасибо, – благодарит Кэл.
Его немного отпускает. Оказывается, у паренька, нервно ерзающего на скамейке, есть и защитники среди местных. Иногда наблюдательность людей оборачивается во благо другим.
Протягивая чай, Энни заглядывает Кэлу прямо в глаза:
– Не всегда стоит копаться в прошлом. Вы ищете материал для своего подкаста, а нам здесь жить.
Кэл осознает: бессмысленно ей что-то объяснять. Над парочкой занятых столиков повисло напряженное молчание, они прислушиваются. Кэл наклоняет голову:
– Благодарю вас. – Он благодарит ее за чай, а Энни… пусть интерпретирует, как ей вздумается.
Кэл переходит дорогу, он старается подавить враждебность, когда подает Робби чай и бумажный пакет с булочкой. Парень заглядывает в пакет и вскидывает на Кэла глаза, полные изумления.
– Моей заслуги в этом нет, – признается Кэл. – Это Энни мне сказала, что ты их любишь.
На губах Робби проскальзывает слабая улыбка, всего на секунду. Вытащив из пакета булочку, он отщипывает от нее пару кусочков, а потом съедает ее в один присест. Похоже, Робби не наелся. Он очень худой, слишком худой – костлявые запястья, темный пушок на сухопарых руках. И эта нервозность во всем теле. Длинные волосы паренька влажные. Они защищают его от внимательных глаз Кэла. А взгляд Робби устремлен на море.
Кэл ждет, когда он заговорит.
– Извините за прошлую ночь, – шумно отхлебнув чай и потупив глаза в стакан, начинает парень. – Я выпил, и, когда узнал, что вы там… я не подумал.
– Расскажи мне о своей маме, – ласково говорит Кэл.
Робби вздыхает:
– Я ее толком не помню. Не то чтобы совсем. Мне казалось, что я помню, как она мне однажды пела. Но, когда я рассказал об этом отцу, он сказал, что она никогда не пела. – Парень глядит на Кэла. – Может быть, я это просто выдумал… – Его голос стихает до шепота. – Просто я считаю неправильным, что все отмалчиваются. Как такое может быть: никто не знает о том, что случилось? Это несправедливо!
– А полицейские кого-нибудь арестовали тогда? Они называли подозреваемых?
Робби мотает головой:
– Мне кажется, будто я что-то упускаю. А что именно – не знаю. Но у меня постоянно такое ощущение. И оно становится все хуже. По-моему, я схожу с ума. Но люди здесь не любят говорить о том, что произошло.
Кэл знает по себе, что поговорка «Время лечит» не работает в реальной жизни. Иногда память выплескивает наружу воспоминания в самый неожиданный и неподходящий момент.
– А твой отец? Ты ладишь с ним?
Робби трет лицо тыльной стороной руки:
– Да. Я живу с ним, моим братом и мачехой. Они хорошие, но, мне кажется, они не чувствуют того же, что я. Шон не такой, как я. Не то чтобы ему наплевать… Просто его это не тревожит, как меня. Он вообще старается не думать об этом. Ему было всего четыре года, когда это случилось.
– Вы близки с ним?
Робби пожимает плечами:
– Раньше были. А сейчас он ходит какой-то угрюмый. Все время не в настроении.
– Типичный подросток.
– Ага.
Они сидят так некоторое время, Робби говорит, потом замолкает. Слова утешения, которые Кэл может ему сказать, – ничто в сравнении с горем юноши. Слушать его мучительно, но все же есть в рассказе Робби нечто такое, что цепляет Кэла как журналиста. Его терзает ощущение, что случай Робби интересен. Кэл борется с искушением. Это не его расследование. Он даст Робби несколько советов – на этом всё.
Но рассказ Робби продолжает занимать его мысли даже после того, как он прощается с парнем. Он пообещал ему подумать над деталями. Как кто-то среди бела дня мог подойти незамеченным к дому, хладнокровно застрелить женщину, сыновья которой играли поблизости, а затем бесследно исчезнуть? Это уму непостижимо.
Ввязаться в это дело будет ужасной, ужасной ошибкой. Но, подойдя к коттеджу, Кэл вдруг осознает, что он уже больше часа не тяготился мыслями о поиске Марго, о резких односложных ответах матери по телефону и о холодных глазах Барра.
– Вот так так. – Шона изучает его лицо, пока они объезжают мыс в поисках кораллового пляжа.
Их рюкзак забит сэндвичами, пирогом и спреем от комаров. Небо остается ясным, без туч, из которых прошлой ночью лил сильный дождь.
– О чем ты? – Кэл не сводит глаз с петляющей дороги, с ее ужасными зигзагами, резкими поворотами и блуждающими по обочинам овцами. Поэтому он не может повернуться и увидеть выражение ее лица. Но он способен его представить. – Я не собираюсь браться за это дело, если ты об этом.
– Конечно, не собираешься, – хмыкает Шона.
– Не собираюсь! Я не могу. – Вцепившись в руль, он направляет машину в крутой поворот. – Мне просто жалко его, только и всего. Он такой потерянный.
Положив ладонь на колено Кэла, Шона сжимает его:
– Я же вижу, что ты не в своей тарелке.
– Я что, так ужасно себя веду?
– Я не это подразумевала. – По интонации Шоны Кэл понимает, что в ее словах нет скрытого подтекста.
Кэл выдыхает, пытаясь развеять ощущение незримой связи, возникшей с Робби. Один потерянный мальчик нашел другого.
– Я не подхожу для этого дела. Это закрытая община, у них своя жизнь. По моим ощущениям, они не желают принимать чужаков и открываться им.
– Но, возможно, ты именно тот человек, которому по зубам это дело.
– Помнишь, с какой враждебностью нас встретили в баре вчера вечером? Что-то похожее произошло и сегодня в кофейне. Не знаю… И эти поиски Марго… Наверное, я поэтому принимаю все так близко к сердцу…
– Я тебя понимаю. – Тепло женской руки на его колене помогает Кэлу дышать.
– Как бы там ни было, я нацелен завтра вернуться домой. На расследование нет времени.
– Это так. Хотя… ты мог бы задержаться здесь подольше. Ради чего тебе торопиться назад? Ради преследования? – Шона шутит, но Кэл улавливает в ее словах долю правды.
Он признался ей в том, что следил за Джейсоном Барром, жаловался на черепаший темп полицейского расследования и ухудшение и без того плохих отношений с матерью. Что там, дома? Крисси.
Еще один коварный поворот, и Шона указывает ему на парковку. Берега не видно, он за вересковой пустошью и скалами. Заперев машину, Кэл крепко обнимает Шону, и они стоят так несколько минут – каждый погружен в свои мысли.
– Вон, гляди. – Шона показывает на бегущую по мысу тропку, обрамленную с одной стороны стеной сухой кладки, а с другой – валунами, оплетенными оранжевыми водорослями.
Приливная волна отступила, обнажив маленький остров у берега, корявое деревце прилипло к выступу у скалы. Обойдя его, они оказываются на пышном зеленом плато, ведущем к белоснежному пляжу, где развалины небольшой фермы возвышаются над кристальной водой.
Кэл замирает:
– Я хотел бы здесь остаться.
Прильнув к нему, Шона кладет его руку на свою талию.
– Прости. Мне не следовало давить на тебя. Это все останется здесь и дождется тебя, если ты захочешь вернуться. Фулдс ответит на твои вопросы в скором времени. Так или иначе.
Кэл вздыхает:
– Не найти ничего – тоже ответ.
– До этого может и не дойти.
Кэл смотрит на Шону. Какая же она необычная.
– Мне нужно сделать подкаст, чтобы Сара от меня отстала. Она достает меня, требует выбрать какую-то тему, а я не могу. Все, о чем я мог думать в последние месяцы, – это Марго. И о нем.
Сказать, что его продюсер очень настойчивая, – это ничего не сказать. После последнего дела в Абердине, расследования о гибели Лейлы, они с Сарой пришли к взаимопониманию, но продолжают работать в разных концепциях.
– Тебе просто нужно пережить эти несколько недель. Ты сейчас сам не свой. Это не нормальное состояние. Но будет легче.
Кэл тычется носом в ее голову, отчаянно цепляясь за то ощущение спокойствия, которое окутывает его всегда, когда Шона рядом.
– Эта неделя была замечательной.
Шона улыбается, и от ее лучистой улыбки у него перехватывает дыхание.
– Может, ты решишь вернуться сюда и заняться расследованием. Я могла бы приезжать к тебе по выходным.
Кэл пытается представить себе это. Оказаться одному в изолированном местечке, так далеко от дома? Смог бы он решиться на такое? Прошло уже довольно много времени после дела Лейлы, но оно до сих пор ранит его сердце. В последнее время Кэл все больше понимает, что каждое расследование, в которое он погружается, забирает у него какую-то часть. Безвозвратно. А еще надо подумать о Крисси, хотя… скоро у нее майские каникулы и неделя для самостоятельной подготовки. Кэл позволяет себе помечтать – Крисси здесь, вместе с ним. Ветер гуляет в ее волосах, кораллы хрустят под ногами.
Он встряхивает головой:
– Я ничего не могу пообещать Робби. Он слишком ранимый.
Шона расстилает покрывало для пикника и, потянув за руку, приглашает сесть рядом. Приобняв ее, он наблюдает за плещущимися волнами и старается не думать о женщине, истекшей кровью до смерти на пороге своего дома, пока ее дети играли поблизости…
Они остаются на пляже до тех пор, пока их не прогоняет дождь. Закатав штанины, Кэл заходит в воду, и у него тут же перехватывает дыхание от холода – такого сильного, что сводит икры. Кэл выходит из воды и входит снова до тех пор, пока ноги не привыкают к холоду. А Шона терпеливо бродит по дну горного водоема, который заполняется только во время прилива. Стоит ей найти моллюска, и она издает победоносный крик, а потом, наглядевшись на находку, возвращает ее на место.
– Это не кости, – шутит Кэл, тронутый ее детской радостью. – Какой в них интерес?
– Я не подумала об этом, – смеется Шона. – Ты прав, ничего общего с моей ежедневной работой. И слава богу!
Ее лицо омрачается при мысли об антропологической экспертизе. На территории бывшего детского дома было обнаружено захоронение со множеством костей. Шона с Клиффом входили в команду, в которой обнаружили останки. И следствие подозревает, что найдут еще множество останков. Гораздо больше, чем уже нашли. Не только Кэл бежит от реальности.
Они возвращаются к машине уставшими физически, но отдохнувшими морально. В плане купить рыбу с картошкой и съесть ужин в постели. Кэл чувствует себя освобожденным от ответственности, утомленным, но счастливым до головокружения.
Вдруг Кэл видит автомобиль. Вдоль борта тянется линия. Кэл застывает. Шона напевает себе что-то под нос, но замолкает, когда видит взгляд Кэла.
– Что? Ты шутишь…
Кэл озирается по сторонам, но окрестные холмы пусты. Дорога в этом месте широкая, шансов на то, чтобы проезжающая машина случайно задела и поцарапала их автомобиль, нет. Шона проводит пальцем по царапине (она глубокая) и закипает от гнева:
– Это сделали намеренно. Похоже, ключом.
– Кто? Дети?
Но как они попали сюда? Ближайшего дома не видать. В голове Кэла зарождается подозрение: а что, если это связано с его разговором с Робби и с теми враждебными взглядами на них этим утром? «Нет, не будь параноиком», – одергивает себя Кэл.
Шона подходит ближе, ее лицо бледнеет. Кэл притягивает Шону к себе и крепко обнимает:
– Мне так жаль, такая досада…
– Должно быть, случайность.
– Я тоже так думаю.
– Вряд ли кто-то вылез из кожи вон, чтобы оставить нам послание.
Кэл представляет, как какой-то неизвестный за ними следил, пока они полагали, будто одни прогуливаются здесь. Шона проводит рукой по волосам, и Кэл понимает, что она напугана.
Забрав у нее ключи, он отпирает машину:
– Поехали, нам еще надо купить рыбу с картошкой, не забыла? А потом мы съездим и подадим заявление в полицию и в страховую компанию. Не переживай, разберемся.
Обратный путь омрачает тревога, несмотря на все старания Кэла не придавать значения произошедшему. Припарковавшись позади коттеджа, он берет руку Шоны:
– Ты в порядке?
Она кивает:
– Я глупая. Просто…
– Что?
– Лет в двадцать у меня был ужасный бойфренд. Он постоянно выносил мне мозг, а когда мы расстались, он начал доставать меня, делая всякие гадости. И эта выходка как раз в его духе. Я невольно вернулась в прошлое.
– Мне жаль, что ты такое перенесла.
– Все нормально, это было очень давно. Но я потратила на него слишком много лет, и эта царапина на машине… Она заставила меня мысленно вернуться в то место, где мне бы не хотелось находиться.
Кэл наклоняется и нежно целует Шону:
– Ты больше туда не вернешься, даже в мыслях. Обещаю.
Он чувствует, что Шона немного расслабилась. А солнце уже заходит за горизонт, погружая внешний мир в зябкий сумрак.
– Давай я съезжу за едой, а ты пока разожжешь камин.
Шона кивает:
– Спасибо, я даже успею принять душ.
Кэл заводит ее в коттедж, включает свет и зашторивает окна, хотя на улице еще не так темно. Комната кажется райской обителью, огороженной от реальности снаружи.
– Я скоро вернусь, – заверяет Кэл и, выйдя из дома, запирает входную дверь на замок.
Он идет по берегу, встает в очередь у фургона, торгующего рыбой с жареной картошкой, а потом, прислонившись к стене, любуется морем в ожидании заказа. Его подают быстро, и, прижав жирный пакет к груди, Кэл пускается в обратный путь. Ароматная и теплая еда постепенно возвращает ему спокойствие: непонятно как появившаяся царапина на машине блекнет в памяти.
Но, подойдя к двери коттеджа, Кэл вздрагивает и чуть не роняет пакет. На ступеньках его ждет неожиданный сюрприз. В ноздри ударяет резкий, отталкивающий запах. Это большая гниющая рыбина. Сердце Кэла заходится быстрым стуком. Он окидывает взглядом всю улицу. Но никого нет – кроме пары человек, выгуливающих собак вдалеке.
В соседних коттеджах горит свет. Кэл не хочет показывать Шоне разлагающуюся рыбу. Отложив пакет с едой в сторону, он находит две палки, приподнимает ими дохлую рыбину и идет к берегу, чтобы бросить ее в море.
Затем быстро возвращается в коттедж, не желая задерживаться в сгущающейся тьме, но по пути он продолжает инстинктивно озираться по сторонам. Кэл снова прокручивает в голове разговор с Робби, он вновь ощущает хаос собственной жизни. Ему не хочется возвращаться домой, ждать известий о Марго и думать, что расследование не даст результатов. А еще опять конфликтовать по пустякам с матерью. К тому же рядом не будет Шоны, которая способна заставить его улыбнуться. Но он отчаянно скучает по Крисси, она как раз должна приехать, повидаться с ним в выходные.
Помедлив у входной двери, Кэл в последний раз оглядывается и мысленно прощается с деревушкой и морем. Именно на этом месте они стояли прошлой ночью, общаясь с Робби. И Кэл не может выбросить из головы образ сломленного, потерявшегося паренька, его глаза, наполненные такой знакомой болью. Отбросив ощущение вины, он с дрожью во всем теле заходит в коттедж.
Брайони снова и снова возвращается на склон холма. Маниакально. Не желая заходить в кофейню и встречаться там с другими мамашами, она позволяет себе еще больше отдалиться от людей. Правда, ее гложет стыд за то, что она не смогла подружиться с местными жителями. Но что поделать? Она одинока. Ее словно обволакивает кокон, сплетенный из непроглядной тьмы. Можно подумать, ее отчаяние, как сирена, отгоняет от нее других людей.
Увы, как бы Брайони ни воспринимала сложившееся положение вещей, пути назад – в ее прежнюю жизнь – уже нет. Справляться с сыновьями с каждым днем становится все трудней. Робби не отходит от нее ни на шаг, прилипает как банный лист. Его постоянная потребность в утешении и одобрении изводит Брайони. Ей все чаще хочется закричать: «Оставь меня в покое! Отстань!» Мальчик так и не завел себе друзей и всегда последним выходит из класса в конце учебного дня. Брайони осознает, что приступ безысходного гнева, который на нее накатывает при виде его унылой физиономии, неоправдан и ненормален. Почему она такая? Что с ней не так?
Даже Шон, активный мальчик, сейчас сам не свой – утомляется от школьной рутины. Он стал угрюмым, сердитым и вспыльчивым. Постоянно доводит Робби до тех пор, пока тот не начинает вести себя так же отвратительно. В итоге все плачут, даже Брайони. Особенно Брайони. И каждый раз, когда она думает, что ее терпение на пределе, непременно происходит что-то еще, что выводит ее из себя пуще прежнего.
Вот почему она убегает, пытается хоть ненадолго отвлечься от домашних тягот единственным доступным для нее способом. Она изучает сотни тропок, холмов, бродит вдоль ручьев и речушек с потрясающе чистой водой и перескакивает с камня на камень все быстрей и быстрей, не боясь, а, скорее, желая упасть и получить травму. Чтобы оказаться в больнице и наконец выспаться на чистых накрахмаленных простынях с твердыми кромками, подоткнутыми под ее матрас со всех сторон. Брайони кружит по местности вокруг школы, уходя с каждым разом все дальше и выше, потому что ее ноги становятся сильнее и выносливее. Нередко она забывает поесть, поэтому теряет вес. Ей кажется это правильным.
Но если говорить начистоту, то у нее есть еще одна причина для таких прогулок. Брайони пытается подкараулить его. Управляющего имением с ружьем в руках. Есть в нем какая-то изюминка, чертовщинка. Она цепляется за воспоминание об их случайной встрече – единственном чудесном и волнительном приключении за весь год. И постепенно данное воспоминание трансформируется в ее сознании в нечто другое. В связь, которой у нее нет больше ни с кем. В связь, которую она так страстно жаждет.
Однажды, в один из дней, Брайони едва не наступает на него. Она проходит крутой изгиб узкой тропки, а он там – сидит, согнувшись за корнями вывернутого из почвы дерева, которое лежит поперек тропы.
Он поднимает руку, притягивает ее к себе, и вот они вместе. И Брайони снова ощущает этот сладкий аромат самокруток и мускусный душок еще чего-то, что делает его таким опьяняющим, таким возбуждающим. Опешив, она смотрит туда, куда направлен его взгляд, и видит оленей, щиплющих траву. Их темные мокрые морды и светлые, подернутые влагой глаза. У Брайони перехватывает дыхание, несколько секунд она не сводит глаз с этих красивых созданий, которые то и дело нервно вскидывают головы, стараясь расслышать приближение хищников. А затем Брайони переводит взгляд вправо, чтобы разглядеть его лицо. И тут же ее сердце щемит от ужасного предчувствия: его ружье прислонено к бревну сбоку, оно заряжено, ствол грозно поблескивает.
Брайони решает, что не позволит ему это сделать. Если он потянется за ружьем, она вскочит и спугнет оленей. Эта идея успокаивает ее. Он не убьет такое красивое существо. Не сможет.
– Вы что, хотите убить оленя? – шепотом, почти неслышно, спрашивает Брайони. Он рядом, так близко, она скорее ощущает его, а не видит.
Он мотает головой и, подавшись вперед, отвечает ей на ухо:
– Они слишком молодые.
Брайони расслабляется. Прильнув к бревну, снова поворачивает голову, чтобы полюбоваться животными. Но он рядом. Она чувствует его кожей. Возбуждение в теле нарастает так же стремительно, как тревога в глазах оленя, стоящего перед ней. Она хочет его. Так отчаянно и иррационально. Разве это не еще один способ развалить семью? Абсолютное предательство вместо маленьких побед над собой, которые она ежедневно одерживает ради сохранения семьи?
Внезапно, без очевидной причины, один из оленей пугается. Задрав голову, он прислушивается, обнаруживает чужой дух и уносится прочь по камням и вереску, увлекая за собой других оленей. Они мчатся так быстро, что их белые хвосты мерцают бликами на фоне холма. Их присутствие теперь – только воспоминание.
Мужчина рядом с ней что-то ворчит себе под нос. Его рука задевает Брайони, когда он лезет в карман за кисетом и пачкой папиросной бумаги. От него исходят сила, надежность и тепло. Ей так хорошо…
Брайони ждет, когда он прикурит.
– Что вы делаете? – Она кивает на полянку, где совсем недавно щипали траву олени.
– Считаю их.
– Зачем?
– Они часть поместья Риллгоуэн за холмом. Их разводят, но боюсь, что их участь предрешена: рано или поздно они станут олениной на тарелках. – Мужчина смотрит на Брайони.
Она пожимает плечами:
– Я не сентиментальна. Просто они выглядели так…
– Да. – Его взгляд снова устремляется вдаль. – Понимаю.
Они смотрят на море, на деревушку, скрытую выступом суши. Брайони не приходит на ум, что сказать.
– Почему вы ходите с ружьем? – наконец спрашивает она.
Теперь плечами пожимает он:
– Уменьшаю популяцию кроликов.
Брайони переводит взгляд на ружье, протягивает к нему палец, проводит им по гладкой, отполированной поверхности дерева и замирает.
– Вы умеете стрелять?
– Нет. – Она мотает головой.
– Я мог бы вас научить. Никогда не знаешь, когда тебе пригодятся твои знания и умения.
Брайони смеется, искренне поражаясь тому, что он думает, будто ее жизнь достаточно интересна или опасна для того, чтобы ей пригодились навыки в стрельбе. А может, он просто намекает на кроликов, которых нужно отгонять от огорода?
Между ними снова повисает тишина. Внутри Брайони натянулась пружина, но вместе с тем она чувствует себя удовлетворенно. Странное ощущение.
– У вас ведь малой, которого нужно забрать из школы?
Брайони смотрит на часы:
– Я успею, если двинусь в путь через десять минут.
Уголок его рта изгибается в ухмылке, пока он окидывает взглядом холм.
– Путь неблизкий.
– Я уже в лучшей форме, чем раньше.
– Я вижу.
Его лицо всего в нескольких дюймах от ее лица – в этом интимном укрытии между упавшим деревом и холмом. Если она повернется, их губы соприкоснутся. Это то, чего он ждет? Или она?
– У меня есть кофе, – говорит Брайони, доставая из рюкзака термос.
Она наливает напиток в крышку и протягивает ему. Они по очереди отпивают по глотку, а потом Брайони поднимается. Ее ягодицы влажные и холодные от сидения на земле.
– Как тебя зовут? – спрашивает он, когда она вешает рюкзак на плечо.
– Брайони.
– А меня Дункан. Дай мне знать, если захочешь поучиться стрелять.
– Может быть, на следующей неделе?
Слова слетают с губ сами собой, она даже не успевает подумать. Он пристально смотрит на нее, и Брайони на мгновение пугается: вдруг он сдаст назад?
– Я обычно бываю здесь по вторникам.
– Отлично.
Взяв у нее телефон, он разворачивается и уходит, не проронив больше ни слова. Поставив ногу на ствол дерева, он подскакивает и приземляется, как олень до этого.
Радостная улыбка сходит с лица Брайони, она зажимает рот рукой. А потом, мчась по тропке, перепрыгивая через островки каменистой осыпи и приземляясь на гладкие плоские камни или упругий пружинистый дерн, она внушает себе: для него это все не имеет значения. По крайней мере, такого значения, как для нее.
Кэл пока что провел дома всего одну ночь. Но его уже тяготят неодобрительные взгляды и восклицания матери. Он ужасно, до боли скучает по Северо-Шотландскому нагорью и Шоне. Кэл продолжает думать о Робби, вспоминая знакомое отчаяние в его глазах, но подавляя чувство вины и привязанности, которую почувствовал к этому пареньку.
Звонок в дверь раздается почти сразу после того, как мать уходит в магазин. Он выходит в коридор и открывает дверь с мыслями, что наверняка это мать, опять забыла дать ему очередное «ценное указание» либо решила проверить, не включен ли газ или не открыты ли окна. Но на пороге стоит не она. А Фулдс.
При виде детектива у Кэла подкашиваются ноги. Ее глаза полны сочувствия и угрюмой решительности.
– Вы нашли ее.
– Можно войти?
Она не отрицает его предположение. Кэлу хочется ударить кулаком воздух. А еще ему хочется заплакать. Он провожает гостью в маленькую гостиную. И, остановившись посреди комнаты, они несколько секунд молча смотрят друг на друга. В этот момент Кэлу кажется, будто он и Фулдс – единственные люди во всем мире.
– Не желаете присесть?
Кэл мотает головой.
– Скажите же мне, – молит он. – Пожалуйста.
– Под одной из машин мы обнаружили кости, завернутые в брезент. Они в очень плохом состоянии, Кэл. Я не знаю, сколько доказательств у нас наберется. Но вместе с останками мы нашли вот это.
Фулдс достает из кармана полиэтиленовый пакет для улик. Кэл сквозь грязь и пыль различает тусклый блеск золота, изгиб ласточкиного крыла. Во рту у него мгновенно пересыхает, дыхание сбивается. В последний раз, когда Кэл видел сестру, эта ласточка висела у нее на шее. Каждый раз, когда Марго наклонялась к нему, она искрилась на свету, как вода на солнце. В раннем детстве, когда Кэл был еще совсем маленьким, он хватал подвеску пальцами, прикладывал к глазу и украдкой смотрел на сестру. У него даже фотография такая сохранилась.
Пальцы Кэла непроизвольно сгибаются, тянутся к находке. Но Фулдс отдергивает свою руку. Это приводит Кэла в чувство. Он показывает ей свою татуировку на запястье – вылитую копию ласточки, которую детектив зажимает в ладони. Кэл нарисовал ее по памяти. Фулдс, кивнув, убирает подвеску обратно в пакет:
– Я тоже думаю, что это ее вещь. Сожалею.
Кэл не знает, сожалеет или нет. Он не может справиться с противоречивыми эмоциями. Упав на диван, она зажимает голову руками. Фулдс ждет.
– И что теперь?
– Мы допросим Барра, – говорит детектив. – Завтра утром. А сегодня нам надо подготовиться.
– Значит ли это, что он попался? Сознается ли он?
Наверное, Фулдс замечает черноту в его глазах. Кэл знает, что она не может ответить на его вопросы.
– Я тогда была констеблем. Хлопнула дверью после того, как была найдена Эмили Пардот. – Фулдс фиксирует на нем взгляд, ее голос звенит яростью. – Ее нашли, лишь когда… заступили на смену. В то утро все тротуары покрылись льдом. Так было холодно. А тот ублюдок оставил ее там на всю ночь. – Руки Фулдс сжимаются в кулаки, и по дрожи в ее голосе Кэл понимает, что она пытается сохранить самообладание. – Ее только-только повысили на работе, и она решила отпраздновать это событие вечером в городе. Теперь она не может самостоятельно есть. Ее кормят родители.
Кэл кивает. Он детально знаком с историей и разрушительными последствиями, что раскололи потом общество. Кэл тщательно изучил все отчеты о нападениях, всех жертв и все свидетельские показания в поисках сходства. Его удручал тот факт, что у четырех молодых женщин были рыжие волосы. Как у Марго. Как у его дочери.
Он ждал этого момента всегда. А теперь Кэл не знает, что должен чувствовать. Его руки трясутся, когда он провожает Фулдс и закрывает за ней дверь. Дом вдруг стал тесным, воздух удушающим. Как много людей, которым надо позвонить, рассказать, которых нужно предупредить. Закрыв глаза, Кэл вспоминает сестру. Рыжие кудри, сильные руки, всегда готовые крепко обнять младшего брата. Их разница в возрасте слишком большая, чтобы он был для нее обузой или помехой. Боль пронзает все его тело острым ножом. Такая сильная, что у Кэла подгибаются колени. Он боится, что уже никогда не сможет сделать вдох.
Кэл держит руку матери, ее кожа тонкая и прозрачная, как папиросная бумага. А тело такое легкое, что любому ветерку под силу ее сдуть. Взгляд матери устремлен вдаль. Крохотная жилка в щеке пульсирует и замирает. Кэл не уверен, что мать все поняла. Не слишком ли она стара для того, чтобы пережить все это? Кэл с беспокойством ищет в ее лице и положении тела признаки сердечного приступа, обморока, удара.
– Ты поняла, о чем я говорю, мам? – Кэл наклоняется к ней через несколько секунд.
– Я не страдаю старческим маразмом, – рявкает она в ответ, мгновенно вернувшись к жизни. Будто кто-то щелкнул выключателем.
Кэл распрямляется, он готов засмеяться от шока. Марго перед ним закатывает глаза, а затем подмигивает.
– Конечно, нет.
– И это случилось благодаря тебе?
– Не совсем так. Та женщина из полиции, с которой я разговаривал после интервью с Дюбуа… Того, что делал в прошлом году… Так вот, она заподозрила, что он слышал о Марго от кого-то еще. Она все проверила и выяснила, что это был его временный сокамерник, Джейсон Барр.
Мать резко поворачивает к нему лицо, ее пронзительный взгляд пугает Кэла.
– Вышибала…
Кэл сглатывает, он сбит с толку.
– Гм-м… Да… – Он запинается. В голове слишком много вопросов. – Кое-что из того, в чем он признался в прошлом, навело ее на мысль, что это мог быть он.
– Но они не могут сказать точно, что это она.
– Пока нет. Но… они нашли подвеску.
– Ласточку…
Кэлу приходится напрячь слух, чтобы расслышать это слово. Кивнув один раз, мать закрывает глаза. Делает вдох и выдох. Она словно перенеслась в другое место – туда, куда доступ ему всегда был закрыт.
Мать снова открывает глаза:
– Пожалуй, я пойду. Мне нужно прилечь.
– Хорошо, – говорит Кэл. – Еда будет на столе, если ты захочешь подкрепиться. Она еще не успеет остыть.
Мать медленно, с болезненным усилием поднимается, отмахиваясь от его руки, словно она моль, норовящая угнездиться в ее кашемире.
Кэл сидит, прислушиваясь к тому, как мать неспешно поднимается по лестнице, и представляя, как рукой она цепляется за перила. Что ж, по крайней мере, она последовательна в своих действиях и поступках. Она ведет себя точно так же, как в детстве Кэла. Только взрослый взгляд Кэла уже разоблачает ее. Он понимает: в этом нет ее вины. Но все-таки… он заслужил большего. По-прежнему заслуживает.
Дверь в спальню матери тихо закрывается, часы на каминной полке отбивают шесть.
Чтобы отвлечься от назойливых мыслей, Кэл готовит лазанью. Он сидит на кухне допоздна, но мать так и не выходит из своей комнаты. Кэл звонит Элли и Крисси. Запинаясь, сообщает им новость.
– Мне так хотелось бы, чтобы ты был здесь, с нами, папочка, – говорит дочь.
Кэл по своему опыту знает, каково это – беспокоиться о родителе. Ему не хочется, чтобы Крисси это обременяло.
– Знаю, дорогая. Но у нас с бабушкой все в порядке. И ты приедешь к нам на выходные.
– Я собираюсь сесть на поезд завтра, после колледжа. Мама обещала подбросить меня на вокзал с Метеором. Договорились?
Сердце Кэла сжимается при мысли о том, что и дочь, и пес приедут его навестить.
– Конечно. Жду с нетерпением. Пошли мне эсэмэс, когда будет время, я встречу вас на платформе.
Закончив разговор, Кэл осознает, что не спросил у матери насчет Метеора. Его мучит дурное предчувствие: мать отреагирует на пса плохо. Но Кэл гонит от себя эту мысль – он разрулит все позже.
В десять он вынимает пересушенную лазанью из духовки, кладет себе порцию, но не ест, а лишь ковыряет вилкой. А небо за окном становится еще темней. Кэл слышит за стеной звук телевизора – свидетельство продолжающейся вокруг них жизни.
Он пытается подумать о Марго и… не может. Это больно. Слишком больно. Вместо сестры в голове всплывает Робби. Кэл снова отчетливо видит и горестную муку, и отчаяние в глазах паренька. Как будто для него это единственный способ понять свои собственные эмоции. Кэл не чувствует того же к Кристоферу Лонгакру – ребенку, которым когда-то был. Он испытывает эмпатию лишь к тому потерянному мальчику, что играл в саду, пока его мать умирала, истекая кровью, всего в двух шагах от него.
Барра арестовывают рано утром. Новость попадает во все утренние шоу в шесть часов, а уже через тридцать минут на пороге дома появляются репортеры. Лаконичного заявления от полиции для них достаточно, чтобы пуститься дальше по следу.
Кэл лежит в постели, просматривает в телефоне экстренные сообщения, когда тишину прорезает звонок в дверь. Его сердце подскакивает. Кэл резко садится, отбрасывает в сторону одеяло, торопливо надевает джинсы, хватает футболку и, слетая вниз по лестнице, надевает ее на себя. Еще один настойчивый звонок в дверь.
Сквозь заиндевевшее стекло просматриваются силуэты людей и ослепительная вспышка камеры. Положив руку на задвижку и уткнувшись головой в притолоку, Кэл выжидает пару секунд. Делает глубокий вдох. Он должен открыть дверь. Хотя бы для того, чтобы сказать: «Никаких комментариев». Но он еще не отошел ото сна, нетвердо стоит на ногах. У него опухшие глаза, и он небрит. Не лучший вид для телеэкрана, вот почему ему нравится быть подкастером. Еще один вдох – и Кэл распахивает дверь. Его тут же оглушает хор голосов. «Барр», «Барр», «Барр» – единственное четко различимое слово во всем многоголосии. Хотя единственным словом должно быть «Марго». Репортеров не так уж и много, человек десять. Одна телевизионная команда, представители желтой прессы и фотографы. Но и это перебор. Его матери придется не по душе вторжение в их жизнь – нарушение покоя на их мирной, тихой улице.
Вытянув вперед руки, Кэл ждет, когда возгласы стихнут.
– Давайте позволим полиции делать ее работу, – говорит он. – Я не готов ничего комментировать. Извините.
Кэл разворачивается и заносит ногу над порогом. Но ему в спину выкрикивает вопрос какая-то женщина:
– Вы полностью доверяете полиции? Несмотря ни на что? Не хотите сделать заявление и опередить ее?
– Нет, – выдавливает Кэл. Слово срывается с губ резким писком, пока он сам старается вернуть лицу спокойное выражение. – Я не желаю делать никаких заявлений, и да… Я одобряю действия полиции и поддерживаю.
Кэл откашливается. Уж не известно ли этим ушлым ребятам что-то такое, чего не знает он? Больно странный вопрос задала эта женщина. Кэл хочет уточнить его смысл, но не может. «Ты параноик, только и всего!»
– А что вы скажете по поводу линии защиты, которую выстроит себе Барр? – тот же голос вновь прорезается сквозь шум. – Вы думаете, она будет успешной?
Кэл чувствует, как под пристальным вниманием этих людей его ладони становятся влажными.
– Я прошу вас уйти. – Он указывает на ворота. – Выход там.
Но даже когда он возвращается в дом и захлопывает дверь, они продолжают бомбардировать его своими бессмысленными идиотскими вопросами:
– Кем вас в профессиональном плане видела Марго?
– Как сильно вы скучаете по сестре?
– Что бы вы сказали ей, окажись она сейчас здесь?
Их голоса глохнут в коконе прихожей. Уткнувшись головой в стену, Кэл закрывает глаза. Но голос у его уха – резкий и обвиняющий – заставляет его подскочить.
– У нас нет молока. Ты не купил молоко.
Кэл купил его, да только израсходовал на сырный соус для лазаньи, которую мать так и не попробовала.
– Прости, мам. Я схожу и куплю. – Он жестом показывает на дверь. – Когда они разойдутся.
Мать бросает на него взгляд, полный обиды и возмущения. Слова: «Я же тебе говорила, я тебя предупреждала», – повисают в воздухе между ними. Вот именно этого она не желала и опасалась. Кэл открывает рот, чтобы извиниться, но слова застревают в глотке. Негодование в глазах матери сменяется неприязнью – моментальное возвращение в детство вызывает давление в его груди. Что с ним не так? Не менее больно, но легче понимать теперь: если с ним что-то не так, то и с ней тоже.
Кэл осознает, что полиция может допрашивать Барра двадцать четыре часа, а при необходимости и дольше. Поэтому он не ждет новостей в ближайшее время. Но сконцентрироваться ему все равно не удается. Он чувствует, что раздражает своим присутствием мать, но не решается выйти из дома и оставить ее со стаей стервятников на пороге. Кэл то проверяет мобильник, то наблюдает за ней. Ждет от матери всплеска эмоций. Но ничего не происходит. Она отстранилась.
Мать встает, чтобы налить в чашку чай, и Кэл пытается подойти к ней, помочь, но она рявкает: «Не лезь!» А потом вспоминает, что у них все равно нет молока. Беспокойство нарастает в груди Кэла, оно ищет выход, но не находит. Кэлу хотелось бы сейчас находиться в допросной, видеть напряжение Барра под напором полицейских, наблюдать за тем, как он в поту увиливает от вопросов, стремится скрыть ярость, клокочущую внутри.
После обеда мать уходит с листком бумаги и остро заточенным карандашом в гостиную, смотреть «Обратный отсчет». На журнальном столике перед ней дымится травяной чай, на тарелке рядом скромно приютились две печенюшки «Хобнобс». Шипение включенного телевизора сменяется болтовней. А Кэл, расположившись за кухонным столом, открывает свой ноутбук и пытается сосредоточиться. Он не ожидает от себя такой реакции, но, как только он начинает искать статьи и заметки о Брайони, запутанность и таинственность ее истории увлекает Кэла – затягивает, поглощает, заставляя забыть обо всем остальном. В наушниках он не слышит шагов матери по коридору. Лишь когда она протягивает руку и дотрагивается до него, Кэл понимает, что она рядом.
Вздрогнув, он вытаскивает наушники и смотрит на ее измученное лицо:
– Мам, прости, не знал, что ты здесь.
Она раздраженно цедит сквозь зубы:
– Он собирается сделать заявление. Я подумала, что ты захочешь послушать.
– Что? Кто?
Он все еще в Северо-Шотландском нагорье, на окропленном кровью пороге дома за околицей прибрежной деревушки. Его разум медленно продирается сквозь туман замешательства, а мать разворачивается и устремляется обратно в гостиную.
Барр не может сделать заявление. Он под арестом: в камере или в допросной. Но Кэл следует за матерью в темноту. Шторы на окнах плотно задернуты, чтобы защитить дом от камер. Переключив внимание на экран телевизора, Кэл видит Ллойд-Хаус, здание главного полицейского управления Западного Мидленда. Перед стеклянным козырьком, веером нависающим над входом, толчется стая алчных репортеров. Что-то запланировано, что-то намечается. Фулдс в этом участке. Барр тоже там. Взгляд Кэла приковывается к экрану. Мысли скачут, сталкиваются, теснят друг друга. Чего ждет пресса?
А затем двери управления открываются, и из них выходит группа людей: Барр в костюме и рубашке с воротником-апаш; два, а может, и три юриста; несколько полицейских, сдерживающих натиск репортеров (их гораздо больше той толпы, что собралась этим утром у дома матери). Кто-то сообщил им о происходящем. В другой раз Кэл сказал бы, что в утечке виноват кто-то из полиции, но на сей раз все действующие лица выглядят готовыми к дальнейшему.
Вперед выходит один из адвокатов – отутюженный, накрахмаленный, с аккуратно уложенными волосами, поседевшими на кончиках в угоду моде. Передав дорогой с виду кожаный портфель какому-то лизоблюду, он извлекает из кармана несколько листков. Судя по всему, это заготовленная речь.
– Добрый день. Я хотел бы сделать краткое заявление от имени моего клиента, а затем мы будем рады ответить на ваши вопросы.
Мать Кэла подается вперед, пока не съезжает на самый краешек кресла. Она впивается взглядом в экран.
– Мой клиент, Джейсон Барр, был поднят с постели сегодня ранним утром полицией Западного Мидленда в недопустимой и неоправданно угрожающей манере поведения. И после этого он сотрудничал с представителями правоохранительных органов в рамках расследования дела об исчезновении Марго Лонгакр – женщины, с которой мой клиент виделся только мельком на момент ее пропажи тридцать шесть лет назад.
Барр знал Марго? Он признает, что был с ней знаком. Тело Кэла сотрясает дрожь. Разум бунтует против его оправдания защитой, а потом возмущение вытесняет непонимание: как они могут так спокойно об этом говорить? Почему не пытаются скрыть, замолчать? Не ускользает от внимания Кэла и то, что адвокат избегает слова «арест». И где Барр достал деньги на
– Мы хотели бы выразить свое искреннее сочувствие семье мисс Лонгакр, но подчеркиваем еще раз: мой клиент никоим образом не причастен к ее исчезновению, он жертва предвзятости и неудовлетворительной работы полиции, что отчасти отражает тревожащую тенденцию в нашем обществе – отказывать человеку в праве на реабилитацию. Джейсон Барр заплатил за ошибки, совершенные в молодости…
– Ошибки? Да он напал на пять женщин! – Слова Кэла взрывают оцепенение в комнате, и мать неодобрительно косится на него.
– Я убежден, что мой клиент будет признан невиновным в неправомерном деянии. И ожидаю, что полиция Западного Мидленда принесет ему свои извинения надлежащим образом. Мы пошли на такой необычный шаг – встречу с вами сегодня, – потому что глубоко потрясены и разочарованы тем, что попытки Джейсона Барра построить новую жизнь оказались под угрозой из-за ложных обвинений. Мистер Барр стоит здесь, перед вами, чтобы доказать всем, что ему нечего скрывать.
Адвокат поворачивается и шепчет что-то на ухо стоящей рядом женщине, которую Кэл до этого не замечал. Женщине под пятьдесят, она хорошо и стильно одета, красиво уложенные волосы светлыми волнами спадают на ее плечи. Когда они вновь поворачиваются к представителям прессы, женщина подходит к Барру, кладет руку на его предплечье и, прильнув к нему, всем своим видом показывает: он теперь мой. «Почему она не отшатнулась от этого мерзавца?» – недоумевает Кэл.
– Кто это? – раздается в ухе настороженный голос матери.
– Понятия не имею.
Кэл теряется в догадках. Он следил за Барром неделями, но эту женщину ни разу не видел. Кто она? Она стоит рядом с этим бывшим зэком и всем своим видом демонстрирует, что он лучше, чем есть на самом деле, – он кажется менее гадким и страшным. Внутри Кэла бурлит негодование.
– Джейсон, Джейсон! Как вы думаете, почему полиция вызвала вас на беседу? Какие доказательства у них имеются?
Барр склоняется к микрофону, обвивает рукой загадочную женщину, и Кэл чувствует, как к горлу подступает желчь.
– Насколько я могу судить, у них нет ничего конкретного. Я жил в том районе, когда леди пропала. Она приходила в ночной клуб, в котором я в то время работал вышибалой. Меня предупреждали, что она бедовая девчонка. Думаю, полиция просто ищет легкие пути.
Кэлу нехорошо. Ему кажется или Барр действительно унизил Марго, выставив все так, будто она каждый вечер напивалась? Этот человек явно не настолько умен, чтобы подобным образом поступать. Да и времена сейчас немного другие: никто не купится на такую очевидную манипуляцию… Разве не так?
Еще один репортер интересуется текущей жизнью Барра. Кэл пытается сосредоточиться на его ответе.
– Я теперь другой человек. Не такой, каким был много лет назад. Я хожу в церковь, работаю в общине и… – Барр еще крепче обнимает особу, стоящую рядом. – Я собираюсь жениться на прекрасной женщине, которая поддерживала меня все последние годы.
После этих слов камеры меняют ракурс, и вопросы сыплются градом. Оказавшись в центре внимания, незнакомка жеманно улыбается. А Кэл не может избавиться от ощущения, будто наблюдает постановку лощеного и причесанного кукловода. Женщина вытягивает руку вперед – на ее пальце сверкает кольцо с бриллиантом.
Когда стоящий поблизости репортер трясет микрофоном, она наклоняется вперед и заявляет:
– Мне очень хочется, чтобы вы все узнали человека, которым я дорожу. Джейсон очень добрый и искренний, он готов помочь любому.
Кэла сейчас стошнит. Как Барру удалось превратить расследование смерти Марго в развлекательный спектакль?
С губ его матери срывается сдавленный стон. Присев рядом с ней на корточки, Кэл подбирает с пола упавший пульт.
– Не смотри это, мама. Давай его выключим.
Губы матери белые. Метнув на него разъяренный взгляд, она хватает Кэла за запястье – ее хватка на удивление крепкая.
– Видишь, что случается, когда ты взбаламучиваешь воду? Она ушла и была в безопасности, а теперь… – Мать сжимает его запястье своими артритными пальцами. Но уже в следующий миг ее рука вновь падает на колено. Кожа Кэла горит так, будто его ужалила оса.
– Но мы не можем позволить ему выкрутиться и избежать наказания, мама, – молит Кэл. – Даже если это будет трудно для нас. Теперь мы должны добиться правосудия. Мы его добьемся! Ради Марго.
Мать смотрит в телевизор. Спектакль перед зданием полиции заканчивается. Участники расходятся. Группа адвокатов, прикрывая со всех сторон Барра, шагает вниз по улице к машинам, которые их ждут. Барр не выглядит ни напуганным, ни измученным. Он держит за руку свою невесту, он будто совершенно не обеспокоен последними событиями. Пока Кэл наблюдает, как человек, которого он ненавидит, садится на заднее сиденье автомобиля, в его мысли врывается голос матери:
– Может, этого не случится, – шипит она. – Тебе такое никогда не приходило на ум? Может, нам придется наблюдать за тем, как ему все сходит с рук.
Кэл приезжает на станцию задолго до прибытия поезда Крисси. Он покупает кофе и ждет, наблюдая за тем, как люди спешат к своим семьям. На лицах некоторых из них отражается облегчение от того, что они наконец-то вырвались из города. На лицах других же считывается стресс от того, что они снова оказались дома.
Кэл старается не смотреть на газетный киоск в вестибюле вокзала, но его глаза то и дело выхватывают кричащие заголовки и жирный шрифт. Барр умудрился все изменить, переписав сценарий самым наглым и жутким образом. И Кэл против воли наматывает круги, подходя все ближе и ближе к газетам, которые твердо решил не читать.
Поезд Крисси опаздывает уже на пять минут. У Кэла возникает странное желание – выяснить, что случилось. Пожалуй, лучше быть осведомленным, чем теряться в догадках и переживать. Он пересекает вестибюль, подходит к газетному стенду. В одном из изданий напечатаны детские фотографии Барра. На нечетком, зернистом снимке 1970-х годов запечатлен мальчик, играющий с котенком. Статья озаглавлена: «Барр: я не убийца». Кэл смотрит на нее, перечитывает раз, второй, третий и ощущает металлический привкус на языке, его взор затуманивается.
Как такое могло произойти? Так быстро? Так не должно было быть! Барр подготовился! Он все понял, как только заметил копов на свалке. И он знал, что они ее найдут. Это спланированная кампания.
Кэл берет газету в руки и на мгновение забывает, где он. Объявления о прибытии поездов глохнут на заднем фоне, как и звуки шагов в вестибюле, пока он просматривает газету и понимает, насколько однобоко преподносится вся история. О Марго ни слова. И не только о ней: о других жертвах Барра тоже не говорят. О тех женщинах, за нападение на которых он отбывал срок. Они преданы забвению. Нет ни комментариев их близких и родных, ни фотографий из их детства, ни рассказов о том, как перевернулась их жизнь. Кэл даже моргает несколько раз, чтобы убедиться, что ему это не чудится.
Подача материала настолько продумана, а содержание настолько искажено, будто статья вовсе не о Барре. Да, его ушлые защитники подготовились и ловко вывернули все наизнанку. Сделали акцент даже не на искуплении, а на исправлении и реабилитации, и еще на обстоятельствах, препятствующих белому мужчине, который трудится в поте лица «на благо общества», который пытается построить новую жизнь в закостенелом, предвзятом мире. Кэл посмеялся бы, если бы это не являлось такой коварной ложью. И если бы люди не поверили ей.
Но данная кампания наверняка обошлась в копеечку. Хоть от этого удовлетворение. Только кто ее оплачивает? Кэл закрывает газету, и его взгляд падает на фотографию невесты Барра. Наоми Миддлтон. Возможно, она не просто подружка по переписке, одержимая опасным мужчиной. «Интересно, что я выясню о ней, перечитав эти мерзкие статейки?» – думает Кэл.
– Папа!
Бросив газету на стенд, Кэл резко поворачивается и видит Крисси, идущую к нему с рюкзаком за спиной; Метеор наступает ей на пятки. Кэл сжимает дочь в крепких объятиях, а затем садится на корточки, чтобы потрепать пса. Тот радостно лижет ему лицо и тычется мордой в руки.
– Как же я соскучился по вам, ребята.
Крисси вновь обнимает его:
– Мне так жаль, папа.
Кэл отстраняется, заглядывает ей в глаза:
– Не расстраивайся. Марго нашли. Это главное. После стольких лет мы наконец сможем предать ее земле. И она упокоится. – Глаза Кэла увлажняются, а дочь кивает.
– Но эти ужасные вещи, что пишут в газетах. И то, что он говорит в новостях…
Кэл снова привлекает дочь к себе и, прикрыв глаза, обнимает. Голова Крисси прячется под его подбородок. Запах ее любимого клубничного шампуня мгновенно переносит Кэла домой.
– Со временем все утрясется и правда раскроется, – говорит он. – Мы не прекратим бороться за Марго.
Крисси прикусывает губу:
– А как отреагировала бабушка?
Кэл вздыхает:
– Она отказывается говорить об этом. Пожалуй, не нужно обсуждать эту тему ни с ней, ни при ней. Но она ждет не дождется встречи с тобой. Поехали?
На несколько минут – пока Кэл берет дорожную сумку дочери и собачий поводок, пока они, взявшись за руки, выходят со станции, – все становится простым, настоящим. И ощущение чудовищной несправедливости от того, как адвокаты и пресса преподносят публике «душещипательную» историю Барра, перестает терзать Кэла.
Но по дороге домой он вспоминает, что не предупредил мать насчет Метеора. Хорошо хоть, репортеры разошлись… Отперев входную дверь, Кэл пропускает дочь вперед, а сам остается с псом у порога. Но как только лабрадор слышит радостное восклицание матери Кэла при виде Крисси, он вырывается вперед и несется по коридору на голос.
Кэл не уверен, что слышит первым – визг или звон разбившегося стекла. Но когда он наконец заходит в комнату, то видит, как Крисси пытается оттащить пса от разлетевшихся по полу осколков вазы, а его мать смотрит на Метеора с ужасом и укором.
– Мне жаль, – спешит оправдаться Кэл. – Смотри под ноги, мама. Крисси, выведи пса в сад. Я приберусь.
Крисси тащит наказанного пса через кухню в маленький сад во внутреннем дворе. А Кэл, отложив крупные осколки в сторону, роется под буфетом в поисках совка и щетки, сохранившихся еще с его детства.
Мать не шевелится, но, когда кусочки фарфора, позвякивая, оказываются в совке, к ней возвращается голос:
– Что здесь делает это животное? Оно собирается жить в моем доме?
– Мама, прости. Разве я не сказал тебе, что Элли уехала на выходные, а Крисси побудет с нами? Оказалось, что Метеора не на кого оставить. Я хотел спросить у тебя разрешения, но из-за всех этих событий как-то вылетело из головы. Мы постараемся выводить его на улицу как можно чаще. Он не доставит тебе проблем… – Кэл поднимает глаза на мать, она буравит его взглядом, который способен прожечь дырки. – Я куплю тебе новую вазу. Такое поведение совсем не свойственно Метеору. Думаю, он просто перевозбудился, оказавшись в новом месте.
В их диалог врывается голос Крисси, оставившей пса в саду. Увидев ее грустное лицо, Кэл и его мать чувствуют растерянность.
– Бабуля, прости! Я не думала, что он поведет себя как идиот. Это я виновата.
Кэл изумлен. Лицо матери смягчается, она поглаживает внучку по плечу. Черт возьми, как его дочери удается так естественно, так ловко сглаживать углы?
– Хорошо. Думаю, мы вытерпим один уик-энд. Только пусть остается там.
Они дружно смотрят на Метеора, уткнувшего морду в стекло задней двери. Дыхание пса оставляет на нем кружок пара. Метеор виляет хвостом, и Кэл сдерживается, чтобы не рассмеяться.
Самое трудное дело – обустройство спального места для Крисси. Кэл пьет чай, выводит Метеора на продолжительную прогулку, загоняет пса снова в сад и ставит перед ним миску с ужином. А затем осознает: он больше не может этого избегать.
– Я помогу, – говорит Крисси, поднимаясь следом за ним по лестнице.
Чрезмерная заботливость. Она все понимает.
– Ты пока заходи, – отвечает дочери Кэл, – а я принесу постель.
В своей комнате он немного задерживается, делает глубокий вдох и только после этого подхватывает комплект нового постельного белья, которое выбрал для Крисси.
Его сердце переполнено эмоциями, он возвращается и застывает возле открытой двери. Крисси склонилась над старым комодом Марго. Руки дочери скользят по перламутровой шкатулке для драгоценностей. Кэл понимает: она не Марго. Но… с этими волосами, падающими волнами на лицо, с этим изящным контуром лица, развернутым в профиль, могла бы ей быть. Кэл на секунду замирает на пороге. А потом Крисси поднимает на него глаза, и он делает шаг вперед – в место, где ему когда-то всегда были рады.
– Ну, вот… – бормочет он, оглядываясь вокруг.
Комната чистая, оконное стекло и зеркало сверкают – мать вытирает пыль и пылесосит здесь каждую неделю. Но воздух затхлый, никто не спал тут после смерти сестры. Не то чтобы эта комната стала алтарем для их семьи. Скорее, она превратилась в неприятное напоминание о том, что произошло. Внезапно Кэлу это кажется неправильным.
Он подходит к окну, отодвигает задвижку, толкает раму, пытаясь ее поднять, и морщится от стона, который издает покоробленное дерево в ответ на его усилие. Окно приоткрывается лишь наполовину перед тем, как заклинить, но этого достаточно, чтобы впустить внутрь чистый воздух. Под окном приподнимает морду Метеор. Поглядев, что происходит над его головой, пес продолжает глодать кость, зажатую между лап.
– Смотри, – говорит Крисси.
В крышечку шкатулки с внутренней стороны вставлена маленькая поблекшая фотография рыжеволосой девушки, ее ровесницы, с пятилетним Кэлом на коленях. Оба сияют, смотря в камеру, но в глазах Марго мелькает озорство.
– Это ты.
– Если мне не изменяет память, – отвечает Кэл, – сразу после того, как был сделан этот снимок, нас наказали. Я боялся щекотки, мы хихикали, а должны были сидеть перед камерой смирно.
Кэл знал о фотографии в шкатулке, но не смотрел на нее много лет.
– Я еще не видела твоих детских фоток. Ты был таким милым, па!
– Что значит «был»? А теперь?
Крисси начинает смеяться, и звук искрится по всей комнате, возвращая ее к жизни.
– Немного постаревший и слегка поседевший…
Кэл разворачивает простыни, они вдвоем застилают кровать. Когда ее накрывает новое пуховое одеяло, на нее наконец хочется лечь. Пока дочь спускается в прихожую за своим рюкзаком. Кэл, поколебавшись, выдвигает ящики комода. Он ожидает увидеть в них вещи сестры и боится, что не справится с этим зрелищем, но все ящики пусты.
«Должно быть, и он тоже пуст», – предполагает Кэл, открывая дверцу встроенного платяного шкафа в углу. Но тот оказывается пещерой Аладдина, набитой всякой всячиной. Глаза Кэла выхватывают коробку, задвинутую в самый дальний угол. Он смутно помнит ее. Наклонившись, он приподнимает крышку и вздрагивает, сообразив, что в коробке собраны все семейные фотоальбомы. Кэл не знал, что мать их сохранила.
Снизу доносятся голоса – дочь о чем-то болтает с бабушкой. Пока ни та, ни другая не помешали ему, Кэл залезает в шкаф, высвобождает коробку из плена других вещей и берет в руки. Затем, быстро прошмыгнув по коридору в свою комнату, задвигает ее под кровать.
Еще не отдышавшись, Кэл стирает пыль с рук и возвращается в комнату Марго, точнее, теперь в спальню Крисси. Ему не терпится рассмотреть старые фотографии, которые станут для него хорошим лекарством после тех газетных статей, что вывели его из равновесия днем. Но это желание на минуту отпускает Кэла, когда он видит за спиной Крисси мать, в руках которой вазочка с душистым горошком.
– Я подумала, что так будет красиво, – бормочет мать и, поставив вазу на прикроватную тумбочку, поспешно удаляется из комнаты.
Когда дочь и мать ложатся спать, Кэл запускает Метеора на одеяло в кухне, выключает свет и проверяет замки на дверях. С Крисси этот дом кажется более обжитым и уютным.
