Москва никогда не молчит. Она рычит моторами на Садовом, шипит шинами по мокрому асфальту Тверской и шепчет миллионами голосов в подземных переходах. Но для меня этот город звучит иначе. Для меня Москва — это тиканье. Бесконечное, сводящее с ума, ритмичное тиканье миллионов невидимых часовых механизмов.

Я стояла у панорамного окна на шестьдесят втором этаже башни «Федерация», в клубе «Высота», и смотрела вниз, на распластанное тело столицы. Оно сияло золотом и неоном, но я видела лишь красный цвет.

Красное марево. Оно висело над толпой, клубилось над пробками, пульсировало в ритме сердец. Цифры. Горящие, безжалостные, святящиеся над головой каждого человека, который попадал в поле моего зрения.

54 года, 11 месяцев, 3 дня. Это у охранника на входе. Скучная, долгая жизнь, вероятно, полная пива по пятницам и поездок на дачу.

00 лет, 00 месяцев, 04 часа. Это у девушки в ВИП-ложе, которая смеялась слишком громко и опрокидывала в себя очередной коктейль с чем-то явно запрещенным. Она не знала, что её сердце остановится еще до рассвета. А я знала. И я ничего не сделаю.

Я давно перестала пытаться кого-то спасать. Вмешательство в судьбу — это как попытка голыми руками остановить курьерский поезд. Ты только сломаешь кости, а поезд все равно прибудет по расписанию, может быть, лишь на секунду позже. Смерть не любит, когда у нее воруют.

Я сделала глоток ледяной воды, чувствуя, как запотевшее стекло бокала холодит пальцы. Меня звали Арина, но для этого мира я была просто тенью в углу, наблюдателем с проклятием вместо дара.

— Ты снова это делаешь, — голос Киры вырвал меня из транса.

Она плюхнулась на диван рядом, втиснувшись в узкое пространство между мной и расшитым золотом бархатом. Кира была единственным человеком, который знал. И единственным, чьи цифры я старалась игнорировать изо всех сил, боясь увидеть там что-то короткое. Сейчас над её рыжей макушкой горели успокаивающие сорок лет.

— Что делаю? — спросила я, не отрывая взгляда от танцпола.

— Смотришь на них как патологоанатом на свежий труп. Рина, мы пришли сюда расслабиться. У меня была адская смена. Три ножевых, один передоз и... в общем, мне нужно выпить, а тебе нужно перестать считать чужие секунды.

— Трудно не считать, когда они светят ярче прожекторов, — буркнула я, но всё же повернулась к подруге.

Клуб «Высота» оправдывал свое название. Это было место для небожителей, для тех, кто считал, что ухватил бога за бороду. Здесь пахло дорогим парфюмом, деньгами и тем особым видом цинизма, который вырабатывается только при наличии банковского счета с девятью нулями. Свет стробоскопов выхватывал из полумрака лица: искаженные экстазом, скукой или жаждой наживы.

Но цифры... Цифры были честнее.

Вон тот солидный мужчина в костюме от Brioni, что-то втирающий юной модели — 2 года. Рак, скорее всего. Или пуля конкурента.

А официант, ловко лавирующий с подносом — 62 года. Он переживет всех в этом зале.

— Слышала новости? — Кира перекрикивала басы, наклонившись к моему уху. — Говорят, сегодня здесь будет Калашников.

Я напряглась. Фамилия была на слуху. Демьян Калашников. Владелец заводов, газет, пароходов, и, кажется, половины строительного бизнеса Москвы. Человек, чье имя произносили либо с придыханием, либо с ненавистью. Про него ходили легенды: что он не спит, что он продал душу, что он выжил там, где выжить невозможно.

— И что? — равнодушно спросила я, хотя внутри шевельнулось неприятное предчувствие. — Очередной мешок с деньгами, который думает, что бессмертен.

— Не скажи, — Кира покачала головой, отпивая мартини. — Ходят слухи, что он болен. Или проклят. Никто его не видел полгода. Говорят, после того покушения он стал... странным.

— Странным?

— Ну, знаешь, как призрак.

Я хмыкнула. Призраков я не видела. Я видела только математику смерти.

Музыка сменилась. Тяжелый, вязкий бит ударил по ушам, заставив пол вибрировать. Толпа на танцполе взвыла от восторга. В этот момент двери ВИП-зоны, находящейся на возвышении, распахнулись.

Охрана вошла первой. Крупные парни, профессионалы. Их взгляды сканировали пространство, отсекая потенциальные угрозы. Над их головами цифры были разными — от десяти до тридцати лет. Расходный материал, готовый умереть, но пока еще живой.

А потом вошел он.

Сначала я почувствовала холод. Не тот, что от кондиционера, а внутренний, могильный холод, который пробирает до костей, когда стоишь у открытого гроба. Воздух вокруг него словно сгустился, стал серым, выцвел.

Демьян Калашников был высок. Черный костюм сидел на нем как вторая кожа, подчеркивая ширину плеч и хищную грацию движений. У него было жесткое, красивое лицо — высокие скулы, волевой подбородок, темные волосы, зачесанные назад. Но глаза... Даже с моего места, через полумрак клуба, я почувствовала этот взгляд. Пустой. Черный. Взгляд бездны, которая смотрит на тебя в ответ.

Люди расступались перед ним, словно волны перед Моисеем. Кто-то из уважения, кто-то из страха.

Я перевела взгляд чуть выше его глаз, привычно ища красное свечение. И замерла. Бокал выскользнул из моих пальцев, ударился о край стола, но я едва это заметила, даже когда ледяная вода залила мне колени.

Над головой Демьяна Калашникова горели нули.

00 лет: 00 месяцев: 00 дней

00: 00: 00

Цифры не менялись. Они не тикали. Они застыли, как приговор, приведенный в исполнение.

— Этого не может быть, — прошептала я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Человек с такими показателями должен лежать в морге. Он должен быть холодным телом, над которым уже отплакали родственники. Но Калашников шел. Он двигался уверенно, жестко, по-хозяйски оглядывая свои владения.

— Рина, ты чего? — Кира схватила меня за руку, заметив мою бледность. — Ты как будто привидение увидела.

— Хуже, — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд. — Кира, он мертв.

— Кто? Калашников? Да ты что, вон он, живее всех живых, идет к бару.

— Нет. Ты не понимаешь. Его время вышло. Совсем.

Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Я видела людей с секундами на таймере — они обычно находились в агонии или за мгновение до катастрофы. Я видела людей с минутами. Но я никогда, никогда не видела ходячих нулей. Это нарушало законы моей реальности. Это было богохульством против самой природы.

Калашников остановился у барной стойки. Вокруг него образовалась зона отчуждения. Даже алчные модели не решались подойти, чувствуя исходящую от него ауру опасности. Он не заказал напиток. Он просто стоял, облокотившись на стойку, и сканировал зал, будто искал что-то. Или кого-то.

Вдруг его голова резко повернулась. Точно в мою сторону.

Нас разделяло метров тридцать, толпа танцующих тел и вспышки лазеров. Но наши взгляды встретились. Меня словно ударило током. В его глазах не было ничего человеческого — только голод. Дикий, первобытный голод зверя, почуявшего кровь.

— Мне нужно уйти, — я вскочила, опрокидывая стул. Паника накатила удушающей волной.

— Рина! Куда? Мы только пришли! — крикнула Кира, но я уже не слушала.

Мне нужно было на воздух. Подальше от этого "невозможного". Подальше от ходячего мертвеца, само существование которого вызывало у меня тошноту и мигрень.

Я стала пробиваться к выходу. Путь лежал мимо барной стойки. Я рассчитывала проскочить за спинами танцующих, раствориться в тенях. Я знала этот клуб, знала короткий путь к служебному выходу через кухню.

Толпа была плотной. Липкие тела, запах пота и дорогого алкоголя.

12 лет.

40 лет.

5 минут. (Бедняга, у него сердечный приступ случится прямо здесь, в туалете).

Я маневрировала между цифрами, стараясь не касаться людей. Каждый контакт отзывался слабым эхом их судьбы, а мне сейчас нужно было сохранить рассудок.

Я почти прошла мимо ВИП-зоны. Почти добралась до коридора, ведущего к спасительной двери с надписью «Exit».

Но судьба — это не прямая линия. Это петля.

Кто-то из пьяных гостей резко отшатнулся, толкнув меня в плечо. Я потеряла равновесие, оступилась на высоких каблуках и полетела прямо на кого-то, кто стоял неподвижной скалой в этом бушующем море.

Мои ладони уперлись в жесткую ткань пиджака. Я подняла глаза и увидела подбородок. Выше — сжатые губы. Еще выше — черные бездны глаз.

И над всем этим — кроваво-красные нули.

Демьян Калашников.

Время остановилось. В прямом смысле. Музыка исчезла, превратившись в далекий гул. Я чувствовала под пальцами твердость его мышц, жар его тела — странный, лихорадочный жар, не похожий на здоровое тепло живого человека.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Сначала с раздражением. Его рука, тяжелая, как гидравлический пресс, легла мне на плечо, чтобы оттолкнуть, отшвырнуть, как назойливую помеху.

— Смотри, куда прешь, — его голос был низким, скрежещущим, как камни, перемалываемые в бетономешалке.

Его пальцы сжались на моем плече.

И в этот момент мир взорвался.

Это не было похоже на боль от удара. Это было похоже на то, как если бы из меня выдернули позвоночник. Вспышка ослепительно-белой агонии пронзила все мое существо, начиная от места его прикосновения и распространяясь по венам, как горящая кислота. Я задохнулась, открыла рот в беззвучном крике, но легкие отказали.

Меня словно выпивали. Грубо, жадно, одним глотком.

Я попыталась вырваться, но тело меня не слушалось. Ноги подкосились, и я бы упала, если бы он не держал меня.

А потом я увидела это.

Цифры над его головой.

Статичные, мертвые нули дрогнули. Красный цвет на мгновение стал ярче, насыщеннее, налился кровью. Последняя цифра дернулась, размылась и сменилась.

00: 00: 10

Десять секунд.

Он получил десять секунд жизни. Моей жизни.

Калашников замер. Его зрачки расширились, затопив радужку чернилами. Он тоже это почувствовал. Не боль, нет. Для него это был вдох после года удушья. Я видела, как разгладилась складка меж его бровей, как на бледных щеках проступил едва заметный румянец, как его грудь поднялась в глубоком, полноценном вдохе.

Он смотрел на меня уже не как на помеху. Он смотрел на меня как утопающий смотрит на баллон с кислородом. С неверием. С потрясением. С собственническим безумием.

Его хватка на моем плече изменилась. Из отталкивающей она стала стальной, удерживающей.

— Ты... — выдохнул он. Слова давались ему легче, голос обрел силу. — Кто ты?

00: 00: 08

Таймер начал обратный отсчет. Секунды таяли. С каждой уходящей секундой я чувствовала, как его хватка становится чуть слабее, а его лицо снова сереет.

— Отпусти... — прохрипела я, чувствуя вкус меди во рту. У меня кружилась голова, как будто я только что сдала литр крови.

— Нет, — отрезал он.

Он снова дернул меня к себе, сокращая дистанцию до минимума. Его вторая рука легла мне на талию, прижимая к своему каменному телу.

Новая вспышка боли. Сильнее предыдущей. Мои колени подогнулись, и я повисла на нем тряпичной куклой. Темнота плясала перед глазами.

00: 00: 15

Цифры снова скакнули вверх. Он пил меня. Он буквально высасывал мое время, конвертируя мои годы в свои секунды.

— Лев! — рявкнул Калашников, не отпуская меня ни на миллиметр.

Из толпы мгновенно материализовался огромный, стриженый под ноль мужчина. Начальник охраны. Я увидела его цифры сквозь пелену слез — 30 лет. Стабильно. Надежно.

— Здесь, Демьян Александрович.

— Машину. К служебному. Быстро.

— Что с девушкой? — Лев бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— Она идет с нами.

— Я никуда... не пойду... — попыталась возразить я, но голос был слабым, жалким писком.

Демьян наклонился к моему уху. От него пахло озоном и холодной сталью.

— Ты пойдешь, — прошептал он, и в этом шепоте была угроза, от которой кровь стыла в жилах. — Потому что если ты сейчас уйдешь, я сдохну прямо здесь. А я не планирую умирать сегодня.

