Что такое бессмертие?
Я редко задавала себе этот вопрос. Наивно считала, что это вечный праздник. Жизнь без страха.
Но если спросите меня сейчас, я отвечу без заминки:
Бессмертие — это цена спасения родных.
Это когда теряешь, едва успела обрести.
Когда навсегда забываешь лицо того, кто стал дороже всех.
А что такое бессмертие для дракона?
Я узнала ответ и на этот вопрос.
Я впервые внимательно разглядываю мужчину. Волосы темные, но не черные, глаза то ли карие, то ли зеленые, опушенные густыми ресницами, нос с небольшой горбинкой, четко очерченные, жесткие на вид губы. Волосы длинной в пару сантиметров в легком беспорядке, но не в том, которого часами добиваются, крутясь перед зеркалом — его пряди торчат в разные стороны, будто владелец вообще не заморачивается даже с их расчесыванием. Из одежды такая же как на мне льняная рубашка и простые штаны. Да и логично, что одежду мне он предложил свою. Но вот в отличии от моей, которая одевалась через голову и не имела фурнитуры, его могла похвастаться наличием витых шнурков, которые должны были стягивать горловину до середины грудной клетки, но справлялись с задачей неохотно — нити лениво провисали, обнажая мощную загорелую грудь. Длинные свободные рукава перехвачены манжетами, которые, в отличии от шнурков, не отлынивали от прямых обязанностей и плотно обхватывали запястья. За годы в заточении я научилась разбираться в людях, и образ этого человека… положителен. Мужчина ухожен, но не самовлюблен. Спокоен, уравновешен и последователен. Не требует ответов, хотя задает вопросы. Относится к моему молчанию как к чему-то не стоящему внимания. Будто ответы и не важны, хотя в его глазах противоречиво светится искреннее и неприкрытое любопытство.
— Кто вы? — задаю снова тот же вопрос.
Отвечать Ринар не торопится, но и поза его становится менее расслабленной — рука, подпиравшая висок падает на столешницу, длинные сильные пальцы коротко тарабанят по дереву.
— Давай так, — решает он после недолгих раздумий, — один вопрос, один ответ. По очереди.
— Соглас… сен, — запинаюсь в конце. Непривычно говорить о себе в мужском контексте, но беседа еще не зашла так далеко, чтобы признаваться в том, что я девушка. Да и девушка ли? Стану когда-нибудь самой собой? — но с одним условием.
Темная бровь вопросительно приподнимается, и я поясняю:
— Мы можем воздержаться от ответов.
— Тогда игра теряет смысл.
Наверное он имеет в виду игру «вопрос-ответ», но у меня ощущение, будто игрой он воспринимает все происходящее с того самого момента, как нашел меня. И играет только пока ему интересно. Я пока не готова узнать, что будет, когда ему наскучит допрос, и иду навстречу, предлагая:
— Если не отвечаем, исполняем одно желание.
— И что же мне пожелать? — задумывается Ринар, и я не могу понять, серьезно он спрашивает или подшучивает.
— Я могу убираться. Или готовить, — никогда еще не чувствовала себя такой бесполезной. Сложно представить, что сильному мужчине может предложить недокормленный недомаг. Мои торги неуклюжие, как первые шаги ребенка, но поразить мужчину мне нечем как в прямом, так и в переносном смысле, и я закусываю губу в ожидании реакции. Победа или поражение?
— Идет, — Ринар приподнимает уголок губ в улыбки, а я украдкой выдыхаю с облегчением. — Кто начнет?
— Вы уже начали, — откуда только смелость взяла? Легкомысленное настроение Ринара передалось и мне? Хотя вот это как раз объяснимо, я невольно отзеркаливаю его поведение точно так же, как отзеркаливала напор и грубость смотрительниц в Кэн-дао. Кто с мечом придет, тот от меча и погибнет? Мой случай. Не помню за собой такого до плена, но приятно узнавать новую себя за пределами клетки.
— С тобой надо быть начеку, — ухмыляется. — Спрашивай.
— Кто вы?
— Маг.
— Очень обтекаемо, — хмурюсь недовольно.
Улыбка Ринара становится чуть шире.
— Ладно. Ваша очередь, — отмахиваюсь от его насмешки.
— Перестань мне выкать.
— Это вопрос?
— Нет, — улыбается еще веселее. — А вот твой был точно вопрос.
— Это не честно!
— То есть хитрить можно только тебе?
— Вопрос!
Глядя на обескураженное лицо Ринара не сдерживаю победного смешка, но тут же вижу на дне теплой зелени его глаз промелькнувшее удовлетворение. Становится вдруг неловко, и я отворачиваюсь, не зная за что зацепиться взглядом.
— Чай будешь? — спокойный вопрос разбивает неловкое молчание.
— Да, пожалуйста, — отвечаю с благодарностью.
— Так кто ты? — спрашивает, доставая из шкафа у стены прозрачные широкие стаканы и горячий уже чайник. Наблюдаю, как мужчина разливает кипяток по чашкам. У него что же, прямо в шкафу какой-то кипятильник? Или снова магия?
— Человек, — не удерживаюсь от улыбки, наслаждаясь поплывшим по комнате терпким запахом незнакомых мне листьев.
— Засчитано, — бросает на меня короткий насмешливый взгляд и продолжает разливать чай. — Если бы не уши, решил бы что эльф.
— Эльф? — переспрашиваю удивленно и задумываюсь на короткий миг о том, что наверное эльфы, как и маги, существуют сразу в нескольких мирах.
— Ты парень, но фигура, голос и лицо как у девушки.
Мысли об эльфах вылетают из головы под натиском внимательного взгляда.
Раскинув руки и ноги лежу на голом полу. Холод от камня пробирает до самых костей.
Напрягаю зрение в безуспешной попытке определить цвет потолка. Затем в тысячный раз пересчитываю пересекающие его трещины. Одна. Вторая. Третья… На семьдесят восьмой трещины заканчиваются.
Устав лежать, медленно встаю и неторопливо подхожу к стене напротив ржавой, но крепкой двери. Потираю обвившее мою шею тонкое металлическое кольцо и растягиваю потрескавшиеся губы в улыбке. Приподнимаюсь на цыпочки, тянусь изо всех сил, пытаясь заглянуть в крошечное круглое отверстие диаметром не больше сантиметра — единственное «окно», через которое освещается каменный мешок, в котором я отбываю наказание. Прижимаюсь к стене лицом, вглядываясь в бескрайний сизый горизонт.
Северное море.
Пенные шапки венчают вершины хмурых волн, а над ледяной водой кружат десятки огромных птиц. Если присмотреться, то можно увидеть блеск плотной чешуи вместо перьев. Одна тварь складывает крылья и камнем падает, врезается в воду, исчезая из вида, чтобы через несколько минут вынырнуть, но уже с рыбиной в зубастом клюве. Не птицы — хищники.
От созерцания охоты меня отвлекает лязг засова. Отскакиваю от стены, падаю на тюфяк в углу и настороженно наблюдаю за медленно открывающейся створкой. С трудом удерживаю привитый в заточении рефлекс — зарыться лицом в колени. Не дождутся. Не сейчас.
В полном молчании морщинистая, едва переставляющая ноги старуха меняет отхожее ведро на относительно чистое и ставит рядом с ним миску с едой — какая-то серая каша и почти утонувший в ней кусок хлеба. Рядом шлепается кожаная фляга с водой.
— Жри, — бурчит на прощанье.
— Пошла на хер, — огрызаюсь.
В далеком, почти забытом прошлом мама учила меня уважать старость. Но жизненный опыт подсказал мне, что нечего в ней уважать. Что милая с виду старушка вполне может оказаться злобной тварью, жаждущей человеческих страданий.
Пинком ноги старуха отправляет миску с едой в короткий полет. Та ударяется о стену, выплескивая содержимое. Отвратительная на вид, но так мне необходимая пища. Язык мой — враг мой. Нужно было промолчать.
Хлопок двери, скрежет засова и удаляющееся шарканье шагов.
Подползаю к размазанной по грязной стене еде. Если бы угол не был отхожим, я бы слизала все со стен и пола, но я пока что не настолько обезумела. Какое-то время гипнотизирую превратившееся в помои остатки еды, но не удерживаюсь и трясущимися руками поднимаю чудом удержавшийся на краю железной тарелке кусок хлеба. Неестественно худые пальцы напоминают в темноте обтянутую кожей ладонь скелета. Сдохнуть бы уже и не мучаться. Но мама с папой разочаровались бы.
Проглотив размякший кусок и запив его мерзкой по вкусу водой, снова подхожу в стене и приподнимаюсь, прилипая глазом к крошечной дырочке.
Море.
Наверно, если бы не оно, я бы сошла с ума.
И пусть цвет воды не тот — в моем прошлом море сверкало лазурью. И в небе белели чайки вместо зубастых мутантов. А еще в том, в другом, таком дружелюбном ко мне мире, над головой летали самолеты. Там, где я сейчас, самолеты не летают. А я всегда мечтала оказаться высоко-высоко в небе, увидеть облака с той, другой стороны. Я бы выбрала такое место, чтобы крылья не заслоняли обзор, чтобы ничто не мешало любоваться бесконечной бело-голубой ватой под железным брюхом. Но мы с родителями никогда никуда не ездили, и тем более не летали. Зачем, если и без того жили на курорте?
А потом что-то случилось. Помню лишь, как оказалась посреди незнакомого леса, трясущаяся от пережитого, будто произошло нечто ужасное. Что-то такое, что моя память отказалась в себя вбирать. Я не знаю, что тогда произошло, но… боже, я была просто идиоткой. Если бы я могла переместиться в прошлое и встретиться с той собой, я бы отхлестала себя по щекам. Что бы не случилось тогда, что бы не заставило меня бежать, я уверена, оно не идет ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось пережить после.
— На выход, — просыпаться от гавканья смотрительницы то еще удовольствие. Но последние годы просыпаться в принципе «то еще удовольствие».
Я сонно потираю глаза с припухшими веками и с губ срывается болезненное шипение.
Несколько дней назад у меня созрел план побега. Пришлось остричь ресницы, брови и волосы, но я бы и ногой пожертвовала, если бы это помогло мне избежать аукциона и обрести свободу. Свободу мне безногой не дадут, выбросят в море на корм хищным птицам, а вот с временно изуродованным лицом был шанс дотянуть до смены запирающего магию ошейника. Если моя магия вообще существует. Если оковы сменят. Если мое уродство помешает выставить меня на продажу. Слишком много «если». Утешает только то, что там, где я сейчас нахожусь, с провалом в памяти и только лишь с догадками о прошлых событиях, по-другому и быть не может.
Воспоминания о мире, который стал моей тюрьмой, начинаются с осеннего леса в центре острова. Вот я стою среди голых деревьев в одной пижаме, трясусь то ли от холода, то ли от того, что скрыла от меня моя память, и зову на помощь. Заткнуть бы себе прошлой рот, да нельзя. И на зов отзывается несколько проходивших мимо мужчин, которые сначала дали мне приют, не требуя взамен оплаты, а затем продали старухам на грязном, кишащем отбросами общества, рынке.
— Живее, — вырывает меня из воспоминаний резкий окрик смотрительницы, и в воздух взвивается плеть. Сначала я слышу свист, а затем самый кончик жалит плечо. Вот гадина.
Стискиваю зубы и бреду к выходу, игнорируя жжение в руке. Прохожу мимо старухи. Она меня не боится, знает, что с ошейником я не смогу даже коснуться ее.
— Шевелись, — тычок рукояткой кнута между лопаток, и мои ноги заплетаются. С трудом сохраняю равновесие. Осталось потерпеть совсем немного.
Если я считала правильно, то примерно в это время почти два года назад меня доставили в заброшенный монастырь на острове. Почти два года. Я продержалась почти два года.
Я смогла, а Сая нет. От воспоминаний о подруге внутри что-то тоскливо сжимается. Именно от нее я узнала о том, что больше не на Земле, она обучила меня местному языку, она — дочь артефактора — просветила меня о сроке годности таких вот ошейников. И она та, которая не успела освободиться. Ее выкупили не на аукционе, за ней просто пришли и забрали. Такое случалось, если кто-то знал девушку, хотел обладать ею, но не мог. Сдать в рабство, а затем выкупить — подло, но действенно. Но самое мерзкое в этом мире — законно! Не красть людей, слава богу нет, но вот похитить тайком с целью превратить свободного в раба — вот так можно, хотя и встречается не часто.
Но сейчас будто во сне я иду туда, где у меня будет шанс на побег. Один единственный шанс при смене ошейника. Сая отдала мне крошечный камень, который я хранила за щекой, выплевывая и перепрятывая лишь во время сна, чтобы не проглотить ненароком. Это нужно сделать только когда пойму, что меня погружают в сон для смены ошейника. Потому что старухи не дуры, механизм смены сдерживающего силу артефакта отлажен, и никто не снимет ошейник с бодрствующего мага. Бодрствующего и злого как черт мага. Сая обещала, что я не усну, а мне больше некому и не во что было верить. Так что буду верить ей.
— Куда вы меня ведет? — спрашиваю без особого интереса даже не ожидая ответа. И тем удивительнее оказалось его услышать.
— Скоро увидишь. Думаешь мы не знаем о твоих планах? — старуха хрипло смеется. В волнении провожу языком по потрескавшимся губам, пытаясь подавить волну паники. Неужели им и правда что-то известно? Догадались? Обрить себя накануне аукциона, не самый гениальный план, нон как много им известно? Знают ли об артефакте? — Такую страшилу как ты никто не купит даже на кухню, но если немного тебя исправить…
— Ты о чем? — оборачиваюсь, теряя даже видимость покорности, но тут же получаю очередной тычок в спину.
— Увидишь, — стерва смеется, довольная тем, что удалось меня напугать. — Лысая ты слишком уродлива для девушки, но слава пресветлой, в мире полно извращенцев готовых щедро заплатить за мальчишку с твоей мордашкой.
От услышанного сердце замирает, в ушах нарастает гул от подкравшейся слишком близко паники. Машинально переставляю ноги, пытаясь в короткий срок придумать какой-нибудь выход. Хочется зажмуриться, а потом открыть глаза и оказаться… да хоть бы и в том мешке с видом на море! Там у меня еще была надежда. А сейчас на меня обрушилось понимание, что я ничем не лучше сотен тех, кто пытался бежать до меня. И ни у кого еще не получилось. Ни у кого! Старухи и это место не оставляют даже крохотного шанса. Боже, как же я их ненавижу. Той самой жгучей ненавистью, что словно сжигает внутренности, порождает адские картинки мести в воспаленном сознании. Сплясать на их обожжённых костях лишь малая часть того, что я хочу сделать с их дряблыми телами. Хочу дотянуться до их прогнивших душ, впиться когтями и ощутить агонию кончиками пальцев, ладонями, погрузить в эту мерзость руки. От отвращения к самой себе замутило, но мои гнев и ненависть — единственное, что не дает сойти с ума. И я лелею эти чувства, добавляла им красок — багровых, черных, алых. Что угодно, лишь бы удержаться на краю безумия.
— … вы как всегда правы, но я бы не рисковала… — обрывок фразы тараном пробивает тугой комок мыслей и я прислушиваюсь, замирая у двери, к которой меня привели.
Рукоять плети тычком впивается под ребра, и я отскакиваю в сторону, освобождая дорогу старухе. Та распахивает дверь и жестом велит мне входить.
Сквозь узкие мутные стекла и без того скудное солнце не проникает в тесное помещение и пространство освещается лишь тусклыми магическими лампами. Вдоль стен стоят открытые шкафы с уставленными склянками полками, а в самом центре комнаты стоит железный странный стол. Около него стоят две смотрительницы, но я не отвожу взгляда от слишком высокого стола, не понимая, чем именно он так привлекает мое внимание. И не сразу понимаю, что жути нагоняют свисающие с него кожаные ремни. Это не стол.
— Доставила нам проблем, — ворчит та, что стоит ближе ко мне. — Двигай сюда. Или приглашение ждешь?
— Ага. С вензельками и золотым теснением, — огрызаюсь, оглядываясь в поисках оружия, потому что лечь сюда, позволить связать себя — это добровольно согласиться на пытку.
Между лопаток привычно упирается острая рукоять хлыста. Поморщившись, все же делаю шаг вперед.
— Ложись.
— А если нет?
— Пожалеешь. И все равно ляжешь.
Я пристально вглядываюсь в холодные, бледно-голубые глаза облаченной в мешок, который они гордо называют платьем, гадины. Скрипнув зубами, признаю, что своего они добьются в любом случае, а мне лучше поберечь силы для решающей битвы. Нетвердой походкой подхожу к кушетке, сажусь. Кровь набатом колотиться в ушах, ладони покрываются липким потом, спертый воздух ледяным комком застревает в груди, но я заставляю себя откинуться на спину. Острые от худобы лопатки ломит от соприкосновения с холодной и твердой поверхностью, но неудобство позволяет не поддаться страху.
Это место научило меня одному — иногда нужно проиграть.
Первая сказка на ночь
Сон
— Пап, ну ласскажи! — требует маленькая Киа, нетвердо подходя к высокой постели и с трудом взбираясь сначала на нее, а потом и на мой живот.
— А ты не слишком маленькая для таких история? — спрашиваю, проходясь пальцами по хрупким ребрышкам дочери, отчего ее звонкий смех едва не оглушает.
— Неть! — уверенно взвизгивает Киа, хватая меня за ладони, — хотю все знать!
— Ну неть, так неть, — соглашаюсь покладисто. — Тогда слушай.
Конечно же, я не собирался рассказывать историю обретения чародеями второй ипостаси во всей ее кровожадности и жестокости, но кое-что рассказать я могу. И начинаю издалека.
— Жили-были маги. Чародеи.
— Как мама?
— И как мама, и как папа, и как ты.
— И как Мина с Кайдом?
— И как Мина с Кайдом, — отвечаю с улыбкой. Киа задумывается на какое-то время, а затем снова тормошит меня.
— Ну так сто там дальше?
— А дальше на них напали злобные чудовища, — делаю зверскую рожу и, растопырив пальцы на манер когтей, «нападаю» на визжащего и уползающего от меня ребенка. Хватаю ее за лодыжку и подтаскиваю к себе, отчего малышка хохочет еще громче.
А я, как обычно во время вечерних сказок, заново проживаю все те события. После инициации Киа сама узнает всю правду, вспомнит свое прошлое, и мне совсем не обязательно рассказывать ей, смягчая острые углы. Но я не променял бы эти минуты с ней ни на что.
Киа пока далека от этого, но у меня озноб по коже от всплывающих в памяти видений.
Разверзшаяся дыра в небе, хлынувшие из нее кровожадные, не знающие милосердия хищники, а на земле гибнувшие, не ожидавшие нападения, да и не умевшие еще воевать чародеи. Тогда мы ничего не знали о перерождении, и каждая смерть непривыкших к потерям воспринималась слишком болезненно. А еще мы не знали битв. Нам пришлось измениться, и изменение внутренней сути далось чародеям очень непросто. За короткий срок немногочисленные выжившие стремительно становились воинами, хотя до того были ученными, создателями.
Напавшие на нас крылатые ящеры не знали сострадания, не разделяли нас на воинов, женщин и детей, они жили инстинктом, который твердил им уничтожать и завоевывать. Стихийной магии чародеев оказалась недостаточно для противостояния пропитанным магией, облаченных в броню чудовищ, и тогда мы сами стали завоевателями. Перед тупыми хищниками у нас было одно единственное преимущество — мы обладали разумом. Найти способ слияния двух магических существ непросто, но когда дело касается выживания — необходимо.
Не знаю ни одного чародея, который гордился бы той победой. Мы присвоили себе тела монстров, забрали стольких, скольких смогли. Сами превратились в чудовищ. Имея с момента обретения второй ипостаси преимущество, мы нападали на них раз за разом в надежде, что они отступят, но хищники не ведали страха, ими двигал лишь обостренный инстинкт завоевания и разрушения, присвоения себе чужого. Мироздание столкнуло тех, кто лишь создавал с теми, кто мог только разрушать, и на пепелище обоих миров родились мы.
Драконов оказалось больше, мы надеялись приручить оставшихся зверей, но обуздать их потребность разрушать не получилось ни у нас, ни у зверей. Уже позже, когда мы научились пользоваться не только телами драконов, но и их магией, мы увидели принесенные ими разрушения, погибшие, раздавленные их грубой мощью миры и планеты. Чародеи бесконечно ценят все живое, но мы ученые, мы не прячемся от правды и не ищем несуществующих компромиссов, и потому было принято решение. Мы закрыли брешь в пространстве и запечатали наш мир от вторжений, скрыли от всех не только существование чародеев, но и монстров, которыми можем становиться. И тогда же мы сделали нечто такое, чем нельзя гордиться. Приняли единственно правильное решение, за которое заплатили высокую цену.
Я рассказываю эту историю Кие, заменяя слова «присвоили», «завоевали» и «поработили» обманчивым «подружились».
Киа лежит на моем плече, задрав личико и внимательно слушая.
— И потом, когда снова наступил мир — понижаю голос, — папа нашел твою маму.
Соня входит именно в этот момент, и я понимаю, что она слушала, но не хотела мешать. Останавливается на пороге широкой арки входа, складывает руки на груди и улыбается, глядя на нас. Она все такая же, как и десятки лет назад, когда заставила меня вынырнуть из сна, в котором я увяз по самые уши.
Глядя на Соню и чувствуя как вся моя сущность тянется к ней, я бы прошел через любой ад снова, лишь бы не терять то хрупкое, что звенит между нами. Ведь именно драконья ипостась дает чародеям возможность любить с такой силой. Эта парность, идеальное совпадение сущностей, досталась нам вместе с телами монстров.
Киваю на пустующую часть постели, и Соня медленно подходит, осторожно присаживается, а потом и ложиться рядом, пристраивает голову на моем плече. От каждого ее движения замирает сердце, и я чувствую себя животным, до которого снизошел хозяин. Просыпается желание просто от того, что она рядом, что ее тело едва соприкасается с моим, а волосы щекочут щеку. Прижимаюсь губами к черному шелку, вдыхаю запах пары полной грудью. С того, самого первого дня нашего узнавания друг друга мы менялись много раз. Изменялись наши тела, наши мысли и привычки. Мы так и не нашли то место, откуда исходит связь между парами, но все мои радары настроены лишь на нее одну, и я узнал бы ее, будь она в маске.
— Ну сто там дальше? — выдергивает меня Киа из размышлений.
— А дальше родилась ты, — пытаюсь свернуть сказку, чтобы отправить малышку спать и остаться наедине с ее мамой.
— Неть, — упрямо отвечает, — там есё сто-то. Сто-то вазное!
— Тебе пора спать, милая — мягко говорит Соня и встает, лишая меня своего тепла и оставляя чувство протеста. — Идем, я отведу тебя в твою комнату и почитаю что-нибудь из подаренного Миной.
— Из длугого мила?! — спрашивает восторженно, забывая о привычных драконах и чародеях.
— Как тебе «спящая красавица»? — Соня обхватывает ладошку дочери и тянет ее из комнаты, — Почитаем ее?
— Люблю спясюю класавицу, — кивает серьезно, шлепая босыми ступнями по застеленному коврами полу, — я бы тозе хотела плинца.
Их голоса становятся все тише, пока не затихают вовсе, а я откидываюсь на подушки и невидяще смотрю в потолок. В то время все чародеи обрели свои пары. Все, кроме одного.
Когда меня намертво приковывают к столу ремнями, сосредотачиваюсь на собственном размеренном дыхании, не давая зародиться панике. И хотя в ушах шумит перекачиваемая по венам кровь, я заставляю себя прислушиваться к разговорам.
— Нужно ее усыпить.
— Жаль. Слишком много хлопот нам доставила.
Открыв зажмуренные глаза, стараюсь дышать ровно, но грудь все равно ходит ходуном. Вытерпеть еще немного боли? Да запросто, если она обещает свободу.
В поле зрения появляется ухмыляющаяся смотрительница, в одной ее руке темный пузырек усыпляющей настойки, во второй еще незнакомый мне шприц. Игла — тонкая и длинная — повергла бы в ужас, но мысль о призрачной свободе помогает балансировать на грани.
— Наше последнее наказание ты запомнишь надолго.
— Не переживай, — мой голос звучит напряженно, но промолчать было выше моих сил, — я тщательно запоминаю каждое. И за каждое вы передо мной ответите.
— Если бы хоть одно обещание таких же как ты было выполнено, я бы тут не стояла.
— Так и будешь трепаться? — у меня даже получилось сказать это с насмешкой, что привело смотрительницу в бешенство. О, это сладкое чувство. За него придется заплатить, но это того стоит!
Отвесив мне увесистую оплеуху гадина надавливает пальцами на щеки, раздвигая мои зло сжатые губы и вливая в рот горькую настойку. Камень из-за щеки легко соскальзывает по горлу, и мне не удается сдержать победной улыбки.
— Чокнутая, — рявкает старуха и щеку обжигает еще одна пощечина.
Не сдерживаю смеха, но тут же стараюсь взять себя в руки, потому что знаю уже — сонная дрянь действует слишком быстро. Расслабляюсь, пытаясь вернуть пульс в норму, пытаюсь как можно сильнее обмякнуть на кушетке, хотя от внутреннего напряжения деревенеет тело.
Едва сдерживаю ликование, когда сухие руки нащупывают застежку на ошейнике и стягивают метал, который едва ли не сросся с моей кожей. Я не умею пользоваться магией, но изо всех сил пытаюсь нащупать то, что помогло мне в прошлый раз переместиться из одного мира в другой.
Слишком занятая попытками обнаружить что-то, в существовании чего совсем не уверена, я вздрагиваю, когда длинная игла вонзается в грудь.
— Она не спит?
Щеку обжигает пощечина, моя голова безвольно скатывается на бок.
— Должна спать.
Я чувствую тот момент, когда жидкость покидает шприц. От места укола волнами расходится обжигающе холодная боль, будто вместо крови жидкий азот. Я больше не ищу магию. Боясь выдать себя я занята попытками контролировать стремительно нарастающую и разрастающуюся по всему телу боль, но спустя какие-то жалкие секунды не могу сдержать мычание, стон, а затем срываю горло в крике. Я надежно прикованная ремнями, но мысленно мечусь в этой ловушке, скребу ногтями по кушетке и до хруста натягиваю ремни в попытках сбежать от охватившей все тело агонии. Время растягивается в бесконечность, и уже не остается сил на вопли и сопротивление. Меня трясет так, что скрепят ножки стола по каменному полу и ремни впиваются в тело. Руки одной из старух прижимают мою мечущуюся из стороны в сторону голову к столу, а я стискиваю зубы, радуясь тому, что проглоченный артефакт не дает мне скатиться в блаженный обморок, потому что я намерена бороться до самого конца, что бы не ждало меня дальше. Не помню, когда мои глаза распахнулись, но ловлю себя на том, что не свожу взгляда с серого потолка, цепляясь за найденную на нем трещину как за соломинку в бушующем море боли и панического хаоса.
Рядом о чем-то переругиваются старухи, но мне нет до них дела, я снова занята тем, что ищу в себе спасение. Это должно сработать. Один раз уже сработало. Только бы успеть.
— …не переживет… — как сквозь плотную вату сухая констатация факта скрипучим голосом.
«Переживу!» — хочется заорать им в лицо, — «всех вас переживу! Станцую на ваших могилах!»
Потерпеть еще немного!
Но рядом слышится тонкий металлический звон ошейника.
Срываюсь в рыдания, понимая, что свобода ускользает, что я не могу, просто не могу нащупать внутри себя ничего! Там пусто! Пусто!
В глазах резко темнеет.
Ремни исчезают.
Голова ударяется о нечто твердое.
В спину вонзаются острые камни, и я выгибаюсь в попытке уменьшить давление на их вершины.
Рядом раздается потрясенный вопль, и пока я прихожу в себя, медленно перекатываюсь на живот и приподнимаюсь на дрожащих руках, слышу выдох справа от себя?
— Невозможно…
От ненавистного голоса хочется заорать, но останавливает боль в сорванным горлом.
Почему?! Почему она тут?!
Напрягаю зрение, нахожу взглядом ошеломленное лицо старухи, которая еще минуту назад упивалась моей болью. А потом взгляд скользит в сторону и я замечаю детали. Пещера? Слишком темная ночь, не разобрать. С трудом поднимаюсь на ноги, не желая оставаться беспомощной, медленно оглядываюсь, двигая лишь глазами, не решаясь даже лицо от гадины отвернуть. Справа и слева стены. Прямо — обрыв. Между мной и краем стоит старуха.
Не думая. Действуя будто на одних инстинктах, подаюсь вперед и толкаю. Сил практически не осталось, но меня подпитывает ненависть, и дикое, невозможное желание жить. По инерции едва не срываюсь за старухой, но каким-то чудом в последний миг ловлю равновесие, удерживаюсь на самом крае.
Тишину разрезает душераздирающий вопль, затем короткий всплеск воды, и снова вокруг меня воцаряется безмятежная ночь. Замираю, прислушиваясь. Слух привыкает к новым звукам: еле слышные волны, шелест деревьев. Я дома? Пожалуйста, пусть я окажусь дома.
Ложусь на живот и подползаю к краю, аккуратно заглядывая в темноту, но не могу разглядеть дно пропасти. Откатившись от края, снова встаю, пошатываясь. Слишком темно. Необходимо дождаться рассвета.
Сажусь, прислонившись спиной к гладкому и почему-то теплому камню. Горячий источник?
Боже, да хоть вулкан, плевать.
Я свободна?
Свободна?
Тело охватывает дрожь. Сначала мелкая, затем ее догоняет крупная. А может я все же тронулась умом?
Вполне себе жизнеспособная версия. Но если бы мое сознание решило закинуть меня в выдуманный мир, вряд ли он выглядел бы пещерой, отапливаемой вулканом. Было бы это фантазией, я бы оказалась дома, в своей комнате. Проснулась бы и поняла, что все это просто кошмар. Боже, как же я хочу домой!
Мысли скачут с одного на другое, с важных вещей на полную чушь, и не сразу у меня получается нащупать главный вопрос, а почему, собственно, я тут? Я же желала чего-то безопасного, а назвать пещеру с обрывом безопасным местом язык не поворачивается. Так почему не дом? Как вообще работает моя магия?
Задумчиво закусив губу и поморщившись, обнаружив на ней свежие ранки, расчищаю от мелких камней небольшой пятачок у теплой стены. Не найдя, чем смягчить скромное ложе, аккуратно укладываюсь. Тепло от словно живой стены распространяется и на пол, так что, если не обращать внимание на жесткость, мне давно уже не было так комфортно.
Улыбаюсь в темноту. Где бы я ни оказалась, вымотанная до предела, с саднящим горлом и прокатывающейся по телу дрожью, тем не менее я ощущаю себя... в безопасности. Обманчивое чувство, которое привело меня к рабству, и которое я так долго не могла себе позволить. Но именно сейчас не получается от него отмахнуться несмотря на все установки. Просто нет сил. Артефакт еще действует? Мне бы только поспать немного, а потом я снова возьму себя в руки, перестану глупо улыбаться и попробую переместиться домой.