Кэл ждал этого момента весь вечер. Он слушал разговоры, но мыслями постоянно возвращался к запыленной коробке под кроватью. И вот теперь час пробил. Тихо притворив свою дверь, Кэл включает ночник и задвигает шторы, превращая комнату в кокон. Вытаскивает на свет коробку и аккуратно откидывает крышку. Сверху лежат несколько не вклеенных в альбомы снимков, на одном из них Кэл запечатлен на фоне старой школы. Судя по выражению его лица, это фото сделано уже после ухода Марго.
Вынув из коробки верхний альбом, Кэл открывает обложку. Звук слепленных страниц схож со звуком отдираемого скотча. Размещенные аккуратными рядками фотографии подписаны рукой матери. При виде изящных букв на Кэла накатывает ностальгия. Со временем почерк матери сделался неровным, а буквы стали заостренными, колючими, как и она сама.
Вот и Марго. Еще маленькая девочка. Рыжие кудряшки растрепались, пока она бегала в парке. Глаза смотрят прямо в камеру, губы расплылись в улыбке. На ногах маленькие зеленые сапожки, полупальто с капюшоном застегнуто на все пуговицы. На другом снимке Марго тащит деревянную собаку по дорожке, которую Кэл не узнает. И она опять улыбается тому, кто делал фото. «Скорее всего, отцу», – решает почему-то Кэл.
Лежа на кровати и перелистывая страницы, он переносится в далекое прошлое. Его нет в первой паре альбомов, созданных тогда, когда Марго была еще малышкой. Но где-то в середине третьего альбома появляется и он, на руках матери – со сморщенным личиком, выглядывающим из-под больничного одеяла. На следующей странице фото, где он уже дома – лежит на коленях Марго, а она, горделиво смотря в объектив, прикрывает его руками, будто хочет оберечь от всего плохого.
Ну вот и слезы – его импульсивная реакция на любовь, которая изливается с этой страницы. Это то, что у него отняли. Это то, что люди не видят, когда восхваляют Барра за «труд во благо общества», заглядывая в глаза мальчика, который играет с котенком. А Кэлу хотелось бы, чтобы они увидели. Как же ему донести это до них?
Он вытирает глаза, тянет руку за следующим альбомом. Время поворачивается вспять, когда он переворачивает страницы. В последнем альбоме фотографий меньше и больше свободного места. Но почти в самом конце Кэл обнаруживает снимок, при виде которого у него перехватывает дыхание. Марго уже взрослая – ей лет восемнадцать. Сделан он примерно за год до ее исчезновения. Точно! Его предположение подтверждает следующая фотография: на ней восемнадцатилетняя Марго и политый розовой глазурью торт. Внезапно Кэлу вспоминается нож, вонзающийся в бисквит, приторно-сладкий сливочный крем на его языке, взрыв смеха в ушах.
Но Кэл возвращается к предыдущему снимку. Редкое фото отца. Он чаще фотографировал сам, чем кому-то позировал. Прошло десять лет с тех пор, как с ним случился сердечный приступ. Ранняя смерть – обычный удел тех, кто теряет детей. На снимке отец обнимает Марго, но в объектив не глядит. Однако Кэла удивляет другое – то, что человек, который запомнился ему своей резкостью, несговорчивостью, желанием спорить и стоять на своем, а под конец жизни он и вовсе ожесточился, смотрит на дочь так же, как Кэл на Крисси. С обожанием.
Кэл глубоко выдыхает, из его глаз льются слезы. Он забыл. Не помнил, насколько глубоко похоронил свой ужасный страх того, что отец никогда не любил Марго и, значит, не любил никого из них. Это не отменяет того, что случилось. Ничто этого не отменит. Но большая темная дыра внутри Кэла теперь сужается. На самую малость. Он это чувствует, осознает.
Кэл слишком устал, чтобы раздеться или почистить зубы. Он аккуратно складывает альбомы на полу возле кровати и снова ложится, только на пару минут. Его мысли путаются, перескакивают с Марго на Робби в странной череде быстро сменяющихся кадров перед глазами.
А потом его взгляд опять устремляется к горке альбомов. А что, если ему начать собственную кампанию за справедливое правосудие? Может быть, не стоит пускать все на самотек?
Зарычав, Кэл резко садится на край кровати. Не позволяя себе передумать, отбирает пять разных снимков Марго – фотографии, которые, по его мнению, лучше всего передают ее характер, ее индивидуальность, ее улыбку. Отлепляет их и кладет аккуратной стопочкой рядом с книжкой в бумажной обложке на прикроватной тумбочке. А затем убирает альбомы в коробку и возвращает ее в потайное место под кроватью.
Порывшись в кармане сумки и отыскав смятую визитку одной из подкарауливавших его журналисток, Кэл разглаживает ее и кладет возле себя на кровати. Не прекращая думать об этом, Кэл открывает приложение для сканирования фото, пересылает ей снимки по указанному на визитке адресу электронной почты. И ощущает, как внутри него, помимо дурноты, распаляется мрачный огонь.
Снимки напечатаны в воскресном выпуске газеты, брошенной в их почтовый ящик. Кэл успевает перехватить ее и спрятать в тумбочке. Он уверен, что поступил правильно, но при взгляде на снимок Марго, размещенный на первой странице газеты, Кэла пробирает дрожь. «Матери все объясню позже», – решает он.
И отправляется с дочерью на прогулку. Долгие посиделки за чашечкой кофе перетекают в ланч. А вскоре он провожает Крисси с Метеором на поезд. Каждый раз, когда в голове всплывает статья, Кэл отмахивается от нее. И на станции он старается обходить стороной газетные киоски.
– Спасибо, что приехала, – говорит он дочери. – Я знаю, с бабушкой бывает непросто…
Крисси поднимает на него взгляд:
– Мы вполне ладим.
Но по складочке, прорезающей посередине ее лоб, Кэл понимает подтекст ее тактичного «вполне».
– Я смирился с этим, – признается он. – По правде говоря, мне легче от того, что ты все понимаешь. А то мне порой кажется, что я схожу с ума.
Дочь медленно качает головой:
– Мне неловко из-за того, что я нашла с бабушкой общий язык, а ты…
Кэл перебивает:
– Даже в голову не бери. Ты не должна чувствовать себя виноватой, Крисси. Тебе не удалось узнать столько родственников по моей линии. Мне искренне хочется, чтобы ты сдружилась с бабушкой. Да и ей это тоже на пользу. Я это вижу, честно.
Лицо Крисси проясняется.
– Спасибо, папа.
Прощаясь, Кэл крепко обнимает дочь:
– Хорошей недели, моя дорогая. Позвони, когда доберешься.
Крисси зажимает поводок Метеора, улыбается белоснежными зубами и убегает к платформе. Волосы летят следом за ней рыжим шлейфом.
– Скоро увидимся! – доносится до Кэла оптимистичное обещание дочери.
Домой он возвращается окольным путем, проходя мимо скамейки Марго. На ней никто не сидит.
– Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь, – говорит Кэл сестре. Он доволен тем, что парк пуст, ведь можно общаться с ней, не опасаясь того, что кто-то подумает, что он чокнутый. – Она так похожа на тебя. Но маме это нравится! – Кэл представляет, как Марго смеется. – Пожалуй, Крис удалось растопить ее сердце даже больше, чем мне показалось. – Кэл делает короткую паузу. – Я тут совершил одну глупость, – признается он, целуя свои пальцы и прижимая их к табличке в центре спинки скамьи. – Ей не придется это по нраву, но я должен был что-то сделать, Марго. Надеюсь, ты меня простишь. Думаю, что простишь. – Кэл вздыхает. – Но если начистоту, я не знаю.
Он озирается по сторонам в поиске какого-то знака. Как там люди говорят? Какие это могут быть знаки? Белое перышко? Ласточка? Увы, в глаза ничего не бросается.
Сидя на холоде в тихом парке, мыслями вместе с Марго, Кэл решается наконец-то проверить реакцию на снимки сестры в социальных сетях. Он прокручивает новостные ленты, страшась того, что может найти. Предчувствие его не обманывает. Очень много голосов в поддержку Джейсона Барра и его очевидных попыток исправиться. Но это не единственная позиция. Есть еще посты либералов, оправдывающих необходимость реабилитации и ратующих за нее, тогда как «правые» женоненавистники осуждают Марго за «распущенность».
Практически не ощущая, как холодная скамейка увлажняет его брюки, Кэл погружается в мир, полный злобы и желчи, где сумасшествие и извращенные представления обращаются в разумные соображения и логические доводы. Даже теперь внимание людей приковано к Барру и его невесте, всех занимает жизнь, которую они планируют провести вместе. А эти похвальные комментарии о труде Барра «на благо общества»? Можно подумать, это был его выбор. За решеткой-то! А еще Кэлу попадаются рассказы соседей, которым Барр ремонтировал автомобили. Они воспевают его благородство и великодушие. Кэлу также встречаются фотографии с Барром, выходящим из церкви. Во всем этом просматривается одна тенденция: ворошить прошлое – грех, надо судить о человеке по его поступкам в настоящем. Как удобно, однако, забыть о необходимости справедливого возмездия!
Его сестре же либо не уделяется внимания, либо ее стараются дискредитировать. Жизнь Марго описывается кратко. А ведь все потому, что эту самую жизнь у нее отняли! У Марго не было возможности построить такую жизнь, которая бы впечатляла и восхищала других людей. Ее лишили этой роскоши. Кэл чувствует, как в груди бурлит гнев, ему вторит нарастающее отчаяние. Утки на пруду яростно бранятся. И он воспринимает это как знак: пора возвращаться.
Кэл не перестает думать о мерзких комментариях, в итоге он зацикливается на мнении одного тролля: «Семье той потаскухи следовало бы уже забыть обо всем и жить дальше». Кэл заходит в дом и видит мать. Она его ждет.
– Как ты мог?
Мать стоит в проеме кухонной двери с газетой в руках. И Кэлу становится не по себе от выражения ее лица. На нем отображается нечто большее, чем обычный гнев или отчаяние. Нечто более глубокое, въевшееся.
Нечто такое, для чего пути назад уже нет.
– Мама, я…
– Ты не имел права… – слова изливаются на него опасным потоком. Мать вот-вот потеряет контроль над собой, а Кэл редко видел ее утратившей самообладание. – Эти фотографии не твои. Они мои. Она была моей дочерью. У тебя нет никакого права.
Кэл думает, что снова теряет Марго. И не только ее. На этот раз он теряет даже больше. Векторы смещаются.
– Мама, послушай. Нам нужно представить нашу версию истории, нам необходимо бороться, дать отпор. Именно так работает нынче пресса. Если ты промолчишь, брешь попросту заполнит другая сторона. Барр выйдет сухим из воды. – Кэл старается унять дрожь в голосе.
– Приди в себя! – рявкает мать. – Ты же не несмышленый ребенок. Он уже вышел сухим из воды. А мы имеем то, что имеем. Тридцать шесть лет спустя. Это целая жизнь без Марго. Он победил, Кэл. Независимо от того, что происходит сейчас. Даже если он на самом деле виноват в смерти Марго, он победил.
– Это несправедливо…
– А в этом мире много справедливости? Ее вообще нигде нет.
– Но мы можем оставить за собой последнее слово, – молит Кэл. – Мы можем бороться. Мы не должны сдаваться вот так… Она заслуживает…
– Не смей указывать мне, чего заслуживает моя дочь. А я? Я ничего не заслуживаю? Ты не проявляешь ко мне никакого уважения, ты совсем не считаешься со мной. Неужели ты полагаешь, будто ты – единственный, кто горюет по ней? И поэтому волен решать, что делать?
Ключи звякают в руке Кэла. Он зажимает их так крепко, что металлические кромки врезаются в ладонь.
– Прости… Я понимаю, у нас имеются разногласия. И мне следовало хотя бы поставить тебя в известность о том, что я сделал…
Мать поджимает губы, ее тон становится еще жестче:
– Ты не понимаешь. Я это знаю. Я всегда знала, что ты не понимаешь.
Кэл открывает рот, намереваясь возразить. Но против чего?
– Нет. Я не понимаю.
На щеках матери появляется два розовых пятна.
– Я хочу, чтобы тебя здесь не было, – произносит она.
Во рту у Кэла пересыхает:
– Что ты имеешь в виду?
– Убирайся! – отворачивается от него мать. – Сгинь с глаз моих долой. Оставь меня в покое наконец…
Кэл стоит очень тихо, пока она поднимается по лестнице, заходит в комнату и запирает дверь. И даже после этого он не шевелится. А продолжает стоять в той же позе. Еще несколько минут. Потому что, может, если он не сдвинется с места, то боль не захлестнет его приливной волной.
Он не отдает себе отчета в том, куда едет, пока позади не остается длинный путь. Кэл понимает: ему не следовало сюда приезжать. Но ему некуда податься. Припарковавшись на знакомом месте, он выключает мотор. Он уже сожалеет о своем решении. Это больше не его дом. Он не смеет заявиться туда вот так просто.
Поздний час, свет в большинстве окон погашен. Кэл уже готов вновь завести мотор и уехать, но вдруг дверь открывается, и на крыльце появляется Элли – босая, укутанная в огромный кардиган. Кэл еще не забыл, какой он на ощупь, ведь он столько раз прижимал к себе такую колючую, но такую уютную ткань.
Элли поднимает руку, чтобы поприветствовать его, но на ее лице молчаливый вопрос. Кэл медленно открывает дверцу машины. Ему нужно объяснить, что он здесь делает, но теперь – когда Элли стоит перед ним – слова не находятся. Кэл лишь чувствует, как еще больше теряется. В голове каша.
– Крисси спит, – громким шепотом сообщает ему Элли. Дверь за ее спиной закрыта.
– Извини. Мне не стоило сюда приезжать. Сам не знаю, что делаю… Пожалуй, я поеду.
Он начинает поворачиваться. Но Элли сходит по ступенькам крыльца:
– Кэл, подожди. Я смотрела новости. То, что там говорят, просто нелепо. Ни грамма правды. Это все ради рейтингов и тиражей.
Элли его понимает. Как быстро, однако, забывается после распада брака то, насколько хорошо тебя знает, чувствует и понимает другой человек. Тот факт, что они перестали ладить, вовсе не значит, что они не жили прежде душа в душу.
– Я все испортил, Эл. Я не сказал матери о фотографиях. – Кэл трет лицо, силится взять себя в руки, не проявлять слабость перед бывшей женой. – Я был так зол… Я просто отослал их журналистке. А мать рассердилась. Такой злой я ее еще ни разу не видел… – Кэл осекается.
В разговоре возникает пауза: Элли обдумывает услышанное. А потом она раскрывает руки для объятий, и Кэл обнимает ее, уже не сдерживая слез.
– Я думал, Эл, когда мы наконец нашли Марго, что все будет по-другому. Я надеялся, что все изменится.
– Знаю, – утешает Элли, поглаживая его спину точно так же, как поглаживала спинку дочке, когда та была совсем маленькой. – Знаю.
В ее руках Кэл ощущает себя в безопасности. Он всхлипывает. Это была его жизнь, его дом. Его дочь и его пес там, внутри. А он снаружи. Словно его мир замкнулся в нем и ему больше нигде нет места.
– Заходи, – говорит Элли, когда слезы высыхают. Она сжимает плечи Кэла и словно собирает его в единое целое. – Я напою тебя горячим чаем.
Кэл следует за ней в дом. До чего же хорошо в нем пахнет! На мгновение Кэл замирает: как трудно даются шаги! Но он заставляет себя пройти вперед. На кухне Элли включает под буфетом подсветку, рассеивающую темноту в комнате ровно настолько, чтобы они могли видеть друг друга. Метеор рычит со своего коврика. Почесав брюхо пса, Кэл садится за стол и ждет, пока Элли нальет ему чашку чая. Но от его взгляда не ускользает то, что она переставила кружки на новое место.
– Так что же случилось сегодня вечером?
– Мать попросила меня убраться.
Элли кивает. Кому-кому, а ей не надо объяснять всю сложность его взаимоотношений с матерью: отсутствие теплоты и эмпатии между ними. Элли склоняет голову набок:
– Крис сказала, что она ведет себя ужасно по отношению к тебе. Это была замечательная идея – переехать к ней. Но, похоже, она обречена на провал?
– Теперь это очевидно.
– Боюсь, никто из нас не мыслил здраво.
Кэл изучает лицо бывшей жены в тусклом свете. Элли выглядит лучше. Беспокойство и тревога больше не искажают ее. В таком странном полумраке Кэлу легче ей открыться. И он это делает. Он рассказывает Элли всю свою печальную историю: о выслеживании Барра, об одержимом поиске решения, о своей неспособности работать. А затем он рассказывает ей о Шотландии, о Робби и Брайони, и о той сильной связи, которую он ощутил с сыном убитой женщины.
– Я не знаю, что делать, Элли. Скажи мне, что делать.
– Я думаю, ты знаешь.
Кэл яростно мотает головой:
– Если бы я знал…
– Тебе нужно работать, Кэл. Ты всегда искал выход в работе. Ожидание и зацикленность на Джейсоне Барре убивают тебя.
– Ты так думаешь?
– Да. Это и жизнь в доме твоей невыносимой мамаши.
Рот Кэла кривится после этих слов. Элли права. Там, в том доме, правит балом безумство. Всегда правило.
– Но как я могу уехать сейчас? Получается, что я отказываюсь от Марго, – голос Кэла срывается. – Причем в самый важный момент.
– Нет. Это не быстрый процесс. Он растянется на годы. Тебе нужно поберечь себя. Марго поймет. Ты отец, Кэл. Крисси нужно, чтобы ты был в порядке. Позволь полиции делать их работу. Я думаю, что отъезд – лучший вариант. Во всяком случае, не худший.
– Правда?
– Ты должен отпустить Марго, Кэл. Это будет тяжело и больно. Очень больно. Но ты должен ее отпустить. Если не получается унять боль, то нужно ее игнорировать.
Слова Элли поражают Кэла, находят отклик в его измученном мозгу.
– Я часто думаю о Джин и Тэме, – признается он, вспоминая абердинское дело, кости давно пропавшей женщины, которую он помог найти. – После того как Лейлу нашли, на какое-то время все стало хуже.
– Вот именно, – кивает Элли. – Ты разговаривал с ними?
– Еще нет. Но они оставили мне сообщение.
– Позвони им. Они знают, каково тебе сейчас.
– Позвоню. – «Странно, – ловит себя на мысли Кэл, – эти люди для меня больше родители, чем собственная мать». – Извини за то, что нагрянул сюда.
Элли пожимает плечами:
– Все нормально. Я хочу сказать: не заводи себе такой привычки. Но на этот раз все нормально.
– Как бы знать наперед…
– Понимаю. – Теперь черед Элли прослезиться. – Мы поступили правильно, но я все еще скучаю по тебе.
Кэл сжимает ее руку:
– Я все еще здесь. Я всегда буду рядом.
– Спасибо, – шепчет Элли.
Кэл косится на часы. Уже два часа ночи. Они проговорили несколько часов.
– Господи, как я устал. Ты, наверное, тоже. Мне надо ехать.
– Оставайся, – говорит Элли. – Кровать в свободной комнате застелена.
– Ты уверена? – Мысль о том, чтобы еще раз проснуться в этом доме, согревает Кэла. Это иллюзия. Он понимает. Но ему хочется уцепиться за нее, хотя бы на миг.
– Только в этот раз. – Элли кивает.
День ее первого урока стрельбы начинается безоблачно. Брайони спешит отправить ребят в школу как можно раньше. Раздражение уже шевелится в груди. Она так и не рассказала ничего Энгесу, а накануне, перед его отъездом, ей вообще показалось, что поздно что-либо говорить. Возможно, это и несправедливо по отношению к мужу, но ей хочется иметь свою тайну.
Они решили поупражняться на поляне, на тарелочках для стрельбы. Брайони ждет на углу дороги за деревней, когда Дункан заедет за ней. Она кутается от пронзительного ветра, дующего с берега, в свое пальтецо. На горизонте виднеется нефтебуровая вышка, давно выведенная из эксплуатации, а из гавани выходит небольшое судно, везущее туристов поглазеть на тюленей. Пройдет немного времени, и зима положит конец подобным экскурсиям. Да и сейчас число гостей в их деревне заметно поубавилось. На дальней стороне залива среди деревьев проглядывает замок, в котором теперь размещается элитная средняя школа. Но Брайони поворачивается спиной к красивому виду, создавая крошечный островок тепла между собой и высоким берегом.
Наконец заляпанный грязью «лендровер» тормозит рядом с ней. Ощущая вину, Брайони сначала обводит взглядом окрестность, а затем садится в машину. На этот раз на заднем сиденье едет пара черных спаниелей, извивающихся как угри. Брайони гладит их по шелковистым головам.
– Две собаки.
– Они принесут назад все, что тебе удастся подстрелить.
– Я думала, что мы будем стрелять по тарелкам.
Дункан пожимает плечами и разворачивает внедорожник:
– Посмотрим.
Брайони ерзает на сиденье. Ей неловко в его автомобиле. Уж больно все как-то странно, интимно. Внезапно Брайони осознает, что и сказать-то ей нечего. Она сосредотачивает взгляд на мелькающих за окошком полях. Молчание затягивается до того момента, как Дункан резко сворачивает на ямчатую грунтовую дорогу.
– Я никогда здесь не была.
– Это кратчайший путь, – говорит Дункан, – закрытый для посторонних.
– Какой он – помещик?
Дункан фыркает:
– А почему ты спрашиваешь?
– Из чистого любопытства.
Дункан молчит так долго, что Брайони решает: он не собирается отвечать. Откинувшись назад и ощутив у уха горячее собачье дыхание, она вдруг ловит себя на мысли, что страшно устала от того, что всё в жизни требует от нее усилий, а просто так ей ничего не дается.
– Он ни с чем не справляется, – говорит Дункан и выруливает на ухабистую дорогу, убегающую в лес. – Поместье ему явно не по зубам. Он пытается содержать его на деньги, вырученные от туров для охотников и других любителей пострелять. Хочет как лучше.
Ответ наводит Брайони на мысль о том, что Дункану приходится многое терпеть от своего босса, но тем не менее он его любит.
– А семья у него есть?
Дункан переводит взгляд с дороги на нее:
– С чего это такой интерес?
Брайони пожимает плечами:
– Да просто хочу поддержать разговор.
– То, что ты обычно этого не делаешь, мне как раз и нравится в тебе, – отрезает Дункан.
Брайони не знает, как надо воспринять его слова. Повернув голову, она снова смотрит в окно, чтобы Дункан не увидел улыбку, озарившую ее лицо.
Минут через десять они выезжают на укромную поляну. Заглушив мотор, Дункан открывает свою дверцу, выпрыгивает из машины и выпускает на волю собак. Спаниели носятся по траве, тычась носами в землю и без остановки виляя хвостами, пока их хозяин достает из багажника ружья. Одно из них он вручает Брайони. Она берет ружье робко: ее настораживает холод ствола и ответственность, возложенная на нее.
– Оно не заряжено, – говорит Дункан, глянув на нее.
Она чувствует себя ребенком, следуя за ним. Что она здесь делает? Мать-домохозяйка отправила в школу детей, а сама бродит посреди леса со странным, неразговорчивым мужчиной в вощеной куртке? Но потом она представляет себя в полном одиночестве в кофейне или за домашней работой в пустом доме и радуется тому, что выбралась сюда.
Дункан показывает ей, как заряжать ружье, из какой позиции и как стрелять. Звук выстрела такой громкий, что Брайони подскакивает, а птицы, сидящие на деревьях вокруг поляны, пугаются и взмывают в небо. Дункан, резко развернувшись, стреляет. Одна из птах недалеко от них с глухим стуком падает на землю. Дункан жестом приказывает спаниелю:
– Кора, вперед!
Брайони наблюдает за тем, как собака несется в указанном направлении. Второй спаниель поскуливает у их ног, вперив взгляд в те кусты, где уже скрылась Кора. Через несколько секунд собака возвращается с голубем в зубах. Перья птицы окроплены красным, остекленевшие глаза уже никогда ничего не увидят.
Теперь черед Брайони. Руки не слушаются, лицо вспыхивает в смущении от неловкости.
– Не спеши, – бормочет Дункан. – У тебя уйма времени.
Спаниели замирают рядом – в хладнокровной готовности. Воркование пернатых снова разносится по поляне, словно они не способны долго молчать. Пристроившись за спиной Брайони, Дункан показывает, как держать ружье, как целиться – пока в никуда. Поначалу она только осознает, насколько близко к ней он стоит и как прекрасно владеет телом. Она ощущает его силу, свежий аромат хвои. Но потом Брайони сосредотачивает все внимание на спусковом курке под своими пальцами, и внешний мир перестает существовать.
Вместо замешательства и сомнений Брайони ощущает предельную концентрацию. Ее глаза ищут цель, в ушах звучит лишь собственное громкое дыхание. Она скорее чувствует, чем видит, намек на движение рядом. Тело покалывает от напряженного ожидания, а нос улавливает запахи поляны: аромат земли и травы, примятой колесами «лендровера», характерный запах мокрой собачьей шерсти. Все кристально чисто.
Спустив курок, Брайони поражается жесткой отдаче ружья – это опьяняет ее. Потрясенная и завороженная происходящим, она смотрит на Дункана. Его губы расплываются в улыбке:
– Ну, может быть, с этой попытки ты не промахнешься.
Дункан перезаряжает ружье, подает ей сигнал. Брайони прищуривается, наводит мушку на цель. Дункан корректирует ее позицию, поправляет ружье. Но особо не вмешивается. По большей части просто стоит за спиной, позволяя Брайони дойти до всего самой.
Она промахивается снова и снова, но Дункан терпеливо ждет, игнорируя ее недовольство собой. Его спокойствие передается Брайони. Она перестает чертыхаться и абстрагируется от внешнего мира. Теперь лишь ее дыхание обжигает ствол ружья, а в голове звучит только стук ее сердца. Перед очередной попыткой она изящно и решительно вскидывает ружье. И когда пуля попадает в тарелку, даже не удивляется.
А затем от возбуждения на ее лбу проступает пот. Дункан подает ей бутылку с водой, меняя ее на ружье.
– Спасибо тебе. – Брайони поворачивается к нему лицом. – Я получила такое удовольствие.
Он встречается с ней взглядом, и на долю секунды Брайони подмечает в нем что-то вроде желания. Или просто потребности? И в этот миг ей кажется, будто она заглядывает внутрь себя. Против воли она делает к Дункану шаг. Она этого не хотела, но теперь стоит очень близко к нему. Ближе, чем намеревалась встать.
Дункан поднимает руку, прикасается к ее лицу. Его лицо движется к ее лицу, оно расплывается в ее глазах, как расфокусированная картинка. Брайони кидает в дрожь, ей хочется заплакать. Она нуждается в нем. Но не может им обладать и не смеет ему отдаться. Не должна. Она отступает назад:
– Прости…
Его глаза вспыхивают целым сонмом эмоций. Но что это – удивление, симпатия, понимание, сочувствие, насмешка, разочарование или гнев? Брайони не в состоянии понять. А уже в следующий миг его глаза меркнут, он закрывается и отступает назад, будто ничего большего не ожидал. Ей хочется протянуть руку, дотронуться до него, как-то все сгладить. Но вряд ли это поможет…
– Нам надо отвезти тебя обратно, – говорит Дункан, свистом подзывая собак.
Брайони не может вымолвить ни слова. Из головы вылетели все темы для разговоров с ним, которые она придумала. Изнуренная физически и выжатая эмоционально, Брайони садится в машину и, прислонившись к двери, наблюдает за тем, как Дункан загоняет спаниелей на заднее сиденье. Сев за руль, он несколько секунд медлит, словно хочет что-то сказать. Но в итоге ничего не говорит.
Всю обратную дорогу до деревни они оба молчат. Автомобиль нагружен чем-то, чего не было при выезде на поляну. Брайони снова благодарит его. Дункан цедит: «До свиданья». Затем разворачивает машину и уносится прочь. Она смотрит вслед «лендроверу» до тех пор, пока он не исчезает из вида. На поверхности все так просто и очевидно, но под слоем этой простоты Брайони увидела нечто еще – то, что она теперь не сможет позабыть.
Подъездная дорога к фермерскому дому Гулдуйган окаймлена кустами рододендронов – пришельцев западного побережья Шотландии, которые распространились, как сорняки. Избавиться от них теперь непросто. На это уйдут десятилетия и миллионы фунтов. Когда эти оккупанты расцветают, воздух окрашивается пурпурными всполохами, и ты почти забываешь, насколько они токсичны.
Сквозь их буйство я едва различаю широкий каменный порог, на котором четырнадцать лет назад истекла кровью до смерти мать двоих детей, Брайони Кэмпбелл.
Сосед нашел Брайони вскоре после нападения. Но к тому времени, как парамедики добрались в эту изолированную деревушку Северо-Шотландского нагорья, она уже потеряла сознание. Там же ее признали мертвой. Пятилетний Робби и четырехлетний Шон играли в саду поблизости, не подозревая об опасности.
За те дни и недели, что прошли после смерти Брайони, следователи досконально изучили жизнь погибшей и ее мужа Энгеса, все дела, делишки и любовные истории сельчан в этой сплоченной прибрежной общине. Но до сих пор следствие не смогло выяснить мотив для нападения или указать на подозреваемого. Орудие убийства – предположительно, охотничье ружье – также не нашли.
Брайони и ее семья были новопоселенцами в деревне. Они переехали сюда из Глазго ради сельской идиллии, свежего горного воздуха и свободы. По словам местных жителей, Брайони была замкнутой, скрытной и необщительной. Днем, пока дети занимались в школе, ее часто видели бредущей в горы. Тайну о том, кто убил ее в тот день, она унесла с собой в могилу, отмеченной простой каменной плитой на тесном погосте с видом на море.
На протяжении многих лет выдвигались различные версии. Подозрения падали на гнусных людей, с которыми Брайони сотрудничала в ходе своей юридической деятельности еще в Глазго. На мужа, чье алиби вовсе не было таким железобетонным, как утверждалось. Выдвигали даже версию о том, что мать двоих детей застрелили по ошибке, перепутав с кем-то еще. Но ни одно из этих предположений не нашло подтверждений.
Кем бы ни был тот, кто оборвал жизнь Брайони Кэмпбелл, он избежал наказания и четырнадцать лет разгуливает на свободе. А Робби Кэмпбеллу сейчас уже девятнадцать, и его до сих пор преследует тайна смерти его матери. Но парень верит: тот, кому об этом что-либо известно, однажды прервет молчание и положит конец его мукам.
Это программа «В поисках справедливости» и я, ее ведущий, Кэл Ловетт.
Путь от деревни до фермерского дома занимает пятнадцать минут. За домом тянутся поля, но, оглянувшись на дорогу, которой шел сюда, Кэл видит море, проглядывающее между изгибами долины. Сегодня оно синевато-серое, с седыми клочьями пены.
Кэл в который раз проверяет телефон, но о Барре ничего нового нет – никаких свежих откровений. Благодарность Робби и облегчение в его голосе укрепили веру Кэла в то, что его решение заняться делом Брайони Кэмпбелл правильное. Потребовался только разговор с Элли, чтобы вразумить его окончательно. Он не может находиться сейчас рядом с матерью или Джейсоном Барром. Кэлу удалось снять тот же коттедж на берегу моря, в котором жили они с Шоной. Тугая перевязь вокруг его груди ослабляется. Он снова может дышать.
Нажимая на кнопку дверного звонка, Кэл осознает, что стоит на том самом крыльце, на котором умерла Брайони. Он смотрит под ноги. Широкая плита отдраена – сверкает чистотой. Не осталось и намека на то, что здесь произошло четырнадцать лет назад. И все же… Кэл чувствует в воздухе некую тяжесть. И сходит со ступеней на гравий.
В ожидании проходит несколько долгих минут. Наконец дверь открывает женщина. На ее лице видна то ли настороженность, то ли подозрительность – Кэл не может определить точно. Впрочем, это выражение быстро сменяет улыбка. Робби хорошо отзывался о своей мачехе, но она моложе, чем думал Кэл. Ей лет тридцать с хвостиком. То, что такая молодая женщина взвалила на себя бремя воспитания двух настрадавшихся мальчиков, достойно восхищения. Кэл подозревает, что немногие захотели бы или смогли попробовать себя в такой роли.
– Кэл?
Вновь поднявшись на каменную плиту, он протягивает хозяйке руку. Его поражает то, насколько изящной и нежной кажется ее ладонь в его пятерне. А еще его накрывает внезапное наваждение – глупо воображать, будто бы дух Брайони наблюдает за ними. Легкое прикосновение холодного воздуха к его шее – всего лишь дуновение ветра. Но Кэла все равно пробирает дрожь.
– Вы, должно быть, Кэтрин? Спасибо, что согласились побеседовать со мной. Тяжело ворошить прошлое по прошествии стольких лет.
Лицо женщины слегка омрачается, рука вспорхнула к горлу. Кэл может только попытаться представить, насколько ей не по себе от того, что первая жена ее мужа – героиня подкаста, и ее судьба станет достоянием широкой публики.
– Вовсе нет. Это очень хорошо, что нашелся человек, пожелавший докопаться до истины. Заходите.
Переступив порог, Кэл замечает мужчину в годах, выделяющиеся скулы и мощная челюсть которого выдают родство с Робби. Мужчина замирает в проеме двери, ведущей в гостиную с диванами оттенка красного вина.
– Вы Энгес?
Мужчина выдавливает улыбку. Его рука устремляется навстречу протянутой руке Кэла. Но деловое рукопожатие лишь слегка замаскировывает очевидный дискомфорт Энгеса. Кэл перекладывает сумку с записывающей аппаратурой в другую руку. Водоворот эмоций, смешавшийся с древесным дымом, заполонившим узкую прихожую, давит на Кэла – ему тяжело дышать.
Кэтрин, под стать аисту, подгибает одну ногу. Она с тревогой переводит взгляд с мужа на Кэла и, снова встав на обе ноги, жестом приглашает гостя на кухню:
– На кухне тепло, пройдемте туда.
Кэл послушно следует за ее маленькой, хрупкой фигуркой и уже доходит до подножия лестницы, как вдруг наверху появляется Робби. Его руки спрятаны в карманах, измученное лицо сморщено от волнения. Кэл улыбается юноше, старается взглядом успокоить и подбодрить его.
Когда Робби начинает спускаться вниз, Кэл замечает второго мальчика, выглядывающего из-за спины брата. Волосы падают ему на глаза, и Кэлу не удается разглядеть полностью лицо парнишки. Он видит лишь его выступающий подбородок, усеянный прыщами.
Брат Робби одет в темный мешковатый костюм конькобежца, он словно не знает, куда деть свои большие и длинные руки, несоразмерные с туловищем.
– Привет. – Кэл взмахивает рукой.
Мальчик то ли смущается, то ли колеблется, но потом выдавливает первые звуки приветствия и осекается на полуслове. Секундой позже Кэл слышит хлопок закрывшейся двери.
– Шон! – зовет сына Энгес.
Положив руку на плечо, Кэтрин удерживает мужа:
– Ему тоже тяжело. – И обращается уже к Кэлу: – У него переходный возраст. Вы проходите. Я поставлю чайник.
Кэл наблюдает за тем, как Кэтрин пытается разрядить обстановку, усаживает их за стол, сжимает руку проходящего мимо Робби. Пока она суетится у плиты, заваривая чай и выкладывая на тарелку бисквиты, Кэл достает из сумки аппаратуру.
– Что это? – Энгес резко выпрямляется на своем стуле.
– Ничего особенного, просто шумопоглотители для микрофонов. Они делают звук чище, особенно когда беседует группа людей.
– Я не давал согласия на запись.
В комнате воцаряется неловкая тишина.
– Хорошо, – говорит Кэл, покосившись на Робби. Он пытается сопоставить реальность с воображаемой картиной: «Интересно, а Энгес вообще рад принимать меня в своем доме?»
– Папа. – Пальцы Робби впиваются в стол. Кэл видит, как белеют его ногти, слышит, как дрожит голос юноши. – Ты же говорил, что мы можем пойти на это.
– Да, помню, говорил. Но если полиция не смогла ничего найти за все эти годы, то какой толк от человека с микрофоном? – Энгес бросает взгляд на Кэла. – Без обид. Я просто думаю, что ты возлагаешь на него слишком большую надежду, Робби. Офицер Колдуэлл проделал тогда огромную, хоть и бесплодную работу. И мне не хочется, чтобы кто-то утверждал иное.
На лице Робби проступает целая гамма эмоций. Дрожь в теле выдает бурю чувств. Такая же волна захлестывает и Кэла – он сочувствует парню.
– Папа, никто и не утверждает… – слова вылетают сквозь стиснутые зубы Робби.
Кэтрин остановилась на полпути к столу с чашками в руках. Ее взгляд мечется между ними.
– Вы правы, – ровным рассудительным тоном говорит пожилому мужчине Кэл, скрыв под маской напускного спокойствия симпатию, которую испытывает к Робби. – Шансов не много. Я убежден, что полиция сделала все возможное, когда шла по горячим следам. Но иногда ход времени ослабляет первичное напряжение, подталкивает людей, которые что-то видели или знают, но побоялись рассказать об этом в прошлом, к откровениям. Отношение и восприятие меняются. И порой нужна лишь новая попытка, сделанная в правильно выбранный момент. Тайны – бремя. Иногда люди хотят, даже ждут, чтобы их расспросили.
В воздухе снова повисает напряженная тишина. Отец и сын смотрят друг на друга. Кэл бросает взгляд на побледневшее лицо Кэтрин и отодвигает стул:
– Давайте я вам помогу.
Когда он снова садится за стол, атмосфера уже слегка разряжается.
Энгес склоняет голову:
– Ладно, валяйте.
– Благодарю вас. – Кэл замечает, что пальцы Робби на кромке стола чуть ослабили хватку.
Его отец все еще красив. Кэл рассматривает Энгеса, пока тот наливает себе чай стесненным, неловким движением рук. Да, он красив. Но некая истрепанность, если не сказать потасканность, в его внешнем виде добавляет ему лет. Энгес выглядит старше своего возраста. У него с женой разница лет в двенадцать-пятнадцать, но Кэтрин кажется совсем молодой в сравнении с ним. Он по-другому проживает горе, не как отчаявшийся Робби, но последствия тем не менее заметны.
Кэл кладет микрофон на стол, а не цепляет петлички к одежде собеседников. Договоренность кажется ненадежной. Энгес вздрагивает при взрыве громкой музыки наверху, в спальне. Уж не протест ли это Шона?
– Я пойду, – говорит Кэтрин, удаляясь из комнаты.
– И как мы будем это делать? – спрашивает Энгес.
– Решать вам, – отвечает Кэл. – Но, может быть, для начала вы расскажете мне вкратце о вашей… о Брайони.
– Что именно?
– Как он выглядела? Чем увлекалась? Как вы познакомились? Что сочтете интересным. Это поможет мне понять, какой она была.
Энгес стискивает чашку длинными пальцами:
– Мы познакомились студентами. Учились в разных институтах, но держались вместе и после окончания учебы проходили солиситорскую практику в Глазго.
Кэл кивает. Ему нужны факты, как можно больше подробностей. И теперь Кэл сожалеет об идее группового интервью. Их натянутый разговор больше смахивает на допрос, далекий от доверительной беседы, на которую так рассчитывал Кэл.
– Каким человеком она была?
Энгес смотрит прямо перед собой, а Кэла поражают его эмоции.
– Она была веселой, – наконец говорит он неожиданно осипшим голосом. – Постоянно смеялась… тогда. Она любила носить туфли на высоченных каблуках и носилась по городу на всякие собрания. Энергия била в ней ключом. Мы жили в Глазго в квартире с высокими потолками и огромными окнами, которые она украшала гирляндами. Она устраивала такие вечеринки, что соседи сходили с ума. – Энгес словно не осознает, где находится.
Робби подается вперед – его глаза широко распахнуты, а рот открыт. Отец не рассказывал ему о Брайони. Кэл понимает это, и его сердце колет от жалости к парню. Кэл вспоминает фотографию Марго, спрятанную матерью среди других в платяном шкафу.
– А потом вы переехали сюда, – продолжает за собеседника Кэл, заставив себя вернуться в настоящее. – Вы переехали до рождения сыновей?
Энгес мотает головой:
– Нет. Шону был уже год. Робби – почти три. Мы решили перевезти их в сельскую местность, где у них было бы больше свободы. – Мужчина смотрит на Кэла дерзко, с вызовом. – Я хотел этого для них. Начать все с нуля.
Кэл записывает последнюю фразу. А в голове мелькает вопрос: «Зачем им вдруг потребовалось начать все с нуля?»
– Но вы продолжали ездить на работу в Глазго?
– И до сих пор езжу.
– Надо же… путь ведь не ближний.
Энгес выпячивает подбородок:
– Я много работаю удаленно, из дома. На работу езжу по факту раз в неделю. Тогда я оставался в Глазго на несколько ночей: уезжал в понедельник и возвращался в четверг.
– Тяжело, наверное, было?
Энгес отпивает глоток чая:
– Я не устаю за рулем.
Это не то, что имел в виду Кэл. Приходится спрашивать прямо:
– Как относилась к этому Брайони?
– Прекрасно. – Энгес ставит чашку на стол с громким стуком. – У нее были мальчики, дом, это красивое место и достаточно денег. Чего еще ей было желать? Что еще я мог для нее сделать?
– Ничего. Послушайте, никто не намекает на то, что вы делали что-то не так. Мне просто хочется представить полную картину ее жизни. Тогда я смогу попытаться выяснить, что с ней случилось.
Энгеса тогда быстро исключили из списка подозреваемых, его алиби подтвердил кто-то из коллег. Краем глаза Кэл видит, что Робби откинулся на спинку стула, замкнулся. Оказывается, Кэтрин снова спустилась вниз и стоит в дверном проеме, слушая разговор.
– Брайони не ощущала себя несчастной по какой-либо причине? Перед гибелью?
Энгес вонзает в него острый взгляд – похоже, пытается сохранить контроль над собой, но его рот уже злобно кривится:
– Брайони не была… создана для материнства. Ей было трудно управляться с мальчиками. – Кэл чувствует, как Энгес взвешивает каждое слово. – Она буквально заставляла себя заниматься детьми. Хотела вернуться на работу.
Кэл вспоминает потерянность Элли после рождения Крисси. Единственное, что, похоже, помогло ей удержаться на плаву, – это ее искусство. Элли выкраивала на него время, пока малышка спала. Или занималась им вечерами, когда Кэл гулял по полям с Крисси в слинге, чтобы дать жене передышку – возможность побыть собой.
– А вы возражали против ее выхода на работу?
– Это было совершенно невозможно. – Энгес пожимает плечами. – Брайони согласилась переехать сюда, чтобы строить нашу жизнь здесь, поэтому ей нужно было с этим смириться.
Кэл думает о красоте и полной изолированности, дикости этого места, лишенного многих благ городской цивилизации. Он понимает, что для Брайони оно, возможно, стало западней.
– Тем не менее, – говорит Кэл, наклоняясь к Энгесу, – иногда мы принимаем решения, о которых позже сожалеем. Человеку свойственно делать ошибки.
Энгес отшатывается от Кэла. Стул с грохотом отъезжает назад.
– Спроси вы у Брайони, она сказала бы вам, что всё в ее жизни было ошибкой. Ей не надо было становиться матерью.
Стол сотрясается от ярости, с которой Энгес отталкивается от него, опрокинув чашку и залив деревянную столешницу чаем. С сердитым возгласом он вылетает из кухни в сад – подальше от всех них.
Кэтрин втягивает воздух носом, бросается вперед, чтобы стянуть скатерть.
Но не разлитый чай занимает ум Кэла. В ужасе он смотрит на Робби, заглядывает в мрачное лицо юноши, который только что услышал, что был для матери нежеланным ребенком.
– Робби, это не… – начинает Кэл.
Но парень мотает головой, отмахивается и, вскочив со стула, делает шаг к двери.
– Я не могу… – бормочет Робби, задыхаясь. Его грудь резко вздымается и опадает. – Мне нужно на пару минут… Все в порядке, я все понимаю.
Все, что может сделать Кэл, – это только кивнуть и попытаться заглушить боль, которая простреливает его грудь в ответ на страдание Робби.
Мысли о том, что ты нежеланный ребенок. Пятно, которое остается на тебе навсегда. Пятно, которое ты никогда не сможешь с себя смыть. Как это страшно! Как мучительно!
Кэл не уверен, что Энгес заметил, что именно он сказал. Но назад слова уже не вернуть.
– Роб, – ласково говорит Кэтрин. – Подожди.
Ее слова выводят Робби из секундного оцепенения. Замотав головой, он выбегает из комнаты в противоположном направлении от отца. Он оставляет Кэла и Кэтрин среди осколков разговора. Магнитофон на столе продолжает работать.
Кэтрин опускается на стул рядом с Кэлом.
– Все пошло не так, как я ожидала, – нетвердым голосом произносит она.
– Я тоже. Мне очень жаль. Я не ожидал, что Энгес не будет расположен к разговору… И не предвидел, что выяснятся моменты, которые Робби будет тяжело услышать. А мог бы и догадаться. – Кэл уже проклинает себя за то, что ввязался в это дело.
Кэтрин сцепляет руки. На ее глаза наворачиваются слезы.
– Робби всегда был очень чувствительным, но в последние годы он словно саморазрушается. Ему бы уехать отсюда, поступить в университет, начать жить своей жизнью, а он никак не решит, чем заняться. Вот почему Энгес согласился на подкаст. Он… мы все надеялись, что это поможет Робби смириться со смертью матери и двигаться дальше.
– Вы очень понимающая женщина, – говорит Кэл, ставя чашку с недопитым чаем в мойку, пока Кэтрин вытирает стол кухонным полотенцем. – Это ведь нелегко – прийти в семью с такой историей. И вы, вероятно, тогда были совсем молодой… Извините, я не хочу вас задеть.
Кэл замолкает – он не уверен, как Кэтрин воспримет его комментарий. Она склоняется над столом, и Кэл замечает в ее глазах отблеск печали, разъедающей ее изнутри. Но печаль быстро сменяет улыбка.
– Все в порядке. Говорите свободно. Да, я была молодой, когда вышла замуж за Энгеса. Ненамного старше, чем Робби сейчас. И я понятия не имела, как вести себя и что делать с двумя маленькими мальчиками, потерявшими свою мать. Мои родители были против этого брака. – Кэтрин сосредотачивает взгляд на Кэле. – Но я влюбилась в Энгеса и была готова на все. Ну что? Покончили с этим вопросом?
Кэл улыбается:
– С вашей помощью.
Кэтрин обводит глазами кухню, бросает полотенце на сушилку:
– Хотите еще чаю на дорожку? Я так и не успела выпить свой.
– Если вам не в тягость.
– Наоборот, я ценю компанию.
Кэл наблюдает за тем, как Кэтрин достает чистые чашки из старого деревянного буфета. Ее каштановые волосы, ниспадающие свободными волнами ниже плеч, поблескивают светлыми прядками. Но натуральными, как думается Кэлу. Одета Кэтрин в джинсы-скинни и джемпер мятного оттенка, ее шею оплетает шелковый шарфик, в ушах сверкают золотые серьги-гвоздики.
Они сидят за столом вдвоем, дом вокруг них затих, от грохота музыки, которую врубил Шон после прихода Кэла, не осталось даже эха. Кэл вновь задумывается о призраках, о том, каково это – идти по стопам другой женщины. Делать то же, что делала она. Спать под ее крышей.
– Трудно жить здесь после того, что случилось?
Кэтрин встречается с ним взглядом – только на миг.
– Я собиралась сказать «нет». Потому что именно так я отвечаю другим людям. Но если начистоту, то да. Поначалу приходилось очень трудно. Мы только в последние несколько лет стали снова пользоваться передней дверью.
– А почему вы не переехали?
– К тому времени, как мы с Энгесом поженились, мальчики уже вернулись сюда. После смерти Брайони они полгода провели у деда с бабкой. Но те вскоре умерли. Так много перемен произошло за короткий период, столько горя пережили ребята.
– Понимаю.
– Нам показалось неправильным вновь срывать их с места, – бормочет почти себе под нос Кэтрин, блуждая взглядом по сторонам. – Хотя, возможно, это было ошибкой. У каждого в деревне есть свое мнение насчет произошедшего. Это чувствуется даже сейчас, когда Энгес заходит в паб. Они смотрят на нас иначе.
Кэл потягивает чай, позволяя теплу окутать себя. За окном прибивает пыль ливень, но вдали виднеется чистое небо, разредившееся после дождя.
– Вы так и не завели своих детей? – Кэтрин моргает, и Кэл ощущает себя вуайеристом. – Простите, еще один бестактный вопрос.
– Вы не первый, кто его задает. – Кэтрин вздыхает, и Кэл снова замечает мимолетную вспышку печали в ее глазах, хотя женщина тут же подавляет ее. – Нет. Энгес хотел. Но мальчики… Это было бы неправильно по отношению к ним. И мы… не стали.
Кэл не знает, что сказать.
– Это очень самоотверженное решение.
Кэтрин отвечает ему со слабой улыбкой:
– Если мальчики обзаведутся семьями, я однажды стану молодой классной бабушкой. Уж этого я не упущу. – Ее взгляд становится серьезным. – Я люблю Робби и Шона как своих детей.
– Я это вижу.
– Энгес сомневается, что вам удастся узнать что-то новое, – говорит Кэтрин.
– А вы как думаете?
– Я не знаю.
На несколько секунд Кэтрин прикрывает глаза и кажется даже моложе.
– Я хочу лишь одного: чтобы мальчики обрели покой. Чтобы мы все его обрели.
– То, что случилось с их матерью, поистине ужасно.
Кэтрин со вздохом поворачивается к окну. Кэл теперь видит лишь ее профиль, на который падает тень.
– Иногда я представляю их играющими в саду, как они потом возвращаются домой, а там… – По щеке Кэтрин стекает слеза. Она резко смахивает ее. – Извините. Просто мне так больно при этой мысли. Я стараюсь не говорить об этом. Как и все в доме.
Кэл думает о боли, изливающейся из Робби, о темных брешах в своей собственной жизни, о невозможности забыть такую потерю. Создать видимость благополучия и двигаться с этим по жизни дальше не получается. Вот почему ребята такие взрывные. И он должен, обязан пролить свет на прошлое. Но это все равно что сдвинуть с места камень. Никогда не знаешь, что или кого ты обнаружишь под ним.
И все же Кэл надеется, что ребята готовы к любому исходу. Хотелось бы, чтобы не стало еще хуже.
Брайони привыкла закупаться в супермаркете в двадцати милях от дома. Она не хотела заглядывать в деревенский магазин. Потому что, оказываясь там, она чувствовала, будто ее оценивают или осуждают. Но сегодня Брайони преодолевает себя, заходит в главный магазин в деревне и сканирует взглядом проходы, нервно сжимая корзинку. Она воображает, что все пялятся на нее, но, оглядевшись по сторонам, Брайони слегка успокаивается: все люди заняты своими покупками.
За исключением пожилого мужчины, которому, как думает Брайони, принадлежит одна из рыболовных лодок у причала. Билл – так вроде бы его зовут. Откуда ей это известно? Билл перехватывает ее взгляд:
– Доброе утро.
– Здравствуйте, – отвечает Брайони, выдавливая улыбку.
– Прекрасный день.
С этими словами Билл протягивает руку к упаковке булочек рядом с ней. Взяв ее, он отходит в сторону.
Брайони с облегчением выдыхает, она осознает, что вцепилась пальцами в ручки корзинки так сильно, что они впились ей в кожу. Надо просто вести себя дружелюбно. Это же так просто. Так почему она все время боится?
Взяв себя в руки, Брайони берет с полки коробку с маленькими кексами, которые так любят Робби и Шон. Внутри упаковки наклейки на рисовой бумаге с героями мультиков. Она угостит ребят кексами за чаем после школы, если они будут вести себя хорошо, – решает Брайони. Возможно, это «подсластит» долгие послеобеденные часы и ранний вечер, омраченный отчаянием: ну когда же Энгес вернется домой и поможет ей? Еще она боится. Потому что сгущающиеся сумерки плохо действуют на нее. Ей кажется, что на нее накатывает что-то вроде безумия.
Толпа в магазине постепенно рассасывается. И Брайони, довольная, бродит по проходам, пока две женщины на кассе коротают время за болтовней. Она не вслушивается в их разговор, а искренне восхищается обилием и разнообразием товаров, которыми забиты все полки и стеллажи магазина. Тут есть и репелленты для отпугивания комаров и мошек, и рыболовные снасти, и книжки-раскраски, и перчатки. Да, этот магазин – настоящий кладезь необходимых вещей. Он наверняка удовлетворяет потребности и прихоти всех покупателей. На втором этаже такое же изобилие скобяных изделий – посуды и хозяйственной утвари.
Наконец Брайони подходит к кассе:
– Доброе утро.
Женщина улыбается, пока сканирует товары, а Брайони пытается побыстрей уложить их в сумку.
– Не спешите, – тихо говорит кассирша. – Я никуда не денусь.
Брайони кривит рот в улыбке, стараясь, чтобы каждое ее движение не выглядело резким и неуклюжим. Мысль о том, что с ней все-таки что-то не так, раздувается внутри, как воздушный шар, и дрейфует в кильватере ее обеспокоенности.
– Вы ведь Брайони, да? А я Мораг. – Женщина указывает на бейджик, прикрепленный к ее кардигану.
Брайони поднимает глаза и кивает, она замечает добрые морщинки у уголков глаз кассирши. Мораг, похоже, лет пятьдесят, она такая же сильная и подтянутая, как большинство жителей деревни, привыкших к физическим нагрузкам и капризам погоды. В каштановых волосах, стянутых на затылке в хвост, проглядывают седые прядки. А вот кожа у Мораг гладкая и нежная – почти как у ребенка. На ее лице нет ни грамма косметики. В том, как Мораг держится, есть что-то успокаивающее, приободряющее. Брайони чувствует, как напряжение в плечах чуть-чуть ослабляется.
– Ваш муж… – говорит Мораг, просканировав пакет с горохом и отдав его Брайони, – он же юрист, я не путаю?
– Да. – Звук собственного голоса кажется чужим, незнакомым Брайони. В Глазго она никогда не была ни молчаливой, ни косноязычной. – Он солиситор.
– А нам как раз очень нужен совет на следующем собрании общины. Новый помещик в Риллгоуэне заблокировал все тропы на холмах.
При упоминании поместья Брайони вскидывает голову. В памяти сразу возникает Дункан, бродящий по вересковым зарослям, его вощеная куртка, раздувающаяся на ветру, и кепка, низко надвинутая на глаза. Брайони вспоминает убежавшего оленя. Она вспоминает то, что ощущала сама, находясь там.
– Энгес занимается налоговыми вопросами, – отвечает она. – Он не занимается земельными спорами.
– Жаль. Я думала, что он по этим вопросам. Но вы не спросите у него все равно? Возможно, нам для начала стоит проконсультироваться с ним. Мы очень надеемся, что до суда дело не дойдет. – Мораг подает Брайони связку бананов, помогает уложить их в набитую сумку. – Может, он нам порекомендует хотя бы кого-нибудь.
Несколько секунд Брайони колеблется, ее мысли скачут, но тело остается неподвижным. Ее губы приоткрылись, и она, должно быть, походит на рыбу, готовую заглотить крючок. Мораг слегка наклоняет голову, сощуривает глаза:
– Если вам неудобно…
– Нет… дело не в этом… – запинается Брайони. – Просто я занималась раньше такими делами. Я по специальности солиситор по коммерческой недвижимости. А работу бросила, когда мы переехали сюда. Возможно, я могла бы вам помочь? Без формальностей, просто советом. Направлю вас в нужное русло.
Почему она это предлагает? Зачем она это делает? Брайони хочется втянуть слова обратно в рот. Она вводит ПИН-код, быстро вынимает карточку из аппарата и убирает ее в кошелек.
Но выражение лица кассирши уже изменилось – оно просияло рекламной улыбкой:
– Вы нам очень поможете. Вам удастся выкроить время? С мальчишками вы, наверное, сбиваетесь с ног.
Брайони не слышит в словах женщины никакого осуждения, только сочувствие. И этой секундной связи – осознания, что тебя понимают и тебе сопереживают, оказывается достаточно, чтобы на глаза навернулись слезы.
– Я найду время, – говорит Брайони, протягивая руку к сумке и слегка выпрямляясь. Она только сейчас почувствовала, какой сгорбленной была. – Я с удовольствием вам помогу.
Брайони говорит это из вежливости. А что еще сказать в такой ситуации? Но когда она оставляет свой телефон, машет Мораг на прощание рукой и хватает сумку с ленты, она понимает: это правда. Она действительно хочет помочь. Это всего лишь малюсенький проблеск света в ее «темном царстве», но она так давно не ощущала себя полезной.