Он подхватил меня под локоть, почти отрывая от пола, и потащил сквозь толпу. Люди возмущенно оборачивались, но, увидев, кто идет, мгновенно отшатывались.

— Демьян Александрович, проход расчищен, — Лев шел впереди, расталкивая зевак плечами, как ледокол.

Мы двигались быстро. Слишком быстро. Мои ноги заплетались. Я чувствовала каждый удар его сердца, потому что теперь оно билось за счет моего. Это была чудовищная, противоестественная связь. Я ощущала, как из меня уходят силы — не просто физическая усталость, а само желание жить, сама искра бытия.

Мы вылетели в коридор служебных помещений. Шум музыки остался позади, сменившись гулом вентиляции. Белые стены, яркий люминесцентный свет. Здесь не было никого, кроме нас.

Калашников прижал меня к стене. Его рука все еще сжимала мое запястье, замыкая цепь.

— Что ты такое? — спросил он, вглядываясь в мое лицо. Его глаза лихорадочно блестели. Таймер над его головой показывал 00:00:07 и продолжал тикать. — Почему мне становится легче?

Я молчала, хватая ртом воздух. Я не могла ему объяснить. Как объяснить монстру, что он паразитирует на твоей душе?

— Отвечай! — он тряхнул меня.

— Вы... вы должны быть мертвы, — прошептала я. — У вас ноль.

Его лицо дернулось.

— Я знаю, что у меня ноль, — процедил он сквозь зубы. — Я живу с этим нулем уже полгода. Каждую секунду я чувствую, как останавливается сердце, и заставляю его биться силой воли. Но когда я касаюсь тебя... — он посмотрел на свою руку, сжимающую мою. — Боль уходит. Тишина уходит.

Он перевел взгляд на таймер (которого он не видел, но чувствовал).

— Ты — батарейка, — произнес он с пугающим озарением.

В этот момент дверь в конце коридора распахнулась. Лев.

— Машина подана. "Майбах" у пандуса. Охрана периметра усилена.

Демьян кивнул, не сводя с меня глаз.

— Прекрасно. Грузи её.

— Нет! — я собрала последние крупицы сил и попыталась ударить его свободной рукой. Но это было так же эффективно, как бить бетонную стену.

Он перехватил мою руку, не прилагая усилий.

— Не брыкайся, — холодно бросил он. — У меня сейчас очень мало терпения и еще меньше времени. В буквальном смысле.

Он потащил меня к выходу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда мы вышли на задний двор башни. Ветер трепал мое легкое платье, но мне не было холодно — меня била крупная дрожь от ужаса.

Черный бронированный автомобиль стоял с открытой дверью, как пасть зверя.

— Пожалуйста... — взмолилась я, когда он подтолкнул меня к салону. — У меня подруга там... меня будут искать...

— Пусть ищут, — равнодушно бросил Калашников.

Он практически зашвырнул меня на заднее сиденье и тут же забрался следом, захлопнув тяжелую дверь. Щелчок замков прозвучал как выстрел.

В салоне пахло кожей и его пугающим присутствием. Машина плавно тронулась, набирая скорость.

Я вжалась в угол, подтянув колени к груди. Мое сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас сломает ребра. Я посмотрела на Демьяна.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Его рука лежала на подлокотнике, всего в сантиметре от моей ноги. Он не касался меня сейчас, но в замкнутом пространстве машины эффект сохранялся, хоть и слабее.

Над его головой светились цифры: 00: 00: 03.

Три секунды.

Он открыл глаза. Повернул голову ко мне. В полумраке салона красное свечение нулей отражалось в его зрачках, делая его похожим на демона.

— Не отодвигайся, — приказал он. И в его голосе прозвучала не просьба, а констатация факта. — Если ты отойдешь слишком далеко, я умру. А если я начну умирать... — он медленно протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

Меня снова пронзила боль, но на этот раз к ней примешивалось странное, извращенное чувство — я почувствовала его облегчение. Как будто мы стали сообщающимися сосудами.

Цифры дрогнули и замерли на 00: 00: 05.

—...я заберу тебя с собой, — закончил он.

Москва за тонированным стеклом превратилась в размытые полосы света. Мы неслись по Третьему кольцу, удаляясь от моей нормальной жизни, от Киры, от моего права на выбор.

Я посмотрела на свои руки. Они казались бледнее обычного. Я не видела своих собственных цифр — это было единственное ограничение моего дара. Я не знала, сколько мне отмерено. Но сейчас, глядя на пульсирующий красный ноль над головой Калашникова, я физически ощущала, как невидимый песок моей жизни пересыпается в его разбитые часы.

Мы ехали в ад. И самое страшное было то, что я была единственным топливом, на котором этот ад держался.

— Куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Демьян не смотрел на меня. Он смотрел на город, который он, очевидно, считал своей собственностью.

— Домой, — ответил он. — В «Федерацию». Пентхаус. Там лучшие стекла. Пуленепробиваемые.

— Зачем?

Он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Чтобы никто не украл мое лекарство.

Его пальцы крепче сжали мою ладонь.

00: 00: 04.

Тик-так, Арина. Тик-так.

Нулевой отсчет начался.

Лифт несся вверх с такой скоростью, что желудок, казалось, прилип к позвоночнику, а уши заложило ватной тишиной. Мы поднимались не просто на этаж — мы покидали атмосферу нормальной жизни, пробивая стратосферу, где воздух был разреженным, а мораль отсутствовала как понятие.

Демьян не отпускал мою руку. Его хватка была не столько романтической, сколько судорожной, напоминающей хватку утопающего за обломок кораблекрушения. Я стояла, прижатая спиной к зеркальной стене кабины, и смотрела на его профиль. В резком искусственном свете лифта он казался высеченным из мрамора — бледный, с заострившимися чертами лица и темными кругами под глазами, которые не могли скрыть даже дорогие костюмы.

Но самым страшным были цифры.

Они пульсировали над его макушкой, отбрасывая на идеальную укладку зловещий алый отблеск.

00: 00: 12.

Двенадцать секунд. Это был наш текущий «капитал». Пока моя ладонь находилась в его руке, таймер замирал, иногда лениво накидывая секунду-другую, словно дразня. Но стоило ему ослабить пальцы, как обратный отсчет возобновлялся с пугающей скоростью.

Рядом с нами, прямой как штык, стоял Лев. Начальник охраны Калашникова не задавал вопросов. Он не спрашивал, почему его босс тащит в пентхаус дрожащую девушку в дешевом платье, и почему босс выглядит так, будто только что воскрес из мертвых. Лев просто делал свою работу.

Я перевела взгляд на него. Над стриженой головой Льва горели ровные, спокойные цифры: 30 лет, 114 дней, 8 часов.

Тридцать лет. Целая жизнь. Он мог влюбиться, вырастить детей, построить дом, спиться и снова завязать. У него была вечность по сравнению с тем, что творилось с человеком, сжимающим мою руку. Эта нормальность цифр Льва делала ситуацию еще более сюрреалистичной. Я находилась в клетке с мертвецом, которого охранял живой.

Лифт мягко звякнул, и двери разъехались.

— Добро пожаловать, — хрипло произнес Демьян. — В чистилище.

Он потянул меня вперед. Мы вышли в пространство, которое язык не поворачивался назвать квартирой. Это был огромный, залитый огнями ночной Москвы ангар из стекла и стали. Окна от пола до потолка открывали панораму города, лежащего где-то далеко внизу, словно рассыпанные драгоценности на черном бархате.

Здесь было холодно. Кондиционеры работали на полную мощность, создавая атмосферу морга.

— Лев, — бросил Калашников, не оборачиваясь. — Периметр. Никого не впускать. Отключить лифты для персонала. Еду и все необходимое — только через шлюз охраны.

— Понял, — коротко отозвался Лев. Его взгляд на долю секунды задержался на мне. В нем не было жалости, но было что-то похожее на профессиональную оценку ущерба. — Девушке что-то нужно? Врач? Одежда?

— Ей нужен я, — отрезал Демьян. — А мне нужна она. Остальное — завтра.

Лев кивнул и исчез в коридоре, ведущем к служебным помещениям. Мы остались одни в центре огромной гостиной, где единственной мебелью был исполинский белый диван и черный рояль, выглядевший здесь как надгробие.

Демьян наконец разжал пальцы.

Я тут же отдернула руку, прижимая ее к груди. Кожа горела, словно я держалась за оголенный провод. Меня качнуло. Слабость накатила душной волной — ноги стали ватными, в глазах потемнело. Я оперлась о спинку дивана, чтобы не упасть.

— Не уходи далеко, — предупредил он. Голос звучал странно — смесь угрозы и паники.

Я подняла глаза. Без физического контакта его таймер немедленно ожил.

00: 00: 11.

00: 00: 10.

Цифры сменялись с ритмичной безжалостностью. Тик. Тик.

— Что вы со мной сделали? — прошептала я. Мой голос дрожал, отражаясь от стеклянных стен. — Я чувствую себя... пустой.

Демьян прошел к бару, встроенному в стену, и плеснул себе воды. Руки у него дрожали.

— Ты чувствуешь потерю энергии, — сказал он, делая жадный глоток. — Это как сдать кровь. Только вместо крови ты отдаешь время.

00: 00: 08.

— Вы убиваете меня, — констатировала я. Это не было вопросом. Я чувствовала это каждой клеточкой. Та усталость, что навалилась на меня, не была обычной сонливостью. Это была древняя, тяжелая усталость стариков, чьи тела больше не могут поддерживать огонь жизни.

Он резко повернулся. Стакан с грохотом опустился на столешницу.

— Нет. Я просто пытаюсь выжить. Есть разница.

Он сделал шаг ко мне. Я отступила.

00: 00: 06.

— Не подходите, — выдохнула я.

Лицо Демьяна исказилось. Это была не злость, а животный страх существа, которое видит, как захлопывается ловушка небытия.

— Арина, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как заклинание. — Посмотри на меня. Ты видишь это, верно? Ты видишь нули.

— Вижу, — слезы закипали в уголках глаз. — Вы должны быть мертвы. Почему вы не мертвы?

— Потому что я отказываюсь умирать, — прорычал он. — Потому что у меня есть дела. Потому что шесть месяцев назад меня отравили редчайшим нейротоксином, который должен был остановить мое сердце за час, но я выжил. Я жил на чистой ярости полгода. Но время... время кончилось сегодня в клубе. Пока я не коснулся тебя.

Он сделал еще шаг.

00: 00: 04.

Красный свет нулей заливал его лицо, делая его похожим на демона с иконы.

— Если ты сейчас не дашь мне руку, — сказал он тихо, — я упаду здесь замертво. Прямо у твоих ног. Ты этого хочешь? Стать убийцей?

Я замерла. Моральная дилемма была абсурдной. Он похитил меня. Он использовал меня. Он был монстром. Но могла ли я просто стоять и смотреть, как человек — пусть даже такой — умирает, зная, что могу это предотвратить?

Моя нерешительность стоила ему еще двух секунд.

00: 00: 02.

Он пошатнулся. Его рука метнулась к горлу, словно ему перекрыли кислород. Лицо посерело, глаза закатились. Он начал заваливаться на бок, как подкошенное дерево.

— Нет! — крик вырвался из моего горла раньше, чем я успела подумать.

Я бросилась к нему, подхватывая его тяжелое тело. Мы рухнули на ковер. Мои ладони легли на его грудь, прямо там, где под дорогой тканью рубашки должно было биться сердце.

Удар.

Меня словно пронзило молнией. Боль была ослепительной, выкручивающей суставы. Я выгнулась дугой, чувствуя, как из меня выкачивают саму суть, как невидимый шприц вытягивает радость, воспоминания, будущие рассветы и закаты.

«Господи, как больно...»

Но под моими руками его сердце, которое только что пропускало удары, вдруг забилось ровно и мощно. Глубокий вдох разорвал тишину комнаты. Демьян жадно втягивал воздух, его веки дрогнули и открылись.

Над его головой цифры замерли, а затем медленно, неохотно перещелкнулись назад.

00: 00: 05.

00: 00: 10.

00: 00: 15.

Он смотрел на меня снизу вверх, лежа на полу, и в его глазах плескалось пугающее торжество. Он был пьян. Пьян моей жизнью.

— Видишь? — прошептала он, накрывая мои руки своими, чтобы усилить контакт. — Мы связаны. Ты — мой кардиостимулятор, Арина. Мой личный оберег.