На этой мысли я и проваливаюсь в сон. Или теряю сознания?
С трудом открываю глаза, щурясь от слишком яркого света. Сориентироваться получается не сразу, и в первое мгновение я задаюсь вопросом, откуда вдруг на севере столько солнца?
Приподнимаюсь на локтях и растерянно оглядываю огромную пещеру, на краю которой лежу. События прошедшей ночи наваливаются разом, и я резко выпрямляюсь, а потом и торопливо встаю, игнорируя боль в затекших за ночь мышцах. Дезориентировано осматриваюсь, пытаясь совместить в голове две реальности — одна та, в которой я ночью прижималась к стене, за которым протекал горячий источник, и вторая, в которой… стены больше нет. Взгляд падает под ноги, и я испуганно замираю, увидев шерстяное одеяло, которого как раз быть не должно. Поднимаю тонкий плед, сжимаю в руках и снова оглядываюсь.
Ничего не понимаю. Стена была! Или я все же сошла с ума? Волоски на руках встают дыбом, а пальцы сильнее стискивают мягкую ткань одеяла.
Дыши, Каролина, просто дыши. Ты и с этим справишься.
Щипаю себя за руку. Боль — это ведь хорошо? Как еще проверить, снится мне это или нет? Отшвырнув одеяло, покатала во рту сухой как наждачка язык и прислушалась к вялому чувству голода. Вялому, несмотря на то, что я уже давно не ела нормально. Плохой признак. Мне нужна еда. После моей выходки с бритьем головы и бровей, пока всех откармливали перед аукционом как свиней, мой рацион урезали, не желая, видимо, тратиться на товар, который не принесет прибыли. Нужно найти выход, а потом и еду. Проверять, можно ли умереть от истощения в собственной галлюцинации не хочется...
Задумчиво кошусь на плед. Брать чужое или оставить? Размышляю не долго. Не в моем положении разбрасываться вещами. Плед теплый, а проверять, можно ли умереть от переохлаждения, тоже не улыбается. Снова закутываюсь в одеяло и повторно оглядываюсь, внимательнее присматриваясь к деталям, чтобы понять откуда начинать изучение места, в которое занесло меня на этот раз. Пещера огромная, с куполообразным, словно оплавленным практически до зеркальности потолком. Обойдя его несколько раз, со странным чувство отрицания происходящего осознаю, что выхода нет. Тут вообще нет ничего, кроме влажной стены, по которой тонким слоем совершенно беззвучно стекает с потолка вода, исчезая в узкой щели в полу. От жажды не умру, хоть это радует. Напившись до боли в желудке, вытерлась рукавом. Увидев в ярком дневном свете какой же он грязный, брезгливо морщусь. Но мне сейчас не до стирки, так что придется потерпеть.
Подойдя к краю обрыва, аккуратно смотрю вниз. Скалы и вода. Надеюсь, старуха умерла быстро. Мысль оказалась неожиданной. Я-то считала, что буду рада посмаковать боль и страдания мучителей, а оказалось, что я даже на это не способна. Зябко поежившись и обхватив себя руками, торопливо отхожу от отвесной стены и снова окидываю пещеру взглядом. Выхода не может не быть. Кто-то же принес мне плед?
Но, даже если допустить, что выхода и впрямь нет, есть и в этом свои плюсы. Если старуха выжила, хрен она до меня доберется, а я рано или поздно отсюда испарюсь. Надеюсь только не умру от голода раньше. Не сдерживаю нервный смешок и отхожу вглубь пещеры.
Сев на расчищенный участок пола и поплотнее укутавшись в плед, зажмуриваюсь, желая оказаться дома. Если я перенеслась сюда, то могу перенестись и домой. Но волшебство, очевидно, закончилось, потому что я не чувствую ничего кроме зуда на коже. Помыться бы. А еще… я давно не ела нормально, но вот пила выданную мне воду исправно, а потому тело требует свое. Открыв глаза и покосившись на стену с бегущим по ней ручьем, вздыхаю и направляюсь к ней, надеясь, что кто бы ни принес мне плед, он не объявится в ближайшие несколько минут.
Умывшись еще раз, хотя слой грязи на мне ощущается каким-то несмываемым, развязываю шнуровку на штанах. Бросаю взгляд вниз и застываю. Отвожу взгляд, но тут же возвращаю его на
Я смотрю и смотрю на изменившуюся промежность, на совершенно плоскую грудь с невыразительными сосками и медленно осознаю смысл проведенных со мной манипуляций и загадочных фраз смотрительниц. Меня… меня хотели продать как парня. Скриплю зубами от бессильной ярости. Зло одергиваю рубашку, но тут же снова ее задираю, не желая осознавать, кем теперь являюсь.
За спиной раздается покашливание.
Резко оборачиваюсь, спотыкаюсь, путаюсь в собственных штанах, едва не падаю, с трудом ловлю равновесие и торопливо привожу одежду в порядок. Выпрямляюсь, дыша как загнанный зверь от злости и смущения. Передо мной стоит высокий мужчина в льняной свободной рубашке и таких же штанах. Он босой, руки скрещены на груди, натягивая ткань на широких плечах, на голове короткий ежик из черных волос.
— Кто вы? — ночью я сорвала голос и сейчас еле проталкиваю простые слова сквозь саднящее горло. По привычке говорю на Крианском, выученном за два года на острове. Слова едва различимы из-за хрипоты, горло же будто тщательно протерли наждачкой, но я даже не морщусь, сосредоточенно разглядывая гостя, а вернее будет сказать хозяина этого места. Против такого у меня нет шансов. А учитывая, что бежать тут некуда, то и скрыться я не смогу. Пристально вглядываюсь в цепкий взгляд зеленых глаз. Сомневаюсь, что мне хватит ума перехитрить его. А если и хватит… если допустить мысль, что я могу хладнокровно убить, если я смогу заманить его на край скалы и попытаюсь толкнуть? Да с таким же успехом я могу попробовать сдвинуть стену.
— У меня напрашивается тот же вопрос, — он заламывают прямую черную бровь.
В отличии от меня он говорит без акцента. И где же я? Северный Криан небольшой и над ним нет такого яркого солнца, а это солнце южное, уж я, выросшая под таким же, умею отличить жар юга от скудного тепла севера. Но мой собеседник, который предположительно находится на противоположном полюсе планеты, говорит без акцента. У меня остается только одно логичное объяснение происходящего в последние часы — все-таки я в галлюцинации своего больного сознания. Либо я чего-то не знаю. Я почти уверена, я чего-то не знаю. Да я вообще ничего не знаю, если уж на то пошло.
— Как ты сюда попал? — продолжает тем временем допрос мужчина.
На мгновение теряюсь от обращения ко мне как к парню, но потом вспоминаю свой внешний вид и занятие, за которым меня застукали. Один плюс — у этого типа нет сомнений в том, что я парень. Но что же мне ему соврать?
— Не знаю, — хриплю с трудом.
Направленный на меня изучающий взгляд, и когда я уже жду повторение вопроса, мужчина неожиданно меняет тему:
— Что с голосом?
— Простудил.
Он снова просто смотрит на меня. Задумчиво, изучающе, спокойно. И под этим взглядом врать не имеет смысла, как не имеет смысла и утаивать что-то. Он будто видит насквозь.
Мужчина прерывает паузу и, бросив короткое «жди здесь» разворачивается, стремительно удаляясь.
Конечно же я иду за ним, но… почему-то отстаю. Пытаюсь оправдаться тем, что просто устала, но не пройдя и десятка шагов отстать от человека, от которого зависит моя жизнь? Будто сам воздух вокруг меня сгустился, стал плотнее, тормозит мои шаги. Будто против меня сама гравитация. Устало вздохнув, падаю на колени, игнорируя впившиеся в кожу камни. Я не в первый раз чувствую слабость, но впервые в жизни не могу сделать и шагу вперед. С гневом смотрю как удаляется широкая спина, а затем человек и вовсе будто растворяется в дальней стене. Тайный проход? Ну конечно же! Значит я не сошла с ума. Радует ли это меня? Определенно да.
Спустя непродолжительное время, минут пятнадцать на вскидку, мужчина возвращается, неся в руке большую дымящуюся кружку. Я яростно прожигаю его взглядом по-прежнему не в состоянии подняться, а он невозмутимо присаживается на корточки на расстоянии вытянутой руки от меня.
— Немного смягчит горло, — поясняет, протягивая мне напиток.
Какое-то время я продолжаю упрямиться, но мужчина терпеливо держит кружку перед моим носом. Отвлекая от злости, по рецепторам бьет слабый аромат трав. Я так давно не пила ничего горячего, настолько ароматного, что не могу удержаться, протягиваю руку и обхватываю кружку руками. Прикрываю глаза, концентрируясь на каждой соприкасающейся с жаром напитка клеточке тела. Блаженство. Осторожно принюхиваюсь. Вряд ли я различу яд на запах, но и принять что-то без хоть какой-то проверки не могу. Ну то есть на самом деле не могу. Будто недоверие въелось под кожу, проникло так глубоко в подсознание, что не достать теперь уже никогда. Умом-то я понимаю, что вряд ли у меня есть выбор. Я либо вылью сейчас напиток, и тогда мужчина, если у него не самые добрые намерения, просто свернет мне шею, либо я просто выпью и, если этот глоток принесет мне смерть или сон, хотя бы напомню себе, что в мире существует не только затхлая вода, которой нас поили в обители.
Отпиваю глоток и терплю, чтобы не зажмуриться от удовольствия. Боже, я не пила ничего вкуснее. Нет, вру. Пила, конечно. Но так давно, что уже и не помню.
— Дай посмотрю, — мужчина медленно протягивает ко мне руку. Пытаюсь отшатнуться от прикосновений, но в том киселе, в которое превратился воздух вокруг меня, моя реакция слишком заторможенная, и горячие пальцы дотягиваются до моей кожи. Мелькает мысль, что я наверняка грязная. Хотя какое мне дело? Сейчас меня заботит только то, что не хватает сил отклониться от его руки.
— Как зовут? — спрашивает, отстраняясь и никак не комментируя, что он там снаружи на горле нащупал, если болит внутри.
Сидит спокойно напротив меня, смотрит с любопытством, как на диковинную зверушку.
Хотела было назвать свое настоящее имя, но вовремя вспоминаю, что не тяну больше на Каролину. Ну пусть будет тогда лаконичное Лин.
Повторяю свое новое имя вслух и с удивлением осознаю, что даже от пары глотков невероятно целебного отвара боль прошла, а речь вернулась. Нормальное такое «смягчение». «Исцеление» скорее уж.
— Лин, значит, — короткая пауза и выжидающий взгляд. Ему еще и фамилию назвать? Но не о том я думаю, как оказалось. — Не спросишь моего имени?
— А вы скажите?
— Спроси и узнаешь, — в его улыбке насмешка, но в следующую секунду я уже думаю, что мне померещилось.
— Как вас зовут? — бурчу, чувствуя себя глупо, да тому же снова будто под микроскопом.
— Ринар.
Слишком много рычащих в имени. Едва не передергиваю плечами, но вовремя сдерживаюсь, напоминая себе, что лучший способ быстро испортить отношения — высмеять имя в момент знакомства.
— Кто вы? — снова спрашиваю, заполняя тишину между нами.
— Есть хочешь?
Даже не уклоняется, игнорирует вопрос демонстративно, не скрывая, что воспринимает меня исключительно как развлечение. Захотел — ответил, не захотел — сделал вид, что не вопрос услышал, а так, муха мимо пролетела.
Киваю сдержанно, тут же пряча за кружкой все свое осуждение, глотая ароматный кипяток, который мягко проваливается в пустой желудок. Странный же мой собеседник, отвязав от пояса железную, побитую временем и чем-то тяжелым флягу, протягивает ее мне.
— Суп. Горячий.
Я пытаюсь сохранить достоинство, но оно осыпается пылью, пока я пытаюсь открутить широкую крышку трясущимися руками. Под мой молчаливый протест Ринар молча забирает флягу, открывает ее и отдает обратно. Едва не задыхаюсь от какого-то позорного щенячьего восторга, вдыхая аромат мясного бульона. Хочу жадно припасть к горлышку, но останавливаюсь под пристальным взглядом неожиданного благодетеля и притормаживаю с порывами. Но, черт, я миллион лет не ела ничего хоть немного вкусного. Перед аукционами нас откармливали, но жирная и полезная пища не значит вкусная. Да и весь пир я просидела в карцере, в котором и без того отвратительная и однообразная еда заменялась на нечто, что и есть лишний раз не будешь.
— Спасибо, — вырывается против воли искренне и с чувством.
Дал бульона глотнуть, а я и растаяла? Притормозить бы... не известно еще, что меня ждет дальше.
— Еды много. Но тебе пока нельзя.
В голове мелькает «откармливает на убой», но я просто киваю ему в ответ. Знаю, что нельзя. А жаль. Ведь именно сейчас проснулся зверский голод. Я бы и флягу съела если бы могла.
Ем в тишине. Поначалу тороплюсь набить желудок, но под изучающим взглядом Ринар заставляю себя делать остановки между жадными глотками. Наверняка выгляжу странно и дергано, то глотая рвано, то не спеша поднося горлышко к губам, но лучше так, чем напоминать оголодавшего зверя.
Допиваю отвар и бульон с небольшими кусочками овощей и мяса, которые обнаружились на самом дне фляги, и вдруг чувствую нестерпимое желание закрыть глаза. Это не снотворное, действие препаратов я уже знаю, это сытая усталость, и вот от нее я как раз успела отвыкнуть. Приятно вспомнить.
Дождавшись, когда я отдам фляжку, Ринар поднимается и задумчиво меня разглядывает, похлопывая ладонью по бедру, будто размышляя, что же ему дальше со мной делать. Чувствую себя псом на свалке, вроде и мимо пройти жалко, но и домой оборванца не каждый возьмет. Ухмыляюсь, осознавая точность аналогии — мне ведь даже поесть принесли туда, где нашли. Мне хвостом повилять и о ногу потереться? Никак отцовские гены проявляются*? Но тут же улыбка сползает с лица. Проявись отцовские гены, и я бы глотки перегрызла обидчикам еще до того, как на меня нацепили ошейник. В отличии от моей его магия работает без сбоев, подчиняется ему безоговорочно и по первому требованию. Жаль, что я ее не унаследовала.
— Иди за мной, — Ринар разворачивается и уходит.
С трудом встаю на размякших после перекуса ногах и как могу спешу следом.
— Глаза закрой, — говорит, когда мы подходим к гладкой, без единой трещинки стены, — увижу, что подглядел, оставлю тут. Все понятно?
— Все, — подтверждаю кивком и смыкаю веки. Мне не интересно, как открывается дверь с этой стороны, мне бы выйти из ловушки.
— Дай руку.
Вслепую протягиваю руку, но тут же ее одергиваю, наткнувшись пальцами на твердый живот. Жар опаляет щеки, но глаз я не открываю. Мою ладонь ловят и обхватывают сильные пальцы.
Ринар крепко держит меня, ведя за собой, но идем мы не долго. Это странно, идти за руку с мужчиной, и чтобы отвлечься я считаю шаги. На пятидесятом мою руку так же резко отпускают.
— Можно открыть? — уточняю на всякий случай. Я вон какая покладистая, если со мной по-человечески. Надеюсь наши отношения продолжатся в таком же ключи, вот только желательно не очень долго... мне бы домой.
— Можно, — в мужском голосе слышится усмешка, и с ней он звучит мягче, будто крепкое вино с корицей. А еще моя подчеркнутая субординация не осталась незамеченной. Надеюсь это значит, что чувством юмора мой то ли друг, то ли новый тюремщик не обделен.
Открываю глаза и оглядываюсь. Мы в большом помещении, судя по мрачноватой обстановке и декорациям средневековья — это какой-то полуразрушенный замок. В первую очередь замечаю отсутствие одной стены в комнате, прямо к порогу которой подступает тропический лес. Три оставшиеся стены в плачевном состоянии, местами прикрыты потрепанными гобеленами. Каменные стены, деревянные, прогнившие местами балки. Мебель в комнате тоже есть, но будто из другого века. В центре, лицом к лесу стоит салатовая софа, тоже не новая, но и не со свалки, недалеко от нее простой деревяный стол и небрежно приставленный к нему одинокий стул, у остатков камина бардовое кресло с высокой спинкой. Мебель подбиралась явно не для улучшения интерьера.
— Обедать тут, — слышу мужской голос за спиной и рассеяно киваю.
За годы рабства я привыкла к тишине и скуке, привыкла слушать себя, и сейчас безошибочно ловлю себя на том, что мне хочется что-то найти в этой комнате. Как призрачная музыка а дальнем уголке сознания. Желание прислушаться и разобрать ноты становится нестерпимым, но вечный гул фоновых мыслей отвлекает, путает. Мне остается только идти на звук. И я снова осматриваю комнату.
Ринар стоит какое-то время, ждет, наверное, моего ответа, но не дожидается, разворачивается и оставляет меня наедине с собой.
Медленно подхожу к границе леса, надеясь, что иду в правильном направлении, но еле слышная мелодия захлебывается в волне эйфории, когда я делаю еще один шаг вперед и мои ноги чувствуют под собой мягкую землю. Торопливо снимаю ботинки и зарываюсь пальцами в рыхлую почву. Закрываю глаза, вдыхаю пряный воздух полными легкими, прислушиваюсь к непривычным звукам незнакомого леса — едва слышные щелчки и уютные потрескивания, жужжание насекомых, шум запутавшегося в листьях ветра. Ноздри щекочет свежий запах влажной земли и зелени. Воздух в легких заканчивается, и приходиться выдохнуть сладкий аромат, чтобы вдохнуть его снова, а затем еще и еще, захлебываясь в этих новых для меня запахах.
— Наденешь это, — в мысли врывается чужой голос, и я резко оборачиваюсь, теряя равновесие.
Зараза! Опять он подкрался, а я не услышала.
Нелепо взмахиваю руками, переступаю ногами и наступаю на колючку, морщусь и бросаю взгляд на ступни. Достать бы занозу, но ноги теперь слишком грязные.
Ринар даже бровью не ведет. Невозмутимо кладет стопку вещей на софу, скрещивает руки на груди и замирает напротив.
— Что? — спрашиваю, когда пауза затягивается.
— Тебе приглашение нужно? — он насмешливо указывает на одежду.
Я смущенно смотрю на свои ноги, но тут замечаю, что пол в комнате ненамного грязнее.
Подхожу и ворошу выданные вещи, оглядываю чистые и явно новые льняные штаны и простую рубаху с круглой горловиной. Бросаю неуверенный взгляд на Ринара, но тут же напоминаю себе, что это на острове нам выдавали то, что подошло бы для ошкуривания древесины, но никак не для одежды, а в мире за пределами острова то, что выдал мне Ринар, носят крестьяне. Так что никакая это не щедрость, Каролина, а так, отдал, что не жалко.
— Помоешься сначала, — Ринар морщит нос.
Киваю смущенно, незаметно принюхиваясь.
И снова он молча разворачивается и, бросив короткое «бери вещи, иди за мной», направляется к неприметной двери. Не теряя времени, снова спешу.
Коридор не освещается, и я не закрываю за собой дверь, чтобы из зала попадал хотя бы тусклый свет. Мы входим во вторую по счету дверь, за которой располагается большая ржавая ванная. Удивляюсь наличию в этой развалине канализации.
— Пользоваться умеешь? — спрашивает мой странный, но гостеприимный знакомый, и после моего короткого кивка уходит, не забыв прикрыть за собой дверь. Освещения тут тоже нет, но в длинное узкое окно проникает достаточно света, чтобы не приходилось мыться на ощупь.
Вздохнув, стягиваю ту тряпку, что когда-то была рубашкой, а теперь и сжечь страшно — чадить будет. Бросаю любопытный взгляд на собственную грудь и с силой прикусываю губу. Абсолютно плоская, с плоскими же сосками. Остальная конструкция тела, не считая паха, осталась без изменений: тонкая талия, выпирающие косточки вместо бедер, ребра, которые можно пересчитать (боже, теперь я их вижу, а ведь раньше обзор перекрывался двумя холмами, не большими, конечно, но родными). Стараясь сдержать эмоции, напоминаю себе, что все самое страшное еще впереди и резко стягиваю штаны. Нижнего белья на мне давно нет, выкинула еще в первые две неделе в одиночке. При виде голой себя чувствую как сознание плывет. Отмечаю как со стороны, что ноги так же остались моими, как и общий силуэт. Изменились только те места, которые могли выдать во мне девушку. В отчаянии зажимаю рот рукой и внимательно осматриваю
С силой провожу ладонями по голове. Сначала надо помыться, а потом буду думать.
Когда появляется хотя бы призрачная цель, хаос мыслей оседает. Не стал исключением и этот случай, и я сосредотачиваюсь на простом действии — помывке.
Не без труда открутив дрожавшими пальцами ржавый вентиль, радуюсь очередному приятному сюрпризу — из крана почти сразу потекла чистая и немного теплая вода. На острове никто не тратил время на подогрев воды для будущих рабов, а потому, шагнув в ванну и почувствовав, как обволакивает тело тепло, снова закусываю губу, сдерживая на этот раз стон блаженства. Дотрагиваюсь руками до гладкой поверхности воды, через которую вижу собственные бледные ноги, задираю голову и упираюсь взглядом в потрескавшийся от времени потолок. Тут тоже полумрак, тоже трещины, та же неопределенность, что и вчера. Я долго рассматриваю изъяны в камне, пересчитываю, ищу отличия от тех, что рассекали комнату в одиночке, и губы неудержимо растягиваются в широкой улыбке. Впервые за два года я не чувствую давящего гнета плена. Медленно погружаю руки в воду и закрываю глаза. У меня правда получилось. Я сбежала.
Лежать и ничего не делать. Не торопиться. Но самое сложное — попробовать получить от этого наслаждение.
Наслаждение не получалось. Зато получилось все как следует обдумать. Умастив голову на жесткий камень и посетовав, что нет волос, чтобы подложить для мягкости, прикрываю глаза и погружаюсь в мысли.
Последние сутки (а судя по сгущающимся сумеркам, скоро будут как раз сутки как я застряла в пещерах) выдались странными. Настолько непривычными, что с трудом получалось анализировать события. Да и какие события! Исчезновение стены (то, что стена была — это точно), непонятное мне перемещение из пещеры в комнату какого-то замка. Определенно в стене есть проход, но вот как он активируется? С помощью артефакта? Или подчиняясь магии мужчины? Но ясно одно, пройти без него у меня вряд ли получится, потому что ему пришлось взять меня за руку.
Возвращаюсь мыслями к исчезнувшей стене. А что если это не стена исчезла, а я переместилась? Не без помощи, конечно. Эта версия так же имеет право на существование. Не знаю, почему в таком случае меня снова уложили на пол, а не на ту же софу, к примеру… Но поверить в мое перемещение легче, чем в бесследное испарение стены, так что пока я решила остановиться на этой версии. Далее. Мужчина говорит на крианском. Говорит чисто, без акцента. О чем это говорит? Либо я не покидала страну, либо это очередная магическая аномалия.
В идеале мне нужно выбраться и оглядеться. Если мой гостеприимный случайный знакомый откажет в такой малости, следует попытаться расспросить его, узнать поближе, с кем имею дело. А если и на вопросы он не ответит, тогда… тогда просто буду пытаться выжить. Снова.
Тяжело вздохнув открываю глаза и встаю из окончательно остывшей ванны. Полотенца мне не выдали, а мочить новую одежду жалко, лучше постою немного, обсохну. Пока я отмокала в ванне, за окном наступила ночь, и в узкое окно проникает совсем мало света. Мне это не мешает, глаза к темноте уже привыкли, но я так и не достала колючку из пятки, да к тому же становилось прохладно. Зябко поежившись и стараясь не наступать на больную ступню, подхожу к узкому окну в надежде отыскать наружные створки. Выглядываю во двор и забываю про все на свете, застыв при виде ночного леса и неба. Звезды над головой такие яркие и большие, словно нависают прямо над макушками деревьев. Небо настолько непривычное, что если бы незнакомец не говорил на крианском, я бы точно решила, что попала в другой мир. Откуда такие звезды? Небо над островом, где два года я жила как пленница, тоже усыпано звездами, но то миллиарды крошечных точек. Тут же их заметно меньше и они как желтые вишни, будто вот-вот сорвутся и упадут в руку. Но не их свет освещает тропический лес. Обычные тропики ночью превратились в волшебный, сказочный уголок. Широкие листьях и стволы напоминавших пальмы деревья, свисающие с них лианы, стелящиеся у самой земли низкие кусты, все вокруг насколько хватает глаз в противовес небу щедро усыпано сиреневыми и синими мерцающими огнями. Светлячки лениво перемигиваются, а я стою, покрытая гусиной кожей с головы до ног, и боюсь сделать движение, чтобы не потревожить эту красоту.
Не знаю сколько прошло времени, пока я впитывала в себя волшебство чужого мира, но в себя меня приводят тихие шаги за спиной. Зная уже, что мой то ли друг, то ли враг умеет ходить совершенно бесшумно, резко оборачиваюсь, готовая хоть в окно выпрыгнуть. Но это оказался Ринар. Снова подошел со спины, но в этот раз постарался быть услышанным. Намерено?
Он не сказал ни слова, но я, преодолевая смущение и напоминая себе, что ничего нового мужчина на моем теле не найдет и вряд ли вообще посмотрит куда-то ниже плеч, заторопилась к оставленным на треснувшей пополам раковине вещам. Не глядя на мужчину, разворачиваю выданную мне ранее одежду. Поборов порыв потереться о чистое, пахнувшее свежестью белье лицом, натягиваю рубаху и просторные трусы, которые больше напоминают шорты. Задумалась было остаться так для экономии хорошей одежды, но под взглядом светлых глаз решаю не умничать и натягиваю на себя все выданное, включая огромные теплые носки, в которые пришлось заправить слишком длинные штаны.
— С размером промахнулся, — улыбается Ринар едва заметно.
Боже, да почему он такой добрый?! Дал выспаться, накормил, помыл, одел! Еще и переживает, что одежда не по размеру? Тут точно какой-то подвох.
— Идем, — снова отрывистый приказ и он уходит, не проверяя иду я следом или нет.
Я, конечно же, иду. Хромаю, если точнее, потому что теперь слишком темно, чтобы обрабатывать ногу.
— Голодный? — спрашивает, когда мы оказываемся все в том же зале. Втягиваю носом воздух, ощущая запах жаренного мяса и едва не давлюсь слюной. Сто лет не ела мяса.
Оглядываю помещение в поиске источника дивного аромата, невольно отмечая произошедшие небольшие изменения: яркое пламя в камине и прибавление у обеденного стола. Раньше его подпирал только один простой стул, сейчас рядом с ним стоит второй с кованной изящной спинкой. И снова совершенно не подходит к интерьеру. А еще на столе стоят две простые железные тарелки и мятая накрытая кривой крышкой кастрюля.
Киваю, отвечая на заданный вопрос.
— А я себя считал неразговорчивым, — бросает с очередной полуулыбкой Ринар и пересекает большое почти пустое помещение, направляясь к столу.
Я бы с радостью погрелась с тарелкой у камина, но решаю, что чем дальше я скромничаю, тем лучше, потому что огонь в огромном камине такой, что там с легкостью можно зажарить человека. Версия о каннибализме заиграла новыми красками. Ринар в мою сторону, как, собственно, и в сторону камина, даже не смотрит, колдуя у неприметно стоящего вдоль стены буфета. Достает оттуда грубо испеченный хлеб, два железных кубка и кувшин, тоже железный и видавший виды.
Видя, что я топчусь на месте, кивает на один из стульев. Сам размещается на соседнем, разливая из кувшина в стаканы и придвигая к себе тарелку с едой. Отламывает от булки ломоть.
— Приглашение ждешь?
Сейчас язвить о вензельках не хочется. Хочется кушать.
Подойдя к выделенному месту, сажусь на выделенный мне стул и едва не захлебываюсь слюной при виде тушенного мяса и незнакомых ярко-зеленых овощей в тарелке. Чтобы не выдать себя, торопливо хватаю стакан и отпиваю приличный глоток. Боялась, что тут алкоголь, но по вкусу какой-то сок или компот. Видя, что хозяин странного полуразрушенного замка взялся за вилку, повторяю за ним.
На острове мы ели грубо выпиленными из дерева ложками, и вилка лежит в руке как нечто инородное, непривычное. Но чем дольше я смотрю на зажатый в руке прибор, тем отчетливее понимаю, что не чуждо, просто немного забыто. Цепляю первый кусок, особенно отчетливо чувствуя прожитые в рабстве годы. Они резонируют с всплывающими из далекого прошлого ощущениями, расшатывая нервы и едва обретенное душевное равновесие. Снова спешу отвлечься, отправляю мясо в рот и закрываю глаза, едва успев сдержать стон от божественного вкуса тающего на языке мяса. Жую тщательно, бесконечно жалея, что придется проглотить. Но тут же накалываю на вилку новую порцию, не забыв про мягкий, напоминающий варенную картошку, квадратик овоща. А потом еще порция, и еще, и едва успеваю глотать.
— Не торопись. Там еще есть.
Замираю. Киваю. Уговариваю себя остановиться и есть с б
Доев последний кусок, с трудом перебарываю порыв облизать тарелку. Я больше не в плену, нужно приучать себя быть нормальной — лишнее внимание в чужом мире мне не нужно. Вытираю рот тыльной стороной ладони, и только тогда отдираю взгляд от стола. Я была так поглощена содержимым собственной тарелки, что не заметила как Ринар доел. Интересно как долго он сидит вот так, упершись локтем в стол, а кулаком в висок и задумчиво меня рассматривая?
— Откуда же ты взялся? — озвучивает вопрос, который невербально транслирует всем своим видом.
Пожимаю плечами и отворачиваюсь. Я еще не знаю, что собрался делать со мной этот тип, чтобы понять, как много могу ему рассказать, поэтому для начала дам ему сделать собственные выводы. И если мне повезет, узнаю о нем немного больше.
— Появился среди ночи, — продолжает он неспеша. — Да еще и не один. Куда делась твоя спутница?
Вскидываю на него взгляд. Откуда он знает про старуху?
— Судя по тому, что рядом с тобой ее не было, она внизу.
Пристально вглядываюсь в зеленые глаза. Кто же сидит передо мной, если его не смущает, что кормит и одевает он убийцу?
Я впервые внимательно разглядываю мужчину. Волосы темные, но не черные, глаза то ли карие, то ли зеленые, опушенные густыми ресницами, нос с небольшой горбинкой, четко очерченные, жесткие на вид губы. Волосы длинной в пару сантиметров в легком беспорядке, но не в том, которого часами добиваются, крутясь перед зеркалом — его пряди торчат в разные стороны, будто владелец вообще не заморачивается даже с их расчесыванием. Из одежды такая же как на мне льняная рубашка и простые штаны. Да и логично, что одежду мне он предложил свою. Но вот в отличии от моей, которая одевалась через голову и не имела фурнитуры, его могла похвастаться наличием витых шнурков, которые должны были стягивать горловину до середины грудной клетки, но справлялись с задачей неохотно — нити лениво провисали, обнажая мощную загорелую грудь. Длинные свободные рукава перехвачены манжетами, которые, в отличии от шнурков, не отлынивали от прямых обязанностей и плотно обхватывали запястья. За годы в заточении я научилась разбираться в людях, и образ этого человека… положителен. Мужчина ухожен, но не самовлюблен. Спокоен, уравновешен и последователен. Не требует ответов, хотя задает вопросы. Относится к моему молчанию как к чему-то не стоящему внимания. Будто ответы и не важны, хотя в его глазах противоречиво светится искреннее и неприкрытое любопытство.