Выйдя из магазина, Брайони позволяет себе оглядеть окрестности. Посмотреть на горизонт, полюбоваться неспокойными волнами за тихой гладью бухты, на берегу которой угнездилась деревня. На короткое мгновенье ландшафт уже не кажется ей чуждым. Однако не успевают надежда и умиротворение проникнуть в сердце, как уже покидают ее. Пока она бредет домой с тяжелой сумкой, разговор с Мораг не выходит из головы.
За ночь Брайони окончательно утрачивает уверенность в себе. Она уже склоняется к мысли о том, что ей не стоит ничего советовать по поводу перегороженных помещиком горных троп. Это же не ее непосредственная специальность. Да и вряд ли сельчане захотят слушать ее рекомендации – Мораг просто была вежливой. А если и захотят, то она всегда может сослаться на нехватку времени.
Ранним утром, когда Брайони собирает ребят в школу, звонит телефон. Она хватает трубку на кухне.
– Брайони, привет, это Мораг из магазина.
– Ой, Мораг, привет!
Она машет мальчишкам рукой, призывая их замолчать. Ребята толкаются на циновке, они вроде бы в хорошем настроении, но Брайони знает: их игра легко может перерасти в ссору и даже в драку. Глядя на них, она чувствует, что уже теряет временный контроль над сыновьями. И ею снова овладевает обычная безнадежность. Брайони делает над собой усилие, чтобы вникнуть в то, что говорит Мораг.
– Собрание общины состоится на следующей неделе в сельском клубе. Я рассказала народу о твоем предложении. Тебе удастся заскочить к нам, хотя бы ненадолго?
Брайони застигли врасплох, она начинает подбирать слова для вежливого отказа, собирается объяснить, что она не тот человек, который им нужен. Но Мораг продолжает тараторить, ее тон такой теплый и льстивый:
– Мы все так тебе благодарны. Вот так живешь и не знаешь, какие талантливые люди есть среди нас. Холмы испокон веков были доступными для всех людей. Такими они должны и оставаться. У меня просто сердце разрывается от того, что творит этот помещик.
В Шотландии нет законов о вторжении на частную территорию, но Брайони хорошо известно, что именно их отсутствием зачастую пользуются злонамеренные собственники земельных участков. Таким образом они манипулируют местными жителями и обманывают их. Они изменяют маршруты троп, возводят ограждения. И простые селяне не могут пользоваться землей так, как они пользовались ею из поколения в поколение. Брайони и самой нравится гулять по этим тропам. Сейчас она уже натренировала ноги и может даже доходить до поместья, пока мальчики в школе.
– Я приду. – Брайони слышит свой голос.
Повесив трубку, она бросается к двери. А там уже – кто бы сомневался – Робби с Шоном задирают друг друга. Распахнув дверь, Брайони выталкивает обоих на улицу.
– Хватит!
Потом хватает свой рюкзак, запихивает в него флягу и телефон, а в последний момент добавляет пару бананов и пакетик с бисквитами, купленными в магазине. Из-за постоянных встреч с Дунканом она уже привыкла брать с собой перекус на двоих.
Брайони выходит на подъездную дорогу, проходит мимо мокрых рододендронов и ускоряет шаг. Ребята вынуждены бежать, чтобы не отстать от матери, а она мечтает ускорить свою жизнь хотя бы на несколько мгновений.
Когда она рассказывает о просьбе Мораг Энгесу, муж бросает на нее скептический взгляд:
– Для чего ты согласилась на это?
Вздутый мешок, который она только что вытащила из мусорного ведра, ослабевает в ее руке. Крошечные осколки яичной скорлупы разлетаются по полу, Брайони чертыхается себе под нос.
– Мораг сказала, что им нужен только юридический совет. Узнать, какие у них есть права.
– Но ты же не адвокат по земельным вопросам, поэтому тебе не следует давать людям никакие советы, которые могут быть восприняты как руководство к действию. Ты это и сама прекрасно понимаешь.
– Но я могу разобраться, что там к чему. – Негодование уже готово выплеснуться наружу. – А чем еще мне занять здесь свой мозг?
Энгес пересекает комнату:
– Извини, я не хотел тебя обидеть. Ты блестяще справишься, уверен. – Он целует Брайони в лоб. – Сельчанам повезло найти человека с таким умом, как у тебя, да еще готового помочь им бесплатно. Вряд ли они потянули бы твой прежний почасовой тариф.
– Спасибо тебе.
Энгес забирает у нее мусорный мешок и связывает ручки:
– Только не бери на себя слишком много. Это все, что я тебя скажу.
Брайони чувствует, как весь ее запал улетучивается. Она так радовалась, что может кому-то помочь. Но в то же время ее терзают сомненья: вдруг муж прав? Вдруг она пытается взять на себя больше, чем в состоянии осилить? Ведь ей действительно придется напрячься – изучить прецедентное право, проверить ситуацию с точки зрения статусного права.
Подняв мешок, Энгес идет к маленькой кладовке для хранения обуви, ставит мешок на коврик и тянется за непромокаемым плащом. Потому что обещанный ливень уже начался, и ему придется пробежаться до мусорных баков. Уже поздно и темно: мальчики только-только заснули, потому что заигрались в коняшек с папой, который в кои-то веки вернулся домой раньше. Внезапно Брайони ощущает себя жутко уставшей и необъяснимо потерянной. Она пытается и не может найти свое место в мире. С какой стати кому-то прислушиваться к ее советам? Она даже свою жизнь не способна наладить и упорядочить.
Брайони подходит к плите, нерешительно помешивает пузырящуюся запеканку.
– Я просто хотела найти применение своим знаниям… хотя бы раз, – бормочет она, поглядывая на мужа, обувающего резиновые сапоги.
– Понимаю, – отвечает Энгес.
Повернув дверную ручку, он выходит за порог под дождь.
Поглядев на часы, Брайони подходит к окну. Она смотрит, не свернула ли уже на подъездную дорогу машина. Как грустно, что это самый значимый ее выход в люди за весь период проживания здесь!
Брайони решила не наряжаться: глупо заявляться расфуфыренной на общинное собрание. Но благодаря легкому макияжу и сережкам она выглядит чуть лучше, чем обычно. Не совсем так, как привыкла выглядеть в последнее время.
Глядя в зеркало, Брайони натягивает свой длинный джемпер поверх джинсов и экспериментирует с улыбкой. Она нервничает, и эта нервозность заметна даже ей. На душе кошки скребут. Но уже слишком поздно включать заднюю передачу. Она сказала Мораг, что придет. Значит, надо идти.
Брайони снова смотрит на часы, а затем – в окно. Энгес знает о собрании, она попросила его приехать домой вовремя. Мальчиков Брайони уже искупала и переодела в пижамы. И сейчас они, прилипнув к дивану, смотрят мультики – гораздо позже, чем обычно им разрешается. Схватив шарф и спустившись по лестнице вниз, Брайони выглядывает в коридор – убедиться, что ребята там, где она их оставила.
Вон они. Шон наконец-то притих и прильнул к Робби, оба сорванца натянули на себя одно из одеял так, что только их сонные глаза и влажные пучки волос торчат наружу. Взгляды ребят прикованы к экрану, они даже не оборачиваются на нее, и Брайони с облегчением выдыхает: хоть на несколько секунд она может расслабиться.
Но облегчение длится недолго. Проходит еще десять минут, а Энгес все не возвращается. Брайони пытается дозвониться до мужа, но связь в горной долине плохая: телефон Энгеса все время переключается на голосовую почту. Брайони ждет на кухне, она уже нервно грызет ногти, всеми силами сопротивляясь желанию закричать из-за несправедливости: ну почему? Почему ее жизнь так зависит от других людей?
На столе лежит папка с распечатанными на принтере документами. Если бы она вышла из дома прямо сейчас, то добралась бы до сельского клуба за четверть часа и опоздала всего на несколько минут. Брайони тянется к ключам, борясь с желанием все бросить как есть и выскочить за дверь. Но она не может оставить детей, даже если Энгес вернется через минуту. Или может?
Они же никуда не денутся. Она уйдет всего на час или около того, а их отец вскоре приедет. Почему бы и нет? Надев куртку и схватив папку, Брайони поворачивается, чтобы сказать ребятам «До свиданья». Но в этот момент подъездную дорогу освещают автомобильные фары, и она отскакивает назад, берет себя в руки. Нет, конечно же, она бы не посмела оставить мальчиков одних.
Брайони не до конца закрывает входную дверь, чтобы свет просочился в щель на крыльцо, и пересекает дорогу под хруст гравия. Ее преследуют звуки мультика. Энгес уже вылезает из машины, когда Брайони подходит к нему.
– Привет… – выдавливает он единственное слово так, будто у него был самый тяжелый день в жизни.
А в груди Брайони закипает гнев, отягченный стрессом из-за опоздания мужа.
– Мне пора на собрание, – говорит она, протягивая руку за ключами.
Муж на секунду замирает.
– Ах да. Посиделки в сельском клубе. Прости. – Он явно забыл об этом. – А где мальчики?
– Смотрят мультфильмы. Уже готовы ко сну. Только нужно рассказать им какую-нибудь историю.
Энгес подносит свои часы к свету. А Брайони уже все равно: «Смотри сколько хочешь! Да. Уже поздно. Дети должны давно лежать в постели, но это твоя вина, не моя…»
Но она сглатывает эти слова, ощущает, как они падают вниз на другие – накопившиеся, но так и не высказанные. Брайони забирает у Энгеса ключи и хлопает дверцей под его короткое «Удачи!». Она даже не глядит, как он подходит к дому, а разворачивает автомобиль и оставляет и мужа, и детей позади.
Припарковавшись на набережной, Брайони втягивает полной грудью соленый воздух. Шагая по тротуару к клубу, она старается успокоиться. Так странно оказаться вне дома в такой поздний час! Она словно нарушает какой-то негласный закон, и от этой мысли ей становится грустно. Нет, даже не так. До смешного очень горько. За последние несколько лет ее жизнь превратилась в ничто. Как такое произошло? Как она это допустила?
Почти все стулья, расставленные полукругом в клубе, заняты. Прижав к груди папку, Брайони слышит свист закрывающейся за ней двери. Она под прицелом нескольких десятков любопытных глаз. Ее мысли вмиг становятся вязкими, руки увлажняются потом, а ноги прирастают к месту. Но тут Мораг подзывает ее к себе.
– Это Брайони, – говорит она собравшимся, поглаживая стул, который уже пододвинула к себе. – Брайони, это Джон, наш председатель. Проходите, садитесь.
Брайони кивает седовласому Джону в клетчатой рубашке и оливковом джемпере с V-образным вырезом. Тот отводит взгляд от какого-то документа в пюпитре с зажимом.
– Ах да. Наш эксперт по земельным вопросам. – Председатель глядит на нее поверх очков. Этот взгляд оценивающий и недружелюбный.
– Не совсем так… Но я кое-что нашла.
Положив папку на выделенный ей стул, Брайони снимает куртку. «Интересно, что им наобещала Мораг?» – проносится в голове. Сев на место, Брайони обводит взглядом участников собрания. Большинство из них – мужчины ее возраста. Она узнает пожилого лодочника, с которым намедни встретилась в магазине, и приветствует его натянутой улыбкой. Под его стулом пристроилась такса в жилетке, сшитой из шотландки. И Брайони очень нравятся ее светлые глазки и заостренная рыжевато-коричневая мордочка.
Среди собравшихся есть несколько мужчин и помоложе. Один из них в костюме, как будто пришел на собрание сразу после работы. А может, так и есть. Вспомнив стаю мамаш-гусынь, встречающихся в кофейне, Брайони невольно задается вопросом: которой из них он принадлежит? Мораг и еще одна пожилая дама – единственные женщины в зале. И Брайони вновь ощущает несправедливость из-за того, что их жизнь определяется мужчинами. Правда, к этому ощущению примешивается облегчение: слава богу, ее ровесниц здесь нет.
– Мы только что закончили обсуждение предыдущего пункта повестки, – говорит Джон. – Попейте чаю, угоститесь бисквитами, что приготовил Билл, а потом мы обратимся к вам за советом.
Пока Брайони пьет чай, собравшиеся обсуждают починку ограждений, которые защищают основную часть деревни от мародерствующих овец. Ей нравится в клубе – здесь тепло, а риторика разговора спокойная и предсказуемая, как на деловой встрече. Не тот хаос, который царит в ее доме.
Взяв бисквит, Брайони откусывает часть десерта. Сладкое лакомство тает во рту. Она вновь обращает внимание на собравшихся. Билл – это тот мужчина-лодочник с таксой. Ее приятель из магазина. Она видела его на пирсе: Билл в любую погоду выходит на своей лодке в море. Забавный выбор для рыболова: таксы же вроде не любят плавать. Теперь, когда Брайони здесь и беспокойство из-за опоздания в клуб развеялось, она осознает, насколько устала, подавляя зевок.
Когда разговор переключается на управление поместьем новым хозяином, Брайони заставляет себя сесть прямо и раскрыть шире слипающиеся глаза: ей надо выглядеть профессионалом.
– Все дорожные указатели по его распоряжению снесли, зато повсюду установили знаки «Эта земля – частное владение». Они даже посадили деревья на наших тропах, – говорит Мораг.
Она поднимает телефон, и Брайони видит несколько снимков, запечатлевших знакомые ей места. Она привыкла гулять там свободно, не переживая о том, куда можно, а куда нельзя идти. Если на пути встречается препятствие, Брайони поступает так же, как олень: перемахивает через него. Возможно, ей не следует вмешиваться. Но мысль о том, что кто-то захотел единолично владеть участком девственной природы, чужда ее пониманию. Совершенно очевидно, что все предпринятые меры нацелены на то, чтобы устрашить сельчан и отбить у них охоту ходить в горы.
Брайони достает из папки документы и начинает объяснять собравшимся их суть через призму прецедентного права:
– Лучше всего в первую очередь вступить в диалог с помещиком или его агентами. Такие вопросы лучше решать неформально.
Брайони ощущает легкий трепет в груди от того, что все внимают каждому произнесенному ею слову. И смотрят на нее с почтением, как на человека, имеющего вес в обществе. «Вот чего мне не хватает, – думает про себя Брайони. – Вот в чем я могу найти смысл».
– А если они не пойдут на уступки? – спрашивает Джон.
– Что ж, в таком случае вы можете предпринять другие меры. Пообщаться с прессой, выбрать своих официальных представителей… Но вы должны понимать, что знания законов и ваших прав вполне достаточно для того, чтобы вернуть все на круги своя.
– Звучит ободряюще, – произносит Джон, как только Брайони заканчивает излагать свои рекомендации. Остальные участники собрания тоже соглашаются с ним. – Вы поможете нам справиться со всем этим?
Брайони смотрит на Мораг, та поднимает руки в знак своей невиновности:
– Я ничего не обещала вам.
– Я не смею ничего советовать, – быстро проговаривает Брайони. Энгес это, конечно, не одобрит, но делать нечего: придется смириться. – Но если вы решите составить письмо, я могла бы проверить его с юридической точки зрения.
Помощь общине. Вот о чем речь. Возможно, это и не работа, но то, чем она хотела бы заниматься. То, что может ее спасти. Чтобы она перестала лезть на стенку от безысходности.
Когда собрание подходит к концу и Брайони помогает составить стулья пирамидой, она чувствует себя почти частью общины. Ей не хочется возвращаться в свой дом, в атмосферу извечного недовольства и напряжения, где гнет ответственности не оставляет места радости.
Брайони прощается с сельчанами, гладит по голове милую таксу и медленно бредет к машине, позволяя ветру раздувать полы своей куртки и подставляя лицо брызгам высоченной приливной волны. Вот она – желанная передышка в карусели повседневных дел и забот, навязанных ей материнством. Хоть ненадолго, но она перестает чувствовать себя белкой в колесе.
Лишь захлопнув дверцу машины, которая заглушает рокот волн, Брайони смекает: а ведь помещик – работодатель Дункана. Возможно, Дункан был одним из тех, кто засаживал тропы деревьями. Она ловит себя на мысли: ее не столько заботит, что скажет Энгес по поводу того, что она ввязалась в эту драку, сколько беспокоит то, что подумает об этом Дункан.
– Буду с вами откровенен. Я подумал, что она их убила.
Хэмиш Главин обитает в полумиле от фермерского дома, в котором жили Брайони с Энгесом. В день гибели Брайони он работал в своем огороде, когда услышал выстрелы. Он первым прибежал на место происшествия и увидел сцену, преследующую его до сих пор.
– В горах частенько стреляют, так что мы привыкли к звукам ружей. Но эти выстрелы раздались в неурочное время и слишком близко. Услышав первый выстрел, я насторожился. Но подумал – померещилось. А потом раздался и второй выстрел. Я продолжил полоть, но все-таки что-то в этом выстреле мне показалось необычным. Мне надо было вернуть Энгесу секатор, и я решил пойти по дороге – глянуть, что там да как. Энгес попросил меня присмотреть за его домом, поэтому я подумал: лишним не будет.
– Энгес попросил вас присмотреть за домом? Вам не показалось это странным?
– Так ведь он сказал мне, что она не справлялась с мальцами. Даже распускала руки. Мы все считали, что с ней что-то не так. С тех пор как они здесь поселились, она ни с кем в деревне не общалась. Тут нелегко и одиноко, если нет друзей. Я тоже слышал, и не раз, как она орала на мальчишек. Думаю, она была не особо счастлива, хотя, возможно, просто такой у нее характер.
То же самое повторили мне и многие другие сельчане. Брайони была другой. Она не влилась в их общину. Вероятно, даже не стремилась к этому. Это навело меня на мысль: а не страдала ли Брайони послеродовой депрессией? После рождения первенца, Робби, она, по словам и родных, и подруг, ушла в себя, замкнулась, отдалилась от всех. Некоторые из ближайших подруг в Глазго узнали о ее переезде в нагорье только за пару дней до отъезда. А потом психологическое состояние Брайони, похоже, продолжило ухудшаться. Когда она перестала выходить с ними на связь, подруги решили, что она всецело поглощена новой жизнью на побережье.
– Что вы увидели, прибежав на выстрел?
– Я увидел ее издалека. Еще с подъездной дороги. Но я и представить себе не мог, что произошло, пока не приблизился. Дверь была распахнута настежь, и она лежала на ступеньке в какой-то темной луже. Я сообразил, что это кровь. Скажу вам искренне – поначалу подумал, что она сделала что-то с детишками. Что она сорвалась. Когда я подошел к ней, она только и повторяла их имена… И эта кровь… Простите…
– Все в порядке, не спешите.
– Я подумал… Господи! Я подумал, что она их убила. Кровь фонтаном хлестала из нее: и стена, и дверь – все забрызгано. Кровищи было так много… и этот запах… Я бросился в дом, позвонил на 999, стал звать ребят, но никто из них не откликнулся. Я поднялся наверх, заглянул в их комнату, снова стал их звать, но в доме было так тихо… Я начал открывать все двери подряд, а сам трясся от страха. Боялся того, что увижу за одной из них… Потом спустился, вышел на крыльцо, постарался зажать ее рану… И все пытался выведать, где дети. Но она уже отключалась и ничего толком сказать не могла.
– Что вы тогда подумали?
– Я не знал, что думать. Я прижимал к ее ране шарф, который нашел в гостиной, но он быстро пропитался кровью. И все вокруг было красным. А скорая ехала очень долго. Они сказали мне потом, что лишь двадцать минут, но я эти минуты никогда не забуду. Я ждал, ждал, ждал, а она слабела на моих глазах, истекая кровью. И только когда прибыли парамедики и спросили меня, где ружье, я сообразил, что его там не было.
– Хэмиш, а вы никого больше не видели? Никто не убегал от дома, когда вы подходили к нему? Может, вам попался кто-нибудь на дороге? Машины не проезжали?
– Нет. Тот, кто это сделал, был призраком. Просто взял и исчез.
Шона сплетает пальцы с пальцами Кэла, пока они стоят и смотрят на долину после крутого восхождения наверх. Вдалеке тучи обволакивают темные и угрожающие холмы Куиллин на острове Скай.
Кэл смотрит на подругу. Ветер путает ее короткие светлые волосы, а глаза Шоны сверкают. Он усмехается в ответ. Как же хорошо, что Шона приехала к нему на выходные. Как здорово, что она сейчас рядом!
Несмотря на то что акты вандализма после его возвращения в деревню не повторялись, Кэла не покидает ощущение, будто все за ним наблюдают и обсуждают. Стоит ему зайти в магазин или в одну из трех местных кофеен, как там воцаряется тишина. Ненадолго, всего на несколько секунд, затем гул голосов возобновляется.
Кэлу было нужно, чтобы кто-то присутствовал рядом – тот, кто точно находится на его стороне.
– Почему ты молчишь? – спрашивает Шона.
Обвив руками ее талию, Кэл притягивает ее к себе.
– Не хочу, чтобы ты уезжала. Боюсь тоски воскресной ночи.
Шона целует его в шею:
– У нас впереди еще одна ночь.
– Знаю. Просто уик-энд пролетел очень быстро.
– Да, слишком быстро, – тон Шоны меняется. Похоже, она тоже думает о работе.
Укрывшись от ветра в тесном кольце каменной пирамиды, они пьют кофе из общего термоса.
– Прости, я и на тебя нагнал тоску.
– Нет, просто иногда бывает тяжело. Работа, на которой ты постоянно сталкиваешься со смертью, накладывает на тебя отпечаток.
– Я никогда не думал об этом в таком ключе.
Откинув волосы назад, Шона заглядывает ему в глаза:
– Тебе никогда не хотелось работать в сфере градостроительства или в бюро путешествий?
– Мне трудно представить себя в другой профессии.
Протянув руку, Шона сжимает его кисть:
– А что ты думаешь о своем новом проекте? Сара, наверное, счастлива?
Кэл вспоминает возглас облегчения своего нетерпеливого продюсера.
– Она очень обрадовалась. Но, по-моему, она думает, что я взмахну волшебной палочкой и поднесу разгадку ей на блюдечке. А я не уверен, что на сей раз расследование будет простым. Такое впечатление, что убийца взялся из ниоткуда и исчез в никуда. Как киллер, подосланный мафией. Возможно, в прошлом Брайони есть что-то такое, что все расставит по местам. Надеюсь, мне удастся найти ответы.
– А ее муж? Он ни при чем?
– Энгес? Возможно, ни при чем. Но существует вероятность, что к этому убийству не причастен ни он, ни кто-либо из местных. Просто Брайони оказалась не в том месте не в тот час. И тогда мы ничего не узнаем.
– Ты все выяснишь. Я знаю, ты распутаешь и это дело. – Наклонившись, Шона целует его.
Он ощущает тепло, разливающееся по их телам, хотя ветер стал еще холоднее.
– Спасибо, что выбралась сюда на выходные. Так рад видеть тебя. Все смотрят на меня так, словно у меня есть тайный план.
– Так и есть, – смеется Шона.
Они собираются в обратный путь по каменистому полю вдоль обнаженного горного кряжа. Кэлу нравится непостоянство здешних туч – они то нависают над их головами сплошным покровом влажной серости, то расходятся в разные стороны, являя их взору клочок голубого неба.
Обратный спуск по склонам дается им с трудом – тропа сложная, а тучи теперь сгустились, затуманив прекрасный вид и заставив их чувствовать себя отрезанными от остального мира.
При спуске по крутому скалистому участку тропы Кэл оглядывается назад – он уверен, что в мглистой дымке кто-то промелькнул. Овца, должно быть, или олень? Нет, ничего. Он сам себя пугает, только и всего.
Они с Шоной прижимаются к стене утеса, пытаясь укрыться от начавшегося дождя, холодные иглы колют лицо.
– Поразительно, как быстро здесь все меняется, – дивится Кэл. Он вспоминает чистое небо на вершине.
– Да. И сельчане здесь выносливые, – говорит Шона, разламывая батончик «Марс» и отдавая половинку Кэлу.
Но стоит ему вонзить зубы в сладкую шоколадно-карамельную массу, как на него снова накатывает странное ощущение: будто над ними кто-то движется, будоража каменистую осыпь. Это действует на нервы.
«Ничего там нет. Расслабься», – повторяет себе Кэл.
– Нам надо спуститься с холма. – Шона собирает все в сумку, не обращая внимания на нервозность Кэла. – Погода лучше не становится.
Кэл обводит настороженным взглядом склон. Никого. Все звуки потухли в удушливом воздухе. Они начинают потихоньку спускаться по тропе и наконец выходят к шеренге деревьев. Здесь Кэлу спокойнее, чем наверху. Он только изумляется своей острой реакции и разыгравшейся мнительности.
Они с Шоной снова начинают болтать, строить планы на вечер и на новую скорую встречу. Им так хорошо вместе, что напряжение Кэла окончательно ослабевает. Деревья тут кажутся дружелюбными, они будто готовы защитить их, не то что холмы, тонущие в черноте. Это разум сыграл с ним злую шутку, подобно тому как заблудившегося грибника заводят в трясину странные огни и дымки. Все, о чем Кэл мечтает сейчас, – это горячий душ, теплый паб и последняя ночь с Шоной.
Но когда они, изнуренные, выходят наконец на дорогу и устремляются к придорожной площадке, на которой оставили автомобиль, Шона поворачивает к нему побледневшее лицо.
Все четыре шины проколоты.
Поутру сумки ждут Шону у двери коттеджа. Дом кажется теперь, когда она упаковала все свои вещи, гораздо более пустым и менее уютным. Кэл провожает Шону в гараж, и они вместе проверяют новые шины – будто ничего и не было. Хотелось бы в это поверить, но царапина на краске напоминает о незримой враждебности.
– В моей страховой компании голову сломают, когда узнают, какая чертовщина здесь происходит, – криво усмехается Шона, и Кэл понимает: ей не дают покоя мысли о неприятном бывшем дружке.
– Я думаю, что это люди Барра, – говорит он, чтобы успокоить подругу. – Или кто-то из местных. Кто-то пытается помешать моему расследованию для подкаста.
– Что ты собираешься делать?
Кэл пожимает плечами:
– А что я могу? Буду теперь смотреть в оба.
– Будь осторожен. – Шона притягивает Кэла к себе и кладет голову ему на плечо.
– Хорошо. Я буду очень скучать по тебе, но сейчас я рад, что ты уезжаешь домой, подальше от всей этой чертовщины, – говорит Кэл, хотя при одной мысли о том, чтобы остаться в странной деревне без нее, он чувствует себя уставшим и опустошенным.
– Возможно, тебе лучше поехать со мной? Здесь может быть опасно.
Кэл сглатывает. Соблазн велик, но стоит ему подумать о Робби, как он приходит в себя: он не может позволить себе уехать. Если кто-то пытается его спровадить, значит, здесь есть тайна, которую он способен раскрыть. Не будь все так серьезно, ему бы не старались навредить.
– Я буду осторожен, обещаю. Робби расстроится, если я сдамся. Я не могу его подвести.
Шона наклоняет к нему лицо:
– Дело ведь не только в Робби, да?
– Ты порой чересчур проницательна.
– Знаю. Клифф то же самое говорит.
– Успокойся. Смотри на вещи проще, не позволяй делу поглотить тебя. Побольше отдыхай.
– И опять я слышу голос Клиффа.
– Что ж, слава богу, что он есть. Передай ему, что я его всецело поддерживаю.
– И не подумаю, – хмыкает Шона.
Кэл провожает взглядом ее автомобиль, пока тот не заворачивает за угол в конце деревни. Едва Шона исчезает из вида, он ощущает себя потерянным. На миг его одолевает желание позвать ее назад, продлить светлую полосу в своей жизни, но Кэл заставляет себя сунуть руки в карманы и старается не обращать внимания на двух женщин, сидящих на ближайшей скамейке. Они исподтишка наблюдают за ним.
Чтобы отвлечься, Кэл устремляется в магазин – купить продукты на несколько дней. Пожилая женщина за кассой откровенно пялится на него, пока Кэл выбирает хлеб, молоко, хлопья и готовую еду. Но это лучше того, когда люди наблюдают за тобой и при этом притворяются, будто им нет до тебя дела. Миниатюрная кассирша, с сединой в волосах, уложенных в шиньон, угнездилась на табурете, как птичка.
Когда Кэл выставляет перед ней свою корзину, женщина окидывает его скорее оценивающим, нежели недружелюбным взглядом:
– Вы ведь он, да?
Она проводит сканером по первому товару, и сигнал громко разносится по пустому магазину.
– Возможно. Я Кэл, – говорит он, испытывая облегчение от того, что хоть кому-то в этой деревне достает смелости смотреть ему в лицо, да еще и завязывать разговор. – Приятно познакомиться с вами…
– Мораг.
Открыв многоразовую сумку для покупок, Кэл начинает складывать в нее продукты.
– Вы тот, кто помогает Робби.
– Да. Точнее, пытаюсь помочь. Вы знаете его семью?
Мораг поводит плечами так, что Кэл сразу же понимает: он сморозил глупость.
– Ну конечно же, знаете. В таком маленьком поселении все друг друга знают, – добавляет он.
Мораг подает ему буханку хлеба:
– Все думают, будто друг друга знают.
– А на самом деле нет?
– Иногда люди видят только то, что хотят видеть. Как в случае с Брайони.
Тон кассирши настораживает Кэла.
– А что они хотят видеть в случае с Брайони?
– Она вела себя не так, как другие люди. Матери у школьных ворот не общались с ней.
– А вы с ней общались?
Мораг пожимает плечами:
– Брайони была не такой уж и плохой, как им хотелось думать. Она просто не освоилась здесь, не нашла свое место, оказалась белой вороной. Из-за этого ее многие клевали. И распускали всякие слухи о ней. Поговаривали, что она сурово обходилась с детьми. Не знаю, может, и так. Для нее переезд сюда стал гораздо большим вызовом, чем для него. – Мораг взмахивает рукой. – Как там его зовут…
– Энгес.
– Да, точно, Энгес.
Мораг вновь сосредотачивает на Кэле свой взгляд, и у него возникает такое чувство, будто она забыла, кто он такой. Ее руки перестают двигаться. Кэл обводит взглядом магазин: может, нужно позвать кого-нибудь на помощь? Но Мораг уже возвращается к жизни.
– Энгес, впрочем, не единственный.
– Не единственный?
Мораг озирается по сторонам и наклоняется к нему ближе, словно собирается поделиться секретом:
– Я видела ее на пляже. Она не знала, что я видела. А мне не хотелось осложнять ей жизнь. Брайони и ее муженьку нужно было время от времени вырываться из дома. Дела житейские. Ну, вы понимаете. Потом все вернулось бы в прежнее русло. И нечего было поднимать вокруг этого шумиху.
– Вы хотите сказать, что видели, как Брайони ссорилась с Энгесом, своим мужем, на пляже?
– Нет-нет-нет. Они могли поругаться и дома, за закрытыми дверями. Только вот как его имя… Что-то меня стала подводить память на имена. Но я сейчас вспомню…
Не понимая, о ком идет речь, Кэл кивает, не желая сбивать Мораг с мыслей. А кассирша продолжает болтать, но уже о другом:
– Ей трудно приходилось с мальчишками. Не то чтобы они были плохими и непослушными. Нет. Они были чудесными, милыми малышами. Просто ей не помешала бы помощь.
– Здесь ведь нет служб по уходу за детьми.
– То-то и оно. Да еще ее муженек пропадал подолгу в городе, якобы на работе. Я даже попросила одну девчушку с фермы помочь Брайони. Она сейчас уж, верно, не молода. А тогда… за деньги кто откажется помочь?
Кэл убирает в пакет последнюю упаковку еды для микроволновки.
– Это очень заботливо с вашей стороны.
Мгновенно просияв, Мораг заверяет:
– Я всегда стараюсь быть внимательной к людям.
Кэл подает ей двадцатифунтовую купюру. Женщина быстро выскребает монеты из ящичка: ее пальцы летают над кассой. Убрав сдачу в карман, Кэл уже собирается поблагодарить кассиршу и забрать свой пакет, как вдруг она заявляет:
– Дункан! Я знала, я была уверена, что вспомню.
– Имя? – застывает Кэл, ожидая подробностей.
– Ага. Вы представляете? А Брайони еще помогала нам разрешить проблему с перекрытыми помещиком тропами. Вдруг она была двойным агентом?
Мораг хихикает, и ее глаза кажутся слегка расфокусированными. В этот момент дверь за женщиной открывается и в магазин влетает более юная версия Мораг – розовощекая и светловолосая. При виде Кэла она с изумлением замирает:
– Мама вам уже прожужжала все уши? Простите. Я выскочила ненадолго, оставила ее присмотреть за кассой. – Молодая женщина понижает голос. – У нее один из этих дней, и я решила, что надежнее будет взять ее сюда с собой. Иногда, правда, она и сама благополучно справляется дома.
– Мы очень мило поболтали. – Кэл улыбается.
Дочь Мораг не улыбается ему в ответ:
– Не принимайте всерьез все, что она мелет. Она иногда бывает чуток не в себе. Так ведь, мама?
Обратив лицо к Кэлу, Мораг закатывает глаза, и ему приходится сдержать улыбку. Он очень хорошо понимает потребность жить в прошлом, когда ты погружаешься в воспоминания и ощущаешь себя в них так же реально, как в настоящем времени.
– Я уже все равно ухожу, – говорит он.
Кэл спешит в коттедж. Оказавшись на месте, он открывает коробку с бумагами, которую ему доставили курьером из Бюро криминальных расследований от Колдуэлла – отставного полицейского, согласившегося побеседовать с ним для подкаста. В коробке находятся четкие копии отчетов и записей, которые этот человек хранил дома и, по его признанию, периодически просматривал в поисках упущенной детали, ключа, способного помочь раскрыть дело Брайони и положить конец мучительной тайне.
Чем дольше Кэл пребывает в деревне, тем больше осознает, что при всей своей внешней идиллии местные живут в напряжении, они будто отравлены неразгаданными событиями прошлого и не могут двигаться дальше. Когда неизвестно, кто убийца, им может оказаться любой. Кэл чувствует это напряжение в беседах, которые ведет с сельчанами. Независимо от того, воспринимает ли собеседник в штыки идею разворошить прошлое и раскрыть преступление или, как Мораг, благодарит за то, что кто-то все-таки решился на это.
Кэл просматривает страницы, ищет упоминание о Дункане, но это имя нигде не фигурирует. Что там говорила Мораг? У них были проблемы с перекрытыми тропами? Что это может быть? Кэл изучает показания в период расследования и наконец находит в одном из протоколов слова, сказанные Энгесом через неделю после гибели жены.
Полицейский спросил его, были ли у Брайони враги. Кто-нибудь, с кем она ссорилась или ругалась.
«Нет. У Брайони не имелось врагов. Она была не такая. Когда мы только переехали сюда, она потерялась, но она бы никогда… Она чувствовала себя с каждым днем все лучше и лучше… Так мне казалось, во всяком случае. Она даже помогала сельскому комитету, давала юридические консультации…»
Кэл ощущает боль и замешательство, поселившиеся на этих страницах. Энгес ничего не понимал. Он хотел найти ответы на вопросы, терзающие его. Он растерялся, погряз в горе, оставшись с двумя маленькими сыновьями на руках. Если бы он знал тогда, что не получит ответы на свои вопросы, смог бы он справиться с этой мыслью?
Неведение – благо в таких случаях. Кэл вспоминает годы, прошедшие после пропажи Марго, и осознает, насколько трудно смириться с тем, что за нее не отомстили. Правосудие не свершилось. Кэла вновь снедает нетерпение. Время идет, а Барр на свободе, наслаждается своей новой жизнью. Проживает годы, которые у него не могут отнять. То же и с Брайони – никто не заплатил за то, что с ней сделали.
По одной из популярных версий, которые муссировали тогда в прессе, Брайони застрелил наемный киллер. А какой еще убийца может исчезнуть бесследно? Такое провернет только опытный профессионал, способный остаться в тени, раствориться. Раньше Кэл согласился бы с этой версией. Но чем дольше он остается в общине, тем менее вероятной она ему представляется. Приезжие выделяются здесь. Кто-нибудь да заметит тебя. Как этот человек добрался сюда, как проник в деревню и выскользнул из нее незаметно? Если только это не были коммандос, захватившие горы? Но это же смешно. Нелепо. Разве нет? Кэл думает, что ответ следует искать в общине. Убийца – тот, кто мог проскочить в дом Брайони незаметно. Один из своих.
Заварив чашку чая, Кэл снова садится за стол. Продолжает копаться в бумагах. Наконец он находит свидетельские показания об общинном собрании. Они длинные и путаные. Во многих перечислены лишь темы, включенные в его повестку. В частности, набор добровольцев для мытья общественных туалетов. Но документ был подшит в дело по какой-то причине. В конце концов Кэл понимает, почему документ оказался здесь. Последним пунктом повестки было обсуждение проблемы, возникшей из-за того, что владелец Риллгоуэна перекрыл сельчанам доступ в горы.
Вот о чем, вероятно, говорила Мораг. Но предприняли ли что-нибудь сельчане? Попытались ли оспорить действия помещика? Порывшись в коробке, Кэл находит нужные ему протоколы на самом дне, под стопкой прочих бумаг. Они представляли наименьший интерес для следствия. Но в одном из протоколов Кэл видит имя, упомянутое Мораг. Вдруг это та самая ниточка, за которую следует потянуть, чтобы распутать клубок?
Не успевает он выйти из коттеджа и запереть дверь, как звонит мобильник. Крисси! Кэл торопится ответить – дочь была так занята в последние дни, что им не удавалось поговорить. У Крисси появились новые друзья, социальная жизнь в колледже теперь очень насыщенная. Дочь наконец ожила, пришла в себя после травли в средней школе во время сдачи выпускных экзаменов. У нее даже появился бойфренд (хотя Крисси предпочитает отмалчиваться, не болтать на эту тему).
– Привет, дорогая! – Кэл переходит дорогу и устремляется по гальке к берегу. Чуть дальше, на зеленом лоскутке травы между морем и дорогой, тусуется компания парней с шестью упаковками пива.
– Пап, как у тебя дела?
Внутренний радар мгновенно срабатывает: что-то не так.
– Что случилось?
– Ах, нет, у меня все нормально. Просто… Ты заходил в твиттер сегодня?
Сердце Кэла сжимается от плохого предчувствия.
– Нет. А что там? Что-то о Барре?
– Мне жаль тебе об этом говорить… Просто не хочется, чтобы ты оставался в неведении… Судя по всему, он вчера женился.
Кэл ощущает нехватку воздуха, а с губ слетает горький смешок. Глаза беспомощно устремляются к морю. Но картинка расплывается и пляшет перед ними. Кэл каждый вечер проверяет соцсети на предмет новостей, но накануне никаких сообщений о Барре не было.
– Что ж… Ладно…
– Думаю, завтра об этом напишут в газетах.
А Марго не суждено было выйти замуж. Еще один этап вычеркнули из ее жизни. Черт возьми! Да этот Барр как будто смеется над ним! Кэл сделал все что мог, чтобы разузнать о его невесте, а теперь жене. Наоми Миддлтон живет в элитном пригороде Манчестера. Она начала переписываться с Барром, когда тот сидел в тюрьме, – в рамках проекта «Друг по переписке». Наоми на десять лет моложе Барра. Она была замужем за богатым бизнесменом, но развелась. Вот откуда, наверное, у нее средства на защиту нового мужа. И что она нашла в Джейсоне Барре? Кэл не понимает.
– Может, он женился и теперь уедет куда-нибудь, – предполагает Крисси.
– Будем надеяться, – выдавливает Кэл.
Они оба знают, что это не так.
– Пожалуй, мне следует предупредить тебя еще кое о чем, – добавляет Крисси. – О фото. Где он кормит ее куском торта.
– Фу, какая мерзость.
– Вот и я о том же. Мне теперь никакой торт в рот не полезет.
Невзирая на отчаяние, Кэл смеется. Он скучал по дочери. Она лучшая часть его жизни. Никому другому не удалось бы то, на что сумела подвигнуть его сейчас Крисси, – разглядеть комичность в мерзости.
– Давай не будем больше о нем, – предлагает Кэл. Ему неприятно, что Барр продолжает занимать их мысли и даже редкий телефонный разговор с дочерью крутится вокруг этого негодяя. – Как ты? Я скучаю по тебе.
– Мне кажется, я могла бы это исправить. Я тебе позвонила не из-за Барра. У меня скоро каникулы, плюс еще неделя для самоподготовки. И я подумала, может, мне приехать в твою деревню, провести это время с тобой?
В груди Кэла пляшет солнце.
– А разве неделя для самоподготовки предназначена не для чтения рекомендованной литературы?
– Книжки можно читать и в Шотландии, насколько я слышала. Это не запрещается местными законами.
– Очень смешно. А что говорит мама? – Кэл понимает, что после развода это принципиальный вопрос. Крисси не должна стать заложницей их разлада с Элли. Тем более она не должна настраивать одного родителя против другого. Но ему отчаянно хочется увидеть дочь.
– Она сказала, что согласна, если ты скажешь «да» и если у тебя найдется для меня место.
Кэл оглядывается на одинокий маленький коттедж и ощущает прилив радости от того, что Крисси будет жить с ним.
– Тогда бери билет на поезд.
– Супер! Спасибо, пап.
– И возьми непромокаемые вещи.
– Непременно.
– Спасибо, что сказала мне о Барре, Крис. Я знаю, нелегко сообщать плохие новости.
– Все нормально, пап. Я не верю тому, что они говорят. И другие люди тоже рано или поздно раскусят их лживость.
Попрощавшись с дочерью, Кэл идет дальше по пляжу. Когда он проходит мимо компании ребят, распивающих пиво, его взгляд падает на одного из подростков. Юнец сидит на краю перевернутой лодки, низко склонив голову. Но вот он вскидывает глаза, смахивает с них сальные волосы, и Кэл узнает в пареньке брата Робби, Шона.
Его взгляд пустой, отсутствующий, как будто парень в отключке. Он явно чем-то накачался. «Интересно, Энгес в курсе, что он творит?» – задумывается Кэл. Кэтрин сказала ему, что у отца более близкие и доверительные отношения именно с Шоном, а не с Робби. Может быть, та дурь, на которую парень подсел, помогает ему удержаться на плаву, в то время как его брат тонет. Но как далек он теперь от того жизнерадостного ребенка, каким его описывали все свидетели в своих показаниях, дивится Кэл.
Он открывает дверь паба; теплый воздух и потрескивание огня немного успокаивают Кэла. Ему нужно сохранить трезвую голову и острый ум – вечером работать над сценарием очередного выпуска подкаста. Подавив соблазн взять кружку пива, Кэл опускается на стул с содовой и ждет рыбный пирог. Со своего места он хорошо видит Шона и еще одного паренька на траве, тычущих друг в друга корягами. Стоит полуприкрыть глаза, и они превратятся в беззаботно играющих мальчишек. Только это иллюзия, как и многое другое в этой деревне.
Энгес не расспрашивает ее о собрании, и отношения между ними натянутые все выходные. Когда им приходится общаться, они неестественно вежливы друг с другом. А в остальное время они предпочитают не пересекаться. Брайони не представляла, что можно чувствовать себя еще более одинокой.
После отъезда Энгеса на работу Брайони думает лишь об одном – о предстоящей встрече в четверг. Она ждет ее с нетерпением. После того как Брайони составила письмо, помещик согласился поговорить с представителями сельского комитета. Мораг с Джоном захотели, чтобы и Брайони пришла.
Она выходит из дома заранее, чтобы успеть добраться до клуба под сильным дождем. Внутри помещения будто бы холоднее, чем на улице, поэтому Брайони прямо в пальто помогает расставить чашки и блюдо для печенья к чаю. Мораг, Джон и Билл с милашкой-таксой – все на месте. К ним присоединилась еще женщина по имени Сью, которой не было на прошлом собрании.
Брайони с Энгесом купили дом у Сью и ее мужа, Кевина. И при случайных встречах Брайони казалось, будто Сью чувствует свою вину. А может быть, ей просто хотелось думать, что Сью чувствует себя виноватой, потому что они с мужем теперь счастливо живут в теплом роскошном новом доме с видом на долину. А Энгес с Брайони, погнавшись за романтичной мечтой об идеальной жизни в старом фермерском доме с историей и самобытным декором, остались в хижине с холодными полами, пятнами от сырости на стенах и протекающими трубами.
«Вот что бывает, когда тебя покидают благоразумие и здравый смысл», – думает Брайони. А именно это случилось с ней, когда они с мужем принимали решение о переезде сюда. Будь она умнее, она бы не пленилась картинкой прибрежной идиллии, а взвесила все тяготы жизни в таком месте, куда можно приезжать лишь туристом.
Но почему же ей сейчас так стыдно и неловко за свою обидчивость? Брайони обводит взглядом уже знакомых ей сельчан. Они не виноваты в том, что она идиотка! Находясь в депрессии, согласилась с планом мужа и теперь не может жить той жизнью, которой желала жить.
Брайони расставляет стулья, ждет в сторонке, пока сельчане обсудят другие насущные вопросы общины: ремонт общественных туалетов, которые убирают и чинят волонтеры; недостаточное количество площадок для местных подростков; планы на проведение «Вечера Бёрнса».
– Брайони, – подзывает ее Мораг, которая разговаривает со Сью. – Я тут подумала, может, тебе нужна няня для детей? Дочке Сью уже шестнадцать, и она могла бы приходить к тебе за небольшую плату, если ты и твой бравый муженек захотите вдруг развлечься вечерком вне дома.
– О, это было бы… – Это было бы чудесно, хотя именно Энгес должен был предложить ей такой вариант. – А вы думаете, она захочет?
– Я попрошу ее заскочить к вам, познакомитесь, – говорит ей Сью, и Брайони чувствует, как ослабляются ее путы. Если у нее появится няня на случай вечерних отлучек, может, она найдет няню и на другое время? Если Энгес остынет и согласится, конечно…
Из раздумий Брайони вырывает внезапный порыв ветра: дверь распахивается, и в клуб заходит мужчина, стряхивая дождь с куртки. Долгожданный помещик. После секундного замешательства сельчане бросаются навстречу гостю, чтобы помочь ему найти свободное место на вешалке для куртки. Они загораживают мужчину от Брайони. И она, как журавль, вытягивает шею, силясь разглядеть его. Но когда мужчина поворачивается и вздергивает подбородок, она ощущает разочарование.
Помещик не соизволил прийти. А прислал своего представителя. Того, с кем Брайони уже должна была поговорить об этом деле при встрече в начале недели, когда они делили между собой термос с кофе в горах. Ее лицо вспыхивает при воспоминании о том, как они сидели на большом плоском камне, попивали кофе и лопали песочное печенье, а его сильная рука уверенно сжимала ее ладонь. Брайони разрывает целый спектр эмоций – разочарование от того, что помещик не явился на встречу лично, возбуждение при виде Дункана и мрачное предчувствие, что он рассердится из-за того, что она все утаила от него.
Дункан обводит взглядом комнату, и его глаза задерживаются на ней. Брайони улыбается, но Дункан изумлен. Его темные брови хмурятся, образовывая складку на переносице. Как странно видеть его здесь, вне привычного лона природы. И как же ее тянет к нему!
– Ах да! – восклицает председатель Джон. Он явно заметил любопытство во взгляде Дункана, который смотрел на Брайони. – Большинство из нас, я полагаю, вас знает. А это Брайони Кэмпбелл, наш юрисконсульт, так сказать.
При этих словах Джон хихикает, но от Брайони не укрывается реакция Дункана: он ощетинивается, поняв, что сельчане юридически подкованы и именно она приложила к этому руку.
Джон делает шаг в ее сторону:
– Брайони, это Дункан Баки, владелец поместья Риллгоуэн.
Брайони уже протянула Дункану руку, но, услышав слова Джона, растерянно опустила ее.
– Помещик? – голос Брайони выдает ее удивление, она в этом не сомневается.
Дункан кивает:
– Да. Рад познакомиться с вами.
Его тон больно жалит. Он этого и добивался.
Ее имя не фигурировало в письме, которое содержало требования сельчан. Джон подписал его от имени комитета. И хотя он переслал Брайони копию по электронной почте, она была слишком погружена в свои заботы, чтобы открыть письмо и прочитать полное имя человека, которому адресовано послание.
Мысли мечутся, голова идет кругом. Брайони пытается вспомнить их беседы. Что он говорил? Он все время ей лгал? Или она просто многое себе надумала? В любом случае она не единственная, кто скрывал правду. Лицо Брайони краснеет, когда она вспоминает, как спрашивала Дункана о помещике и как он уклончиво отвечал ей.
Она думала, что что-то значит для него… Надо было окатить Брайони ушатом холодной воды, чтобы она поняла: Дункан шифровался, скрывал свое истинное лицо. Может, еще и глумился над ней?
Брайони становится дурно, ноги подкашиваются, и она спешит занять свое место в полукруге тесно стоящих стульев.
– Что ж, – говорит Джон, хлопнув себя по коленям. – Вы получили мое письмо и попросили о встрече. Так что, как говорится, вам слово.
– Сюда должен был прийти мой управляющий, но ему нездоровится, – чеканит Дункан, и Брайони видит, как настораживаются сельчане.
– Так вы восстановите доступ к тропе? – Мораг подается вперед.
Брайони уже узнала, что прах недавно почившего мужа Мораг был развеян на тропе.
– Я забочусь о сохранности дикой природы, – отвечает Дункан. – Нет никакой пользы в том, что местные жители бродят по угодьям, в которых обитают олени, шумят и мусорят где попало.
Он никогда не демонстрировал свое раздражение из-за того, что Брайони постоянно бродила по его угодьям и нарушала покой диких зверей.
– Но мы всегда имели доступ к этим землям, – возражает Джон. – И ваш предшественник не вставлял нам палки в колеса.
– Что ж, при всем уважении, это больше не его земля. Она моя.
Пальцы Брайони подрагивают. Ей хочется высказаться, но дать ей слово должен Джон. Она потрясена отношением Дункана. Человек, в котором она видела спасение для себя в своей проклятой жизни, оказался обманщиком.
Джон наконец переводит на нее взгляд.
– Не все так просто, – заявляет Брайони сиплым голосом.
Дункан поворачивает к ней лицо. Этот взгляд… он так ей знаком! Слишком хорошо знаком. «Интересно, остальные в зале замечают, какое воздействие он оказывает на меня?» – мелькает в ее голове.
– Предыдущий землевладелец пользовался общественными средствами для того, чтобы поддерживать порядок троп. Это были деньги, собранные местной общиной, и грантовое финансирование. Поэтому, когда вы перекрываете этот исторический маршрут, вы впустую тратите время и средства. К тому же ваши действия болезненно воспринимаются местными жителями.
Лицо Дункана мрачнеет. Брайони становится его жалко: он здесь один, а перед ним враждебно настроенные люди. Даже дружелюбная такса забилась под стул Билла. Брайони все еще пытается воссоединить человека, которого встречает в затянутых облаками горах, с тем мужчиной, что сидит сейчас перед ней. Она продолжает выступление. И чем дольше она говорит, тем свободнее и легче слетают с ее языка юридические термины. С каждым сказанным словом к ней приливает энергия. Брайони засыпает Дункана юридическими терминами, опутывает грамотно составленными фразами, пугает судебной волокитой, в которой он рискует погрязнуть, если разбирательство разрешится не в его пользу.
Все хранят молчание, хотя Брайони несколько раз делает паузы, чтобы дать возможность присутствующим взять слово и высказать свое мнение. Пара сельчан кивает, поддерживая речь Брайони, но никто не вмешивается, пока она говорит.
В конце выступления Брайони опять делает паузу, и Дункан встречается с ней глазами. Она видит в них вызов – желание дать отпор. Дункан ощущает то, что его предали. Брайони его понимает – ведь она чувствует то же самое. Обида, боль, уязвленность переплетаются с гневом.
– Я могу предложить альтернативный вариант.
– Но нам нужно официальное соглашение, которое оформлено надлежащим образом. Это может обернуться сущим кошмаром. – Брайони понижает голос, пытаясь найти причину, которая, она уверена, кроется в нем.
Альтернатива не устраивает общину: тропа, заблокированная Дунканом, – часть истории этой деревни. Не говоря уже о том, что это место, усеянное россыпью вереска и орхидей, невероятно красиво само по себе. Но дело уже не только в перекрытой тропе. Брайони это осознает. Ее диалог с Дунканом обратился в настоящее состязание.
– Эта тропа имеет особое значение, – говорит она. – Сельчане воспринимают перемену как предательство.
Вокруг нее раздаются одобрительные возгласы.
– Предательство? Вот, значит, как они думают? – кричит Дункан.
Брайони приподнимает подбородок и с вызовом отвечает:
– Да. Предательство.
– Иногда у некоторых поступков и действий имеются веские основания. И хорошо, когда находится место доверию.
– Доверие должно быть обоюдным.
В комнате воцаряется тишина, только сильный дождь барабанит по световым люкам в кухне.
– Хорошо. – Дункан ставит на пол чашку с чаем, к которому почти не притронулся. – Вы изложили вашу позицию очень четко и внятно. Я обсужу ее со своим управляющим, и тогда мы еще раз встретимся. Благодарю за уделенное время.
Встреча прошла не так хорошо и гладко, как все надеялись. После ухода помещика в клубе повисает неловкое молчание. Брайони вновь отступает в сторону. Стыд внутри нее борется с пренебрежением.
Через несколько минут она уходит, попрощавшись с сельчанами. На улице буйствует сильный ветер, а ей только через тридцать минут забирать детей из школы. Шон уже учится в полную смену. Домой идти нет смысла, и Брайони решает прогуляться по берегу.
Она направляется к дальнему концу бухты, где камнями отмечено начало тропы, огибающей мыс. Брайони как-то гуляла там раньше и нашла в замшелых пещерах фуксии: их темно-розовые лепестки резко выделялись на фоне сырых каменных стен и блеклых папоротников.
Натягивая на голову капюшон, Брайони шагает вперед. Под напором ветра она низко склоняет голову и глядит, как ноги перебирают камни. Из-за шума ветра и волн она не слышит его голос. Поэтому, когда Дункан хватает ее за руку и разворачивает к себе, Брайони чуть не падает. Ему приходится поддержать ее, хотя его лицо пышет яростью.
– Почему ты мне не сказала? – кричит он.
– Я понятия не имела, что земля твоя. И ты это знаешь. – По щекам Брайони текут слезы.
Дункан от раздражения фыркает:
– Не смей реветь, черт тебя дери. Я не выношу, когда ты плачешь.
– Я не плачу.
Она резко разворачивается, чтобы спрятаться в убежище мыса, но Дункан следует за ней по пятам. И Брайони осознает, что ей этого хочется.
– Я управляю поместьем так, как могу. И, по-моему, очень неплохо.
Брайони разрывают на части противоречивые чувства к Дункану, она ускоряет шаг, но то и дело поскальзывается на мокрых камнях.
– Тогда позволь людям гулять там, где им хочется. Они имеют на это право. Что тебе мешает?
– Люди. Я не желаю видеть людей.
– Ты же видишься со мной. Каждую неделю, – возражает Брайони, развернувшись лицом к Дункану. – Ты никогда не говорил, что не хочешь видеть там меня.
– Тебя я хочу видеть.
– Почему? Я же тоже человек.
– Это другое. И ты это знаешь.
– Почему другое? Ты не говорил мне, кто ты такой, даже когда я задавала тебе все эти дурацкие вопросы. Чувствую себя полной дурой.
Прилив надвигается на берег, волны с шумом разбиваются о камни, поднимая брызги к небу. Брайони бросает слова жестокому морю, выкрикивает их в его бездонную пучину:
– Я всю жизнь чувствую себя дурой. Объектом для насмешек всех и каждого. Лучше бы меня вообще не было. Лучше бы я умерла!
Ветер подхватывает ее горькие слова и уносит в море.
– Не говори так.
Дункан подходит к ней так близко, преграждает путь брызгам, укрывает Брайони. Она поворачивается к нему спиной, но он снова хватает ее за руку и разворачивает лицом к себе.
Она знает, что сейчас произойдет. Потому что это предопределено. Дункан впивается губами в ее губы. Его поцелуй не спокойный и нежный, а грубый и жгучий – наказание, в котором она так нуждается. И тут же желание пробирает ее с головы до ног. Она хочет его каждой клеточкой тела. И целует в ответ.
Яростные поцелуи, борющиеся губы, сталкивающиеся слова друг друга… Ее пальцы вязнут в его волосах.
Он прижимает ее еще крепче к себе, и в этот момент перед глазами Брайони возникают образы сыновей. Их доверчивые лица… Их дерьмовая мать… Их разрушенные жизни… Они были идеальными детьми, а она все испортила. Она все уничтожила. Лучше бы она умерла. Теперь она это понимает.
Скользнув руками по груди Дункана, Брайони отталкивает его так, что он едва не падает на спину.
– Нет.
Он смотрит на нее ошеломленно:
– Я думал, ты хотела именно этого…
Брайони чувствует, как кривится ее лицо, когда губы говорят ответ:
– Я не могу иметь то, что хочу. Я этого не заслуживаю.