Я попыталась вырваться, но сил не было. Темнота, клубившаяся по краям зрения, наконец сомкнулась. Я провалилась в небытие, слыша лишь ровный стук его сердца, который теперь звучал в унисон с моим.

Шум перфоратора вгрызался в череп, вибрировал в зубах, отдавался эхом где-то в желудке. Это был звук, с которым заколачивают гвозди в крышку гроба. Только мой гроб был из бетона, стали и стекла, и висел он на высоте девяностого этажа над Москвой.

Я сидела на широком подоконнике в гостиной, поджав ноги, и смотрела, как рабочие в синих комбинезонах устанавливают последний лист бронированного стекла. Оно было толстым, многослойным, с едва заметным зеленоватым отливом. Стекло, способное выдержать выстрел из снайперской винтовки крупного калибра. Стекло, которое отрезало меня от мира.

Теперь пентхаус стал герметичным. Аквариум для одной умирающей рыбки и одной акулы, которая этой рыбкой питается.

Демьян сидел за своим огромным столом из черного дерева в другом конце зала. Он работал. Его пальцы летали над клавиатурой ноутбука, лицо было сосредоточенным и жестким. Идеальный хищник в своей естественной среде обитания — в центре паутины власти и денег.

На над его головой мерцали цифры.

00: 05: 20.

Пять минут с небольшим. Это был его текущий максимум. Тот крошечный буфер, который он выкачал из меня за утренним кофе и который едва держался, стремясь к нулю.

Я перевела взгляд на свое отражение в темном стекле, пока рабочий не закрыл его панелью. Бледное лицо, темные круги под глазами, которые не мог скрыть даже дорогой консилер, принесенный по заказу Льва. Я выглядела уставшей. Но это была не просто усталость после бессонной ночи.

Это была усталость металла, готового сломаться.

— Арина, — голос Демьяна прорезал шум инструментов. Он не обернулся, но я знала, что он чувствует каждое мое движение. — Подойди.

Я не шелохнулась.

— Я сказала, что буду сидеть здесь.

Он перестал печатать. Медленно повернул голову. В его глазах плескалась холодная, расчетливая ярость, смешанная с тем самым голодом, который я научилась узнавать безошибочно.

— Таймер, Арина. 00: 04: 10. Я не хочу прерывать переговоры через четыре минуты, чтобы бежать к тебе через всю комнату. Иди сюда. Сейчас же.

Я сползла с подоконника. Ноги казались ватными, колени предательски ныли, словно на погоду. Как у моей бабушки. Мне двадцать четыре. Было двадцать четыре. Сколько мне сейчас? Двадцать пять? Тридцать?

Я подошла к столу. Демьян протянул левую руку, не отрывая правой от мыши. Это стало нашим ритуалом. Чудовищной пародией на близость. Он работал, решал судьбы миллиардных контрактов, увольнял людей и строил небоскребы, а я сидела рядом, держа его за руку, как верная жена. Или как капельница.

Я вложила свою ладонь в его.

Удар тока прошел по венам. Не электрический, а какой-то тягучий, ледяной. Я почувствовала, как из меня вытягивают тепло, как сердце пропускает удар, спотыкается и начинает биться тяжелее, проталкивая загустевшую кровь.

Цифры над его головой дрогнули. Секунды перестали таять и поползли вверх, замирая на границе его емкости.

00: 05: 30... 00: 06: 00...

Он глубоко вдохнул, его плечи расслабились. Краска вернулась к его лицу, исчезла серая бледность, разгладилась морщинка между бровей. Он буквально молодел на глазах. Пил мою жизнь, как дорогой виски — смакуя, не торопясь.

— Сядь, — он кивнул на кресло рядом с собой. — У меня конференц-кол с китайцами. Ты будешь сидеть тихо.

— Я могу почитать? — спросила я безжизненным голосом.

— Можешь. Хоть вяжи, хоть крестиком вышивай. Главное — не отпускай руку.

Я села. Моя рука в его широкой, горячей ладони казалась чужой. Тонкое запястье с просвечивающими голубыми венами против его мощной кисти с дорогими часами. Часы показывали время суток. Таймер показывал цену моей души.

Пока он говорил на беглом английском с китайскими партнерами, обсуждая поставки стали, я смотрела на наши руки. Я чувствовала, как внутри меня что-то рвется. Тонкие нити ДНК, те самые теломеры, о которых говорил Лев, расплетались и сгорали, превращаясь в пепел.

Каждый час рядом с ним вычеркивал год.

Эта арифметика не давала мне покоя. В сутках двадцать четыре часа. Если он будет держать меня за руку хотя бы четыре часа в день, чтобы набрать «заряд» на ночь... За неделю я постарею на семь лет. За месяц — на тридцать.

Через два месяца меня не станет. Я умру от старости в двадцать четыре года, превратившись в дряхлую старуху в теле молодой девушки.

— Ты дрожишь, — заметил Демьян, нажимая кнопку «mute» на микрофоне.

— Мне холодно.

— В помещении двадцать два градуса. Идеальный климат-контроль.

— Мне холодно изнутри, Демьян. Вы вымораживаете меня.

Он на мгновение сжал мою руку сильнее, и я поморщилась от боли. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом на шее.

— Лев принес новые витамины. И добавки. Лучшее, что есть в Швейцарии. Они должны замедлить процесс.

— Вы не можете замедлить энтропию таблетками, — горько усмехнулась я. — Вы пытаетесь заклеить пробоину в "Титанике" скотчем.

— Я куплю другой скотч. Более дорогой.

Он снова включил микрофон и продолжил разговор о миллионах долларов. Я закрыла глаза и представила, что я где-то далеко. В парке Горького. Ем мороженое, и у меня впереди целая жизнь. Над головой прохожего горит 45: 00: 00 лет. У другого — 12: 00: 00. У всех есть время. У всех, кроме нас двоих.

Лифт поднимался в небо, разрезая шахту с тихим, почти неслышным гулом, который отдавался в моих висках грохотом товарного поезда. Я лежала на руках у Демьяна, чувствуя, как его рубашка, пропитанная потом и кровью, липнет к моей щеке. Запах дорогого парфюма смешивался с металлическим привкусом стресса и озона — запахом, который всегда сопровождал его, когда таймер подходил к черте.

Зеркала кабины множили нас до бесконечности. Бесконечная вереница мужчин, несущих полумертвых женщин.

Я скосила глаза вверх.

00: 05: 15.

Цифры над его головой больше не мигали аварийным стробоскопом. Они налились густым, тяжелым бордовым цветом, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению. Пять минут. Я купила ему это время, просто упав на него без сознания. Моя слабость стала его силой. Мой обморок — его завтраком.

— Держись, — его голос звучал глухо, словно через толщу воды. — Лев уже готовит капельницу.

— Отпусти меня, — прошептала я, но в этом не было требования. Только констатация факта. У меня не было сил даже поднять руку, не то что сопротивляться.

— Никогда.

Это прозвучало не как угроза, а как клятва. Двери лифта разъехались, открывая панораму нашего стеклянного чистилища. Огни ночной Москвы расстилались внизу ковром из электрических угольков, но здесь, на девяносто пятом этаже, царил холод.

Лев уже ждал нас. Начальник охраны, бывший спецназовец с глазами цвета выцветшего брезента, стоял у входа в гостиную. Рядом с ним, на хромированной стойке, уже висел пакет с прозрачной жидкостью, от которого змеилась тонкая трубка.

— Состояние? — коротко бросил Лев, не задавая лишних вопросов. Он не выглядел удивленным тем, что босс выглядит так, словно прошел через мясорубку.

— Критическое истощение, — рявкнул Демьян, пронося меня мимо диванов, стоивших больше, чем моя квартира. — Она отключилась на парковке. Сердце сбоило.

Он уложил меня на широкий диван, и я почувствовала, как мягкая кожа холодит мои оголенные плечи. Я попыталась сфокусировать взгляд на люстре — сложной конструкции из хрусталя, напоминающей застывший взрыв. Свет резал глаза.

— Убавь свет, — скомандовал Демьян.

Комната погрузилась в полумрак. Лев подошел ко мне, его движения были быстрыми и профессиональными, лишенными суеты. Он закатал рукав моего платья. На сгибе локтя уже расцветал синяк от предыдущих инъекций. Мои вены стали тонкими, ломкими, прячущимися под полупрозрачной кожей.

— Это «коктейль»? — спросила я, глядя, как игла входит в вену. Боль была острой, но далекой.

— Пептиды, стволовые клетки, антиоксиданты и стимуляторы клеточной регенерации, — ответил Лев ровным тоном, закрепляя иглу пластырем. — Швейцарская формула. Это затормозит распад тканей.

— Распад... — я усмехнулась, и этот звук перешел в сухой кашель. — Красивое слово для старости.

Демьян стоял рядом, сжимая и разжимая кулаки. Он не сводил с меня глаз. Теперь, когда адреналин схлынул, я могла рассмотреть его лучше. Царапина на скуле, разбитый нос, разорванный воротник рубашки. Он выглядел... человечным. И это пугало меня больше, чем его обычная ледяная маска.

— Выйди, — бросил он Льву.

— Демьян Александрович, вам тоже нужна помощь. У вас кровь...

— Выйди! — рыкнул он, и цифры над его головой дрогнули, сбросив пару секунд от ярости.

Лев кивнул мне — едва заметно, с той странной смесью жалости и профессионального безразличия, которая всегда меня бесила, — и растворился в тенях коридора.

Мы остались одни. Тиканье невидимых часов, казалось, заполняло всё пространство пентхауса.

Демьян опустился на край дивана, рядом с моими ногами. Он не прикасался ко мне, словно боялся, что от лишнего прикосновения я рассыплюсь в прах.

— Зачем ты побежала? — спросил он снова. Тот же вопрос, что и в лифте, но теперь в нем не было обвинения. Только усталость.

Я закрыла глаза, чувствуя, как холодная жидкость из капельницы начинает разбегаться по венам, принося искусственную бодрость.

— Потому что я не хочу умирать, Демьян.

— Ты не умрешь.

— В зеркало посмотри, — я с трудом подняла руку и указала на свое отражение в темном оконном стекле. — Или на меня. Посмотри внимательно.

Он посмотрел. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на виске. Я знала, что он там видит. Серебряную прядь. Первую седину в мои двадцать пять лет. Она появилась сегодня утром, но после марафона на лестнице и обморока на парковке, я была уверена, что она стала ярче. А еще — тонкая паутинка морщин у глаз. Суставы пальцев, которые начали ныть на погоду, как у моей бабушки.

— Я выкачиваю из тебя время, — тихо сказал он. Это было первое признание. Раньше он называл это «симбиозом», «работой», «необходимостью». Теперь он назвал вещи своими именами.

— Ты крадешь его. Каждый час рядом с тобой — это минус месяц, а то и год моей жизни. Сегодня, когда ты был на нуле... когда я упала на тебя... сколько я потеряла?

Я видела, как дернулся кадык на его шее.

— Я не знаю, — глухо ответил он. — Я не вижу твоих цифр, Рина. Я вижу только свои. И они говорят мне, что я жив.

Он потянулся к столику, где стоял графин с водой, налил стакан и залпом выпил. Его руки дрожали. Великий и ужасный Демьян Калашников, владелец заводов и пароходов, дрожал как наркоман в ломке.

— Почему я? — спросила я. Этот вопрос мучил меня с той первой ночи в клубе. — В Москве миллионы людей. Почему твои чертовы часы реагируют только на меня?

Он поставил стакан. Звук стекла о стекло прозвучал как выстрел.

— Потому что ты видишь, — сказал он.

Я открыла глаза и уставилась на него.

— Что?

— Ты видишь цифры. Ты видишь смерть. Ты — аномалия, Рина. Как и я.

Он встал и подошел к окну. Его силуэт четко вырисовывался на фоне огней Сити. 00: 05: 20. Время таяло, но медленно. Мое присутствие в комнате, даже без прямого контакта, работало как фоновый зарядник.

— Три года назад, — начал он, не оборачиваясь. Голос его стал низким, рассказчиком страшной сказки. — Я был таким же, как все. Амбициозным, жестоким, уверенным, что у меня в запасе вечность. Я строил эту башню. Я поглощал конкурентов. Я думал, что я бог.