— Кто вы? — задаю снова тот же вопрос.
Отвечать Ринар не торопится, но и поза его становится менее расслабленной — рука, подпиравшая висок падает на столешницу, длинные сильные пальцы коротко тарабанят по дереву.
— Давай так, — решает он после недолгих раздумий, — один вопрос, один ответ. По очереди.
— Соглас… сен, — запинаюсь в конце. Непривычно говорить о себе в мужском контексте, но беседа еще не зашла так далеко, чтобы признаваться в том, что я девушка. Да и девушка ли? Стану когда-нибудь самой собой? — но с одним условием.
Темная бровь вопросительно приподнимается, и я поясняю:
— Мы можем воздержаться от ответов.
— Тогда игра теряет смысл.
Наверное он имеет в виду игру «вопрос-ответ», но у меня ощущение, будто игрой он воспринимает все происходящее с того самого момента, как нашел меня. И играет только пока ему интересно. Я пока не готова узнать, что будет, когда ему наскучит допрос, и иду навстречу, предлагая:
— Если не отвечаем, исполняем одно желание.
— И что же мне пожелать? — задумывается Ринар, и я не могу понять, серьезно он спрашивает или подшучивает.
— Я могу убираться. Или готовить, — никогда еще не чувствовала себя такой бесполезной. Сложно представить, что сильному мужчине может предложить недокормленный недомаг. Мои торги неуклюжие, как первые шаги ребенка, но поразить мужчину мне нечем как в прямом, так и в переносном смысле, и я закусываю губу в ожидании реакции. Победа или поражение?
— Идет, — Ринар приподнимает уголок губ в улыбки, а я украдкой выдыхаю с облегчением. — Кто начнет?
— Вы уже начали, — откуда только смелость взяла? Легкомысленное настроение Ринара передалось и мне. Хотя вот это как раз объяснимо, я невольно отзеркаливаю его поведение точно так же, как отзеркаливала напор и грубость смотрительниц в Кэн-дао. Кто с мечом придет, тот от меча и погибнет? Мой случай. Не помню за собой такого до плена, но приятно узнавать новую себя за пределами клетки.
— С тобой надо быть начеку, — ухмыляется. — Спрашивай.
— Кто вы?
— Маг.
— Очень обтекаемо, — хмурюсь недовольно.
Улыбка Ринара становится чуть шире.
— Ладно. Ваша очередь, — отмахиваюсь от его насмешки.
— Перестань мне выкать.
— Это вопрос?
— Нет, — улыбается еще веселее. — А вот твой был точно вопрос.
— Это не честно!
— То есть хитрить можно только тебе?
— Вопрос!
Глядя на обескураженное лицо Ринара не сдерживаю победного смешка, но тут же вижу на дне теплой зелени его глаз промелькнувшее удовлетворение. Становится вдруг неловко, и я отворачиваюсь, не зная за что зацепиться взглядом.
— Чай? — спокойный вопрос разбивает неловкое молчание.
— Да, пожалуйста, — отвечаю с благодарностью.
— Так кто ты? — спрашивает, доставая из шкафа у стены прозрачные широкие стаканы и горячий уже чайник. Наблюдаю, как мужчина разливает кипяток по чашкам. У него что же, прямо в шкафу какой-то кипятильник? Или снова магия?
— Человек, — не удерживаюсь от улыбки, наслаждаясь поплывшим по комнате терпким запахом незнакомых мне листьев.
— Засчитано, — бросает на меня короткий насмешливый взгляд и продолжает разливать чай. — Если бы не уши, решил бы что эльф.
— Эльф? — переспрашиваю удивленно и задумываюсь на короткий миг о том, что наверное эльфы, как и маги, существуют сразу в нескольких мирах.
— Ты парень, но фигура, голос и лицо как у девушки.
Мысли об эльфах вылетают из головы под натиском внимательного взгляда.
Он выделил мне соседнюю с ванной спальню.
— Я принесу одеяло, — изрек Ринар после того, как оглядел запущенное помещение с ветхой, покрытой пылью мебелью. Гостей тут явно не ждали, но я не привередливая.
Прохожу в комнату, оглядываю изгрызенный кем-то, кого лучше не представлять на ночь глядя, матрас и без раздумий стаскиваю его на пол. Логично было бы предположить, что я потревожила чье-то убежище, но видимо тот, кто съел часть матраса, спит и ест в разных местах.
Оглядываю комнату, но не решаюсь на какие-то перемены сверх того, что уже сделала.
Вернувшийся Ринар застает меня сидящей на металлической решетке, на которой до этого лежал покоцанный матрас. Еле держу глаза открытыми, но искушение уложить голову на подушку сильнее желания отключиться. Ведь голова на подушке — это чистый кайф.
Ринар
Переношусь на материк, чтобы почти сразу перенестись обратно на остров с охапкой постельных принадлежностей. Мой городской особняк подошел бы для приема гостей намного лучше, чем развалины на острове, но тогда пришлось бы частично раскрыть свои способности. И хотя драконы оставили после себя достаточно следов, чтобы люди могли создавать порталы, переноситься без порталов они так и не научились. Но вот на необитаемом практически острове, на который не попасть никак иначе, чем с помощью магии, появился гость. Осторожный, лысый, без ресниц, бровей и с девчачьими повадками мальчишка. Я видел родившихся в мужских телах женщин, но все они неуловимо похожи друг на друга. В их глазах, на самом дне, тлеет вызов. В любых мирах они в меньшинстве, и в любых мирах они вынуждены защищать себя и свои убеждения. Лин же другой. В его глазах я вижу много, но не нахожу там ни агрессии, ни застарелой обиды. Мужчины с женскими повадками, женщины с повадками мужчины терпят давление. Даже в тех мирах, в тех временных отрезках, где отклонения от нормы считается своей нормой, с самого детства они учатся защищать себя. Но все это не имеет значения, потому что Лин сейчас в мире, в котором его приговорили бы за один только по-женски лукавый прищур глаз. Как ни крути, но он должен быть другим, иначе ему было бы не выжить тут. Или он не отсюда.
Лин так и не рассказал о себе, проиграл мне четыре желания, но выдал лишь крохи. Я мог бы надавить, выпытать все, но это слишком скучно.
Захожу в выделенную ему комнату и застываю на пороге. Вот опять он как девчонка, сидит, машет ногами, елозя слишком длинными концами носков по полу, клюет носом. При виде меня подскакивает, оберегая при этом правую ногу, подходит, прихрамывая едва заметно и протягивает руки. Смущается тут же, одергивает сам себя. Мысленно, разумеется. Руки вытягиваются вдоль худого тела, пальцы теребят край рубашки. Забавный.
Отдаю ему принадлежности, киваю на пол.
— Что с матрасом?
— А это матрас? — интересуете невинно, и на мой вопросительный взгляд поясняет: — Я думал это корм грызунам.
— Тут не водятся хищники.
— Значит это был очень голодный
И вот опять это лукавое выражение в светло-голубых глазах.
Облокачиваюсь плечом на дверной косяк, задумчиво рассматриваю парня.
— Что? — спрашивает растерянно и немного настороженно.
— Пытаюсь тебя понять, — говорю честно.
Лин нервно улыбается и отворачивается, принявшись застилать простыней голую решетку.
Качаю головой, но разворачиваюсь и, едва успеваю скрыться за стеной, снова совершаю набег на особняк, стащив оттуда теперь уже новый матрас. Предполагаю, набег этот не последний. Проще было бы соорудить с острова на материк портал по известным людям технологиям и позволить мелкому самому перемещаться, доставая себе необходимые вещи, но прихваченной на Герионе магии и без того почти не осталось. Да и не отупел я настолько, чтобы выдать сразу два своих укрытия, да еще и связать их стационарным порталом.
Приподняв мальчишку и сгустив воздух под ним, уложил матрас на решетку. Уложить сверху Лина аккуратно не получилось, но мелкий даже не вздрогнул, продолжая безмятежно спать. Подумав немного, стянул с его ноги носок и провел пальцем по розовой пятке, ускоряя рост клеток и заживляя ранку. Фыркаю и натягиваю носок обратно. Даже ступня у него как у девушки. Не видел бы голым, решил бы, что притворяется.
Стою какое-то время и рассматриваю странного гостя. Гостя, который почти наверняка кого-то убил.
Лин
Я хотела обдумать все еще раз, когда устроюсь в кровати, потому что давно заметила, что лучшие, самые смелые мысли приходят под покровом ночи, в темноте, когда никто и ничто не отвлекает полет сознания. Но вот незадача, стоило только мне коснуться головой подушки, как я блаженно уплыла в сон. Именно уплыла, мягко скользя по волнам сонной невесомости. И даже голые решетки кровати не помешали мне отключиться в считанные секунды. Наверное мне не следовало так уж доверять новому знакомому, нужно было быть умнее и подпереть дверь шкафом, ну вроде как обезопасит себя хоть как-то, ну или хотя бы проснуться от грохота отодвигаемой мебели в случае, если ему вздумается ломиться ко мне среди ночи. Видимо, я слишком расслабилась от сытой еды, мягкого любопытства в глазах мужчины, теплого одеяла и лучшей в мире подушки. И я просто и безответственно уснула.
И проснулась я тоже — просто. Открыла глаза и в первую секунду не смогла понять, что не так. А потом до меня дошло. Я выспалась, я не хочу есть, у меня нигде не чешется. Три пункта, которые либо по очереди, но чаще всего все одновременно сопровождали меня на протяжении последних лет.
Первое мое желание после пробуждения — встать и оглядеться. Но я упрямо заставляю себя лежать, оглядевшись только чтобы убедиться, что в комнате я одна. Снова прикрываю глаза и сосредотачиваюсь на возвращении домой. Я уверена, родители мне обрадуются даже приди я к ним в своем новом облике. Я смогу их убедить, что это все еще я, магия им знакома — мой отец чистокровный оборотень, мама родилась и выросла в другом мире, но… но что-то меня тормозит. Останавливает против моей воли, и о причинах я могу только догадываться. Мне страшно ошибиться с местом и оказаться снова черт знает где? Возможно дело именно в этом, но существует нечто, пугающее меня гораздо сильнее ошибки. Я не помню, почему я переместилась в первый раз. Память отшибло напрочь.
Я безумно скучаю по родителям, по маминым объятиям, по папиной улыбке, скучаю по своим дядям, бабушке и дедушке, но моя магия мне не подчиняться, и я не знаю, в чем причина. Что мне исправить, чтобы все сработало как надо?
Открываю глаза, оставив бесполезные попытки переместиться в неизвестность и сажусь в кровати, ожидая привычную ломоту в мышцах от проведенной на жестком ночи.
Сажусь и обалдеваю от двух вещей сразу: мои мышцы не болят, не затекла ни одна часть тела; подо мной мягко пружинящий матрас.
Провожу рукой по ткани, подмечая отсутствие простыни, которая, при дальнейшем изучении, оказалась под матрасом. Как он провернул это так, чтобы я не проснулась? У него выросла еще одна пара рук? Или он умеет левитировать предметы?
Вчера в «вопрос-ответ» я позорно проиграла четыре желания, он же мне всего одно. И я знаю, как его использовать.
Соскочив с кровати и поменяв местами простынь с матрасом, аккуратно заправила постель и покинула комнату.
Зайдя в уборную, изучила-таки поврежденную ступню, с приятным удивлением не найдя там ни колючки, ни ранки. Решив, что вчера преувеличила собственное «ранение», неторопливо умылась, поелозила рукой по голове, отросшие пеньки волос на которой ощущались мелкой наждачкой, и обреченно опустила глаза вниз, на собственный пах. Делать нечего, терпеть вечно не выход.
Из уборной я выходила немного позеленевшая, но запах завтрака поднял мне настроение и придал ускорения. Я заторопилась в главный зал. Была готова к тому, что Ринар там, но при виде его все равно споткнулась на пороге.
Увидев меня, он взглядом указал мне на тарелку.
— Иди ешь.
Почему так неловко в его присутствии? Вчера вечером неловкости не было, а сегодня снова-здорова, хочется глазки в пол и на цыпочках подойти. Делаю усилие и подхожу обычно, обычно же сажусь на свой стул.
— Спасибо, — благодарю три пожаренных яйца в тарелке и свежую грубо нашинкованную капусту, ну или нечто на нее похожее.
— На здоровье, — отвечает Ринар, но в голосе слышится насмешка.
Я как ребенок, честное слово.
Завтракали в молчании.
— Могу я выйти на улицу? — спрашиваю, потягивая ароматный чай мелкими глотками и все еще по какой-то причине опасаясь взглянуть на Ринара.
— Конечно.
— Как далеко могу уйти?
— Не очень далеко.
Вскидываю голову, глядя на Ринара напряженно, не веря, что я снова в плену.
— Мы на острове, — поясняет спокойно.
На то, чтобы собраться с мыслями, мне требуется несколько секунд. Время, в течение которого я не могу отвести взгляд от невозмутимого Ринара.
— Как ты добираешься до материка?
— Снова вопросы, — он разглядывает меня в своей любимой позе, подпирая висок кулаком, — но ты и так задолжал мне.
— Будешь требовать желания?
Ринар улыбается, а я настораживаюсь. Я понятия не имею, что пришло ему в голову, и впервые думаю о том, что вести азартные игры с незнакомым человеком как минимум глупо. Вчера я определенно тронулась умом.
— Ничего такого, с чем бы не справился подросток.
— Я не подросток, — поправляю его, — мне почти девятнадцать.
— Да? — Ринар оценивающе меня оглядывает, — а выглядишь на пятнадцать.
«Это потому что я девушка», — хочется сказать, но молчу, конечно же. Для девушки я вполне себе выгляжу на свой возраст.
— Давай лучше вернемся к желаниям, — морщусь, выбирая из двух зол меньшее. Не хватало только, чтобы он задумался о несоответствии в моем образе.
Ринар еле заметно улыбается, а в глазах выражение, будто ни одна моя мысль не является для него секретом. Ох, если бы ты только знал правду... Ринар никак не комментирует мое внезапное, хоть и вялое, желание исполнять его волю, тарабанит пальцами знакомый уже мотив, и произносит:
— Если собрался тут жить, нужно убраться в комнатах, почистить все, выкинуть поломанное, составить список необходимого. Писать умеешь?
— Умею, — киваю.
— Бумага и карандаш там, — он указывает взглядом на небольшой столик у камина, и я только сейчас замечаю, что там и правда лежат пишущие принадлежности. — Тряпки и щетки найдешь. Я вернусь вечером, — на этих словах Ринар встает и направляется к проему в стене, но останавливается и оборачивается. — И да, в мою комнату не входить.
Хочу расспросить его о том, куда он собрался, а еще мне интересно почему нельзя прибраться в его комнате, но прикусываю язык. От хорошего к себе отношения можно начать наглеть, а мне бы не хотелось стать для этого человека кем-то надоедливым. Поэтому только смотрю на удаляющуюся в проем стены широкую спину. Странный он. Очень странный.
Какие-то тряпки, а еще одну железную щетку, я нахожу под раковинной в ванной комнате. Уборку начинаю с главного зала. На первый взгляд именно он, несмотря на отсутствие целой стены, выглядит самой чистой комнатой в доме. В остальных же царит полное запустение и разруха. За софой на полу находится ковер, который раньше я не видела по той простой причине, что цветом он слился с полом. И хотя сам пол оказался относительно чистым, хоть и потемневшим от времени, над вопросом, что же делать с ковром я долго ломала голову. С одной стороны, вряд ли получится вычистить его без химии, но с другой... еще меньше шансов найти на острове что-то, чем можно ковер заменить. Решила пока вынести его на улицу, а там пусть Ринар решает. В конце концов никаких инструкций он мне не оставил, но я все равно сделаю что смогу, чтобы комнаты приобрели нормальный вид. Я никогда не была неряхой, но и фанаткой уборки себя не считала. Раньше. За годы же в плену я осознала, как это прекрасно, когда есть место, в котором можно навести порядок. И сейчас я отрывалась, выплескивая избыток привалившей нежданно негаданно от полноценного отдыха и нормальной еды энергии. Я не заметила, как отчистила камин от золы, как отмыла мебель, как выбила обратной стороной щетки сиденья софы и кресла. Перетянуть бы их, а лучше заменить на новую мебель, но это уже не в моих возможностях. Перед кухонным шкафом мялась какое-то время, размышляя, могу ли я заглядывать внутрь, но и тут никакие инструкции не оговаривались, а потому я решительно распахнула дверцы. Не считая посуды, с которой я уже знакома, внутри было пусто. Метод нагревания воды остается загадкой. А где и как Ринар готовит вообще для меня тайна покрытая мраком. Вымыв полки, закрыла дверцы. Оглядев прибранный зал, с удовлетворением улыбнулась. Подавляю жалость к приложенным усилиям — с улицы все равно пыль налетит — и дальше решаю убраться в ванной. Там все куда запущенней, но до возвращения Ринара я успеваю отчистить сантехнику и выкинуть на улицу разваливающийся шкаф. В выделенной мне комнате уборка проходит быстрее, чем в зале. Места меньше, мебели почти нет, а матрас и постельное белье новые.
Когда я заканчиваю, сил на прогулку по острову уже не остается, и я падаю в кресло у камина, вытягивая гудящие ноги и откидываясь колючим затылком на удобный подголовник. Все же новое кресло не нужно, это слишком удобное, чтобы просто его выкинуть. Да и пыли в нем, как и в софе, почти не было, что странно, ведь стоят они едва ли не на открытом воздухе.
Беру уставшими руками блокнот и карандаш — простой грифель в деревянном футляре — и задумываюсь над списком. Понимаю спустя несколько минут бесплодных усилий, что тут есть кровать, еда, и даже приятный собеседник. Пока что это все, в чем я нуждаюсь. А желания Ринара мне не угадать — мы знакомы слишком мало.
Задумчиво погрызла кончик карандаша, и как впервые уставилась на бумагу. Я сто лет не держала в руках ничего такого. Первое время в плену рисовала палкой на грязном полу, чертила абстракции, мысленно раскрашивала их, только лишь бы почувствовать еще раз, какого это — творить, выплескивая чувства, ощущения, эмоции. А потом на это не оставалось сил.
Смотрю на карандаш, на бумагу, снова на карандаш. Ринар же не разозлиться, если я немного порисую в его блокноте?
Я чертила линии, пересечения, размытый фон. Там волны? Небо? Я бы и сама не смогла ответить на этот вопрос, но этим мне и нравятся абстракции. Каждый волен найти в них то, что хочет увидеть. И сейчас я вижу в грубом наброске обещание свободы.
Со вздохом откладываю блокнот, кладу аккуратно сверху сточившийся до основания грифель. Не знаю, как тут точат карандаши, но удлинить каким-то образом кончик я не смогла, а попытаться разобрать футляр побоялась. Вдруг сломаю? Спрошу у Ринара как это работает, и, если он не будет против, дорисую.
Встаю и разминаю затекшие от долгого сиденья в одной позе мышцы. Живот сводит от голода, но я не обращаю на это внимания. Еды тут нет, а есть незнакомые плоды с лесных деревьев я решусь только если буду умирать. Интересно, куда ушел Ринар и когда вернется? И все-таки почему нельзя входить в его комнату? Если бы он сказал что-то вроде «в моей комнате чисто, там убираться не надо», мое любопытство не было бы растревожено, но он сказал «в комнату не входить». Что он прячет такого, что мне нельзя смотреть? И не стоит ли мне знать об этом, раз я завишу от этого мужчины? Вдруг там книга рецептов блюд из человеческого мяса, или развешенные по стенам трофейные кости убитых им девственниц? Да я в какие угодно ужасы поверю после того, что довелось пережить. Перестаю бесцельно слоняться по залу и иду в коридор. Неуверенно подхожу к его комнате. Но ведь он... Ринар. Накормил меня, отмыл, одел, не издевается, не унижает. Его взгляд не похож на взгляд психопата. Но почему тогда запрет на посещение комнаты даже ради уборки? Только лишь из-за того, что он ценит личное пространство? Или дело тут в чем-то другом?
Нажимаю на ручку двери. Должна ли я слепо доверять? Могу ли я доверять? Эти вопросы еще не успели сформироваться в моей голове, а я уже знала ответ.
Ринар
Осмотр острова принес свои результаты. В стороне, в котором и предполагал исходя из направления течения, нашел следы вышедшего на сушу человека. Ветер и вода почти замели их, и если бы не идеальная гладкость песка вокруг, не заметил бы вмятины. Нужно было броситься на поиски выжившей сразу же, еще когда понял, что в пещере их было двое, но, имея слишком длинную жизнь, сложно начать вдруг действовать безотлагательно. Дохожу по следу до кромки леса, принюхиваюсь, но ожидаемо чувствую только знакомый запах влаги, деревьев, соли и песка. Ни намека на чужачку. А то, что гость женского пола сомнений нет, слишком пропитана одежда Лина запахом женщины. Сам он женский запах иметь не мог, значит был с кем-то тесный контакт. Объятия? Или все же борьба? Судя по тому, что дама оказалась сброшена с обрыва, вряд ли это были объятия. Мне бы переживать, что приютил убийцу, но я живу достаточно долго, чтобы научиться разбираться в людях. Слишком долго, чтобы продолжать делить мир на плохое и хорошее. Лин многое скрывает, боится, осторожничает. И все же он не из тех, кто готов на подлость. Когда-нибудь его внутренний свет погаснет, станет тусклым и холодным как у большинства людей, но сейчас это пламя горит ровно и ярко, и я бессовестно греюсь в его тепле.
Я бродил по лесу практически наугад, представляя где бы мог укрыться голодный и испуганный человек, но так и не нашел новых следов. Плохой из меня следопыт.
К дому подошел, когда уже начало темнеть. Не с пустыми руками пришел, в очередной кастрюле какая-то каша и двойная порция мяса. Еду я уже давно покупаю в глухой деревне в одном из небольших, практически лишенных магии миров, просто сейчас привычные порции увеличились.
Лина я застаю в зале. Сидя за столом он гипнотизирует проем в стене. Не иначе как в ожидании меня?
— Ждал? — приподнимаю брови. Я на самом деле удивлен.
Вопрос застает его врасплох, и первый его порыв — это видно невооруженным глазом — кивнуть, но он берет себя в руки и качает головой. Ненужное притворство, но когда человек что-то скрывает, принимается врать в мелочах.
— Ждал, — отвечаю за него и ставлю на стол кастрюлю. — Доставай тарелки.
Мелкий молча выполняет поручение и встает, упершись взглядом в стол и увлеченно ковыряя торчавшую с краю столешницы щепку.
— Комнату открывал? — спрашиваю спокойно.
— Она заперта, — бросает на меня осуждающий взгляд исподлобья.
— Знаю, — пожимаю плечами.
— Что там?
— Стал бы я ее запирать, если бы хотел что бы ты увидел? — спрашиваю насмешливо, раскладывая еду по тарелкам.
— А зачем запрещать мне входить, если она заперта?
Хороший вопрос, но не признаваться же, что сначала запретил, а затем, когда уже отошел от дома, перенесся обратно и запер комнату изнутри, чтобы уж мальчишка наверняка в нее не попал. И не ошибся.
— Ешь давай, — отвечаю вместо объяснений. Смотрю какое-то время на с аппетитом поглощающего еду Лина. — Список составил?
— Мне ничего не нужно. Я только вынес на улицу мебель из ванной комнаты и ковер за софой.
Не знал, что там был ковер.
— Хотя есть одно... — он выглядит неуверенно, но продолжает после моего кивка, — можно я буду рисовать в твоем блокноте?
— Рисуй, — пожимаю плечами.
— Только я не знаю как достать стержень из футляра, а тот, что был, уже сточился.
Откидываюсь на спинку стула, снова внимательно разглядывая парня.
— Что? У меня еда прилипла? — вытирает пальцами губы, смотрит на меня выжидающе.
— А писать ты учился как? Пальцем на земле?
Он открывает рот, но тут же закрывает. Потом снова открывает, но снова захлопывает. Хмыкаю.
— Рассказать не хочешь?
Он смотрит настороженно, раздумывает, но отрицательно качает головой. Я и сейчас мог бы настоять, заставить, но зачем? Времени еще много, расскажет, если захочет.
После ужина Лин потоптался немного в зале, но, буркнув что-то, практически сразу ушел в свою комнату. Я же остался. Сел в кресло, откинулся на высокую спинку. Пламя от затухающего огня уже не греет, и я лениво размышляю о том, что надо бы подбросить немного поленьев в камин, но остаюсь на месте. Устал я. Слишком рано проснулся. Должен был спать пока не откроется портала в родной мир, но неожиданный гость разбудил. Надоело все, чем умудрялся развлекаться бесконечно тянущиеся годы за пределами Гериона. Но честно говоря и на Герионе не изменится ничего и там я снова усну, просто мне никто не помешает. Проснусь когда-нибудь, потому что дракон не может спать вечно, буду чем-то заниматься, что-то делать, если повезет, радоваться новому дню. Но делать это слишком долго в обществе поделенных на пары чародеев не получится. Все чаще я начну вспоминать ту, которую и хотел бы уже забыть, но как забыть
В сотый раз в моих мыслях проносится «лучше бы я», но... Злость давно прошла. Прошло и отрицание. Ее нет. Точка.
Дракон внутри привычно отзывается протестом. Глупое животное, тебя она тогда тоже бросила. Не нас выбрала. На Герионе я единственный, кто еще разделяет обе свои формы, но я так же единственный, у кого со второй формой конфликт. Он желает продлевать свои мучения, я — нет.
За спиной слышатся осторожные шаги, затем до меня долетает запах чистой, мокрой еще местами, кожи.
— Можно рядом посидеть? — спрашивает, когда я никак не реагирую на вторжение.
— Садись, — отвечаю.
Думал он подтащит стул, но слышу душераздирающий скрип ножек софы. Распахиваю глаза от неожиданности и резко поворачиваюсь на звук.
— Извини, — выглядит виноватым, краснеет даже.
Смеюсь негромко, но встаю, чтобы помочь. Подхватив софу с двух сторон, перетаскиваем ее к камину поближе.
— Боялся, что ты будешь против.
— Спросить не пробовал?
— Если спрашивать, можно нарваться на отказ, — смотрит хитро, улыбается.
Коротко качаю головой и сажусь обратно в кресло. И дураку ясно, что парень прощупывает границы дозволенного, наглеет медленно. Вот только мне плевать. Пусть делает что пожелает, пока держится подальше от запертой комнаты.
Взгляд случайно падает на рисунок грифелем. Линии, шипы, непонятные пятна на заднем фоне.
— Это что? — киваю на изображение.
— Не знаю, — пожимает плечами и берет в руки листок. Смотрю насмешливо, как он крутит его, будто сам не может понять, где тут верх, а где низ, — а знать бы хотелось, — поднимает глаза и снова улыбается. Ямочки на щеках, глаза большие, сидит, поджав под себя ноги. М-да, был бы красивой девочкой, если бы не родился мальчиком.
— Почему не спишь? — перевожу тему.
— Так рано еще. Утром выспался.
Отворачивается к огню, а я смотрю на него какое-то время. Оранжевые блики еле достают до лица, удлиняют тени, которые многое скрывают. Жар пламени до Лина почти не достает, в отличии от ночного воздуха, который свободно проникает через пролом в стене — вижу это по покрывшейся пупырышками коже на шее — единственном не скрытом одеждой участке кожи. Встаю, щедро подкидываю поленьев, снова сажусь. Пламя медленно разгорается, а тем для разговора так и не подворачивается. Ловлю себя вдруг на мысли, что так и пялюсь на него. Усмехаюсь самому себе — слишком долго был один, отвык от компании, мальчишку разглядываю, будто не забуду его уже через пару лет. Один из многих, кто навсегда останется в прошлом, когда я окажусь дома.
— Расскажи мне, — прошу, лишь бы отвлечься от тяжелых мыслей.
— Что именно? — встрепенулся Лин, отлипая от огня и поворачиваясь ко мне.
— Как оказался на моем острове? Что делал до этого?
— А как ты оказался на твоем острове? Что делал до того? — он спрашивает спокойно, но снова в глазах еле уловимая хитринка. Будь я менее терпелив, разозлился бы. Но терпению я обучен как никто другой, поэтому только улыбаюсь в ответ.
Кое-что рассказать я могу. Правда не уверен, что Лин ждет именно этого.
— Та, кого ты столкнул с обрыва, выжила. Бродит по лесу, можешь найти и закончить дело.
Теперь уже я проверяю Лина. Знаю и без того, что он выберет запереть самого себя в комнате, чем хладнокровно лишить кого-то жизни. Не убийца, но и не идиот, между своей жизнью и жизнью врага, выберет свою. А еще он испуган. Испуган настолько, что его легкое настроение испаряется, улыбка стекает с лица, исчезает блеск глаз.
— Сбежал от нее? — спрашиваю спокойно. Лин осторожно кивает.
У него такой растерянный вид, что я начинаю жалеть, что поднял эту тему. Но дело уже сделано, и прошлое Лина обретает силу, сгущается, и я без труда считываю оберегаемую им правду по его взгляду. Видел уже такой у дракона с Гериона — взгляд освободившегося пленника. У Лина и без того на истощенном от недостатка еды и света лице написано многое, но прошлое человека навсегда остается в его глазах кривым отражением. Если получится застать врасплох, поймать мелькнувшие тени, получится узнать все. Без подробностей, но суть. А другого мне и не надо. И сейчас, вглядываясь в большие голубые глаза, я почти разгадал его.
Родился свободным — у рабов от рождения нет такого яркого протеста. Я встречал среди них пытавшихся вырваться из системы, но это другое, у тех, кто ломает вбитые с детства установки, иное выражение глаз. Лин же наоборот, упрямо установкам следует — стремится к свободе. Счастливое детство, когда-то безоговорочно верил в людей, временами жарко дискутировал на эту тему, но сейчас в сомнениях. Помнит еще то, чему учили родные, но жизнь учит иному. В родителях сомневаться сложно — эту борьбу я тоже в нем вижу. Привык доверять более сильному, а потому, почувствовав страх, впервые не увиливает от ответа.
Пугать кого-то, тем более тощего мальчишку, так себе удовольствие, и хоть мне хочется узнать больше, решаю, что на сегодня с него хватит. И так чувство поганое.
Рычу, прорываясь через вставших стеной тех, кому доверял больше, чем себе. Сверкающая белой чешуей в свете двух солнц драконица слишком высоко, почти за облаками, а я барахтаюсь в воздухе, пытаясь обойти сдерживающих меня других драконов.