А потом она крепко обхватывает руками свое мокрое тело и пятится от Дункана. Все дальше и дальше. Оказавшись на безопасном расстоянии от этого опасного мужчины, она пускается бежать, рискуя поскользнуться на сырых камнях и вывихнуть лодыжку. Но ее это нисколько не заботит. Лишь домчавшись до клуба, она оглядывается назад. Но берег пуст. Как будто Дункан растворился в воздухе или в море.
К тому времени как Брайони добирается до школы, ее лицо снова сковывает маска. Боль, смятение и ощущение бесполезности – все это уже похоронено глубоко внутри. Шон бросается к ней, и Брайони механически раскрывает руки, чтобы обнять его. Они ждут, когда из-за двери покажется Робби. Затем братья берутся за руки, и Брайони ведет их домой. Она даже умудряется кивнуть одной из гусынь-мамочек, проходя мимо.
– Это не дает мне покоя. Просто наваждение какое-то. За все годы моей службы в полиции только это дело так задело меня за живое. Я и сейчас порой проснусь ночью и думаю, думаю, думаю. Но не вижу в этом деле никакой логики, никакого смысла.
Мы с Дереком Колдуэллом, отставным старшим инспектором сыскной полиции, прогуливаемся по берегу изолированной бухты перед его коттеджем, окрашенным в белый цвет. Приземистый дом, потрепанный неблагоприятными погодными условиями, явно не уступает в выносливости своему хозяину. Зимой его бомбардируют морские брызги, разлетающиеся над камнями. В теплые дни Колдуэлл направляет свою маленькую моторную лодку к небольшому острову в отдалении и рыбачит там в компании тюленей и дельфинов, случайно заплывших в бухту.
– К тому времени как я подъехал, она уже умерла. Медики все еще пытались реанимировать ее. Помню, как все их принадлежности, разбросанные на ступеньках, ватные тампоны и прочее, были в крови. Крови было очень много, она просочилась даже в гравий. Я никогда не забуду эту картину. Ее сосед тоже весь был в крови. Он, похоже, находился в шоке. Лицо было белым как полотно. А сам он без конца повторял: «Где дети? Где дети?» Мне потребовалась минута, чтобы узнать от него, что дети пропали.
– И что первое пришло вам в голову?
– Сначала я подумал, что дети тоже мертвы. И что это дело рук мужа. Потом, не обнаружив никого в доме, я подумал, что это семейные разборки и муж насильно увез куда-то ребят. Но мальчики оказались в саду. Сосед, видимо, был слишком потрясен, поэтому и не догадался поискать их там.
– А что они делали?
– Младший качался на качелях. Как ни в чем не бывало. В непромокаемых сапожках-лягушках. Просто раскачивался и смеялся. А брат присматривал за ним. Они понятия не имели о том, что случилось.
В этом выпуске программы «В поисках справедливости» я беседую с Колдуэллом о первичном следствии по делу, которое по сей день остается неразгаданным ребусом для полиции.
– Как вы думаете, что там произошло?
– В том-то и дело, что я понятия не имею. В большинстве случаев, даже если ты не можешь ничего доказать, у тебя все равно имеется версия. Я заподозрил мужа, но у него оказалось железное алиби: он находился в это время на работе, в клиентском офисе. Мы изучили всю его переписку в поисках доказательств того, что он кому-то заплатил за убийство жены, – ничего. И знаете что? Я до сих пор переживаю, что упустил что-то важное.
Колдуэлл был настолько любезен, что передал мне копии некоторых документов и протоколов по этому делу, чтобы помочь мне в расследовании. На мой взгляд, он слишком строг и придирчив к себе. Расследование оказалось непростым и выматывающим.
– Так что, по вашему мнению, случилось с Брайони?
– Я склонен думать, что ее убили по ошибке. Ни у кого не было мотива ее убивать.
Кэлу приходится сделать большой крюк, чтобы добраться до усадьбы Риллгоуэн. По прямой от деревни до нее рукой подать, но поездка на машине занимает час. В дороге Кэл слушает музыку, стараясь не думать о Барре и его семейном счастье. Хотя плохие мысли закрались в его голову сразу же, как только Кэл покопался в сетях и увидел там массу поздравительных посланий. Он словно окунулся в ужасный кошмар дофеминистской эры. Он не может поверить в то, что подобные люди существуют в таком огромном количестве.
Подъездная аллея к усадьбе длинная и петляющая. Наткнувшись на решетчатое ограждение животноводческой фермы, Кэл сворачивает с главной дороги и оказывается в другом мире – в царстве девственной природы. Когда дорога заснежена, по ней, должно быть, не проехать. Жаль, если человека, к которому он едет, не окажется на месте, – Кэл только зря потратит время. Но Кэл намеренно не созвонился с ним заранее – он не хотел упустить возможность застигнуть его врасплох.
На то, чтобы доехать до усадьбы, у Кэла дополнительно уходит четверть часа. Еще в пути он узрел его среди холмов – угнездившееся над серебристо-серым узким озером поместье. Издалека дом показался ему скромным, но вблизи он выглядит иначе. Усадьба возвысилась над его головой как замок – величественный и впечатляющий. Припарковавшись, Кэл выходит из машины, вытягивает и разминает затекшие ноги, а сам не сводит глаз с мощных каменных стен и башенок.
Вдоль реки, вытекающей из озера, рядком тянутся коттеджи для воскресного отдыха. Из информации на сайте поместья Кэл узнал, что эти домики эксклюзивны и дороги. Там размещаются богатые гости, желающие порыбачить и пострелять. Судя по тем скудным сведениям, что ему удалось выведать у местных жителей, владелец поместья – человек замкнутый. Он держится особняком от всех. По слухам, у него тяжелый характер. Помещик редко бывал в общине, он нанимал людей для уборки, готовки и обслуживания гостей. Поэтому он заслужил определенное лояльное отношение сельчан к себе. Все попытки Кэла посплетничать с местными о помещике вызывали у них не что иное, как презрение. Это же столь типичная для журналистов наклонность – копаться в чужом грязном белье.
Подойдя к роскошной парадной двери, Кэл нажимает на кнопку звонка. Звон колокольчика разносится по дому, но никто не открывает дверь. Кэл вздыхает: интересно, как долго ему придется караулить хозяина? Сделав пару снимков, он решает прогуляться вокруг дома. Но не успевает дойти до угла, как слышит лай. Через секунду перед ним вырастают три спаниеля с заляпанной грязью шерстью.
Собаки виляют хвостами. «Похоже, они дружелюбные», – думает Кэл. Но звуки, которые они издают, устрашающие. Кэл наклоняется, чтобы погладить какого-нибудь спаниеля, и в этот момент слышит, как кто-то громко откашливается. Кэл поднимает глаза. На угрожающе близком расстоянии от него стоит мужчина. И единственное, что видит Кэл, – это ружье. Риск быть покусанным собаками меркнет перед поблескивающим стволом.
При воспоминании о Брайони, которая истекла кровью на пороге дома, на Кэла накатывает страх. К горлу подступает желчь, кровь приливает к лицу, а во рту все пересыхает, когда он пытается заговорить. Какого черта Кэл приехал сюда один? О чем он думал? Перед глазами всплывают спущенные шины, ему чудится скрип металла, на котором ключ выписывает злобную царапину.
Но постепенно его разум проясняется настолько, чтобы увидеть: мужчина держит ружье на локтевом сгибе руки, стволом вниз. Значит, ему не угрожают. Сердцебиение Кэла замедляется, хотя смурное выражение не сходит с лица незнакомца.
– Что вам надо?
– Меня зовут Кэл Ловетт. Я веду расследование для подкаста.
Мужчина стоит слишком далеко, поэтому Кэл не может пожать ему руку. Кэл лишь приветствует его взмахом руки, нервно поглядывая на собак.
Массивная нескладная фигура в вощеной куртке, похоже, не готова к дружелюбным действиям. Кэл сосредотачивается на том, чтобы получше рассмотреть владельца поместья. Его волосы растрепаны, грубое морщинистое лицо обветрено. Кэл с осторожностью смотрит на ружье.
– Тихо! – повышает голос помещик, и собаки разом замолкают. – Это мой дом. Вы должны его покинуть. Я не желаю разговаривать с вами. – Он жестом указывает на припаркованную машину Кэла.
– Это не займет много времени.
– Я сказал нет. – Негостеприимный хозяин разворачивается.
– Вы даже не поинтересовались у меня, о чем подкаст, – быстро говорит Кэл.
Дункан продолжает удаляться:
– Мне незачем это знать.
– Но вы ведь знали Брайони Кэмпбелл?
Услышав это имя, мужчина оступается и оглядывается. Кэл уверен, что заметил на его лице страх, быстро замаскированный равнодушием.
– Вы ее знали?
– Я не имею никакого отношения к этому. У вас нет причин здесь находиться.
Кэл втягивает воздух. Он надеется, что не пожалеет о своих словах:
– Брайони была застрелена. А ружье так и не нашли.
– И при чем тут я?
Кэл смотрит на оружие в руках землевладельца.
– Если вы разыскиваете людей с дробовиками, так я могу направить вас к доброй дюжине таких людей. Мне нет дела до вашего нелепого подкаста и ваших грязных версий. Я попросил вас уйти.
– Если бы вы могли просто…
– Вон отсюда!
Агрессия в его тоне мгновенно убеждает Кэла: он зашел слишком далеко. Хотя этот человек еще не вскинул ружье. Нащупывая в кармане ключи от машины, Кэл отступает:
– Я ухожу. Я живу в коттедже в деревне. Говорю вам это на тот случай, если вы вдруг передумаете.
– Не передумаю.
Дункан смотрит на него из-под кустистых бровей. По спине Кэла пробегает дрожь, хотя, может, это просто шквальный ливень, обрушившийся на них из неожиданно налетевших туч. Первые капли взрывают землю, как ядра. Оказавшись в безопасности, в своем автомобиле, Кэл запирает дверцы и заводит мотор. Он расстроен и выбит из колеи. Отъезжая от поместья, Кэл бросает взгляд на зеркало. Хозяин поместья так и стоит там – с ружьем в руке, под проливным дождем – и провожает журналиста хмурым взглядом.
Он снова ест в пабе. Кэл слишком устал, чтобы готовить. А еще он не хотел оставаться в коттедже один, наедине со своими мыслями. Образ Барра, красующегося в сети, противен Кэлу до тошноты. Но он так же встревожен из-за словесной схватки с Дунканом и теперь должен решить, как преподнести в подкасте вероятный роман Брайони с помещиком. Кэл докопался до фактов, о которых семье убитой, пожалуй, лучше не знать. Да, помещик ничего ему сегодня не выдал, но он и не отрицал того, что был знаком с Брайони.
«Вот чем чреват спонтанный выбор темы подкаста», – угрюмо глядя в кружку с пивом, думает Кэл. Он заказывает карри, а потом достает мобильник и набирает номер своего продюсера, меряя шагами полоску травы между дорогой и пляжем.
– Кэл? Как там на западном побережье? – быстро отвечает на звонок Сара.
– Не знаю, – бурчит он в ответ. – Если честно, тут все немного запутано.
Сара вздыхает:
– Знаю, знаю…
И как ей удается делать так, чтобы он чувствовал себя ребенком? Она же вдвое младше его.
– Я могу чем-то помочь? – интересуется Сара.
– Здесь этическая дилемма.
– А, здорово! Валяй. Ой, извини, не так выразилась.
– Думаю, что у Брайони мог быть роман с местным помещиком. Кое-кто сболтнул, что видел их ссору. Но ее семье, похоже, ничего неизвестно. Я не знаю, хочу ли быть тем, кто им это расскажет. Владелец поместья отказался разговаривать. Более того, велел мне убираться с его земли. Он не очень-то дружелюбен.
– Это важно для дела?
– Он организовывает отдых для любителей порыбачить и пострелять. И он держал ружье, пока мы пытались поговорить.
Сара молчит несколько секунд:
– Что ж, тогда… Я бы подумала, что ответ очевиден.
– Раз ты так считаешь, то да.
– Рада была помочь. К слову сказать, у нас хорошие отзывы. И рейтинги первых выпусков высокие.
– Отлично. Значит, никто не давит.
– О чем ты говоришь? Давление огромное, просто офигенное.
– Сам не знаю, зачем я побеспокоил тебя звонком.
– Звони на здоровье.
Вернувшись в паб, Кэл принимается за еду. Сара права, а его бесит до чертиков, когда она права. Но делать нечего – придется перебороть себя и поделиться своими подозрениями с семьей Брайони. Как бы ему ни хотелось уберечь Робби от негатива, но не его работа – скрывать правду.
Пока Кэл ест, на кухне, за баром, возникает какая-то суматоха. Посетителей в пабе не так уж много: все сидят за столиками, занятые собой. Хозяин паба, Том, устремляется на кухню и, судя по тону голосов, то ли поучает кого-то, то ли препирается с кем-то. С тех пор как Кэл вернулся в деревню, Том один из немногих, если не единственный, кто относится к нему дружелюбно. За грубыми чертами его морщинистого лица прячется природная доброта.
– Вы в порядке? – участливо спрашивает Кэл, когда Том, явно взволнованный, возвращается с кухни.
– Да. Это все Робби. Малость перебрал.
– Помощь нужна?
Том вроде собирается сказать «нет», но тут входная дверь распахивается, и в паб забегает целое семейство. Том кивает Кэлу:
– Попробуйте. Просто посмотрите, успокоился ли он. Ладно?
Кэл проскальзывает за барную стойку и попадает из прокуренного полумрака в ярко освещенную суету кухни.
Робби стоит, прислонившись к дальней стене. Его руку держит повар.
– Меня Том послал, – говорит Кэл, когда повар поднимает на него глаза. – Узнать, могу ли я чем-то помочь.
Робби поворачивается к нему, и Кэл вздрагивает, пораженный тем, как плохо, даже нездорово выглядит парень: широко раскрытые глаза налиты кровью, его кожа липкая, а от тела исходит дурной запах. Прошло всего несколько дней с тех пор, как они виделись, но Робби выглядит гораздо хуже.
– Робби, что происходит? – спрашивает Кэл.
– Я не могу, я не могу. – Парень мотает головой, его длинные волосы колышутся из стороны в сторону. – Я не могу спать. Я все время это вижу. Надо что-то с этим делать.
– Ты был у доктора?
– Нет. Я не люблю врачей. Я им не доверяю.
– Том сказал отвести его наверх, дать проспаться, – говорит Кэлу повар. – Но парень противится.
– Я могу работать! – выкрикивает Робби. – Я не бесполезная тварь!
Повар закатывает глаза и со вздохом возвращается к плите, на которой дымятся и булькают разные кастрюльки, а над ними висят маленькие листочки с заказами.
– Давай поднимемся ненадолго наверх, выпьем чаю, а потом ты вернешься к работе, – предлагает Кэл Робби.
Он аккуратно подхватывает его под руку, ведет к лестнице, не обращая внимания на протесты юноши, и облегченно выдыхает, когда тот наконец сдается.
Когда они добираются до верхней лестничной площадки, Робби начинает плакать, вновь и вновь извиняясь за то, что пришел в паб в таком состоянии и опять все испортил.
– Том меня уволит, – жалуется парень.
– Нет. Он просто хочет, чтобы ты отдохнул, Робби. – Кэл говорит строго, но спокойно. К такому тону он обычно прибегал, когда Крисси в детстве бывала эмоционально перевозбужденной. – Тебе необходим отдых, так что прекращай сопротивляться.
Робби отталкивает его и снова начинает выть. У Кэла уходит еще пять минут на то, чтобы уговорить юношу сесть на кровать, выпить воды, которую он благоразумно прихватил с собой, и наконец прилечь. Этот парень – олицетворение страдания.
– Я просто думаю, было бы лучше, если бы меня здесь вообще не было, – бормочет Робби, не сводя с Кэла влажных глаз.
– Это не так, – возражает Кэл, наклоняясь вперед и сжимая руки Робби. – Ты нужен своей семье. Ты важен для многих людей.
– Нет. Никто во мне не нуждается. И никому до меня дела нет.
Повернувшись на бок, Робби сворачивается в клубочек на односпальной кровати в комнате, похожей на гостевую. У изножья валяется одежда, на полу разбросаны использованные салфетки и бумажные носовые платки.
– Ладно, Робби, – говорит Кэл, когда глаза паренька начинают закрываться, но он силится открыть их снова. – Не борись со сном. Утро вечера мудренее.
– А вы побудете со мной? – хватает Кэла за руку Робби. – Пока я не засну.
– Да. А теперь закрывай глаза.
– Я не знаю, что бы делал, если бы вы не приехали. Спасибо за то, что вы это делаете. Подкаст – я имею в виду. Это единственное…
Кэл тихо выскальзывает из комнаты в коридор, но не уходит, а наблюдает за Робби. Тот проваливается в тяжелое забытье, но несколько раз дергается и просыпается. Ноги Кэла немеют к тому моменту, когда дыхание парня выравнивается. Зайдя на цыпочках в комнату, Кэл накрывает Робби одеялом, а потом тихонько спускается обратно в кухню.
– Он спит, – сообщает Кэл Тому в баре, уже полном людей.
Хозяин паба качает головой:
– Робби всегда был нервным. Да это и неудивительно, учитывая, что произошло. Но сейчас он меня по-настоящему тревожит, понимаете? – Кэл кивает. – Вот. Выпейте пива за счет заведения.
– Спасибо. – Кэл отпивает глоток приятного напитка.
– Я хочу ему помочь, но если так будет продолжаться и дальше… Наверное, мне придется его рассчитать.
Кэл не спит всю ночь. Он не может успокоиться после того, как увидел Робби в таком состоянии. Он понимает: боль парня вскрывает его собственные раны. Но он уже связал себя с ним и настроен довести расследование до конца. Стоит Кэлу закрыть глаза, как шум волн – настойчивый, агрессивный – выдергивает его из полудремы в реальность, в которой он грязнет, утопая в своих мучительных размышлениях. Может быть, он что-то упускает? И как, черт возьми, сказать Робби о связи его матери с помещиком? Эх, если бы правда оказалась менее жестокой…
Уже поздно, но Кэл знает, что Шона иногда подолгу задерживается в лаборатории. Отправив ей сообщение, он отбрасывает покрывало, встает с кровати и подходит к окну. Взгляд скользит по серой береговой линии, освещенной блеклой луной, которая подсвечивает массивные черные скалы на мысе.
Заметив огонек, мерцающий в лодке, Кэл неотрывно смотрит на него. Но от усталости перед глазами все плывет. И вот он уже не уверен – один там огонек или два. Его мысли теперь занимают плоды чьего-то вредительства: проколотые шины, царапина на автомобиле и гниющая рыба на пороге. Все это усугубляет ощущение неприкаянности, которое преследует Кэла с тех пор, как он расстался с Элли.
Он распахивает окно, позволяя холодному ночному воздуху ворваться в комнату. Кэл слегка потряхивает головой, чтобы обуздать свободный поток воображения и прояснить разум. Ему в этом помогает внезапно зазвонивший мобильник. Кэл бросается к нему.
– Похоже, ты тоже заделался полуночником. – Шона явно еще на работе.
Кэл ловит себя на том, что почему-то шепчет в ответ. Хотя в коттедже нет никого, кто мог бы его услышать. Это колдовской час, и он сам взвинтил себе нервы, размышляя о странных событиях.
– Не могу заснуть. Здесь не так весело без тебя.
– Я бы все отдала, чтобы быть сейчас рядом с тобой. – В голосе Шоны чувствуется тревожность – не только из-за усталости, но и из-за той работы, которую она делает: из-за ужасов прошлого, которые она помогает раскрыть.
– Хочешь, поболтаем об этом? Ты все еще в лаборатории?
– Да. Отослала Клиффа домой. Мне просто надо было кое-что доделать, но это было… – Пауза в разговоре подсказывает Кэлу, что Шона смотрит на часы. – Черт. Три часа назад.
– Ты ела?
– Шоколадки «Кит-Кат» считаются?
– Шона! Нет, шоколадки «Кит-Кат» не считаются.
– Даже если их было четыре?
– Даже четыре.
– Правда? Проклятие. Ну уж ланч точно со счетов не спишешь.
Юмор Шоны согревает Кэла, хотя он все еще стоит, дрожа всем телом, в одних трусах в холодной спальне в милях от нее.
– Ты должна пообещать мне, что, как только мы закончим разговор, ты поедешь домой, поешь что-то и ляжешь спать.
– Обещаю.
– Я беспокоюсь за тебя.
– Знаю. Но лучше, если я не буду говорить пока об этом. А то у меня голова пойдет кругом. Мне просто нужно еще немножко побыть ученым-исследователем с микроскопом, а не с камерой с широким объективом.
– Понимаю.
– Ты не сказал, почему тебе не спится.
Кэл вздыхает:
– Из-за Робби.
– А что с ним?
– Что-то не так. Я понимаю, что говорю глупость. У него мать застрелили. Но… он словно катится по наклонной. Он сейчас находится в более плачевном состоянии, чем тогда, когда мы познакомились с ним.
– Правда? Это очень плохо.
– Каждый раз, когда я вижу Робби, он то ли пьян, то ли под чем-то. Выглядит таким жалким, бледным и изможденным, что я думаю: он сейчас упадет и уже больше не встанет. Но при этом он очень перевозбужден.
– Думаешь, он на чем-то сидит?
– Возможно. И говорит очень странные вещи о том, что никому не нужен.
– Это нехорошо.
– Мне кажется, я знаю, что должен сделать. Но мне не хочется идти на этот шаг.
– Поговорить с его родителями?
– Да. Я предам его доверие, но я несу ответственность за это. Кажется, будто я влез и все только испортил.
– Робби сам попросил тебя расследовать это дело. Он пришел к тебе, а не ты.
– Знаю. Просто не могу понять, почему он так быстро сломался. Парень разрушается на глазах. Ему же прекрасно известно, что расследование займет время. Но хуже всего то, что я сегодня узнал: его мать, возможно, состояла в отношениях с другим мужчиной.
– Черт.
– То-то и оно. И мне придется им об этом сказать.
– Ты справишься. Ты найдешь способ.
Кэл прижимает телефон к уху и закрывает глаза, воображая, будто Шона рядом.
– Тебя еще что-то мучает, да?
Слова Кэла падают в темноту:
– Поможет ли это? Даже если я найду ответы, поможет ли это Робби? Поможет ли это мне?
– Значит, речь не только о Робби и о его семье?
Кэл пытается рассмеяться, но голос его дрожит:
– Иногда я ощущаю себя заезженной пластинкой.
– Ты слишком требователен к себе.
– Меня это пугает. Я думаю об ответах для себя и для Робби. Он ставит на карту практически все, и я вижу, как плохо это сказывается на нем. Я потратил всю жизнь в попытке добиться справедливого возмездия за Марго. Но разве для меня что-то изменится? Даже если Барра накажут, обрету ли я покой в душе? Не знаю, что от меня останется, если все это продолжится. Я не знаю, как быть.
Голос Шоны теплый, успокаивающий, и Кэл ловит каждое ее слово.
– Тебе просто надо двигаться вперед, шаг за шагом. Всему свое время. Наступит момент, когда ты сможешь жить по-новому. У тебя все получится.
– Ты права. Понимаю, что права. Не знаю, что бы я делал без тебя сейчас.
– Я всегда с тобой.
Кэлу кажется, что Шона хочет зевнуть.
– Хватит оказывать мне психологическую помощь. Ты прямо сейчас отправишься домой и ляжешь спать, – говорит он. – Уже поздно. Слишком поздно, чтобы торчать в лаборатории.
– Ты справишься?
– Я уже в норме. Ты помогла. Завтра поговорю с семьей о Робби и начну отсчет нового времени. Шаг за шагом. Ради нас обоих.
– Хорошо. Ты прав. На сегодня хватит. Никуда работа не денется до утра. Даже если я проведу экспертизу быстрее, я не смогу избавить родных жертвы от боли. Это не поможет. Так что ты тоже провел для меня психологическую консультацию.
– Мы с тобой друг друга стоим.
Шона хихикает:
– Я бы не спешила с такими выводами.
– Шона, – не сдерживается Кэл, – я люблю тебя.
Довольно долгая пауза заставляет его подумать: «Облом». Но как только Шона отвечает, он слышит в ее голосе улыбку:
– Я тоже тебя люблю.
После разговора Кэл еще долго смотрит на далекий огонек на воде, прислушивается к волшебному шепоту волн и не замечает, как ему холодно. Когда Кэл вновь ложится в постель, он натягивает одеяло на голову и горячим дыханием согревает конечности. А через несколько секунд засыпает.
Руки Брайони по локоть в мойке, она пытается хоть немного прибраться до прихода мужа. Она улавливает гул мотора, но решает, что ошиблась. Грудь все еще стесняет боль после ссоры с Дунканом на берегу. «Должно быть, это заблудившиеся туристы разворачиваются в обратную сторону или останавливаются, чтобы сфотографироваться на фоне прекрасного вида», – думает она. Но звук мотора становится громче – машина приближается к их дому. Стянув резиновые перчатки и бросив их на рабочий стол, Брайони проходит в гостиную и видит в окне знакомый автомобиль. Из машины выходит муж. Ее сердце екает в легкой тревоге: почему он вернулся домой так рано?
Но тут Энгес наклоняется и достает с заднего сиденья букет цветов и полиэтиленовый пакет. Муж выглядит довольным. Брайони наблюдает, как он обводит взглядом горизонт, упивается красотой окрестностей. Брайони проходит в кухню и выглядывает в окно, на задний двор: проверяет, не угодили ли мальчики в передрягу. Они гоняются друг за другом, играя в какую-то свою игру.
Через несколько секунд Энгес открывает переднюю дверь и проходит по коридору. Вытирая руки кухонным полотенцем, Брайони подавляет чувство вины и надевает на лицо радостную маску. Муж улыбается во весь рот.
– Это тебе. – Он вручает ей цветы, обнимает и целует в щеку.
На мгновение они превращаются в прежних Энгеса и Брайони.
От удивления Брайони отстраняется:
– Чем я заслужила букет?
«Неужели он знает?»
– Не ты, – отвечает Энгес, и ее опасения исчезают. – Угадай, кого сделали партнером?
– Что? Правда? Но…
Брайони никогда еще не видела Энгеса таким счастливым. И ощущает неожиданный прилив радости.
– Ух ты! Мои поздравления!
– Заслуженные! Я самый молодой партнер из всех, что у них были. – Муж целует ее в голову. – Где там наши мальчики? Я привез им подарок.
Сияя от радости, Энгес проходит по кухне к задней двери, чтобы дать Брайони время попытаться осознать, что это значит. Задержки на работе, ужины с партнерами, выпивки с клиентами и важные встречи. Это объясняет, почему он так часто приезжал домой поздно. Он стремился подняться на новую ступень карьерной лестницы. Брайони его понимает. Но в то же время чувствует себя обделенной – женой, с которой не считается муж. Энгес хранил все в секрете от нее и даже не посоветовался, хотя это решение должно обсуждаться в семье. Все эти бесконечные часы, проведенные на работе, ежедневные переработки и переутомление. Ради чего? Ради его личного успеха? Муж ловко обвел ее вокруг пальца. Хотя… денег теперь будет больше. Гораздо больше. Возможно, это и ей откроет новые перспективы. Может, она станет свободнее и сумеет заново построить свою собственную карьеру?
На улице ребята уже подбежали к отцу. Энгес достает из пакета игрушечные самосвал и экскаватор. Брайони слышит восторженные возгласы детей. Шон подпрыгивает от радости, чуть ли не приплясывает, тянет Энгеса за рукав. Наблюдая за ними, Брайони испытывает противоречивые эмоции.
– Ты уже начала готовить? – На пороге задней двери возникает муж с сияющим лицом.
– Ох, нет, пока еще нет. Я только-только…
– Прекрасно! Я пообещал ребятам рыбу с картофельными чипсами. – Энгес отворачивается от нее, не дожидаясь ответа. – Вперед, мальчики, за рыбешкой с картошкой!
– Кыбешка с рартошкой, папа, я люблю кыбешку с рартошкой. – Шон бросается к ним, крича так громко, что его, должно быть, слышит вся деревня. Это так подействовал на него приезд отца с подарками. Мальчик возбужден и воодушевлен.
Брайони переводит взгляд на Робби. Тот замер с осторожной улыбкой на лице и ждет – хочет увидеть реакцию матери. Она быстро меняет задумчивое выражение лица на радостное. Подавляет вопросы, которые вертятся в голове.
– Мы можем съесть их на пляже? Можем? – теребит отца за руку Робби.
– Конечно! – Энгес поднимает сына и подбрасывает его в воздухе.
Вот чего ей хочется, думает Брайони. Вот чего ей хотелось всегда: чтобы Энгес возвращался домой рано и участвовал в жизни семьи. Как полноправный член семьи и ее партнер. Увы, ирония в том, что ей самой партнерство не светит. Нигде. Ее удел – сидеть дома, следить за порядком, воспитывать детей, поддерживать мужа, все организовывать и улаживать. И, даже выйдя на работу, она вряд ли добьется того, чего достиг Энгес. Женщины партнерами в компании или в бизнесе становятся нечасто. Брайони знает немного таких примеров. И эти женщины либо не замужем, либо имеют мужей или бойфрендов, готовых минимизировать их нагрузку дома. Получается, что деловое партнерство только утяжелит ее бремя. Эта мысль шокирует Брайони, она отмахивается от нее, решив не заморачиваться и побыть позитивной хотя бы сейчас.
Брайони позволяет себе поддаться всеобщему воодушевлению, она усаживает мальчиков в машину, возвращается бегом в дом, чтобы захватить перчатки и шарфы – вдруг на пляже будет прохладно. Энгес предлагает поехать к пещере, где вода чистая, как стекло. Там можно разглядеть морских ежей, облепивших камни.
Потом Брайони ждет у машины, пока муж с сыновьями сходят в магазин. Шон хочет сам выбрать «кыбешку», а Робби озабочен тем, остаются ли у жареной рыбы глаза. У Брайони не хватило бы на это терпения. Скрестив руки на груди, она смотрит на море. Сегодня вечером оно не выглядит добродушно. Стальные волны – холодные и суровые – с яростью падают на берег. Брайони вспоминает Дункана, и ее взгляд устремляется к скалам.
– Брай! – Услышав свое имя, она резко разворачивается. И на секунду – только на секунду – жизнь поворачивается вспять: Энгес снова молод и красив и смотрит на нее так, как смотрел когда-то. – Что тебе взять?
Опустив руки, Брайони передразнивает Шона:
– Кыбешку и рартошку!
Энгес заливается смехом и, махнув ей рукой, скрывается в магазине. Брайони наблюдает за ними – за тремя своими мальчиками. У всех взъерошенные светлые волосы. Разве что у Робби они чуть темней, чем у Шона и Энгеса. Момент удовлетворения от жизни. Это то, что ощущают и другие люди? Всегда? Каждый день? Или хотя бы часть дня?
Они пересекают мыс, подъезжают к песчаному пляжу. Ребятам не терпится поесть, и Брайони отводит их в безветренное место между валунами, открывает сальные пакеты и показывает, как удержать их коленками, чтобы они не упали.
– Вот мой пакет, мамочка, – горделиво заявляет Шон. – Я выбрал эти чипсы.
– Правда? – откликается Брайони. – Какой ты у нас умный.
– Если хочешь, попробуй мои, мама, – протягивает ей свой пакет Робби. Лицо мальчика очень серьезное.
Брайони уже собирается отказаться, но бросает взгляд на сына – повзрослевшего и такого доброго мальчика. Она чувствует прилив огромной, безграничной любви, какой не ощущала прежде.
– Спасибо, – говорит она, угощаясь.
Робби смотрит на мать так, словно наступило Рождество и она хочет накричать на него, потому что на некоторых детей матери постоянно кричат. Он хотел бы принимать это как должное, но не может.
Чтобы скрыть слезы, навернувшиеся на глаза, Брайони переводит взгляд на мужа. Энгес идет к ним по пляжу с полной охапкой поленьев; его волосы теребит ветер.
– Давайте разведем костер!
Выложив из камней круг, он ставит небольшие щепки пирамидкой. Смяв какую-то дешевую газету, Брайони подает ее мужу. Несколько раз огонь затухает, но Энгес терпеливо разводит его заново. Наконец поленья разгораются ярким пламенем, от чего весь остальной пляж кажется темнее. Сумерки сгущаются, жирные мордашки и светлые глаза ребят поблескивают в огненных всполохах.
– Мне нравится «день движения по службе»! – внезапно восклицает Шон, наклонившись вперед, и тут же смеется – над самим собой.
Робби хихикает возле брата:
– Мне тоже!
– И мне нравится день продвижения по службе, – тихо говорит Энгес жене, придвинувшись к ней так, что их лица оказываются совсем рядом. Брайони ждет, пока Энгес пристально смотрит на нее. Она не уверена, что муж в выражении ее лица найдет то, что ищет. Или же он поймет, чего ей не хватает и будет не хватать всегда.
– Ты молодец, – прильнув к Энгесу, Брайони пробует на вкус перемирие, воцарившееся между ними. И… ощущает себя гостьей в чужой стране.
А ведь и надо было лишь привнести новизну в их рутинную жизнь. Они не отдыхали в прошлом году, никуда не выезжали из дома, каждый занимался своими делами. Сейчас Брайони понимает, что это была ошибка.
Они лишили себя шанса узнать друг друга получше в другой среде, а сыновей – узнать и попробовать что-то новое. За эту кратковременную поездку на пляж Брайони отдохнула больше, чем за все лето.
«Возможно, – думает Брайони, макая чипсы в лужицу кетчупа и наблюдая, как резвятся на берегу сыновья, – повышение Энгеса пойдет и мне во благо». Они смогут взять няню для мальчиков. И она наконец устроится на работу, хотя бы на полставки, пока сыновья не подрастут.
Ослепительно-яркая полоса возможностей мелькает перед Брайони.
– Я разговаривала сегодня с кассиршей из магазина, – начинает она. – Мораг сказала, что мы могли бы попросить одну из местных девушек посидеть с детьми, чтобы у нас была возможность выбираться куда-нибудь вечерами.
При этих словах Брайони смущается. Будто она просит мужа о свидании, а в ответ ожидает услышать его отказ.
Энгес ухмыляется:
– Мне нравится эта идея.
– Мораг порекомендовала девушку с фермы. Ей шестнадцать или семнадцать лет. Она дочка Сью и Кевина. А они обязаны нам. Ведь мы купили у них дом без утепления и изоляции.
– У меня тоже возникла такая идея. – Энгес толкает жену в бок. – Я понимаю, что ты чувствовала себя несчастной в последнее время.
Брайони сглатывает, она не в силах высказать, как много значат для нее слова Энгеса. Ведь в них кроется забота о ней.
– Правда?
Может, они снова на одной волне?
– Да. Только давай поговорим об этом, когда мальчики лягут спать.
Наклонившись, Энгес целует ее. Его губы жирные и солоноватые, как море рядом с ними. Впервые за долгое время Брайони расслабляется, растворяется в поцелуе с мужем. В отблесках костра и в шорохе волн, накатывающих на берег, этот поцелуй кажется ей волшебным.
– Фу! – Шон и Робби обежали пляж и смотрят на своих обычно воюющих родителей со смешанным чувством отвращения и радости. – Фу, фу, фу!
Ребята хохочут и разбегаются в разные стороны. Брайони, скрутив газетную страницу в шарик, подает его мужу, и тот пускается за сыновьями по песку к морю. Довольные мальчишки визжат, увертываясь от отца. Затем их восторг сменяется истерикой. Энгес загребает сыновей под мышку и раскачивает над холодной водой, угрожая бросить их в море. Но потом опускает ребят на песок. Брайони не сводит с них глаз. Все трое падают, хохочут. Шон и Робби забираются на отца. Брайони направляется к ним. Ей жалко обрывать их веселье:
– Давайте собираться, вам пора спать. Энгес! Ты весь промок.
Муж гасит костер, и они устремляются к машине в сгущающейся тьме. Оба мальчика уже вялые, их глаза слипаются. По дороге домой они засыпают, и Брайони посматривает на сыновей в зеркало: ее поражают их пылающие, счастливые лица. Зайдя домой, они с Энгесом переносят мальчиков на кровати, снимают с них обувь и одежду, накрывают одеялами. Утром их постель будет полна песка.
Перед тем как выйти из детской спальни, Брайони замирает на пару секунд. Она бросает на ребят еще один взгляд. Их длинные ресницы слегка подрагивают. Она никогда не замечала такие детали. А сегодня вечером словно какой-то незримый фокусник разукрасил ее мир более яркими красками. Глядя на сыновей, Брайони дает им беззвучное обещание: когда она снова начнет работать, она обязательно разберется в себе и справится со всеми своими проблемами. Она станет матерью, которая придется им по сердцу. Спокойной и удовлетворенной жизнью матерью. Она может это сделать. Стать лучше. И она станет. И не будет вымещать на детях злость и досаду, ведь она обретет свое пространство, работу и вернет значимость в собственных глазах.
Ее мальчики получат любовь и заботу – они это заслуживают. Они станут счастливой семьей в счастливом доме. Она, Брайони, сделает это для них!
Когда Брайони спускается вниз, то видит, что Энгес уже откупорил бутылку вина и разжег камин. Холодная гостиная стала теплой, и теперь в бликах пламени она выглядит уютной и привлекательной, а не сырой и мрачной. Брайони ценит эту иллюзию, она постарается ее сохранить.
Она берет в руки бокал. Рубиновая жидкость темнее крови.
– За тебя! – Ее тост короткий, но искренний. Они отпивают вино, и Брайони спокойно выдерживает взгляд мужа.
– Так, расскажи мне про свою идею, – начинает она. – Сдается мне, она совпадает с моей.
Энгес приподнимает бровь:
– Великие умы…
– Вот именно.
– Что ж, послушай. – Лицо мужа становится серьезным. Он берет ее за руку. – Я знаю, тебе приходится нелегко с тех пор, как мы сюда переехали. Твоя жизнь изменилась гораздо сильней, чем моя.
Внутреннее сопротивление, к которому Брайони уже привыкла, ослабевает. Полено в камине громко потрескивает, отправляя в дымоход искры.
– Теперь, когда мой заработок станет намного выше, у нас появятся дополнительные средства. И при правильном планировании бюджета, я думаю, мы сможем сделать пристройку.
Брайони уже настроилась сказать: «Да, я хотела бы нанять няню». Поэтому она даже не понимает значение слов, которые слышит.
– Пристройку? – Она все еще улыбается, дрейфуя на волне близости, вновь возникшей между ними в этот вечер. – Что ты имеешь в виду?
Энгес ослепляет ее самодовольной улыбкой. И Брайони чувствует, что волна вот-вот разобьется о берег. Разочарование вытеснит из ее сердца счастье.
– Мы можем пристроить к дому флигель. Поставить там две кровати, может быть, даже три. Получится идеальная зона для сна и завтрака. Начнем сдавать ее приезжим. Теперь, когда мальчики ходят в школу и у тебя появилось свободное время, ты сможешь заняться этим бизнесом.
У Брайони отвисает челюсть. Это совсем не то, о чем она думала. Еще больше готовки? Еще больше стирки? Еще больше людей, о которых ей надо будет заботиться? Брайони шокирована. С губ слетает горький смешок:
– Ты пошутил?
Энгес хмурится:
– Нет. Я думал, ты с радостью возьмешься за это.
– С какой стати я должна радоваться? Я хочу работать, но я ни разу не обмолвилась о том, что мечтаю перестилать за чужими людьми постели и потеть у плиты, чтобы накормить их завтраком.
Ее голос дрожит, как у ребенка, собирающегося заплакать. Она думает, что Энгес обратит внимание на ее слова, но муж продолжает ее убеждать с маниакальным упорством:
– Это станет твоим делом. Тем делом, которым ты сможешь гордиться. Я знаю, как важна для тебя независимость.
Брайони мотает головой, чтобы не слышать эти слова. Потому что они, как назойливые мухи, раздражают ее мозг своим жужжанием.
– А ты каких слов от меня ждала? – Энгес откидывается на спинку дивана. Тон мужа выдает обиду на то, что его великолепную идею не встретили с воодушевлением.
– Я думала, ты скажешь, что мы можем взять няню.
– Няню? Для мальчиков?
– Да, для мальчиков. Для кого еще? – Брайони хочется биться головой о стену. Для кого еще, черт возьми, нужна няня?
– Но… это не то, чего мы хотели. Это не то, ради чего мы переехали сюда. Ради чего я так много работаю? Ради того, чтобы какая-то чужая тетя заботилась о наших детях?
Брайони чувствует, как улетучивается весь ее позитивный настрой. Маленькие проблески удовлетворенности своей жизнью гаснут, уступая место мрачной безысходности.
– Энгес, – она старается быть терпеливой, гладит мужа по руке, но голос срывается на крик: – Я не желаю заправлять постели и готовить завтраки. Я хочу быть юристом. Я юрист.
– Ты была юристом, – возражает муж, – но…
– Я им и остаюсь. Эта работа, которую я делаю для общины… Она заставила меня вспомнить, как сильно мне нравилось быть юристом.
– Написать пару писем не значит быть юристом, – говорит Энгес. – Ну же, Брайони, будь реалисткой. Мы выбрали эту жизнь. Нам пришлось пойти на кое-какие жертвы.
– Я не выбирала такую жизнь. Я не хотела терять работу навсегда.
– Тогда тебе следовало сказать об этом до того, как мы уехали из Глазго. Теперь уже слишком поздно. – Откинув одеяло с колен, Энгес резко встает.
Муж так резко ставит бокал на кофейный столик, что Брайони кажется – фужер сейчас разобьется. Но бокал умудряется уцелеть, только расплескавшееся вино расплывается по дереву красными кляксами.
Брайони наблюдает, как жидкость затекает в щели. Потом вскидывает глаза на мужа. А он… он смотрит на нее с таким презрением, что у нее перехватывает дыхание. Воображение тут же переносит ее на поляну в лесу, к Дункану, к их урокам стрельбы и ощущению силы, испытанному тогда. А теперь она слабая и беспомощная.
– Почему ты все разрушаешь? – шипит Энгес над ее головой, проводя рукой по волосам так, словно Брайони сводит его с ума.
Брайони пытается подняться, она хочет уйти из гостиной, но муж толкает ее обратно на диван. От страха и дурного предчувствия она теряет дар речи.
– Погоди. О боже, Брайони. Мне так жаль. Мы должны договорить. Сегодняшний день стал для меня знаменательным. И я думал, что ты одобришь мою идею. Но ты, похоже, продолжаешь думать только о себе и зацикливаться на том, чего у тебя нет. – Брайони ощущает безысходность. Ее загнали в западню.
– А почему бы тебе самому не заняться этой чертовой мини-гостиницей? – всплеснув руками, рычит она.
Лицо Энгеса искажается. Он бьет кулаком по подлокотнику дивана с такой яростью, что это уже напоминает агонию. Тело Брайони отзывается дрожью. Она видит по лицу мужа: он хотел бы ударить ее, а не подлокотник. Нервно вдохнув, Брайони замирает. Она боится шелохнуться, чтобы не вызвать еще большую злость у этого человека, которого, видимо, вовсе не знала. Нет, это не Энгес. Это совершенно чужой, незнакомый ей мужчина. И это не ее жизнь. Это ночной кошмар.
В мысли Брайони вторгается страдальческий вздох мужа. Он делает шаг к двери:
– Похоже, я совсем тебя не знаю.
В голове Брайони каша. Она же может привести ему кучу доводов в свое оправдание, попытаться вразумить его. Ну почему они не могут найти общий язык в последнее время? Почему все их разговоры заканчиваются вот так – обоюдным нежеланием услышать друг друга?
Резко развернувшись, Энгес выходит из комнаты. А потом до ушей Брайони доносится хлопок входной двери и шум машины, резко разгоняющейся на подъездной дороге. Энгес никогда не ездил по ней быстро. От этого выбоины становятся глубже.
Брайони сидит в оцепенении. А затем ее разум включается, и мысли вновь возвращают ее в ужасную реальность разрушенного вечера. Брайони начинает трясти, но уже через миг она слышит крик наверху.
– Мамочка! – тонким голоском зовет ее Робби, проснувшийся от кошмара.
Брайони подносит к губам бокал и замечает, что вино из него расплескалось, запятнав все, что можно, – и ее одежду, и диван, и одеяла. Допив остатки вина, она тянет руку к бокалу мужа и опустошает его. А вторая рука, даже не дождавшись, пока она допьет, уже хватает бутылку.
Крики наверху становятся громче. Но Брайони пьет вино. Пьет и ждет – не поднимается к сыну. Через некоторое время крики стихают. А она все прикована к месту. Ее сознание поделилось на две части. Более добрая его половинка, еще способная на материнскую заботу и ласку, взирает на происходящее с ужасом. Но потерянная и озлобленная половинка одерживает над ней верх и не позволяет подняться с дивана.
Какая она – настоящая? Брайони не знает.
Утром воспоминания о разговоре с Шоной согревают сердце Кэла. А ее эсэмэс: «Это был не волшебный сон!» – вызывает трепет. Но по дороге к дому Робби Кэл заставляет себя отрешиться от мыслей о Шоне и погрузиться в раздумья о прошлом. Мораг и Дункан натолкнули его на некоторые размышления. В особенности Дункан, который отказался отвечать на трудные вопросы.
Одна из проблем при расследовании «глухарей» заключается в том, что сквозь призму прошедших лет многое воспринимается иначе: люди меняют свое отношение к фактам и воспоминаниям. Иногда это оборачивается Кэлу на пользу: люди охотнее делятся информацией и тайнами, чем во время расследования по горячим следам. Но бывает и наоборот: люди только укрепляются в своем мнении, в своем личном видении правды, а оно не всегда соответствует реальности.
Дорога круто уходит вниз, под уклон, и Кэл чувствует, как мышцы, натренированные на горных прогулках с Шоной, снова напрягаются. С моря дует холодный ветер, но очередная вынужденная тренировка согревает его настолько, что на висках и под футболкой проступает пот.
Ему нужно будет поговорить с Энгесом еще и о Дункане. Но сегодня разговор пойдет о Робби, о его странном поведении в пабе. Кэл позвонил заранее, и Кэтрин заверила его, что они с Энгесом будут дома, но Робби работает, а Шон находится в школе. Это идеальное стечение обстоятельств для подобной беседы с ними. Тем более что Кэл решил: он завершит расследование, если почувствует, что может еще больше навредить Робби.
Свернув на подъездную дорогу, обрамленную рододендронами, Кэл видит в отдалении крыльцо и вспоминает рассказ Хэмиша о том дне. Он пытается игнорировать внутренний голос, твердящий ему: слишком поздно идти на попятную. У Робби столь острое расстройство, что существует риск суицида. Не стоит продолжать проект, если дело обстоит именно так.
Кэтрин сказала ему обойти дом сзади. Отодвинув щеколду на калитке, Кэл пригибается, чтобы не наткнуться на ветки разросшейся живой изгороди, явно нуждающейся в стрижке. Кто-то шуршит, когда он проходит вперед, – то ли птица, то ли грызун.
После стука в заднюю дверь выходит Кэтрин. Ее измученное лицо говорит о сильной усталости. Может быть, не следует ее пугать информацией о Робби? У нее и без того такой вид, словно она тащит на своих плечах бремя всего человечества. Из-за стола встает Энгес. Он выглядит не лучше – словно постарел сразу на десять лет.
– Чем мы можем еще помочь вам?
Кэтрин бросает на мужа взгляд.
– Кэл, проходите. Выпьете чашку чая?
– Спасибо, с удовольствием. – Кэл прикрывает за собой дверь. – Я хотел поговорить с вами, пока Робби нет дома, потому что беспокоюсь за него.
– Я же говорила тебе, – цедит Кэтрин мужу, ставя чайник. – Он прав.
Кэл наблюдает за тем, как по лицу Энгеса пробегают беспокойство и нетерпение.
– С ним такие эпизоды случаются периодически. Как Том терпит его в своем пабе? Я не знаю.
– На этот раз все иначе, – говорит Кэтрин. – Возможно, подкаст подкосил его еще больше.
– Не понимаю почему. Это же его идея. Он получил то, что хотел. Вздумал копаться в прошлом. Брайони давно умерла. Мы стараемся жить дальше, как можем, но он опять решил все разворошить.
Кэтрин кладет руку ему на плечо, но Энгес стряхивает ее, подходит к мойке, наливает стакан воды и залпом выпивает его. Кэл глядит на удрученное лицо Кэтрин, и осознание очевидного поражает его, как удар под дых. Ему не следует здесь быть. Это неправильно. Ни для кого. Все, хватит! Решено! Он позвонит Саре и скажет, что перестает работать над этим подкастом.
Несмотря на некоторое разочарование, Кэл ощущает и облегчение. Он может уехать прямо сейчас: покинуть коттедж, забыть про саботаж и мертвую рыбину. Он сделает крюк и повидается с Шоной перед отъездом домой – туда, где ему действительно необходимо быть. Он встретится с Барром и его скользкой командой дезинформаторов, отстоит право Марго на правду.
– Послушайте, – говорит Кэл. – Я обычно работаю по-другому. При первом общении с Робби у меня сложилось впечатление, что все согласны и готовы на это. Похоже, продолжать расследование – не лучший вариант. Нам не надо двигаться дальше. Мы можем остановиться.
Кэл подмечает облегчение на лицах Энгеса и Кэтрин. Кажется, на кухне становится теплее. Но не успевают они ответить, как за их спинами раздается крик:
– Вы не можете!
Они резко оборачиваются: в дверях стоит Робби. Он, словно призрак, прокрался по скрипучему дому, чтобы они не догадались о том, что он пришел. И выглядит он тоже как призрак. Тени так сгустились вокруг его глаз, что кажутся черными подтеками на лице, по которому уже льются слезы. Робби вытирает их рукавом своего черного мешковатого джемпера.
– Ты сегодня рано вернулся, – нарушает молчание Кэтрин.
– Вы не смеете все бросить. Вы не имеете права сдаться. Вы не можете… – молит Робби, не сводя с Кэла глаз. Дыхание парня учащается.
– Он должен! – грохочет Энгес. – Тебе от этого не лучше!
Встревоженный тем, что паренек быстро теряет самообладание и уже начинает задыхаться, Кэл сжимает руками запястья Робби и ласково говорит:
– Дыши, Робби, дыши ровнее. Это не значит, что я не смогу вернуться к этому делу. Просто сейчас для тебя это стресс. Похоже, нам стоит сделать паузу. Ненадолго. – Кэл смотрит Робби прямо в глаза. – Твое ментальное здоровье важнее. Твоя мама не хотела бы такого для тебя.
Юноша мотает головой и стонет:
– Вы не понимаете…
– Так помоги нам понять! – восклицает Энгес, и руки Кэла ощущают, как сильно вздрагивает Робби.
Дрожь пронзает его тело, как электрический разряд. Мука, которую Кэл видит в глазах юноши, переносит его назад во времени: ему девять лет, его ноги раскачиваются под столом, кружка молока стоит перед глазами, а внутри все переворачивается, когда полицейские сообщают его родителям о пропаже Марго. Этот момент Кэл никогда не забудет. Он проживает его и сейчас. Кэл понимает, что Робби испытывает похожие чувства. Расследование всколыхнуло не только боль внутри Робби. Парень подавлял в себе что-то еще. А теперь
– Что это? – спрашивает Кэл. – Есть что-то такое, о чем ты не хочешь говорить?
– Я не могу, – всхлипывает Робби.
Кэтрин с Энгесом не двигаются за спиной Кэла.
– Можешь. Все нормально.
– Я во всем виноват. Я должен был ее спасти.
– Робби, тебе было всего пять лет, ты играл с братиком в саду, на заднем дворе, – говорит Кэтрин. – Ты бы ничего не смог сделать.
– Это неправда. Это не так…
– Что ты имеешь в виду? – Кэл внимательно смотрит на лицо Робби.
Робби трясет головой, открывает рот, но потом снова плотно сжимает губы.
– Что ты пытаешься нам сказать? – стонет Энгес.
– Я был там! – вдруг выкрикивает Робби, и слова звенят осколками стекла на полу. – Я был там, я видел, как она умирала.
Все в комнате изумленно умолкли. Кэл ждет, ужас бушует в его груди, как торнадо. Наконец тишину прерывает сиплый шепот Энгеса:
– Нет. Ты был в саду. Вы с Шоном ничего не видели. Ты ничего не мог видеть.
Энгес превращается в тень липкого страха. Он прижимает руку ко рту, как будто его вот-вот вырвет.
– Это не правда, папа. Я видел ее. И она видела меня. Я убедил себя… Я привык думать, что мне все приснилось. Но это не так. Все произошло на самом деле.
Кэл видит боль, что прочно поселилась в душе Робби, она жила в нем все годы, управляла его жизнью, а теперь не вытерпела и вылезла наружу. Это объясняет, почему Робби не смирился со смертью матери.
Кэтрин пятится назад, пока не натыкается на мойку. Теперь ей некуда отступать, и ее взгляд, полный шока, растерянности и страха, мечется между мужем и пасынком.
– Но ты же… ты не?.. – Энгес водит перед сыном руками.
– Нет, – с мукой в голосе выдавливает Робби. – Я не видел, кто это сделал.
Слезы градом катятся по его щекам.
– О господи… – выдыхает Кэтрин.
Кэл ждет, что Энгес обнимет сына. Отец Робби испускает страдальческий стон. Он мотает головой так, будто пытается вытряхнуть из ушей воду, а затем делает два шага к Робби, останавливается, прижав к груди руки.
– Простите, – бормочет Энгес, задыхаясь точно так же, как еще несколько мгновений назад задыхался его сын. И, стоя так близко к Робби, Энгес разворачивается, бросается к двери, хватается за ручку и распахивает ее.
Кэл смотрит на Кэтрин. Она кажется такой молодой перед лицом разыгравшейся драмы, такой неопытной.
– Он не хотел так, – произносит мачеха и, шагнув к Робби, обнимает его. – Ты же понимаешь, мальчик, он это не специально.
Кэл видел такое и раньше. После трагедии не каждому выделяется спасательный плот. Про некоторых забывают, и они идут ко дну, потому что взрослые в их жизни слишком заняты собой или настолько убиты горем, что не в состоянии поступать правильно по отношению к ним.
Кэл смотрит на Робби: тот прижался головой к плечу Кэтрин. Мальчик, выросший в страданиях, его разъедали ужасы собственной тайны. Он упустил годы терапии, понимания и поддержки. Вот почему Робби кажется сломанным человеком – у него просто не было шанса остаться цельным.
Юноша поднимает на Кэла глаза – красные, полные отчаяния.
– Пожалуйста… Вы должны помочь мне выяснить, что произошло с мамой.
И решимость Кэла упаковать вещи и уехать распадается, как папиросная бумага под дождем. Как он может уехать, когда столь многое зависит от правды?
– Я не уеду, Робби. Конечно, я остаюсь.
Робби Кэмпбеллу было пять лет, когда его мать застрелили. И на протяжении четырнадцати лет после того, как произошла трагедия, его семья была уверена: мальчик играл в саду за фермерским домом, когда Брайони убили на переднем крыльце. Полиция застала обоих братьев в саду, инспектор посчитал, что мальчики играли и не подозревали о том, что произошло с их матерью.
Но ужасная правда в том, что Робби видел убийство матери. И эту тайну он хранил все годы.
– Расскажи мне о том дне, Робби.
– Мы с Шоном играли. Я хотел покачать его на качелях, но Шон искал червяков и отказался. Мама часто говорила, что он самый упрямый из всех, кого она знала. Если брат что-то решит, переубедить его невозможно. Он и сейчас такой… Мама перестилала на втором этаже постели. Потому и попросила нас побыть на улице.
– Все в порядке, Робби, не торопись.
– Я только помню, что Шон напевал что-то своим смешным тоненьким голоском. И еще помню запах навоза с полей. Я сам сел на качели и начал раскачиваться все выше и выше. А когда цепи перестали подниматься, крикнул Шону: «Гляди!» Когда он посмотрел на меня, я спрыгнул с качелей, пролетел в воздухе, приземлился и сделал несколько кувырков, как ниндзя. У мня это хорошо получалось.
– Здорово! Наверное, весело было?
– Да. Было… Мне кажется… после того дня я ни разу не делал этот трюк…
– Что произошло дальше?
– Я лежал на траве, ждал, когда голова перестанет кружиться. И вдруг услышал звонок в дверь. Кто-то трезвонил без умолку. Мне захотелось посмотреть, кто это был. Внутри живой изгороди, сбоку от дома, существовала прореха. Ты мог проползти по ней, как по тоннелю, к переднему двору. Ну… я так и сделал…
– Хочешь, мы прервемся, Робби?
– Нет, мне надо выговориться… Рассказать все это наконец…
– Понимаю.
– Еще до того, как я дополз до передней части дома, я услышал, как открылась дверь и послышался чей-то голос. Но я не смог ничего разобрать. Мой джемпер зацепился за сучок, и пришлось задержаться, чтобы его отцепить. Это был тот самый свитер, который бабуля связала мне к Рождеству. Он должен был достаться Шону, когда я вырасту… Так вот, в тот миг, когда я отцепил джемпер, мама закричала.