Я молчала, позволяя лекарству делать свое дело. Боль в суставах отступала, сменяясь ватной тяжестью.

— У меня был конкурент. Не Волков. Волков тогда был еще мелкой сошкой. Его звали Асадов. Старик, помешанный на эзотерике, суфизме и прочей мистической шелухе. Я разорил его. Жестко. По правилам рынка, но без жалости. Я забрал у него всё: активы, недвижимость, репутацию. Он пришел ко мне сюда, в этот пентхаус, когда здесь еще шла отделка.

Демьян повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались черными провалами.

— Он пришел не просить. Он пришел умирать. Он выстрелил себе в рот прямо передо мной, вот на этом самом месте, где сейчас стоит твой диван.

Меня передернуло. Я невольно поджала ноги, словно пытаясь отодвинуться от призрачного пятна крови.

— Но перед тем, как нажать на курок, — продолжил Демьян, подходя ближе, — он сказал слова. Не на русском. Это было похоже на скрежет камней. И он смотрел на меня. Он проклял меня, Рина. Он сказал, что заберет мое время с собой. Что я буду жить ровно столько, сколько он будет гнить в земле — ни секундой больше.

— И что случилось? — прошептала я.

— Я рассмеялся. А потом он выстрелил. И в ту же секунду я упал замертво.

Мое сердце пропустило удар.

— Клиническая смерть, — сказал Демьян. — Врачи зафиксировали остановку сердца. Четыре минуты. Я был там, Рина. В темноте. Там нет света в конце туннеля. Там только холод и голоса, которые шепчут твое имя, разрывая сознание на куски. Меня вытащили дефибриллятором. Но когда я очнулся... я увидел это.

Он указал пальцем над своей головой.

— Нули. Я должен был быть мертв. Моё биологическое время истекло в момент его смерти. Но каким-то образом я застрял. Я стал ошибкой в уравнении. Я живу в долг. Каждую секунду.

Он снова сел рядом, на этот раз ближе. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Это был неестественный жар, словно внутри него работал перегретый ядерный реактор.

— Первые месяцы были адом. Мой таймер давал мне пару часов. Потом час. Потом минуты. Я перепробовал все: медицину, шаманов, церковь. Ничего не помогало. Я понял, что мне нужна энергия других людей. Живых людей. Сначала это были случайные контакты. Рукопожатия, секс, драки. Я вампирил понемногу у всех. Но это давало крохи. Секунды. Пока я не встретил тебя.

Он посмотрел на меня с пугающей интенсивностью.

— Ты — другая. Когда я коснулся тебя в клубе, я не просто взял пару секунд. Я почувствовал, как меня накрыло цунами. Твое время... оно плотное. Оно вкусное. И ты видишь это. Ты видишь таймеры. Ты — свидетель. Асадов говорил, что проклятие держится на тайне, но разрушается свидетелем. Может быть, поэтому ты так действуешь на меня. Ты делаешь меня реальным.

Я слушала его, и страх, который сковывал меня все эти дни, начал трансформироваться во что-то иное. В понимание.

Передо мной сидел не всемогущий олигарх. Передо мной сидел мертвец, который отчаянно цеплялся за край могилы, сдирая ногти в кровь. Он был загнанным зверем. Монстром, созданным чужой злобой и собственным страхом.

— Ты — паразит, Демьян, — тихо сказала я.

Он криво усмехнулся.

— Да. Я глист в теле мироздания. Но я хочу жить. Разве ты меня осудишь за это? Разве ты, убегая сегодня по лестнице, не делала то же самое? Пыталась выжить любой ценой?

— Я не убиваю других ради этого.

— Ты уверена? — он наклонился ближе, его лицо оказалось в опасной близости от моего. — Если бы тебе сказали, что для спасения твоей жизни нужно забрать год у случайного прохожего... ты бы отказалась? Честно?

Я хотела сказать «да». Я хотела плюнуть ему в лицо своей моральной правотой. Но слова застряли в горле. Страх смерти, который я испытала на парковке, был животным. Он был абсолютным.

— Я не знаю, — выдохнула я.

— Вот именно.

Демьян протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были горячими и грубыми. Он провел большим пальцем по моей скуле, стирая невидимую слезу, а потом коснулся той самой новой морщинки у глаза.

— Мне жаль, — произнес он. И это прозвучало искренне. В его голосе была горечь. — Мне жаль, что ты стареешь. Мне жаль, что у тебя болят суставы. Я бы отдал все свои деньги, чтобы этого не происходило. Но я не могу отдать свою жизнь. Я не могу вернуться в ту темноту.

В этот момент, глядя в его расширенные зрачки, я увидела не хищника, а человека, запертого в одиночной камере собственного ужаса. Он был одинок. Чудовищно, космически одинок. Никто в мире не мог понять его, кроме меня. Только я видела цифры. Только я знала правду.

Эта мысль ударила меня током. Мы были связаны не только его потребностью во мне. Мы были связаны общей тайной реальностью, недоступной для остальных семи миллиардов людей.

— Демьян... — я сама не поняла, зачем назвала его по имени.

Его взгляд изменился. Он опустился на мои губы. Это не было похоже на похоть. В этом взгляде был голод утопающего, который видит кислородный баллон.

— Я должен, — прошептал он. — Таймер... он падает. Стресс сжигает буфер быстрее. Мне нужно больше, чем просто присутствие.

Я могла бы оттолкнуть его. У меня была одна свободная рука. Я могла бы закричать. Лев был за дверью, но он бы не вошел.

Но я не оттолкнула.

Может быть, это был Стокгольмский синдром. Может быть, действие «коктейля», затуманившего мозг. А может быть, та искра жалости и странного, извращенного родства, вспыхнувшая между нами. Я увидела его уязвимость, и это обезоружило меня.

Он наклонился и поцеловал меня.

Сначала осторожно, почти нежно, словно спрашивая разрешения. Его губы были сухими и горячими. Но как только произошел контакт, случилось неизбежное.

Мир взорвался красным.

Это было не похоже на то, как он держал меня за руку. Это было в тысячу раз сильнее. Я почувствовала, как будто из центра моей груди вытягивают раскаленную нить. Это была не просто энергия. Это была сама суть меня. Мои воспоминания, мои будущие улыбки, мои закаты и рассветы.

Он пил меня.

Поцелуй стал жестким, требовательным. Демьян застонал, вжимаясь в меня, прижимая мое хрупкое тело к дивану. Его руки запутались в моих волосах, одна ладонь легла на затылок, не давая разорвать контакт.

Над его головой цифры вспыхнули ярким неоном, разгораясь, как угли в костре, на который плеснули бензин.

00: 05: 40... 00: 06: 10... 00: 06: 35...

Они росли, стремясь к пределу его емкости, пожирая мое время.

Мне стало жарко. Невыносимо жарко, словно меня засунули в печь. Кожа горела. Я почувствовала резкую, колющую боль в грудной клетке, как при ударе током. Внутри что-то оборвалось. Словно струна лопнула с жалобным звоном.

Я попыталась отстраниться, замычала, ударила его кулаком в плечо.

Он оторвался от меня не сразу. Ему потребовалось усилие воли, чтобы прекратить пить. Он отпрянул, тяжело дыша, его грудь ходуном ходила под разорванной рубашкой. Его глаза сияли лихорадочным блеском, кожа разгладилась, на щеках появился румянец. Он выглядел так, словно только что вернулся с курорта, а не с грани смерти.

00: 06: 52.

Шесть с лишним минут. Он заполнил свой буфер до предела за один поцелуй.

Я лежала на диване, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма. Я поднесла руку к лицу, чувствуя, как горят губы.

— Прости, — выдохнул он, глядя на меня с испугом и... восторгом. Опьяненный жизнью.

Я медленно села, чувствуя, как кружится голова. Капельница покачивалась рядом.

Я посмотрела на свои руки. Кожа на кистях стала суше. Тонкая сетка вен проступила отчетливее. Но самое страшное было не это.

Я почувствовала это внутри. Пустоту. Там, где раньше был запас прочности, теперь зияла дыра.

Я подняла взгляд на стеклянную стену, где отражалось мое лицо.

Морщинка у глаза стала глубже. А серебряная прядь на виске теперь была не тонкой ниточкой, а отчетливой полосой шириной в палец. Она блестела в полумраке, как клеймо.

— Ты... ты выпил меня, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Посмотри, что ты сделал.

Демьян замер. Улыбка исчезла с его лица, сменившись маской ужаса. Он увидел седину. Он понял цену своего «глотка воздуха».

— Рина...

— Не подходи ко мне, — я сжалась в комок, подтягивая колени к подбородку. Слезы, горячие и злые, потекли по щекам. — Ты чудовище. Ты хуже Асадова. Он хотя бы убил себя сам.

— Я найду способ, — затараторил он, начиная мерить шагами комнату. Энергия била из него ключом, ему нужно было двигаться. — Лев найдет лучших генетиков. Мы компенсируем это. Кира... Кира поможет.

При упоминании имени Киры я вздрогнула.

— Не смей впутывать ее.

— Она уже впутана! — рявкнул он, снова теряя контроль. — Она твоя подруга, и она врач. Она будет искать решение, потому что если ты умрешь, ее долги никто не спишет. Я создал идеальную мотивацию для всех, Рина. Мы все в одной лодке.

Он подошел к столу, схватил бутылку виски и плеснул себе в стакан, даже не разбавляя.

— Теперь отдыхай. Завтра тяжелый день.

— Что может быть хуже сегодняшнего? — спросила я, чувствуя, как действие «коктейля» и шок от потери времени тянут меня в сон.

— Завтра благотворительный бал, — сказал Демьян, поворачиваясь ко мне спиной и глядя на город. Над его головой ярко горели цифры, купленные моей молодостью. — И ты пойдешь со мной.

— Я не могу... Я выгляжу как...

— Ты выглядишь прекрасно, — оборвал он меня, но в голосе его звучала ложь. — Визажисты все скроют. Ты пойдешь со мной, будешь держать меня за руку и улыбаться. Потому что там будут все. В том числе люди, которые хотят моей смерти.

Он сделал паузу, и лед в его голосе стал абсолютным.

— И там будет Волков.

Я закрыла глаза. Волков. Человек с черными цифрами. Еще одна загадка в этом городе проклятых.

— Зачем? — спросила я уже сквозь сон.

— Чтобы показать им, что я жив. И чтобы увидеть, сколько времени осталось у них. Ты будешь моими глазами, Рина. Ты скажешь мне, кто из них скоро умрет, чтобы я мог подтолкнуть их в могилу.

Он допил виски.

— Спи. Мое время теперь — твое время.

Я провалилась в темноту, и последнее, что я почувствовала, был фантомный ожог на губах — вкус его жизни, которая на самом деле была моей смертью. Я ненавидела его. Я боялась его.

Но когда он целовал меня... на долю секунды, в самом эпицентре кошмара, я почувствовала, что мы действительно одно целое. Два обломка кораблекрушения, дрейфующие в океане времени. И это пугало меня больше всего. Я начинала привыкать к своему палачу.

Утро пришло не с солнцем, а с химическим привкусом металла во рту. Я проснулась от того, что Лев вводил иглу мне в вену.

Мои глаза открывались с трудом, словно веки были налиты свинцом. Комната плыла. Стеклянные стены пентхауса, обычно открывавшие вид на величественную и жестокую Москву, сейчас казались мутными, будто кто-то надышал на стекло. Но мутным было мое зрение.

— Тише, Арина, — пророкотал бас Льва. В его голосе не было привычной солдатской сухости, только странная, почти отеческая жалость, от которой мне стало тошно. — Это новый состав. Из Цюриха прислали спецбортом час назад. Кира консультировала по дозировке.

— Кира... — прохрипела я. Горло саднило, как после долгого крика, хотя я молчала всю ночь. — Она знает?

— Она знает, что у тебя «редкое аутоиммунное заболевание с быстрым распадом клеток», — отрезал Лев, меняя флакон в капельнице. Жидкость в нем была густой, янтарного цвета. — Демьян платит ей столько, что лишних вопросов она не задает. Пока.

Я попыталась сесть, но тело предало меня. Руки дрожали так сильно, что я не могла сжать кулак. Но страшнее всего было ощущение внутри. Раньше, когда Демьян крал мое время, я чувствовала холод. Теперь там была дыра. Сквозняк, гуляющий между ребрами. Будто кто-то вынул часть фундамента из здания, и оно, еще стоящее, уже начало крениться.