«Пусти, пусти, пусти» — повторяю мысленно как мантру, но они нападают, скалятся, обнажают клыки, упрямо оттесняют от цели, — «пусти, пусти же!»
Я уже понимаю, что опоздал. Что не успею туда, к ней. С ней.
Они понимают тоже.
Полный разворот крыльев, рывок вперед до боли в мышцах, царапаю воздух когтями, режу шипами, не сводя взгляд с белой драконицы впереди. Плевать, что этот прорыв планировался слишком давно, плевать, что в эту секунду чародеи принимают на себя основной удар, отвлекают ярость хищников, освобождая дорогу тому, кому не повезет оказаться ближе всех к цели — зависшему высоко в небе порталу. Звери чародеев огромны — результат слияния двух магических существ, но жаждущие крови твари подавляют количеством, и если не остановить их, они уничтожат каждого из нас. Внизу в облаках кипит битва, земля под нами пылает, а над нами только небо. Изуродованное инородной мерцающей дырой привычное небо родного мира.
В голове бьется не имеющее силу заклинание «Вернись, вернись, вернись. Умоляю, вернись». Это невозможно, но она будто слышит, изгибает длинную шею, прерывает на секунду стремительное скольжение в воздухе, и взгляд голубых глаз как якорь для меня. Она быстрее, слишком быстрая, но я пользуюсь ее заминкой, снова рву воздух, набираю высоту, тянусь к ней не просто телом, всей сутью. И вижу обреченность в ее глазах. Выбор без выбора. Просто она оказалась ближе всех, просто она быстрее всех. Рев-крик ее дракона обрывает что-то внутри меня. Рев зверя для всех, но я слышу в нем зов. Хочет, я знаю, хочет, чтобы остановил, чтобы успел. Я почти рядом, милая, почти.
Она смотрит на меня, и поэтому не видит вынырнувшую из-за облаков опасность впереди. Я пытаюсь не выдать его близкого присутствия. Ее ранение — возможность для меня. Звери не целятся в шею, их зубам не пробить броню, наше слабое место — крылья. Пусть без крыльев, но внизу ее поймают, там о ней позаботятся, не бросят. Наверное я выдал себя, наверное, облегчение слишком ярко отразилось в моих глаза. Она отворачивается, видит опасность, успевает увернуться в последний момент, подставляет лапу, ревет от боли, зло стряхивает, обрушивает на меня впившуюся в ее плоть тварь, и упрямо устремляется выше в небо, так высоко, что дышать сложно даже нам — тем, кто обрел вторую, предназначенную для полетов за облаками, ипостась. Теряю драгоценные секунды на борьбу, но вот снова передо мной только белая драконица, которая снова стремиться к порталу, через который в наш мир проникают разрушающие все живое твари.
Она скрывается в самом центре черной воронке, от низкого гула которой дрожит разряженный воздух. Не колеблясь отдает свою жизнь, чтобы навсегда исчезла с нашего небосвода смертельная для мира клякса. В резко накрывшей меня тишине бьется только оглушающее понимание, что я... опоздал. Оказался медленнее. Потерял ее навсегда. Почувствовав перемены, хищники один за другим появляются в поле зрения. Вы тоже опоздали, не будет больше подкрепления. Растерянность сменяется ненавистью, испепеляющей меня яростью. Удается не думать, пока я беснуюсь в небе, обороняясь, нападая, догоняя, добивая. Задыхаясь от боли. Их больше, но я злее. Я злее и хочу сдохнуть. Она была здесь. Вернись же. Вернись как-нибудь. Ко мне.
Мне слышится ее шепот. Еле слышный выдох. Тихое прощанье. Я знаю, что это просто бред оголодавшего по кислороду мозга. Я отключаюсь, когда вокруг не остается больше никого. С облегчением надеюсь, что меня не поймают, потому что если придется очнуться, я не смогу перестать проживать этот день.
Поймали. Пришлось очнуться.
А потом еще раз.
И еще.
Сотни раз.
Миллион раз.
И сейчас. Снова очнулся.
Открываю глаза, сажусь в постеле и до боли прижимаю руки к глазам. Просто сон. Просто прошлое. Вот только и сейчас хочется выть.
Лин
Утро началось не как вчера. За столом нет завтрака, нет и Ринара. Спит еще?
Вчера был странный вечер. Долгий. Сажусь за стол и погружаюсь в воспоминания, попутно удивляясь своим вчерашним мыслям. Вспоминая, как терялась в пристальном взгляде зеленых глаз. Он смотрит в самую суть, читает меня не просто как открытую книгу, а как детскую, в которой даже текста нет, одни простые картинки. Будто я настолько примитивна, что найдя одну только слабость, размотав ее как клубок, он узнал обо мне все. Это должно быть неприятным чувством, но я не умею играть в игры, и мне нравится, что он все знает. Но еще больше нравится, что он не читает мораль, не убеждает и не спорит. Он узнал все, что ему нужно, но не напрягся, а наоборот — расслабленно отвернулся к огню. Не лезет в душу, хотя вытянул ее, раскрыл на ладони и осталось только всмотреться пристальней, вывернуть на изнанку. Но Ринар отступает. Я не сильно разбираюсь в людях, иначе не оказалась бы в плену, но мне хочется верить, что сейчас мои ощущения не врут, и он не зря представляется мне кем-то надежным. Скалой. Рядом с домом рыщет та, которая наверняка убьет меня, когда доберется, а я сижу тут, вспоминаю профиль давшего мне еду и крышу над головой мужчины и по-глупому чувствую себя под его защитой. Мне хотелось спросить «ты ведь не дашь меня в обиду?», но я вовремя прикусила язык. Кто я такая, чтобы он защищал меня? Я почти уверена, что он не станет помогать моим врагам, но вряд ли заступиться, если дело дойдет до открытого противостояния. Нейтралитет — максимум, что можно предложить незнакомцу.
Вспоминаю, как разглядывала дыру в стене, размышляя о том, что Ринар слишком спокоен пока по его острову рыщет чужачка. Рыщет, и может в любой момент войти в незапертый дом. Если вообще можно назвать домом, в котором из четырех стен сохранилось лишь три.
— Расслабься, — посоветовал даже не глядя на меня, — я установил защитный контур, ей не подойти.
Снова, как и вчерашним вечером, переживаю удивление от того, что он либо умеет читать мысли, либо я слишком примитивна.
А еще контур контуром, но с Ринаром я просидела, пока он первым не встал с кресла.
— Спать не собираешься? — смотрел на меня с высоты своего роста, а я тогда подумала, что, знай он, кто я на самом деле, вопрос имел бы другую окраску.
— Как раз собирался.
А сейчас его нет уже рядом, но страх не возвращается. Вчера ночью я оказалась взбудоражена новостью, но сейчас приходит понимание, что это когда я в ошейнике, а в руках смотрительницы плеть, тогда сила на ее стороне. Тут же она просто старуха. Не пугает больше. Я рада, что она выжила, мне не хотелось бы в один прекрасный день осознать далекую пока мысль, что я убийца.
Размеренное течение мыслей перебивает мужской хриплый стон больше похожий на тихое рычание. Стены тут каменные, но низкий звук слышен отчетливо. Вскакиваю со стула и, не успеваю обдумать собственные действия, не размышляя даже, можно ли мне, бегу в коридор, дергаю дверь запретной комнаты на себя, вламываюсь, и замираю. Застываю будто под действием чар, потому что обнаженный Ринар сидит на постели, сгорбившись и с силой прижимая ладони к глазам.
— Больно? — спрашиваю первое, что приходит в голову.
Он вздрагивает, поднимает голову. Смотрит секунду растерянно, а затем... я впервые сталкиваюсь с его гневом.
— Пошел вон, — цедит сквозь зубы, а в глазах столько бешенства, что я отшатываюсь, будто в центр груди мне ударил невидимый заряд сгустившегося воздуха.
Испуганно разворачиваюсь на пятках и вылетаю, захлопывая за собой дверь. Прижимаюсь к холодной стене, чувствуя, как колотится сердце в груди. Ощущаю почти непреодолимую потребность вернуться к нему, потому что видела, как ему тяжело, и одновременно хочу оказаться как можно дальше отсюда. Зависаю где-то посередине, колеблюсь, и чувствую, как отзывается магия, которую уже не надеялась отыскать. Зажмуриваюсь и думаю о доме. Хочу домой! Сейчас же!
Ринар
В коридор меня вышвыривает какой-то силой. Сожаление о том, что не сдержался. Выскакиваю из кровати с поганым пониманием, что незаслуженно обидел, будто отобрал конфету у ребенка. Не успеваю опомниться, Лин передо мной. Стоит, дрожит. Испугался? И я стою. Не знаю, что сказать. Без понятия зачем вообще рванул за ним. Вряд ли он нуждается в извинениях.
— Есть хочешь? — спрашиваю невпопад.
— А ты не хочешь одеться? — отвечает без заминки не сводя взгляда огромных голубых глаз с моего лица.
Стремительно покидает охватившее мое тело напряжение. Кто бы мне объяснил, почему я не просто терплю его, но получаю в его обществе удовольствие?
У меня нет привычки отслеживать течение времени. Открытие портала я почувствую заранее, а иное мне не интересно. Я никогда не привязывался к дням, но сегодня произошло нечто особенное, и этот день я запомню надолго, потому что это впервые, когда мне нестерпимо захотелось взять за руку другого мужчину.
Я знаю, что у всех моих состояний есть причина и следствие, и когда происходит нечто неожиданное, мое чутье делает стойку, разбирает изменения во мне на составляющие, анализирует и, если оно не несет угрозы ничему, что имеет для меня ценность, отпускает дрейфовать в сознании либо до полного растворения в более важных мыслях, либо до полного подчинения меня новой идеи. На анализ уходят мгновения, на поиск повлекшей неожиданные последствия случайности чуть больше. Но сейчас что-то идет не так и мое чутье, которое не подводило ранее, как подкормленное Лином животное, отказывается слушать своего истинного хозяина.
Битый час наблюдаю за мальчишкой, что так увлекся росписью стены принесенными для него красками, что не обращает внимания ни на что вокруг. На меня в том числе. Я чувствую от этого раздражение, и недоумеваю сам от себя.
Я никогда не отслеживал время, но сейчас глядя на профиль мальчишки задаюсь вопросом, как долго он уже болтается на острове? Бледная кожа успела покрыться ровным золотистым загаром, наросло мясо на костях, но хуже для меня — отросли густые ресницы и тонкие брови с аккуратным изгибом. Лицо его из-за этого изменилось настолько, что внутри что-то замирает, когда он смотрит на меня чуть дольше двух секунд. При виде лукавой улыбки я забываю о чем мы говорили секунду назад, а когда он случайно касается меня, я ищу способ продлить прикосновения.
И короткий ежик светлых волос. Сколько раз я сдерживал себя, чтобы не провести по его затылку рукой? Волосы с такой внешностью обязаны быть мягкими, и последние дни этот все, о чем я могу думать. Хотя нет. Еще я не могу остановить кружение мыслей вокруг его рук. Будто смогу найти в этом ответы, наблюдаю за тем, как он держит кисть, как двигается практически всем гибким телом, рисуя длинную извилистую линию. Я могу битый час наблюдать за тем, как он делает это. И это самое странное, что я сам когда-либо делал. Это настолько на меня не похоже, что не поддается никакому анализу.
Решительно встаю с кресла и направляюсь к мальчишке. Пора разобраться в причинах и следствиях.
Лин
— Нужно поговорить, — Ринар подкрался как всегда бесшумно, рука моя дрогнула и вместо легкого мазка на стене осталась некрасивая клякса.
Хмурю брови и оборачиваюсь с намерением отчитать его за испуг, но наталкиваюсь на каменное лицо и непривычно серьезный взгляд, и клякса на стене вдруг становится пустяковой проблемой. Что я натворила? Утром еще все было хорошо. Так хорошо, что магия моя, срабатывающая только вместе с выплеском адреналина, заснула, судя по ощущениям, вечным сном. И я тоже молодец, знаю ведь, что домой надо, скучаю безумно по родным, по знакомым местам, но даже пробовать покинуть остров не хочу. А хочу по вечерам сидеть на софе рядом с креслом Ринара и смотреть на огонь. И на него украдкой. Глупое желание, учитывая, что я по-прежнему парень, и даже прояви Ринар ко мне интерес, что само по себе что-то невероятное, я сама убегу в ужасе от реакций своего нового тела. Мне хватает напряженных пробуждений по утрам, к которым никак не удается привыкнуть, от которых спасает холодный душ и мысли о старухе, которая, собственно, все еще на острове. Вот только бояться ее по-прежнему не получается. Она где-то очень далеко и бессильна теперь против меня, и хотя интуиция шепчет, что это обманчивое чувство, что расслабляться еще слишком рано, но я не могу перестать наслаждаться затишьем.
— Говори, — кладу кисть в специальный раствор и аккуратно вытираю руки о приспособленный для этого отрез ткани. — Я слушаю.
— Слушать буду я.
О как. Допрос, значит. Ринар серьезен, но я его не боюсь. Должна наверно, ведь знаю его всего ничего... но не получается. Хочется сдуть челку со лба, как делала, когда волосы были длинные, но сейчас жест выглядел бы странно, и я, набравшая уже в рот воздуха, просто вздыхаю.
— Спрашивай, — этот момент я ждала еще в начале нашего с Рином (так я зову его только мысленно, сказать вслух смелости так и не набралась) знакомства, но по какой-то причине он не торопился спрашивать.
— Кто ты? Как попал на остров? Ты маг, я вижу, но не пойму какой.
— Что значит видишь?
Ему не нравится когда я отвечаю вопросом на вопрос, но он поясняет:
— Вижу ауру, вижу по ней, что ты носил запирающие магию браслеты, но из-за перекоса я не пойму в чем заключается твоя особенность.
— Ты видишь ауры? — спрашиваю с искренним удивлением.
— Я многое вижу. Так кто ты? Какое твое умение?
— Такое же, как и твое, — складываю руки на груди. Я могу ошибаться, но почти уверена, что два раза в день еду Рин берет не из воздуха. Он тоже умеет перемещаться. Умеет и скрывает это по какой-то причине, а значит и я не признаюсь, пока он сам не догадается.
В ответ Ринар только издевательски смеется, но меня смехом не смутить.
— Конкретнее, — подходит ближе, практически припирая меня к стенке. А на ней свежая краска, между прочим, и отходить мне некуда. К тому же он так близко... что отходить не хочется. Запрокидываю голову, всматриваясь в зеленые глаза, которые сейчас настолько серьезные, что и мое веселье улетучивается. Не могу долго выдерживать такой его взгляд — изучающий, видящий насквозь — и опускаю лицо вниз.
— Конкретнее, — повторяю задумчиво, пытаясь найти слова, чтобы не признаваться, но сказать так, чтобы Рин сам сделал нужные выводы. А если не поймет о чем речь, значит я ошиблась и еда все-таки появляется из воздуха. В конце концов, я слишком мало знаю о магии и возможностях Рина.
— Если бы не видел тебя голым, решил бы, что ты девушка, — говорит задумчиво, меняя тему так неожиданно, что я вскидываюсь, забывая про взгляд-рентген.
— Что?
А затем и вовсе шокирует меня, поднимает руку и проводит костяшками пальцев по моей щеке, по губам.
— Ты что делаешь? — судорожно сглатываю, и, забыв про краску на стене, прижимаясь к ней спиной.
— А на что это похоже? — он снова приближается, наклоняется. И пока я панически пытаюсь найти невинную причину такого его поведения, легко касается губами моих губ. Отшатываюсь, ударяясь затылком о стену, поворачиваю голову на бок и его губы скользят по щеке. То ли сопротивление его не заводит, то ли это был какой-то странный тест, или же он сошел с ума на секунду, но Рин отстраняется. Он не выглядит как человек, охваченный страстью, и это сбивает с толку.
— Ты с парнями что ли... — спрашиваю нервно. Вот уж повезло нарваться. То есть девушкой мне тут было бы безопасней?
Думаю о чем угодно, лишь бы отвлечься от пылающего следа его губ на тех участках кожи, которых он касался.
— Никогда раньше, — качает головой, — до этого момента. И потому спрашиваю еще раз. Кто ты?
— Родилась девушкой, — выпаливаю, решая откупиться мелкой правдой. Какая разница теперь кем я была? Отвлечь бы его, пока не занялся делом. И самой отвлечься, иначе одежда перестанет скрывать то, что несмотря на душевные метания, тело мое, что б его, настроено конкретно и решительно.
— Так и знал, — выдыхает, как-то разом расслабляясь, и я только сейчас понимаю, что чувствовала себя загнанной голодным котом мышью. И хотя Рин не сделал ни шагу назад, дышать становится резко легче. — Кто это сделал? И зачем?
Пришлось рассказать. Пока рассказывала отвлеклась сама и отвлекла заодно Рина, сумев выскользнуть из ловушки под предлогом пройтись несколько раз туда-обратно по комнате. Весь рассказ Рин хранил молчание, слушал меня, смущая таким пристальным вниманием, и в конце спросил только.
— Та старух знает как вернуть все обратно?
А, собственно, ему-то почему стало так резко до моих проблем? Может стоит повременить с возвращением женского тела? Хотя бы пока не... пока не
Рин снова читает меня как детскую раскраску.
— Найду ее, — и ни капли сомнений в его глазах, что он узнает от нее все, что необходимо.
Становится понятно, что ничего хорошего для старухи ждать не приходится. Закусываю губу, но решаю не паниковать, не съест же он ее? Да и пытать вряд ли будет. Да и вообще, какой ей резон скрывать что-то? Ей бы выбраться отсюда, а не секреты оберегать. В ее интересах оказаться найденной.
— Можно узнать? — спрашиваю осторожно, боясь нарваться на что-то, что мне не понравится, но и не в силах сдержать любопытство.
Заламывает бровь, как бы говоря «дерзай».
— Что изменилось?
Рин непонимающе смотрит на меня.
— Ну, раньше тебя все это не сильно волновало. Что изменилось?
Ринар снова удивляет, говорит чистую правду, и звучит это так просто, будто он признается в желании попить воды и перекусить.
— Захотел сделать вот так, — он ловит мою руку, неторопливо переплетает наши пальцы, и я замираю от ударившей в голову и ниже пояса волны возбуждения. — И вот так, — второй рукой медленно ведет по ежику волос. — Мягкие. Так и думал.
Стою, не в силах пошевелиться. Одновременно хочу убежать и остаться тут, потому что так давно искала повод постоять с ним вот так. Близко. Я не смогла бы сказать, в какой момент появилась мысль, что Ринар красив. Когда я стала приходить к камину не ради тепла, а чтобы посидеть немного с ним? Мне бы немного прийти в себя, понять, чего хочу. Но сейчас мы слишком близко, чтобы принимать какие-то решения, и уйти я не могу себя заставить.
— А еще так, — снова наклоняется и трогает мои губы своими. — Не нравится?
Не сразу понимаю, что испуганно от него отшатнулась.
Но... как это может не нравиться? И как он может оставаться таким спокойным? Мне сквозь пол, землю и ядро планеты провалиться хочется, оказаться на противоположном конце мира и спрятаться под одеялом. А еще хочется сделать пол шага вперед и окончательно стереть ненужное пространство воздуха между нами. А он стоит и спокойно рассказывает, а затем и воплощает свои желания по отношению... ко мне!
— Не в этом дело, — краснею с макушки до пяток, но объяснить не могу, да и не смогу как ни пытайся.
Ринар молчит какое-то время.
— Понимаю, — говорит тихо, и я ощущаю протест от того, что он отнял свою руку от моей ладони, а затем и вовсе отошел к столу, присел на край, уперся ладонями в столешницу. Задумался о чем-то пока я остаюсь неловко стоять в центре комнаты. Видела в какой-то комедии, как девушка лизнула свою руку после прикосновения к ней мужчины, который ей нравился. Теперь мне уже не смешно. Лизнуть бы может и не лизнула, но щекой о свою ладонь потереться хочется.
— Мы обязательно продолжим. Но сначала вернем тебе твое тело.
Отвлекаюсь от своих мыслей, заслышав в тоне новые, обещающие нечто неизведанное еще, нотки. Мне бы паниковать, но, черт, ловлю себя на мысли, что мне нравятся эти перемены. Что же делать со всем этим безобразием? И как вести себя с новым Ринаром?
— Но ты не ответил... не ответила, — запинается, хмыкает задумчиво и повторяет. — Не ответила на еще один вопрос.
— Какой?
— Как ты попала на остров?
Думай, Каролина, думай! Заставляй извилины трудиться! Но как же сложно сконцентрироваться после всех его признаний. Мне не говорить хочется, а закусить губу и посидеть немного с загадочным видом.
Ринар
Давно не удивлялся. Не удивлен и сейчас. Смотрю на Лин, задаваясь вопросом, почему не догадался обо всем в первый же день знакомства? Уж я-то должен как никто другой знать возможности людей, ведь насмотрелся такого, что смена пола — детские игры. Чародеи ушли на Герион оставив после себя достаточно следов, чтобы ими воспользовались маги. Это раньше для удивления были поводы, но разгадав принцип работы построенных драконами порталов, научившись делиться знаниями, люди развивают магию такими темпами, что их успехи не вызывают уже сильных эмоций.
Сильные эмоции вызывает застрявшая на моем острове торговка людьми. В ее интересах сдохнуть, потому что в любом другом случае я ее найду.
— Как ты оказалась на острове?
Во всем происходящем много странностей, но только этот вопрос я могу задать и получить хоть немного внятный ответ. Не спрашивать же у Лин почему меня тянет к ней? Руки мягкие, губы... а запах сбивает с толку. Не испытываю желания, как понимают его люди, но усадил бы ее к себе на колени. Верхом на себя, чтобы ближе некуда. Будь она нормальной девушкой, фантазии имели бы смысл, но сейчас у меня ощущение, будто все возбуждение сконцентрировано в мозгу, пока тело парализовано. Но что еще страннее, замер внутри дракон, будто прислушивается. Принюхивается. Понять пытается.
— Как я на остров попала, — повторяет за мной Лин в смешной попытке потянуть время. Попытка смешная, потому что времени у меня в избытке.
— Я все равно узнаю от старухи. Сама лучше расскажи.
— Старуху еще найти надо, — отвечает. — Вдруг я ошибаюсь и ты так не умеешь?
— Как так? — Лин открывает рот, но захлопывает его в последнюю секунду и укоризненно на меня смотрит. Сдерживаю улыбку и пытаюсь зайти с другой стороны: — Какое твое настоящее имя?
Хочу знать правду, но по-прежнему не хочу давить на нее. Опять двойственное ощущение. С ней все не так. Не привычно.
— Каролина, — отвечает без запинки.
Отзывается на короткое слово что-то внутри. Имя звучит... иначе. Знакомо.
Я уже слышал похожее звучание букв.
— Еще раз скажи, — требую.
— Каролина, — голос звучит неуверенное.
— Каролина, — произношу следом, пытаясь уловить ускользающую мысль.
Это происходит слишком медленно — понимание чего-то важного. Чувствую себя тупым и слепым, будто перед носом ответ, но я — идиот — в упор не вижу. Слишком врос в свою жизнь, чтобы увидеть что-то новое. Слишком рано проснулся. Лин разбудила. Каролина. Не отрываясь смотрю на замершую в центре комнаты девчонку. Обняла одну руку другой, худая, перепачканная в краске. Дракон настораживается вслед за мной, подкрадывается, замирает под самой кожей, готовый проявиться и лично узнать, что не дает ему дремать.
— Каролина, — отталкиваюсь от стола, делая шаг к ней, хотя хотел держать дистанцию какое-то время. Плевать уже. Подхожу вплотную к отклонившейся в сторону девушке. — Как родителей зовут?
Я пробую, говорю наугад практически. Потому что Мина, чародейка с Гериона, неуловимо похожа на Лин. Похоже звучание имен и букв. И если Лин из другого мира, это меняет все. Цепочка выводов слишком призрачная, сложная одновременно и больше похожа на плод моей фантазии, чем на правду. Я рискую снова ошибиться, снова стать одержимым, сильно рискую отсрочить возвращение на Герион, в очередной раз не войти в портал, который систематически открывается для меня раз в сотню лет. Ведь давал себе слово уйти в этот раз, смирился уже. И снова верю? Убедил же себя, что одному мне лучше, один я могу наслаждаться абсолютной свободой. Не могу. Не лучше. Хреново так, что и сейчас пытаюсь нащупать привязанность к паре. Последний раз. Обещаю, что это последний раз. Всматриваюсь в голубые глаза, но Лин пока не реагирует на то, что вопрос я задал на ее родном языке. На языке Мины. *
— Отец Вальтер, мама Лили.
Девчонка отвечает на автомате, но затем замирает, глядя на меня большими глазами. Пока она не сбежала, протягиваю руку и обхватываю ее ладонь своей. Попалась.
— Кто ты? — вопрос задает тихо, но я всем нутром чую, что она готовится к побегу.
Лин испугана, и я бы хотел успокоить ее, но я сам будто сброшенный со скалы и никак не удается ухватиться за проносящиеся мимо моего сознания призрачные факты. Слишком мало знаю, слишком много хочу. Сколько я придумал, а какая часть является правдой? Лин из техногенного мира, и уже не так важно как она попала сюда, имеет значения только то, что в том мире нет магии, которая помогла бы ей очутиться на необитаемом острове. На острове, где прятался от слишком долгой жизни дракон.
Даже сейчас я не могу заставить себя всерьез подумать о том, что она и есть Гера. Не могу два слова выдавить даже мысленно, чтобы хоть на миг допустить то, на что уже не надеялся. Но проржавевший пазл со скрипом уже начал складываться в новую реальность, и теперь вопрос времени, когда до меня окончательно дойдет простая истинна. Это случается со всеми драконами. Со мной только ни разу не было. Или я все придумал себе, как случалось первое время за пределами Гериона? Придумал перед самым открытием портала в родной мир, не в состоянии вернуться без нее? Ушел ведь только ради этого. Мне дела нет до людей, до их историй, до созерцания смены поколений и эпох. Дела нет до всего того, что так восхищает остальных из моей расы. Я ее хотел найти. Я видел миллион раз как притягиваются друг к другу пары, никто так и не разобрался, что заставляет двух разных людей стремиться навстречу, но случайности сближают их, сплетают судьбы, делая призрачную связь прочнее любых веревок. Слонялся по мирам, ставя все на судьбу и свое чутье. У нас
Мир вокруг становится ярче, очертания предметов обретают запредельную четкость. И я понимаю, что подошел к трансформации слишком близко.
Вторая сказка на ночь
— Пап, — Киа задирает личико, серые глаза, такие же как у ее матери, смотрят на меня не отрываясь, и я предчувствую вопрос, который вынет из меня душу. Но я люблю ее вопросы, — а почему Гера так поступила?
Дракон Кии еще не пробудился, но девочка уже достаточно взрослая, чтобы я перестал заменять такие слова как «война» на детские и безобидные. И потому говорю как есть:
— Нужно было прекратить ту бойню, которую устроили дикие драконы.
— Но почему именно она? — озадачено хмурит темные брови.
Сложный вопрос. И простой одновременно.
— Так вышло. Никто не выбирал специально. Просто она успела первая.
Какое-то время ребенок молчит.
— Но почему она не вернулась? Ведь Ринар нашел способ привязать себя к Гериону перед тем как ушел за ней. Теперь даже если он умрет в чужом мире, то найдет дорогу домой. Почему вы не придумали способ сделать что-то такое же с Герой?
Вопрос настолько наивный, но одновременно логичный, что я не могу сдержать смех, грустный отчасти.
— Что? — смущается, но не обижается, потому что знает, я не над ней смеюсь, а над нами, какими мы были в самом начале. Неуклюжие неумехи, получившие силу, которую даже осознать не могли.
— Мы тогда даже не знали, что будем рождаться снова и снова. Каждый из нас умирал как в последний раз. Мы по-настоящему боролись за свои жизни, и еще не понимали возможности новых тел. Если бы знали о драконах немного больше, смогли бы придумать что-то иное. Но мы, и ты тоже была где-то там, — напоминаю, потому что Киа упорно отрицает свою причастность к тем событиям. В этом есть моя вина, наверное не стоило рассказывать ей эти истории до тех пор, пока она не начнет вспоминать хотя бы фрагменты прошлого, — знали слишком мало.
— Но как она закрыла портал? У нее... у нас был план?
— Никакого плана, — качаю головой. Какой там план, когда все, что мы могли, это защищаться? Единственная атака, спланированная кое-как, потому что времени на раздумья не было, стоила бессмертия одной из нас. Но и этого мы тогда еще не понимали. В то время мы просто пытались выжить.
— То есть вы просто послали кого-то... туда?
— Мы видели магические потоки, и нам хватило знаний, чтобы вычислить место, из которого в портал стекалась энергия. Гера, или тот, кто оказался бы на ее месте, должен был разрушить этот источник.
— И ты мог бы быть там? — Киа снова смотрит на меня, и под ее совсем не детским взглядом по спине пробегают мурашки. Просто киваю в ответ. — И я могла?
— И ты, и мама. Но нам повезло.
А Гере нет.
Киа смотрит на меня серьезно. Слишком серьезно для ребенка, и я вдруг понимаю, что еще немного, и память начнет к ней возвращаться. Хочу ли я этого? Вопрос не из простых. Я бы все отдал, лишь бы моя дочь продолжала смотреть на меня как на единственного в ее жизни героя, но у нее свой путь. А у нас с Соней свой. И забывать об этом не стоит. Когда-нибудь она вырвется, вырвется из-под нашей опеки, и только от нас зависит насколько болезненным будет разделение. Не легко сочетать в себе инстинкты человека и зверя, и всех нас до сих пор, спустя множество циклов, штормит.
— Ринар, — произносит тихо. — Вот кому не повезло больше всех. Гера все забыла, ей все равно. А он помнит.
Для своего возраста Киа слишком хорошо понимает суть вещей, а я постоянно об этом забываю. И сейчас на детском личике столько неподдельного сострадания, что я теряюсь на секунду. Я совру, если скажу, что никогда не смотрел на произошедшее с другим через свои собственные фильтры. Но представлять, чем стало для него существование без нее — это как заглянуть за край пропасти. И только ребенок, не помнивший, не познавший еще привязки, может пропустить через себя чувство безграничной потери. Пропустить, не сойти с ума хотя бы немного и ждать того же от меня.
Но я просто укладываю голову девочки на свое плечо, потому что некоторые вещи не объяснить, не причинив душевные муки. Невозможно найти слова, чтобы смягчить правду. Терять больно. Точка. Но лучше ей пока об этом не думать.
— Спи, — прижимаюсь губами к макушке.
Мы лежим в темноте и тишине, я жду, когда дыхание дочери выровняется, но время идет, а она дышит все так же поверхностно, делая паузы, будто собирается с духом, чтобы признаться, но сдерживается. Лежу терпеливо, сам практически засыпаю, когда Киа снова открывает рот.
— Я бы ушла следом, — признается таким тоном, будто заранее извиняется за решение, которое ей никогда не нужно будет принимать.
— Он и хотел, — говорю негромко. — Много раз. Но уйти означало бы потерять ее навсегда.