– Ты помнишь, что она сказала?
– Что-то вроде: «Тебе не следует здесь находиться». Я это запомнил, потому что подумал тогда, что мама прокричала это мне. Я ведь должен был присматривать за Шоном. Я замер и уже хотел попросить прощения, как вдруг услышал «бах». Этот звук был таким громким, что птицы взмыли в небо, а я заткнул уши руками. А когда я убрал руки, стало уже тихо. Я не знал, что это такое, но понял: что-то не так.
– А что произошло потом, Робби?
– Я очень сильно испугался. Затем прозвучал еще один «бах», я зажмурил глаза. А когда открыл их, мой взгляд упал на гравий на подъездной дороге. Он был красным, будто его покрасили. Цвет казался каким-то неестественным. Я… обмочился. И подумал, что мама еще больше рассердится на меня из-за этого. Я съежился в комочек и просидел в кустах слишком долго. Если бы я этого не сделал…
– Ты ни в чем не виноват, Робби.
– А потом я услышал ее. Я все еще думал, что мама подойдет и отругает меня, а она лишь как-то странно дышала, словно у нее в груди клокотали пузырьки, как в ванне. Я не знал, что мне делать.
– Робби, а ты видел человека, застрелившего твою маму? Может быть, ты видел там кого-нибудь еще?
– Нет, мне было очень страшно. Я боялся даже выглянуть из укрытия. Долго не решался, но потом все-таки посмотрел. Я увидел мамину ногу, ее пальцы шевелились. Я ничего не понял. Подкрался ближе… а она… она лежала там, и все вокруг было… Извините, я просто…
– Робби, я все понимаю. Не спеши.
– Она увидела меня, что-то забормотала, а я не смог разобрать слов. Я уже собрался подойти к ней, но… Но тут я услышал, как меня зовет Шон. Он ведь остался один там, на заднем дворе, а я должен был приглядывать за ним… По звуку я сообразил, что он подбежал к изгороди. Не знаю почему, но мне не хотелось, чтобы он все это увидел.
– Робби, ты понимаешь, что твоей вины в этом нет? Тебе было всего пять, и ты ничего не смог бы сделать, чтобы помочь своей маме.
– Мне кажется, теперь я знаю, что она говорила. Она повторяла мое имя. Я слышу ее голос, когда пытаюсь заснуть. Мама нуждалась во мне, а я убежал.
Кэл поставил условие: он продолжит работу над подкастом, если Робби обратится за помощью к врачу. У него все еще остаются сомнения, но первые выпуски программы уже вышли, а Робби так расстраивает и пугает мысль, что он прекратит расследование, что Кэл согласился продолжить работу. Но он все еще не предал огласке информацию о Брайони и Дункане. Эта тайна его угнетает. Кэл договорился встретиться и прогуляться с Энгесом. Он надеется, что беседа вне дома развяжет мужчине язык.
На подъездной дороге Кэл сталкивается с Шоном. Рюкзак болтается у него на плече, волосы, как всегда, падают на глаза. Проходя мимо Кэла, парень лишь хмурится и цедит сквозь зубы «Здрасьте», не замедляя шага. Кэл едва сдерживает смех от того, что Шон необщительный и грубый юноша. У него нет сына-подростка, но Шон полностью соответствует стереотипному образу парня в пубертатном периоде. Но в то же время Кэлу становится немного грустно – он помнит фотографии, которые показывала ему Кэтрин. Со всех снимков на него смотрел прелестный круглолицый карапуз с пухлыми щечками и лучезарной улыбкой. Как сильно на Шона повлияло то, что случилось с Брайони?
Энгес в грязных сапогах, потрепанном пальто и с тростью в руке поджидает Кэла перед домом. Судя по всему, мужчина не готов откровенничать с Кэлом. Он с явной неохотой указывает на ступеньки, по которым можно выйти за изгородь и подняться на небольшой холм. Кэл расстраивается, но идет рядом с Энгесом.
– Как там Робби? – интересуется он.
– Не очень хорошо. Но он сходил к терапевту, как и обещал. Тот посоветовал ему проконсультироваться с психологом и прописал таблетки. – Энгес вздыхает. – Я просто не понимаю Робби. Иногда он так похож на мать, что меня это пугает.
– Он очень долго скрывал свои чувства, держал все в себе. Я уверен, что теперь, когда Робби все выплеснул наружу, он поправится.
Энгес молчит, и Кэл не понимает, удалось ему его успокоить или нет. Как же трудно пробить броню этого человека. «Интересно, – мысленно спрашивает себя Кэл, – он всегда был закрытым и угрюмым или стал таким из-за того, что случилось с Брайони?»
– Я еще не спрашивал вас об этом, – говорит наконец Кэл. – У вас есть какая-нибудь версия о том, что случилось в тот день? – Энгес бросает на него взгляд. – Вы же наверняка думали об этом больше остальных.
– Я всегда подозревал человека, на которого Брайони работала в Глазго. Я сказал о нем полиции, и они обещали его проверить, но… – Энгес пожимает плечами.
Кэл встречал упоминание об этом человеке в материалах дела, которым с ним поделился Колдуэлл.
– Вы имеете в виду Сэла Эллиса? Застройщика?
– Его самого. Хотя эта сфера деятельности была лишь прикрытием для его криминальных дел. Мне не нравилось то, что Брайони работала на него. Из-за этого мы даже ссорились с ней еще до переезда сюда. Да и после тоже. Брайони никак не могла расстаться с безумной идеей: ездить на поезде в Глазго и работать на него неполный рабочий день.
– У нее имелись с ним разногласия?
– Мне об этом ничего не известно. Но я всегда считал, что этот Эллис – из тех людей, которые чуть что сразу хватаются за пушку. Дурная репутация у него была. Да и оружие наверняка имелось. Уж он-то мог легко провернуть такое дело с убийством.
– Я обязательно проверю вашу версию, – заверяет Энгеса Кэл. – А насчет оружия… Кое-кто тут намекнул мне, что Брайони была дружна с человеком по имени Дункан.
Они уже достигли вершины холма. Кэл доволен восхождением, а Энгес тяжело дышит из-за высокой физической нагрузки. В голове Кэла возникает новый вопрос: «Этот человек любуется когда-нибудь горами и окрестностями? Или же он привык к красоте и уже не замечает ее?»
– Дункан? Я не знаю никакого Дункана.
В тоне Энгеса сквозит пренебрежение, его как будто вообще не интересует человек, с которым могла дружить погибшая жена.
– Он владелец Риллгоуэна, – поясняет Кэл. Он машет рукой на холмы, на которых раскинулось поместье. А сам изучает лицо Энгеса: нахмуренное выражение не покидает его. – Брайони никогда не упоминала о нем? Например, в связи с разбирательством в общине. Когда местные хотели вернуть доступ к горным тропам.
Энгес мотает головой:
– Никогда.
– А вы знаете, что делала Брайони в течение дня, когда вы находились на работе?
Энгес ощетинивается, язык его тела меняется. Кэл уже готовится к всплеску враждебности.
– Что вы хотите сказать?
– Сельчане говорят, что Брайони не так уж много времени проводила дома. Пока сыновья находились в школе, она гуляла в горах. Вот мне и подумалось, что она могла встречаться с Дунканом во время этих прогулок.
Кэл старается аккуратно подбирать слова. Но от его глаз не укрывается, что Энгес уже пересматривает свои отношения с первой женой. По его лицу пробегают волны гнева и смущения.
– Вы хотите сказать…
– Я не знаю, – быстро говорит Кэл. – Я не располагаю конкретными фактами. Но этот человек организует у себя в поместье отдых для любителей пострелять. И у него большой арсенал оружия. У меня промелькнула мысль: может, у него была какая-нибудь странная привязанность к Брайони?
Энгес смотрит под ноги. Его голос кажется сиплым:
– Вы беседовали с ним? Что он сказал?
– Он оказался неразговорчивым. Поэтому я решил поговорить еще с вами. Потому что понимаю: эта тема неизбежно повлечет за собой вопросы об их взаимоотношениях. А я не знаю, как отреагирует Робби, если я расскажу об этом в очередном выпуске подкаста. Да и Шон тоже.
Несколько долгих минут Энгес хранит молчание. Когда мужчина поднимает свой взор, Кэл замечает на его лице волнение, будто внутри него борются разные мысли и чувства.
– Полагаю, что вы можете коснуться этой темы в программе, – произносит Энгес в конечном итоге, выдавливая слова медленно, с заметным усилием. – Если вы, конечно, сделаете все правильно…
– Мне очень жаль. Я знаю, как это тяжело.
– Откуда вам знать? – вдруг взрывается Энгес. – Из-за несчастья с вашей сестрой? Смерть близких всегда давит на тебя, отбрасывает тень. Иногда я думаю, что Брайони разрушила мою жизнь тогда и продолжает это делать снова и снова.
Кэл не знает, что ответить. Он никогда не думал, что Марго разрушила его жизнь. Он думал лишь о том, что кто-то разрушил
– Как вы считаете, могла ли Брайони познакомиться с Дунканом на прогулке и не рассказать вам об этом? – спрашивает Кэл.
Энгес отвечает практически сразу, и тон его голоса уже выдает смирение:
– Откровенно говоря, когда речь идет о Брайони, возможно всё.
Кэл решает, что ему нужно еще раз попытаться поговорить с Дунканом. Он не может позволить себе сделать ошибку. Раз уж Кэл собирается озвучить предположение о том, что у Брайони и Дункана было что-то вроде романа, и упомянуть об оружейном арсенале в поместье, то каждое слово должно быть тщательно подобрано и взвешено.
Утром Кэл звонит матери. Но после двухминутного обмена обычными приветственными фразами она заявляет, что не может больше болтать, потому что у нее что-то варится на плите. Тяжелый осадок после практически несостоявшегося разговора преследует Кэла весь путь до Риллгоуэна. Он едет по той же однополосной дороге. Периодически ему приходится снижать скорость из-за кемперов и неспешно семенящих овец. Он ждет, что Дункан вновь примет его враждебно, поэтому заранее включает микрофон и настраивается на еще один неприятный разговор. Но человек, с которым он встречается сегодня, кажется потерянным – он словно растерял всю свою неприкрытую агрессию.
– Это опять вы, – бормочет он, открыв дверь и увидев на крыльце гостя. Вид Дункана выражает скорее покорность, а не враждебность. – Я же сказал вам, что не желаю разговаривать.
– Я помню. Но семье Брайони нужны ответы.
– Вы не найдете их здесь.
– Если это правда, тогда что вам мешает побеседовать со мной?
С губ Дункана слетает удрученный вздох. Кэл ждет ответа.
– Ладно, заходите.
Кэл проходит следом за ним в узкую комнату для хранения обуви, заставленную резиновыми сапогами и вешалками с непромокаемыми куртками и дождевиками. Кругом чистота – не то, что ожидал увидеть Кэл.
– Никто не привозит с собой правильную экипировку, – поясняет Дункан, заметив, что взгляд Кэла скользит по вещам.
На кухне над широкой плитой развешаны медные котелки, а все полки большого шкафа заставлены дорогой керамикой ручной работы. В щели приоткрытой двери гостиной Кэл замечает собак, лежащих на ковриках возле камина – настолько огромного, что в нем могли бы встать четыре человека.
– Впечатляет.
– Это все для гостей. Они ожидают лучший прием. – Дункан жестом указывает на стол. – Садитесь, пожалуйста.
Кэл отодвигает стул:
– Вы не против, если я запишу наш разговор?
– Мне скрывать нечего.
– Так вы признаете, что были знакомы с Брайони?
Дункан выжидает пару секунд – он явно просчитывает последствия сказанных слов.
– Да. Я был с ней знаком. Но, насколько мне известно, об этом никто не знал. Кто вам сказал?
– Кое-кто видел, как вы ссорились на берегу…
По лицу Дункана пробегает досада.
– Ничего ни от кого не утаишь в этой деревне.
– Вы не объявились, когда Брайони умерла.
Взгляд, встречающийся с глазами Кэла, полон боли, но в нем также присутствует вызов.
– Я не думал, что это пойдет на пользу ее семье.
А кто вообще определяет, что правильно, а что нет? Как надо и как не надо поступать? Допуская невиновность Дункана, Кэл понимает его позицию. Но вместе с тем его грудь прожигает огнем разочарование родных и близких жертв. Когда люди что-то утаивают, держат в секрете, найти путь к правде гораздо сложнее. Кэл думает об Энди, бойфренде сестры, о многолетнем обмане, которым тот его потчевал, и задается вопросом: «Может, и остальные скрывают от него кусочки пазла, поэтому картинка и не складывается? Но ведь истина дороже секретов, которые они хранят, чтобы себя защитить».
– Как вы познакомились?
Дункан откидывается на спинку кресла:
– На склоне холма. Она гуляла. Мы разговорились.
– Как часто вы встречались потом и где?
– Обычно раз или два раза в неделю. Там же, в горах. Брайони любила там гулять, пока сыновья были в школе. Она не смотрела на погоду. Гуляла даже в дождь. Если наши пути пересекались, мы присаживались где-нибудь, пили кофе, разговаривали…
– Расскажите мне о ваших отношениях.
Похоже, Кэлу удается разозлить Дункана.
– У нас не было никаких отношений, – шипит он.
Но Кэл не отступает:
– Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду.
Взгляд Дункана устремляется вдаль, в одну невидимую точку.
– Мы были друзьями, только и всего.
– И ничего больше?
– Нет.
– Тогда почему тот человек, который рассказал мне о вашей ссоре, подумал иначе?
Помещику явно не по себе, но Кэл дожидается ответа.
– Я поцеловал ее однажды. Как раз в тот день, на пляже. Но она меня отшила.
– Вас это расстроило?
– Конечно, чертовски расстроило, – взрывается Дункан. – Но я ее не убивал, если вы к этому клоните.
Способность Дункана моментально превращаться из спокойного человека в свирепого и пышущего яростью пугает Кэла. Ему легко представить, как Дункан слетел с катушек и наломал сгоряча дров. Мало ли что он сейчас говорит! Однако интуиция подсказывает Кэлу, что Дункан тяжело переживает смерть Брайони.
Кэла уже однажды одурачили. После дела Лейлы ему трудно верить людям. И не только людям, но и собственной интуиции.
Кэл вспоминает о том, что рассказала ему Мораг о земельном споре. А также о том, что он сам выяснил: Брайони помогала вернуть свободный доступ к горным тропам для местных. Поэтому Кэл пробует другую тактику:
– Как раз в то время у вас были разбирательства с сельчанами из-за закрытого доступа к тропе. Вы поссорились из-за этого?
– Полагаю, вам это известно, иначе вы бы не спросили.
Помещик погружается в молчание.
– Брайони нет с нами, Дункан. Она уже ничего не расскажет. Вы единственный, кто может пролить свет на данное дело. Это очень важно для ее сына.
Дункан вздыхает:
– Да, мы поссорились с ней из-за этого. Я разозлился на нее, заподозрил в неискренней помощи сельскому комитету. Но я повел себя как осел. Брайони не знала, что я владелец поместья. И потому не понимала, что выступает против меня. При знакомстве я выдал себя за управляющего поместьем.
– Почему?
Дункан пожимает плечами:
– Просто не хотел снова сталкиваться с притворством, которого насмотрелся, когда говорил людям, кто я на самом деле.
– А как Брайони отреагировала, узнав, что вы владелец поместья?
– Она тоже разозлилась на меня. Мы поссорились. И так и не помирились до ее гибели… – голос Дункана срывается. Его взгляд снова становится отстраненным.
Кэл не сомневается: Дункан явно вновь переживает ту ссору.
– Но вы же открыли доступ к тропам? После ее смерти?
Дункан смотрит на Кэла:
– Брайони была права. Она все правильно тогда сказала.
– Что вы подумали, узнав о стрельбе?
Дункан на мгновение перемещает взгляд на руки:
– Пару раз она говорила такие вещи, которые навели меня на мысль, что у нее не все в порядке. Мне следовало что-то предпринять. Я до сих пор сожалею, что не расспросил ее, не подтолкнул к откровенному разговору. Когда я услышал… – Мужчина содрогается. – …Поначалу до меня дошел лишь слух, что женщина умерла от огнестрельной раны. И я думал…
– Что она сама себя застрелила?
– Да. – Лицо Дункана белеет, как полотно, при этих словах. И Кэла поражает, насколько болезненной остается для мужчины до сих пор эта тема. – Я подумал, что это я виноват.
– Правда? А почему вы так подумали?
– Ну… потому что это я научил ее стрелять.
Глаза Кэла широко раскрываются:
– Брайони умела стрелять?
Об этом не упоминали ни Энгес, ни Робби.
– Да, умела. Она хорошо стреляла – метко.
Мозг Кэла начинает лихорадочно работать.
– У нее имелся доступ к вашим ружьям? Вы подумали, что она застрелилась из вашего ружья? Вы поэтому не сообщили полиции о дружбе с ней?
Воспоминания причиняют Дункану боль – это заметно.
– Я в тот же вечер сходил в оружейный сарай, все проверил и перепроверил несколько раз. Все ружья были на месте, я уверен, что были.
– Но голос у вас неуверенный.
– Она приходила сюда на той неделе, в этом все дело. Я почти на сто процентов убежден.
«Почти…»
– Почему вы не рассказали об этом?
– Я собирался, но потом они сказали, что это было убийство. И я понял, что, если ружье мое, я потеряю лицензию, доход, поместье. Я не смог этого сделать. Я был тогда таким же потерянным, как Брайони.
Слова вырываются так быстро, что Кэлу ясно: Дункан проговорился, сказал больше, чем намеревался.
– Что вы имеете в виду?
– Она была как тень, – говорит Дункан. – Она словно разучилась смеяться. Думаю, она страдала. Из-за переезда сюда.
– А вы?
Лицо Дункана искривляет гримаса.
– Вы, вероятно, слышали сплетни.
Кэл мотает головой.
– Я приехал сюда с женой и сыном, – произносит Дункан. – Мы мечтали вместе управлять поместьем. – Он озирается по сторонам так, словно только сейчас видит дом.
– И что случилось?
– Они погибли. В аварии на 82-й автостраде. Сын умер сразу. Жену вытащили из груды металла и транспортировали самолетом в Абердин. Но к тому моменту, как я туда подъехал, она скончалась.
– Мне жаль. Примите мои соболезнования.
– Это было очень давно. Двадцать шесть лет назад.
– Вы не…
– Не нашел ли я себе другую женщину? Нет. Лишь одна-единственная женщина могла бы заменить мою жену.
По тому, как Дункан смотрит на Кэла, журналист понимает: они снова говорят о Брайони. Похоже, ему так и не удалось смириться с ее утратой. И боль продолжает разъедать его, опустошать.
– Вам пора. – Дункан резко поднимается. – Здесь нет ответов на ваши вопросы.
Отодвинув свой стул, Кэл встает следом за хозяином поместья.
– Прежде чем я уйду, позвольте спросить. У вас есть версии о том, кто мог убить Брайони?
– Только одна, и притом очевидная.
– Какая же?
Дункан пожимает плечами:
– Это сделал ее муж, разве не так?
– У Энгеса алиби на тот день.
– Тогда не знаю, – обрезает Дункан. – Я удовлетворил ваше любопытство? У меня как бы есть и другие дела. Завтра приезжает масса гостей.
– Только еще один вопрос. – Кэл не сводит взгляда с грубого лица. – Где были вы? В тот день, когда Брайони умерла?
– Я был здесь, – отвечает Дункан. – Один.
Кэл выходит из коттеджа рано: заря только окрашивает небо на востоке. Большие неуклюжие тени холмов блокируют свет. Воздух прохладен, и Кэл застегивает молнию на куртке по самое горло. Он держит руки в карманах, пока шагает к автомобилю. Этим утром он проснулся легко, воодушевленный перспективой увидеться с Крисси. Дороги пустые, и ничто не затрудняет движения. Кэл добирается до Лох-Ливена и останавливается перекусить. Запив яичницу с колбасой кофе, он звонит Шоне, чтобы пожелать ей доброго утра.
– Сегодня тот самый день? Крисси приезжает?
– Да. Жду не дождусь, когда увижу ее.
– Ты уверен, что мне нужно приезжать на выходные? Я не против отложить поездку, чтобы у тебя было побольше свободного времени.
– Я поговорил с дочерью, и она хочет с тобой познакомиться. Им много задали на каникулы, и она собирается у меня отсыпаться. Уже предупредила меня, чтобы я не мешался под ногами.
Шона смеется:
– Ладно, если что-нибудь изменится, дай мне знать.
– Вчера вечером мне позвонила Фулдс.
– И?
– Ничего конкретного, но они уже обследовали всю свалку. Тело Марго оказалось единственным. Других тел не нашли. Теперь ждем отчеты экспертов.
– Они сделают все, что смогут.
– На это уйдет время.
Время… Опять время… Но Кэл успокаивается, когда представляет, как корпит над уликами в своей лаборатории Шона.
В Глазго Кэл приезжает уже с потоком пассажиров, спешащих из пригорода на работу. Коротая время до встречи со своим другом Марком, он прогуливается по Бьюкенен-стрит. Кэл зачарован тем, как красивые строения в викторианском стиле уживаются в этом городе с современной архитектурой и энергичной деловитостью людей, обегающих магазины или шагающих на работу. Стоило ему остановиться на углу улицы, как через пару секунд к нему обратился прохожий: «Вы не заблудились? Вам подсказать дорогу?» Должно быть, у него на лбу написано: «Я турист». Поблагодарив случайного прохожего, Кэл опускает взгляд на часы. Вот так! Он слонялся по улице слишком долго, и теперь придется поспешить к Марку. Прошло уже несколько лет с момента их совместной работы над одним документальным проектом, но они до сих пор поддерживают связь, пусть и нерегулярно.
– Выглядишь неплохо, – говорит Марк, когда они, похлопав друг друга по спине, отодвигают табуреты, чтобы сесть за угловым столиком.
– Это все ходьба на свежем воздухе, я постоянно много хожу в деревне, – отвечает Кэл. – Хотя еда в пабе уже входит в число моих плохих привычек.
– Значит, слухи верные? Ты работаешь над делом о стрельбе в Гулдуйгане?
– Да. Меня занесло в те края в отпуске, думал отдохнуть, но, увы, засосало… Дома дела не ахти, так что…
– Прости, дружище. – Во взгляде Марка появляется любопытство. – Мы столько времени работали вместе, а я ни сном ни духом о твоей сестре. Узнал только сейчас, из газет.
– Это ты прости, – говорит Кэл.
Многие люди, с которыми он работал в минувшие годы, наверняка не меньше Марка обескуражены новостью о том, что Марго Лонгакр – его сестра. Кэл это понимает. Как и то, что все слова, которые они могли ему сказать, прозвучали бы так же неумышленно бесчувственно, как и реплика его друга.
– Честно говоря, я ни с кем этим не делился.
– Без проблем.
– Как дети?
– Растут как на дрожжах. Им уже десять и двенадцать. Представляешь?
Кэл помнит, как Марк обращался к нему за советами, когда они вместе работали. Его дети были тогда совсем маленькими – младше Крисси на несколько лет.
– Так чем я могу тебе помочь? – спрашивает Марк, когда официантка приносит им кофе. – Дай угадаю: это связано с расследованием?
– Да. Ты знаешь, я всегда прорабатываю разные версии. Так вот, одна из них связана с человеком, на которого работала Брайони. Это Сэл Эллис.
Марк присвистывает.
– Тебе известно это имя?
– Это имя известно всем жителям Глазго. Отец этого парня работал на братьев Крэев.
– Муж Брайони думает, что незадолго до своей гибели она пыталась возобновить контакты с ним. По его словам, Сэл из тех людей, что не гнушаются услугами наемников, да и сами готовы в любую минуту схватиться за пушку.
– Что ж, он зрит в корень.
– Ты можешь свести меня с кем-нибудь, кто пойдет на разговор?
Марк резко всасывает воздух сквозь зубы.
– Ну и просьбы у тебя всегда… – На секунду Кэлу кажется, что Марк откажет. – Ладно, могу поспрашивать. Только ничего не обещаю.
– Я буду тебе очень обязан.
– Жаль, что это было сказано не под запись.
Кэл смеется:
– Да, но ты первым узнаешь всю правду, когда придет время.
– Договорились.
Марку нужно вернуться в офис, и Кэл снова бродит по улицам. Ему интересно увидеть, где работали когда-то Брайони с Энгесом. Кэлу не удается найти фирму Брайони, зато он с легкостью отыскивает адвокатскую контору, в которой работал Энгес. Здесь же когда-то начинала свою карьеру и его погибшая жена. На сверкающей золотистой табличке, прикрепленной к ограде, обозначены имена партнеров. Одна из фамилий – Н. Дж. Бродленд – кажется Кэлу знакомой. А потом он вспоминает: это же имя солиситора, которая обеспечила тогда алиби Энгесу.
Кэл смотрит на часы. До прибытия поезда Крисси еще час. Движимый любопытством, он поднимается по ступенькам на крыльцо и звонит в полированный колокольчик.
Секретарша за рабочим столом в растерянности: Кэл не записан на прием.
– Я могу вас записать на следующую неделю. – Она суетливо прокручивает расписание на компьютере.
– Видите ли, в чем дело. Я в Глазго только на один день. Сегодня же уезжаю. Если можно было бы в порядке исключения…
– А по какому вопросу?
– Я делаю подкаст. – Кэл лезет в карман за визиткой. – Вы слышали об убийстве женщины в Гулдуйгане?
Судя по лицу секретарши, она узнала ведущего подкаста:
– Такая грустная история. Бедные мальчики…
– Так вот… Надя работала с их отцом в то время, а я просто пытаюсь восстановить всю событийную канву. Было бы так здорово побеседовать с ней. Это ненадолго.
– Она очень занята.
– Может, все же спросим у нее, а?
Кэл одаривает секретаршу своей самой привлекательной улыбкой, и та, сдавшись, поднимает телефонную трубку. Кэл наблюдает за тем, как она объясняет, кто он и зачем явился в контору. Раз или два секретарша вскидывает на него глаза, но Кэл не может разгадать, к чему ведет телефонный разговор.
Наконец женщина вешает трубку:
– Она сказала «нет».
Кэл наклоняется к ней ближе:
– Может быть, попробуете уговорить ее еще раз?
Секретарша мотает головой.
Разочарованный, Кэл выходит из здания и медленно спускается по ступенькам. Почему Надя отказалась встретиться с ним? Она даже не предложила созвониться позднее и не назначила встречу в другой день. Это было категоричное «нет». Странно.
Нога Кэла уже повисает между последней ступенькой и асфальтом, когда его мобильник подает звуковой сигнал.
Он знает, как убьет время.
Чуть ниже по улице находится кафе. Кэл идет туда, заказывает кофе с круассаном, усаживается на один из табуретов у окна. Его взгляд без конца возвращается к двери адвокатской конторы. Кэл раньше не горел большим желанием увидеться с Надей Бродленд. Но теперь он этого очень хочет.
Открыв браузер в телефоне, Кэл гуглит сайт адвокатской конторы. В рубрике «О нас» размещены маленькие черно-белые фотографии партнеров компании. Кэл внимательно изучает образ Нади: элегантная и холеная профи с темными блестящими локонами и жемчужным ожерельем. Остается ее дождаться. И Кэл ждет. Ему все равно нечего делать до прибытия поезда Крисси.
Любая слежка утомительна. У Кэла уже слезятся глаза. Он уже час не спускает глаз со ступенек и настораживается при каждом открытии двери. Чем ближе время ланча, тем больше людей выходит из офисов на улицу ради глотка свежего воздуха и сэндвичей. Поэтому Кэлу приходится быть предельно внимательным. Он буквально сканирует взглядом толпу. И уже начинает волноваться: «А вдруг она работает без перерыва на обед? Не мог же я ее пропустить… или мог?» Но тут женщина с темными локонами в распахнутом пальто песочного цвета выходит из здания, отбивает каблуками четкую дробь по ступенькам и, ступив на тротуар, поворачивается к нему спиной, обходит группу студентов и устремляется в другой конец улицы.
Вскочив с табурета, Кэл хватает сумку и бежит за ней. «Только бы не потерять ее в толпе!» – мысленно молит он. Но волосы Нади приметны, да и опыт слежки за Барром ему пригодился. Вскоре Кэл находится уже в двадцати метрах от женщины – теперь он ее точно не упустит! Минут через пять Надя останавливается около итальянской кулинарии, и Кэл набирает в легкие воздух:
– Надя?
Она резко разворачивается, и Кэл отступает на шаг – он улыбается, старается выглядеть адекватным. Нахмурив лоб, женщина пытается вспомнить мужчину, окликнувшего ее по имени, да только безрезультатно.
– Я узнал вас по фотографии в сети, – говорит он. – Я Кэл Ловетт. Я заходил этим утром в ваш офис.
Лицо женщины меняется – она закрывается от него.
– Простите великодушно. Я знаю, что вы очень заняты. Но, может, мы поговорим, пока стоим в очереди? – Кэл указывает на короткий рядок людей перед ними. – Я закажу вам сэндвич, когда он будет готов, вы сможете вернуться в контору, а я пойду своим путем. Так что вы не потратите на меня свое время.
Надя вновь морщит лоб: она явно пытается придумать отговорку, но не может сказать ничего конкретного.
– Ну, я не знаю…
– Честно говоря, я хотел бы переговорить с вами по-быстрому. Я пытаюсь помочь Энгесу и его сыновьям…
При упоминании Энгеса лицо Нади смягчается.
– Как он?
– А вы не поддерживаете контакт?
Надя выглядит уже не столь уверенной в себе, когда мотает головой и потупляет глаза вниз:
– Сейчас нет.
– У него все хорошо. Он женился во второй раз. – Кэл замечает слабый проблеск сожаления на лице Нади, и его чувства обостряются. – А вот с его старшим сыном, Робби, не все в порядке.
– Мне жаль. То, что случилось тогда… просто ужасно.
– Я здесь, в Глазго, проверяю рабочие связи Брайони, – признается Кэл, ощущая, как вибрирует в кармане телефон. Он переживает из-за того, как быстро двигается очередь, и проклинает в душе работников ресторана за их мощную работоспособность. – Вы когда-нибудь сталкивались с ней по работе?
– Нет, – отвечает Надя. – Мы даже не были знакомы. Она ушла из нашей фирмы до того, как я начала в ней работать.
– Но вы работали с Энгесом?
Они шагают вперед, и Кэл старается сделать все, чтобы их разговор выглядел безобидной и беспечной болтовней.
– Да. – Надя улыбается, но тоска в ее голосе наталкивает Кэла на мысль о том, что Надя питала чувства к мужу Брайони. – Он был моим ментором…
«Интересно, – спрашивает себя Кэл, – что находят в Энгесе женщины? Почему они восхищаются им? Как по мне, так он довольно заурядный тип». Может быть, ход мыслей Кэла попал под влияние Барра? Убитый горем вдовец не идет ни в какое сравнение с опасным преступником…
– И он находился с вами, когда Брайони застрелили.
При этих словах Надино лицо кривит легкая гримаса. И, как назло, парнишка за прилавком наклоняется к ним, чтобы принять заказ. Дрожащим голосом Надя просит что-нибудь с пастрами, Кэл кивает и заказывает то же самое, а сам мысленно пытается расшифровать ее реакцию на его слова.
Работник кулинарии уже подает ему талон. К счастью, теперь им надо выстоять очередь в кассу.
– Вы были с ним в тот день? – напирает Кэл.
– Я сказала полиции, что была, – уклончиво говорит Надя. Типичная тактика типичного юриста – не солгать, но и не сказать правду. – Мы работали над бухгалтерией клиента: они ждали аудиторскую проверку, а в документации была путаница. Не в нашей документации, спешу заметить, нам передали это дело из другой фирмы…
Женщина осекается, ее лицо вспыхивает, и это побуждает Кэла задать новый вопрос:
– Надя, вы что-то недоговариваете мне?
Гул голосов и дребезжание подносов глохнут, Кэл сосредотачивается только на собеседнице. А та, похоже, готова вот-вот расплакаться.
– Я солиситор. Если выяснится, что что-то сказанное мной не являлось… абсолютно достоверным фактом, я могу потерять работу.
Кэл понимает: не стоит давить, надо действовать осторожно.
– Женщина застрелена. Один из ее сыновей видел, как она истекала кровью на пороге их дома. Ему сейчас девятнадцать, но его до сих пор тяготит случившееся. И я ведь докопаюсь до правды. Вы это осознаете. Я вижу, что осознаете.
Кассир просит их подойти ближе. Достав из кармана банковскую карточку, Кэл прикладывает ее к терминалу и получает сэндвичи. Он выносит их на улицу, Надя покорно – с опущенной головой – следует за ним. Остановившись, Кэл подает ей один из пакетов.
– Вы выдадите меня?
Он мотает головой:
– Нет, если получится избежать этого.
Прикусив губу, Надя пускает слезу.
– Может быть, это не важно, а может быть, важно, – добавляет Кэл.
– Я годами убеждала себя, что это не важно, – говорит Надя. – Что никто никогда не узнает. Я всего лишь облегчила жизнь Энгесу. Он так сильно горевал, мне было так жалко его. И… да, я восхищалась им. Очень.
Женщина встречается глазами с Кэлом, и он сразу понимает, в чем она хочет признаться – что пытается сказать ему, не унизив себя. Кэл кивает:
– Я понимаю. Честно, я все понимаю.
– Я не была с ним тогда, – торопливо произносит Надя. – Он выглядел ужасно, сказал, что плохо чувствует себя, что ему нужно побыть на воздухе. Попросил не выдавать его, не рассказывать никому, что он раньше ушел.
– И во сколько он ушел с работы?
– Рано, вскоре после того, как пришел.
В голове Кэла зарождается новая версия. Брайони застрелили утром. Ему нужно проверить весь путь Энгеса из офиса до фермерского дома. Но тем самым он причислит Энгеса к разряду подозреваемых. Скорее нежелательному, чем невозможному. Кэл в смятении.
– Надя, – спрашивает он, неуверенный, что ему так важно услышать ответ на свой вопрос, – между вами и Энгесом что-то было? Простите, что спрашиваю.
Она снова вспыхивает и отворачивается от него, смотрит отрешенно в сторону офиса. Кэл думает, что не услышит от нее ни слова, но она вдруг признается:
– Поцелуй. Всего один, когда мы заработались допоздна. Энгес потом пожалел о нем. Сказал, что мы должны сдерживаться, чтобы такого больше не повторилось. Его только-только сделали партнером, и… – Надя издает странный горловой звук – то ли разочарования, то ли недовольства. – Послушайте, мне пора идти. Энгес не мог этого сделать. Это просто невозможно.
– Спасибо, Надя. Я очень признателен за все, что вы рассказали.
Кэлу отчаянно жаль эту женщину. Если ее показания окажутся важными, ему придется сообщить в полицию. Тогда ее карьера рухнет.
Он теряет ее из вида в толпе, разделяющейся на два потока, у основания которых находится Кэл, как валун, торчащий посреди реки. Энгес… Мог ли он убить свою жену? Неужели все это время печаль и смятение были напускными? И как Робби с Шоном справятся с трагедией, если потеряют еще и отца? «Во что я ввязался?» – корит себя Кэл.
В тумане задумчивости он еле замечает, что в кармане снова звонит телефон. Он нащупывает мобильник, подносит к уху. Это Крисси.
– Крис, прости.
В тоне дочери слышится недовольство:
– Пап, ну ты где? Я уже на Центральном вокзале. Ты что – перепутал станции?
– Крис, милая, прости. Я тебе все объясню через пару минут. Я сейчас подойду. – Кэл бросается к вокзалу. – Встретимся на выходе.
Не останавливаясь ни на секунду, он перебегает дорогу, лавируя между машинами и людьми. Сердце бешено колотится в груди. Обеденный перерыв не лучшее время для спринтерских забегов, но Кэл старается не сбавлять темп. Скорее! Скорее! К сверкающему стеклянному фасаду вокзала, перед которым стоит его дочь с одной сумкой, висящей на плече, и со второй, брошенной на асфальт у ее ног. Вон они – ее рыжие кудри. Они всегда выделяют Крис из толпы.
Кэл летит к дочери. Та поднимает глаза и смеется при виде того, как он на бегу разводит в стороны руки.
– Крисси.
Дочь уже в его объятиях. Она жива, здорова, и у нее все хорошо. Она уже не такая худющая, какой была в прошлом году. Кэл еще крепче прижимает ее к себе.
– О господи, папа. – Щеки Крис розовеют. – Ты такой неловкий.
– Я прощу тебя.
– Да?
– Да, прощу. Но при одном условии. Если съем сладкий пирог.
Подхватив сумку дочери, Кэл протягивает ей руку:
– Пошли! Я куплю тебе самый большой и самый сладкий пирог, который мы только найдем.
За чаем с кофейно-ореховым пирогом Кэл не сводит глаз с дочери и не перестает удивляться. Как заметно выросла Крис с тех пор, как пошла в подготовительный колледж! Раньше она всегда стремилась укротить свои кудри, подрезая их покороче и приглаживая гелями. Дочь словно хотела казаться маленькой и неприметной. А сейчас у нее такие объемные пышные локоны, ее глаза сияют, а ровная осанка говорит об ее уверенности. Она нашла себе друзей, парня и воспрянула духом. Но еще удивительнее то, что Кэла это не задевает так, как могло бы.
Заметив, что отец пристально изучает ее, Крис выгибает бровь:
– Что?
– Ничего! Просто рад тебя видеть. Я страшно соскучился.
– Спасибо, пап. Я тоже по тебе скучала.
– Как мама?
Крисси мечет в него быстрый взгляд, на ее лице отображается беспокойство.
– Не переживай так. Я поинтересовался искренне, без всякой задней мысли.
– Мама нормально. Она…
– Что?
– Не знаю, должна ли я это тебе говорить, но и не сказать, наверное, нельзя.
Кэл ждет, не желая принимать решение за дочь.
– Она встречается с одним человеком.
Кэл старается, чтобы губы, изогнутые в улыбке, не искривила досада.
– Это хорошо. Даже лучше, чем хорошо, – бормочет он. А в голове вертится вопрос: уж не с этим ли мужчиной его жена целовалась несколько месяцев назад?
Крисси наклоняет голову набок:
– Правда?
– Конечно, она заслуживает быть счастливой.
«А я действительно так думаю?» Осмыслив свою реакцию на новость, Кэл приходит к выводу, что да. Это все равно что надавить на старую рану, чтобы проверить – болит она еще или нет. «Тебе ведь не больно?» – второй раз спрашивает сам себя Кэл. Да нет, вроде не больно. Ноет немного, щемит. Но угрозы для жизни нет. Боль слабая, горько-сладкая.
– Ты-то как к этому относишься? Нормально?
Крис кивает:
– Да. Только мама не живет с ним. Пока что. Хотя это странно.
– Странно? Я думаю, что это нормально, что…
– Да. Я хотела спросить тебя кое о ком…
– О Шоне?
– Да. Это ведь больше, чем дружба?
– Сейчас уже да, – отвечает Кэл. – Но не тогда, не до того момента, как мы с мамой расстались. Честно.
Крис кивает и играет вилкой, дробя пирог в крошки.
– Если тебе не хочется, чтобы Шона приезжала к нам на выходные, она не приедет, – спешит заверить дочь Кэл. – Для меня важнее провести это время с тобой.
– Думаю… мне хочется увидеться с ней снова. После Абердина. Если бы она не сделала того, что сделала, я бы не находилась сейчас здесь.
Пару секунд они оба молчат. Кэл берет Крисси за руку. Тот день был худшим в его жизни.
Он откашливается:
– Что касается отношений…
Дочь закатывает глаза:
– Папа, не спрашивай.
– Почему? Мне же интересно. Просто у меня сложилось впечатление, что у тебя… кто-то появился. Я прав? Он… все еще рядом?
Крис мотает головой и вздыхает:
– Его стало заносить. А мне сейчас не до серьезных отношений. И я сказала ему, что нам лучше остаться друзьями.
Кэл изучает лицо дочери. Он помнит, что предыдущий парень, которому Крис отказала, повел себя потом подло.
– И как он это воспринял?
– Довольно нормально. – Крис втыкает в пирог вилку. – Не так, как тот, до него…
– Что ж, это хорошо.
– Па, давай сменим тему, – просит Крис с набитым ртом.
Кэл смеется:
– Нам лучше уже поехать. Я введу тебя в курс дела по дороге.
Они выезжают за черту города и, обогнув сверкающее озеро Лох-Ломонд, устремляются по холмистому краю на север. Кэл рассказывает Крисси о том, как продвинулся в своем расследовании. Краткий пересказ событий помогает ему подвести итоги. Кэл уже о многом узнал: и о секрете, который так долго хранил Робби; и о тайных отношениях Брайони с помещиком; и о ее работе на гангстера с дурной славой; и о сомнительном алиби ее мужа; и о психическом состоянии убитой женщины.
– Значит, ружье могли взять из арсенала помещика? Или он сам мог быть стрелком?
– Да.
– Либо это заказное убийство, организованное гангстером из Глазго?
– Это одна из версий. Хотя Брайони могли застрелить по ошибке.
– Или ее застрелил муж.
– Да, – соглашается Кэл, но на сердце тяжело при этой мысли. – Или ее застрелил муж.
– Выходит, версий не так много…
Кэл вздыхает:
– Только эти. Других нет.
Они погружаются в молчание, и Кэл прокручивает в голове свои последующие ходы. Он сделал немало, расследование сузило круг поисков, но ограничило его в возможностях. Несмотря на неприязнь к Энгесу, Кэл не желает, чтобы он оказался убийцей. Ему не хочется добивать и без того не слишком счастливое семейство такой правдой. Хотя… возможно, Робби в глубине души осознает, что в смерти его матери виноват отец. И именно в этом источник страданий несчастного парня.
Сделав в дороге лишь несколько коротких остановок, чтобы размять ноги и сфотографировать красивые виды, они приезжают в деревню под конец дня. Воздух холодный, но заходящее за горизонт солнце еще поблескивает, а прилив достиг высшей точки. Крисси подбегает к самой кромке воды, и Кэл с довольной улыбкой наблюдает за тем, как ловко она пускает по ней камушки.
– Здесь красиво, – говорит дочь, возвращаясь к нему. Джинсы Крис забрызганы соленой водой, а щеки пылают.
– Пошли, я покажу тебе наше жилье.
Крисси приводит в детский восторг выкрашенный в мятный цвет коттедж, с его толстыми стенами и запятнанными морской солью окнами. Кэл отводит ее наверх, в спальню с двумя кроватями и письменным столом у окна, из которого открывается чудесный вид на горы.
Кэл оставляет дочь распаковывать вещи, а сам проходит на кухню, ставит чайник и ждет, когда вода закипит. В этот момент оживает мобильник. Марк сработал быстро. Кэл сразу пишет ответ: «Да! Спасибо, Марк. Я твой должник».
Кэл стоит у окна, глядит на волны и прислушивается к песенке, которую напевает наверху Крисси, раскладывая свои альбомы для рисования. Он осознает: единственное, что можно делать, – это шагать по следу туда, куда он выведет. Кэл не в состоянии изменить прошлое и игнорировать или отрицать факты. И тем более – интерпретировать их иначе, искажать или извращать. В глубине души Кэл это понимает. Просто расследование в одиночку заставляет тебя чувствовать себя его участником, а не сторонним наблюдателем.
Час спустя Кэл отрывает дочь от широкого подоконника в гостиной, на котором она просидела, скрестив ноги, все это время, зарисовывая движение волн, и ведет в паб. Едва они переступают порог паба, Кэла обдает волной жара. Народу в заведении непривычно много. Практически все столы заняты.
– Вечер викторин, – говорит, увидев ошеломленное лицо Кэла, Том. – Мы устраиваем его раз в месяц.
Кэл показывает ему большой палец.
– А я привел сюда дочь… Крисси, это Том.
– Рад знакомству. – Том машет рукой и наливает Кэлу кружку пива, а Крисси – содовую с лаймом. – В задней части бара потише. Есть будете?
– Да. – Кэл хватает меню для Крис, потому что сам он знает его уже наизусть.
– Тогда проходите туда. Я подойду попозже, приму заказ.
Усевшись за стол, Кэл с Крисси прислушиваются к вопросам, которые выкрикивает ведущий викторины под всеобщее брюзжание и перебивающие возгласы.
– У меня к тебе вопрос, – говорит Крисси, пока Кэл потягивает пиво. – О тете Марго.
Кэл замирает. Он старался не думать о сестре. Не просматривать посты онлайн-троллей: все эти нелепые теории и оскорбительные домыслы.
– Я понимаю, папа, сейчас дела обстоят не очень хорошо. Но полицейские нашли Марго. Через столько лет. И это уже что-то.
Кэл пытается улыбнуться дочери, и она продолжает:
– Мне кажется, это надо как-то отметить.
– Мы пока еще не можем похоронить Марго, – слова Кэла звучат так, словно их произносит не он, а деревянный истукан без чувств и эмоций.
– А поминовение? Мы же можем его провести?
Их прерывает Том, он подошел, чтобы принять заказ. И Кэл невольно радуется его появлению – он предпочел бы не обсуждать поднятую тему. Пока. Он вовсе не против поминок. Но ему хотелось бы устроить их как следует: с большим числом гостей, в атмосфере любви, а не ненависти и кривотолков, поднявшихся после того, как кости Марго извлекли из земли. Кэл желает почтить сестру, воздать ей дань уважения. Безусловно, желает. Но церемония поминовения Марго должна пройти идеально. И если честно… Кэл готовился к этому большую часть своей жизни, и он все еще не готов.
Крисси смотрит на него выжидающе.
– Не знаю. Мне нравится твоя идея, но… это рано обсуждать. Мы с твоей бабушкой сейчас даже толком не разговариваем, а ее друзья… – Кэлу приходится подавить слезы. – Я даже не представляю, как их найти, с чего начать…
– Вот это я и хотела предложить, папа. Почему бы тебе не предоставить это мне? Я могла бы найти их.
Первая неосознанная реакция Кэла – посмеяться над предложением дочери. Но он видит, что Крисси совершенно серьезна.
– А как ты…
Крисси пожимает плечами, которые потерялись под джемпером оверсайз. Со стянутыми в хвост волосами и в очках она выглядит такой уверенной в себе и невозмутимой.
– Не беспокойся. Это моя проблема.
– Я не могу просить тебя о таком.
– А ты и не просишь. Это я прошу у тебя разрешения, и мне действительно хочется этим заняться. Я не знала тетю, не успела с ней пообщаться… И, возможно, так я смогла бы узнать ее лучше… Я, наверное, не то говорю… Не могу нормально объяснить…
– Нет-нет, я понимаю, что ты имеешь в виду.
– Для меня очень важно, чтобы ты доверил мне это сделать, папа.
– Конечно, я тебе доверяю, я ведь не бронировал за собой такое право… – «Тогда почему ты колеблешься?» Кэл не может четко ответить на свой же вопрос. – Я могу подумать?
– Естественно. – Крис закатывает глаза.
От дальнейшего разговора на эту тему их спасает Том, он принес еду.
Из передней части бара раздается громкий свист. Том со вздохом ставит на стол кетчуп и раскладывает столовые приборы:
– «Шизоглазы» опять победили. Ночка будет тяжелой.
– Они часто побеждают? – интересуется Крисси, откусывая пышущий паром хот-дог.
– Уже три года подряд. Они непобедимы. Мы не теряем надежду, но они относятся к викторине очень серьезно.
Бар гудит, отец с дочерью болтают о ее новых друзьях в колледже и о задании на каникулы. Боль, стеснившая грудь Кэла при воспоминании о Марго, потихоньку ослабевает, а вторая кружка пива понемногу рассеивает тревожность. Крисси энергично уплетает шоколадный брауни, политый липким ирисовым соусом.
Кэл уже собирается предложить ей уйти, как вдруг рядом возникает знакомая физиономия: юноша хочет убрать посуду с их стола.
– Робби! – радостно восклицает Кэл.
Ему приятно, что парень выглядит лучше, чем при их последней встрече. Лицо у Робби все еще осунувшееся, но тон кожи стал свежее; глаза выглядят уставшими, но они уже не залиты кровью.
– Вы закончили? – Робби бросает взгляд на Крисси, но затем снова смотрит на Кэла.
– Да, но позволь представить тебе мою дочь, Крисси. – Кэл дотрагивается до ее руки. – Крис, это Робби. Я делаю подкаст о его маме.
При упоминании Брайони глаза Робби расширяются. Кэл тотчас осознает свою оплошность. Но Крисси усугубляет ситуацию:
– Мне очень жаль, что твоя мама погибла.
Робби, краснея, опускает голову, но почти сразу поднимает глаза и благодарит Крисси. Кэл удивлен. Еще пару недель назад парень убежал бы прочь. Может, он недооценивает Робби? Но лучше все-таки перевести разговор на другую тему.
– У Крисси сейчас каникулы, плюс неделя для самостоятельной подготовки. Будет здесь усиленно зубрить материал.
– Но не все же время, пап, – стонет дочь. – Мне еще надо найти хорошие места, чтобы зарисовать море. У меня появилась идея для одного проекта. – Крисси устремляет взгляд на Робби: – Здесь есть поблизости песчаные бухты или они все скалистые?
– Всякие есть… – запинается Робби, но тут же еще больше изумляет Кэла, добавляя: – Я могу показать их тебе, если захочешь.
– Спасибо, не откажусь.
Робби уносит их тарелки на кухню. Походка парня вдруг становится легкой, пружинистой.
Кэл с подозрением смотрит на дочь.
– Что? – ухмыляется Крис. – Он единственный в этом пабе, кому еще нет сорока.
– Это не так.
– Он выглядит печальным, – тон Крисси делается серьезным, взгляд устремляется туда, где Робби составляет бокалы. – Он всегда такой грустный?
– Да, – кивает Кэл. – Но сегодня он выглядит лучше, чем обычно.
Улица выглядит более тусклой и грязной, чем раньше. Низкие каблуки впиваются ей в стопы. Как же она раньше ходила на высоких каблуках? Но стоит Брайони свернуть в проулок, ведущий к заднему входу в здание, в котором Сэл устроил свой офис, и она чувствует себя почти прежней – такой, какой не ощущала себя в минувшие годы. А еще ее охватывает вероломный прилив эйфории от того, что она сейчас находится так далеко и от Энгеса, и от сыновей.
Брайони поднимается по трем ступенькам на крыльцо. Зеленая краска все так же шелушится и отслаивается полосками, как прежде. Возле входа в ночной клуб красные канаты и здоровенные вышибалы. Но главным входом во владения Сэла считается именно этот, ничем не примечательный портал черного хода.
По легенде, Сэл, занявшись коммерческой недвижимостью, отказался переезжать в корпоративный офис. Он не хотел терять связь с корнями – с родными местами и людьми, с которыми вырос. Но Брайони такая скромность всегда казалась неестественной и обманчивой. Сэл ведь не из тех людей, что прогибаются под условности мира.
Журналисты брали у него интервью за огромным поцарапанным столом, заваленным эскизами и проектами зданий. Сэл намеренно со всей внимательностью изучал их в присутствии интервьюеров. Он сидел в дорогом костюме с массивными золотыми запонками, его толстую шею стягивал роскошный галстук, а полуголая танцовщица маячила на заднем плане. Сэл знал, что представителям прессы нравится такой антураж с привкусом секса, жестокости и силы, но, главное, власти. Алхимия этих элементов дурманила, тревожила и подчиняла ему всех.
Сэл специально делал так, что они сами приходили к нему. И вышибалы, и инвесторы, и юристы. И они приходили. Чтобы выразить ему свое почтение и почувствовать себя ничтожными и униженными, угощаясь чаем из кружек с трещинами или отколотыми краями вместо чистых, изящных чашечек, которыми они пользовались в собственных офисах на Бат-стрит. А чего еще они ждали от бывшего бандита? Брайони не раз наблюдала, как Сэл наслаждается их дискомфортом.
Но сейчас, постучавшись в заднюю дверь, Брайони осознает: она теперь тоже его посетительница. Все изменилось: она больше не свой человек для того, к кому решилась прийти. Но отступать слишком поздно. Дверь открывается, и на нее смотрит – сверху вниз – верзила с золотой фиксой во рту и недельной щетиной на подбородке.
– Я хотела бы повидаться с Сэлом, – сглотнув, бормочет Брайони. – У него найдется свободное время?
Здоровяк оглядывает ее с головы до ног:
– Кто его спрашивает?
– Брайони Кэмпбелл. Я была его юристом, – добавляет она, вешая сумку на плечо.
– Тогда подождите минутку, – говорит мужчина, и дверь захлопывается перед ее носом.
Ждать приходится дольше, чем одну минутку. Брайони меряет шагами проулок, в глубине души надеясь на то, что Сэл откажет ей во встрече. Это безумие. На что она рассчитывает? На то, что он сразу же предложит ей работу? Если бы ее увидел сейчас Энгес, что бы она ему сказала? Как же она докатилась до такого? Как она умудрилась превратиться из полноправного партнера мужа в ту, на кого он смотрит теперь свысока? Похоже, их равенство было иллюзией.
«Подожду еще пару минут и уйду», – решает Брайони, и в этот миг дверь снова открывается: обладатель золотой фиксы жестом приглашает ее протиснуться мимо него внутрь.
– Вам придется подождать, – предупреждает он.
– Хорошо.
Конечно, она подождет. Было бы глупо думать, что Сэл примет нежданную гостью немедленно. Здоровяк оставляет ее на стуле в коридоре, пропахшем табаком и дезинфицирующими средствами. Брайони ощущает, как стучит в груди сердце.
Внезапно в другой части здания открывается дверь, и Брайони вскакивает со стула. До ушей доносятся странные, походящие на рыдания звуки, от которых по ее телу пробегают мурашки. Довольно долго Брайони стоит в нерешительности: «Может быть, стоит пойти и помочь?» Наконец дверь закрывается, и звуки становятся приглушенными, а потом и вовсе смолкают.
Через полчаса Брайони бросает взгляд на часы, прикидывая, сколько еще ей придется ждать и успеет ли она вернуться, чтобы забрать мальчиков у няни. Но тут за ней приходит верзила.
– Имейте в виду, времени у вас совсем немного, – говорит он, пока Брайони семенит за ним следом. – У него скоро обед.
Внезапно перед глазами Брайони проплывают картинки из прошлого: темные углы традиционных ресторанов Глазго, толстые куски стейков, бутылки красного вина и багровое лицо Сэла над кружкой эля и пирогом с картофельным пюре. Сколько раз она бывала свидетельницей того, как Сэл вливал в себя кружку за кружкой, а единственным признаком его опьянения являлись покрасневшие щеки и нос. Другие же его спарринг-партнеры уже шатались, а то и падали.
Сэл всегда добивался своего. Он до конца отстаивал свое мнение, повторяя слова до тех пор, пока оппонент не уставал ему возражать и не сдавался или не мог больше выпить ни капли. Если же оппоненты оказывались крепкими орешками (что случалось крайне редко), Сэл держался с ними подчеркнуто вежливо, но лишь до той минуты, пока они не покидали ресторан. На улице он давал волю своему гневу, подчас такому яростному, что успокаивали его всей командой. А Брайони задерживалась, чтобы оплатить счет, уверенная, что ее расходы возместят в офисе. Сэл – тот человек, которого следовало опасаться. Но работать с ним было круто. И если ты заботился о нем, то и он заботился о тебе. Тем более Сэл практически никогда не проигрывал.
Сколько раз Брайони казалось, что все – дело плохо, и Сэлу ловить нечего. А потом вдруг, словно по взмаху волшебной палочки, все разом менялось. Задиристый и несговорчивый оппонент пасовал и чуть ли не приползал к нему на коленях. Брайони не была глупой. У Сэла имелись люди, выполнявшие всю грязную работу. Они умели нагнуть тех, кого было можно нагнуть, и дать на лапу тем, кого нагибать было нельзя. Если же решить дело взяткой не получалось, люди Сэла прибегали, по слухам, к менее приятным способам убеждения.
Работая с Сэлом, Брайони невольно перенимала его правила игры. Именно этим был недоволен Энгес с его пуританским подходом к работе: надо делать все строго по правилам, сообразно инструкции. Энгес особенно взбесился после того, как прошла молва, будто один из соперников пригрозил расправиться с юристкой Сэла. Энгес никогда не разделял восторженного взгляда жены на деятельность Сэла и не понимал, какая напряженная работа предшествовала тому, чтобы создать из ничего что-то великолепное: снести заброшенные кварталы и воздвигнуть на их месте сверкающие современные башни. Легендарные вечеринки и обеды, которые Сэл устраивал после завершения проектов, обычно проходили на высшем уровне. Хотя сам он не считал свои успехи фурором, но он всегда стремился к большему. И это тоже нравилось в нем Брайони.
И вот сейчас Сэл, обходя стол, подходит к ней.
– Смотрите, кто к нам пришел, – рокочет он прокуренным голосом.