Я повернула голову к зеркалу, висевшему напротив кровати.

Вчерашняя тонкая серебряная нить на виске превратилась в широкую, отчетливую полосу. Она начиналась от корней и уходила в гущу каштановых волос, как след от удара молнии. Кожа под глазами стала тонкой, как пергамент, сквозь нее просвечивала синева вен.

— Сколько? — спросила я, глядя на свое отражение. — Сколько он забрал вчера?

Лев промолчал. Он аккуратно заклеил место укола пластырем и начал собирать медицинский кейс.

— Лев!

— По моим расчетам... около двух лет, — неохотно ответил он, не глядя мне в глаза. — Контакт был слишком интенсивным. Его буфер переполнился. У него сейчас почти семь минут. Это рекорд.

Два года. За один поцелуй. За одну минуту его жадности я заплатила семьюстами тридцатью днями своей жизни. Я могла бы закончить университет, влюбиться, съездить на море, родить ребенка... Вместо этого я лежала здесь, в стеклянном гробу на девяностом этаже, и в меня вливали швейцарскую химию, чтобы я не рассыпалась в прах до вечера.

Дверь распахнулась без стука.

Демьян вошел в комнату, и пространство вокруг него словно наэлектризовалось. Он выглядел... отвратительно великолепно. На нем была идеально выглаженная белая рубашка, рукава закатаны, открывая сильные предплечья. Его кожа светилась здоровьем, глаза горели тем хищным блеском, который появляется у сытого зверя.

Над его головой, пульсируя ровным, сильным красным светом, горели цифры: 00:06:48.

Он был переполнен моей жизнью. Моей молодостью.

— Как она? — спросил он Льва, даже не взглянув на меня. Будто я была сломанным механизмом, о починке которого он справлялся у мастера.

— Стабильна. Коктейль действует. Тремор уйдет через час. Но, Демьян... — Лев на секунду замялся, бросив взгляд на мою седую прядь. — Визуальные изменения необратимы. Ткани стареют скачкообразно. Ей нужен покой, а не бал.

— Ей нужен я, а мне нужна она, — жестко оборвал его Калашников. Теперь он посмотрел на меня. В его взгляде смешалось что-то темное: вина, страх и фанатичная решимость. — Стилисты приедут через полчаса. Они все скроют.

Он подошел к кровати. Я инстинктивно вжалась в подушки, чувствуя, как от него исходит жар — мой жар.

— Вставай, Рина, — тихо сказал он. — Сегодня мы идем на войну. И ты — мое главное оружие.

Машина скользила по ночным артериям Москвы, словно капсула с ядом в венах умирающего гиганта. За тонированным стеклом проносились огни — размытые, яркие, равнодушные. Город жил. Город дышал. Город пожирал время миллионов людей, даже не замечая этого, в то время как я сидела в кожаном кресле Майбаха и сжимала в потной ладони смерть одного конкретного человека.

Ампула.

Гладкое, холодное стекло врезалось в линию жизни на моей ладони. Виктор Волков назвал это «блокатором». «Свободой». Но я знала, что это ложь, завернутая в красивую обертку благородства. Это было оружие. И курок сейчас находился под моим пальцем.

Демьян молчал. Он сидел, отвернувшись к окну, и в отражении стекла я видела не его лицо, а призрачное свечение красных цифр.

00:05:15.

Пять минут и пятнадцать секунд. Вот цена нашего вечера. Вот сколько у него осталось до того момента, как сердце остановится, а душа — если она у него вообще была — провалится в ту самую бездну, о которой говорил Волков.

Тишина в салоне была густой, вязкой. Она пахла дорогой кожей, его парфюмом с нотками сандала и озона, и моим собственным страхом. Странно, но страх пахнет металлом. Ржавчиной.

— Ты дрожишь, — его голос прозвучал глухо, не нарушая тишину, а вплетаясь в нее.

Демьян не повернул головы.

— Мне холодно, — соврала я.

Это была неправда. В машине работал климат-контроль, поддерживая идеальные двадцать два градуса. Меня трясло не от холода. Меня трясло от ощущения, что внутри меня разрастается пустота. Огромная, черная дыра, которая засасывала остатки сил. Танец с Волковым, напряжение вечера, близость Демьяна — все это вычерпало меня до дна.

Я чувствовала себя старым домом, из которого вынесли всю мебель, содрали обои и оставили только голые, несущие стены, готовые рухнуть от любого сквозняка.

— Мы почти приехали, — сказал он. В его тоне не было привычной властности. Только усталость. Бесконечная, свинцовая усталость человека, который бежит марафон со смертью уже три года.

Машина плавно затормозила у подножия башни «Федерация». Стеклянный монстр уходил в небо, протыкая низкие московские облака. Наша тюрьма. Мой эшафот.

Швейцар открыл дверь. Я попыталась выйти, но ноги подвели меня. Мир качнулся, смазываясь в пятно. Асфальт вдруг оказался слишком близко.

— Арина!

Руки Демьяна перехватили меня за мгновение до падения. Жесткие, сильные руки. Меня обдало жаром его тела.

— Я в порядке, — прошептала я, пытаясь отстраниться. — Просто голова закружилась.

Он не слушал. Он подхватил меня на руки, как куклу, игнорируя взгляды охраны и персонала.

— Лев! — рявкнул он, и начальник безопасности материализовался рядом, словно тень. — Лифт. Блокируй этаж. Вызывай Киру. Сейчас же.

— Она должна была приехать для планового осмотра через час, — четко отрапортовал Лев, нажимая кнопку вызова.

— Пусть приедет сейчас. Иначе я разнесу эту клинику по кирпичу.

Меня несли к лифту. Я уткнулась лицом в плечо Демьяна, вдыхая запах его пиджака. Ткань была колючей. Я чувствовала, как бьется его сердце. Ровно. Сильно. Чужое сердцебиение, купленное за счет моих лет.

00:05:05.

Мы вошли в лифт. Зеркальные стены многократно отразили нас: мужчину в черном смокинге с бледным, искаженным яростью лицом, и девушку в вечернем платье, висящую на его руках, как сломанный цветок.

Я посмотрела на свое отражение и вздрогнула.

Под искусственным светом галогеновых ламп мое лицо казалось не просто бледным — оно было прозрачным. Под глазами залегли темные, фиолетовые тени, похожие на синяки. Но страшнее всего было другое.

У виска, там, где раньше пробивалась тонкая серебряная нить седины, теперь белела широкая прядь. Она стала толщиной с палец. Мертвенно-белая полоса в каштановых волосах. Метка. Печать времени, которое я отдала.

— Не смотри, — резко сказал Демьян, заметив мой взгляд. Он прижал мою голову к своей груди, закрывая обзор.

— Я седею, Демьян, — мой голос был похож на шелест сухих листьев. — Мне двадцать четыре года, а я выгляжу так, будто мне сорок.

— Замолчи.

— Ты выпиваешь меня.

— Я сказал, замолчи! — лифт дернулся, останавливаясь на девяносто пятом этаже. Двери разъехались.

Он внес меня в пентхаус и опустил на широкий диван в гостиной. Огромные панорамные окна открывали вид на ночную Москву, но сейчас этот вид вызывал у меня тошноту. Город мигал, пульсировал, насмехался.

Демьян отошел на шаг, срывая с шеи бабочку. Его пальцы дрожали. Таймер над его головой показывал 00:04:55. Стресс пожирал его время быстрее, чем обычно.

— Где Кира? — прорычал он в пустоту.

— Я здесь.

Голос моей подруги донесся от входа. Кира вошла стремительно, на ходу расстегивая пальто. В руках у нее был медицинский кейс. Она выглядела встревоженной, но собранной — профессиональная маска, за которой она прятала страх перед тем, во что ввязалась.

Она подбежала ко мне, упала на колени рядом с диваном.

— Рина, слышишь меня? Посмотри на свет.

Она щелкнула фонариком, светя мне в зрачки. Я поморщилась. Свет резал глаза, словно бритва.

— Тошнота? Головокружение? — отрывисто спрашивала она, щупая мой пульс. Ее пальцы были холодными.

— Слабость, — выдохнула я. — Внутри... пусто. Как будто органы вынули.

Кира бросила быстрый взгляд на Демьяна, который стоял над нами, сжимая спинку кресла так, что кожаная обивка скрипела.

— У нее тахикардия, — сказала Кира. — Давление критически низкое. Демьян, отойди. Твое присутствие... оно давит на нее. Я читала отчеты. Психосоматика усиливает физический распад.

— Это не психосоматика, — хрипло отозвался он. — Это энтропия.

В этот момент в горле у меня запершило. Сначала легко, будто туда попала пылинка, а потом спазм скрутил грудную клетку так, что я согнулась пополам.

Кашель вырвался наружу грубым, лающим звуком. Я прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать его, но тело предало меня. Второй спазм был сильнее. Третий — разорвал легкие болью.

Я почуввала на губах что-то теплое и соленое. Металлический привкус.

Кира ахнула. Демьян замер, превратившись в статую.

Я медленно отняла руку от лица.

На моей ладони, прямо поверх той самой линии жизни, которую перечеркивала ампула Волкова (спрятанная сейчас в складках платья), расплывалось ярко-алое пятно. Густая, темная кровь.

Она капала с подбородка на светлую обивку дивана. Кап. Кап. Кап.

Красное на бежевом. Контраст был чудовищным.

— Рина... — выдохнула Кира, ее голос дрогнул. Она схватила салфетки, начала вытирать мне лицо, но руки у нее тряслись. — Лев! Принеси гемостатики из моего кейса! Быстро!

Демьян не шевелился. Он смотрел на кровь. На мою кровь. Его глаза расширились, зрачки затопили радужку чернотой.

Над его головой цифры сменили ритм.

00:04:30.

Он не дышал. Казалось, он забыл, как это делается.

— Это... — он сделал шаг назад, словно кровь была кислотой. — Это из-за меня?

Я хотела ответить, что нет, что это просто переутомление, но новый приступ кашля не дал мне сказать ни слова. Я задыхалась. Воздух не проходил в легкие, он булькал.

Кира что-то колола мне в вену. Игла вошла в сгиб локтя, но я почти не почувствовала укола. Боль была везде и нигде одновременно.

— У нее легочное кровотечение! — крикнула Кира, оборачиваясь к Демьяну. В ее глазах впервые за все время нашей дружбы я увидела настоящую ярость. — Ты убиваешь ее! Ты видишь?! Это не просто старость, Калашников! Ты разрушаешь ее клеточную структуру! Твоя "швейцарская сыворотка" — это пластырь на гангрену!

Демьян пошатнулся. Он выглядел так, будто его ударили кувалдой в грудь.

— Сделай что-нибудь, — прошептал он. Это был не приказ. Это была мольба.

— Я делаю! — огрызнулась Кира. — Но я врач, а не некромант! Я могу остановить кровь, но я не могу вернуть ей время, которое ты сожрал!

Слова повисли в воздухе. Тяжелые. Окончательные.

Лекарство начало действовать. Тепло разлилось по венам, кашель стих, сменившись тяжелым, хриплым дыханием. Я откинулась на подушки, чувствуя, как по щеке течет холодная слеза. Или пот.

Я посмотрела на Демьяна сквозь полуопущенные веки.

Он отступил к окну, упираясь лбом в холодное бронированное стекло. Его плечи вздымались. Он смотрел на город, который лежал у его ног, но сейчас этот город не принадлежал ему. Сейчас он был нищим, который украл кусок хлеба и обнаружил, что хлеб отравлен.

— Уходи, — сказал он тихо.

Кира замерла со шприцем в руке.

— Что?

Демьян резко развернулся. Его лицо было страшным. Это было лицо зверя, загнанного в угол, который готов отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться из капкана.

— Уходи, Кира. Оставь нас.

— Я не оставлю ее в таком состоянии!

— Лев! — рявкнул Калашников. — Выведи доктора. Дай ей все необходимое, пусть ждет в гостевой комнате. Но сейчас... мне нужно поговорить с Ариной. Наедине.

Лев появился в дверях. Его взгляд метнулся от окровавленных салфеток к моему посеревшему лицу, затем к хозяину. Впервые я видела колебание в глазах телохранителя.

— Демьян Александрович, она нестабильна...

— Вон! — Демьян ударил кулаком по стене. Звук был глухим, плотным. По штукатурке пошла трещина. — Все вон!