— Но он же и так потерял, — Киа снова приподнимает голову и вглядывается в мое лицо в ожидании очередного объяснения.
— Пока помнил хотя бы он, оставался шанс найти ее. Но если бы забыл...
–...они могли бы не узнать друг друга, даже если бы встретились, — заканчивает за меня шепотом, впечатленная озарившим ее откровением. — А я всегда думала, что он просто боялся.
Смотрит на меня какое-то время, затем медленно укладывает голову обратно на мое плечо, и снова шепчет потрясенно:
— Я правда думала, что он просто боялся. Думала про него плохо.
— Это не так, — глажу мягкие волосы, успокаивая взбудораженную девочку. Зря я начал такую тему перед сном, но эти минуты откровений — одно из самых дорогих для меня моментов, когда я становлюсь прямым свидетелем очередного смещения мыслей Кии. — Бояться нормально.
— А ты боялся?
— Столько раз, что не сосчитать.
— И я боюсь, — признается Киа после короткой паузы.
— Чего именно?
— Вдруг мне тоже не хватит пары?
— Точно хватит.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что мы давно уже поделились, — отвечаю с улыбкой, — еще в первый жизненный цикл.
Тогда была большая путаница, но об этом с ней поговорит Соня. Когда Киа все вспомнит, может быть посмеется, может будет краснеть при воспоминаниях о первой встрече, потому что с драконами оказалось не все так просто. Это потом, при следующих рождениях дракон и чародей подстроились друг под друга, срослись ауры, внешность подстроилась под масть, определилась гендерная принадлежность. Но первое время расхождения были велики, вызывали протесты, отрицание, в лучшем случае смех. Мало кому повезло оказаться в подходящем теле с первого раза. Еще меньше были довольны навязанной им звериной частью парой, потому что до драконов чародеи тоже жили, любили, строили семьи. Все сломалось в один момент. Срослось со временем, стало крепче, чем было, привязка драконов оказалась сильнее любого человеческого недовольства, привычек и образа жизней, но первое время творился хаос.
— А вдруг он мне не понравится? — развивает Киа тему, не догадываясь о моих размышлениях, — вдруг он будет рыжим? Или у него будет ужасный характер?
Улыбаюсь, отвлекаясь на ее непосредственность.
— Ты будешь счастлива с ним, даже если он будет лысым.
— Ну не-ет! — кривится Киа со смехом. — Только не лысый!
— Тогда все-таки рыжий?
— Не-ет! — снова хохочет. — Не лысый и не рыжий!
— Тогда у него будут зеленые волосы!
— Таких не бывает!
— Откуда ты знаешь? Я вот видел.
— Это не правда!
— Еще как видел.
— Это был маскарад!
Девочка хохочет, заглядывая мне в лицо, и какое-то время я просто любуюсь ею, невольно отмечая ее сходство с Соней.
— Вся наша жизнь — маскарад, Киа, — говорю с улыбкой, чувствую, что должен сказать, чтобы она поняла главное: — но под любой маской ты обязательно узнаешь свою пару.
— Даже если он рыжий?
— Даже если он лысый, — киваю, снова прижимая к своему плечу голову девочки. — А теперь давай спать.
— Давай, — соглашается послушно, и в голосе я слышу долгожданную улыбку, — Спокойно ночи, папа.
— Люблю тебя, милая, — тоже улыбаюсь.
Мне нравится наблюдать за смещением ее мыслей. Но еще больше я люблю ее улыбку.
Это странное ощущение, сидеть рядом за пустым обеденным столом, чувствовать его руки на своих ладонях, его взгляд, который будто хочет объять всю меня, но не имея такой возможности попеременно задерживается то на моем лице, то скользит ниже, к рукам.
Остров погружается в сумерки, и в нашей тишине непривычно растягивается то короткое время, за которое яркий день успевает перетечь в густую ночь.
Мне хочется спросить у Рина, что я сказала или сделала такого, что он замкнулся и погрузился в себя, почему его перестало интересовать все, что интересовало раньше? Будто в какой-то момент он получил ответы на все вопросы, сделал все необходимые ему выводы, и теперь решал, что делать с новым знанием. Вот только мне так быстро не разобраться. Это Рин читает меня запросто, я таким талантом не обладаю. Но зато я могу смаковать его прикосновения. Я боюсь разрушить волшебство момента, хоть и не понимаю и десятой доли происходящего с ним, и поэтому оставляю при себе все вопросы.
Вечерами, сидя рядом у камина, мы тоже больше молчали, чем говорили. Я — потому что боялась выдать себя голосом, ведь он не изменился и оставался женским, почему молчал Ринар я не знаю, наверное просто не любил пустые разговоры. Ни тогда, ни сейчас молчание не казалось натянутым. Рядом с ним вообще никогда ничего не казалось натянутым. Он как ветер. Он есть, я чувствую его, и этого достаточно. Иногда холодный, иногда колкий, чаще еле ощутимый. А сейчас он как луч яркого солнца на севере. Неожиданно. Тепло.
— Знаешь, — нарушает молчание первым, поглаживая мои пальцы, отчего все мысли сосредотачиваются на этих прикосновениях, — я ни разу не представлял себе этот разговор.
— Я тоже, — закусываю губу, пряча улыбку, и когда Ринар поднимает на меня вопросительный взгляд, поясняю: — потому что понятия не имею, о чем ты.
Ринар улыбается, но глаза его остаются серьезными.
— Но если не знаешь с чего начать, — говорю неуверенно, — может стоит отложить разговор? Если нужные слова сами не рвутся с губ, значит кто-то из нас просто не готов.
— Ты боишься?
И снова он видит меня лучше, чем я себя знаю. О страхе я не думала, но теперь отчетливо чувствую его. Боюсь открыться. Не хочу спешить. Хочу еще немного вот так, просто чувствовать его тепло.
— Не знаю, — закусываю губу. — Все слишком быстро.
— Быстро, — Ринар улыбается, но так, будто у сказанного мной есть какой-то двойной смысл. — Да уж.
— Ты не думаешь так, — утверждаю, внимательно его разглядывая в попытке все-таки научиться видеть без объяснений и лишних слов, как делает это он.
— Я обязательно все расскажу. Просто дай мне немного времени.
Хочу поддержать его, сказать, что мне самой тоже это необходимо, и коротко сжимаю его пальцы. Впервые в жизни сама проявляю инициативу, и даже не представляла, что это так сложно — сделать крохотный шаг навстречу. Потому что я не знаю, нужен ли ему этот шаг. Потому что не привыкла видеть его человеком, которому нужна поддержка.
— Ты собирался искать старуху? — меняю тему на безопасную, где не будет объяснений и риска услышать не то, на что рассчитывала.
— Не сегодня, — коротко качает головой.
И снова тишина. Будь мы чуть ближе, имей я собственное тело, а не чужое, до ужаса непривычное, я бы рискнула, я бы прижалась к нему, и слова и вовсе были бы не нужны. Но сейчас во мне растет неуверенность. Еще немного и выплеснется, затопит сознание. Не знаю, что буду тогда делать, натворю наверное каких-нибудь глупостей, но сейчас мне удается оставаться на одной волне с Рином, и я постараюсь и дальше ловить настроение Ринара, его взгляды и прикосновения, случайные и не очень.
— Я хочу дать тебе одну вещь, — говорит, будто принял какое-то решение.
Глупо спрашивать, о чем он. Если не тайна, и так расскажет, если захочет соврать — соврет и я даже понять этого не смогу. Но он предупредил, а значит верить можно. И плевать, что там за вещь. Я поняла это так ясно, что мои недоверие к нему, настороженность и тайны теперь кажутся смешными, потому что Ринар может раздавить меня как мошку. С каждым днем я все отчетливее чувствую его силу — она бурлит, рвется наружу, но он держит ее уверенно и жестко. Я теперь и контроль его чувствую, он ощущается границей из концентрированного метала, за которой кипит и перетекает жидкая лава. Я не знаю, когда это началось, но понимаю — такой, как Ринар, не нуждается в разрешении. Но сейчас он сидит и ждет моего ответа. Сейчас ему не все равно. Улыбаюсь и киваю.
— Тогда идем, — он поднимает на меня глаза, и сейчас в них спокойная решимость.
— Ку... — начинаю я спрашивать... и мы исчезаем.
Казалось, что я просто моргнула, а когда открыла глаза, оказалась в темной холодной комнате со спертым воздухом. Не успеваю я испугаться, на стенах вспыхивают факелы, и выглядит это так, будто кто-то нажал рычаг выключателя.
— Магия! — восклицаю восторженно-испуганно.
— Ты про огонь?
— Да я про все!
Ринар молча утягивая меня за собой к неровной стене.
Вот и поговорили. Ринар умеет перемещаться. Он контролирует огонь. У меня ощущение, будто в какой-то момент я свернула куда-то не туда, и теперь не контролирую больше ничего. Оглядываюсь в попытке снова обрести пошатнувшуюся почву под ногами.
Мы попали в настоящую сокровищницу, за тем только исключением, что тут не находилось гор золота, но с избытком обнаруживались кольца, браслеты, бусы, подвески и прочие украшения, которые ослепительно сверкали даже в слабом свете факелов, но развешены на обычных крюках по неровным стенам. Хотя большее их количество были и вовсе небрежно свалены в угол пещеры. Пещеры, в которой не находилось ни входа, ни окон, ни хотя бы трещины, через которую проникал бы свежий воздух. Воздуха тут определенно не хватало. Но Ренара это, казалось, не волнует. Он не торопливо и небрежно, как какие-то безделушки, перебирает разложенные на столе кольца и браслеты. Выбрав кольцо — простое, без камней, но с рельефный узором — поворачивается ко мне.
— Дай руку.
Растерянно протягиваю свободную ладонь.
— Что это за кольцо?
— Ты слишком долго носила сдерживающие магию браслеты, — Ринар говорил и примерял кольцо по очереди на каждый палец, — я не хочу проснуться завтра и узнать, что тебя снова занесло неизвестно куда.
— Снова?
— В нем магии почти не осталось, — говорит с досадой, — пока так, потом что-нибудь придумаем.
— Так что значит это твое «снова»? — цепляюсь за резанувшее слух слово.
— Ты не рассказала мне начало твоей истории, но я угадаю, — Ринар поднимает на меня глаза, смотрит прямо, и по коже ползут мурашки, потому что в свете факелов, в пещере, в окружении сверкающих камней и метала, в его взгляде мне чудится что-то первобытное, звериное. Он будто дома, и идеально подходит этому месту.
— Угадай, — киваю, облизывая пересохшие вдруг губы.
Ринар делает шаг ко мне, его руки по-прежнему удерживают мои ладони, и я теряюсь. Хочется отступить по привычке, но еще сильнее хочется почувствовать его ближе. Еще немного ближе.
— Ты наверняка чего-то испугалась, — его голос становится тише, пальцы медленно поглаживают мои, — и сама не поняла, как оказалась далеко от дома.
— Я не помню, — успеваю прошептать до того, как перед внутренним взором мелькают наполненные ужасом близкого конца кадры короткого падения с высоты. Это происходит так быстро и неожиданно, что я не успеваю осмыслить.
— Помнить и не нужно, — качает головой Рин. — Нет другой причины для тебя оказаться так далеко от родителей.
— Откуда ты знаешь?
— Длинная история.
— Ты все знаешь, — улыбаюсь, чувствуя вдруг, что хочу заботиться о нем, хотя вряд ли он в этом нуждается. С момента нашей игры «вопрос-ответ» прошло не меньше месяца, но я так и не придумала какая от меня для него может быть польза. Он все может сам. Зачем я?
— Не все, — качает головой, а затем с улыбкой добавляет. — Но многое.
— И у тебя такая же магия, как и у меня? Откуда она? В моем мире нет ничего похожего.
Ринар перестает улыбаться, смотрит на меня какое-то время, и в глазах его я впервые вижу неуверенность, он будто и правда не знает как сказать что-то. И если это мучает его, мне тем более становится не по себе. Хочу уже открыть рот чтобы снова поменять тему, но Ринар первым отводит взгляд и, не выпуская одной моей руки, пальцами второй снова перебирает развешенные рядом с нами цепочки и подвески. Выбирает одну — крошечную капельку на тонкой цепочке.
— Возьми.
— Для чего она?
— С ней я смогу тебя найти.
— И насколько точно она покажет где я? — подношу подвеску к глазам и рассматриваю. Она не из камня, из того же метала, что и цепь. Цвет в пляшущем свете живого огня не удается различить, но метал гладкий, чистый и отполированный до состояния зеркала.
— Мир, страна, если повезет город.
— Почему не домой?
Из пещеры Ринар переносит нас на вершину одного из многочисленных холмов, которыми щедро усыпан остров. Этот самый высокий, и стоя на нем мы возвышаемся над густым лесом вокруг нас. Остров оказался гораздо больше, чем я представляла, удивительно, что на нем нет поселений. И понятно, почему Ринар не смог найти смотрительницу в первый же день. Насколько хватает глаз, вокруг нас простирается освещенный светлячками лес, и лишь вдали темнеет бескрайнее море.
— Не хочу пока засыпать, — Ринар не смотрит на меня, но по голосу я понимаю, что, во-первых, он удивлён, и во-вторых, судя по всему новое состояние пришлось ему по душе.
Сжимаю чуть сильнее его ладонь, которой он так и держит меня за руку.
— Красиво, — комментирую тихо, хотя это слово не может передать всего великолепия мерцание деревьев и даже травы под нашими ногами. Насекомые опасаются людей, и вокруг нас трава темная, обыкновенная, но чем дальше, тем ярче раскрашивается ночь.
— Это место напоминает мне о доме — это одна из причин, почему я выбрал этот остров, хоть он не слишком удален от материка.
— Откуда ты? — поворачиваюсь к Рину, он бросает на меня косой взгляд, улыбается едва заметно.
— Издалека.
Молчим какое-то время, и я снова старательно подбираю причину для разговора, потому что слишком долго молчала. А еще мне хочется слышать его голос, и ради этого я готова избегать острые углы и опасные темы.
— Жаль, что не показал мне это место раньше.
— Было бы странно привести сюда мальчишку, — Ринар оборачивается, и теперь в его глазах знакомое мне веселье.
— Я и сейчас мальчишка, — пожимаю плечами, отвечая на улыбку.
— Теперь это не играет никакой роли.
Снова опасная тема, но Ринар расслаблен и после нескольких секунд сомнений я решаюсь задать мучавший меня вопрос:
— А что тогда играет?
Теперь задумывается он, а потом улыбается и выдыхает:
— Уже ничего. Пока ты рядом, ничего больше не имеет значения.
И даже то, что я парень? И то, что волосы еще нескоро отрастут? И даже то, что мы из разных миров? Не имеет значения и то, что я была в плену, затем столкнула старуху со скалы, бросила ее в лесу, не испытывая угрызений совести и не торопясь бросаться на поиски, пока она, возможно, медленно где-то умирает? Да я сама прихожу в ужас от одной только мысли о том, кем я стала, боюсь услышать, что сказали бы мои родители узнав о том, как легко мне теперь отвернуться, даже если отворачиваться нужно от врага. Просто раньше у меня не было таких врагов. Ни у кого, кого я знаю, никогда не было смертельных врагов, меня не научили выживать так, чтобы всем было хорошо. И больше, чем новую себя я боюсь старуху. Умом понимаю, что сейчас она как беззубый пес, но страх и опасение так глубоко въелись под кожу, пробрались в самую мою суть, что от одной только мысли, что мы когда-нибудь снова встретимся, волоски на спине встают дыбом. Я хочу рассказать это все Рину, но молчу, потому что... вдруг он еще не понял, насколько я испорчена? По-настоящему испорчена, как фрукт, который только кажется съедобным, но на самом деле не пригоден к употреблению. Просто этого еще не видно. Вдруг Ринар еще не задумался о том, что я трусиха, которая оставила человека, пусть и врага, это не важно, но живого человека голодать и умирать, пока сама прячусь за кистями и краской, с облегчением выпадая из реальности?
Мы с Рином смотрим в глаза друг другу, и по его взгляду я понимаю, что он ничего из этого не понимает, потому что тогда не смотрел бы
Я отворачиваюсь первая, не выдерживаю собственного притворства. Нелегко казаться лучше, чем я есть на самом деле.
— Больше ничего не имеет значения, — повторяет с нажимом, будто и правда прочел все мои мысли. Пытаюсь обернуться, но Рин не дает, впервые за день отпускает мою ладонь, но тут же обхватывает за плечи и прижимает к себе спиной, укладывая подбородок на мое плечо. Его лицо так близко, руки так крепко, будто любимую игрушку, прижимают к себе, его тело такое большое и горячее, что я моментально теряюсь, раздваиваюсь в одно мгновение. Со всей силы падаю в эти ощущения, одновременно размягчаясь внутри и каменея телом, а Рин, будто всего этого ему мало, еще крепче прижимается ко мне покрытой короткой щетиной щекой. Я чувствую его всем телом. Его щеку, прижавшееся ко мне ухо, его волосы длиннее моего ежика, и кожей головы я чувствую их жесткость. Его объятия становятся крепче, и ощущения от его близости настолько нереальны, что только когда легкие начинают гореть, до меня доходит, что я не дышу. Делаю глубокий судорожный вдох. — Ты моя, Лин.
Его губы на моей шее.
И я снова забываю дышать.
Ведет носом вдоль шеи. Мое имя на выдохе щекочет чувствительное место за ухом. Одна его рука на моем живота — сминает ткань, вторая скользит по плечу. Ладонь ложится на мою щеку, поворачивает его немного. Закрываю глаза, потому что встретиться с ним взглядами, когда я в таком состоянии, когда кожа под его прикосновениями горит, выше моих сил. Он медленно проводит пальцем по моей нижней губе, затем легко касается в том месте губами. Отстраняется и снова проводит пальцем. И это снова не страсть, это изучение. Решаюсь открыть глаза, изучая в ответ своего исследователя. Если я боялась, что он на меня набросится и мне придеться подавлять напор, отбиваться, то зря опасалась. Возбуждение Ринара выдают только глаза, которые раньше всегда отражали спокойствие и небольшую степень скуки. Он не стал выглядеть как мальчишка, в нем по-прежнему чувствуется глубина, которую я не в состоянии постичь, но появилось в его оттенках что-то новое. Будто дуновение свежего ветра в запертой комнате.
— Не помню, когда последний раз желал женщину, — его голос чуть хриплый, от него по всему телу разбегаются мурашки.
— Так я и не женщина, — ляпнула первое, что пришло в голову, но Рин, который до этого момента оказывается тоже был напряжен, наконец-то расслабляется и смеется негромко.
— Так вот в чем дело.
И его тихий смех отзывается теплом в моей груди.
Ринар
Я сказал, что не играет роли, мальчишка она или нет, но я лукавил. Да какое там лукавство, наглое вранье, потому что самой естественной вещью сейчас было бы опустить руку вниз, проникнуть под белье и ощутить наконец-то ее жар, оказаться так близко, как только возможно между мужчиной и женщиной. Мои губы еще помнят вкус ее кожи, и моя рука каменеет на ее животе, потому что там, под бельем, я найду совсем не то, что ожидаю. Я без понятия как выкручивались чародеи в первый свой жизненный цикл, когда парность захваченных зверей не делила их на мужчин и женщин, но нам не придется экспериментировать над нашими желаниями. Потому что я найду ту, которая сотворила это с Лин, найду и получу признание как вернуть все обратно. И вот тогда, если повезет, осознаю произошедшее до самого конца. Объявшее меня чувство покоя не типично для дракона, человеческая же химия слишком сложна, чтобы иметь ответы, которые останутся неизменными, но я знаю, почувствовал мимолетно еще тогда, в самую первую нашу встречу на Герионе, что стоит
— Рин, — ее тихая улыбка, и я отмираю, улыбаюсь в ответ:
— М?
— Мне немного не по себе.
— Мне нравится, как ты назвала меня, — от этого ее тягучего «Рииин» даже дракон внутри, для которого бывший носитель его пары имеет значение, но он еще не понимает какое, довольно щуриться.
— Рин, — снова тихая просьба, — нужно идти.
— Дома мне придется тебя отпустить, — она едва начала расслабляться, и уйти сейчас? Нет. — Там ты снова закроешься в своей комнате.
А я не смогу спать, буду прислушиваться к звукам и гадать, в доме она еще или нет.
— Обещаю не уходить, — шепчет, откидываясь затылком на мое плечо. Если она хотела таким образом уговорить меня уйти, то ошиблась с методом.
Качаю головой, потому что отказывать ей невероятно сложно. Головой качаю, а сам уже понимаю, что попроси она снова, и я соглашусь. В конце концов, там я смогу не отпускать ее точно так же, как и тут. А еще я понятия не имею, как при таком раскладе покину дом чтобы отправиться на поиски старухи.
— А можно я сама попробую? — говорит внезапно, меняя тему. За все время пока мы знакомы я так и не привык к тому, что она легко принимает отказы и еще легче меняет темы.
— Что именно?
— Переместиться.
— Нет.
— Ты же будешь рядом, а мне нужно учиться.
— Твоя магия еще слишком нестабильна. С тебя только недавно сняли браслеты...
— Ошейник, — перебивает спокойно, — мы в ошейниках ходили.
От ее слов в груди непривычно тесно, и я не нахожусь с ответом. Как выразить словами чувство, что если бы мог, забрал себе все ее воспоминания, пережил бы сам все и даже больше? Но не могу. И исправить прошлое не могу.
— Жили в клетках, питались... да я даже не знаю чем. Рин, — она заглядывает мне в лицо. Я никогда не вмешивался в дела людей, но сейчас чувствую жгучее желание наказать тех, кто учувствовал в этом, и эта бессмысленная злость мне так же непривычна. — Мне нужно это. Нужна свобода. Пожалуйста, не запрещай мне.
Внутри зреет протест, и мне приходится прикладывать все силы на спор не с Лин, а с самим собой, доказывая и приводя доводы, что она не моя узница. Она моя пара. Но мне нестерпимо хочется запереть, ограничить, завалить едой и красками с кистями, чтобы и не думала больше куда-то двигаться. Объяснить все когда-нибудь потом, загладить все обиды, придумать что-нибудь, но главное сейчас не отпускать. Вот только я слишком долго живу, чтобы не понимать, что с таким началом никакого «потом» не будет.
— Спасибо тебе, — продолжает она с улыбкой не догадываясь о бушующих во мне эмоциях, — За еду, вкуснее которой в жизни не ела, за краски, кисти и за целую стену, на которой могу рисовать. Жаль только черновик не выкинуть, приходиться все сразу делать хорошо.
— Рисуй хоть на потолке, — избегая ее взгляда снова прижимаю ее спиной к себе, потому что не хочу, чтобы она видела, что делает со мной ее благодарность за простую еду.
— Нужна стремянка.
— Хорошо.
— Просто мне нужно знать, что я больше не заперта. Это, — Лин поднимает руку и смотрит на тускло блеснувшее в темноте кольцо, — слишком напоминает тот ошейник.
— Хорошо, — снова повторяю, пытаясь разжать челюсти, — но со мной.
— Ладно, — соглашается легко, — одной все равно страшно.
Это ее простое «ладно» резко резонирует с напряжением во мне, и все мысли разбегаются, кажутся пустой паникой на ровном месте. Но я морщусь, потому что когда стихает протест от ее просьбы, остается страх. И это чувство еще более непривычно.
Интересно, всех чародеев так же штормит рядом с парой? Или это только у меня перекос?
Я будто навсегда потерял покой. Но как же хорошо.
Уже дома под напряженным взглядом зеленых глаз я кладу кольцо-блокиратор на стол. Продолжая удерживать руку на моем плече Рин молчит, хотя по глазам вижу, сказал бы многое. Но я правда чувствую, что хочу попробовать. Я не могу вечно прятаться на этом острове, мне нужно сказать родителям, что я жива и почти здорова. А еще, я вдруг поняла это совершенно ясно, мне нужно найти Саю. И чтобы окончательно освободиться, мне самой нужно освободить тех, кого я оставила в клетках. Мы не были друзьями, но там такие же пленники, как и я, и я не смогу жить спокойно, зная, что могла хотя бы попытаться что-то сделать.
— Что дальше? — спрашиваю, запрокинув лицо.
Рин так близко, что мое сознание взбудоражено, и я совсем не уверена, что удастся сосредоточиться несмотря на то что рядом с Ринаром, который стал вдруг для меня наставником, я чувствую себя спокойнее и увереннее. Слишком спокойно и уверено на мой взгляд, ведь я не знаю возможностей Рина и хватит ли их, чтобы вытащить нас из той дыры, в какую я могу случайно нас отправить.
— Для начала реши точно, где хочешь оказаться.
С этим как раз и загвоздка. Дом? Представив лицо отца, когда он увидит обнимавшего меня, а что самое веселое, не желавшего отпустить хоть на минуту Ринара, я едва сдерживаю нервный смех. А если учесть, что я вообще-то в мужском теле, то картина вырисовывается такая, что домой лучше не соваться. Нет, я уверена, что потом все будут чертовски рады моему возвращению, но вряд ли до этого чудесного момента доживут все, и я понятия не имею, кто победит в битве мага с волком. Утрирую конечно, но ясно одно — туда нельзя. Не с Рином. Не в этом теле. Что дальше?
— А можно представить человека и переместиться к нему?
— Тебе да, — кивает Рин.
— А у тебя это работает не так?
— Уже нет, — Рин усмехается, будто немного удивлен, но чем, понять не удается. — Я слишком... изменился.
— К человеку переместиться проще, — думаю в этот момент о Сае.
— Людей лучше не вмешивать.
— Почему?
— Им не стоит знать о нас.
— Это такая редкая магия?
— Даже не представляешь насколько. В любом случае для тренировки начни с какого-то простого и знакомого места.
— И куда же мне отправиться?
— Совсем никуда не хочется? — в его голосе дразнящие нотки, и я понимаю, что сдала себя с потрохами. Ведь мне и правда не хочется отсюда уходить. Никуда. Вообще. Домой бы только, но ненадолго... — Не обязательно делать это сегодня. Попробуешь позже, когда будешь готова.
— Нет уж, — снова становлюсь серьезной, — Буду пробовать и сегодня, и завтра, и пока не получится.
А когда получится, я вытащу Саю и остальных.
— Могу помочь, — Ринар серьезен, но глаза подозрительно хитрые.
— И как же?
Я ожидаю подвоха, но все равно оказываюсь не готова, когда вместо ответа он наклоняется и прижимается губами к моим. Дыхание перехватывает, я инстинктивно приоткрываю рот, и Рин углубляет поцелуй. Этот не идет ни в какое сравнение с теми экспериментальными касаниями, что я раньше наивно называла «поцелуй». Сейчас возбуждение с размаха бьет в пах, подкашивает ноги, и я судорожно цепляюсь за широкие плечи, невольно прижимаюсь к Рину еще теснее. Внезапную тишину нарушает только шорох нашей одежды, шелест ветра, и судорожное дыхание обоих. Ринар прижимает меня к себе, вдавливает в свое тело, и я чувствую как к моему животу прижимается его возбужденный, горячий, большой член. Мягкая ткань его штанов практически ничего не скрывает, и я с головой, до звона в ушах обрушиваюсь в эти непривычные, пугающие и одновременно неудержимо влекущие ощущения. Рин подхватывает меня под ягодицы, и его руки на такой интимной части моего тела окончательно кружат голову. Приподнимает и прижимает меня промежностью к своему животу, и я вдруг понимаю, что он чувствует то же самое, что я. Понимает это и он. Вот только сомневаюсь, что та часть моего тела, которая прижимается к его животу сейчас, возбуждает его так же, как меня его. Отрывается от моих губ резко, смотрит в мои глаза с нечитаемым выражением.
Провалиться мне под землю. А еще лучше в сугроб бы с головой сейчас! Я зажмуриваюсь… и исчезаю.
Это выходит спонтанно и, конечно же, черт его знает куда. Последние мысли сделали свое дело и подсознательное желание охладиться забрасывает нас в, собственно, сугроб. Насколько хватает глаз лишь ледяная белизна вокруг, а воздух настолько разряжен, что сложно протолкнуть его в легкие. Холод вгрызается в тело, но почти сразу отступает, будто мы с Рином оказались в невидимом коконе теплого воздуха. Смотрю растерянно на него, и впервые вижу, как в зеленых глазах зарождается шальное веселье. Улыбаюсь неуверенно, а затем, вспоминая его удивление и растерянность секунду назад, тоже хихикаю.
— Можем повторить, — усмехается, и я торопливо трясу головой.
И снова исчезаю. Появляюсь тут и там, мелькают лица людей, улицы и дома. Все происходит слишком быстро, набирает темп, не подчиняется мне, и я чувствую зарождение паники, цепляюсь за Ринара, который пытается вытащить нас из бесконечной вереницы миров. Он пытается, я вижу это по тому, что каждый раз мы неизменно оказываемся в знакомой мне пещере, но каждый раз я утягиваю нас в новую неизвестность. Я хочу сказать хоть что-нибудь, но эта карусель раскручивается все быстрее, и я ловлю себя на ощущении, что не чувствую больше своего тела, его будто вовсе нет, и только стальные объятия Рина удерживают от того, чтобы я просто не растворилась в пространстве, потому что впервые в жизни я чувствую себя воздухом. И морем. Землей и водой. Кем угодно, но не человеком. Осознаю себя щепкой в эпицентре шторма. И понимаю, что щепке не выбраться. И чувствуя вдруг в себе ту же глубину, которую ощущала в Ринаре, будто на самом дне моей души поднимается нечто огромное, завораживает ощущениями собственной силы, обещанием чего-то большего. Резонируя с быстротой мелькающий перед взором миров, лениво просыпается, подтягивается некая суть, которую я чувствовала, но не могла распознать в Ринаре.
Ловлю эту силу, использую ее, чтобы затормозить безумное мельтешение миров, и мы замираем под водой, на глубине такой, что еще немного и нас просто размажет толщей воды по дну. Я не знаю где верх, а где низ, барахтаюсь, а тело мое становится скользким от соленой воды. Нужно было застыть, не двигаться, дать Ринару вытащить нас и отсюда, но я понимаю это только когда его руки соскальзывают с моих плеч. В панике шарю конечностями в непроглядном мраке, и вдруг меня дергают в сторону. Безмолвный вопль срывается с губ, но паника схлопывается, стоит только узнать рядом Рина. Он вжимает меня в собственное тело так, будто хочет вдавить под кожу, и я сама льну к нему, цепляясь за него изо всех сил не только руками, но и ногами.
Снова прыжок.
Рука Ринара с оглушительным треском падает на обеденный стол, трещинки которого я выучила наизусть.
Он сжимает кольцо, вдавливает его в мою ладонь, смыкает мои пальцы вокруг него.
— Никогда больше! — рычит мне в лицо, — никогда! Больше!
Киваю часто, пытаясь не разрыдаться, потому что так страшно мне не было никогда.
— Никогда, — снова чеканит, вглядываясь в мои глаза так, что не оторваться и не отвернуться — взбешенный взгляд пронзает насквозь.