Брайони протягивает ладонь, чтобы пожать руку Сэла. Она почему-то боится, что он вздумает ее обнять. И по блеску его глаз она осознает: он все понял. Сэл держит ее ладонь в своей мясистой руке дольше, чем следует. И при этом не отводит глаз от Брайони: он рассматривает ее лицо так внимательно и сосредоточенно, словно гадает на кофейной гуще или изучает ставки букмекерской конторы.
«От Сэла ничего не утаишь…»
– Простите, что нагрянула к вам так неожиданно, без приглашения, – начинает Брайони.
– Нет проблем. Чем могу быть полезен тебе?
Сэл опускается обратно в свое большое кожаное кресло, а Брайони ждет, пока верзила с фиксой придвинет деревянный стул и она сможет сесть перед столом – разделительной линией. Брайони ясно дается понять: она больше не член команды.
– Я просто хотела узнать, как у вас дела. Мне нравилось работать с вами, и я планирую устроиться куда-нибудь на полставки… – Она действительно планирует? Слова слетели с языка. – Так вот… я подумала: не зайти ли мне к вам? Возможно, я могу чем-то помочь…
Звучит неубедительно, но как сказала, так сказала.
– Неужели? – Сэл сцепляет пальцы перед лицом.
В воздухе повисло тягостное молчание. Брайони не по себе: «Пожалуй, пора домой». Сэл явно ждет, когда она выйдет из кабинета. Но она не выходит. Вздернув подбородок, Брайони смотрит ему прямо в глаза.
– С тобой все в порядке, – говорит Сэл скорее самому себе, чем ей. И добавляет: – Дети есть?
– Два мальчика. Оба ходят в школу.
– Так почему бы тебе не вернуться в свою фирму? Они что – не хотят тебя брать теперь, когда стали такими успешными? – на последнем слове Сэл кривит губы. В его тоне проскальзывает отвращение.
Брайони слышала, что фирма больше не представляет интересы Сэла. Видя его реакцию, она невольно задается вопросом: почему? Что за кошка между ними пробежала?
– Мне больше нравилась та работа, которую я делала для вас, – говорит она, нащупывая опору в трясине нескладывающейся беседы. – И я не могу работать полный день. Пока, во всяком случае. Но я могу помогать вам. Просматривать и проверять какие-нибудь контракты…
Брайони ждет его ответа. Подавляет желание скрестить ноги, старается убедить себя, что она не заключает сделку с самим дьяволом.
– Да, пожалуй, ты нам можешь помочь. Как думаешь, Микки? – не сводя глаз с Брайони, Сэл обращается к «золотой фиксе».
– А? Да. Думаю, да… То есть нет… Не знаю, босс, как вы считаете… Я хочу сказать, она могла бы… – Микки запинается, не осмеливаясь сделать выбор прежде, чем Сэл озвучит свое решение.
– Прекрати мычать. – Сэл нахмуривается, но тут же превращается в почтенного жителя Глазго, вынуждая Брайони встать («похоже, аудиенция окончена»), и спрашивает у нее – естественно, доброжелательно:
– Визитка есть?
– Нет. Они еще в типографии, – лжет Брайони, наслаждаясь ухмылкой Сэла – первым проявлением заговорщического юмора, который их когда-то объединял. – Но я могу записать вам свои контактные данные.
– Запиши. – Сэл кивает Микки, и тот протягивает через стол лист бумаги. – Мы свяжемся с тобой.
Брайони записывает свои данные и устремляется к двери с золотозубым конвоиром, наступающим на пятки. На пороге она останавливается. «Интересно, я еще вернусь сюда или на этом все?» – мелькает в ее голове.
Но вслух Брайони говорит (конечно, искренне и добродушно):
– Спасибо, Сэл. Рада была увидеться с вами.
Шагая по коридору к задней двери, Брайони слышит громкие голоса, доносящиеся из помещения клуба. А потом вздрагивает, услышав грохот опрокинутого предмета мебели, чье-то чертыхание и звон разбившегося вдребезги стекла. Брайони знает: лучше не замедлять шаг, да и не стоит спрашивать у Микки, что здесь происходит. Внезапно взрывается музыка, заглушив странный шум. А еще через пару секунд Брайони уже стоит на улице, жмурясь от яркого света.
Дверь за ее спиной закрывается. Брайони рукой хватается за стену, чтобы не упасть. Но лишь на миг. А потом выпрямляется во весь рост. Она пробыла в здании меньше часа. И за это время ни разу не подумала ни об Энгесе, ни о детях. Она не была ни женой, ни матерью. Она была собой. И – к лучшему или к худшему – ее душа ликует от этого.
Встреча с Сэлом продлилась дольше, чем рассчитывала Брайони, но она еще успевает вернуться и напоить мальчиков чаем. Свернув из проулка, Брайони почти бежит к вокзалу. Она петляет между офисными служащими и конторскими работниками, которые вышли на улицу, чтобы купить себе бутерброды или пообедать по всем правилам в ближайшем пабе.
Возможно, она сглупила, раскрыв карты перед Сэлом. Но Брайони все же надеется, что он привлечет ее к работе, невзирая на ее неполную занятость. Она всегда отлично справлялась со своими обязанностями: не раз замечала в условиях контрактов просчеты и неточности, которые остальные упускали из виду. Одна ее правка помогла Сэлу сэкономить два миллиона фунтов и вынудила кое-кого из работников конкурирующей фирмы уволиться.
Брайони решает, что она сначала получит работу, а потом поставит в известность об этом Энгеса. Ей и нужен-то будет всего лишь один день в неделю для деловых встреч в городе. Если муж согласится отвозить детей в школу, она сможет провожать их пораньше и возвращаться домой до прихода детей. А забирать мальчиков из школы можно поручить няне. Матери той девушки очень хочется, чтобы она немного подзаработала. Поэтому Брайони уверена, что Сью готова ее прикрывать и забирать ребят, пока дочка не вернулась из школы. И в финансовом плане это выгодно. Именно данную линию собирается гнуть Брайони, отстаивая целесообразность своего выхода на работу в разговоре с мужем. Деньги им пригодятся. Ведь их дом нуждается в пристройке, а она грозит обернуться для них бездонной денежной ямой. Энгес это должен понимать. Так что он увидит смысл в ее затее.
Мысли Брайони заняты поиском аргументов для Энгеса, поэтому она лишь в вагоне вынимает свой мобильник из сумки. Осталось три минуты до отправки поезда. Сердце Брайони колотится от пробежки по городу. А еще от удовлетворения – ей удалось все провернуть! Поэтому она не сразу замечает огромное количество пропущенных звонков. Сердце замирает, руки холодеют от страха.
Это Энгес. Брайони прослушивает его сообщения: «Робби заболел, его надо срочно забрать из школы». «Где ты?»
Легкое раздражение переходит в беспокойство, а в последнем сообщении мужа слышится уже гнев. Брайони в ужасе смотрит на телефон, а поезд уже отъезжает от вокзала, возвращая ее в текущую реальность: где она вновь не чувствует себя собой. Брайони тошно. Но она должна перезвонить Энгесу.
Муж отвечает после первого гудка:
– Брайони? Ты где?
– Прости, – лепечет она, ее тихий голос еле слышен даже в пустом вагоне. – У меня телефон был на беззвучном режиме.
– Где тебя носит, черт подери? Тебя нет дома. Я в дороге, позвонил Хэмишу, попросил его проверить. Робби рвет, его вывернуло уже наизнанку. Учителя стоят на ушах. Мне пришлось отпроситься с работы. Я почти на месте.
– Я в поезде, уже еду домой. Я не знала, что Робби заболел. Мне очень жаль.
– В поезде? А куда ты ездила?
– В Глазго.
– Что? В Глазго? Мне пришлось уйти с работы, потому что ты шлялась по магазинам и отключила свой чертов мобильник?
– Я не ходила по магазинам, – пытается придать уверенности голосу Брайони. – У меня была встреча.
На другом конце молчание – Энгес переваривает услышанное. Брайони очень хочется, чтобы муж отреагировал на ее слова и заполнил тишину. Ведь затишье перед бурей хуже всего. Но, похоже, муж был бы довольнее, если бы она гуляла по магазинам и спускала деньги на ланчи с подружками. Да только у нее больше нет друзей. Ее затянула трясина быта и материнства.
– Встреча? С кем? – наконец звучит голос Энгеса, явно сбитого с толку.
– С Сэлом, – признается Брайони. – Я встречалась с Сэлом.
– Как ты собиралась успеть назад и забрать сыновей из школы?
– Дочка Сью пообещала, что присмотрит за ними, если я задержусь. Всего на час.
Когда Энгес злится, он обычно замолкает, закрывается и отстраняется от нее. Брайони это знает. И сейчас почти физически ощущает его реакцию. Его тон холодный – ледяной.
– Мне надо забрать нашего сына. Обсудим это позже.
– Энгес, подожди…
Брайони делает два глубоких вдоха-выдоха в попытке остановить наворачивающиеся на глаза слезы. В вагоне сидит еще пара пассажиров. Вдруг они из их деревни? Ноги Брайони подрагивают даже в туфлях на низких каблуках. Юбка стала тесной и неудобной. Она больше не подходит ей. Брайони не набрала в весе, но после родов ее фигура изменилась. В ее жизни все теперь не так. Постоянно.
Она вновь чувствует себя несчастной и старается рассматривать ландшафт за стеклом. Поезд уже выехал из города и движется на север. Может, не возвращаться домой? Сойти на следующей остановке? Отказаться от такой жизни? Сбежать от нее без оглядки? Детям станет только лучше без нее – надо наконец посмотреть правде в глаза. Она никудышная мать. Перед глазами Брайони мелькают розовощекие лица родительниц-наседок в кофейне, которые легко справляются с детьми и нудной домашней работой. Ну почему она не такая? Она что – отклонение от нормы?
Они с Энгесом раньше часто смеялись вместе. Он смотрел на нее так, словно ее кожа сияла звездами. А теперь взгляд мужа (когда он соизволит посмотреть на нее) выражает отвращение и брезгливость.
Всю обратную поездку Брайони изводит себя. Она отправляет Энгесу эсэмэс с извинением, просит мужа сообщить ей, забрал ли он Робби и где сейчас Шон. Остался ли он в школе? Нужно ли ей заходить за ним? Но муж не отвечает. Брайони осознает: она заслуживает такое отношение. Но чем больше миль покрывает поезд, тем сильнее ее теснят стыд, чувство вины и нарастающая злость. Если бы Энгес поддерживал ее, ей не пришлось бы врать, недоговаривать. Если бы муж ее услышал, ничего бы этого не случилось.
Она понимает: по деревне обязательно поползут слухи. Уже, наверное, поползли. О том, что Брайони Кэмпбелл куда-то запропастилась и ее не смогли разыскать. О том, что бедный страдалец Энгес Кэмпбелл вынужден был отпроситься с работы, пока его жена гуляла. Брайони отлично знает, какими холодными, осуждающими взглядами могут смерить ее те женщины.
Молчание Энгеса означает, что ей придется позвонить в школу и узнать, нужно ли забирать Шона. Но Брайони не может, не осмеливается это сделать. Слишком унизительно признать, что ты не знаешь, где твой сын. «Я просто пойду в школу, – решает она. – Если Энгес забрал обоих, сделаю вид, будто забыла, что он должен был это сделать».
Путь Брайони от игровой площадки до двери классной комнаты сопровождает гнетущая тишина. Будто все при виде нее замолкают. Или ей только кажется? Крепко зажав в руке телефон, Брайони упорно смотрит под ноги. Как же холодно стало! Дующий с моря ветер, колючий и пронизывающий, растрепал ее волосы, бросив пряди в глаза. Брайони плотнее запахивает полы пальто, она преисполнилась внезапной решимостью не искать ничьих взглядов, даже не пытаться заговорить сегодня с этими женщинами. Она их ненавидит! И за их недостатки, и за свои собственные. И вообще: почему они еще здесь? Такое впечатление, что учительница намеренно затягивает урок… Но тут Брайони замечает лицо сына в толпе ребят, поджидающих родителей, и ее захлестывает волна облегчения. Ну хоть раз она сделала все правильно – оказалась в нужном месте в нужный час. Шон вылетает из класса и обвивает ее руками. До чего же он простодушный! Маленький лучик света… Подняв сына на руки, Брайони крепко сжимает его. Пытается подзарядиться спокойствием от того, кого сама должна успокаивать.
– Ой, ты меня задушишь, мне трудно дышать, – пищит сын, и она опускает его на пол. – Робби разболелся, мамочка. – Круглые глаза мальчика драматично сверкают. – Его так рвало, и запах был такой ужасный. Папе пришлось приехать и забрать его.
Взяв сына за руку, Брайони выводит его из школы.
– А тебя папа не забрал?
– Нет. Я был на уроке развития речи.
«Уж не впадаю ли я в паранойю?» – озадачивается Брайони. Ей никак не удается выкинуть из головы неприятное подозрение: о том, что истинной причиной, по которой Энгес не забрал Шона, было его желание устроить ей западню. И если бы она вернулась домой без сына, у него бы появился лишний повод упрекнуть ее в нерадивости и безответственности. На миг Брайони пронзает дрожь триумфа. Но она тут же рассеивается. Разве они не должны быть единой командой?
А следом она ловит себя на мысли: ей хочется, чтобы прогулка с сыном не заканчивалась. Никогда. Брайони не желает идти домой. Чем ближе они подходят к фермерскому дому, тем медленнее она шагает. Мимо них проезжают два автомобиля. Но вот они уже на околице деревни. Обходят овец, улизнувших на свободный выпас от хозяев, которые позабыли закрыть ворота. Шон подзывает животных, даже тянет к ним руку, но те не откликаются и даже не думают подходить к мальчику. Они такие же «дружелюбные», как и все местные жители.
Да, в том, что ей не удалось подружиться с ними, отчасти есть ее вина. Брайони понимает. Она с самого начала повела себя неправильно, считала себя выше сельчан. Вот и не заладилось общение с ними. А теперь ничего не исправить. Она старается слишком сильно или, наоборот, недостаточно. Просто не знает, как разрушить барьер между ней и невзлюбившими ее местными жителями.
Они с Шоном подходят к задней двери. Энгес сидит за кухонным столом, работает за ноутбуком. Едва они заходят внутрь, он вскидывает глаза и выгибает рот в широкой улыбке, адресованной исключительно сыну. Брайони он не замечает в упор. И почти сразу возвращается к работе. Послание понятно: у него есть дела поважнее, чем разговор с заблудшей женой.
Скинув ботинки, Шон убегает в коридор. Брайони ставит сумку:
– Энгес, послушай, мне правда очень жаль, что ты не смог дозвониться до меня раньше. Я не думала, что Робби разболеется.
Муж не поднимает голову, продолжает что-то печатать.
Брайони ждет.
– Энгес, я пытаюсь извиниться. Ты можешь посмотреть на меня?
Но когда их взгляды встречаются, она вздрагивает, пораженная неприязнью в его глазах.
– А ты не собираешься проведать своего больного сына?
Брайони сглатывает слезы. Снимает туфли. Напольная плитка холодит ступни, и чулки скользят по ней, пока она проходит в гостиную, где Робби, завернутый в полотенца, сидит и смотрит мультфильмы – с ведром у ног. Мальчик поворачивает к ней лицо – бледное и встревоженное. Он очень чуткий, у него часто меняется настроение, и он болезненно реагирует на любое нарушение равновесия в доме.
– Ты заболел?
Робби кивает. Брайони присаживается рядом с сыном.
– Роб, ты всю школу уделал своей рвотой, – удивляется Шон, разглядывая старшего брата, как музейный экспонат.
Брайони прогоняет его на другой диван, а Робби прислоняет голову к ее животу. Она подавляет желание отшатнуться, оттолкнуть сына, чтобы у нее осталось свободное пространство. Робби такой костлявый, угловатый, и от него все еще исходит противный – резкий и кислый – запах рвоты.
Шон, устроившись напротив них, начинает сооружать теплую норку из одеял, а потом забирается в нее, улегшись на живот, и высовывает голову, чтобы видеть экран телевизора. И Брайони снова ощущает полный упадок духа. Из-за этой навязчивой, беспросветной домашней безысходности.
– Ты помылся?
Робби мотает головой:
– Папа сказал, что ты меня искупаешь.
Брайони вздыхает:
– Понятно.
Руки Робби сжимают мать еще крепче, но она не может больше так сидеть. Ей нужно побыть несколько минут наедине с собой, потому что в горле встал ком, а дети не должны увидеть ее в слезах.
– Мне надо в туалет, пусти меня, – говорит она сыну.
Брайони убирает его руки. Робби выглядит таким жалким, таким маленьким и несчастным, но она все равно уходит. Брайони поднимается по лестнице наверх, ощущая жжение под кожей. Она не может дать никому того, в чем они нуждаются. Она в сотнях световых лет от той женщины, что сегодня сидела перед крутым и жестким дельцом в Глазго и излагала свое дело. Брайони словно раздвоилась. В ней уживаются две совершенно разные женщины: одна умная, одаренная, способная, интересная и ценная; другая – не способная ни на что.
Когда мальчики уже лежат в постелях, Брайони наконец подбирает нужный аргумент. Энгес все еще игнорирует ее. Муж ужинает молча. Он так уверен в своей правоте и непогрешимости, что ей хочется закричать – нет, заорать! – на него. Но дети только-только уснули, и будить их она не желает. И потому, сглотнув ком раздражения и злости, решает пойти на компромисс:
– Это ребячество. Твой бойкот. Я думала, ты выше этого.
Энгес изображает усталость и с трудом сдерживаемое терпение. Его реакция выбивает почву из-под ее ног. Похоже, разговор не состоится. Но тут муж цедит:
– Я просто не знаю, что тебе сказать. Все попытки донести до тебя хоть что-то кажутся бессмысленными. – Энгес подносит вилку с пастой ко рту и медленно, сосредоточенно жует.
Пальцы Брайони вцепляются в вилку с ножом.
– Что ты имеешь в виду?
Вздох.
– Ты все усложняешь, Брайони. Всё тебе не так и не эдак. У нас прекрасная жизнь, а ты все время думаешь о том, чего у тебя нет.
От несправедливости у Брайони перехватывает дыхание.
– Возможно, у нас разный жизненный опыт, Энгес. Для тебя всё осталось таким, каким было всегда, – прошипев слова через стол, она откладывает приборы в сторону: уж слишком велико желание запустить ножом и вилкой ему в голову. – Ты понятия не имеешь, каково теперь мне. Насколько изменилась моя жизнь.
Энгес качает головой:
– Не понимаю, что ты хочешь от меня, Брайони? Что, по-твоему, мне нужно сделать? Я вынужден работать. Этот дом стоит денег. Или твоя поездка в Глазго ради чашки кофе с криминальным дельцом поможет погасить ипотечный кредит?
Тон мужа только разжигает беспомощный гнев, клокочущий в груди Брайони.
– Прекрати разговаривать со мной как с полной дурой.
Энгес снова вздыхает:
– Я устал. Сегодня был тяжелый день. Мы обязательно должны делать это сейчас?
– Что делать? Обсуждать наши проблемы? Я дико извиняюсь, если это причиняет тебе неудобство и мешает твоей важной работе. Может, мне записаться у секретаря к тебе на прием в удобное для тебя время?
Брайони слышит себя – эмоционально возбужденную, утратившую контроль – и ненавидит себя за это. Когда она потеряла равновесие?
Энгес оставляет недоеденную пасту и отодвигает стул. Высыпает остатки еды в помойное ведро. Брайони в шоке наблюдает за тем, как соус, над которым она так горбатилась, фрикадельки, которые она лепила своими руками, перемешиваются с мусором, и на глаза наворачиваются слезы. Она мечтала о тихом приятном ужине с мужем, об обстоятельном серьезном разговоре с ним. Надеялась впечатлить его своим вариантом решения их общих (как она полагала) проблем.
«Ты и впрямь дура», – криво усмехается Брайони. Это вовсе не их общие проблемы. Это ее и только ее проблемы.
Брайони смотрит на человека, с которым связала свою жизнь в двадцать один год. Вспоминает их свадьбу на берегу Лох-Ломонда, обещания, которые они дали друг другу, и всепоглощающее ощущение единения, уверенности в том, что сообща они способны свернуть горы. Она больше не узнаёт Энгеса. Его лицо стало более худым, четко очерченным. Оно стало суровым. Объективно он выглядит сейчас лучше. Но Брайони так скучает по его прежнему, более милому, пухлощекому лицу. Тот человек, которого она знала раньше, не был таким жестоким.
Возможно, он сделал это сгоряча? Ее Энгес другой. Он сейчас обернется и извинится. И они поговорят по-другому. Он злится просто потому, что ничего не знает. Только и всего. Она застала его врасплох.
Но вместо того чтобы вернуться за стол, Энгес ставит тарелку на крышку посудомоечной машины и выходит из кухни. Брайони переводит взгляд с его спины на тарелку, заляпанную красными кляксами соуса. Она стоит так близко от того места, где ей полагается быть. Только на посудомоечной машине, а не в ней. Отправив остатки ужина в рот, Брайони медленно пережевывает пищу. Еще не осознавая, что боль, с которой она живет, готова прорваться наружу.
А затем… Она отодвигает свой стул, подходит к столешнице, берет тарелку мужа, изучает ее пару секунд, а потом швыряет в стену.
Фарфор разбивается вдребезги. Пронзительный звон отдается в ушах, кровь бурлит. Но постепенно Брайони приходит в себя. Ее тело дрожит, она оценивает ущерб и время, которое потребуется на то, чтобы убрать осколки и вытереть брызги соуса. Потом опускает взгляд на свою трясущуюся руку и замирает в ожидании: сейчас появится Энгес. Слезы беззвучно текут по щекам. Ей очень страшно. Она боится себя. Ужасается того, что спровоцировала. Она этого не хотела. Правда, не хотела. Просто на мгновение стала сама не своя.
Через секунду тишину прорезает звук – хлопок закрывшейся входной двери. Брайони в панике бросается в коридор. И видит в окно мужа. Он уходит. Ссутулив плечи, он идет к морю. Похоже, направляется к пабу. Брайони прижимается лбом к стеклу. Она пытается дышать ровно. Наверху спят мальчики. Она не может побежать за Энгесом. Она в западне этого чертова дома. Отвергнутая и покинутая, Брайони опускается на нижнюю ступеньку. И, прижав ко рту кулак, начинает плакать.
Стремление выяснить, кто четырнадцать лет назад застрелил Брайони Кэмпбелл на пороге ее дома в Северной Шотландии, повело меня по необычному пути. Муж Брайони, Энгес, всегда считал, что она стала жертвой человека, с которым работала в качестве солиситора. Возможно, у них имелись разногласия. Или же Брайони убили, чтобы отомстить ее влиятельному клиенту.
Единственный человек, способный нам помочь, оказался не из тех, кого легко разыскать и попросить о встрече. К счастью, меня выручили кое-какие знакомые в Глазго. Они-то и раздобыли нужную мне информацию.
Мы условились, что я не назову имя этого человека, хорошо известного в мире организованной преступности. Но в обмен на его откровенный рассказ о Брайони и этом деле. Достаточно сказать, что у него масштабная империя недвижимости. Он ведет сейчас свой бизнес не только в Глазго, но и во всей Великобритании и даже за ее пределами – в Ирландии, Испании и других странах. Этот бизнес, в котором ему помогала когда-то Брайони, считается легальным прикрытием совершенно другой империи. Ходят слухи о продаже запрещенных веществ, преступных схемах и жестоких расправах над конкурентами, но расследовать и доказывать причастность к ним этого человека мы не собираемся. Нам интересно узнать, что же случилось с Брайони.
Сегодня я встречаюсь с посредником, согласившимся поговорить от лица этого человека о деле нашей героини (естественно, не на камеру). Мне разрешили вести только аудиозапись. Кроме того, с меня взяли обещание не разглашать место встречи. Единственное, что я могу сказать, – мы встретимся в обычном доме жилого массива на окраине Глазго. Дом красиво меблирован, но выглядит необжитым: в холодильнике пусто, вода отключена, а запах повсюду очень затхлый.
Меня с приятелем-журналистом попросили ждать здесь. И мы ждем почти час, терзаясь вопросом: а придет ли кто-нибудь к нам вообще?
Наконец дверь открывается и внутрь входит посредник в сопровождении более пожилого мужчины. Он невысокий, коренастый, лысый. Он выглядит как сильный, властный человек, которого стоит бояться. Мы с другом уже не уверены, во что именно влипли по доброй воле.
Мужчина садится за стол напротив нас. Одет он в дорогой костюм, но его толстые руки покрыты шрамами. Часть лица изуродована: скорее всего, это последствие нападения, которому он подвергся семь лет назад. С тех пор он никуда не ходит и не ездит без охраны. В нас он явно не видит опасности, раз его телохранители остаются ждать в коридоре.
– Вам известно, кто я?
– Да. Спасибо, что согласились встретиться.
– Значит, вы расследуете то дело о стрельбе? О Брайони?
– Именно так. И я надеюсь, что вы сможете помочь. Вы хорошо ее помните?
– Да. Она была очень хорошим юристом. Не лезла на рожон, не нарывалась на конфликты и не болтала лишнего, когда требовалось. Не напивалась за деловыми обедами, всегда сохраняла голову ясной. Плохо, что она ушла из жизни такой молодой.
– Муж Брайони думает, что она работала на вас, когда это случилось.
– Она приходила ко мне, просила работу.
– И вы взяли ее на работу?
– Я предложил ей работу. На полставки, как она и просила. У меня было несколько контрактов, которые нужно было проверить. Я поразмыслил над ее предложением и сказал да. Гибкий график работы. Тогда это еще не было так принято, как сейчас. Так что мы опередили время.
[Смех и хлопок руки о стол].
– И как продвигалась работа?
– Никак.
– Что вы хотите сказать?
– Она мне отказала. Так и не стала работать. Только время на нее потратил.
– Она объяснила отказ?
– Сказала просто, что передумала работать.
– И вы разозлились на нее из-за этого?
– Осторожно формулируйте вопросы, которые задаете. Вы согласились проявлять уважение.
– Мои извинения. Я просто пытаюсь докопаться до правды о том, что именно произошло с Брайони.
– Скажу вам прямо: к ее убийству ни я, ни кто-то из моих людей непричастен.
– А мог это быть кто-нибудь, кто метил в вас?
– Именно так я подумал в то время. Но вот что скажу: я всегда стараюсь быть в курсе событий, держать руку на пульсе, как говорится. И я задал правильные вопросы тем людям, которых принято опрашивать в таких случаях. Даже надавил, когда пришлось. Ну, вы понимаете, о чем я… – При этих словах наш собеседник сцепляет руки так, что мы отчетливо представляем, что он имеет в виду. – Я не могу допустить, чтобы люди позволяли себе такие вольности. С моими людьми, во всяком случае. Как бы это выглядело?
– И что вам удалось узнать?
– Ничего. Тот, кто это сделал, не был с улицы. Поверьте мне. Я перетряхнул всех. Я бы был в курсе.
Этот человек не привык к беседам с журналистами. И я не удивляюсь, когда он встает. Он проговорил с нами не больше десяти минут. Что ж, и за это спасибо. И все-таки, пока он отодвигает стул, я отваживаюсь задать еще один вопрос:
– Почему вы приехали сюда лично? Это несколько странно, позвольте заметить.
Похоже, я зашел чересчур далеко. Мужчина моментально злится. Но к его ярости примешивается что-то еще. Грусть? Сожаление? Чувство вины?
– Она не заслужила такой смерти. Кем бы ни был ее убийца, он должен за это ответить. Я выгравировал ее имя на пуле.
Кем бы ни был убийца Брайони, мне остается только уповать на то, что этот человек его не найдет.
Кэл понимает, что должен встретиться с Энгесом и все прояснить. Но он откладывает их встречу на потом. Уж слишком мало времени было у мужа Брайони, чтобы вернуться из офиса домой. Поэтому Кэл практически уверен в том, что его алиби все еще в силе. Он просто не понимает, зачем Энгесу лгать.
Погода стояла хорошая, и, вернувшись из второй поездки в Глазго, Кэл почти все время проводил с Крисси, показывая ей побережье. Общение с дочерью доставляло ему такое наслаждение, что портить мирные будни совсем не хотелось. Неделя пролетела быстро. Кэлу даже не верится, что половина каникул Крисси осталась позади. Пару раз она встречалась с Робби за чашкой кофе, а тот показывал ей самые интересные и потайные пещеры. Парень меняется: у него уже не такой потерянный вид и не такой затравленный взгляд, как раньше.
Сегодня Кэл привел в порядок свои записи, еще раз просмотрел их, потом прошелся по дороге, что ведет от фермерского дома к деревне. На обратном пути он пытался найти место, где можно было незаметно припарковаться, а затем сбежать с места преступления, не попавшись никому на глаза. Кэл скрупулезно изучил всю информацию, собранную о соседе, Хэмише, который нашел Брайони на крыльце. В его прошлом и настоящем нет ничего, что позволило бы заподозрить его в причастности к убийству. В поисках подходящей мишени Кэл изучил и других соседей. Вероятно, он что-то упускает. Что-то настолько очевидное, что он до сих пор не придал этому значения.
А сейчас Кэл, грея руки в карманах, возвращается к коттеджу. Он снова и снова прокручивает все в голове. Если так пойдет и дальше, то подкаст придется завершить гипотетическим предположением, а не разоблачением конкретного преступника. Это разочаровывает его. Но не все преступления раскрываются по прошествии множества лет, как это было в деле Лейлы. И не всем удается добиться справедливости. Кэлу это слишком хорошо известно. В сердцах он бьет ногой по камешку на асфальте, и тот пускается вскачь по дороге.
Сегодня вечером приезжает Шона. Кэл ждет не дождется встречи с ней. «Отдохну в выходные, – решает он, еще раз пульнув камешек, – а потом уже проведу эти трудные разговоры». Задержавшись на повороте, Кэл любуется видом, но его выводит из хаотичных раздумий рокот внедорожника, который проносится мимо него. Кэл вздрагивает. Похоже, водитель его не заметил, чудом не задев боковым зеркалом.
Кэл падает навзничь на заросшую травой обочину. Он скорее потрясен произошедшим, а не травмирован. Глаза впиваются в автомобиль, вильнувший на дороге. «Только бы он не врезался в отбойник, когда начнет тормозить», – проносится в голове Кэла. Но не успевает Кэл подняться, как до ушей доносится рык взревевшего мотора: водитель снова набирает скорость, уезжая от него прочь. Кэл дрожит всем телом, он остается на обочине и, вытянув шею, пытается вглядеться в даль. Но глаза успевают выцепить только грязно-белый всполох на дальнем повороте. Внедорожник умчался. Кэл хватается за камень дорожного ограждения, ощущает под ладонью влажный мох. «Водитель чуть не сбил меня и просто запаниковал», – убеждает себя Кэл. Но, оказавшись на волоске от смерти, Кэл не в силах теперь унять разыгравшееся воображение. А оно рисует ему наихудшие сценарии.
Нужно быть более внимательным: держать ухо востро и глядеть в оба. То, что он находится в захолустье, еще не значит, что тут вообще не ездят машины. Шагая по правой кромке дороги, Кэл добирается до деревни без инцидентов.
«Пожалуй, следует зайти в кофейню, выпить чаю с куском пирога, чтобы прийти в себя», – решает он. Но, подойдя к двери, Кэл замечает внутри заведения Крисси и Робби. Они о чем-то увлеченно болтают. Темные волосы парня и рыжие кудряшки дочери почти переплетаются. Робби поднимает голову и смеется над какой-то шуткой Крис. Кэла поражает лицо юноши: оно больше не мрачное. Кэл не отваживается прервать их разговор. Он устремляется к коттеджу.
Крисси сказала, что собирается посмотреть с Робби фильм. И Кэл с Шоной решают зарезервировать столик в ресторане на берегу узкого морского рукава. Их привлек стеклянный фасад заведения. Он украшен хвалебными газетными статьями, посвященными вкуснейшим блюдам с морепродуктами и приятной атмосфере, царившей в ресторане.
– Ты уверена, что не хочешь присоединиться к нам? – в сотый раз уточняет у дочери Кэл.
– Да, папа. Я не сомневаюсь, что там здорово, но вам с Шоной нужно побыть вдвоем, а я хочу встретиться с Робби.
– Ты и Робби…
– Мы друзья, папа. Я знаю его всего неделю, ты не забыл?
– Я помню, просто он на пару лет старше тебя и…
Крисси так сильно закатывает глаза, что кажется, еще немного – и они переместятся на затылок. Прыснув со смеху, Шона берет Кэла за руку:
– Пойдем, дедуля. С детьми все будет хорошо.
– Спасибо тебе! – ухмыляется Крисси и машет им рукой.
Но Кэл чувствует, как в груди просыпается естественное беспокойство, поселившееся в ней с того дня, как пропала Марго.
– Не волнуйся, с ними ничего не случится, – говорит Шона. – Крисси – одна из самых разумных девушек. И ты это знаешь.
– Беспокойство – мое отличительное качество, – бормочет Кэл, притягивая к себе Шону и целуя ее. – И это очень привлекательное качество.
– Продолжай убеждать себя в этом, – смеется Шона.
Когда они подходят к зеркальной глади воды и видят отражающиеся в ней огни ресторана, Кэл радуется: он не ошибся, выбрав это заведение. Усталость из-за сверхурочной работы поселилась на бледном лице Шоны. Он должен хотя бы ненадолго занять ее разум чем-то другим. Открывшаяся их взору лощина так красива, что кажется, будто они попали в шотландскую волшебную сказку.
С их места за столиком на первом этаже открывается прекрасный вид на воду. Кэл выпивает лишь один бокал шампанского – ведь ему еще садиться за руль. Фирменное ассорти из морепродуктов состоит из омаров, лангустинов, мидий, фаршированных крабов и морских гребешков. Еще они заказали салат из мелко нашинкованной капусты, приправленной растительным маслом.
Шона слушала все вышедшие выпуски подкаста, и Кэл рассказывает ей о том, что осталось за кадром. Наблюдая за тем, как краснеют от тепла щеки подруги, Кэл наслаждается их иллюзорным уединением в таком величественном месте. Даже тихий гул голосов остальных посетителей не нарушает их идиллию.
Они засиживаются в ресторане допоздна. Получив от Крисси сообщение о том, что она уже дома, Кэл велит ей запереться: «Мы надолго не задержимся, но так будет лучше. У меня есть свой ключ». Вкусная еда и расслабляющая обстановка почти устранили его взвинченность и напряжение. Когда они выходят на улицу, в холод, губы Шоны прижимаются к губам Кэла, а ее руки, скользнув под куртку, обвивают его.
– Спасибо тебе за такой чудесный вечер.
– Жаль только, что нам ехать назад почти час.
– Хочешь, я поведу?
– Нет, не надо. Ты столько времени провела за рулем, пока ехала ко мне. Так что отдыхай.
Они включают музыку, и Кэл погружается в ритм пустых дорог в кромешной темноте. Лучи передних фар прорезают путь лишь небольшими полосками света. Кэл уже изучил все эти дороги, но ночью они совершенно другие. В какой-то момент на дорожную полосу выскакивает зверек, похожий на куницу, и Кэл тормозит, не желая его задавить.
– Извини, – говорит он Шоне.
Она задремала.
Когда это случается, они находятся всего в пяти минутах езды от деревни, на длинном участке узкой дороги. Его мобильник подает звуковой сигнал. «Должно быть, Крисси», – думает Кэл. А в следующий миг он слышит визг и видит завихрившийся на дороге свет: из-за выступа скалы выныривает автомобиль и пристраивается за ними.
Кэл поднимает руку, чтобы прикрыть глаза, ослепленные светом чужих фар. Прищуривается, чтобы лучше видеть. Машина разгоняется, но другой автомобиль почти у них на хвосте. Кэл инстинктивно нажимает на тормоз, но другой водитель даже не пытается избежать столкновения. А дальше – удар, скрежет металла. Кэл сжимает руль так сильно, что пальцы сводит от боли.
– О боже. – Шона резко просыпается. Ее тело напрягается, руки тянутся вперед, пытаясь ухватиться за приборную панель. – Что за…
В ушах Кэла шум, перед глазами все плывет. Он пытается поехать дальше, но автомобиль за ними снова берет разгон и врезается в них. Кэл уже не контролирует ситуацию. Он видит только фрагменты ландшафта, высвечиваемые фарами, пока машину мотает из стороны в сторону. Их вынудили съехать с дороги. Кэл пытается вырулить, но сделать это ему не дает новый удар сзади. Шона кричит, а у Кэла внутри все холодеет. Машина вылетает на обочину и наклоняется. На долю секунды она словно зависает в воздухе. «Может быть, обойдется», – мелькает в голове у Кэла. Но их снова таранят, и машина, подпрыгнув, переворачивается и опрокидывается в кювет.
Кэл слышит вопль. Вылетевшая подушка безопасности выстреливает ему в лицо, уши заполняют нечеловеческий хруст, треск и скрип, звон разбивающегося и рассыпающегося вокруг них стекла. Все движется, кувыркается, рушится. Как долго они еще будут падать?
Но вот машина, перевернувшись в последний раз, замирает на месте. И вместе с ней застывает всё. Слышится лишь стон горячего оседающего металла. Кэла обволакивает холод ночи, проникший в салон сквозь разбитые окна. А где-то наверху, на дороге, рычит двигатель другого автомобиля. Покрышки визжат, и свет фар растворяется в темноте.
Мысли Кэла путаются. Он думает о Брайони, о крови, залившей порог ее дома. Он видит эту кровь сейчас перед собой – такую красную, липкую, яркую. Слух улавливает птичье пение, а кожа – прикосновение солнца. До чего же все реально.
Наверное, он теряет сознание…
Когда Кэл открывает глаза, ему кажется, будто прошел только миг. Всё возвращается на круги своя. Всё ли? Шона! Кэл пытается повернуться к ней, но все тело пронзает боль, а голова разрывается. Они перевернуты верх тормашками – защищены каркасом безопасности, но находятся в железной ловушке. Машина стоит на крыше, колеса все еще вращаются, подушки безопасности сдулись, а металл причудливо выгнулся. Краем глаза Кэл видит тело Шоны. Она не шевелится.
– Шона, – его голос звучит словно издалека. – Шона, ты меня слышишь?
Ответа нет.
Кэл пытается выкрикнуть в пустоту вне машины:
– Помогите! Помогите нам!
Но его голос глохнет, и он сознает, насколько бессмысленна его попытка – там никого нет. Кэл стонет и старается двигать конечностями. На глазах проступают слезы радости, когда он ощущает, что они слушаются, хоть и болят так, словно его избили металлическим прутом. Кэл поднимает руку и шарит ей в поисках фиксатора ремня безопасности, крепко удерживающего его тело. Упершись другой рукой в потолок, он несколько раз нажимает на кнопку.
– Ну же, давай, пожалуйста, давай…
На глаза опять наворачиваются слезы, но теперь уже от разочарования. Внезапно фиксатор поддается. Воя от боли, Кэл падает на крышу и перекатывается так, чтобы разглядеть Шону. Но ее голова повернута в другую сторону. Кэл протягивает руку к телу Шоны, но тут же отдергивает назад: он не должен прикасаться к ней, пока не выяснит, какие травмы она получила.
Но почему Шона не шевелится? Из горла Кэла рвутся всхлипы.
Ближайшая к нему дверца сильно повреждена и забита грязью – ее не открыть. Приподняв ногу, Кэл бьет по остаткам разбитого ветрового стекла, расчищая лаз, по которому можно выползти.
В руках ощущается покалывание, а еще они почему-то липкие. Встав наконец на ноги на мягком влажном склоне холма, Кэл поднимает глаза. А они не так уж далеко от дороги! Похоже, машина перевернулась всего пару раз. Может быть, три. И откос у кювета довольно пологий. Им повезло. Еще сто метров – и машина сорвалась бы с обрыва. Где-то поблизости шумит водный поток и слышна перекличка овец. Но всё это кажется ненастоящим.
Фары до сих пор сверкают, освещая Кэлу путь до пассажирской двери. Встав на колени, он разглядывает тело Шоны за растрескавшимся стеклом. Дверь заклинило – он не сможет ее открыть. Но окно почти полностью разбито. Кэл стягивает куртку, обматывает ею руки и выдавливает осколки, не обращая внимания на боль.
Лицо Шоны исполосовано струйками крови, побледневшая кожа в полумраке кажется синюшной, волосы спутались. Смотреть на это тяжело. Кэл наклоняется вперед, и его зубы начинают яростно стучать, противный клацающий звук отдается в голове мучительным эхом.
– Шона, это я, Кэл. Ты меня слышишь? Шона? Пожалуйста. Очнись, Шона, пожалуйста…
Он дотрагивается до ее щеки, но она не реагирует.
– Шона. Открой глаза, пожалуйста. Любимая, я здесь.
Почти обезумев, Кэл забирается на машину и обводит взглядом горизонт. Но за пределами их крошечного островка света одна темнота. Им никто не поможет. С губ Кэла срывается стон отчаяния.
«Возьми себя в руки», – взывает к нему внутренний слабый голос, похожий на голос Марго. Вновь опустившись на колени, Кэл делает несколько глубоких вдохов и выдохов и пытается успокоиться.
– Шона, я здесь. Все будет хорошо, любимая. Я с тобой.
Он снова ныряет в салон, убирает ее волосы в сторону, проверяет пульс. В памяти всплывает Дункан – помещик, потерявший в аварии жену и сына. Но Кэл гонит страшные мысли прочь. Его пальцы дрожат. Он не может нащупать пульс Шоны! Два пальца перемещаются чуть выше. Слава богу! Они ощущают нитевидный пульс.
– Шона, очнись, давай, пожалуйста, очнись. Это я. Я здесь. Открой глаза.
Кэл продолжает стискивать ее запястье пальцами. Вот он – слабый, едва уловимый пульс. Или ему кажется? Он не может ее отпустить! И оставить одну здесь, на склоне холма, в изуродованной машине.
– Шона! – наклонившись ближе, выкрикивает Кэл. – Ты слышишь меня? Очнись, не уходи, останься со мной, ради всего святого!
Он наклоняет голову к ее лицу, от запаха крови и горячего металла его начинает подташнивать. Сердце отбивает стаккато. Кэл замирает, он пытается бороться с внезапным приступом клаустрофобии. И вдруг… чувствует на своем лице легкое дыхание. Шона жива – она дышит! Облегчение приходит к Кэлу, но только на миг. А затем эмоции гасят разум: ее нельзя передвигать, но мотор все еще шипит и щелкает. Вдруг машина полыхнет?
«Думай, Кэл, думай…»
Разодранная куртка валяется в нескольких футах. Кэл подползает к ней. «Только бы телефон был на месте…» – молится он. Достав мобильник, Кэл мысленно благодарит Бога. Экран разбился, но светится. Кэл вглядывается в него, но сигнала нет. «Черт!» – его вопль разносится по всему горному склону. На экране застыл только текст сообщения от Крисси: «Спок ночи, па (и смайлик «Лови поцелуй»)». При воспоминании о вечере – о времени до столкновения на дороге – Кэл начинает падать духом.
Но тут он слышит стон Шоны и опять сует голову в окошко:
– Шона! Ты слышишь меня? Это я, Кэл. Не шевелись, любимая. Полежи так немного. Мы попали в аварию, но все будет в порядке. Я позову на помощь. Только мне надо выйти на дорогу. Я скоро вернусь. Обещаю.
Шона снова затихает. Наверное, потеряла сознание. Протянув руку к ее запястью, Кэл опять проверяет пульс. Потом подносит руку к ее рту. Ему кажется или дыхание Шоны действительно становится слабым? Нельзя терять ни секунды! Оставить Шону здесь – значит совершить худший поступок в жизни. Но Кэл должен позвать на помощь. Он не сможет вытащить ее из искореженного кузова в одиночку. И он не знает, как сильно травмирована Шона. Ей нужна помощь профессионалов.
Кэл встает, отходит от машины, карабкается по склону на дорогу. Он так крепко сжимает в руке мобильник, что ощущает, как в ладонь впиваются стеклянные осколки. Голова кружится, тело ноет от боли, но он заставляет себя двигаться к дороге. Шаг за шагом. Как же до нее далеко! А звезды над головой такие яркие. Ночь холодна и безучастна.
Наконец Кэл достигает края обочины. Еще несколько рывков – и он на асфальте. Согнувшись вдвое, Кэл смотрит в отчаянии на телефон. Ничего. Сглотнув комок паники, он бредет по дороге в кромешной темноте. Он слишком изможден, чтобы бежать. Слева от него, в кювете, мерцающие фары их изуродованного автомобиля кажутся такими же далекими, как звезды. И вдруг на индикаторе приема сигнала вспыхивает полоска.
– Слава тебе господи!
Трясущимися пальцами Кэл набирает 999.
Едва услышав ответ оператора, он начинает говорить, но язык заплетается, слова спутываются, звучат невнятно.
– Успокойтесь, – говорит Кэлу голос, вселяющий надежду на спасение. – Мы вам поможем, но мне нужно уточнить у вас кое-что, чтобы мы нашли вас.
Оператор просит Кэла отметить их местонахождение на карте в приложении. Дрожащими пальцами он водит по координатной сетке. Указав место, он напрягает слух. Но женщина не отвечает, и грудь Кэла сковывает тисками паника.
– Вы здесь? Вы меня слышите?
– Да. Не волнуйтесь, я не отсоединюсь.
– Наша машина съехала с дороги и перевернулась в кювет, – сообщает оператору Кэл. – Какой-то автомобиль протаранил нас сзади. Я оставил ее в машине, чтобы найти место, где есть связь. Я должен вернуться к ней. Она одна, зажата в салоне.
– Помощь уже в пути, – ровный голос женщины обволакивает сознание Кэла. Каждый звук – бальзам для его израненной души. – Оставайтесь на линии. Я с вами.
– Как долго ждать?
– Мы отправили парамедика и пожарную машину с металлорежущим оборудованием. А полицейский экипаж находится ближе к вам. Они подъедут к вам через восемнадцать минут. Сохраняйте спокойствие и постарайтесь подбодрить свою подругу до их прибытия.
– Я возвращаюсь назад. Связь может прерваться. Скажите им, чтобы искали в кювете по фарам. Мы не на дороге. Скажите им, что машина в кювете.
– Я определила ваше местонахождение, не…
Пропавший сигнал оставляет Кэла в неведении: что же собиралась сказать оператор?
Кэл возвращается назад. Он совсем ослаб и падает при спуске с дороги, ударяясь коленом о камень. Дрожащее тело соскальзывает по каменистому, поросшему вереском откосу вниз. Но разум Кэла не перестает молиться небесным силам – всем, кто готов его услышать – о том, чтобы Шона была жива.
Кэл слышит ее раньше, чем видит. Шона плачет, стонет, кричит в ночь. Кэл устремляется к ней. Так быстро, как может. Выкрикивает ее имя:
– Шона, я здесь, я здесь…
И вот он уже снова возле машины: лежит на холодной земле, просунув голову и плечи в салон, к любимой женщине. Она мечется из стороны в сторону, ее руки кружат в темноте, ища путь к спасению.
Кэл хватает ее ладонь:
– Шона. Скорая уже едет. Постарайся не шевелиться. Тебе нельзя двигаться.
– Мне больно.
– Я знаю. Знаю. Держись.
Ее паника ослабевает до сдавленных всхлипов. Пальцы сжимают его руку сильно, до боли.
– Кэл… не оставляй… меня… пожалуйста… – выдыхает Шона. Ее слова звучат так странно, они будто не принадлежат ей. Неужели она пострадала сильней, чем он думал?
– Я с тобой. Я никуда не уйду.
Шону трясет от шока. Кэлу отчаянно хочется унять ее своими руками, но он понимает: нельзя. Минуты тянутся так долго – невыносимо медленно. Кэл ловит себя на мысли, что тешит Шону обещаниями, которые ничем не подкрепляются.
– Кэл? – Ее голос ослабевает до шепота.
Найдет ли их хоть кто-нибудь?
– Что?
– Я должна… сказать тебе…
– Тс-с. Это подождет.
– Мы этого не знаем. – Шона с трудом выдавливает из себя каждое слово.
– Шона…
– Кэл, пожалуйста… Эти последние месяцы…
Он ждет, поглаживая ее холодную руку. Глаза разъедают слезы.
– Эти месяцы… они лучшие в моей жизни.
– И в моей тоже, – шепчет Кэл. – Но это не конец. У нас впереди еще много-много таких месяцев.
Шона хрипит. Ее кисть расслабляется в его руке.
– Я люблю тебя.
Что-то внутри Кэла обрывается, когда он осознает, что происходит с Шоной.
– Шона! Не надо! Не смей прощаться со мной.
– Кэл…
– Я люблю тебя. Не покидай меня, пожалуйста, Шона…
Но она не отвечает. Ее тело расслабляется. Пальцы выскальзывают из его руки.
– Нет! Нет! Нет!
Вдалеке вспыхивают огни. Две машины спешат к ним на помощь. Они уже так близко.
– Они едут. Я их вижу. Шона, пожалуйста, держись. Они совсем близко. Шона, очнись! – кричит Кэл. – Не засыпай.
Она приходит в себя, но лишь на миг. И снова отключается, удаляется от него.
Машины подъезжают к месту аварии. Одна из них разворачивается, перегораживая дорогу, и освещает фарами тропку к их разбитому автомобилю. Кэл видит, как кто-то подбегает к багажнику и выхватывает из него сумку. Слышит, как хлопают дверцы. К первой фигуре присоединяется человек из второй машины.
– Они здесь, – сообщает Кэл Шоне, сжимая ее руку.
Но она такая холодная! Шона не реагирует. Скинув с себя секундное оцепенение, Кэл из последних сил идет навстречу приближающимся фигурам. Преодолевая боль, он машет им руками и кричит:
– Сюда. Мы здесь. Скорее.
Но его крик – лишь каркающий шепот.
– Все хорошо. Держитесь. Мы вас нашли.
Парамедик, мужчина примерно его возраста, подходит к дверце машины, за которой заперта Шона. А потом он включает фонарик. И Кэл захлебывается ужасом. При виде крови, залившей салон, из его глотки вырывается вопль. Через несколько секунд парамедик заползает в машину, а на плечи Кэла ложатся чьи-то руки. Его разворачивает лицом к себе женщина-полицейский. Кэлу требуется время, чтобы понять: она задает ему какие-то вопросы. Губы женщины шевелятся. Через несколько секунд наконец включается звук. Вопросы простые: какое у него полное имя? Возраст? Куда они ехали? Расправив покрывало, женщина из полиции накидывает его на Кэла:
– Хорошо, Кэл. Я вас поняла.
– Пожалуйста, – молит он. – Помогите Шоне. Пожалуйста.
– Мы сделаем все, что в наших силах. Обещаю.
Парамедик что-то кричит. И Кэл замирает в беспомощности. Женщина из полиции бросается вперед, припадает к земле и запускает руку в машину, пока доктор роется в своем чемоданчике. Это он? Тот самый момент? Он ее теряет? Перед глазами Кэла вспышкой мелькает воспоминание: Шона на вершине горы, всего в нескольких милях от этого места; ветер раздувает ее волосы, когда она отворачивается от него.
А следом гул в небе заполняет ночь и его чувства. Кэл наблюдает за женщиной из полиции и медиком, но не может расслышать их слов. А над головой сверкают яркие огни, как фары. Кэл отшатывается. Порывы воздуха обдают его жаром, трава колышется, как море. Кэл в растерянности: еще не осознает до конца, что происходит.
На дорогу приземляется вертолет. Подъезжают новые машины. Кто-то что-то режет: искры мельтешат перед его глазами. Эти люди пытаются его увести, усадить в полицейскую машину. Но он не может, он не хочет этого! Он должен оставаться рядом с Шоной. Он обещал.
Шону несут к вертолету. Все эти люди работают сообща – слаженно, их голоса дополняют друг друга. Но для Кэла они сливаются воедино. А сам он качается от усталости, наблюдая за происходящим. На шее Шоны ортопедический бандаж, на ее лице кровь. Медики бинтуют ее, залепляют неглубокие царапины пластырем, подключают к капельнице. Их лица бледнеют, ноги ускоряют шаг. Они уносят Шону от него – все быстрей и все дальше. Кэл не поспевает за ними. Но он понимает: Шона до сих пор цепляется за жизнь. И ему хочется окликнуть ее: «Оставайся с нами! Не уходи!» Но он уже не видит ни Шоны, ни людей, суетившихся вокруг нее. И обнаруживает, что не способен вымолвить ни слова.
Кэл снова слышит свое имя. А еще он различает слово «шок». Как точно оно все описывает! И шок из-за столкновения, слепящих фар и жуткого скрежета. И шок из-за крови, страха и холода. И шок от осознания того, что сделать с ними такое мог любой в этом чертовом захолустье.
К тому моменту, как Кэлу на заплетающихся ногах, при помощи женщины из полиции, удается добраться до дороги, вертолет уже отрывается от земли, обдавая их горячей струей воздуха. С каждой секундой вертолет отдаляется от них все больше и больше. Через пару минут Кэл различает лишь мигающие огоньки за холмами, а потом и они исчезают из вида.
Женщина из полиции подводит его к машине скорой помощи, прибытия которой Кэл даже не заметил. Он слышит, как женщина говорит парамедикам:
– Он перестал говорить и окоченел от холода. У нас не было времени, чтобы осмотреть его как следует и оценить травмы.
«Они говорят обо мне», – отстраненно осознает Кэл. Он хочет сказать этим людям, что с ним все в порядке, что они должны позаботиться о Шоне. Но чьи-то руки заставляют его лечь, обматывают бинтом его голову. Какие-то фиксаторы не позволяют ему шевельнуться, а его глаза закрываются. Но так даже лучше, безопаснее – провалиться в черноту, где ничего не происходит, и забыть обо всем.
Кэл приходит в себя в машине скорой помощи, следующей в больницу Реймор в Инвернессе. И сразу же перед глазами возникает образ Шоны в их искореженном автомобиле: она ранена и лежит без сознания. Кэл пытается дышать ровно, но в памяти всплывает другая сцена: медики уносят Шону от него на носилках; ее маленькое и бледное тело в крови. А потом Кэл пробует пошевелиться.
– Не двигайтесь. Вы должны лежать, – доносятся до его разума голоса.
– Я в порядке. Я же мог ходить.
Кэл пытается приподнять грудь и плечи, но крепкие руки заставляют его снова опуститься на носилки. А он с удивлением обнаруживает, что чувствует себя хуже, чем думал. Голова кружится, как в хмельном дурмане.
– Как Шона? Та женщина, с которой я был. Вам известно, как она?
Врач не убирает от него свои руки в медицинских перчатках, аккуратно, но настойчиво принуждая его лежать смирно.
– Мы сможем это узнать, как только прибудем в больницу. А сейчас нас заботит ваше состояние. Есть кто-нибудь, кому мы должны позвонить?
Крисси! Разум Кэла проясняется, и он проклинает себя. А что, если она тоже в опасности? Что, если человек, столкнувший их с дороги, прямо в этот момент пытается причинить вред и ей? Кэла захлестывает новая волна паники.
– Мне придется вколоть успокоительное, если вы не прекратите дергаться. А мне этого, честно говоря, не хочется.
– Пожалуйста! Моя дочь. Она одна. Ей семнадцать, но она ждала нас дома к одиннадцати. Сколько сейчас времени?
– Два часа ночи.
Кэла пробирает холодный озноб. Крисси одна. В этой чертовой деревне на побережье. А его увозят от нее все дальше.
– У вас есть мой телефон?
Парамедик поднимает его разбитый мобильник, вводит код. Сквозь осколки стекла Кэл видит только множество непрочитанных сообщений.
– Мне нужно отправить ей эсэмэс. Я не хочу звонить – вдруг она спит.
– Я сделаю это за вас. Только успокойтесь. Вам нельзя волноваться.
Кэл диктует текст сообщения. Его пальцы трясутся, пока парамедик набирает послание: «Крисси, со мной все в порядке, но мы попали в аварию. Шона сильно пострадала, а меня везут в больницу. У тебя все нормально?»
События минувшего вечера прокручиваются в голове. Если кто-то метил в него, то, скорее всего, это была та же машина, под колеса которой он чуть не угодил днем. С чем связано это покушение? С его подкастом? Или это дело рук бывшего бойфренда Шоны? А не причастен ли к этому Джейсон Барр? Слишком бурно обсуждалось дело Марго в прессе. Как знать, может, Барр нашел поддержку в определенных кругах и один из его «адептов» решился действовать? Но если люди, устроившие аварию, считают его мертвым, тогда они не придут за Крисси? Так или нет?
Звонит его мобильник. Парамедик прикладывает его к уху Кэла.
– Крисси? С тобой все в порядке?
– Да. Господи, папа, что с вами случилось?
– Я точно не знаю, любимая. Мы попали в аварию, и Шону придавило в машине. Спасателям пришлось разрезать машину, чтобы вытащить Шону. Ее отправили на вертолете в больницу в Инвернессе. – Кэл старается говорить спокойно, но едва он начинает описывать произошедшее, как его самообладание пошатывается. Он опять ощущает себя в ловушке, как после аварии в автомобиле. И желание пошевелиться, доказать себе, что он цел и невредим, растет.