Кира бросила на меня испуганный взгляд. Я слабо кивнула ей. Иди. Все нормально.

Лев мягко, но настойчиво вывел Киру из комнаты. Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Мы остались одни. Я, Демьян и тиканье невидимых часов.

00:04:10.

Он не подошел ко мне. Он направился к своему столу — массивному, из черного дерева, заваленному бумагами. Но не контрактами. Не сводками биржи.

Там лежали старые, пожелтевшие листы. Фолианты в потрепанных переплетах. Папки с грифом «Секретно», выкупленные за баснословные деньги из закрытых архивов НКВД и частных коллекций оккультистов.

Темные архивы. То, что он изучал ночами, пока я пыталась спать.

Он начал перебирать их, швыряя листы на пол. Один за другим. Лихорадочно.

— Должен быть выход, — бормотал он. — Асадов был сумасшедшим, но он был системным. Проклятие — это формула. Уравнение. Если есть вход, должен быть выход.

Он схватил какую-то книгу, открыл ее так резко, что переплет хрустнул.

— "Связь паразитическая не разрывается смертью донора, но укрепляется ею..." — прочитал он и с отвращением отшвырнул книгу. Она ударилась о стену и упала корешком вверх. — Бред!

Он схватил другую папку.

— "Закон равновесия. Чтобы продлить срок, нужно отдать равное..." — он засмеялся. Жуткий, лающий смех. — Равное? У меня нет ничего равного! Моя душа стоит дешевле, чем грязь на твоих ботинках, Рина.

Я попыталась сесть. Голова кружилась, но я заставила себя сфокусировать взгляд на нем.

— Демьян... — позвала я.

Он замер. Медленно повернулся ко мне. Его глаза горели красным огнем, отражая цифры над головой.

— Я искал, — сказал он, и голос его сорвался. — Я перерыл все. Архивы царской охранки, записи магов, дневники самого Асадова, которые Лев выкрал у его вдовы. Я думал, что найду способ переключиться. Найти другой источник. Или... или заморозить твое время.

Он подошел ближе, но остановился в двух метрах, словно боясь заразить меня своей смертью.

— Знаешь, что там написано? Везде. В каждой чертовой книге?

Я молчала. Я сжимала в кармане ампулу Волкова.

— "Либо один, либо другой", — прошептал он. — Симбиоз невозможен. Хищник всегда убивает жертву. Это закон природы.

Он провел рукой по лицу, стирая несуществующую паутину.

— Я думал, что смогу контролировать это. Думал, что буду брать по чуть-чуть. По капле. Что куплю тебе лучших врачей, завалю деньгами, и мы протянем... не знаю, лет десять? Двадцать?

Он посмотрел на кровавое пятно на диване.

— Но я ошибся. Я не хищник, Рина. Я раковая опухоль. Я метастаза. И я убиваю тебя быстрее, чем думал. Твои волосы... эта кровь...

Вдруг его лицо ожесточилось. В нем появилась решимость, от которой мне стало еще холоднее.

Он подошел к сейфу, встроенному в стену, быстро набрал комбинацию. Дверца открылась. Он достал оттуда черную банковскую карту и связку ключей.

Подошел ко мне и бросил все это на столик перед диваном. Звякнул металл.

— Уходи.

Я моргнула, не понимая.

— Что?

— Уходи! — крикнул он, и цифры над его головой мигнули. 00:03:50. — Прямо сейчас. Вставай и уходи. Лев отвезет тебя куда скажешь. На этой карте достаточно денег, чтобы ты могла исчезнуть. Уезжай из страны. Новая Зеландия, Исландия — плевать. Туда, где я тебя не найду.

— Демьян, ты не понимаешь... — начала я.

— Я все понимаю! — перебил он, нависая надо мной. — Волков прав. Я паразит. Но у меня остались остатки гордости. Я не буду смотреть, как ты харкаешь кровью и превращаешься в старуху ради того, чтобы я прожил еще один день.

Он схватил меня за плечи и рывком поднял на ноги. Меня качнуло, но он удержал.

— Убирайся, Арина. Контракт расторгнут. Ты свободна.

Его руки жгли мне кожу. Но в этом жаре я чувствовала не только силу. Я чувствовала дрожь. Его трясло.

Я посмотрела на его таймер.

И ужас сковал меня сильнее, чем любой приступ боли.

Цифры больше не тикали ритмично. Они сыпались.

00:03:40...

00:03:35...

00:03:28...

Время утекало сквозь него, как вода сквозь решето. Его решение, его эмоциональный отказ от меня, его попытка разорвать связь — все это действовало как открытый шлюз.

— Ты умрешь, — прошептала я. — Если я уйду сейчас, ты не проживешь и десяти минут. Твой буфер рушится.

— Плевать! — его глаза лихорадочно блестели. — Лучше сдохнуть сейчас, чем быть упырем, который жрет единственного человека, который... который посмотрел на меня не как на кошелек.

Он толкал меня к выходу. Грубо. Настойчиво.

— Иди к Волкову. Иди к черту. Просто уйди из моей головы!

00:02:50.

Две минуты.

Я упиралась ногами в дорогой паркет. Моя рука в кармане сжала ампулу так сильно, что я испугалась, как бы стекло не лопнуло и не убило меня вместо него.

Волков сказал: "Это самооборона".

Волков сказал: "Либо он, либо вы".

Вот он, мой шанс. Демьян сам гонит меня. Мне даже не нужно использовать яд. Мне нужно просто переступить порог лифта, нажать кнопку «1 этаж», и к тому моменту, как я спущусь, Демьян Калашников будет мертв. Его таймер обнулится.

Я буду свободна. Мои волосы перестанут седеть. Моя кровь останется при мне. Я верну себе свою жизнь.

Демьян дотащил меня до дверей.

— Лев! — заорал он. — Забирай ее!

Но Льва не было. Коридор был пуст.

Демьян выругался и сам потянулся к панели управления дверью.

00:02:15.

Я смотрела на цифры. Они падали катастрофически быстро.

И вдруг я поняла.

Если Демьян умрет сейчас, Волков победит. Тот самый Волков, который дал мне яд. Тот самый Волков, который смотрел на меня на балу, как на кусок мяса, который можно перекупить. «Виктор Волков хочет стать богом», — сказал Демьян.

Демьян был монстром. Да. Он использовал меня. Он украл мое время.

Но сейчас, в этом безумном порыве самопожертвования, он был человечнее, чем кто-либо из них. Он выбирал смерть, чтобы не убивать меня.

Он лгал, когда говорил, что ему плевать.

Я посмотрела в его глаза. В них была паника и... боль. Не физическая. Боль потери. Он уже прощался.

Если я уйду, я стану убийцей. Не с помощью ампулы, а своим бездействием. Я позволю ему умереть.

И что-то внутри меня — может быть, та самая часть, которую он еще не успел сожрать, или, наоборот, та часть, которая уже проросла в него, — взбунтовалась.

Я не хотела быть жертвой. Но я не хотела быть и палачом.

Я выдернула руку из кармана. Ампула блеснула в свете ламп.

Демьян замер, увидев стеклянный пузырек.

— Что это? — спросил он, тяжело дыша. Таймер: 00:01:45.

— Подарок Волкова, — сказала я твердо, хотя голос дрожал. — Блокатор. Если я дам тебе это, или если просто уйду... ты умрешь.

Демьян усмехнулся. Горько, криво.

— Так давай. Разбей, вылей, заставь меня выпить. Сделай это, Рина. Заверши гештальт.

Он раскинул руки, открываясь. Беззащитный. Ждущий удара.

Я посмотрела на ампулу. На прозрачную жидкость, обещающую мне спасение.

А потом размахнулась и с силой швырнула ее в стену.

Звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. Осколки брызнули во все стороны, мокрое пятно растеклось по венецианской штукатурке, моментально впитываясь и оставляя темный, уродливый след.

Демьян вздрогнул. Он смотрел на пятно, потом на меня. В его взгляде было полнейшее непонимание.

— Зачем? — прошептал он. — Ты могла уйти.

— Я не уйду, — сказала я, делая шаг к нему. — Не так. Не сегодня.

— Ты дура, — выдохнул он. Таймер: 00:01:10. — Ты сдохнешь со мной.

— Заткнись, Калашников.

Я подошла к нему вплотную. Встала на носочки, превозмогая слабость в ногах, и положила ладони ему на шею. Его кожа была горячей, пульс бился под пальцами как пойманная птица.

— Ты не умрешь, пока я этого не разрешу, — прошептала я, глядя в его расширенные зрачки.

Я потянула его к себе.

Демьян сопротивлялся секунду. Одно мгновение он стоял жестко, пытаясь отстраниться, пытаясь спасти меня от самого себя. Но инстинкт выживания оказался сильнее благородства. Проклятие Асадова было голодным зверем, и оно почуяло пищу.

Он издал сдавленный стон, обхватил меня за талию, прижимая так сильно, что у меня перехватило дыхание, и впился в мои губы.

Это не было поцелуем любви. Это была реанимация.

Вспышка боли ослепила меня. Она пронзила грудь, выкручивая суставы, высасывая воздух из легких. Мне показалось, что мое сердце остановилось, пропуская удар, чтобы отдать его энергию ему.

Мир вокруг померк. Остались только мы двое в центре стеклянной башни. Я чувствовала, как жизнь вытекает из меня, переливаясь в него, как ток по оголенным проводам.

Седая прядь у виска запульсировала холодом.

Но я не отстранилась. Я вцепилась в его плечи, удерживая нас обоих на краю.

Над его головой цифры, которые только что стремились к нулю, дрогнули.

00:00:50...

00:01:30...

00:02:45...

Они начали расти. Медленно, неохотно, но расти.

Когда он наконец оторвался от меня, я рухнула бы на пол, если бы он не держал меня. Демьян дышал тяжело, с хрипом, как утопленник, которого вытащили на берег. Его лицо порозовело, тени под глазами стали менее заметными.

Таймер замер на отметке 00:06:20.

Мы стояли, обнявшись, посреди огромного холла. Разбитая ампула пахла чем-то химическим и горьким.

— Зачем? — снова спросил он, уткнувшись лбом мне в макушку. — Зачем ты это сделала?

— Потому что Волков не получит того, что хочет, — прошептала я в его рубашку. — И потому что я еще не решила, кто из вас большее зло.

Он промолчал. Только крепче прижал меня к себе.

Я знала, что мы просто отсрочили неизбежное. Я знала, что каждое такое «спасение» приближает мой конец. Мои волосы белели, мои легкие кровоточили, а моя жизнь перетекала в человека, который должен был умереть три года назад.

Но сегодня ночью никто не умер.

Время снова потекло своим чередом — вязкое, ускользающее, общее на двоих. Я закрыла глаза, слушая, как над моим ухом ровно и уверенно тикает его украденное время.

Теперь это была наша война. И я выбрала свою сторону.

Пусть даже эта сторона ведет в ад.

Запах разбитой ампулы висел в воздухе едким, химическим туманом, смешиваясь с дорогим парфюмом Демьяна и металлическим привкусом моей собственной крови во рту. Я всё ещё стояла, прижавшись к нему, слушая, как бешено колотится его сердце — сердце, которое должно было остановиться три года назад.

— Ты сумасшедшая, — прошептал он мне в волосы. Его голос дрожал, и это пугало меня больше, чем его гнев. Демьян Калашников мог быть жестоким, холодным, расчетливым, но он никогда не был растерянным. — Ты хоть понимаешь, что натворила?

Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. Зрачки всё ещё были расширены, черные колодцы, в которых тонул мой свет. Таймер над его головой замер на 00:06:18. Шесть минут восемнадцать секунд. Жалкая подачка за то, что я сожгла, наверное, месяц своей жизни за один поцелуй.

— Я выиграла нам время, — ответила я. Голос был хриплым, горло саднило. — И лишила Волкова его главного козыря. Он хотел, чтобы я убила тебя. Теперь у меня нет оружия.

Демьян резко выдохнул, его пальцы сжались на моих плечах, причиняя боль.

— Оружие — это ты, Рина. И ты убиваешь себя каждым таким «выигрышем».

Двери лифта в дальнем конце холла мелодично звякнули, разрезая повисшую тишину. Мы оба дернулись. Демьян мгновенно закрыл меня собой, его рука скользнула под пиджак, нащупывая кобуру, с которой он теперь не расставался даже дома.