А еще мягкая зелень его глаз изменилась на желто-красный, и это тоже пугает. Я смотрю на него, киваю и не могу остановиться. Меня трясет так, что в какой-то момент зубы громко клацают, я до крови прикусываю язык, и эта боль становится последней каплей. Разом вдруг навалилось все. Плен, издевательства сумасшедших старух, одиночество, бегство от реальности на этом острове, собственное-чужое тело, не поддающаяся контролю магия, которая едва меня не раздавила, до синяков удерживающий меня за предплечье Ринар, который вдруг изменился, у которого теперь красные глаза и хищные, острые черты лица.
Я не удерживаю всхлип. Затем еще один. Меня колотит как от холода, и Ринар обхватывает мое лицо ладонями, говорит что-то, но я не понимаю ни слова, только продолжаю кивать. Понимаю отчетливо, что делаю что-то не то, но не могу заставить себя остановиться. Ринар продолжает говорить, хотя оплеуха возымела бы куда больший эффект. Понимает бессмысленность усилий и Рин. И тогда просто привлекает меня к себе, обнимает крепко, и я с облегчением утыкаюсь лицом в широкую грудь. Если бы Ринар не знал, что я девушка, то понял бы это сейчас, потому что только девушки и дети умеют плакать так самозабвенно, отдаваясь процессу полностью, вкладывая в него всю душу. Впервые в жизни у меня приключилась истерика.
Под спиной софа. Голова покоится на коленях сидящего рядом Рина, одна его рука на моем животе, вторая неторопливо поглаживает ежик волос. Истерика опустошила все мои резервы. Мои глаза закрыты, прикосновения успокаивают, убаюкивают. Я наверняка ужасно выгляжу, но сейчас мне не хочется об этом думать. Вместо этого я лениво размышляю о том, что наша одежда сухая, а я понятия не имею, когда и как это произошло. Наверняка постарался Рин. Ворочается где-то на задворках сознания любопытство, но настолько слабое, что я практически не замечаю его. Потом спрошу. Завтра. А еще завтра я попробую снова, потому что до аукциона осталось совсем мало времени.
— Какой аукцион?
Только после его вопроса я понимаю, что последние мысли озвучила вслух.
— Я хочу вытащить остальных пленников, — говорю тихо, без эмоций. Их попросту не осталось. — Я не смогу спать, если оставлю их там. Помню лицо каждого. И Саю помню.
— Твоя подруга?
— Она помогла мне сбежать. Дала артефакт, который помог не уснуть при смене ошейника. Ее сдали старухам, чтобы выкупить как рабыню. Грязно.
— Грязно, — соглашается Рин. — Но тебе пока нельзя использовать магию. Даже рядом со мной не стоило.
— Но если не успею до аукциона, не смогу найти всех.
— Я все сделаю.
Думаю какое-то время, но открываю глаза и решительно говорю:
— Нет. Я сама должна.
Ринар смотрит какое-то время сверху вниз, а я в ответ продолжаю смотреть в его глаза в попытке передать решимость, которую не поколебать ни уговорами, ни запретами. Остановить меня можно, только заперев в комнате и надев очередной ошейник, но так, я в этом уже уверена, Рин никогда со мной не поступит. Разобраться со своим прошлым я должна сама, потому что слабость в этом мире, в любом мире, всегда оборачивается болью.
— Но помочь тебе можно? — спрашивает Рин.
— А если скажу, что нельзя? — хочу улыбнуться, но становится невыносимо лень напрягать лицевые мышцы. Я одно большое желе.
— Я все равно буду рядом.
— Тогда можно, — закрываю глаза, продолжая наслаждаться прикосновениями сильных пальцев и тихим треском пламени в камине, которое я тоже не помню как и когда появилось, просто вспыхнуло в один момент, а теперь уютно согревает.
Как соскользнула в сон, я не помню.
Проснулась с чувством, будто по мне потоптался слон. Или буйвол. Нет, наверное все же оба, сначала в одну сторону, а потом сразу же в другую. Попыталась повернуться, но что-то помешало. Растерянно вскинув свинцовую голову, натыкаюсь на взгляд спокойных, но совсем не сонных глаз.
— Доброе утро, — Рин улыбается, будто мы уже сотню раз просыпались вместе.
— Доброе.
Осматриваюсь, обнаружив, что мы в незнакомой мне спальне с большой кроватью у одной стены и большим шкафом у противоположной. Попала в запретную комнату? Вот только лучше бы спала в своей постельке.
А еще в памяти всплыли события вчерашнего вечера. Не те, когда меня трепало по мирам, а Рин пытался нас вытащить, а те постыдные, когда я рыдала как после величайшей в мире трагедии. Но при утреннем свете повод для истерики начинает казаться ну таким себе. Подумаешь потрепало, но я же родилась на морском побережье, знаю о штормах не понаслышке, любила волны и неплохо скользила по ним на доске. Падала, пару раз захлебывалась. А тут раскисла как печенье в чае.
— О чем бы ты не думала, — Ринар смотрит на меня внимательно, — перестань портить себе настроение.
— Не могу, — легко ему говорить, это не он вчера мою рубашку поливал слезами.
— Помочь? — он поднимает руку и легко касается моих губ кончиком большого пальца.
Торопливо отстраняюсь.
— Звучит так, будто ты хочешь заморочить мне голову, — прищурившись, не свожу с него подозрительного взгляда. Рин улыбается, а я готова веселить его вечно, потому что от его улыбки захватывает дух.
— Если бы я хотел заморочить тебе голову, то сделал бы вот так, — одним движением несносный маг переворачивается, подминая меня под себя, и я испуганно замираю, — или вот так… — трется носом о щеку. — Какая гладкая кожа. Ну точно как у девчонки, — усмехается, снова потершись носом.
— Слезь с меня, — прячу смущение за попыткой оттолкнуть разошедшегося Рина, так как я парень, а на дворе утро. Эти две вещи не предполагают в моей постели постороннего, потому что даже наедине с самой собой неловко.
— Ты мешаешь морочить тебе голову, — Рин смотрит серьезно, даже сводит брови на переносице, и я не сдерживаю фырканья. — Так-то лучше, — снова улыбается, и то ли случайно, то ли намеренно прижимается бедром к моему паху. Замираем оба. Судя по краткому шоку, Рин действовал на инстинктах, забыв о нюансах. Ну-ну. Так вот оно напоминание, напряженное и очевидное.
— Слезь, — снова пытаюсь столкнуть прижавшую меня к кровати громадину, но куда там, быстрее матрас прогнется.
— Зачем? — глядя мне прямо в глаза, Рин, теперь уже совершенно точно специально, медленно толкается бедрами, задевая попутно все самые чувствительные места на моем-чужом теле. Я едва не задыхаюсь от силы пронзивших ощущений, ведь не считая торопливой гигиены, я даже не притрагивалась к тому, чем теперь владела. — Это непривычно, — он снова похож на исследователя, который словно изучает нас, наши реакции и взаимодействия, — но не меняет моего к тебе отношения.
Отчаявшись столкнуть Рина, поднимаю руки и шлепаю обе ладони себе на лицо, пряча за ними пылающие щеки.
— Это меняет
— Ты — это ты, Лин, а я — это я. Так будет всегда, как бы ни изменилось твое тело.
— Вот именно, что пока что я Лин! Но меня зовут Каролина.
— Каролина, — он произносит мое имя, растягивая гласные, и мне становится еще хуже. Настоящее имя, сказанное вот так, звучит как натуральный соблазн. Никто и никогда. Никто. Никогда. Не произносил его
— Пожалуйста, — шепчу, готовая сквозь землю провалиться, и если бы не обнявшее палец кольцо, уже давно была бы где-то в другом месте.
Рин скатывается с меня с тихим смехом. И вроде вот сделал он как я сама просила, но почему тогда меня это расстраивает? И становится еще больше не по себе.
После завтрака Ринар ушел. Я просила взять меня с собой, но он отказал, объяснив отказ железобетонным аргументом — мне еще нельзя перемещаться, а перемещаться он будет много и часто. Выглядел он при отказе неприлично довольным.
— Сходи на пляж, искупайся, — посоветовал на прощанье, натягивая рубашку на голый торс, на который с переменным успехом я пыталась не коситься в течении всего завтрака.
Впервые с момента освобождения за обеденным столом я интересовалась чем-то помимо вкуса еды, потому что не получится думать, когда рядом сидит кто-то сильный, большой и горячий, да к тому же с обнаженной грудью и торсом, к которым меня так бесстыдно и крепко прижимали еще несколько минут назад. Мне бы сейчас не теплое море, а холодный душ. Тем более пляжем меня в принципе не соблазнить. Поэтому, дождавшись ухода Рина, я снова взялась за краски и кисти в попытке отвлечься от заставляющего сомневаться в собственной решимости соблюдать дистанцию утра и не думать о скорой встречи со старухой. В том, что Ринар ее найдет, я даже не сомневалась.
Встаю перед стеной, придирчиво рассматривая сине-голубой с черными разводами набросок. Снова абстракция, и снова я понятия не имею, о чем она. Решив, что картина получается слишком мрачная, окунаю кисть в небесно-голубой — щедро разбавленный белым густой синий цвет, и приступаю к работе.
Выныриваю в реальность только когда привыкший к трехразовому питанию живот начинает урчать от голода. Доев половину утренних остатков, решаю все-таки последовать совету Рина и искупаться в местном море. Купальника, и даже плавок, у меня нет, но обнажаться теперь перед Ринаром не лучшая идея, потому что сегодня утром он ясно дал понять, что не против поэкспериментировать с моим телом, ну а так как у меня другое мнение, которое сегодня слишком близко оказалось к тому, чтобы измениться, лишний раз провоцировать его, а заодно и себя, желания нет. И пусть вероятность нашей встречи на пляже мизерная, купаться я буду в рубашке.
Полуразрушенная то ли крепость, то ли небольшой замок, в котором мы обитали, находилась в десяти минутах неспешной ходьбы от пляжа с белым мелким песком. Идти туда я не боялась, Ринар сказал, что и лес у дома и даже часть пляжа надежно защищены, и проникнуть, как и покинуть, эту территорию может только мы. Первое время я опасалась купаться в незнакомых водах, в чужом мире тем более, потому что понятия не имею, чего стоит ожидать от местной фауны, но хищников тут не водилось, и об этом мне тоже сказал Ринар.
Отдыхая на спине в слишком соленой воде я лениво размышляла, кто же Ринар такой? И почему наша магия так созвучна, но отличается в мелочах? И что еще я умею из того, что может он? Вчера под воздействием эмоций его глаза изменили цвет, изменилось и лицо, а еще хищники предпочитают держаться от него подальше. Нужно было расспросить обо всем Рина и не ломать сейчас голову, но пока он сидел напротив меня полуголый эти мысли даже не мелькнули в сознании.
Я дрейфовала на спине, поглядывая периодически в сторону берега. И хотя из-за волнения моря сам пляж не было видно, высокий холм острова просматривался хорошо.
Наплававшись до размякшей кожи на пальцах, я перевернулась на живот и поплыла к берегу. Свою ошибку я поняла, стоило только приблизиться к белой полоске пляжа — меня отнесло течением далеко в сторону. Я не успела изучить остров, предпочитая проводить время в доме, и теперь не могла бы сказать как далеко оказалась от того места, где входила в воду. Но берег казался пустым, так что я, подавив первую волну страха, решила просто пройтись немного вдоль воды. Наверное плыть было бы безопаснее, но по песку быстрее. Я просчитала все риски, учла и то, что старуха наверняка истощена, и даже окажись она сейчас прямо передо мной, я, как минимум, быстро бегаю. Решила, что эта прогулка — первый шаг к тому, чтобы взглянуть своим страхам в лицо. Вышла из воды, огляделась придирчиво к деревьям, которые сейчас казались слишком близкими. Сколько до них? Несколько метров? Снова чувствую прилив страха, толчок сердца в ребра. Неосознанно цепляюсь пальцами за висящую на шее цепочку и артефакт. В крайнем случае я всегда могу стянуть кольцо, и тогда Ринар найдет меня позже, ведь так? Мне казалось, что я просчитала все риски. Но я ошиблась.
Я забыла, на что способны смотрительницы. Слишком расслабилась рядом с Ринаром и проиграла еще до того, как началась борьба. Даже не поняла, что произошло, просто спину обожгла боль, просто ноги подкосились. Новая боль в затылке приводит в чувства, заставляет обернуться, чтобы увидеть в нескольких метрах от меня старуху, которая замахивается, удерживая в ладони увесистый камень. Я сама не напала бы со спины, тем более бы не кинула в человека камнем, не ожидала этого и от нее. Глупо. Очень глупо.
Старуха сильно сдала, одежда превратилась в лохмотья, но больше всего удерживали внимание пылающие безумием глаза.
Как в замедленной съемке наблюдаю за полетом камня, не давая тому встретиться с моей головой поднимаю руку. Резкая боль, от которой ослепленное сознание на миг смещается, но тут же возвращается на место, будто ускоряя время, заставляя меня наконец-то действовать.
— Тварь, — не голос, но хриплое, полное лютой ненависти карканье, и я пытаюсь встать, отталкиваюсь ногами, но мелкий песок скользит под пятками. Старуха ускоряется, несется ко мне, делая последний рывок, одновременно снова замахиваясь, и у меня в запасе всего пара секунд.
Паники нет. И несмотря на боль, или благодаря ей, я мыслю ясно, быстро, не растрачивая ресурсы на пустые надежды, что старуха вдруг начнет действовать так, как я того ожидаю. Не начнет, потому что я со своей колокольни даже представить не могу какими образами она мыслит. А значит самое время использовать свой главный козырь.
Хочу снять кольцо, но рука, которой досталось, висит плетью. Обхватываю палец с артефактом зубами, дергаю что есть силы, срываю и выплевываю. Старуха снова замахивается, она ближе в этот раз, и прикрыться я уже не успею, но инстинктивно вскидываю здоровую руку, зажмуриваюсь, ожидая нового удара. Мысленно повторяю имя Ринара, его лицо перед внутренним взором, тянусь к нему изо всех сил.
Не успеваю.
Короткий удар в висок, и я проваливаюсь в темноту.
Прихожу в себя медленно. Чувствую под собой тонкий матрас еще до того как удается открыть глаза. Ноздри щекочет запах свежих простыней, слух ласкает пение птиц, лицо ощущает дуновение теплого ветра. Запахи и звуки слишком незнакомые, не похожи ни на одно из мест, в которых я уже побывала.
С усилием приподнимаю свинцовые веки. Взгляд упирается в белый потолок. Поворачиваю голову и оглядываю помещение, в котором оказалась. Напротив моей кровати окно, но в нем с моего места виднеется лишь кусочек ясного неба. Светло-голубые, освещенные ярким солнечным светом стены, узкую кровать, на которой я лежу, от остального помещения отделяет ширма из плотной белой ткани.
И тут обостренный слух улавливает чьи-то тихие голоса.
Аккуратно откидываю тонкую простыню, спускаю ноги, обнаружив себя облаченной в простые белые штаны и рубашку. Бесшумно переставляю босые ступни, заглядываю за ширму. За ней большое помещение. Моя кровать в самом углу и до нее от противоположной стены еще три ширмы. А там, в самом конце, небольшой чайный стол, два кресла. И в них две беседующие девушки в белых длинных халатах. Слов не разобрать, как не прислушиваюсь.
Где же я оказалась? Сама или помогли? Кто помог? Ринар или старуха? Помещение не напоминает монастырь, и это уже радует, но также это не дом на острове, и вот уже это определенно огорчает.
Разворачиваюсь, но движение получается слишком резким и я на секунду теряю опору под ногами, взмахиваю руками, цепляюсь за ширму, и произвожу такой грохот, что даже глухой услышит, ну или как минимум ощутит вибрацию пола. Слышат грохот и девушки. Встают неторопливо, одна из них берет со столика тонкую папку, направляются ко мне с приветливыми улыбками на доброжелательных лицах.
Пятясь к стене, не свожу с них настороженного взгляда, а они останавливаются у криво стоявшей после моих прогулок ширмой, переглядываются растерянно, что-то обсуждают на незнакомом мне языке. По спине ползет холодок от осознания, что я снова умудрилась оказаться в незнакомом мне мире. Или мир тот же, но другой город? Хотя какая, к черту, разница? Не о том думаю.
Не сразу понимаю, что одна из девушек разговаривает со мной. Невольно отмечаю, что они не предпринимают попыток подойти ближе, но это не помогает мне хоть немного расслабиться. Пытаюсь понять в мешанине незнакомых слов хоть что-нибудь, и невольно реагирую, когда слышу до боли, до сумасшедшей ностальгии знакомое и вопросительное «рушки?» Они замечают мою реакцию, повторяют еще несколько раз, и я вспоминаю, что тоже умею говорить.
— Русский? — переспрашиваю растерянно.
— Рушки! Рушки! — кивает радостно девушка и роется в бумагах. Найдя нужное, протягивает мне плотный лист с украшенным на нем вензельками текстом.
«Добро пожаловать в Академию Магических искусств Аравана!
Если Вы читаете это письмо, значит Вам повезло оказаться в числе студентов. Все дисциплины преподаются на упрощенной форме объединенного языка. За Вами будет закреплен куратор, который определит Вас в языковую группу. С дальнейшими инструкциями Вас так же ознакомит куратор.
Теперь Вы Студент элитной Академии Магов.
Поздравляем Вас с поступлением!»
— А? — перевожу ошалевший взгляд на двух медсестер, но те только с легкими улыбками пожимают плечами.
— Миша, — с улыбкой представляется черноволосый и голубоглазый парень в студенческой форме, которая чем-то неуловимо напоминает восточный мотив из-за украшенной скупой красной вышивкой черной жилетки. — Учусь на последнем курсе, буду твоим куратором.
Миша выше меня на добрые полторы головы, говорит на чистом русском, и с первой секунды относится ко мне покровительственно, чего даже не скрывает. Его позвали пока я растерянно перечитывала текст с поздравлением, которое я чего-то, чего я до конца не могла понять. Во-первых, почему я оказалась тут? Во-вторых, каким образом я успела стать студентом?
Парень ждет от меня ответной вежливости, но у меня нет привычки болтать о себе, пропала в первый год в плену, поэтому я молчу, обдумывая свой следующий шаг и список безопасных вопросов. Как много я могу знать? Но что важнее — как много я
— Эээ, представиться не хочешь? — Мишин энтузиазм немного утихает.
— А вы не знаете кого курируете?
— Нет, — смотрит на меня изучающе, — и это странно.
Какое-то время мы молча рассматриваем друг друга. Присматриваемся. Я стою, опираясь спиной о стену, сложив руки на груди, Миша напротив меня, спрятав ладони в карманы прямых брюк.
Интересно, если я попрошусь в туалет и попробую переместиться к Рину, мое исчезновение сильно взбудоражит местных? Как же сложно принимать решения. Сложно гадать вслепую, окажется ли следующий шаг фатальным. Раньше было просто — делай или умри. Но как быть, когда так много неизвестных? Меня не учили ходить по минному полю. Решаю пока выждать, присмотреться. В конце концов, хватит и того, что свидетельницей моих перемещений стала оставшаяся в монастыре смотрительница. Не та сумасшедшая, от которой я сбежала сегодня с острова, а та, которая ассистировала ей при пытках. Вспомнив о той боли, вспоминаю и о другой. Растерянно обхватываю плечо. Я думала там перелом, но сейчас даже не болит. Заслуга местных магов? Должна ли я знать об этом? И ко всему прочему добавляется тот факт, что тут, вероятно, есть неизвестные мне люди, которые видели мое появление. Сколько их? Как много знают? Стали свидетелями моего появления или просто нашли и доставили в больницу?
— Так как тебя зовут? — снова спрашивает парень, но уже без улыбки, хотя в глазах застыло доброжелательное любопытство.
— Лин.
— Странное имя. Ты же русский?
— И ты?
— Да, родился и вырос в России. В Араване оказался в семнадцать, тут уже три года, — он внезапно осекается, а потом вдруг морщится, — слушай, ну мы как на допросе. Мне сказали, что ты новенький, попросили ввести в курс дела. Я подробностей не знаю, но это же не мешает нам прогуляться? Терпеть не могу лечебку. И ты заодно универ посмотришь. Хотя тут его зовут Академией, но для нас все равно универ.
— Для нас?
— Ну тех, кто знает русский. Таких мало, поэтому держимся вместе. Не до фанатизма, конечно, — добавляет с улыбкой. — А еще, если английский знаешь, там тоже есть своя тусовка. Короче, все увидишь.
— Я в пижаме, — оглядываю себя, разводя руки в стороны.
— А, ну да, — чешет затылок, — подожди тут, я принесу форму. У тебя какой размер?
Пожимаю плечами, потому что понятия не имею местные размерные таблицы.
— Ладно, я на глаз. Если такие мелкие вообще есть.
Хочется пошутить «женскую тащи», но я только отворачиваюсь.
Дождавшись, пока он уйдет, отлепляюсь от стены и подхожу к окну. Я уже видела мельком двор, но была слишком занята, чтобы зацикливаться на отдельных деталях. Окно все еще открыто, этаж первый, в комнате я совершенно одна. Появляется дикое искушение перепрыгнуть через карниз и сбежать, вот только бежать таким образом не имеет смысла — вдалеке виднеется высокий и глухой забор, а открыты ли ворота, да и есть ли вообще эти ворота, под большим вопросом. Остается надежда на магию. Но перед тем как рисковать выдать себя, я хочу узнать об этом месте немного больше.
Поднимаю руку и нащупываю металлическую капельку на тонкой цепочке. И самое главное — Рин ищет меня.
— Ты голодный? Сейчас как раз обеденное время.
Голодной я себя чувствовала, но вот больше еды меня заинтересовал тот факт, что сейчас обед. А значит, либо я проспала сутки, либо это на самом деле другой мир, или страна как минимум, потому что на острове время шло к ужину, но никак не к обеду.
— Голодный, — киваю, вышагивая рядом с куратором. Принесенная им форма — брюки, рубашка и черно-красная жилетка — мне оказалась немного велика. Пришлось подвернуть штаны и рукава, но к ощущению мешковатой одежды я уже успела привыкнуть.
— Сколько тебе лет? — снова расспрашивает Миша.
— Восемнадцать.
— Всего на год меня младше? Думал тебе не больше четырнадцати.
Я могла бы придумать историю про семейные гены, но не люблю ложь, а потому привычно уже отмалчиваюсь.
Из лечебки мы попадаем в холл с высокими потолками, витыми колонами и широкой парадной лестницей по центру, которая на втором этаже разветвляется на две поуже и ведет каждая в отдельный коридор. Лавируя среди потока студентов мы сворачиваем вправо. Сейчас, в такой же форме как у них, я не привлекаю внимание и могу спокойно рассматривать и разношерстную толпу, в которой встречаются все возможные национальности, и непривычную обстановку: ковровые дорожки, портреты в громоздких рамах на стенах, кованные бра, ряд аккуратных, хотя и выглядевших простовато на общем фоне, дверей.
— Универ квадратный, есть внутренний двор, — начинает экскурсию Миша, — туда выходят окна столовой и библиотеки, а вот жилые комнаты смотрят на ворота.
Я слушаю его внимательно, но когда между дверьми в спальню на очередном портрете мелькает знакомое лицо, резко торможу.
— Это кто? — спрашиваю, впиваясь взглядом в смотрящего на меня с холста Рина.
— Ректор, — поясняет Миша. — Ну то есть был когда-то.
— Когда-то?
— Да давненько уже. А что? Напоминает кого-то?
— Я его знаю, — слова срываются прежде, чем я успеваю остановиться.
— Ну это вряд ли, — Миша указывает пальцем на дату под портретом, — он тут был больше трехсот лет назад. Хотя они по семейной линии все как близнецы, его прапра-черт-знает-какой-прадед тоже заправлял тут какое-то время. У нас даже для новичков есть этап посвящения — найти десять отличий на их лицах. Прикол в том, что портреты идут в хронологическом порядке, и обе картины в разных частях универа. Во времена его предка за нашими воротами еще даже города не было. Это потом уже сюда перенесли столицу. Ну, знаешь, если гора не идет к Магомеду... Пытались сначала универ перетащить в столицу, но что-то там у них не вышло. Отстроили в итоге большую портальную арку...
Дальше я слушаю вполуха, вглядываясь в лицо Рина и пытаясь убедить себя, что это не он. Неужели бывает такое сходство? Скольжу взглядом по знакомым чертам, которые изучила настолько, что нарисовала бы по памяти и через десять лет. Я тоже художник, знаю, что портреты могут отличаться от оригинала, потому что проходят через внутренние фильтры того, в чьей руке кисть, но вот именно на этом холсте Рин — точная копия самого себя.
На плечо аккуратно ложится тяжелая ладонь, и я вздрагиваю, выходя из оцепенения.
— Эй, ты меня слышишь?
— Извини. Задумался.
— Сейчас все самое вкусное разберут, лучше не опаздывать на раздачу.
— Идем, — с трудом отвожу взгляд от картины и поворачиваюсь вслед за куратором.
Мы делаем всего шаг, когда в толпе одинаково одетых студентов я вдруг вижу промелькнувший рукав льняной рубашки. Сердце пропускает удар, потому что этот цвет плотно ассоциируется у меня с островом и его приглушенными природными красками, и тут, в сверкающем великолепии, он выглядит так же инородно, как я себя чувствую.
— Рин? — неуверенно вглядываюсь в толпу, боясь привлечь к себе внимание, а потом плюю на все, в том числе и на окрик Миши, и торопливо прокладываю себе путь в нужном направлении. — Рин? — повторяю уже громче когда оказываюсь примерно там, где видела его рубашку.
Оглядываюсь вокруг себя, всматриваюсь в толпу людей, пытаясь не фокусировать взгляд на студентах, а найти отличие от общей картины. В какую сторону он могу уйти? Это же он? Пожалуйста, пусть это будет он!
— Рин!
Сильная рука разворачивает меня на сто восемьдесят градусов, и я утыкаюсь лицом в широкую грудь. Грудь, от которой так знакомо пахнет песком, соленой водой и влажными тропиками.
— Я тут, — короткий выдох в шею. Его руки стискиваю меня сильнее, — напугал меня.
— Не буду больше, — трясу головой, вставая на цыпочки и прижимаясь щекой к грубоватой ткани.
— Еще как будешь, — снова объятия чуть крепче, чем секунду назад, — еще как будешь...
Улыбаюсь, хотя не улыбаться мне сейчас хочется, а исчезнуть и оказаться снова на том острове. Только вдвоем.
— Хм... И правда похож, — оценивающий комментарий Миши разбивает будто замершее для меня время, и я вспоминаю где нахожусь. Не остров. Не вдвоем.
Ринар напрягается, медленно выпрямляется, пытается сдвинуться так, чтобы прикрыть меня, но когда я распахиваю глаза и оглядываю толпу вокруг нас, понимаю, что скроет он меня от сотни взглядов, только если ляжет сверху, потому что людей слишком много и они везде.
Рин в отличии от меня не теряется. Я не понимаю ни слова, но в его коротком обращении к студентам появляются незнакомые мне прежде повелительные нотки. Кто-то неуверенно и односложно отвечает, и тон Рина становится на градус холоднее, а фраза еще короче.
Люди вокруг зашевелились, захлопали двери, загудела и поредела незаметно толпа, и так же незаметно рассосалась. Несмотря на то, что студенты наверняка шли по своим делам, планы их резко поменялись и теперь в коридоре мы остались втроем. Я, Рин... и Миша.
— Мне повторить? — сверля того тяжелым взглядом, Рин обращается к Мише, переходя на родной мне русский.
— Так... Лин под моей ответственностью...
— Лин под
— Впечатляет, — я продолжаю сжимать руку Рина, ловя себя на мысли, что черта с два я от него теперь отлеплюсь.
— Имеется опыт.
— Расскажешь?
Запрокидываю лицо и смотрю на него прямо, готовая услышать и поверить в самую невероятную историю.
Ринар задерживает на мне задумчивый взгляд, и хотя я вижу, что он совершенно точно хочет что-то мне сказать, но то ли передумал в последний момент, то ли счел место не самым подходящим, ответа избегает.
— Сначала уйдем отсюда, малыш, потом поговорим.
Ринар
Упавшая на колени старуха. Ее гневный вопль. Кровь на белом песке.
Я пошел по следам Лина, но увиденная картина пробуждает во мне что-то темное, по-настоящему злое. Голодное. Нечто, что жаждет сырого мяса, крови и чужой смерти. Подчиненный человеком дракон впервые за века берет верх, срывает ментальные оковы, будто и не было их, будто быть в оковах — это решение зверя, не человека. Мгновение, и я нависаю над старухой, сдавливаю горло, впиваюсь в дряблую кожу когтями, скалюсь полузвериной пастью в побелевшее от ужаса лицо, и удавил бы ее прямо тут, если бы та, по чьей вине пролилась кровь, не обмякла в лапах получеловека-полузверя. В глотке зарождается утробный рык, по позвоночнику пробегает дрожь нетерпения, отзываясь эхом на костяном гребне. Отшвыриваю бесполезное тело в сторону, втягиваю запах крови Лин шумно, со свистом. Челюсть сама собой щелкает, представляя в пасти шею старухи. Я был драконом, но еще никогда я не был зверем. Припадаю на четыре лапы, скольжу пока еще бескрылым ящером, обхватываю старуху поперек туловища и растворяюсь в воздухе, чтобы в следующее мгновение воплотиться в пещере, той самой, где впервые увидел Лин, где она боролась за свою жизнь, где пыталась укрыться, отыскав меня в бесконечной воронке вечно движимых, текущих, создающихся и разрушающихся миров.
Потребность зверя крушить, рвать и убивать стремительно растет. Он жаждет схватить старуху, швырнуть, размазать по темной стене пещеры, раскрасить серый камень ее кровью. Он не видит в Лин свою пару, но улавливает ее связь с той, которой он безусловно и безраздельно предан, и этого достаточно, чтобы карать и защищать. Чтобы стать тем, кем был до объединения с человеком.
Но сейчас нет времени на наказания. Сейчас я должен искать. И в симбиозе со зверем берет верх чародей. Дракон отступает неохотно, огрызается и рвется, но воля человека неоспоримо сильнее, и он подчиняется. Уходит вглубь сознания, затаивается, не торопясь снова заковать себя в ментальные цепи. Потом — да, но сейчас в любой момент он готов к прыжку, сейчас он не доверяет человеку, потому что пара — это
Оставляю старуху наедине с выбором — закончить жизнь прыжком с обрыва или остаться тут, чтобы встретиться со мной позже. Меня устроит любой исход.
Я закрываю глаза, вспоминаю лицо Лин, широкие линии бровей, ее глаза с приподнятыми внешними уголками, их цвет — голубой, чистый, от которого перехватывает дыхание если смотреть слишком долго. От меня к подвеске на ее шее тянется едва различимая нить — призрачный и едва уловимый ориентир. Следую за ним, пытаясь подавить дрожь в пальцах от мысли, что эта нить оборвется до того, как я пойму в какой стороне начать поиски. Малыш, думай обо мне, думай хотя бы шепотом, я услышу. Обещаю, что услышу. Просто не переставай звать.