– Где ты?
– В машине скорой помощи.
– Что?
– Я в порядке, Крисси. Честное слово. Только слабость небольшая да несколько синяков и царапин. – Кэл скрещивает пальцы. – Просто медикам необходимо меня осмотреть, и мне нужно выяснить, как Шона.
– Что с ней?
Вспышка. Светлые волосы, запятнанные кровью.
– Я точно не знаю, – говорит Кэл, пытаясь не позволить страху проскользнуть в его слова. – Она была без сознания, когда ее увезли.
– Что мне делать? – спрашивает Крисси таким тихим слабым голосом, что Кэлу хочется обнять ее, прижать к своей груди – успокоить не только ее, но и себя. Рядом с дочерью должен находиться взрослый. Один из родителей.
– Держись. Я сейчас позвоню маме, а потом перезвоню тебе.
Парамедик нажимает кнопку отбоя:
– Вам нужен отдых.
– Пожалуйста, еще один звонок! Ее матери.
– Только один.
Слушая гудки, Кэл терзается вопросом: как объяснить все Элли? И в то же время он осознает: бывшая жена – единственный человек, способный все бросить и примчаться на помощь. Так сделал бы и он в подобной ситуации.
Наконец в трубке раздается ее сонный голос.
– Эл, это я. С Крисси всё в порядке, – торопливо говорит Кэл.
– Кэл, два часа ночи. Почему ты звонишь в такое время?
Он пересказывает события вечера так быстро, как только может. Он сам потрясен тем, как это звучит.
– Думаю, что аварию подстроили, – признается он жене в конце.
Элли ахает.
– Крисси в машине не было, – поспешно добавляет Кэл. – Она решила не ужинать с нами. Но я очень беспокоюсь за нее сейчас.
– О господи…
– Меня везут в больницу, Эл. Я не знаю, как долго меня там продержат, и… – Он втягивает в легкие воздух. – Шона в тяжелом состоянии. Я не знаю, что делать.
Элли молчит. Они оба понимают, что многим обязаны Шоне после того, что случилось в Абердине. Если бы не Шона, Крисси не было бы в живых. Но они еще ни разу не заводили разговор о своих новых отношениях. А теперь неподходящий момент для того, чтобы их обсуждать.
В ушах у Кэла звенит, в глазах стоит песок.
– Значит, так. Я сейчас же сажусь в машину и еду к Крисси. Я позвоню ей, велю никуда не уходить до моего приезда. Там есть кто-нибудь, к кому она могла бы обратиться за помощью в случае чего?
– Да. Том, владелец паба. Крис знает, как до него добраться.
– Я передам ей.
Элли контролирует себя, ее голос звучит деловито. И Кэл чувствует, как расслабляется на узких носилках, по его щеке стекает слеза.
– Спасибо тебе, Эл. Большое спасибо.
– Всё в порядке, – говорит она, и Кэл слышит быстрый топот женских ног по лестнице их старого дома. – Всё будет в порядке.
Элли отключается, но ее слова еще долго вертятся в голове Кэла. Как бы ему хотелось, чтобы они сбылись!
По приезде в больницу Кэла усаживают на коляску и отвозят в палату, где парамедик вверяет его усталому, но доброжелательному на вид врачу неотложной помощи. Все, что видит Кэл, – это лоскутки потолка и контуры лиц. А после прощания с парамедиками у него возникает ощущение, будто он расстался с людьми, которые его понимали. Теми, кто видел последствия аварии и осознавал, что он пережил, дожидаясь помощи в тягостном одиночестве в холодной, кромешной тьме, которая так резко контрастирует с теплым и светлым больничным отделением, оснащенным современным оборудованием.
Кэл сразу же спрашивает:
– Мне нужна информация о моей подруге Шоне. Ее доставили в эту больницу санитарным вертолетом. Вы можете сказать мне, как она? Она жива?
– Я узнаю все через несколько минут. Но сначала я обследую вас. Мне сказали, что вы могли ходить после аварии. И все же надо сделать компьютерную томографию и убедиться, что никакие органы не задеты.
– Нет, – стонет Кэл. – Пожалуйста, мне нужно знать, как она.
Он чувствует нарастающее напряжение, ноги и руки двигаются почти рефлекторно. Если он сможет подняться и пробежать по этим коридорам, удастся ли ему найти Шону?
Лицо докторши нависает над ним, ее глаза прищурены.
– Эй, ну-ка успокойтесь. Иногда всплеск адреналина маскирует серьезные повреждения органов. Вы можете чувствовать себя хорошо, а на самом деле все обстоит не так. Если я отправлю кого-нибудь узнать информацию о вашей подруге, вы пообещаете помогать мне при обследовании?
– Да, все что угодно, – цепляется за предложение доктора Кэл.
Остается ждать. Но Кэлу кажется, будто ожидание тянется вечность. Больница бурлит вокруг него, невзирая на ночь. Он слышит приглушенные голоса разговаривающих людей, быстрые шаги по линолеуму, звуковые сигналы аппарата и тихий рокот каталок. В какой-то момент его слух улавливает чье-то рыдание, и в груди Кэла все холодеет. Нет, леденеет. Но потом возвращается медсестра. При виде ее серого лица сердце Кэла съеживается, а руки сами сжимаются в кулаки.
– Она в хирургии, – сообщает ему женщина, и расплывшийся перед глазами мир вновь обретает четкость. – У нее сильное внутреннее кровотечение. Точный прогноз мы получим только через несколько часов.
– Она жива?
– Да. Она жива. Полицейские связались с ее ближайшим родственником. Братом… Грэмом вроде бы… Он едет сюда.
Шона упоминала о Грэме, но они с братом не общались тесно после смерти родителей. Не при таких обстоятельствах Кэл надеялся познакомиться с ним. «Только бы она выкарабкалась. Господи, помоги!» – молит про себя Кэл.
Он ложится на кушетку томографа, но не перестает думать о Шоне. И молит, молит всех, кто его слышит на небе, помочь ей выжить. Его чувства обостряются до предела. И теперь, когда Кэл знает, что Шона жива, он замечает наконец боль во всем теле. Истощение придавливает его к кушетке. Голова опять начинает кружиться. Глаза закрываются. Звуки затухают.
– Готово.
Глаза Кэла распахиваются. Медсестра аккуратно отлепляет пластырь от его головы.
– У нас для вас хорошие новости. – Кэл поворачивает голову на голос врача. – Как ни удивительно, но никаких серьезных повреждений внутренних органов у вас нет. Правда, одно ребро сломано, но в остальном вы отделались синяками. Но мы бы удивились еще больше, если бы у вас их не было… Учитывая, в какую аварию вы попали.
Кэла вновь осматривают: его мнут, проверяют голову на наличие шишек, светят фонариком в глаза. Он покорно подчиняется приказам: поднимает и опускает руки, шевелит ногами.
– Медсестра обработает ваши порезы, хотя они поверхностные, – бормочет доктор. – Скажите, вы помните, как ударились головой при падении?
– Сначала вылетела подушка безопасности, – отвечает ей Кэл. – А потом машина слетела в кювет. Я помню только, как мелькало все перед глазами, когда она переворачивалась. Это произошло за считаные секунды.
– Вам крупно повезло, хотя синяки еще поболят. Если боль будет очень сильной, мы назначим вам какое-нибудь обезболивающее.
Кто-то помогает Кэлу подключить его разбитый телефон к зарядному устройству. Наконец медсестры заканчивают обрабатывать его царапины, и его ненадолго оставляют одного – отдохнуть. Но периодически кто-то заглядывает в палату и проверяет, как он. Теперь, когда уровень адреналина в крови спал, его ссадины и порезы дают о себе знать. Кэл напрягается, несмотря на сильные анальгетики, которые ввела ему врач.
Шона все еще в операционной. Выражение лица медсестер, проверяющих ее состояние, напрягает Кэла еще больше, чем физическая боль. Они сообщают ему сухие факты, но по их глазам все понятно. А прошло ведь уже несколько часов.
Наконец Кэлу разрешают встать с кровати и пройти в зону ожидания. Однако там ему преграждает путь полицейский.
– Простите, что я вынужден делать это сейчас, – говорит он. – Но мне нужно взять у вас показания, пока события вчерашнего вечера еще свежи в вашей памяти.
– Я все понимаю. – Кэл кивает.
Только вот скепсис, проскальзывающий в глазах полицейского, пока он описывает аварию, производит на Кэла гнетущее впечатление. Ему становится тоскливо и одиноко. Единственный человек, способный поддержать его и подтвердить его слова, сейчас борется за жизнь. И так ли важно, верит ему этот коп или нет?
– Так вы утверждаете, что тот автомобиль поджидал вас намеренно?
– Я не знаю… Так все выглядело: он вынырнул со скрытой за скалой придорожной площадки, а не догнал нас сзади.
– И вы полагаете, что это был тот же самый автомобиль, который чуть не сбил вас вчера днем?
– Я не уверен на сто процентов. Но в обоих случаях это был внедорожник светлого оттенка.
– Но вы не сообщили о дневном инциденте в полицию.
– Нет. Тогда я посчитал это случайностью. Кто-то не сбавил скорость на повороте.
Голова Кэла гудит, разум затуманен. Ребра болят. Он не может не думать о Шоне. Уж слишком долго с ней возятся хирурги. Вероятно, они уже заканчивают. «Шона, любимая, пожалуйста, выдержи!»
– Вы можете назвать кого-то, кто хочет вам навредить?
Кэл не винит полицейского в том, что он ему не верит. Но и сосредоточиться на своих ответах у него не выходит: каждый раз, когда в поле зрения появляется какая-нибудь медсестра, Кэл напрягается всем телом и запинается. И все же Кэл старается как можно внятней и доходчивей рассказать полицейскому о своем последнем подкасте и о Барре. Тот становится весь внимание, сообразив, что человек в синяках и ссадинах – тот самый подкастер, о погибшей сестре которого трубили все газеты. А Кэл еще упоминает бывшего бойфренда Шоны – на всякий случай.
– И как его зовут? – спрашивает полицейский.
– Увы, я не знаю.
От скептического допроса Кэла спасает зазвонивший телефон копа. Полицейский внимательно слушает собеседника на том конце, и Кэл отвлекается на новые шаги в коридоре.
– Это совпадает с тем, что он мне рассказал, – говорит кому-то коп и уже по-другому глядит на Кэла, будто только сейчас оценил его по достоинству.
– Следователи обнаружили следы заноса и вмятины на вашей машине, подтверждающие ваши показания, – сообщает Кэлу полицейский.
И после уже более внимательно расспрашивает его о случившемся. Подозрительность, закравшаяся в душу Кэла, слегка рассеивается.
– Я записал ваши контактные данные, будем на связи. Я позвоню упомянутому вами детективу Фулдс для уточнения всех деталей. Можете идти, мы больше не будем беседовать с вами сегодня.
Кэл никуда не собирается уходить, он остается в комнате ожидания. И не смыкает от волнения глаз. Он находится в западне своих тревог. А время течет медленно. Каждые полчаса Кэл посылает сообщения Крисси и выдыхает полной грудью лишь тогда, когда она отвечает ему. Но облегчение длится всего несколько минут, а потом его снова охватывает беспокойство.
Поздним утром какой-то мужчина торопливо подходит к стойке дежурной медсестры. Кэл слышит имя Шоны. Заставив себя сесть, он разглядывает посетителя. «Должно быть, это ее брат», – думает Кэл. Медсестра указывает на Кэла, и мужчина оборачивается. Кэл застывает в нерешительности, не зная, что сделать или сказать. «Интересно, ее брату известно что-нибудь обо мне?»
– Грэм? – спрашивает Кэл, когда мужчина отходит от стойки и устремляется к нему.
– Да. А вы кто? – вопрос звучит недружелюбно, но Кэл подмечает волнение на его лице. И оно ему понятно.
– Меня зовут Кэл, Кэл Ловетт. Я друг Шоны. Мы проводили вместе уик-энд на западном побережье и попали в аварию.
– Мне сказали, она в отделении хирургии?
– Вот уже семь или восемь часов. Я жду новостей. Врачи придут и побеседуют с нами, как только Шона придет в себя.
Незнакомец проводит рукой по волосам: у них с Шоной явно есть сходство. Его жест – реакция на потрясение.
– Что произошло? Мне сообщили только об аварии. Я больше ничего не знаю. Кто был за рулем – Шона или вы?
Он напрягается, заметив видимые повреждения Кэла. А тот, сглотнув, осознает, что во рту пересохло, а руки стали влажными. Эх, если бы они не поехали в тот ресторан на ужин! Если бы он вел автомобиль медленней или сумел как-то иначе избежать столкновения… От мрачных мыслей Кэла слегка покачивает.
– Может, выпьем кофе и вы объясните мне, что случилось? – Грэм вздыхает. – Я так долго ехал сюда. Мне сказали, что они придут и известят нас, когда будут новости.
Кэлу не хочется покидать комнату ожидания, но Грэм уже расспрашивает дежурную медсестру. А через секунду он уже ведет Кэла по коридору. Кэл позволяет себя отвлечь, хотя его движения скованны и отзываются в теле болью.
– Я не могу в это поверить, – признается Грэм, когда напитки уже стоят перед ними на столике.
– Я там был и тоже не могу поверить, – тихо отвечает Кэл. Он не уверен, стоит ли сразу пускаться в объяснения. Или лучше дать брату Шоны прийти в себя. Песок все еще стоит в глазах, мир мерцает вокруг них.
– Что произошло?
– Мы ехали домой из ресторана после ужина, и на горном перевале другой автомобиль столкнул нас с дороги. В каком-то смысле нам повезло, что это случилось в том месте. Там у дороги есть канавы. Наша машина съехала в кювет, перевернулась и остановилась. Шона оказалась запертой в кузове. С пассажирской стороны автомобиль пострадал больше всего.
Кэл откашливается, прежде чем снова заговорить: внезапно память переносит его в тот злополучный момент. Кэл вновь один среди скопления чужих людей в темноте. Он вынужден сделать над собой усилие, чтобы вернуться обратно в светлую и шумную больницу.
– Спасателям пришлось резать металл, чтобы вытащить ее из западни. – Кэл быстрым движением руки убирает слезу. – Она разговаривала со мной после аварии, но потеряла сознание еще до прибытия врачей. Ее переправили сюда на вертолете. И с тех пор я ее не видел.
– Я только одного не понимаю. – Грэм мотает головой. – Почему виновник аварии скрылся? Даже если ты испугался того, что наделал, ты должен остановиться и помочь. Разве не так?
Кэл лишь трясет головой, его глаза наполняются слезами. Как ему объяснить брату Шоны, что эта авария не была случайной? Мысли путаются, он не в силах привести их в порядок. Объяснение подождет. Сейчас главное – Шона.
Кофе допит. Они с Грэмом возвращаются в комнату ожидания и сидят там в неловком молчании. Через некоторое время Грэм выходит с телефоном на улицу. Кэл наблюдает за тем, как он ходит взад-вперед, разговаривая с кем-то: в том, как Грэм двигается, тоже есть схожесть с Шоной. Кэл проверяет свой телефон. Он думает, позвонить Элли сейчас или позже. Но тут мобильник сам начинает жужжать в его руке.
– Я нашла Крис, – сообщает Элли. – С ней все в порядке.
– Слава богу!
– А ты как? Тебя осмотрели?
– Все нормально. Царапины, синяки, одно сломанное ребро. Еще, возможно, легкое сотрясение мозга. И все на том. – Кэл вздрагивает, вспоминая переворачивающуюся, падающую машину. – Мне сильно повезло.
– А новости о Шоне есть?
– Она все еще в операционной. Здесь ее брат.
– Так долго? – Элли выдерживает паузу в ожидании ответа, но Кэл не находит слов. – Ладно, дай нам знать, когда все прояснится. Я немного посплю, но мы на связи. Друг Крисси, Робби, собирается ее навестить. – До Кэла доносится лай. – А это Метеор. Ему нравится пляж.
При мысли о старом лабрадоре, перепрыгивающем через волны, Кэл пытается улыбнуться. Но вдруг вспоминает о вещах, своих и Шоны, они разбросаны в одной из спален. Его бывшая жена наверняка увидела их. И его разум на мгновение прячется от воспоминаний об аварии. Ее не должно было быть. Элли должна была находиться в сотнях миль отсюда. Крисси ничего не должно было угрожать. А он… он должен был любоваться морем на этом пляже. Вместе с Шоной. Закрыв глаза, Кэл переносится в параллельный – счастливый и безопасный – мир.
Проходит еще час, прежде чем у врачей появляются новости. Кэл, сев на свой неудобный пластиковый стул, успевает несколько раз погрузиться в дрему и снова проснуться. Стоит ему закрыть глаза, как перед ним мелькает придорожный кювет, освещенный фарами, то, как он выкручивает руль под скрежет металла и пронзительный визг покрышек.
– Грэм?
Перед ними останавливается пожилая женщина с проседью в волосах. Она одета в халат и брюки из хлопчатобумажной ткани. Такую одежду обычно носят хирурги. Мужчины вскакивают со стульев. Ногу Кэла простреливает боль, на нее откликается все тело.
– Я мисс Чаудхури. Я оперировала вашу сестру. – Хирург не улыбается. По коже Кэла пробегает холодок.
– Как она?
– У нее было внутреннее кровотечение, и нам пришлось удалить селезенку.
Кэл стоит молча, ничего не соображая.
– Но с ней все будет хорошо? – отдается в его голове голос Грэма.
– Боюсь, ситуация критическая. Мы перевели ее в палату интенсивной терапии. Все покажут следующие несколько часов. – К усталости на лице женщины примешивается сочувствие. – Мне очень жаль, но вам следует приготовиться к плохим новостям.
– Что? – Грэм вцепляется в руку Кэла.
– Мы сделали все, что могли. Сейчас остается лишь ждать. Ваша сестра пострадала очень сильно. Вы можете остаться здесь. У нас есть семейный номер, он в вашем распоряжении. Если вы предпочтете остановиться в городе, я могу порекомендовать вам хороший отель.
– Можно мне ее увидеть? – спрашивает Грэм.
Врач кивает:
– Да, но только ненадолго.
На языке у Кэла вертится тот же вопрос, но он не родственник. Он открывает и закрывает рот, глаза режут слезы. Он не может ее потерять! Нет, всего этого нет. Ему снится кошмарный сон. А на самом деле они с Шоной все еще в горах, в облаках… Но мисс Чаудхури уводит куда-то Грэма. У брата Шоны есть шанс попрощаться с ней… Пересохшие губы Кэла снова размыкаются, и с языка слетают хриплые слова:
– А мне можно…
Врач кидает на него полный сочувствия взгляд:
– Спросите разрешение у члена семьи.
Грэм оборачивается, и Кэлу остается лишь взмолиться о том, чтобы человек, от которого теперь все зависит, сжалился над ним.
– Пожалуйста…
Нахмурившись, брат Шоны отвечает ему коротким кивком.
– Спасибо, – шепчет Кэл, но Грэм уже отвернулся.
Мисс Чаудхури сопровождает их в палату интенсивной терапии, где они обязаны простерилизовать руки и надеть маски. Кэлу трудно поднести к лицу свои непослушные, одеревенелые руки, покрытые синяками. И медсестра помогает ему нацепить на уши резинки маски.
– Мне подождать, пока вы будете у Шоны? – робко интересуется Кэл у ее брата. Он остро ощущает свою вину, но отчаянно жаждет увидеть Шону. Ему надо попросить у нее прощения.
Лицо Грэма белое как мел, его руки трясутся, пока он вертит в руках маску.
– Я не был хорошим братом. Мы какое-то время даже не разговаривали. Я не знаю, что сказать.
– Вы здесь. И только это имеет значение.
– Хотел бы я, чтобы это было правдой.
Проследовав за врачом, они оказываются в тишине палаты, леденящей душу. При виде Шоны Кэл вынужден зажать рукой рот, чтобы сдержать крик отчаяния. Он едва узнает в женщине, лежащей под аппаратом ИВЛ, свою любимую. Ее кожа мертвенно-бледная, синяки и кровоподтеки резко выделяются на ней; на подбородке краснеет воспаленная рана. И выглядит Шона такой маленькой – гораздо меньше, чем обычно.
Хриплый гул аппаратов, мониторящих ее состояние, и капельница, висящая над кроватью, отрезвляют Кэла. Он может потерять Шону. Потерять навсегда. Но ничего не в силах сделать. Он не может вернуться назад, на горный перевал, и предотвратить аварию.
По сигналу врача Грэм делает шаг вперед. Едва взяв руку сестры, он бормочет, что приехал, и сразу же отступает, покосившись на Кэла. В его глазах паника и извинение:
– Я не могу… Мне нужно на воздух…
Врач выходит следом за Грэмом. Кэл взглядом спрашивает разрешение у медсестры.
– Давайте, – говорит она, записывая что-то в таблице. – Но только минуту.
– А она меня слышит?
– Не знаю. Но вполне возможно.
Приблизившись к кровати, Кэл опускается на стул в изголовье. Он понимает, что упадет, если не присядет. Потом берет Шону за руку – предельно осторожно, чтобы провода не отсоединились. И сует указательный и средний пальцы в ее ладонь. Она теплая. Из глаз Кэла льются слезы. Он наклоняется ближе к любимой.
– Шона, это я, Кэл. Я здесь, рядом с тобой. Ты в больнице. С тобой все будет хорошо. Ты поправишься. Ты должна поправиться. – Прижавшись лбом к простыне, он делает судорожный вдох. – Ты прости меня, пожалуйста. Я так виноват перед тобой… – Закрыв глаза, Кэл хочет снова оказаться вместе с Шоной в ресторане на берегу моря, любоваться его темными, зеркальными водами и ощущать запах сосен.
– Довольно. – Выждав несколько минут, медсестра дотрагивается до спины Кэла.
Уже пора? Но он ведь даже не заметил, как пролетело время. А ему еще столько всего нужно сказать Шоне. Напомнить ей, что она сделала для него. Она вернула его к жизни. Благодаря ей он снова начал искренне смеяться. Она не смеет покинуть его. Иначе…
Ноги Кэла дрожат, когда он поднимается со стула и целует любимую в лоб. Он холодный и клейкий. И кожа Шоны какая-то другая, она словно оставляет на нем осадок.
– Спасибо тебе, – шепчет Кэл.
Он с огромным трудом спускается вниз. Вид Шоны отозвался жуткой болью во всем его теле, но сильней всего разболелось сердце. Виноват во всем он, Кэл. Но он не может жить без нее. Не может. Но, видимо, ему придется это делать. Кэл понял по лицам окружавших их медсестер, что именно разрешила им врач. Она позволила ему и Грэму проститься с любимым человеком.
Грэм не возвращается. Еще один час Кэл сидит в комнате ожидания. Одна из медсестер приближается к Кэлу. Она в пальто, на руке висит сумка. Вроде бы она обратилась к нему. Или ему только показалось? Разум коварно играет с Кэлом: образы, как слайды, сменяются перед глазами.
– Вы все еще здесь?
Да, медсестра обращается к нему.
– Я просто жду…
– Вы не сможете помочь своей подруге, если изведете себя. Не хватало еще, чтобы вы в обморок грохнулись от изнеможения. Вам необходимо отдохнуть.
– Не могу.
– А придется. Подождите здесь.
Кэл покорно сидит, пока медсестра просит дежурную позвонить в ближайшую гостиницу.
– Ее даже отсюда видно, – говорит она. – У врачей и дежурных есть ваш телефон. Они позвонят, если состояние вашей подруги изменится. Пойдемте. Нам по пути. Я покажу вам, как дойти до гостиницы.
Не проронив ни слова, Кэл выходит следом за женщиной из больницы. Он еле волочит ноги, напряженно вслушивается в ее болтовню, но ничего не слышит. Когда она доводит его до отеля, Кэл еле выдавливает простое «спасибо». Шагнув в фойе, он оглядывается, но медсестры уже нет.
А на улице темнеет. Все-таки хорошо, что есть такие простые гостиницы. Пускай они без удобств, зато в них можно быстро заселиться, и персонал не задает лишних вопросов. У Кэла с собой ничего нет из вещей. Он умирает с голоду, но слишком устал, чтобы поесть.
Едва Кэл входит в номер, звонит мобильник. Он быстро вытаскивает его из кармана: «А вдруг это из больницы?» Но звонит Фулдс.
Несколько секунд Кэл смотрит на высветившийся номер – он не уверен, что хочет с кем-либо разговаривать. Но Фулдс, наверное, узнала об аварии от полицейского, опрашивавшего его, и просто хочет справиться о его самочувствии. Проще ответить.
– Кэл?
– Да? – его голос срывается. Мозг переутомился. Ему сейчас не до болтовни.
– Мы ничего не знали об этом. Подозреваю, что и вы тоже.
– Простите?
– Я о фотографии. – Фулдс говорит торопливо, раздраженно. Кэл не в состоянии осмыслить ее слова. Что еще? О чем она толкует? – О снимке с Марго.
Кэл напрягается:
– О каком снимке?
– Вы сегодня не просматривали новости?
– Нет, я…
– Тогда пересылаю его вам, – говорит детектив. – Было бы лучше, если бы вы о нем уже знали. – Фулдс отключается, будто Кэл чем-то сильно раздосадовал ее.
Он механически, как робот, открывает почту в своем разбитом телефоне. Руки трясутся, в глазах все плывет.
Фото загружается медленно. Кэл не в силах понять и принять то, что видит.
На снимке Марго. Не узнать сестру с ее рыжими кудрями и озорным выражением на лице невозможно. Голова Марго прильнула – щека к щеке – к голове мужчины. Его руки обвивают ее талию. Оба ухмыляются в камеру, им очень весело. Они явно на какой-то вечеринке. Но лицо Марго какое-то странное, чужое. И рядом с ней… Да нет, этого просто не может быть! Это полная ерунда.
Мужчина, с которым где-то сфотографировалась Марго, – Джейсон Барр.
– Мы не можем так жить дальше.
Брайони изумлена тем, что Энгес удосужился прийти и поговорить с ней. Она думала, что он опять проигнорирует ее и ляжет спать. В доме жутко холодно. Но она лишь тупо смотрела на пепел в камине – она слишком устала, чтобы снова его разжечь. Ей потребовался целый час на то, чтобы убрать соус для пасты и осколки тарелки, рассыпавшиеся по всему полу в кухне. И у нее было время, чтобы поразмыслить над своей вспышкой гнева и обратить ее в ненависть к самой себе.
Энгес проходит от дверного проема к краю дивана. Садится подальше от нее, будто боится оказаться в непосредственной близости к опасному зверю.
– Брайони, ты слышишь, что я говорю?
– Я знаю, – тихо отвечает она. – Так больше жить нельзя.
– Но я не желаю разводиться с тобой.
Муж говорит сквозь слезы, и именно это потрясает ее больше всего, заставляя поднять голову. Брайони боится взглянуть на Энгеса, но вынуждена это сделать. Его глаза красные, а дыхание отдает запахом пива. Значит, муж был в пабе. Интересно, все сельчане знают, как несчастливы они в браке?
Брайони ощущает странное оцепенение. Почему она не испытывает никаких эмоций? Хочет ли она разойтись? Развод – это квартира в Глазго, работа, свобода.
Заманчиво. Но все в прошлом. Мысли о сыновьях пробиваются на первый план, отталкивая в сторону все остальное. Пусть по-своему – неправильно, неидеально, – но она любит детей. Любит! Она безумно несчастлива, однако вернуться к тому, что было раньше, до их рождения, уже не может.
– Скажи мне, что я должен сделать, – молит Энгес.
Ее первый порыв – отступить, закрыться, защитить себя от мужа. Но что-то внутри подсказывает ей: это уже дно, и ей нужно всплыть как можно скорее, ухватиться за любую предлагаемую помощь; если она этого не сделает, то утонет.
– Я не знаю, – говорит Брайони. Ее слова как клей на языке. – Я чувствую себя такой несчастной, Энгес. Постоянно.
– Ты… Ты хочешь…
– Что?
Муж плачет. Брайони едва разбирает его слова.
– Тебе хотелось бы, чтобы у нас никогда не было детей?
Первый ответ, который приходит ей в голову: «Да». Ей хотелось бы этого. Но на самом деле все гораздо сложнее. Брайони теперь не представляет мир, в котором нет Робби и Шона. Но она не создана для материнства. Она просто недостаточно хороша для этого. Брайони качает головой:
– Я не могу представить, что у нас их нет.
Энгес, рыдая, падает ничком на диван. Брайони машинально протягивает к нему руку, руководствуясь тем, что ей следует сделать, хотя сама потрясена и напугана. Через несколько секунд муж поднимает голову, притягивает ее к своей груди и стискивает в крепком кольце рук. Его тело теплое, и Брайони льнет к этому теплу, ища в нем успокоение.
– Что мы можем сделать? – спрашивает Энгес, когда его дыхание замедляется и выравнивается. – Что можно сделать, чтобы нам обоим стало легче?
Он не предлагает переехать. Брайони уверена в этом, даже спрашивать не надо. Но, возможно, ей следует на время пожертвовать своими эгоистичными желаниями? Может быть, этого окажется достаточно?
Они разговаривают долго, до глубокой ночи. И договариваются о том, что Энгес сократит свои ночевки в Глазго до двух дней в неделю. Они начнут тратить больше денег на няню и выходить куда-нибудь вместе еженедельно. А еще они договариваются о том, что у Брайони должен иметься хотя бы один день в ее полном распоряжении.
Пока они обсуждают план новой жизни, Брайони терзается вопросом: долго ли продлится такая жизнь или в скором времени все вернется на круги своя?
Когда они наконец выключают свет и ложатся спать, часы отбивают два ночи. На улице первый морозец успел посеребрить лужайку инеем. Почистив зубы, Брайони заползает под одеяло. Обычно они с Энгесом ложатся как можно дальше друг от друга. Но этой ночью муж, повернувшись к Брайони, притягивает ее в свои объятия. И она, прильнув спиной к его груди, слушает, как тикают часы и поскрипывает их дом.
Кэл не в состоянии переварить то, что увидел. Ужас пробирает его до мозга костей. Вкупе с замешательством. Кэл не решается зайти в интернет, прекрасно понимая, какие комментарии там может прочитать. Как это теперь отразится на деле против Барра и на впечатлении людей о Марго. Борясь с желанием разбить мобильник о стену, он начинает опускаться на кровать, но сломанное ребро мгновенно хрустит, и Кэл останавливается с поднятыми руками. Взгляд падает на отражение в зеркале. С запятнанным синяками лицом и кругами под глазами его не узнать. Кэл тут же вспоминает Шону, лежащую на больничной койке. Телефон – его единственная связь с больницей. И с Крисси, и с Элли.
Скинув ботинки, он отправляет Элли сообщение и заползает на кровать, чтобы немного поспать. Кэл не может заставить себя даже пересечь комнату и задернуть шторы. Он просто откидывает покрывало и, корчась, забирается под одеяло, следя, чтобы мобильник остался при нем. Все тело болит, но Кэлу все равно: ничто не помешает ему заснуть – ни свет в номере, ни боль, ни переживания за Шону, ни даже гложущее чувство, будто мир накренился и ушел у него из-под ног.
«Марго, Марго…» – думает он, погружаясь в сон.
На фотографии Марго и Барр выглядели как девушка и бойфренд: лица у обоих пылали, глаза сияли. Пряди волос прилипли ко лбу Марго. Она до этого танцевала? Неужели с ним, с Барром? Что, черт возьми, все это значит? Последней в голову приходит пугающая мысль: а он ведь был тогда ребенком. Марго пропала, когда ему было всего девять лет. Вдруг он ошибался насчет нее? Вдруг правда в том, что он никогда по-настоящему не знал свою сестру?
Проспав всю ночь без сновидений, Кэл просыпается с неодолимым желанием скатиться вниз. Но, вспомнив, где он, отбрасывает одеяло и хватает мобильник. Ничего! Ни пропущенных звонков, ни сообщений. Кэл снова ложится. Сердце колотится. Глаза норовят вновь закрыться, но во рту сухость. Он испытывает слабость и голод. Кэл набирает номер больницы, но связаться с кем-либо, кто может что-то ему сообщить, не удается. «Интересно, – озадачивается он, – отсутствие новостей – это хорошо или плохо? Чем гадать, лучше просто пойти больницу».
Кэл с трудом встает с кровати, пошатываясь, бредет до ванной. Тело корчится при каждом движении – оно почти парализовано. В расстройстве Кэл включает душ, позволяя горячей воде вернуть частичную подвижность конечностям. Из-за отсутствия запасной одежды он надевает старую и выходит из номера.
В памяти всплывает послание от детектива Фулдс – снимок Марго. Но Кэл поспешно отмахивается от него. Бог с ним. Сейчас это неважно.
В больнице новой информации о состоянии Шоны нет.
– Это нормально? – спрашивает он медбрата.
– Она пережила эту ночь, – говорит тот, протягивая руку для пожатия. – Она молодец, не сдается, давайте и мы не будем.
В палату к Шоне его не пускают, и Кэл направляется в столовую. На завтрак он съедает столько, сколько влезает в глотку. Теперь, подкрепившись, он согревается и обретает связь с реальностью. Его мобильник то включается, то выключается. И Кэл решает пройтись по Инвернессу, чтобы узнать, можно ли его починить или заменить. В больнице ему сказали наведаться повторно лишь через пару часов – после того, как врачи закончат утренний обход.
Все как будто перевернулось с ног на голову. Кэл почти не задумывается о том, как прокормиться или обзавестись одеждой, связаться с Крисси и Элли. И еще меньше он думает о подкасте и расследовании, как, впрочем, и о Марго с Барром. Но, сидя в кафе через дорогу от палатки, в которой починили его телефон, Кэл хочет отвлечься. Набравшись мужества, он звонит Фулдс.
– Я попал в аварию, – сообщает Кэл детективу. – Мы с подругой съехали в кювет. Вам позвонят из полиции Шотландии, если уже не позвонили.
– Что за авария?
– Нас протаранил и столкнул с дороги другой автомобиль. Сначала полицейские мне не поверили, но потом у них появились доказательства моих слов.
– Кому, черт подери, потребовалось вас таранить?
– Сказать по правде, я понятия не имею, что это было – преднамеренный наезд или просто баловство какого-нибудь идиота. Мог ли это быть Барр или один из его психопатов-сторонников?
– Барр не уезжал из региона. Мы следим за ним.
– Я сообщил о нем местной полиции. На всякий случай. Но я работаю над новым подкастом. Так что, возможно, покушение связано с этим. Не знаю.
– С вами все в порядке?
– Немножко помят, но жить буду. А вот моя подруга в больнице, в отделении интенсивной терапии. До сих пор не пришла в сознание.
Кэл произносит слово за словом, как робот. Он не может и не хочет вновь предаваться воспоминаниям, слышать визг тормозов и переживать – даже мысленно – ужасное падение, которое, казалось, никогда не закончится.
– Мне очень жаль, – говорит Фулдс. – Вам, наверное, сейчас не до разговора о Джейсоне Барре. Мы можем с этим подождать.
– Я уже видел фото, – игнорирует ее предложение Кэл. В этот момент дверь кафе распахивается, к стойке устремляется группа подростков, ровесников Крисси. – Оно настоящее?
– Да, насколько мы смогли удостовериться в его подлинности.
– И что говорит Барр?
– Это он предоставил фото журналистам. Похоже, Барр, с командой своих адвокатов, решил придерживаться такой тактики: его с Марго связывали романтические отношения, и он виделся с ней в ночь пропажи. Барр утверждает, что любил Марго… – Кэл непроизвольно фыркает. – Я знаю. Но Барр говорит, что исчезновение Марго ужасно подействовало на него и именно в этом причина его нападений на других женщин. Он глубоко сожалеет об этих преступлениях и уже заплатил за них сполна.
– Вы шутите?
– Нет, к сожалению.
– Я не понимаю, – взяв пакетик с сахаром, Кэл крутит его между пальцев, – какую игру он ведет?
– Ну, варианта два: или это правда… – Фулдс позволяет молчанию затянуться, и Кэл не выдерживает:
– Или?
– Или он опасается, что его ДНК обнаружат на ее останках, поэтому заранее придумал себе оправдательную легенду.
Пальцы Кэла, вонзившись в пакетик, разрывают бумагу.
– Неужели он настолько умен?
– Нет, но в его окружении есть неглупые люди.
– Ему же не сойдет это с рук?
Фулдс вздыхает:
– Послушайте, Кэл, буду с вами честна. На данный момент прокуратура не видит оснований для уголовного преследования Барра из-за скудных доказательств, имеющихся у нас.
– Что? – Крупинки сахарного песка сыплются на стол. Кэл смахивает их в кучку.
– Мы не теряем надежду на то, что найдем новые доказательства. Вы там тоже держитесь.
Не успевает Кэл ответить, как подает сигнал его телефон. Убрав мобильник от уха, он смотрит на экран. Звонок с местного номера. Из больницы.
– Мне надо идти.
Кэл направляется к двери и отвечает на новый звонок. Он потратил всю жизнь, добиваясь правосудия для Марго, но именно сейчас Кэл готов сдать назад. Лишь бы с Шоной все было хорошо.
Она очнулась. Кэл ждет встречи с Шоной, пока с ней общается Грэм. Но вот наконец медсестра выходит в коридор, который он от нетерпения измеряет шагами, и сообщает, что Шона спрашивала о нем. Это ведь хороший признак, разве нет?
Но, приблизившись к ее кровати, Кэл опять испытывает шок. Ее маленькое, словно усохшее тело на фоне больших подушек кажется странным. На ее бледно-серой коже резко выделяются синяки и порез, так сильно кровоточивший, когда она находилась в машине, а теперь заклеенный крест-накрест пластырем. Кэл сглатывает при этом воспоминании. Шона все еще в кислородной маске, ее пальцы слегка подрагивают, и Кэл, опасаясь причинить любимой новую боль, берет ее руку очень осторожно.
– Привет, – произносит он срывающимся от волнения голосом. – Я рад тебя видеть.
Шона дергает за маску, Кэл мотает головой, но она не слушается и стягивает маску с лица.
– Как ты? – беззвучно спрашивает она, артикулируя слова одними губами. Ее взгляд устремляется к его повязке, и сердце Кэла сжимается.
– Не беспокойся обо мне. Я в порядке. А вот о тебе нам следует позаботиться.
Кэл не может отвести глаз от лица Шоны, но его внимание то и дело отвлекают аппараты, которые опутали ее проводами. И в голове свербит одна пугающая мысль: вдруг сейчас случится что-нибудь, что снова отнимет ее у него?
– Их поймали? – Слова Шоны не более чем шепот.
– Ты помнишь?
Шона кивает. Но взмахом руки показывает: не все.
– Та машина уехала. Ее пока не нашли.
Шона погружается глубже в подушки. Хоть она и выглядит изнуренной и удрученной, ее глаза сверкают гневом. Воспоминания проносятся между ними. Кэл даже не предполагал, какое это облегчение – провести время с единственным человеком в мире, который понимает весь ужас той ночи; который помнит тот момент, когда их машина опрокинулась в кювет.
К ним подходит медсестра, и Кэл кивает.
– Тебе нужно отдохнуть. – Он сжимает руку Шоны. – Я вернусь чуть позже.
Наклонившись, он целует ее в голову – в место без синяков. Кожа Шоны при прикосновении кажется уже нормальной: ощущение воскового холода исчезло. «Может, я его себе придумал?» – задается вопросом Кэл. Он выпрямляется, и глаза Шоны сразу же закрываются. Она погружается в сон еще до того, как он успевает дойти до изножья кровати.
– Она очень истощена, – говорит ему медсестра, подходя к аппаратам и проверяя капельницу. – Но первый барьер она преодолела.
Кэл остается в гостинице, навещает Шону всю неделю. С каждым разом их встречи длятся все дольше. Иногда Кэл пересекается с Грэмом, но большую часть времени он проводит за разговорами с Элли и Крисси, а еще он совершает вылазки в город за вещами, которые нужны Шоне. Кэлу удалось связаться с Клиффом, тот сейчас замещает Шону на работе.
Время на размышления остается. Слишком много времени. Кэл думает о Барре и его богатой жене. У нее есть деньги и связи, а значит, и влияние. Уж не она ли заплатила кому-нибудь, чтобы «позаботиться» о Кэле? Это все выглядит как сюжет невероятного, неправдоподобного фильма.
Теперь, когда жизнь Шоны вне опасности, Кэлу надо съездить на западное побережье, попрощаться с Крисси и Элли. Но что делать с Брайони и тайной ее гибели, он не знает. Когда Кэл брался за это расследование, он руководствовался желанием помочь Робби справиться с психологической травмой, с которой сам юноша справиться не мог. Но нужно быть честным с самим собой. Теперь Кэл это осознает: Робби не единственный, кому он пытался помочь.
А еще он начинает понимать: того, что случилось, не исправить. Как и последствий случившегося. Боль, тоска, замешательство все равно остаются. Вред причинен. И даже если Марго убил Джейсон Барр и он окажется за решеткой, уже слишком поздно. Марго пропала так давно, что многие люди успели ее позабыть. И даже если Кэл найдет человека, спустившего курок и оставившего Брайони умирать на крыльце, нейронные связи в мозгу Робби не восстановятся. Утрата оставила в сознании парня такие шрамы, которые не зарубцуются до конца жизни.
Кэл пытается отвлечь себя прогулками. В те долгие часы, когда ему не позволяют находиться в больнице, он не в состоянии сосредоточиться. Даже если бы при нем были его ноутбук и блокнот с записями, он вряд ли смог бы усидеть спокойно на месте. Вместо этого он исследует острова Несс. Прихрамывая, бредет вдоль реки до пешеходного мостика и, минуя его, оказывается в зеленой гавани, в которой под деревьями лежат деревянные скульптуры и тянутся земляные насыпи, похожие на открытый амфитеатр. Иногда, по дороге из городского центра, Кэлу удается увидеть скользкие головы тюленей, бултыхающихся в воде. Бдительность этих усатых существ создает особую, эфемерную атмосферу, которая нарушается лишь случайными бегунами или выгульщиками собак.
Бремя неудачи все сильнее давит на Кэла. А еще он ощущает странный дискомфорт – то ли из-за физического недомогания, то ли из-за чего-то еще. По правде говоря, у Кэла нет ни сил, ни энергии, чтобы продолжить расследование гибели Брайони.
Грэму не терпится вернуться домой. Во время визитов к Шоне он застывает у ее кровати. Он явно чувствует себя беспомощно и неловко. Обычно они с Кэлом навещают Шону в разное время, но сегодня Кэл застал в палате Грэма – он, как всегда, беспомощно переминается с ноги на ногу у изножья кровати. Кэл ставит на край кровати пакет с пончиками. Это любимое лакомство Шоны. То, что она их попросила, является хорошим знаком. Кэл надеется на то, что к Шоне возвращается аппетит.
– Ну же, ребята, – говорит она, протягивая руку к пакету. – Кто-нибудь из вас подаст мне хоть один?
Закатив глаза, Кэл выуживает для нее колечко из пакета, затем предлагает и Грэму, но тот мотает головой:
– Она попросила меня задержаться до твоего прихода.
– Да. – Шона усмехается. Ее рот переполнен сдобным тестом и сахарной глазурью.
Она уже начинает походить на Шону до аварии. Очаровательную властную женщину, кипящую энергией. Кэл даже хочет рассмеяться, но сдерживается, садится на стул для посетителей и ждет.
– Мне нужно выбраться отсюда, – заявляет Шона.
– Подожди, ты же еще… – робко возражает Грэм.
– Я хочу домой, – перебивает его сестра. – И врачи говорят, что через несколько дней, если все будет хорошо, они смогут меня выписать. Но я еще немного слаба, так что…
– Я буду с тобой, – слова вырываются у Кэла автоматически. – Если ты этого хочешь, я готов. Я буду с тобой, пока ты не встанешь на ноги.
Шона смотрит на него с удивлением:
– Я всего лишь собиралась попросить отвезти меня домой и купить мне еще немного колечек из теста. А как же Крисси… и подкаст?
– Да, мне надо вернуться на побережье на пару дней, – говорит Кэл. Он уже знает, что должен делать. – Элли заберет Крис уже в эти выходные. Я сделаю пару интервью и закончу на этом. Пока, во всяком случае.
– Ты серьезно? – Голубые глаза Шоны буравят Кэла. – А как же Робби?
– Это расследование никому не принесет добра.
Сказав это, Кэл наконец-то осознает, почему он откладывает расследование. Все дело в Энгесе. И правда в том, что в глубине души Кэл думает, будто уже знает, что именно произошло тогда с Брайони. Методом исключения он пришел к одной-единственной правдоподобной версии. Но не такой разгадки Кэл желал. Потому и цеплялся за спасительные соломинки, пытался найти какие-то связи с организованной преступностью, местным помещиком и его складом оружия, а также с его конфликтом с сельчанами из-за перекрытых горных троп. Ведь проще всего назвать произошедшее ужасной ошибкой, неудачным поворотом судьбы.
Но чем сильнее погружался в расследование Кэл, тем больше укреплялся во мнении: причина глубоко личная. И нельзя допустить ошибку в таком месте, как Гулдуйган. Удаленность и изолированность деревни, как и сила местного сообщества, не позволят этого чужаку. А он чужак. Так есть ли у него право взять и все разрушить?
Энгес строил свою жизнь. Он думал о благополучии Кэтрин, Робби и Шона. Что, если правда окажется страшнее неведения? Вот только эти мысли идут вразрез со всем, во что всегда верил Кэл.
Шона смотрит на него оценивающим взглядом.
– Я действительно хочу быть рядом с тобой, – заверяет ее Кэл.
– Ты не обязан делать это… становиться моей сиделкой, потому что чувствуешь вину. Ты ни в чем не виноват. – Шона хмурит лицо.
Прямолинейная. Как всегда. Кэл невольно хмыкает.
– Я хочу быть рядом с тобой, – повторяет он. – Виной всему твоя жизнерадостность. Я никак не могу ею насытиться.
Шона в шутку замахивается на него, а Грэм откашливается.
– Ладно, – говорит Шона, стараясь подобрать нужные слова. – Тогда вы с Мэри освобождаетесь от ответственности, Грэм.
– Ты же знаешь, мы хотели бы видеть тебя… – начинает говорить он, но замолкает под взглядом, которым удостаивает его Шона. – Хорошо, тогда, может, на Рождество, да?
В понедельник утром вместо того, чтобы умчаться из дома пораньше и избежать пробок в Глазго, Энгес готовит завтрак и прибирается, пока Брайони принимает душ.
– Ты не опоздаешь? – спрашивает она, не желая, чтобы это ей потом вышло боком.
– На работе поймут, – отвечает муж.
Спустившись вниз, Брайони замирает на нижней ступеньке. Слушает, как он подгоняет сыновей. Все трое неумело собирают школьные рюкзаки.
– Что тебе нужно, Робби? Где твоя хрестоматия?
– Может быть, спросим у мамы?
– Нет. Давай найдем ее сами.
Она должна была почувствовать облегчение. Разве нет? Но почему-то Брайони ощущает еще большую усталость, чем прежде. Только сейчас она осознает, как много делала и сколько дел у нее теперь будет всегда.
Когда она заходит в кухню, звонит телефон. Энгес тянет руку к трубке на стене.
– Алло?
Брайони видит, как муж хмурится, а потом раздраженно вздыхает:
– Алло? Вы будете говорить?
Повесив трубку, он смотрит на нее.
– Должно быть, неполадки на линии.
– Ты справишься? – спрашивает Энгес, когда подвозит их до деревни.
– Дойду ли я назад, ты об этом? – Лицо мужа такое встревоженное, что Брайони хочется рассмеяться и вместе с тем ударить его. – Я делаю это каждый день. Со мной ничего не случится.
Она наклоняется, и Энгес целует ее в щеку. После нескольких дней чрезмерного внимания с его стороны Брайони даже испытывает облегчение от того, что муж уезжает. Ей необходимо собраться с мыслями.
Они договорились съездить в выходные на местную ярмарку, хотя метеорологи прогнозируют резкое похолодание. А потом дочка Сью и Кевина присмотрит за их спящими мальчиками, пока они с Энгесом отправятся на ужин в паб. Ну хоть какое-то разнообразие забрезжило на горизонте их монотонной жизни.
– Пока, папочка! – машет отцу Шон до тех пор, пока машина не скрывается из вида.
Взяв Шона за руку, Брайони протягивает другую руку Робби. И они идут по узкой дорожке к школе, в кои-то веки не опаздывая, смешиваются в потоке с другими родителями. Робби, выдернув руку из ладони Брайони, догоняет девочку из своего класса. Брайони наблюдает за их болтовней, и на сердце у нее теплеет. Чья-то мамаша впереди оборачивается на нее в изумлении.
– Доброе утро, – говорит она Брайони. – Ночка выдалась зябкой.
И Брайони, улыбнувшись, соглашается с ней. Что-то меняется внутри нее, суля скорую оттепель в жизни.
После ссоры с Дунканом Брайони избегает прогулок в горах. Вот и на этот раз она бредет вдоль берега, а потом сворачивает на скалистую тропку, изучая новый деревенский маршрут, тянущийся среди деревьев и радующий взор красивыми видами на свинцовое море внизу.
Вернувшись назад, Брайони ловит себя на непреодолимом желании – зайти в сельский магазин. За кассой сидит Мораг. Купив себе пакет сдобных булочек с глазурью, Брайони не отказывается поболтать с пожилой женщиной.
– Известий от помещика до сих пор нет, – сообщает ей Мораг.
– Думаю, он должен поговорить со своими агентами и солиситорами, – говорит Брайони, стараясь скрыть печаль, которую ощущает. – Надеюсь, я не ухудшила ситуацию.
– Вовсе нет. Джон вас нахваливал. Думаю, он хочет попросить вас стать постоянным членом нашего сельского комитета. Вы бы согласились?
Похоже, Мораг прощупывает ее настрой. Пожилая кассирша пристально наблюдает за выражением ее лица.
– Мне надо переговорить с Энгесом, – отвечает Брайони. – Но мне бы этого очень хотелось.
Ей и правда хочется. Это шанс использовать свои знания, реализовать себя, ощутить себя нужной и полезной людям. Быть кем-то большим, чем просто матерью.
Выйдя из магазина, Брайони чувствует новый прилив тепла внутри. Одиночество, бывшее ее постоянным спутником все эти годы, отходит на второй план.
На обратном пути начинается дождь со снегом. Когда Брайони отпирает заднюю дверь и ступает на коврик, она уже дрожит всем телом от холода. По коже пошло раздражение от капель ледяной воды, исхлеставшей лицо, пока она шла до фермерского дома.
Звонит телефон. И Брайони бросается к нему через кухню. Вдруг это Энгес? Он предупредил, что может позвонить.
– Алло?
Секундная тишина. Брайони уже готова бросить трубку, но слышит знакомый голос:
– Брайони, это ты?
– Да. Это вы… Сэл?
– Да. Я поразмыслил над твоим предложением. – Внутри у Брайони все замирает. – Я готов взять тебя на работу, на пару дней в неделю. Думаю, мы сможем найти применение твоим административным и юридическим навыкам. Если ты готова быть осмотрительной и не болтать лишнего. Ну, это само собой разумеющееся.
Брайони смотрит на воду, стекающую с ботинок в холодную лужицу на напольной плитке. Возможность совсем близко – то, чего она так сильно желала. Но чего ей это будет стоить?
Она молчит так долго, что Сэл поторапливает ее:
– Договорились?
– Я очень ценю ваше предложение. И сожалею, что обманула ваши ожидания. Но я не думаю, что справлюсь.
– Шутить изволишь? – раздраженно гавкает Сэл.
– Простите меня, – шепчет Брайони.
Он не привык, что ему отказывают.
– Что ж, ладно. Я дважды не предлагаю, ты знаешь.
– Я понимаю. Я правда очень… – Но Сэл уже отключился, оборвав последнюю ниточку, связывающую ее с прежней жизнью.
Брайони долго стоит неподвижно, сжимая в руке трубку и глядя в сад, где лужайку выстлали опавшие листья. Энгес граблями сгреб их в гниющие кучи, но ветер свел на нет его труды. Мужу придется все начинать заново.
На следующий день, рано утром, Кэл в последний раз прогуливается вдоль реки к островам. Воздух холодный, но небо ясное, и вода прозрачная, как стекло. Они решили следовать такому плану: Грэм с женой останутся в Инвернессе и будут навещать Шону в больнице, пока Кэл прощается с Крисси и заканчивает все дела, связанные с подкастом.
Элли предлагает заехать за ним, но он отказывается, так как ее и без того потом ждет долгий путь. Кэл садится на вокзале в Инвернессе на поезд. У него в руках покупки в полиэтиленовом пакете. Даже странно, как мало вещей ему нужно. Возможно, по возвращении в коттедж отрешенность, возникшая у него после аварии, исчезнет. Временами эмоции пробивают эту стену, но потом Кэл снова ловит себя на полной отстраненности от мирской суеты.
Кэл почти не замечает, как проходит время, пока поезд огибает многочисленные озера на пути к побережью. Через пару часов он узнает колоритный ландшафт: огромный массив озера Лох-Каррон с кучкой островков, разрывающих его гладь. Напряжение в плечах ослабевает, хотя это и нелогично, учитывая все, что произошло с ним с тех пор, как он впервые приехал сюда несколько недель тому назад.
Кэл проходит деревню и останавливается на пляже, глядя на воду. Ветер крепчает, и под его порывами волны хаотично пляшут, раскачивая лодки и буйки. А потом Кэл слышит крик и, обернувшись, видит Крисси, бегущую по берегу, следом за ней бежит Элли с Метеором. Кэл успевает вытянуть вперед руку, чтобы дочка не врезалась в его сломанное ребро. А затем наклоняется и обнимает Крис, крепко сомкнув вокруг нее руки.
– Ты уже здесь!
– Я приехал пораньше. Хотел сделать вам сюрприз.
– А мы ходили за печеньем. Оно у нас закончилось. – Дочь размахивает пачкой шоколадных Digestive, а другой рукой убирает с глаз за уши прядки волос. Но ветер упрямо колышет рыжие завитки перед ее лицом. – Ты выглядишь похудевшим, папа. – В глазах Крисси отражается беспокойство, хотя должно быть наоборот: это родителям полагается волноваться за детей.
– Было немножко страшновато. Но я в полном порядке, Крис.
– Полиция выяснила, кто это был?
– Пока еще нет. Я вообще не уверен, что они найдут ту машину. Она исчезла в ночи. Хотя… как знать…
Они идут в ногу, против ветра, к Элли, поджидающей их на песке.
– Ты думаешь, что кто-то покушался на тебя? – тихо спрашивает Крисси, когда он приобнимает ее за плечи.
– Сомневаюсь в этом. Кому-то просто надоела моя медленная езда, и он попытался меня напугать. – Кэл лжет, но в чем польза правды?
– Я так рада, что Шона пошла на поправку.
– Я тоже. И мне действительно жаль, что не удалось побыть здесь, с тобой.
– Не переживай. Я бы не успела сделать так много, если бы ты постоянно мешал мне, – толкает его локтем дочь.
– Эй-эй!
– Подожди, пока не увидишь все сам. А Том в пабе угощал нас с мамой бесплатно пирожными с орехами.
– Я рад, что вы сумели выжить без меня.
Они подходят к Элли. Кэл обнимает бывшую жену. «Как странно, что мы тут вместе», – проносится у него в голове. А потом он осознает: они всегда были, есть и будут семьей, невзирая ни на что.
– Спасибо тебе, – благодарит Кэл Элли, когда Крис убегает с Метеором вперед.
Элли лишь качает головой, и Кэл ловит в ее взгляде свои мысли.
– Всегда пожалуйста. – Помолчав несколько секунд, Элли произносит уже более легким тоном: – Подожди, пока не увидишь, что успела сделать тут твоя дочь.
У коттеджа Крисси вставляет ключ в дверной замок, и Кэл вспоминает, что свой ключ он потерял где-то в груде искореженного железа. Ноздри снова заполняет запах раскаленного металла, но неприятная галлюцинация быстро исчезает.
Они проходят на кухню. Кэл замирает, а потом медленно поворачивается, не сходя с места.
– Вот это да…
Глаза Крисси искрятся, когда она наблюдает за его реакцией.
Все свободные поверхности покрыты ее рисунками и эскизами побережья. Кэл видит морскую звезду и плавник, кучки ракушек и очертания скал. И на глаза наворачиваются слезы. Какую же красоту создала его дочь!
– Это просто невероятно…
– Робби переговорил с Энджи из чайной. Она повесит часть из них на стены. Это будет моя первая выставка.
Кэл переводит взгляд на Элли: гордость, которую он ощущает, отображается и на ее лице. Впервые за все дни, миновавшие после аварии, тяжесть на его сердце ослабевает.
– Это еще не все, – заявляет дочь. – Пошли дальше.