Но это был Лев. И Кира.

Начальник службы безопасности выглядел бледнее обычного. Он перешагнул через осколки стекла, его взгляд метнулся к мокрому пятну на стене, затем к нам. Кира, с медицинским чемоданом в руке, застыла, глядя на мое лицо.

— Боже мой, — выдохнула она, подбегая ко мне. — Арина... твои волосы.

Я инстинктивно коснулась виска. Пальцы нащупали холодную, жесткую прядь. Теперь это был не тонкий росчерк инея, а полноценная белая полоса шириной в палец, ярко выделяющаяся на фоне каштановых локонов. Печать зимы, которая поселилась внутри меня.

— Я в порядке, — соврала я, но тут же закашлялась. Грудь обожгло огнем, и я прижала ладонь ко рту, чувствуя теплую влагу. Когда я отняла руку, ладонь была красной.

Демьян зарычал — звук был звериным, полным бессильной ярости. Он подхватил меня на руки, не обращая внимания на мои вялые протесты, и понес к дивану.

— Кира! Сделай что-нибудь! — рявкнул он.

— Я не волшебник, Демьян! — огрызнулась она, но уже щелкала замками кейса, доставая шприцы и ампулы. — Я говорила тебе. Это клеточная энтропия. Ее организм распадается на молекулярном уровне. Ты выпиваешь ее, как коктейль через трубочку.

— Заткнись и коли, — процедил он, укладывая меня на подушки.

Я смотрела на него снизу вверх. Его лицо было серым, черты заострились. Таймер тикал: 00:06:05. Даже эти драгоценные минуты утекали, пока мы спорили.

Кира закатала мне рукав. Игла вошла в вену, и по телу разлился искусственный холод. Гемостатики. Стимуляторы. «Бинт на гангрену», как она выразилась раньше.

— Лев, — Демьян выпрямился, не сводя с меня взгляда, но обращаясь к начальнику охраны. — Усилить периметр. Никто не входит и не выходит. Если увидишь хоть тень Волкова или его людей в радиусе километра — стреляй на поражение. Мне плевать на законы.

— Демьян, — голос Льва был тяжелым, как могильная плита. — У нас проблема. Система безопасности первого уровня отключена. Камеры на парковке закольцованы.

Демьян замер.

— Когда?

— Три минуты назад. Как раз когда вы... — Лев не договорил, кивнув на разбитую ампулу. — Мы слепы внизу. Я поднял ребят в боевую готовность, лифты заблокированы, но...

— Он здесь, — прошептала я.

Холод от лекарства Киры смешался с другим холодом — липким страхом, ползущим по позвоночнику. Я чувствовала это. Как чувствуешь приближение грозы, когда воздух становится плотным и электризуется.

Волков не просто хотел забрать меня. Он устал ждать.

— Стеклянная тюрьма превращается в мышеловку, — усмехнулся Демьян, но в его глазах не было веселья. Он проверил магазин пистолета — тяжелого, черного «Стечкина». — Кира, бери Арину и идите в паник-рум. Лев, со мной к лифтам.

— Я не пойду в клетку, — я попыталась встать, но голова закружилась.

— Пойдешь, — Демьян наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от моего. — Потому что если они доберутся до тебя, всё это было зря. Ты — моя жизнь, Рина. Буквально. И я не отдам тебя этому упырю.

В этот момент свет в пентхаусе моргнул и погас.

Москва за панорамными окнами продолжала сиять тысячами огней, равнодушная к нашей драме, но внутри воцарилась тьма. Только красные цифры над головой Демьяна горели во мраке, как маяк в аду.

00:05:40

— Началось, — констатировал Лев, выхватывая оружие.

Тишина в пентхаусе после ухода Волкова не была пустой. Она была тяжелой, плотной, насыщенной озоном и запахом паленой проводки, смешанным с металлическим привкусом крови. Но главное — в ней больше не было тиканья.

Того самого незримого, но вездесущего метронома, который отсчитывал секунды моей жизни с момента нашей встречи.

Демьян все еще держал меня. Его лоб прижимался к моему, и в этой близости не было ничего человеческого. Это был контакт двух оголенных проводов под смертельным напряжением. Я чувствовала, как его грудная клетка вздымается — не для того, чтобы набрать воздух, а словно его сердце теперь качало не кровь, а расплавленное золото.

— Рина, — выдохнул он. Мое имя в его устах звучало не как обращение, а как молитва на забытом языке. — Посмотри на меня.

Я открыла глаза.

Мир изменился. Раньше, глядя на него, я видела хищника, окутанного красной дымкой дефицита времени. Я видела нули, готовые сожрать его. Теперь... Теперь я тонула в золоте. Его радужка, обычно темная, почти черная, сейчас сияла изнутри ровным, спокойным светом расплавленного янтаря. В этом свете не было безумия, которое я видела минуту назад, когда он старил людей Волкова. В нем было абсолютное, пугающее спокойствие вечности.

Я подняла взгляд выше. Туда, где должен был висеть таймер.

Там не было цифр. Ни красных, ни черных, ни серых. Там пульсировал символ, от которого у меня перехватило дыхание. Золотая ленивая восьмерка. Бесконечность. И рядом, через двоеточие — вторая такая же.

∞: ∞

Я моргнула, думая, что это галлюцинация, последствие кислородного голодания или шока. Но символ не исчез. Он медленно вращался, переливаясь, и я физически ощущала связь между этими двумя петлями. Одна петля была им. Вторая — мной.

— Ты видишь это? — спросил Демьян. Он не спрашивал, вижу ли я цифры. Он знал, что я вижу суть.

— Бесконечность... — прошептала я, и мой голос, еще недавно хриплый от кровавого кашля, теперь звенел чистотой, словно горный ручей. — Мы... зациклились?

— Мы стали замкнутой системой, — он отстранился на миллиметр, чтобы заглянуть мне в зрачки, но рук с моей талии не убрал. Его пальцы, горячие, почти обжигающие, собственнически сжимали ткань моего испорченного платья. — Закон сообщающихся сосудов, Рина. Жидкость перетекла, уровни выровнялись. Ты влила в меня жизнь, когда я был пуст. Я должен был поглотить тебя, сжечь дотла, как топливо. Но я...

Он замолчал, словно подбирая слова, которых не существовало в словарях обычных людей.

— Ты толкнул ее обратно, — догадалась я. Воспоминание о том моменте вспыхнуло в памяти: боль, разрывающая грудь, а потом — резкий, мощный толчок навстречу, словно волна ударилась о скалу и пошла вспять. — Ты не захотел меня убивать.

Демьян криво усмехнулся. В этой улыбке промелькнуло что-то от прежнего, высокомерного Калашникова, но теперь это высокомерие было оправдано чем-то большим, чем деньги.

— Я эгоист, Арина. Мертвая батарейка мне не нужна. Но я не ожидал... этого.

Он поднял руку и провел костяшками пальцев по моей щеке. Кожа под его прикосновением завибрировала. Я почувствовала, как по моим венам, вместо привычной усталости, бежит его сила. Это было странное, пьянящее чувство. Словно я выпила десять чашек эспрессо и смешала их с шампанским. Мои легкие, еще пять минут назад готовые отказать, теперь вдыхали воздух с жадностью насосов.

Грохот со стороны лифтов вернул нас в реальность.

— Черт... — сдавленный стон заставил меня вздрогнуть.

Я вывернулась из кольца рук Демьяна — с неохотой, которую сама от себя не ожидала, — и обернулась.

Лев пытался сесть. Он опирался спиной о искореженную стойку бара, его лицо было пепельно-серым, а левая рука безвольно висела. Темное пятно на его пиджаке расползалось с пугающей скоростью. Пуля Волкова не знала о магии и вечности, она просто рвала плоть.

Кира сидела рядом с ним на коленях. Моя подруга, всегда собранная, циничная Кира, сейчас выглядела так, будто увидела привидение. Её руки дрожали, когда она пыталась разорвать рукав пиджака Льва, но пальцы соскальзывали с дорогой ткани. Ее медицинский чемоданчик валялся раскрытым, ампулы рассыпались по полу, смешиваясь с битым стеклом.

— Ему нужно в больницу, — голос Киры сорвался на визг. — Демьян! У него артерия задета, я не могу... у меня нет инструментов для такого!

Демьян медленно повернулся к ним. Золотое свечение в его глазах чуть притухло, став похожим на тлеющие угли, но аура власти никуда не делась. Он шагнул к своему начальнику охраны не спеша, с грацией сытого барса.

— Не нужно больниц, — ровно произнес он.

— Ты спятил?! — взвизгнула Кира, поднимая на него глаза, полные слез и ярости. — Он истечет кровью через десять минут! Ты, может, и бессмертный теперь, или кем ты там стал, но Лев — человек! Обычный человек!

Я подбежала к ним, падая на колени с другой стороны от Льва. Запах крови ударил в нос, но, к моему ужасу, он не вызвал тошноты. Наоборот, он показался мне... ярким. Резким. Живым. Я испугалась этой реакции.

— Рина... — прохрипел Лев, пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд. — Ты... цела? Волосы...

— Молчи, — я накрыла его здоровую ладонь своей. — Береги силы.

Демьян подошел вплотную. Он возвышался над нами, как монолит. Его тень накрыла раненого, и в этой тени мне вдруг стало уютно.

— Убери руки, Кира, — приказал он.

— Он умрет!

— Я сказал — убери.

В его голосе прозвучала та же нота, которой он отбросил охрану Волкова. Не крик, а вибрация, заставляющая атомы подчиняться. Кира отдернула руки, словно обожглась, и отползла назад, всхлипывая.

Демьян присел на корточки. Его брюки, испачканные строительной пылью, натянулись на бедрах. Он смотрел на рану Льва не как на трагедию, а как на уравнение, которое нужно решить. Или как на ошибку в коде, которую нужно исправить.

— Интересно, — пробормотал он. — Я вижу энтропию. Я вижу, как волокна ткани разрушаются. Как клетки умирают от гипоксии.

— Демьян, сделай что-нибудь! — взмолилась я, чувствуя, как пульс Льва под моей ладонью становится нитевидным.

— Я могу ускорить распад, — задумчиво произнес он, протягивая руку к ране, но не касаясь ее. — Так я сделал с теми людьми в лифте. Но если процесс обратим... Если время — это просто вектор...

Воздух вокруг его ладони пошел рябью. Я увидела, как золотые искорки начали срываться с его кончиков пальцев, падая на пропитанную кровью ткань пиджака.

— Стой, — произнес Демьян. Одно слово.

Эффект был мгновенным и шокирующим. Кровь, которая толчками выходила из раны, просто... замерла. Она не свернулась, не засохла. Она остановилась в своем движении, словно кто-то нажал на паузу на пульте управления реальностью. Жидкость застыла багровой скульптурой.

Лев судорожно вздохнул, его глаза распахнулись.

— Боль... ушла, — прошептал он, с недоверием глядя на свое плечо.

— Я остановил локальное время в области ранения, — буднично пояснил Демьян, поднимаясь. — Кровотечения нет. Нервные окончания заморожены в моменте "до боли". Это не лечение, Лев. Пуля все еще там, ткани повреждены. Но ты не умрешь, пока я держу этот стазис.

Он посмотрел на Киру. Та сидела, прижав ладони ко рту, и смотрела на Демьяна как на спустившееся божество — или демона.

— Теперь ты можешь его транспортировать, — сказал он ей холодно. — Вызови мою личную бригаду, пусть везут в клинику "Медиум". Там вытащат пулю и зашьют. Как только начнут операцию — я отпущу стазис.

— Ты... ты остановил время в ране? — переспросила Кира дрожащим голосом.

— Я остановил распад, — поправил он. — Забирай его. И, Кира... — он сделал паузу, его золотые глаза сверкнули. — Ни слова никому. Даже под пытками. Иначе я состарю тебя так быстро, что ты не успеешь даже закричать.

Кира судорожно кивнула. Она была врачом мафии, она видела многое, но сегодняшняя ночь перечеркнула все ее медицинские дипломы.

Лев с трудом поднялся, опираясь на здоровую руку. Он посмотрел на Демьяна, потом на меня. В его взгляде было странное смешение благодарности и страха.

— Волков вернется, — хрипло сказал он. — Он видел. Он знает.