Концентрация достигает апогея, натянутая до предела нить становиться тоньше, ярче, будто раскаляется до бела. И лопается. Бьет по нервам, скручивает нутро в узел, но я хватаю ускользающий в эфире ориентир. Будто держу голой рукой раскаленный прут, но лучше сдохнуть от боли, чем отпустить.
Покидая Герион, я привязал к нему свое перерождение, чтобы не повторилась история спящего дракона*, но это единственное, что связывает меня с родным миром. Мой полный чистой магии резерв остался там, надежно запертый в ожидании меня. Остатки тех крох, которые я прихватил с собой, стремительно таят пока я прокладываю путь до Лин, без сожалений сжигая вместе с магией собственную жизнь. Мир, страна, город.
Нашел.
Араван.
Резко выдыхаю, выпуская адское напряжение и истончившийся след артефакта. Боль хозяйкой блуждает по телу, через ауру прокатывается по мышцам, отдает эхом в костях, сводит судорогой нутро, но губы искривляет улыбка облегчения.
Лин знает толк в укрытиях. Конечно, где же еще? Под боком дракона. Или в его логове. Молодец, малыш. Скрученные от судорог пальцы впиваются в скальный пол, крошат камень как землю. Бросаю взгляд на бессознательную старуху и растворяюсь в воздухе.
Лин
Мы идем по бесконечному коридору Академии, навстречу нам попадаются редкие студенты, провожают нас долгими взглядами.
— Что с одеждой? — спрашиваю Рина, потому что его рубашка превратилась в лохмотья, и целыми только и остались рукава, которые я, собственно, и заметила в толпе.
— Вышел из себя.
— Сильно?
— Очень.
— Кто-то умер?
— Был на волосок.
Мы спускаемся по парадной лестнице в залитый ярким солнцем холл и там я притормаживаю немного, ожидая, пока глаза привыкнут к свету. Рин останавливается тоже, смотрит на меня. Проходящий сквозь высокие окна свет бьет ему в спину, и я не могу разобрать выражение его лица.
— Все хорошо?
— Голова кругом, — улыбаюсь, не уточняя, что голова у меня кругом не только от солнца, но и от всего происходящего.
— Могу понести.
— Обойдусь, — закусив губу качаю головой, — хватит и того, что мы устроили в коридоре.
Рин вопросительно заламывает бровь.
— Я же парень. Забыл?
— Я уже говорил, что для меня это не важно.
— Иногда ты такой странный.
— Это только начало, малыш.
Снова это прозвище, и внутри все замирает, щурится довольно, становится мягче, добрее и немного счастливее. Я хотела что-то сказать, но теперь не могу собраться с мыслями.
На улице свет еще ярче, но снова притормаживаю я не из-за этого. Просто перед широким крыльцом с не огражденной террасой красуется огромный черный фонтан. Вцепившись задними лапами в борт круглой чаши, пригнув голову и расправив крылья, извергает в каменную чашу потоки воды огромный сверкающий в брызгах воды... дракон. Усыпанная шипами спина и шея, корона-гребень на голове, хмурый, осмысленный взгляд исподлобья, и впивающиеся в возвышающийся из воды камень когти рук, которые слишком похожи на человеческие, и мощные задние лапы, с человеком не имеющие ничего общего. Смесь животного и привычного. Раскатистый шум водопада — словно рычание зверя, пенящаяся под сильным напором вода, ослепительные, летящие по все стороны брызги — как торжество стихии.
— Нравится?
— Нравится, — киваю, но замечаю плеснувшееся на дне зеленых глаз веселье и уже внимательнее, с подозрением смотрю на Рина, — Ты же знаешь, что должен много мне рассказать?
— И расскажу, — он улыбается, не скрывая хорошего настроения, его рука обхватывает мои плечи, прижимает к себе ближе и вот так мы проходим мимо дракона и углубляемся по широкой дорожке в сад, — когда будем дома.
«Когда будем дома». «Когда будем дома». «Когда будем дома». Это оговорка или он смущает меня намеренно? А еще эта рука на плече, тепло которой я ощущаю слишком отчетливо, чтобы тело не реагировало участившимся сердцебиением и порозовевшим лицом. Украдкой оглядываюсь по сторонам, потому что в отличии от Рина мне хочется провалиться сквозь землю. Отдаю себе отчет в том, что вряд ли увижу второй раз хоть кого-то из этих людей, и ни за что бы не сбросила руку Рина, но все это не мешает мне чувствовать новизну и остроту происходящего. Я как жадина, которой вручили подарок. Раньше не понимала, как же мне это нужно, а теперь хочу насладиться подарком-Рином наедине, и только потом позволить увидеть остальным. Во дворе студентов больше, чем на улице, но с облегчением отмечаю, что тут на нас мало обращают внимания, слишком много пространства вокруг, слишком толстые стволы вековых деревьев, кроны которых тянут друг к другу ветви будто в намерении объединиться и погрузить сад в прохладную тень, но между ними еще много голубого неба, и свет беспрепятственно льется, щедро заливая зеленые газоны. В такой день не до разглядываний случайных прохожих. Тут и там группки студентов отдыхают прямо на траве, некоторые с книгами, некоторые беседуют, другие упражняются, вызывая на ладони то пламя, то воду, то опутывая руку подобием гибкой ветви. До нас никому дела нет, но расслабляюсь я только когда мы проходим внушительную арку ворот.
За ними людей и вовсе как на вокзале, и мы легко теряемся в этой толпе.
Он чертов дракон.
Зверюга размером с дом. Не какой-нибудь там особняк на три этажа, нет. Он размером с многоэтажку. Ту самую, которая есть в каждом городе и которой этот город гордится как ребенком отличником. Туда водят экскурсии, о нем пишут в рекламных брошюрах. На некоторых есть смотровая площадка. Вот только громадина передо мной — ящер.
Я подозревала, что он зверь, но не могла даже представить этих размеров. Один его коготь больше моей головы. Я могла ба с комфортом спать на его ладони. И прежде я такого не видела.
Мой папа — волк. Чистокровный оборотень. У него есть три брата. Когда открылось, что второй ипостаси у меня нет, и дяди и отец развлекали меня как могли. Мама только смеялась, говорила, что они понять не могут, что я не страдаю и не чувствую себя обделенной от того, что меня не тянет в лес побегать на четырех. В лес меня не тянуло, но вот посчитать зубы в волчьей пасти, или попросить показать звериные когти на человеческой руке, или человеческие зубы в звериной пасти я всегда была рада. Мама во время таких шоу находила миллион дел, а вот дядям и папе мои исследования нравились. В своей жизни я видела такое, что без подготовки и взрослый не осилил бы. Многое, да. Так я думала раньше. Но глядя сейчас на лежавшего на брюхе и все еще возвышавшегося над деревьями ящера понимаю, что я не видела
Я знала, что Рин не просто человек. Достаточно было услышать от него, что на острове не водятся хищники. Отец рассказывал мне, что там, где появляются двуликие, практически нет других зверей. Я давно догадалась, что Ринар тут главный хищник. Не знала только в какой плоскости лежит эта правда, хищник он по натуре или хищник он буквально и у него есть еще одна, до поры до времени скрытая от глаз форма? И даже в самых смелых размышлениях не могла представить вторую ипостась размером с высотку.
Внимательные красные глаза, увенчанная шипами башка — головой ее назвать сложно, у него именно башка. Таран, которым можно крушить замки и сворачивать горы. Сложенные на спине и укрывшие задние лапы крылья, шипастый длинный хвост. Его тело местами покрыто сверкающей на солнце чешуей, но в основном у него простая кожа. Простая кожа, которую вряд ли пробьет хоть одно из известных мне оружий. Его морда будто высечена из камня, слеплена из цельного куска черного гранита. И если я его нарисую, все вокруг будут уверены, что он рукотворное произведение искусства, мраморное изваяние. Но сейчас его ноздри раздуваются от дыхания, и осознание, что это никакое не изваяние, сдвигает что-то в сознании, расширяет восприятие действительности.
Провожу руками по ежику собственных волос — папин жест, которого раньше не было у меня, но вот проявился. Смыкаю ладони в замок на шее сзади, запрокидываю голову.
Ринар немногословен, не предупредил меня о том, что предстоит увидеть. А я слишком была самоуверенная. Видя, как мучительно ему подобрать слова, чтобы все мне объяснить, я предложила ему просто показать. Просто. Показать. Он долго думал. Смотрел на меня с сомнением, но я убеждала его, уверяла, что готова ко всему. Про отца не говорила, потому что долго объяснять, потому что не о том велась речь, потому что я могла ошибаться, и Рин может даже не знать о существовании двуликих, и тогда взаимные объяснения запутали бы и без того сложный разговор. Первый тревожный звоночек прозвонил, когда из дома Рин привел нас на холм с пояснениями, что в доме дыр хватает, а ему нужно много места. Второй — когда Ринар отошел от меня подальше. А потом еще подальше. И еще немного.
— Охренеть, — выдыхаю наконец запертый шоком в легких воздух, — Рин, ты дракон!
Ринар
Я ожидал всякого. Криков, обморока, паники, бегства. Я нашел и надел на нее кольцо. Я был готов к тому, что она попытается его снять. Я насторожился, когда потерял из виду ее ладони, которыми она обняла себя сзади за шею. Я ожидал чего угодно, но меньше всего вот этого. Удивление, скользящий по мне изучающий взгляд, отсутствие попыток отойти хотя бы на шаг. Не ожидал услышать свое имя. Я ждал, что она увидит перед собой чудовище, монстра, но не ждал даже, что она сможет увидеть меня. Но она видит. Потому что назвала меня по имени когда я
И я растерян. Наверное впервые в жизни я понятия не имею, что мне делать. Она не разделяет, не ужасается. Восхищается. Соскальзывает ладонями с шеи и по-детски прижимает их к щекам, распахнутыми глазами смотрит прямо на меня. И вдруг делает шаг вперед. Я окончательно каменею, хотя и без того лежал замерев, потому что она слишком маленькая, чтобы я не боялся двигаться пока она рядом.
— Можно потрогать?
Вопрос ставит в тупик. Киваю, чувствуя себя последним в мире болваном. Сейчас моя шкура не имеет такого количества рецепторов, как в человеческой форме, и я понятия не имею, что принесет мне это прикосновение. Но если ей так хочется... и когда ее ладонь ложится на мою морду, я понимаю, что отдал бы жизнь за эти ощущения — мою шкуру трогает Лин. Без преувеличений я бы вытерпел сотню разнообразных смертей, если бы знал, что в конце меня ждет подобная награда. Она медленно ведет ладонью, прослеживает трещины и узоры, и чешуя на хребте приподнимается, незаметная глазу дрожь прокатывает от загривка до хвоста.
— Ты горячий, — говорит негромко, — и очень твердый. У тебя кожа, как камень.
Прикрываю глаза, продолжая удерживать в поле зрения ее расплывшийся из-за полуприкрытых век силуэт. Хочу раздвоиться, чтобы продолжать ощущать ее прикосновения шкурой дракона, и одновременно обнять ее самому.
— Ты не ящер, — смеется тихо, и от этого звука по телу разливается новая волна дрожи, — ты большой лысый кот с крыльями.
Буду кем угодно, просто не останавливайся.
— Умеешь плеваться огнем? — вопрос вырывает из неги.
Некоторое время раздумываю, показать или ограничиться кивком? Изучаю Лин, но она бесстрашно стоит в шаге от моей пасти, в которой разместилась бы с комфортом целиком, и впервые за бесконечно многие годы мне хочется веселья.
Лин
Я просто спросила, а Ринар устроил файер шоу. Файер шоу, на которое не продаются билеты, потому что главный трюкач — живой дракон. Вот он поднимает морду к небу, и умиротворяющую трель птиц, к которой я уже успела привыкнуть и не обращала внимания до этого самого момента, нарушает утробный гул. Звук плавно, но быстро нарастает в горле зверя, царапает мне нервы, и я борюсь с желанием зажать уши руками. Я буду держать открытыми и глаза и уши, потому что если я покажу Рину слабость, вряд ли еще когда-нибудь всегда серьезный Рин посмотрит на меня лукаво и согласиться показывать трюки. И пока я стискиваю ладони в кулаки, борясь с рефлексом избежать того, что инстинкты по незнанию признали опасностью, гул плавно перетекает в оглушительных рев, а затем пасть дракона распахивается, шея вытягивается в струну, и в небо вырывается ослепительный столб пламени. Он разрезает небосвод на пополам, плотный, раскаленный почти до бела у истока и кучевой, словно вата, ярко-оранжевый в конечной своей точки. Это длится и длиться, и вдруг я понимаю, что сама не дышу, что медленно выдыхаю одновременно с Рином, но легкие мои не идут ни в какое сравнение с легкими громадного зверя, и кислород в них уже давно и незаметно закончился. Делаю судорожный вздох, еще один, и снова. Воздух вокруг нас нагрелся как от печи, время перестало играть значения, мысли покинули голову, и мне остается только впитывать зрелище. Смотреть как Рин, мой Рин, который обнимал меня на этом самом месте еще вчера, сегодня режет небо. Момент растягивается, перетекает в бесконечность, проникает в самую мою суть и меняет что-то внутри. Будто оставляет свой след даже когда рев пламени стихает, а дракон замирает рядом со мной. С ярко-голубого неба черным снегом медленно опускается на землю пепел. Птичья трель смолкла, слух улавливает только шелест травы на ветру, рокот волн вдали и дыхание дракона. Я хочу сказать, как потрясающе было то, что я увидела, но слова снова застревают в горле. В жизни каждого случаются события, которые пробуждают в человеке восторг, преклонение, трогают обнажившуюся душу. Они пугают до восторга, до визга, ужасны и прекрасны одновременно, они имеют такую силу, что на короткое время восприятие впитывает в себя мир таким, какой он есть, во всем его убийственном великолепии. Его не подчинить, не обуздать и не понять. Только смотреть и замирать от ужаса и счастья. Потому что именно в такие моменты жизнь становится практически осязаемой, ее почти можно потрогать, она в нас, вокруг нас, острая, сладкая, терпкая. И это мгновение я встречаю, ловя ставшими вдруг влажными щеками черный пепел. Я настолько погружена в эти ощущения катарсиса, что замечаю отсутствие дракона только когда на мои плечи ложатся горячие руки, а спина прижимается к сильной груди стоящего позади меня мужчины.
Вытираю влажные дорожки слез. Закусываю губу и, не сдерживая вызванную сложными эмоциями нервную улыбку, спрашиваю:
— А что еще ты умеешь?
Умел Ринар много. О его способности к перемещению я уже знаю, но вот не знала о способности влиять на умы людей, считывать информацию, такую, например, как знание языка. Стоит услышать лишь слово, и сможет разговаривать как на родном. Не знала я прежде и о контроле над четырьмя стихиями. Даже тут он отличался от остальных магов, которые едва осваивали управление хотя бы одной. Так же он владел телекинезом, способностью ментального общения с подобными ему.
— Значит таких как ты много?
— Много.
— Стая драконов? Отдельная раса?
— Еще до того, как мы узнали о существовании магов, называли себя чародеями, таким образом мы — отдельная раса — с самого начала слишком сильно отличались от людей. А когда связали себя с драконами и обрели бессмертие...
— В смысле бессмертие? — перебиваю, хотя не имею такой привычки, но не имеет же он ввиду, что никогда не умрет?
Мы сидим на диване в нашем полуразрушенном замке, огонь в камине не разводили — огня на сегодня хватило. Сумеречный полумрак не разбавляется оранжевыми бликами и сухим теплом, но от близкого присутствия мужчины и так становится жарко.
— Длинная, бесконечная жизнь.
— Такого не бывает.
На это Рин только многозначительно кивает, мол, ну да, а драконы живут только в сказках, и я задумчиво прикусываю губу.
— У вас наверняка перенаселение, — бормочу под нос, но он слышит.
— Мы живем в закрытом мире, перенаселение невозможно. И бесконечная жизнь не означает отсутствие смерти.
Скептически загибаю бровь, и Рин улыбается, чуть подается ко мне.
— Смерть — лишь перерыв в череде жизней.
— Ты сейчас о реинкарнации говоришь?
Рин только кивает, снова облокачиваясь на высокую спинку софы, будто знает, что поверить сложно, но деваться некуда — придется. Почему? Да потому что у него нет причин врать мне, если только он не патологический лжец, но представить его в сочетании с душевными болезнями еще сложнее, чем поверить в реинкарнацию.
— То есть ты помнишь свою прошлую жизнь?
— Я помню все жизни с момента обретения второй формы.
— А до?
— А «до» мы жили как обычные люди.
— И не помнили?
— Не помнили.
— Значит это заслуга дракона?
— Это да.
— А все остальное?
— Сложно сказать, где начинается он и заканчивается человек.
— Ты не разделяешь его и себя?
— Я разделяю.
— Ты? — уточнение резануло слух. — А остальные нет?
— Остальные нет.
— Почему?
До этого момента он легко отвечал на все вопросы, но сейчас вдруг замолчал. Я бы не заметила, что он волнуется, если бы успела узнать его достаточно хорошо, и сейчас видела чуть дрогнувший кадык, заметила отбившие короткий ритм по обивки софы длинные сильные пальцы, поймала на себе внимательный взгляд.
— Идем, я покажу.
Еще один признак, что тема для него болезненна. Он просто не говорит об этом, предпочитая демонстрацию. На секунду я сомневаюсь, хочу ли видеть сегодня что-то еще, потому что последняя демонстрация опустошила меня эмоционально, и я еще не оправилась, не осознала все. Но когда Рин встает и тянет меня за руку, я встаю и иду следом, потому что чтобы он не хотел мне показать, это стоит внимания.
Мы оказываемся в его комнате.
— Я запретил тебе заходить сюда, — он распахивает створку трехдверного резного шкафа, полки в нем пустые, и лишь на одной сложены стопки одинаковой одежды, да на соседней стоит высеченная из белого камня статуэтка дракона.
— Не хотел, чтобы я видела? — я подхожу ближе, наклоняюсь. Это скульптура — заготовка. Черты грубые, видны полосы от инструментов, морда лишь обозначена, крылья едва ли не квадратной формы.
— Тогда — нет.
— Не обработано до конца, — указываю кивком головы, — но красиво.
— Красиво, — соглашается, облокачиваясь на закрытую дверь и не сводя с меня взгляда.
— Как пошло, Рин, — грожу ему пальцем в притворном осуждении.
— Что именно? — он тоже улыбается.
— Говорить «красиво» и смотреть на меня.
— Мне смотреть в потолок?
— Вот именно!
Рин смеется и демонстративно отворачивается.
— Ты красивая, Лин. Так лучше?
«Но не обработана до конца» заканчиваю мысленно и с улыбкой беру в руки статуэтку, которая оказывается тяжелее, чем выглядит. Будто из чугуна сделана, но это явно камень. Вот только не пойму какой.
— Знаешь, я как-то раз работала с мрамором...
Хотела предложить доделать незаконченную фигурку, вырезать детали, отшлифовать, но договорить я не успела. Рин действовал очень быстро, и что произошло, поняла я не сразу.
— Не тронь! — он впервые рычит на меня, и я бы подумала, что переживает о статуэтке, но, вырвав из моей ладони белого дракона, он отшвыривает ее в сторону. Та тяжело падает, не раскалывается, но на деревянном полу остается глубокая царапина. Ринар пытается взять меня за руку, но я слишком крепко прижимаю ее к животу.
— П-почему нельзя?
— Почему? — не видела его раньше таким растерянным.
— Она ядовитая? Какая-то магия? Все плохо?
— Ты правда ничего не чувствуешь?
— Чувствую, что ты мне руку поцарапал, — показываю ему палец.
Ринар берет мою ладонь в свою, рассматривает внимательно, проводит пальцем по ранке, и будто стирает ее прикосновением. Так я узнаю об еще одной его способности — он отличный целитель. Так я вспоминаю о занозе в пятке, но спросить не успеваю, Рин вскидывает на меня взгляд — серьезный, собранный, глубокий. И по этому взгляду я понимаю — меня миновало нечто страшное. Но теперь же все хорошо?
Рин
Страх. Забытое чувство. От него колотится сердце, перехватывает дыхание, а рефлексы берут верх над разумом. Хочется запереть Лин. Самому кормить, поить, купать ее. Убрать все углы, сгладить неровности, избавиться от всего, что может причинить ей вред. И хотя в этот раз все обошлось, вырезанная из осколка ее гребня фигура, зачарованная от жадных прикосновений чужаков, которые могли бы оставить на ней следы, сводящая с ума от одного лишь прикосновения, не причинила Лин никакого вреда. Не причинила, но мое всегда спокойное сердце до сих пор непривычно громко колотится в груди.
— Что это было? — спрашивает растерянно, поглядывая на лежавшего на полу костяного дракона.
— Не важно. Уже не важно.
— Напугал меня, — качает головой, но на губах расцветает робкая и усталая улыбка.
— Сам напугался, — как же легко улыбаться ей в ответ.
— Со мной что-то не так?
— С тобой все именно так как надо, — Лин снова смущается, и кусок мяса в моей груди забывает о своем предназначении, замирает, ловя ее эмоции. — Устала?
— Немного, — снова пытается не показать слабость, но широкий зевок, который она прикрывает ладошкой в последний момент, выдает врунишку с головой.
— Ложись спать, — киваю на постель.
— Тут?
— Засыпай где будет удобно.
Все равно проснешься здесь. Этого я не говорю, пусть удивиться.
— А ты?
— У меня еще есть дела.
— Ты нашел смотрительницу?
Не хотел поднимать эту тему сейчас, когда девчонка едва держится на ногах, но она сама спросила.
— Нашел.
— Что будешь делать?
— А что ты хочешь, чтобы я сделал?
Лин задумывается ненадолго, но потом вздыхает, морщится и отвечает неохотно:
— Накорми ее, пожалуйста. Она же неизвестно чем питалась все это время.
— Это все?
— Остальное завтра, хорошо?
— Конечно.
Хочу привлечь ее к себе, прижаться к губам, ощутить под ладонями ее кожу, но Лин едва держит глаза открытыми, и я просто прижимаюсь на пару мгновений к ее лбу, втягиваю запах, впитываю ее нежность, а затем отстраняюсь, и, пожелав спокойной ночи, практически отодрав себя от нее, растворяюсь в воздухе.
Старуха нашлась там же, где я ее оставил. Забилась в угол при виде меня, но я молча выполнил поручение Лин и, не вдаваясь в подробности о ее состоянии, растворился в воздухе. Нет смысла скрывать магию от той, что ни раз становилась свидетельницей перемещений Лин. И вряд ли после всего, что видела и что ей предстоит увидеть старуха когда-нибудь покинет это место. На острове есть вода, есть еда и нет хищников. Эти условия намного лучше, чем те, в которых приходилось жить Лин и в которых все еще живут те, с кем она делила клетку.
На старуху не хотелось тратить даже мысли. Я торопился обратно к Лин. Сегодня что-то изменилось. Не знаю точно в какой момент. Когда дракон собственной шкурой ощутил прикосновение пусть и разделенной со своим зверем, но пары? Или когда Лин взяла в руки осколок прошлого, и он остался предан ей несмотря на влитую в него защитную магию?
Все время своего существования я провел гадая как выглядит моя пара, какой у нее аромат, какие привычки. Это сводило с ума. Я безумно любил, отчаянно скучал по той, которую даже не успел узнать. Бессчетное количество раз представлял ее, пытался нарисовать образ в мыслях, ее характер, те черты, которые пробрались слишком глубоко в душу, которые не принадлежали телу, и раз за разом переходили бы в новую жизнь, тянулись призрачным шлейфом за ее сущностью. Я фантазировал. Вот она смеется, грустит, плачет или танцует, одинока или в кругу семьи. Все это наверняка ни раз происходило в ее жизнях. В жизнях, в которых рядом был не я. Это приводило в отчаяние, в бешенство, в сводящее с ума сверление в мозгах. Я впадал в безумие, много раз менял место существования, потому что развалины предыдущего оказывались непригодны для жизни. Я тосковал. Тосковал так, что годами не вылезал из шкуры дракона, прячась в ней, поднимаясь так высоко в небо, что крылья покрывались коркой льда. И так легко сейчас поверить в то, что все-таки обезумел и придумал ее. Придумал пару рядом, потому что любой, будь то человек или дракон, имеет свой предел.
Я долго стою рядом с кроватью в комнате Лин, куда она сбежала из моей спальни, и впитываю образ безмятежно спящей девушки.
Она рядом. Можно коснуться.
Но я не касаюсь, боюсь потревожить ее раньше времени. Раньше, чем я соберу себя в одно целое.
Лин спит слишком чутко. Я едва дышу, но будто один мой взгляд беспокоит ее, и она приоткрывает глаза.
— Знала, что придешь и утащишь.
— Выдал себя? — аккуратно сажусь на край кровати, Лин улыбается еще шире.
— Нет. Но ты же дракон, а вы вечно все тащите в свои пещеры.
Смотрю на нее, и улыбка медленно растекается по моим губам, напряжение по капле покидает тело и мысли, будто встает на свое место еще один пазл в новой картине мира.
— Я с тобой с ума сойду, ты знаешь?
— Правильно, что со мной. Одному сходить с ума скучно.
Представлял ли я ее такой? Никогда. Образ пары всегда был призрачный, нежный, слишком воздушный. Выдуманный. Лин не такая. И я протягиваю руку, обхватываю ее ладонь как в первый раз. Остро ощущаю прикосновение, и дракон снова рвется наружу, поближе к ней. Надежно удерживаю его под кожей, потому что Лин устала, и хотя улыбка еще блуждает по ее лицу, глаза медленно закрываются.
И когда я аккуратно беру ее на руки, а затем, чтобы продлить момент, пешком иду в свою спальню, она снова спит. Спит крепко, прижавшись ко мне щекой.
Лин
На короткое время, когда Рин пришел ко мне, а я зависла между сном и реальностью, я вспомнила какого это — быть девушкой. Проснувшись от ощущения его присутствия, я вдруг в полной мере осознала себя собой. Я даже не знала, что чужое тело так меня подавляло, настолько сильно управляло восприятием, желаниями и решениями. Этой ночью все отошло на второй план. Во сне я обвивалась вокруг Рина, скользила губами по заросшей щетиной шее, лениво исследовала его тело ладонями. Трогала плечи, грудь, торс. Мне слышался шепот Рина, его тихий смех, когда мои руки соскальзывали ниже торса, и которые он неизменно возвращал наверх. Я оказалась слишком вымотанной, чтобы настойчиво воплощать все свои желания, чтобы отслеживать собственную физиологию, которая раньше снова и снова возвращала меня в реальность, к той черте, которую я никогда не смогла бы переступить. Не смогла бы раньше. Но сегодня ночью усталость, сон и наполненный впечатлениями день размыли границы, растушевали четкую до этого линию так, что не граница это уже, а невнятное пятно, которое неизвестно где начинается и не важно уже где заканчивается. Где-то на глубоких слоях сонного сознания застыло черное на голубом — летящий с неба пепел. То, что я видела днем, впечатлило меня, разбудило в душе трепет, умиротворение. Это были положительные эмоции, тогда я наслаждалась зрелищем. Но те картины, которые всплывают в сознании сейчас, имеют иную эмоциональную окраску, они заставляют сильнее прижиматься к Рину, льнуть к нему, забыв обо всех тормозах, искать защиты. Потому что он мое убежище. А сейчас оно мне почему-то особенно необходимо.
— Малыш, я не железный, — хриплый шепот на ухо, и по спине ползут щекотные мурашки.
Я начинаю понимать, что не сплю, но едва ли это мешает мне и дальше наслаждаться мужчиной в моей постеле. А еще мне безумно нравится его голос, и я еще крепче прижимаюсь к источнику волшебного звука. Мои губы целуют его шею, его ладони проникают под рубашку, скользят по обнаженной спине и спускаются ниже, чтобы сжать ягодицы, прижать меня еще сильнее к большому, твердому и невыносимо горячему телу. Мои бедра плотно притиснуты к мужскому бедру, через тонкую ткань льняных штанов я чувствую чужое возбуждение. На задворках сознания бьется какая-то мысль, как ненужное пятно в той неге, из которой не выбраться, потому что только тут мне хорошо.
В себя я прихожу в момент разрядки. В жуткий момент разрядки, когда становится слишком влажно в штанах. К счастью, в штанах. К счастью, я их не сняла. Я будто выныриваю из глубины, и на меня обрушивается реальность. Распахиваю глаза и встречаюсь взглядом с Рином. Я под ним. На нем нет рубашки. Он по-настоящему красив какой-то грубой, мужской, естественной красотой. А я непонятно кто, не парень и не девушка. Я размазана тонким слоем по дну пропасти.
— Извини, — говорю одними губами, потому что в горло резко пересыхает.
— Все хорошо, — Рин ласково проводит костяшками пальцев по моей щеке.
Не хорошо. Потому что слишком мокро. Я неудержимо краснею, пытаюсь подвинуться, и Рин не препятствует, но встает с кровати следом за мной.
— Мне нужно в ванную, — мысленный багаж из прошлого снова со мной, и мне хочется сбежать, укрыться где-то в одиночестве и внушить себе, что я заслужила наказание и хотя бы мысленной порки, но я помню то ощущение свободы, которое привело к близости с Рином. Близости, от которой несмотря на стыд кружится голова, перехватывает дыхание и поджимаются пальцы на ногах. Я бы хотела сбежать, но запретный плод оказался слишком сладок. И я застываю в ожидании. Что скажет Рин? Как отреагирует?
Но он понимает каждое мое решение, каждое сомнение и желание, обнимает за плечи, наклоняется. Его губы касаются мочки пылающего уха.
— А знаешь, — снова тот самый шепот, который тяжело оседает возбуждением в паху, — мне теперь тоже нужно в ванную.
Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что до логического конца наших взаимных трений дошла не только я. Успокаиваю себя тем, что это даже сексом не назвать, что некому тут нас осуждать, но... это было больше, чем секс.
И вдруг эта случайная мысль становится спасательным кругом, расставляет все по своим местам и стирает стыд, как мягкий ластик ненужный карандашный штрих.
Больше. Чем. Секс.
Между нами все так, как и должно быть.
Горячие источники. Я даже не знала, что они есть на острове. Два года я не ощущала на коже жар воды.
Горячие источники. Прийти сюда с Рином, когда я в полном раздрае, не уверена в своих желаниях, в своей решимости осуществить хотя бы часть, наверное было ошибкой. Прийти сюда ночью, когда лес пылает фиолетовым, и огни отражаются в гладкой, как зеркало, воде, точно ошибка.
Рин перенес нас на берег исходящего паром, как едва заметной дымкой, озера, отпустил мою руку и сделал шаг вперед. Мы не обсуждали случившееся. К моему облегчению мы вообще не говорили. Я стою немного позади Рина, и когда он распускает шнуровку широких штанов, которые свободно падают на землю, закусываю губу. Поверх не успевшего сойти румянца щедро наносится новый слой стыдливости. От каждого скупого движения Ринара перекатываются мышцы под атласной кожей. Обвожу взглядом широкие плечи, крепкие ягодицы, длинные, мускулистые ноги. Вот он делает шаг и мышцы снова играют. И внутри меня просыпается утихший было голод. Снова возвращается чувство, что чтобы не происходило между нами, нам это понравится. Я вдруг понимаю, чего хочу. Осознаю со всей ясностью и именно в этот момент меня перестает кидать из крайности в крайность.