Пока Элли наполняет водой миску Метеора, Кэл следует за Крисси в гостиную. А там на длинном низком кофейном столике грудится целая серия зарисовок, сделанных по фотографиям, лежащим рядом. Кэлу требуется секунда, чтобы понять, на что он смотрит. Два маленьких мальчика тычут землю палками.
– Это Робби! И Шон.
– Да. А это Брайони.
Кэл всматривается в рисунок дочери. Крис каким-то образом удалось передать не только красоту, но и меланхоличность, присущую Брайони. Чем больше Кэл узнавал о ней, тем больше осознавал, какой одинокой и потерянной она себя ощущала. И эти чувства явственно отображены на фотографии.
– Тебе эти снимки дал Робби?
– Мы вместе работали над рисунками. Мы как-то разговорились, и выяснилось, что у него практически нет никаких воспоминаний из раннего детства. Его отец спрятал или выбросил все ее вещи. И они толком никогда не говорили по-настоящему о ней. Как и о том, какими были мальчики в детстве. Мне кажется, это немного ему помогает.
Кэл прижимает Крисси к себе:
– Ты у меня большая молодец, дочка.
– Мне нравится его компания, – говорит Крис. – Он не такой, как ребята в колледже. Гораздо умнее и проницательнее.
Глядя на дочь, Кэл испытывает приступ ностальгии по своему собственному детству.
– А Шон, – указывает Кэл на набросок, запечатлевший братьев на лавочке, – он тоже помогает?
– Нет. Робби с Шоном не особо ладят. Шон ближе к отцу.
Кэл берет последний набор эскизов и с удивлением узнает на них Кэтрин. Это уже рисунки для семейного альбома.
– И эти тоже?
– Да. Робби захотел, чтобы я ее тоже нарисовала. Кэтрин всегда была рядом с мальчиками. Мы обсуждали с Робби это: то, что парни любят ее, не означает, что они предают мать.
Взгляд Кэла падает на давнишнюю фотографию с Кэтрин и Энгесом. И он снова поражается тому, какой юной Кэтрин выглядит на ней. Немногим старше Крисси сейчас. Рука Энгеса обвивает ее плечи, а она смотрит на него с нескрываемым обожанием. Но не это, а выражение на лице Энгеса вызывает у Кэла оторопь. Энгес смотрит в камеру, но его глаза пусты. В них нет радости и тем более счастья. То, что в них отражается, больше походит на боль. И это заставляет Кэла содрогнуться.
Кэл засыпает на час, убаюканный жужжанием работающей внизу Крисси. Он все еще истощен последствиями аварии, периодически всплывающими кадрами и легкими приливами паники, захлестывающей его под стать пылевым смерчам. А когда Кэл просыпается, уже темнеет, и ему на миг становится не по себе. Но он быстро обретает спокойствие, когда встает у окна и наслаждается видом. Несмотря на то что здесь случилось, Кэл все равно любит это место.
Элли решает остаться в коттедже, и Кэл идет в паб вдвоем с Крисси. Том приветствует его как героя, угощая первой кружкой пива бесплатно.
– Какое облегчение видеть вас целым и невредимым.
– Спасибо, Том… И за то, что присмотрели за дочкой.
– Она сделала много хорошего, – говорит Том, жестом указывая на Крисси, которая уже болтает с Робби, убирающим посуду со стола.
Волосы парня выглядят свежо, как и кожа. В движениях его тела сквозит легкость, похоже появившаяся в нем за последнюю пару недель.
Теперь Кэл это видит. Возможно, его подкаст и не такой провальный.
Робби следует за Крисси к барной стойке.
– Здравствуйте. – Робби улыбается Кэлу. – Рад видеть вас здесь снова. Вы в порядке? – Взгляд юноши задерживается на его лице, напоминая Кэлу о том, что его лицо теперь – целая палитра синяков.
– Я в порядке, Робби, спасибо тебе. Присоединишься к нам за ужином?
– Я работаю, а потом хочу порепетировать со своей группой. Так что, увы, не смогу. Но все равно спасибо. Увидимся позже.
Робби поднимает руку, и Крисси бьет своей ладонью по его ладони. Кэл отводит глаза в сторону. Он уже заподозрил, что Крис и Робби питают чувства друг к другу. Дочь сияет, пока они усаживаются за их любимый столик.
– Я еще кое-что сделала в твое отсутствие, – говорит Крисси после того, как Кэл заказывает им еду. – Я поговорила с людьми о поминках Марго.
Кэл вздрагивает, пораженный тем, что она не отказалась от своей затеи. Возможно, он просто не ожидал, что кто-нибудь сподобится воздать дань памяти о его сестре не только на словах.
– Ты поговорила?
«Этот разговор был запланирован!» – догадывается Кэл. Вот истинная причина, по которой Элли не пошла с ними в паб.
– Да. Я позвонила Энди… Пап, прости…
Сердце Кэла щемит при воспоминании о бойфренде сестры. Долгое время Энди оставался для него источником утешения. И правда о том, что он оставил Марго той ночью одну и врал столько лет, лишь бы выгородить себя, стала для Кэла жестоким ударом. С тех пор Кэл считает, что не так уж и хорошо разбирается в людях.
– Ох…
– Я знаю. Но он оказался ценным источником информации. Мне удалось узнать имена ее подруг и найти одну из них в соцсетях. Ее зовут Диана. Диана связалась с другими людьми, знавшими Марго. И они все готовы приехать на ее поминки.
– Мне кажется, я помню Диану, – бормочет Кэл. В памяти вдруг оживает смех и хлопок двери, закрывшейся перед носом у него, дерзкого подслушивающего ребенка. – Она была веселой.
– Она оказалась классной, – говорит Крис. – И хотела бы пообщаться с тобой.
Кэл встречается взглядом с дочерью и подавляет страх, почему-то возникший в груди.
– Пожалуй, это было бы неплохо.
– Я дам ей твой номер.
– Хорошо, спасибо. – Кэл кивает и осознает: он все-таки боится. Того, что может открыться.
Несколько минут они молчат. Кэл понимает: Крисси ждет, когда он сам заговорит. Но у него не получается подобрать слова, чтобы выразить свои чувства.
– Мы не говорили о том снимке, папа, – тихо произносит наконец дочь.
Будь на ее месте кто-то другой, Кэл непременно крикнул бы: «Заткнись!» Но у Крис есть ключик к нему.
Свет в баре теплый и мягкий. Кэл ощущает себя здесь в безопасности: за окном море, напротив сидит дочь. Вот только как защититься от этих тягостных мыслей и мрачных эмоций, что захлестнули его, как только Крисси упомянула о фотографии?
– Я знаю. Просто у меня это никак не укладывается в голове, – бормочет он.
Кэл чувствует, что Марго его предала. Он осознает, что это неразумно. В высшей степени неразумно. Но он живет с этой несправедливостью. Крисси наблюдает за ним, и Кэл пытается сохранить нейтральное выражение лица.
– Фотографии не всегда рассказывают правду. Я не согласна с утверждением, будто одна картина стоит тысячи слов. Фотографии запечатлевают только крошечный момент. И ты можешь смотреть на одно, а в действительности видеть другое.
– Спасибо, Крис. – Протянув руку, Кэл сжимает ладонь дочери. – Я ценю то, что ты говоришь. Все дело в том, что мы не можем вернуться в прошлое и узнать у самой Марго ее версию истории. Он берется ее рассказать. И, похоже, ему удастся выпутаться из неприятностей у нас на глазах.
– Я ненавижу его! – восклицает Крис, и Кэлу не нравится ее взгляд.
– Не надо. Выбросить его из головы уже не получится. Но позволь мне ненавидеть его за нас обоих.
Крисси мотает головой, и в этот момент Том начинает ставить на стол их еду. Кэл наконец цепляется за возможность сменить тему разговора.
Они возвращаются в коттедж. Крисси сразу ложится спать – они с Элли делят комнату с двумя односпальными кроватями. Завтра утром они уезжают домой. Кэл обходит дом, гасит свет, проверяет замки. На выключателе в гостиной его рука задерживается, внимание вновь привлекают фотографии и эскизы дочери, лежащие на кофейном столике. Кэл заходит в гостиную, просматривает их еще раз. Взгляд снова останавливается на снимке с Кэтрин и Энгесом. А через секунду Кэл замечает на полу обувную коробку, наполненную другими фотографиями.
Кэл чувствует вину за посягательство на чужое имущество, но он уверен, что Робби не стал бы возражать. Кэл садится на диван и перебирает снимки: они перемешаны, но все же по ним можно отследить ход времени до гибели Брайони. Кэл поначалу не понимает, почему среди них оказался снимок Кэтрин. Но потом он находит остальные фотографии, сделанные в том же месте – на рынке или ярмарке. На многих запечатлены мальчики, рассматривающие овец. На некоторых снимках Кэтрин в одних и тех же джинсах и топе.
А потом Кэл замирает. Потому что видит на одном из снимков кое-кого еще. И это тот же самый день, с теми же людьми в той же одежде.
Кэл вглядывается в изображение. Как такое возможно? Он даже трясет головой в попытке отогнать усталость, которая, вероятно, затуманивает ему разум и мешает логически рассуждать. Голова уже начинает болеть, нужно будет выпить парацетамол. Кэл роется в коробке, находит все снимки, сделанные в тот день, и выкладывает их в рядок на кофейном столике. Проверяет и перепроверяет – теперь он уверен в том, что видит. Но озадачен тем, что это значит. Кэтрин рядом с Энгесом, своим будущим мужем. Но и Брайони тоже там. Эти фотографии были сделаны до ее гибели.
Кэл сидит и рассматривает снимки до тех пор, пока его голова не начинает падать от усталости, а тело не взмаливается о сне. Что же все это значит? И почему это так обеспокоило его? Что-то не сходится, но Кэл не может сообразить, что именно. Как бы ему ни хотелось еще поразмыслить и найти разгадку, но тело уже откровенно бунтует, мозг отказывается соображать, мысли путаются.
Засняв несколько фото на свой телефон, Кэл выключает свет и ненадолго замирает у окна. Он глядит на стремительно несущиеся волны и призрачное отражение, которое луна отбрасывает на прибой. Ему приходится держаться за перила, чтобы подняться по крутой лестнице на второй этаж. Мысли по-прежнему путаются, сбиваются, теряются. Но стоит Кэлу лечь в постель, как в последние секунды перед сном он внезапно осознает: он ошибался кое в чем. Он не причиняет вреда. Для Робби лучше, если они прольют свет на прошлое. И с его стороны будет малодушием, если он не доведет расследование до конца. «Завтра, – решает Кэл, проваливаясь в темноту, – завтра я побеседую с Энгесом».
Элли и Крисси готовы к отъезду. Метеор с песком на лапах уже свернулся в клубок в багажнике. Кэл помогает загрузить их вещи в машину и крепко обнимает дочь перед посадкой в автомобиль. А потом они с Элли замирают друг напротив друга. Теперь, когда кризис миновал, между ними снова образовалась дистанция.
– Будь осторожен, – говорит Элли.
– Буду. Я планирую уже сегодня покончить с этим делом. Расставлю все точки над «i» и направлюсь сразу в Абердин. – Кэл бросает взгляд на побережье, мысленно уже покидая его. – Здесь мне больше нечего делать.
Элли кивает, Кэл быстро обнимает ее (соблюдая дистанцию), и она садится за руль. Когда автомобиль сворачивает за угол, Кэл ощущает что-то вроде утраты. Что-то отныне невозвратимо. Их дороги с Элли расходятся. Кэл хотел бы последовать за бывшей женой и дочерью. Но осознает: это уже невозможно.
Не только его физическое тело пострадало, когда машина съехала с дороги и перевернулась в кювет. Его ощущение себя и мира тоже деформировалось. А может, на его восприятие прошлого, настоящего и будущего повлияли снимок Барра с Марго и всеобщее обсуждение того, что они были парой? Как он может искать и добиваться справедливости с этой неуверенностью во всем, что происходит?
Но сегодня Кэл намерен добиться справедливости иного рода. Он собирается обвинить Энгеса во лжи с его алиби и посмотреть, что из этого выйдет.
После ланча Кэл выходит из деревни и устремляется вверх по склону холма, его шаги медленны и неуверенны. У ворот перед длинной подъездной аллеей Кэл останавливается, чтобы перевести дух. Он устал гораздо сильнее, чем ожидал: весь покрылся потом, да еще и одышка замучила.
Передохнув, Кэл подходит к уже знакомому крыльцу с запавшей ступенькой. Звонит в колокольчик. Шанс на разгадку невелик, но ощущение того, что это финальный акт, не покидает Кэла. Он слышит, как звон колокольчика разносится по дому, но никто не откликается. Спустя несколько долгих минут ожидания Кэл звонит еще раз. Но результат тот же. Кэл устремляется за дом, выкрикивая приветствие. Несмотря на обещанный дождь, день не по сезону теплый, так что хозяева могут находиться на заднем дворе.
В заброшенном саду никого нет. Кэл видит только старые ржавеющие качели и непомерно высокую траву. Обойдя загон для скота, Кэл направляется к хозяйственным постройкам. Тишина уже нервирует его.
– Энгес? Кэтрин?
В задней части двора к коровнику примыкает старый гараж-сарай. Дверь приоткрыта, и Кэл, распахнув ее, ждет, когда глаза привыкнут к полумраку. То, что он видит внутри, заставляет его сердце содрогнуться.
Автомобиль! Заляпанный грязью «лендровер», судя по виду сзади. Кэл вцепляется свободной рукой в дверной косяк. Через некоторое время его дыхание выравнивается, и он заходит в сарай. Воздух внутри спертый, затхлый, с душком машинного масла. Кэл дотрагивается до нижней части кузова, проводит пальцами по крыльям, приближаясь все ближе к капоту. Вот она – ужасная правда. Темные царапины, оставленные багажником красной машины, разбитая фара и вмятина от удара. Огни фар снова вспыхивают в сознании Кэла, в голове опять звучит крик Шоны.
Кэлу становится дурно. Внезапно осознав свою уязвимость, очевидность всего, что он прежде так упорно отрицал, Кэл прижимает руку к груди. Мысли мечутся вокруг одного, самого главного вопроса: «Что будет с Робби и Шоном?» Сделав долгий дрожащий вдох, Кэл заставляет себя сосредоточиться. Он вытаскивает из кармана мобильник и начинает фотографировать повреждения на автомобиле.
Переслать снимки Саре в мессенджере WhatsApp не удается: вместо галочки на экране появляется значок часов. Чертыхнувшись себе под нос, Кэл устремляется к двери, держа мобильник перед собой и надеясь, что сигнал появится на улице. Сосредоточив взгляд на экране, он выходит на солнечный свет и на мгновение слепнет.
– Что вы здесь делаете?
Кэл вздрагивает и чуть не роняет мобильник. В нескольких футах от него стоит Шон со своим вечно хмурым лицом. Кэл на секунду запинается:
– А, это ты, Шон. Я просто искал твоего отца.
– Зачем?
– Хотел с ним побеседовать, только и всего.
– Он заполнял дровами дровницу. А сейчас на кухне.
– Отлично, спасибо. Пойду поищу его.
Когда Кэл проходит мимо Шона, изо рта парня воем вырываются слова:
– Почему вы не оставите его в покое?
Враждебность на лице подростка ошеломляет Кэла.
– Я только пытаюсь выяснить, что произошло, Шон. Чтобы вы все могли двигаться дальше. – Слова почему-то застревают в глотке Кэла.
– Мы и без вас двигались дальше! – Шон сжимает кулаки, а затем резко разворачивается и уходит прочь, исчезая за шеренгой деревьев, которые окаймляют участок с другой стороны.
Потрясенный неожиданной стычкой, Кэл застывает на месте. Но затем заставляет себя подумать о Робби и его желании, о Шоне и Брайони – о правосудии, которое они заслуживают. Он мог бы пойти за помощью. Ему так и следует сделать. Но внутри бурлит нетерпение. Ему нужно сделать это сейчас, сию минуту. Вдохнув в легкие побольше воздуха, Кэл включает микрофон и направляется к кухне.
Энгес подходит к двери после стука не сразу. Лицо мужчины нахмурено.
– Робби дома нет.
Сглотнув сердитые слова, которые уже готовы слететь с языка в раскаленной жажде противостояния, Кэл начинает говорить спокойно:
– На самом деле я хотел повидаться не с Робби, а с вами. У меня к вам несколько вопросов.
На секунду Кэлу кажется, что Энгес сейчас выдворит его из дома, но тот пропускает его в кухню. Переступая порог, Кэл невольно вздрагивает. Пальцы сгибаются к ладоням.
– Я сожалею о том, что с вами случилось, – говорит Энгес. – Надеюсь, ваша подруга поправится. Эти дороги довольно опасны для людей, не привыкших ездить по ним.
«Сохраняй спокойствие! Не ведись на провокации», – велит себе Кэл.
– Ей уже лучше, – заверяет он Энгеса. – Она сильная, посильнее многих мужчин.
Они на несколько секунд застывают в молчании. Кэл позволяет дискомфорту усилиться, вынуждая Энгеса первым нарушить тишину:
– Кэтрин ушла за покупками в деревню. Она скоро вернется.
Выровняв дыхание, Кэл без приглашения отодвигает стул и садится за стол. Его чувства обострены, разум холоден. От изнурения, одолевавшего при подъеме на холм, не осталось и следа. Звучит гул – верный признак того, что он на правильном пути.
– Так о чем вы хотели меня расспросить? – Энгес держится подальше от стола. Скрестив руки на груди, он прислоняется к тумбочке.
– Я хотел уточнить информацию насчет вашего алиби.
– Что именно? Мы же уже обсудили это.
– Я разговаривал с Надей. Вы сказали неправду.
Лицо Энгеса искажает боль. Но он не успевает ответить: с порога доносится страдальческий крик:
– Нет! Оставьте его в покое! Почему вы не отстанете от нас?
Пока Кэл оборачивается на крик, он краем глаза замечает, как искажается от ужаса лицо Энгеса, а его руки взлетают вверх. Кэл не сразу осознает то, что видит. За его спиной стоит Шон с красным заплаканным лицом. Глаза подростка полны скорби и гнева, а руки сжимают ружье. И целится Шон в него, в Кэла. Парень трясется всем телом так сильно, что темные кружки ствола скачут вверх-вниз перед его глазами.
Момент секундного бездействия позволяет Кэлу заглянуть в глаза своей смерти. В воображении возникает Крисси: она смотрит на море. И Кэл понимает, что она достойна его борьбы за жизнь больше, чем кто-либо. «Нет, – твердит себе Кэл. – Нет, нет, нет».
– Господи, Шон! – восклицает Энгес, и боль в его голосе потрясает Кэла. – Что ты делаешь?
– Я должен это сделать, отец. – По щекам Шона текут слезы и сопли. Он отрывает одну руку от ружья, чтобы вытереть нос. «Может, прыгнуть на него?» – думает Кэл, но он слишком долго решается. – Он хочет отнять тебя у меня.
– Где ты взял ружье? – Энгес потрясен и ошарашен не меньше Кэла. – Я не понимаю. Что ты делаешь?
– Я нашел его, – всхлипывает Шон; Кэл различает в его взгляде отчаянное ощущение предательства, смешанное с любовью и потребностью в отце. – В тайнике.
– В каком тайнике?
«О боже, – понимает Кэл, не сводя глаз с ружья. – Шон знал правду. Все это время он знал правду!»
– В том, что в камине в твоей спальне, – снова всхлипывает парень. – Я просто сидел там. Я не собирался ничего искать. Но камень сам сдвинулся, и я его увидел.
Кэлу удается встать и отступить в угол кухни. Он обводит комнату глазами, но свободного выхода нет.
– Я не позволю ему забрать тебя, – взвизгивает Шон, снова наводя ружье на Кэла. – Я пытался предупредить его, но он не слушает.
– Так это был ты? – Кэл не узнает свой слабый голос, пронизанный смятением. Ну да! Все совпадает. Рыба на крыльце, царапины на машине, спущенные шины. Это сделали не Барр и не бывший бойфренд Шоны. Это поступки рассерженного подростка, защищающего своего отца.
– Что? – Энгес с широко распахнутыми глазами поворачивается к Кэлу, чтобы тот все объяснил. – О чем вы говорите?
– Кое-кто пытался запугать меня, заставить уехать отсюда. – Тут Кэла осеняет одна мысль. Но нет, это же уму непостижимо! Он смотрит на Шона: – Это ты столкнул нас с дороги, ты нас чуть не убил.
– Что? Шон? О чем он говорит?
Невероятно, невозможно, чтобы подросток мог держать в себе столько ненависти и отчаяния. Но в лице Шона Кэл видит и то и другое.
– Машина в вашем сарае повреждена, – говорит он. – Я уверен, что краска совпадет с краской автомобиля, в котором находились мы. Я отправил снимки своему продюсеру.
«Хоть бы сообщение дошло», – молится про себя Кэл.
Энгес издает стон глубоко страдающего, но ничего не понимающего человека.
– Что? Шон никогда бы… – начинает он и не договаривает, потому что видит лицо сына.
– Я не могу ему позволить отобрать у меня отца. – Пальцы Шона сжимаются на курке, и страх захлестывает Кэла: он видит, как трясется парень. – Невзирая на то, что он сделал.
– Что ты подразумеваешь под словами «невзирая на то, что он сделал»? – уточняет дрожащим голосом Энгес.
– Я все знаю, папа. Я нашел его. – Шон чуть приподнимает ствол, и Кэл вжимается в холодильник. – Я уже давно все знаю.
– Это невозможно, – тихо бормочет Энгес. – Я ничего не понимаю.
– Ваше алиби не подтвердилось, – напоминает ему Кэл. – Пришло время сказать правду.
Энгес переводит на него взгляд.
– Я поехал кататься в тот день, – почти сплевывает слова Энгес. – Я был расстроен. Думал уйти от нее…
В этот миг из коридора доносится шум: открывается входная дверь, и кто-то ставит на коврик пакеты. Шон вздрагивает и, оборачиваясь, размахивает в воздухе дулом. Кэл пригибается, защищая голову руками.
– Спасибо, Робби, – голос Кэтрин разносится по дому. Слышно шуршание курток и глухой звук скинутых ботинок.
Кэл бросается вперед, но Шон снова нацеливает на него ружье.
– Не двигайся! – возглас парня заглушает смех в коридоре.
– Шон?
За окликом Кэтрин следует молчание. Шон стоит так, что она не видит ружье.
– Кэтрин, – говорит Кэл. – Вам обоим лучше прийти сюда позже. Мы как раз сейчас беседуем. – Лицо Шона искажается от боли, а у Кэла сжимается сердце. От ощущения неизбежности. Ну почему его мозг не работает так быстро, как прежде? Все его реакции замедлены из-за этой чертовой аварии.
– Шон? Что происходит? Почему ты плачешь?
Шон ныряет вглубь кухни, забивается в угол напротив Кэла. Кэтрин подходит к порогу, за ее спиной маячит Робби, его лицо напряжено. Увидев ружье, Кэтрин замирает, и пакет с продуктами падает из ее рук на пол. За долю секунды ее лицо меняется, она резко поворачивается, чтобы взглянуть на Энгеса. Кэл потрясен тем, как она напугана.
– Нет, – шепчет Кэтрин, мотая головой. – Пожалуйста, не надо.
Кэл видит, как она прикладывает руку ко рту – словно не может удержать в себе эмоции, которые вот-вот дадут о себе знать.
Робби пытается пройти мимо нее и обращается к брату:
– Что происходит? Шон, что ты делаешь?
– Робби, уйдите отсюда, пожалуйста, – просит его Кэл.
– Нет! – вновь восклицает Шон, выписывая дулом дугу. Он явно напуган до крайности. – Никто отсюда не уйдет.
– Шон, все в порядке, – встревает Кэтрин. В ее голосе гораздо больше спокойствия, чем у Кэла. – Мы все здесь.
– Я не могу потерять отца.
– Я знаю, знаю, – проникновенно повторяет, почти напевает Кэтрин. – Ты его не потеряешь.
– Кэтрин, – обращается к ней Энгес, – ты должна мне поверить. Я не знаю, откуда взялось это ружье. Шон, пожалуйста, положи его, дай нам поговорить.
Энгес делает шаг к сыну. Тот стонет и трясет головой. Но Кэл не сводит глаз с Кэтрин. Из уголков ее глаз начинают литься слезы. А она даже не пытается смахнуть их. В ней есть нечто странное – будто Кэтрин сделана из стекла. Кэл мысленно возвращается в недавнее прошлое. Перед глазами всплывают рисунки на кофейном столике в коттедже. А в ушах звучат слова, сказанные Крис о Марго: «Фотографии не всегда правдивы, папа. Смотришь порой на одно, а видишь совершенно другое».
Хотя, пожалуй, и они могут многое рассказать. Нужно только знать, что в них искать. Тот снимок с Кэтрин. Она с обожанием смотрела на своего будущего мужа при еще живой первой жене… Кэл так сосредоточился на Энгесе, что отбросил все остальное.
А теперь он вспоминает. Ту преданность на лице Кэтрин с примесью чего-то еще: чего-то сродни решимости – безоговорочной и беспощадной.
Брайони не сразу ощущает маленькую ручку, которая трясет ее, чтобы разбудить. А ощутив, перекатывается на холодную пустующую половину кровати Энгеса. Ей нужно еще немного поспать. Еще каких-то полчаса.
– Мама, – слышится шепот, и маленькая рука притрагивается к ней снова.
Брайони ощущает себя изнуренной и раздраженной, едва открывает глаза и видит перед собой взволнованное лицо.
Даже еще не почувствовав запах, она понимает: Робби снова обмочился в постели. Отчаяние лишает ее остатков сна.
– Господи, Робби, только не это!
– Прости меня, мамочка, – шепчет мальчик. – Я старался успеть вовремя.
Отбросив одеяло и грубо оттолкнув сына, Брайони летит в его комнату. Энергия, наполнившая вдруг все ее тело, больше походит на взбурлившую желчь. Распахнув дверь в спальню мальчиков, Брайони застает отвратительную картину: все простыни мокрые и спутанные, кучка мягких игрушек превратилась в вонючее месиво. А по ковру в коридор и в ванную тянется дорожка капелек. Три половика и ковер в спальне снова придется чистить. Брайони хочется кричать. Нет, выть!
Но Шон спит на нижней койке, и она вынуждена сдержаться. Нельзя допустить, чтобы и он проснулся. Нет, она больше не в силах все это выносить.
Стоя на лестничной площадке, Брайони кипит от злости. Вид дрожащего в описанной пижаме Робби только еще сильней разжигает ее ярость.
– Неужели ты не можешь контролировать себя? Ты же уже большой мальчик, Робби. Это должно прекратиться. Ступай, приведи себя в порядок.
Робби кивает и, опустив голову, бредет в ванную. Брайони отворачивается, она не может смотреть на то, как он стягивает с себя мокрые штаны Супермена и тянет руку к фланелевому костюму. Ну почему? Почему Энгеса никогда не бывает дома в такие моменты? И разгребать все это дерьмо приходится ей одной? Неужели так будет всегда? Все эти новые обещания не значат ровным счетом ничего. Брайони вспоминает о работе у Сэла, от которой только что отказалась, и ее подмывает кого-то ударить. А еще лучше прибить.
– Мама, – снова окликает ее тоненький голосок, – куда мне это положить?
Робби держит в руках вонючую пижаму. Его лицо сморщилось от беспокойства.
– Оставь в ванне, – цедит Брайони, ненавидя себя за этот тон.
– Мышонок промок насквозь. – Голос мальчика дрожит.
– И кто в этом виноват? Пойди и надень что-нибудь чистое. Оставь его там.
– Мамочка, прости меня, – шепчет Робби.
Брайони осознает: ей надо погладить сына по голове, успокоить его. Но вместо этого она говорит:
– Теперь мне все утро придется здесь все мыть и чистить. Мы не сможем пойти купаться.
Лицо мальчика вытягивается еще сильнее. А Брайони думает о сумке, которую она собрала еще накануне вечером. Сегодня в школе уроков нет, а погода после резкого похолодания установилась не по сезону теплая. Она решила начать все с чистого листа – попытаться стать той матерью, которой должна была быть. Она действительно этого хотела. Но сейчас идея кажется ей смехотворной.
Ну вот и Шон проснулся. Брайони усадила мальчиков завтракать и мечется по кухне, пыша несправедливым гневом. А потом поднимается наверх, чтобы сменить постельное белье, собрать описанные игрушки и свернуть намоченные половики. Чтобы все это постирать, ей придется трижды загружать стиральную машину. Она будет стирать и развешивать белье все утро. А в этом доме ничего толком не сохнет. Энгес так и не починил сушильный барабан, хотя обещал.
Открыв окна в спальне, Брайони начинает чистить игрушки и складывать их в коробку. Она нечаянно задевает фиолетового динозавра, и он, вращая лапами, разражается ревом. Чертыхнувшись, Брайони поднимает игрушку с пола. Она старается нащупать выключатель и ловит себя на мысли: она бы с большим удовольствием швырнула этого дурацкого динозавра о стену!
Но в этот момент Брайони поднимает глаза и перехватывает выражение своего лица в зеркале: оно изуродовано злостью и жалостью к себе. Не к детям, а к себе! Жуткое зрелище. Брайони словно взглянула на себя чужими глазами. Да, она чудовище! Что-то в ней ломается.
Покачнувшись, Брайони опускается на краешек нижней койки. «Посмотри, – мысленно обращается она к женщине в зеркале, – посмотри на себя со стороны. Посмотри, какая ты страшная…» Брайони проводит по лицу руками. Она дрожит от холода и жестокой правды, брошенной самой себе в лицо. Не такой она себя представляла когда-то. Эта женщина ужасна. И мальчикам, и Энгесу будет без нее только лучше. Она должна избавить их от себя.
Но тут ей в голову сквозь отчаяние закрадывается другая мысль. Очень ясная. Настолько ясная, что Брайони старается удержать ее осторожно, как хрупкий сосуд, способный разбиться. Она не должна быть чудовищем.
Брайони поглаживает пластмассовую игрушку – ее сыновья так ее любят. И наполняется решимостью. Довольно! Сделав долгий глубокий вдох, Брайони ставит динозавра на полку, его уродливая морда поворачивается к двухъярусной детской кровати. Она должна стать лучше. Сильнее. Она должна измениться. В происходящем вины детей нет. Встав, Брайони устремляется к лестнице. Мышонок венчает груду белья для стирки, Брайони поднимает его мокрое тельце.
– Робби, – зовет она как можно нежнее, – Роб-Роб.
Его маленькое личико появляется у основания лестницы так быстро, что Брайони понимает: он, вероятно, поджидал ее там. И сердце женщины сжимается. Сев на верхнюю ступеньку, она держит мышонка сбоку от себя так, словно он живой. Откашливается и начинает петь: ее голос хриплый, противный, но она все равно продолжает напевать. Потому что Робби все равно, какой у нее голос.
– Я увидела мышонка. Где? Там на лестнице. Где на лестнице? Вон там.
Напевая, Брайони вертит игрушку так, что создается впечатление, будто мышонок приплясывает. И наблюдает за реакцией Робби. Поразительно, как быстро его страх и волнение трансформируются в благоговейное любопытство.
– Маленький мышонок в деревянных сабо, доложу я вам, прыг-прыг-скок-скок по лесенке, цок-цок…
Пока Брайони поет, рот Робби растягивается в улыбке. А еще через пару секунд из-за брата выглядывает дерзкая мордашка Шона. Брайони продолжает петь, пораженная тем, с каким удовольствием слушают ее дети. Они еще ни разу не переживали подобный момент вместе. И ее родители тоже никогда и ничего не пели для нее.
Но вот песенка заканчивается. Брайони замолкает, но мальчики не двигаются с места. Робби говорит первым: это не в его характере, как и пение для Брайони.
– Еще.
– Еще раз спеть?
Робби кивает. И мышонок снова пляшет и поет, но на этот раз вместе с ним пляшут ее мальчики. Брайони с трудом подавляет смех, но песенку допевает. Они повторяют этот номер еще трижды. А потом Брайони садится на нижнюю ступень и, глубоко вдохнув, заключает сыновей в объятия, крепко прижимая к себе:
– Простите меня, мальчики. Ваша мамочка вышла из себя. Это было неправильно. Не переживай, Робби. Всякое случается. И мы еще успеем поплавать, да? У нас еще уйма времени.
«И у меня еще много времени, чтобы все исправить», – осознает Брайони.
– Правда? – пищит Шон.
– Да!
Он выпрыгивает из ее рук и мчится по коридору к сумке с купальными костюмами.
– Только не сию секунду, Шони. Но очень скоро. – Брайони смотрит на Робби. – Сначала мы помоем этого мальчугана, да? – Она показывает на мышонка, и Шон обвивает ручками их обоих. – Я искупаю его в стиральной машине, а потом мы повесим его сушиться. А пока я буду его купать, вы, мальчики, поиграйте в саду. Ну как? Хороший план?
– Да! – хором выкрикивают ребята, и ее захлестывает теплая волна откровения: они в одночасье стали единой командой.
Брайони помогает мальчикам надеть курточки и обуться, затем снова поднимается наверх, чтобы собрать остальные мокрые плюшевые игрушки. У окна детской спальни Брайони замирает на пару секунд: оба мальчика склонились над лазом, который они выкапывают около сараев, в конце сада. Ветерок доносит до ее ушей их тонкие голоса. «Может, мне окликнуть их?» – думает Брайони. Ей очень хочется сказать им: «Я люблю вас, очень сильно люблю!»
Она вдруг ощущает огромную внутреннюю силу. И эту силу ей придает осознание того, что она может все изменить и исправить.
Брайони отходит от окна и устремляется к лестничной площадке, перешагнув через кучу чистящих средств, которыми она обычно пользовалась, чтобы отдраить полы. Все это не имеет значения. Энгес вечером приедет – и они все тогда уладят. Но не успевает Брайони дойти до лестницы, как в дверь кто-то звонит. Долгий, настойчивый звон буквально буравит ей голову.
Кто бы это мог быть? К ним же никто не приходит. Брайони вспоминает о немых телефонных звонках, перед глазами возникает образ Дункана. Страх усугубить конфликт вынуждает ее замереть посередине лестницы, вцепившись руками в перила. Все, что ей сейчас хочется, – это пойти к ее мальчикам и начать все исправлять. Прямо сейчас.
Но нежданный гость снова звонит в дверь. И Брайони ощущает прилив решимости. Если ей придется сказать Дункану, чтобы он оставил ее раз и навсегда, что ж, она скажет. Отныне все будет по-другому. И эти глупые немые звонки ни к чему. Она решила вывести ребят на прогулку, она это сделает. Внезапно у Брайони возникает необъяснимое и немыслимое прежде желание – почувствовать, как ее обвивают маленькие ручки Робби, как его взволнованное личико прижимается к ее шее. Сколько же она упустила! Ей так много предстоит наверстать…
Она станет такой женщиной, такой личностью, какой ей очень хочется стать! Брайони открывает дверь. Но на крыльце стоит не Дункан.
– Ах, это ты… Я не думала, что ты сегодня придешь. – Брайони выдавливает улыбку. – Мы что-то напутали? Или Энгес тебя вызвал?
«Может, Энгес хотел сделать мне сюрприз?» – проносится в ее голове. А потом Брайони опускает глаза и видит… ружье.
– Что это? – усмехается она. – Ты зачем его сюда принесла?
– Энгес сказал, что хочет научиться стрелять. Я подумала, что, может быть, сегодня…
Неужели эта девочка на самом деле думает, что у ее мужа есть время на стрельбу? Неужели она и правда рассчитывала его здесь застать?
Кусочки мозаики встают на места.
– Его здесь нет, – говорит Брайони, скрестив на груди руки. – И знаешь? Я не думаю, что ты его типаж. Это ты названиваешь нам и молчишь?
Лицо школьницы становится пунцовым. Она прищуривает глаза так, как будто сосредоточенно пишет домашнюю работу.
– Вы его не заслуживаете!
И отступает назад, поднимая ружье.
– Китти. Что ты несешь?
– Вы должны оставить его. И Робби с Шоном тоже. Им будет лучше без вас. Им всем.
Эхо ее собственных мыслей, озвученных девушкой, потрясает Брайони. Эти слова – правда. Они были правдой. Но она намерена измениться. Она уже меняется.
– Что ты удумала? Увести у меня мужа?
До чего же нелепо, когда тебе угрожает школьница, положившая глаз на твоего мужа. Брайони указывает на ружье:
– Твой отец знает, что ты его взяла? Иди домой, Китти.
Брайони ступает на каменную плиту крыльца, ноги сразу ощущают холод.
– Энгесу нужна жена получше вас. А Робби и Шону другая мать, не такая, как вы.
В глотке Брайони начинает пузыриться истеричный смех. Она с трудом сдерживается. Но сдавленный смешок все-таки вырывается. Похоже, ей придется поговорить со Сью и Кевином. Ноги их дочери в ее доме больше не будет. Никогда.
– Не смейтесь надо мной!
– Я не смеюсь. – Брайони поднимает вверх руки.
– Вы так плохо к ним относитесь.
В груди Брайони вскипает защитный гнев. Да как эта малолетка смеет угрожать ей и говорить такие гадости? Хотя… она говорит правду.
Нет, это было правдой раньше. А теперь все иначе!
– Мы больше не нуждаемся в твоей помощи, Китти. Ступай домой. Ты не должна здесь находиться.
– Меня тошнит от вас!
Лицо Китти искажается, она покачивается, а потом вдруг раздается очень громкий звук. Такой громкий, что отбрасывает Брайони назад, и она ударяется о дверную коробку. Она видит в глазах девушки шок, тянет к ней руку, озадаченная тем, как странно себя чувствует. Ноги Брайони подкашиваются, а потом ружье стреляет во второй раз, и кусок камня из стенной кладки падает возле ее головы.
Брайони медленно сползает по дверному косяку вниз, пока не садится на ступеньку. Мысли путаются, в голове снова туман. А ведь сегодня все должно было измениться. Они с мальчиками хотели пойти на прогулку. С порога Брайони видна подъездная дорога, тянущаяся почти до самого моря.
Китти ревет – то приближается к ней, то пятится назад. Руки девушки трясутся. Брайони закрывает глаза. Ей не хочется смотреть на нее. Китти плачет сильнее и громче:
– Простите меня, простите, простите…
Кто-то оттаскивает ее назад. Шаги… Кто-то переступает через нее, забегает в дом. А затем возвращается. Еще один отчаянный всхлип. Хруст гравия под чьими-то ногами. Кто-то заходит за дом и удаляется по направлению к холму. Только теперь Брайони открывает глаза. Ноги переплелись без ее разрешения.
«Помогите… – думает она. – Робби… Шон…»
Кэтрин устремляется к Шону:
– Не надо!
Парень всхлипывает, но мачеха продолжает идти к нему с протянутыми руками, и это слегка подрывает его фальшивую браваду.
«Она была ему матерью», – мысль пронзает разум Кэла. Все это время она была ему матерью!
Кэтрин кладет ладони на руки Шона, осторожно размыкает его пальцы. Так осторожно, что даже больно смотреть. Кэлу следует сдвинуться с места, что-то сделать, но ноги словно приросли к полу.
– Все в порядке, Шон. Ты можешь его отпустить, – напевает, будто заговаривает его Кэтрин.
– Я нашел его, – лопочет Шон, вновь ставший ребенком. – Там, в камине наверху, в вашей комнате, есть незакрепленный камень. А за ним тайник.
– Я знаю, – говорит Кэтрин. – Мне известно о нем.
Вызволив ружье из цепкой хватки подростка, Кэтрин аккуратно кладет его на стол за своей спиной. Шон падает в объятия мачехи. И все фрагменты пазла складываются в единую картину. Кэтрин. Китти. Дочь того фермера, что продал дом Энгесу и Брайони. Та девушка, что вызвалась быть няней для маленьких мальчиков и немного разгрузить их мать. Кто еще мог знать этот дом как свои пять пальцев?
– Вы здесь выросли.
Кэтрин смотрит на Кэла поверх плеча Шона. Грусть стирает молодость с ее лица.
– Да, это так.
– Вы хранили его здесь все это время?
– Что? – Энгес похож на человека, чей мир перевернулся, опрокинулся. Его голос дрожит. Мужчина не в состоянии услышать то, что ему говорят. Потому что это разрушит все.
Кэл успевает разглядеть смирение в глазах Кэтрин. Готовность сдаться. Уж слишком тяжким стало бремя ее мрачной тайны. А потом она переводит взгляд на мужа.
– Я не знала, что делать, – шепчет Кэтрин. – У меня не было возможности вернуться в дом. Несколько лет. А потом… Я подумала, может, это дурной сон. Мне хотелось бы, чтобы так и было. Я оставила его там. И не проверяла.
– Нет. – Энгес покачивается.
На секунду Кэлу кажется, что он упадет. Шон пятится назад, его лицо побелело – он не верит ей. Кэтрин – та, кто удерживал их всех вместе. Она вырастила их, сделал их сильными.
– Я подумала… – Кэтрин сглатывает слезы, обводит их всех взглядом, – если смогу стать самой лучшей женой и самой лучшей мачехой, то заглажу этим свою вину. Искуплю самый глупый, самый нелепый поступок в жизни. Худшее из всего, что я когда-либо делала. И это невозможно исправить. Я подумала, может, так должно было быть? Вдруг нам предназначено быть вместе…
Кэтрин с тревогой всматривается в лицо Энгеса. Кэл подмечает: та нежность, с которой обычно глядел на нее муж, трансформируется во что-то другое перед лицом новой реальности.
– Это ты убила Брайони?
Вопрос звучит не громче выдоха, но тело Кэтрин начинает бить дрожь.
– Это вышло случайно. Я не хотела ее убивать. Я любила тебя, Энгес. Я любила тебя уже тогда, и мне невыносимо было смотреть на то, как она обходилась с детьми, с тобой и… Она рассмеялась мне в лицо, а я… Я просто не думала… Я не знала, что ружье заряжено…
Кэл ощущает, как в комнате снова нарастает напряжение. Все разом ощетинились при упоминании Брайони. А еще он осознает, что на столе лежит ружье, о котором вроде бы все они позабыли. Сейчас оно тоже заряжено? Это никак не определить. Но им явно не пользовались последние четырнадцать лет, раз оно лежало в тайнике… Ржавеющий секрет в домашнем очаге. «Интересно, может ли оно выстрелить самопроизвольно?» – думает Кэл.
– Чье это ружье? – шепчет Энгес. – Где ты его взяла?
– Это ружье отца. С фермы.
– Так… он в курсе? – Энгес выглядит жутко, его кожа белее мела. – Он не мог не заметить его пропажу.
– Я не знаю. – Кэтрин мотает головой, по ее щеке бежит слеза.
– Вот, значит, почему он предпочитает держаться от нас подальше, – медленно говорит Энгес. – Ведь так? – Он переводит взгляд на Кэла. – Я всегда подозревал, что твой отец не одобряет наш брак. Он даже не смотрел в мою сторону. Я думал, это из-за разницы в возрасте. Все это время я так думал…
Кэл косится на Робби. Глаза юноши наполнены слезами, но он стоит неподвижно, лишь наблюдает. Кэтрин тянет к мужу руку. То ли ищет, то ли предлагает утешение – не ясно. Но Энгес отшатывается, и она начинает плакать. Плач такой истошный, что Кэлу хочется заткнуть уши руками, забиться под стол и сидеть там, пока этот жуткий вой не иссякнет.
Кэл уже готов шагнуть вперед, взять ружье и убрать его в какое-нибудь безопасное место, как вдруг раздается оглушительный звук. Резкий и пронзительный сигнал заставляет Кэла вздрогнуть. Он смотрит на потолок: сработали все датчики пожарно-дымовой сигнализации.
– Пожар… Я устроил пожар. – Энгес бросается в коридор.
Кэл мчится за ним следом. Энгес распахивает дверь гостиной, и из комнаты вырываются клубы едкого дыма. Коврик у камина горит, языки пламени уже прыгают по тяжелым портьерам. У Кэла перехватывает дыхание; легкие протестуют, требуют свежего воздуха.
Энгес выбегает в коридор, выхватывает из шкафа огнетушитель. Кэл еще ни разу не видел, чтобы этот человек передвигался так быстро.
– На кухне, у плиты, огнеупорное одеяло, – кричит он.
– Робби, выводи всех из дома, – велит Кэл. – Через заднюю дверь. Давай, не медли!
А сам забегает на кухню и хватает со стены, у плиты, красную коробку. Свежий воздух, хлынувший в проем задней двери, кажется таким сладким. Кэл смутно осознает: Робби выводит из дома Шона, онемевшего от шока; он уже не опасный и дерзкий подросток, а маленький мальчик.
Кэл бросается на помощь к Энгесу. Тот распыляет пену на шторы. Накинув одеяло на пылающий коврик, Кэл гасит пламя. А потом они действуют сообща – затаптывают искры, разлетающиеся по комнате. Оба кашляют, их слезящиеся глаза почти не видят, но тут в гостиной появляется Робби с ведром песка. Парень передает его Энгесу, и тот засыпает песком непокорные красные языки пламени.
Энгес борется с огнем как одержимый. Возможно, неотложная потребность спасти дом отсрочивает для него на время необходимость посмотреть в лицо ужасной правде. Кэл ощущает вину, вспоминая, что подозревал Энгеса.
Трое огнеборцев на мгновение замирают, осматривают комнату – не горит ли здесь что-то еще. Но перед их взором только месиво из сажи, пены, песка и дыма. Подскочив к окну, Энгес распахивает его настежь, перегибается через подоконник и втягивает чистый воздух в легкие. Датчики пожарной сигнализации все еще пронзительно визжат. Энгес, Кэл и Робби старательно размахивают руками, чтобы побыстрее разогнать дым.
– Где Шон? – тревожно спрашивает Кэл.
Не надо было оставлять паренька одного!
– Он на улице.
Кэл несется через дом к задней двери. Следом за ним выбегает Робби. Шон стоит в нескольких футах от дома – он бледен и весь дрожит. Он уже не представляет никакой опасности. Кэл ощущает, как внутри него воспламеняется токсичная смесь антипатии и жалости к этому подростку.
А потом у него замирает сердце. «Где Кэтрин?» Кэл резко разворачивается. Кухонный стол пуст. Ружье исчезло.
– Где она? – кричит он Шону.
– Я не знаю…. Она не вышла из дома. Сказала, что должна помочь. Все исправить. Я думал, она говорит о пожаре…
Кэл хватает Робби за руку.
– Она взяла ружье. Ты можешь отвести Шона куда-нибудь в безопасное место? – Кэл напуган тем, как стремительно вышла из-под контроля ситуация. Он боится за ребят и почти отталкивает их от дверного проема. – И набери 999!
Кэл возвращается в гостиную, где наталкивается на Энгеса. Его покрытое сажей лицо испещрено слезами. Хорошо, хоть датчики угомонились.
– Кэтрин исчезла, – сообщает Кэл. – Ружье у нее. Она не выходила через заднюю дверь.
Энгес устремляется к передней двери, Кэл проверяет столовую – на всякий случай, – хоть и осознает, что жена Энгеса вряд ли там. Интуиция не подводит Кэла. Столовая пуста. А потом они слышат скрип старых половиц над головами. Энгес бросается к лестнице.
– Кэтрин!
– Энгес, подождите…
Кэл пытается его схватить, но спотыкается – он все еще слаб после аварии – и падает на пол. Стены то надвигаются на него, то отступают. Лучше бы ему лежать так и не двигаться. Но тут уголком глаза Кэл замечает вспышку пламени в гостиной: огонь оказался настойчивым, несмотря на их усилия. Открытое окно обеспечило приток кислорода, необходимого для этого прожорливого существа.
«Вставай, Кэл, вставай!» Он должен вывести всех остальных из дома. Но, едва перекатившись на бок, Кэл слышит вопль Энгеса:
– Кэтрин! Нет!
За воплем следуют хлопки и стук опрокинутой мебели – там идет борьба. Кэл ползет вперед, встает на колени. Схватившись за стойку перил, выпрямляется. Кэл уже догадался, почему Кэтрин забрала ружье и исчезла. Он только молится, чтобы Энгес сумел ее остановить. Увы. Как только Кэл поднимается на ноги, ружье выстреливает.
На долю секунды дом погружается в мертвую тишину. А затем ее прорезает пронзительный крик. Кэтрин! Кэл медленно переставляет ноги по лестнице. Из-за удара о пол у него перехватило дыхание.
– Кэтрин… – шепчет он, следуя за звуком в конце коридора.
Кэл наконец приходит в себя; он уже идет быстрее. Волоски встают на руках от страшного предчувствия. Еще немного – и Кэл в спальне. Но картина, открывшаяся его глазам, страшнее предчувствия: посреди хаоса, на полу, скрючился Энгес. Кровь заливает ковер под ним. Кэтрин сидит в углу и трясется. Рядом с ней лежит ружье. Широко распахнутые, полные страха глаза встречаются с его взглядом.
– Это вышло случайно, – завывает женщина. – Я пыталась застрелиться, а он бросился ко мне.
Кэл осторожно идет к Энгесу и не сводит глаз с Кэтрин. Она так и сидит, съежившись, в углу. Она обхватила голову руками и покачивается из стороны в сторону. Опустившись перед Энгесом на колени, Кэл переворачивает его. Ранение касательное, но плечо Энгеса – сплошное кровавое месиво. Кэл давит на рану, и Энгес стонет и корчится от боли.
– Кэтрин, – кричит Кэл. – Послушайте меня. Он жив. Мне нужна ваша помощь.
Но Кэтрин потеряна. Она продолжает раскачиваться и завывать. Кэл подскакивает к ней, трясет ее за плечо, но женщина грубо убирает его руку.
– Кэтрин, надо выбираться отсюда. Пожар возобновился.
Кэлу кажется, что его мозг вот-вот взорвется. Датчики снова ревут. Энгес истекает кровью. Его нельзя оставить в спальне. Это небезопасно. Придется сначала спустить вниз Энгеса, а потом вернуться за Кэтрин. Или уповать на то, что она опомнится и последует за ним.
Кэл кричит ей, что собирается сделать, а сам уже поднимает на ноги Энгеса, обвивает его здоровую руку вокруг своей шеи и, собравшись с силами, о запасе которых в себе даже не подозревал, устремляется к двери. Боль в ребре слепит его. Кэл пытается повернуться, посмотреть, не пришла ли в себя Кэтрин. Но нет. Она все так же плачет в углу. Кэл рычит и стискивает зубы, пытаясь тащить на себе Энгеса по коридору к лестнице.
Добравшись до верхней площадки, Кэл видит дым, клубами вырывающийся из гостиной, и слышит потрескивание огня, пожирающего мебель. Остановившись, Кэл оглядывается назад. Кэтрин так и не последовала за ним.
– Кэтрин! Сюда!
Кэл опускает Энгеса на пол. Но не успевает сделать и шага к спальне, как гостиную оглашает грохот обломков. Такое впечатление, будто обрушился потолок. Огонь прорывается в коридор, Кэл осознает: если он не спустит Энгеса сейчас, пламя перережет им отходной путь.
Кэл колеблется всего одну возможную секунду. Как правильнее поступить? Рот и нос уже забиты дымом, в ушах звон адского визга датчиков. Кэл поворачивается, готовый вернуться в спальню. Ему хватит времени на то, чтобы спасти обоих. Но в этот момент еще один звук вынуждает его замереть – звук выстрела. Звук решения, принятого за него.
Кэл стаскивает Энгеса по лестнице вниз, придерживает его голову, как может. Дюйм за дюймом, окутанный клубами дыма, подтягивает раненого к передней двери, поднимает руку, чтобы найти щеколду, распахивает дверь и выталкивает Энгеса на широкий покоробленный камень. Выползает следом и лежит, кашляя и жадно хватая ртом свежий воздух. Как только к Кэлу возвращается способность двигаться, он снимает с себя джемпер, прикладывает его к плечу Энгеса и что есть силы зажимает рану. Мужчина, слабый и бледный, лежит на каменной плите и на глазах у Кэла проваливается в беспамятство.
А за ними полыхает гостиная. Разбушевавшийся огненный зверь пожирает мебель и выдыхает дым, вырывающийся из окон огромными серыми воронками, должно быть, видимыми отсюда на многие мили. Кэл призывает Энгеса держаться – ради своих сыновей. Но он не уверен, что раненый его слышит. Кэл опять один. Вокруг никого.
Нет-нет! Его уши улавливают чью-то поступь по гравию. Кэл поднимает глаза и видит соседа, Хэмиша, бегущего к ним по подъездной дороге – спустя четырнадцать лет после того, как он нашел на этом же крыльце Брайони.
– Ребята, – кричит ему Кэл. – Они за домом. Вы можете позвать их?
Хэмиш скрывается за углом.
Через несколько секунд появляется Робби; голубые глаза юноши широко раскрыты. Увидев отца, он отшатывается.
– Все в порядке, Робби, – кричит парню Кэл, различив в его взгляде тот ужас, что он пронес сквозь годы. – Твой отец жив.
Продолжая зажимать одной рукой плечо Энгеса, Кэл протягивает к Робби руку и подзывает подойти ближе.
– Ну же, Робби, иди сюда.
Робби подходит ближе, приседает на корточки, и Кэл сжимает его руку:
– Поговори с ним, Робби. Возможно, он тебя услышит.
Плита под ними холодна. Зато отсюда видно море. Дом горит. А где-то там воет сирена…
Бывает, ты не можешь найти ответ. Порой ответ находится слишком близко, чтобы его увидеть.
Могила Брайони Кэмпбелл расположена на небольшом пригорке, смотрящем на море. Летом тихо плещущиеся под пригорком волны навевают умиротворение. А зимой его орошают соленые брызги, как слезы, оплакивающие безвременно прерванную жизнь нашей героини.
Когда я работал над этим подкастом, я изучил жизнь Брайони подробно, пытаясь разгадать тайну и ответить на вопрос: у кого же был мотив застрелить ее на пороге собственного дома четырнадцать лет назад? Гибель Брайони расколола ее семью. Пораженный тем, как смерть Брайони повлияла на ее старшего сына, Робби, я решил взяться за это дело и постараться найти ответы, которые позволили бы ему двигаться дальше по жизни. Но оказалось, что мне следовало копаться не в жизни Брайони.
Через четыре года после ее смерти Энгес женился во второй раз – на Кэтрин. Но Кэтрин, тогда еще Китти, знала семью гораздо раньше. Дочь фермеров, Сью и Кевина, фактически выросла в доме, который купили Энгес с Брайони, когда родители Китти переселись в современный дом за полями.
Брайони тяжело переживала переезд в деревню из Глазго: она потеряла работу и сама старалась управиться с домашними делами, навалившимися на нее после рождения сыновей. Она, как могла, справлялась со своими психологическими проблемами. Ей показалось отличным выходом нанять няню для детей. Это немного разгрузило бы ее и позволило бы проводить больше времени с мужем вне дома, чтобы укрепить пошатнувшиеся отношения. Местная девчушка с уймой свободного времени и нуждой в деньгах, Китти идеально подходила на роль няни-помощницы.
Кто же мог предвидеть, что Китти влюбится в Энгеса и, одержимая желанием быть рядом с ним, внушит себе, будто Брайони недостойна своей семьи, что она, Китти, заслуживает ее гораздо больше?
Мы уже не узнаем у Кэтрин, что именно произошло на пороге дома Брайони в тот день. Но нам известно, что она пришла туда с ружьем с отцовской фермы, лишила соперницу жизни, а потом в панике спрятала оружие в тайнике у камина в спальне на втором этаже и убежала из фермерского дома.
Пропавшее ружье пролежало в том тайнике много лет, пока его не обнаружил один из сыновей Брайони, Шон. Шон решил, что мать убил его отец. Он боялся потерять обоих родителей, поэтому тщательно хранил свой секрет. До тех пор пока не поверил, что Энгесу могут предъявить обвинение. Стоило ружью всплыть, и Кэтрин обратила обвинение против себя, а затем лишила себя жизни. Перед смертью она во всем созналась. И сегодня вы услышите фрагменты наших записей с ее откровениями.
Лично я убежден, что взрослая Кэтрин отличалась от девушки Китти. И провела всю свою замужнюю жизнь, расплачиваясь за совершенное ею убийство. И быть мачехой для детей Брайони было для нее ой как непросто. Чем сильнее она их любила, тем сильнее чувствовала стыд за свой поступок. И тем глубже вынуждена была прятать свою тайну, чтобы защитить приемных сыновей.
В этой истории нет победителей. Преступление четырнадцатилетней давности и сейчас влечет за собой последствия. Энгес, овдовевший дважды, был ранен при попытке вырвать ружье у Кэтрин, а фермерский дом уничтожил пожар. Его сын Шон сейчас содержится в охраняемом учреждении, куда его поместили за преступления, совершенные с целью защитить своего отца.
С вами Кэл Ловетт, и это последний выпуск сериала о Брайони в рамках проекта «В поисках справедливости».
Энид Блайтон – британская писательница, автор подростковых приключенческих романов и рассказов.