— Пусть возвращается, — спокойно ответил Демьян, поворачиваясь к панорамному окну, где вместо стекла зияла огромная дыра, впуская холодный ночной ветер Москвы. — В следующий раз я не дам ему уйти.

Когда Кира и Лев, поддерживая друг друга, скрылись в служебном лифте (единственном, который еще работал), мы остались одни.

Пентхаус напоминал поле битвы. Дорогая мебель превратилась в щепки, ковры были испорчены, штукатурка сыпалась с потолка. Ветер гулял по огромному пространству, раздувая шторы и принося с собой шум города — далекие сирены, гул машин, жизнь миллионов людей, которые спали или бодрствовали, не подозревая, что прямо над их головами родилась новая сила.

Я почувствовала озноб. Адреналин отступал, уступая место осознанию.

Демьян заметил мою дрожь. Через секунду он уже был рядом. Он снял свой пиджак — тоже порванный, но теплый — и накинул мне на плечи. Запах его парфюма, сандала и стали, окутал меня, перебивая запах гари.

— Тебе холодно? — спросил он.

— Нет, — я покачала головой, кутаясь в пиджак. — Мне... странно. Демьян, я чувствую тебя.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я чувствую, как бьется твое сердце. Я чувствую тепло в твоих пальцах, даже когда ты меня не касаешься. И я чувствую... голод.

Он внимательно посмотрел на меня, потом взял за подбородок и повернул мое лицо к уцелевшему зеркалу в прихожей.

— Посмотри на себя, Рина.

Я шагнула к зеркалу. Из стекла на меня смотрела девушка, которую я знала и не знала одновременно.

Мои глаза, раньше просто серые, теперь приобрели какой-то глубокий, стальной оттенок, в глубине которого иногда вспыхивали те же золотые искры, что и у Демьяна. Кожа, еще час назад бледная, прозрачная, с синими тенями под глазами, теперь светилась здоровьем, словно я вернулась с месячного отпуска на море. Никаких следов истощения. Никаких кровоподтеков.

Но самое главное было на виске.

Широкая, в палец толщиной, прядь волос стала абсолютно белой. Не седой, как у стариков, а белоснежной, как первый снег или как свет звезды. Она ярко контрастировала с моими темными волосами, начинаясь от самых корней и теряясь в длине.

— Это плата, — тихо сказал Демьян, встав у меня за спиной. Его отражение нависало над моим. — След того момента, когда ты перешагнула черту.

Я коснулась белой пряди. Волосы были мягкими, живыми.

— Я думала, я умру, — призналась я. — Когда я отдавала тебе время... это было похоже на падение в колодец. Я летела вниз, и дна не было. А потом... потом ты поймал меня.

— Я не мог позволить тебе упасть, — он наклонился и поцеловал меня в макушку, прямо туда, где начиналась белая прядь.

Его губы обожгли кожу. В ту же секунду я почувствовала резкий прилив эйфории. Мой таймер — нет, наш таймер — пульсировал в воздухе. Золотая восьмерка налилась светом.

— Что мы теперь такое? — спросила я отражение.

— Мы — ошибка системы, — жестко ответил Демьян. — Баг в коде мироздания. Доноры умирают. Вампиры живут за их счет. Так было всегда. Но ты... ты отдала добровольно. И я отказался забирать силой. Мы создали резонанс.

Он развернул меня к себе, прижав спиной к зеркалу. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как ткань пиджака трещит под его пальцами. Он едва сдерживал свою силу.

— Я чувствую, что могу свернуть эту башню в узел, Рина, — признался он шепотом, в котором сквозило опьянение властью. — Я чувствую каждый стальной трос в бетоне. Я чувствую, как окисляется металл в машинах внизу. Я чувствую время как физическую субстанцию. Я могу растянуть его, сжать, заморозить...

— Как с Волковым, — кивнула я. — Ты состарил его.

— Я забрал у него время, которое ему не принадлежало, — хищно улыбнулся Демьян. — Но знаешь, что самое главное?

— Что?

— Мне больше не нужно воровать его у тебя.

Он взял мою руку и положил ладонью на свою грудь, туда, где под рубашкой билось сердце.

— Слушай.

Тук-тук. Тук-тук. Ровный, мощный ритм.

— Раньше каждый удар стоил тебе минуты жизни, — сказал он. — Теперь — нет. Я больше не пуст. Мой "бак" не дырявый. Твоя энергия циркулирует во мне и возвращается к тебе. Мы — вечный двигатель, Рина. Пока мы вместе — мы бесконечны.

— А если... если мы расстанемся? — вопрос вырвался сам собой.

Лицо Демьяна мгновенно отвердело. Золото в глазах потемнело, превращаясь в расплавленную медь.

— Этого не будет.

— Но если...

— Физически? — он сжал мою талию так, что мне стало трудно дышать. — Если ты отойдешь от меня на километр? Связь растянется, но не порвется. Мы будем чувствовать друг друга. Но если связь разорвать насильно...

Он не договорил, но я поняла. Если разорвать сообщающиеся сосуды, жидкость вытечет. Мы оба погибнем. Мгновенно. Мы стали сиамскими близнецами на метафизическом уровне.

— Значит, я теперь твоя пленница навсегда? — горько усмехнулась я, хотя страха больше не было.

— Нет, — он покачала головой. — Ты не пленница. Ты — совладелица. Посмотри туда.

Он указал на разбитое окно, за которым расстилалась ночная Москва.

— Идем.

Он взял меня за руку и повел к провалу в стене. Ветер ударил в лицо, ледяной и отрезвляющий, но Демьян даже не поморщился. Он подошел к самому краю. 95-й этаж. Бездна под ногами.

— Посмотри на них, — сказал он, обводя рукой город. — Миллионы огоньков. Миллионы таймеров. Красные, оранжевые, желтые. Ты все еще видишь их?

Я посмотрела вниз. Да, я видела.

Над машинами, над редкими пешеходами внизу, над спящими домами — везде висело марево цифр. Чьи-то дни, чьи-то годы. Кто-то должен был умереть завтра. Кто-то через сорок лет. Раньше это зрелище давило на меня, вызывало жалость и ужас.

Теперь я смотрела на это сверху вниз. С высоты бога.

— Вижу, — ответила я. — Но они... тусклые.

— Потому что их время конечно, — сказал Демьян. — А наше — нет. Волков хотел власти. Он хотел бессмертия. Он думал, что знает правила игры. Он собирал знания по крупицам, чертил пентаграммы, искал артефакты. А мы просто взяли и переписали сценарий.

Он обнял меня сзади, положив подбородок мне на плечо. Мы стояли на краю пропасти, два существа, выпавших из потока времени.

— Волков сейчас зализывает раны, — продолжил Демьян, и его голос стал жестким, как бетон. — Он потерял десять лет жизни за секунду. Его таймер сейчас показывает меньше, чем он рассчитывал. Он в панике. И он совершит ошибку.

— Он знает, кто я, — напомнила я. — Он придет за мной снова.

— Пусть попробует, — Демьян разжал ладонь и направил ее на осколок стекла, лежащий на полу у наших ног. — Смотри.

Он не произнес ни слова. Он просто захотел.

Осколок дрогнул. А потом случилось невозможное. Время для этого куска материи пошло вспять.

Я увидела, как стеклянная крошка срывается с пола, взлетая в воздух. Крупные осколки, застрявшие в стенах, вырывались и летели к оконному проему. Это было похоже на видеозапись взрыва, пущенную в обратном направлении.

Сотни, тысячи осколков закружились в вихре перед нами. Со звоном, похожим на музыку ледяных колокольчиков, они вставали на свои места. Трещины срастались, исчезая без следа. Пулевые отверстия затягивались.

Через десять секунд перед нами снова была идеальная, монолитная стена из бронированного стекла. Ветер стих. Шум города был отрезан.

Я стояла, ошеломленная.

— Энтропия наоборот, — выдохнула я. — Ты восстановил порядок из хаоса.

— Это отнимает силы, — признался Демьян. Я почувствовала, как он тяжелее оперся на меня. — Но...

В этот момент я почувствовала это снова. Отток.

Но не тот болезненный, убивающий отток, что был раньше. Это было похоже на то, как вода переливается из одного стакана в другой. Он потратил силы на восстановление окна — и мой "резервуар" тут же, автоматически, восполнил его потерю. Я не почувствовала слабости. Я просто почувствовала движение энергии внутри нас.

Наши таймеры над головами синхронно вспыхнули ярче, подтверждая баланс.

∞: ∞

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он, разворачивая меня к себе. — Пока ты полна сил — я всемогущ. А пока я силен — тебе ничто не угрожает. Я защищу тебя от всего мира, Рина. Я сожгу этот город дотла, если кто-то посмеет коснуться тебя. Но и ты... ты не можешь меня оставить. Никогда.

В его глазах я видела свое отражение. И в этом отражении я видела не жертву. Я видела королеву, стоящую рядом с королем на пепелище старого мира.

Я вспомнила свою жизнь "до". Скучную, серую, наполненную страхом перед чужой смертью. Я была наблюдателем. Призраком на чужом празднике жизни.

Теперь я была самой жизнью.

— Я никуда не уйду, Демьян, — тихо сказала я.

Это не было признанием в любви в обычном смысле. Это была констатация факта. Присяга. Мы были спаяны, сварены, сплавлены.

Он наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от прежних. В нем не было отчаяния умирающего. В нем была уверенность властелина. Его губы были требовательными, жесткими, но за этой жесткостью скрывалась такая глубина привязанности, от которой у меня подкосились ноги.

Я ответила ему. Я обняла его за шею, запустив пальцы в его волосы, чувствуя, как искра проскакивает между нашими телами, заставляя воздух вокруг вибрировать.

Мы стояли в центре разрушенного пентхауса, два монстра, создавших друг друга.

— Нам нужно убрать здесь, — прошептала я, когда мы наконец оторвались друг от друга.

— Клининговая служба приедет утром, — отмахнулся Демьян. — Сейчас есть дела поважнее.

Он достал из кармана уцелевший телефон. Экран был треснут, но работал.

— Лев? — спросил он в трубку. — Как доехали? Хорошо. Передай хирургам, что если они облажаются, их таймеры обнулятся раньше, чем они успеют снять перчатки. Да. И еще...

Он посмотрел на меня.

— Подготовь документы. Рина больше не гость. Она совладелица. Половина моих активов переписывается на нее.

Я округлила глаза.

— Демьян...

Он прикрыл микрофон ладонью.

— Молчи. Это не обсуждается. Если мы одно целое, то во всем.

— И активируй протокол "Цитадель", — продолжил он в трубку. — Волков сейчас слаб. Его люди деморализованы. Они видели, на что я способен. Найди мне его нору. Я хочу знать, где он прячется, через час.

Он сбросил вызов и бросил телефон на диван.

— Ты собираешься добить его? — спросил я.

— Нет, — Демьян подошел к бару, достал уцелевшую бутылку виски и два стакана. — Смерть для него сейчас — слишком простой выход. Он потерял десять лет. Он старик в теле мужчины средних лет. Он чувствует дыхание смерти. Пусть помучается. Пусть посмотрит, как мы забираем у него всё. Каждый контракт, каждое здание, каждого человека.

Он налил виски и протянул мне стакан. Жидкость плескалась, янтарная и густая.

— За равновесие, — произнес он тост.

Я взяла стакан. Стекло было холодным, но моя рука была горячей.

— За равновесие, — повторила я.

Мы выпили. Виски обожгло горло, но это было приятное тепло.

Я подошла к восстановленному окну. Москва лежала внизу, огромная, хищная, светящаяся. Где-то там, в лабиринте улиц, прятался Виктор Волков, глядя на свои черные, тающие цифры. Где-то там люди спешили жить, боясь не успеть.

А мы стояли выше всего этого.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле. Белая прядь сияла как метка. Клеймо. Корона.

Я больше не боялась видеть таймеры. Потому что теперь я знала: время — это не приговор. Это ресурс. И теперь этот ресурс принадлежал нам.

Демьян подошел сзади, его рука легла мне на талию, пальцы накрыли мой живот.

— Все только начинается, Рина, — прошептал он мне на ухо. — Москва принадлежит нам. Пока тикают наши часы.

Я улыбнулась отражению. Золотая восьмерка над моей головой пульсировала в такт с его восьмеркой.

— А они будут тикать вечно, — ответила я.

И впервые в жизни я знала, что это правда.