Я стягиваю рубашку. С досадой отмечаю отсутствие груди — отличие от меня прошлой, к которому почти привыкла. Чувствую острее, потому что сейчас ее отсутствие не вяжется с тем, как я себя ощущаю. Стягиваю штаны и с еще большей досадой смотрю на свидетельство своего возбуждение. Я хочу Рина. Хочу почувствовать его в себе. Но хочу не так, как это могло бы произойти сейчас. А еще... я больше не буду бежать ни от него, ни от себя.
Делаю шаг, и горячая вода облизывает ступни. Прикрываю глаза от удовольствия. Мне по-прежнему хочется прикрыться от его взгляда, но это инерция, сила привычки, шлейф старых мыслей. Если он сам не хочет отвернуться, кто я такая, чтобы решать за него? Зачем мне шарахаться, воображая его отвращение при виде моего тела? Зачем придумывать то, чего он не испытывает? Уж я-то точно не против его взглядов. Я плавлюсь от этих взглядов. Я плавлюсь от его прикосновений. И поэтому, когда его руки скользят по моей талии, обнимают и притягивают к себе, будто приглашая в объятия, но не настаивая, я не сопротивляюсь. Делаю шаг смело, без сомнений, потому что сейчас я уверена в том, чего хочу на самом деле.
Рин подхватывает меня на руки, и в воду мы погружаемся вместе. Я впервые позволяю себе почувствовать себя желанной. Я перестаю думать о том,
В голову закрадываются мысли о том, как я скажу ему, что хочу подождать? Как сказать, что с этим телом я не хочу идти до конца? Но я бескомпромиссно подавляю ненужные сейчас метания. Я скажу, когда придет время. Если время придет. Если Рин начнет давить. Если он не поймет язык тела.
Рин понимает. Я снова открытая книга для него.
Мы просто купаемся вдвоем, и впервые я не закрываюсь. Я обнимаю его, целую, глажу мокрыми ладонями широкие плечи. Его кожа гладкая, крепкая, под ней тугие мышцы, и трогать его безумно приятно. Я девственница, но до плена жила не в вакууме, я знаю, что можно помочь мужчине с разрядкой разными способами, и уже почти предлагаю использовать себя, свой рот и руки, но передумываю в последний момент. Мне не хочется давать ему это как утешительный приз. Мне хочется делать это не потому что так диктуют правила взаимной вежливости, а по иным причинам, банальным, но правильным. Я хочу
Отдыхаю, склонив голову на его плечо, обвив ногами талию. Потревоженная вода мерно покачивается вокруг нас, поют местные цикады, освещают ночь их огни, и я мягко соскальзываю в расслабленную дрему. Когда Рин выходит из воды, просыпаюсь, но глаз не открываю. Прижимаюсь только губами к плечу, устраиваюсь поудобнее и снова расслабляюсь. Сквозь сон слышу резко наступившую тишину. Мы дома? Меня закутывают в одеяло, прижимают к себе. Дома.
Засыпаю я с улыбкой на лице.
Рин
Раннее утро. Я отправляюсь за завтраком для Лин. Все уже привычно, вот только внутри что-то изменилось. Я живу слишком долго, чтобы не заметить отклонение от нормы. Будто серая реальность полыхнула на краткий миг, но потом не погасла окончательно — затаился где-то глубоко огонь. Затаился, чтобы набраться сил и изменить меня окончательно. И от него становится тепло. В центре груди будто тонкая нить, дрожит до недоступного слуху звона. Чувствую вибрацию, которая тревожит что-то внутри, волнует. Непривычное, практически неуловимое ощущение, из-за которой я не спал всю ночь, снова и снова вспоминая жадность, с которой Лин изучала меня. Я живу слишком долго, чтобы не иметь влияния на собственное тело, чтобы не уметь контролировать возбуждение, поток мыслей, возникающие в голове образы. Этой ночью я дал себе право ощутить все так, как если бы не умел ничего. И ощущаю до сих пор, потому что пока я жду завтрак, губы разъезжаются в улыбке, а фокус внимания то и дело проваливается в прошлое, чтобы снова пережить то, как чувствовались ее ладони на моем теле.
— Мясо, — передо мной с грохотом ставят тару с завтраком, и я едва не вздрагиваю.
Никогда еще я не проводил в мыслях столько времени, не зарывался в них настолько глубоко. И всегда был на чеку дракон. До этого момента. Сейчас же он всматривался в воспоминания едва ли не пристальнее меня. Но всматривался с настороженностью и неверием, на грани сумасшествия, как животное, которое нашел почти забытого уже хозяина, но еще не осознал этого до конца.
О барную стойку ударяется пара монет, и, забрав завтрак, я выхожу на улицу. Тут ранняя осень, насколько хватает глаз вокруг желто-красный бескрайний лес, чистый, прозрачный воздух, отсутствие технологий, почти нет магии и пока я плачу золотом всем плевать на мою способность к перемещению. Но я привык к осторожности, а потому захожу за угол и только оттуда перемещаюсь на остров. Я не ощущаю того, как расщепляется мое тело, чтобы соединиться воедино уже в новом, выбранном мной, месте. Вот только место, в котором я появляюсь, в этот раз выбрал не я.
Я слишком погрузился в себя, среагировал на мгновение позже тех, кто ждал меня, и с потолка с лязганьем обрушивается клетка, оставляя в железном полу глубокие вмятины. Мой бросок вперед оказывается недостаточно быстрым. Я впечатываюсь в прутья всем телом, но вонзившаяся в пол клетка остается неподвижной. Обвожу изучающим взглядом облаченных в длинные мантии трех старух, те смотрят на меня с недоверием и страхом в бесцветных глазах. Из-за выполненных из специального метала прутьев я не чувствую свою магию, но от свободы меня отделяет лишь одно нечеловеческое усилие, потому что клетка не прибита к полу. Не дожидаясь, пока старухи придут в себя, обхватываю прутья и натягивая до предела суставы в попытке приподнять край решетки. Для дракона этот вес пустяк, для человека тяжесть неподъемная. И пусть сейчас я человек, но человек, который успел найти то, ради чего не жалко отдать жизнь. Любую. Свою или чужую — уже не имеет значения. Особенно если жертва сама рвется стать ею. Я доберусь до старух, я обещаю им это без слов. Вижу их побледневшие лица и усмехаюсь, потому что когда доберусь, о смерти они будут мечтать. Потому что Лин на острове одна, и она не станет той, кому придется ждать меня.
— Вырубай его, — взвизгивает одна из свидетельниц моего безумия, и в меня летит дротик-игла.
Удваиваю усилия, чувствуя, как наливаются кровью глаза, как напряжение вытесняет мысли и в голове остается только Лин.
— Почему не работает?! — снова визг, и снова в меня летит дротик.
Потому что даже без магии мое тело противостоит любым возможным ядам. Чародеи умеют учиться на ошибках, у нас было слишком много времени для изучения миров, у нас в принципе слишком много свободного времени, и если есть достойная цель хотя бы у одного из нас, усилия всех направлены на ее достижение. Моей целью было найти Лин, найти и не сдохнуть, если попадусь. Не вырубиться от примитивного снотворного, если поймают в ловушку. На меня не действует ни один яд, и единственное, что в состоянии удержать меня, это тот самый метал, из которого выкованные прутья моей клетки. Грубо обработанное железо впивается в ладони, режет кожу, но это мелочь в сравнении с тем, что придеться пережить нам с Лин если я проиграю. Я не готов снова потерять ее, а потому продолжаю тянуть вверх, лишь крепче обхватывая скользкий от крови прут. Проталкиваю ступню в появившийся между полом и клеткой зазор и распределяю вес. Я почти одержал победу.
На меня не действует яд, но когда в бок врезается привязанный к длинной палке нож, боль скручивает тело. Снова удваиваю усилие, приклеиваясь ступнями к полу, запрокидывая шею и вытягивая из своего тела то, на что не был способен еще утром. Вместе с кровью утекают силы, и я не жалею их остатки, вкладываясь в одно действие все без остатка. Чувствую опаливший рану жар когда лезвие покидает тело и, игнорирую стекающую по боку и бедру кровь, приподнимаю край решетки еще немного. Снова укол лезвия, и глаза мне застилает багровая пелена, с губ срывается взбешенный рык. Третий укол я не чувствую, я вижу перед собой цель — Лин на острове. Я оставил ее утром спящей и я обязан к ней вернуться.
— Не убивай его!
— Если я не убью его, он убьет нас!
Это происходит одновременно.
Я делаю последний рывок. Мой нечеловеческий вопль в унисон с нарастающим внутренним ревом близкого к свободе дракона.
Разбрызгивая капли крови, лезвие покидает истерзанный бок. Врезается в мое тело опять, обжигает грудь, обрывает дыхание. Клетка падает на мое плечо, рука повисает плетью, рубашка пропитывается багровым.
Но все это не имеет значения.
Потому что я по ту сторону клетки. И я больше не человек.
Лезвие ножа отскакивает от укрывшую человеческое тело чешую, которая останавливает кровь, запечатывая раны и приглушая боль. Я займусь собой позже, когда разберусь с теми, кто только что так наивно пытался убить меня. Зверь рвется наружу, жаждет ощутить во рту вкус чужой плоти, увидеть в тусклых глазах ужас перед неизбежным концом. Рычит внутри, обостряет все мои инстинкты, требует, требует от меня подчинения, чтобы поменяться ролями, устроить в приготовленной для меня ловушке комнату смерти. Его жажду убийств чародеи подавляют, не прилагая к этому усилий, изначально не давая звериной части почувствовать ее, освобождая драконов от вечного, изматывающего голода чужой смерти. Но сейчас я слишком зол, сейчас я и сам не прочь отведать их страха. В последний момент меня останавливает лишь мысль, что эти трое могут быть исполнительницами чужого приказа, но в моей здоровой руке уже сжато чужое горло, нужно лишь небольшое усилие чтобы услышать долгожданный хруст.
— Кто? — рычу в бледное лицо.
— Не... знаю, — хрипит старуха, и я разжимаю ладонь.
С презрением смотрю как отползает от меня жертва, как прячется за других, как те и сами отходят назад пока не натыкаются на невидимую, установленную мной за их спинами стену.
— Кто? — повторяю, слыша в своем голосе рык рвущегося наружу дракона.
— Мы не знаем имени. Она приходит сама!
Мне заглядывают в глаза, уверяют, что сами они не знали ни о чем, что подчиняются приказам, преданно предупреждают, что покинуть остров я не смогу, потому что вплетенный в мою ауру паразит будет снова и снова приводить меня в эту тесную комнату без окон, с одной только клеткой в центре, что если я убью этих троих, на их место просто придут другие. Они падают на колени, когда не дожидаются от меня ответа, уверяют, что будут служить, помогать, выведут, спасут. Что без них мне не выбраться. Что без них в опасности та другая, которая была тут, которая обрила себя, чтобы избежать аукциона, а затем сбежала.
— Весь ее побег был спланирован! — старуха подползает, хочет уцепиться за меня, но видя в моих глазах предупреждение, не решается, так и оставляет в воздухе протянутые ко мне руки. — Мы узнали позже. Нас тоже обманули!
— Кто спланировал?
— Этого мы не знаем. Кто-то, кто был с ней в обители. Ее потом выкупили до аукциона за большие деньги. Мы не знали ничего! Она оставила что-то лысой, из-за чего на нее не подействовало снотворное. Мы не знаем подробностей, только то, что это паразит, и он будет приводить вас сюда.
— Почему меня?
— Мы не знаем!
Когда Лин рассказала о проглоченном артефакте, я проверил ее ауру на вмешательство и успокоился, когда ничего не нашел. Вот только про себя забыл.
Мысленно сканирую потоки в собственной ментальности, отслеживаю движение магии, жизненной энергии, из которой черпаю магию — резерв пуст с тех пор как я выследил Лин на Араване. С первого раза не нахожу ничего лишнего, все так, как я привык ощущать. И только при повторном анализе, когда раз за разом перебираю потускневшие без резерва цвета и каналы, нахожу то, о чем меня предупредили только что. Паразит. Точное определение. Это ощущается как присосавшаяся пустота. Если бы не знал, что должен его найти, пропустил бы. Вырвать бы невзирая на последствия, но после грубого вмешательства потребуется время на восстановление. Действовать нужно аккуратно, но здесь, когда три дрожащие старухи так и норовят облепить ноги, отвлекаться нельзя.
Я оставляю их в комнате с пустой клеткой, запираю в коконе уплотнившегося вокруг них воздуха и выхожу за порог в темный коридор без окон, лишь с редкими факелами на стенах. Накидываю на себя полог невидимости, вправляю о шершавую стену выбитую из сустава руку, залечиваю глубокую рану в груди во время неспешного спуска по крутой винтовой лестницы.
Я уже был здесь когда-то. Не в этом замке, в самом мире. Я узнаю наполнявший его эфир, узнаю утопленные в нем пласты магии. И когда на пути встречается узкое невысокое окно, узнаю северное море и клыкастых птиц. И я вдруг все понимаю. Продолжаю спуск не меняя темпа, но перед глазами плывет как от удушья. Правда никогда не обрушивается внезапно. Она всегда есть, живет глубоко внутри и ждет момента, чтобы выползти, обвить холодной змеей сознание, стиснуть его и свести все мысли к простому пониманию. Пониманию, что я был здесь. И я видел Лин.
Легальные рынки, на которых продавали человеческую силу, не такая уж редкость во множестве мирах. Но легальный тем и отличается от черного, что даже рабы имеют права и могу рассчитывать на защиту. Черная торговля рассматривает людей как скот. Я медленно иду все ниже и ниже, и думаю о чем угодно, лишь бы отсрочить неизбежное — понимание, что виноват я. Мои шаги бесшумны, тело невидимо. Вокруг меня только пол из потемневшего камня, каменные грубо обработанные стены и потолок. Все без изысков. Люди, издевающиеся здесь над другими людьми делают это даже не ради денег, но для собственного удовольствия.
Стискиваю зубы и уверенно двигаюсь вниз, в подвалы. Клетки начинаются за поворотом. На полу солома, вместо одежды на пленниках точно такое же рванье в каком я уже видел Лин. Растрепанные волосы, осунувшиеся лица. По глазам можно угадать срок, который люди здесь находятся. У кого-то взгляд потухший, словно выцветший, у кого-то еще теплится жизнь, кто-то не скрывает упрямства. Лин говорила, что перед аукционом их откармливали, приводили в порядок. От понимания, что это и есть тот самый
Я видел Лин раньше.
Отсыпался на одном из островов, отдыхал от собственного героизма. Годами до этого наводил порядок, пытаясь поднять рухнувшую на колени академию. Играл в человека, увольнял с позором продвигающих студентов по проплаченной протекции, наказывал тех, кто из года в год набивал карманы грязными деньгами, золотом и привилегиями, обрастая должниками среди правящей элиты, помогая их отпрыскам закончить обучение. Мне не было до этого никакого дела, я просто развлекался как мог. Играл, отдыхая в промежутках под отводом глаз на созвучных с настроением островах. И я помню тот день. Помню девчонку в лесу.
Снова впечатываюсь затылком в стену. Тогда мне лень было шевелиться, тогда я просто отмахнулся. Наигрался уже. Девчонка слишком легко пошла с незнакомыми, сама плелась за ними, и я расслабился. Решил, что она их знает. Потерялась? Сбежала? Не мое дело.
А я искал свою пару. Нет, не так. Я думал, что искал ее. Но я никогда не относился к поиску серьезно. Какой шанс найти друг друга?
Идиот. Какой же я идиот. Глаза закрываются, и я снова, и снова, и снова воспроизвожу в памяти тот день. С каждым разом всплывают новые детали, уничтожающие меня подробности: ее большие голубые глаза, такие чистые и наивные, что дух захватывает даже сейчас, ее длинные светлые волосы, которые ей пришлось обрезать. Это верное решение, с такими волосами ее купили бы только для постели. Внутренности раздирает боль, в сравнении с которой пробитое ножом легкое — лишь укол булавкой. Она тогда оглянулась испуганно, будто ждала помощи, а я просто закрыл глаза. Разозлился, что разбудили. А затем и вовсе покинул остров, оставляя ее там.
Она переместилась ко мне в поисках защиты. Что-то случилось, напугало ее и пробудило древнюю магию. Это первый раз? Или были еще? Сколько жизней пришлось ей прожить в попытках дотянуться до меня? Как часто я проходил мимо? Как часто отворачивался?
Я никогда не был похож на себе подобных. Неуловимо отличался от тех, кого сам факт существования пары делал мягче, терпеливее. Я как дальтоник не различал оттенки, но сейчас почувствовал эту разницу, уловил произошедшие со мной изменения. Прозрел. Я бы мог прихлопнуть как букашек тех, кто мучал Лин. Это слишком милосердно для них, но и жестоким я не был, не получал удовольствие от чужих страданий, даже если страдания заслужены. Мне достаточно знать, что их костлявые руки больше не дотянутся до других. Не считал нужным думать о людях слишком долго, давно...
Встречаюсь взглядом с девочкой, которую по-прежнему упорно убеждала в чем-то сестра. Она смотрит не на меня, а сквозь, туда, где за моим затылком образовалась и пошла трещинами вмятина. Ее взгляд, цвет глаз... все слишком напоминает Лин, когда она только попала на мой остров. По ушам бьет скрип, и я не сразу понимаю, что это мои отросшие когти вспарывают стену, у которой я стою уже слишком долго. В душе вскипает ненависть. Потребность ощутить рядом пару становится непреодолимой, толкает к действиям.
План еще не сформировался в голове, но от принятого решения рванная рана в ауре затягивается, будто одобряя выбранную цель, ускоряя регенерацию скрытым резервом, не магическим, жизненным, но и так сойдет. Стремительно создаются новые каналы в обход разорванным, строятся новые связи, перераспределяются оборванные потоки и восстанавливается правильная циркуляция сил. Никогда раньше я не ощущал потребность спасать. И сейчас впервые откидываю привычные установки. Мысли, настолько сросшиеся со мной, что преследовали меня из жизни в жизнь, сейчас отпадали, как соскальзывает от прикосновения давным-давно пересохшая шелуха. Впервые я не думаю о контроле человека над зверем. Впервые мне просто хочется прекратить чужие мучения. Позже у меня будет время разобраться к чему приведут эти изменения, кем я стал теперь и как это отразится на моем шатком симбиозе чародея и дракона, но сейчас я хочу думать только об одном — я здесь не для того, чтобы карать, но чтобы вытащить из ада этих детей.
Лин
Я слышу, как уходит Ринар. Слышу тихий шорох одежды, еле слышные шаги к шкафу, тихий шорох одежды, тишину, когда он замирает около постели. Сон отпускает меня неохотно, и когда я открываю глаза, Рина в комнате уже нет. Опоздала. Укол разочарования не заставляет себя ждать, но поразмыслив немного, решаю, что оно и к лучшему. Есть время привести себя в порядок, насколько это вообще возможно в условиях, когда из гигиенических принадлежностей только деревянная зубная щетка с ворсом, о происхождении которого лучше не задумывать лишний раз, да зубной порошок в кожаном мешочке. Вчерашний вечер сделал со мной что-то. Что-то, отчего я вспоминаю вдруг, что люблю платья, прически, красивую обувь и украшения. Ничего из перечисленного на острове не найдется, да и вырядиться в платье в этом теле — только смешить Рина. Но такая мелочь не испортит мне настроение, я улыбаюсь своему отражению в старом зеркале, потому что на мне кое-что получше самого дорого из моих платьев, на мне рубашка Рина, и я кутаюсь в нее, чувствуя себя по-настоящему счастливой.
Я чувствую происходящие во мне изменения. Жизнь в рабстве, которая оставила слишком глубокий отпечаток в душе, впервые отходит на второй план. Медленно, как жертва аварии, которая учится ходить заново, я становлюсь самой собой. Неотвратимо вспоминаю, кем я была до всего того, что разрушило меня. Любимая дочь, единственная племянница, внучка, которую в детстве не спускали с колен. Я сбежала из плена, но продолжала чувствовать себя в ловушке. Забыла, как жить свободно, но день за днем Рин делает мне бесценные подарки — вытаскивает из выкопанной старухами ямы отвращения к себе.
Омрачает настроение лишь старуха. Но она поймана и даже накормлена, ее жизни ничего не угрожает, она сама тоже никому не навредит. Я не чувствую к ней жалости, только не после того, как снова испытала на себе ее безумие, но я пока не знаю, как наказать ее, и еще не разобралась, имею ли вообще на это право? Размышления на тему этических и моральных сторон наказания перетекают в обдумывания способа вызволения оставшихся в клетках людей. Папа учил меня, что для успеха нужно сосредоточиться на чем-то одном, решать задачи по очереди, а не распыляться в разных направлениях в попытках успеть и тут и там, и сейчас я привычно следую его совету. До аукциона время есть, я должна придумать план.
Умывшись прохладной водой, с удовольствием отмечаю приятно округлившиеся щеки, отросшие ресницы и брови. Сегодня мне нравится даже короткий ежик вместо нормальных волос. Я не фанат таких стрижек, но есть в ней что-то. Смутившись от желания подмигнуть своему отражению, покидаю ванную комнату.
В пустом зале гуляет свежий ветер, доносит соленый запах моря и влажный лесной почвы. Прикрыв глаза, вдыхаю полной грудью, пытаясь не расстраиваться от того, что Рин еще не вернулся. Чувствую всплеск волнения, но успокаиваюсь тем, что он и раньше уходил без объяснений.
На острове нет часов, но по моим ощущениям с момента его ухода прошло не больше часа, хотя сложно оценивать время, которое тянется как резиновое. Короткий и одновременно бесконечный промежуток, за который мое волнение только увеличивается. Продолжаю убеждать себя, что Рин не тот, с кем может что-то случиться. По моему плану в это время мы должны были завтракать, а потом заняться вплотную ожидавшей своего часа старухой, но я по-прежнему одна в зале, хожу из угла в угол, не зная чем себя занять. Я ведь понятия не имею, куда ушел Рин и как долго его не будет. С чего я решила, что он отправился за завтраком? Прекратив метания по комнате, тяжело вздохнув и попрощавшись с мыслью увидеть его в ближайшие пару секунд, решительно иду к расписанной синим и черным стеной и беру в руку кисть. Замираю напротив незаконченного рисунка расслабленно, прислушиваясь к себе, не зная, что еще мне хочется видеть на этой картине. И чем дольше я смотрю на нее, тем в большее смятение приходят мысли. Ввинчивается в сознание понимание, что я видела уже то, что нарисовала — пепел на фоне неба. Видела вчера, но нарисовала-то я это раньше. Просто угадала? Почувствовала? Или это очередной вид магии, с которым мне только предстоит познакомиться?
—
—
—
—
Этот диалог всплывает в памяти, пока я задумчиво изучаю картину. Вертится мысль, но она слишком безумная, чтобы быть правдой, чтобы осознать ее хоть как-то. И я отвлекаюсь на желание творить, исправить что-то, потому что черное на голубом — тоскливо. Слишком тускло. Не так, как должно быть.
Я щедро окунаю кисть в красную краску и веду линию. Извиваясь, она пересекает все полотно, изгибается причудливо, свободно путешествуя по картине. Ее отправная точка — левый верхний угол, конечная цель — застыть между углами справа. Но все равно не хватает чего-то еще.
В сомнениях закусываю губу, отхожу на несколько шагов назад и оглядываю собственное творение. Чувствую, что разгадка близка, что еще пара штрихов, и можно будет отложить кисть. Вот только я не могу понять куда именно нужно смотреть. Где добавить? И почему это так важно для меня?
Он пришел. Он пришел и изменилось все. Все-таки принес завтрак, но сейчас радости мне это не принесло. Ринар молчит. Молчит как-то по-особенному, так, что неуместно нарушать эту тишину. И теперь за столом царит напряжение. Смотрю на него закусив губу и сдерживая тем самым сотню вопросов. Я боюсь услышать ответы. Я еще не знаю такого Рина и не понимаю, в чем причина его молчания.
— Я что-то сделала не так? — вопрос срывается с губ, и я подавляю желание по-детски заткнуть себе рот ладонью.
Ринар вскидывает на меня взгляд, пару секунд у него уходит на то, чтобы осмыслить вопрос.
— Ты все сделала правильно.
Не тот ответ на который я рассчитывала. Не тот тон и даже взгляд не тот. Я уже привыкла к его ласке, скрытой нежности, привыкла к прикосновениям и улыбкам. Сейчас Ринар ведет себя так, будто ничего этого не было. Будто между нами не происходило такое, о чем даже думать стыдно.
— Тогда в чем дело? — желание вернуть все как было сильнее страха, у меня будто тормоза срывает, заносит. Пока еще удается удерживать контроль, не поддаться паники, но впереди обрыв, а я не знаю, как мне вырулить и куда повернуть разговор. Что сказать или сделать, чтобы Ринар посмотрел на меня так же, как вчера?
— Я был на том острове. В монастыре, о котором ты говорила.
Теперь время на осмысление требуется мне. Хочется уточнить, о чем он, просто чтобы убедиться, что он не видел то место, в котором я провела два года своей жизни. Что он по-прежнему не знает, что я не такая, какой он успел меня узнать. Чтобы не понял, что я — разбитая и наспех склеенная чашка. Но его взгляд ускользает от меня, и уточнения больше не требуются. Он был. Он видел клетки. Кто угодно пусть под лупой мое прошлое рассматривает, но я не хочу, чтобы именно Ринар знал, где я жила и что там делали со мной.
Без аппетита ковыряюсь в тарелке. Рин тоже не проглотил ни кусочка. Его лицо больше не загадка, я вижу отголоски боли на нем, вижу тяжесть направленного в пустоту взгляда, вижу его эмоции по пальцам, которые стискивают зажатую в них вилку.
Соскребаю остатки смелости, протягиваю руку и накрываю его скованные напряжением пальце ладонью. От прикосновения он вздрагивает и вскидывает на меня взгляд. Всматриваюсь в зеленые глаза, пытаясь понять, почему теперь в их глубине мне мерещится вина?
Рин отворачивается первым, переводит взгляд на наши руки и разжимает кулак. Вилка с глухим стуком падает на столешницу. Он не убирает ладонь, но мне хочется снова исчезнуть, начать все сначала там, где мое прошлое навсегда останется в прошлом. Но я сижу, не шелохнувшись. Не двигаюсь, даже когда Ринар аккуратно вынимает свою ладонь из моей, отворачивается, опираясь локтями о стол, с силой проводит растопыренными пальцами по голове, впивается в волосы. И тут внутри меня что-то меняется. Я понимаю, что уже лечу с обрыва и терять больше нечего, остается только расшибиться. Или попытаться взлететь.
— Не жалей меня, — мой тихий голос звучит угрожающе, предупреждающе. — Даже не думай жалеть.
Рин вскидывает взгляд, встречается с моим, в который я вкладываю всю свою силу, обретенную во время плена, подогретую побегом. Не разрушай все. Не ломай. Я не говорю это вслух, но вкладываю в обращенный к нему взгляд. Я снова рьяно отстаиваю свое право вернуть себе силу.
— Я не жалею, — голос его звучит хрипло, и Рин снова первым отводит взгляд. — Даже не думал жалеть.
— Тогда что не так? — спрашиваю в лоб, потому что мне не нравится такой Рин. Будто сломленный. Неужели на него так подействовали стены Кэн-дао? Или вид пленников? Внутренняя сила, которую я ощущаю все больше, проясняет разум. Он же видел меня в первые дни после побега, он должен был быть готовым к тому, что увидит. Клетки — это пустяки, они не имеют значение для того, кому плевать даже на то, что между ног у человека, в которого он влюблен. Отбрасываю мысль, что никто про влюбленность и тем более любовь мне не говорил, не было ни обещаний, ни планов на будущее. Это все тоже пустяки, потому что Ринар научил меня читать между строк. И значит, дело в чем-то другом. Впервые я чувствую, что Рин второй пилот, а за штурвалом теперь я. И значит держать себя в руках и вести предстоит тоже мне. Не разрушить все должна я, а не он.
— Я узнал то место, — Рин не смотрит на меня, когда говорит это.
— Ты был там раньше?
Неужели и он попадал к ним в плен? И именно поэтому сейчас такой подавленный? Слишком сложно представить его в клетке. Скорее поверю в то, что он принимал участие в аукционе и далеко не в роли товара. И я не знаю, какой из вариантов предпочтительней. Отреагировать эмоционально на вихрь мыслей не успеваю, Рин поясняет:
— Был рядом. На соседнем острове, — он продолжает гипнотизировать стену, но по крайней мере руки его больше не терзают волосы, остаются лежать расслабленно на столе. — Два года назад я был на соседнем острове.
Чтобы сопоставить факты, мне требуется время. Слышится шум ветра, шелест листьев, пение птиц. Текут долгие мгновения, во время которых я неотвратимо осознаю, что не случайно переместилась именно туда. Ведь и на этом острове я оказалась из-за Ринара. Оказалась рядом с Рином, который, как и в прошлый раз, спал в теле дракона. Мне требуется еще секунда, чтобы заставить себя растянуть губы в улыбке.
— Разминулись немного, — беру вилку дрогнувшей рукой и пытаюсь попасть по отпиленному куску мяса.
Снова между нами напряженная тишина.
И как камень, падает глухое Ринара:
— Я видел тебя в тот день. Видел, как тебя увели.
Механически жую, а Ринар, видимо в попытке развеять мои о нем иллюзии, продолжает медленную пытку, проговаривая и без того очевидные факты.
— Не захотел помочь. На тот момент я был слишком долго среди людей. Нашел остров и ушел в глубокий сон. Ты меня разбудила.
— Я тоже не люблю, когда меня будят, — снова улыбаюсь, хотя больше всего на свете хочется заплакать. Он был так близко. Всего один шаг, и мы бы встретились, когда я была… другой. Собой. Как бы сложилось все тогда?
Снова тишина, но она будто поменяла свой оттенок. Поднимаю глаза и встречаюсь с растерянным взглядом Рина. Проталкиваю тщательно пережеванный кусок в горло.
— Что? — спрашиваю, так как он продолжает молча меня разглядывать.
— Я думал, ты возненавидишь меня.
— За что? — теперь недоумеваю я. Рин не находится с ответом, и я бы поздравила себя с невиданным ранее успехом, но обстановка не располагает. — Ты видел меня в лесу. Был занят, — пожимаю плечами.
Ринар продолжает сверлить меня взглядом.
— Да что не так-то? — не выдерживаю.
— Я думал, ты возненавидишь меня.
— Ты повторяешься, — пожимаю плечами и снова сосредотачиваюсь на тарелке. Годы голодовки научили меня ценить еду, даже когда нет аппетита. Но под пристальным взглядом зеленых глаз откладываю вилку и вздыхаю, — у меня на лбу не было написано, что мне нужна помощь. Я была наивная и доверчивая. Я сотни раз прокручивала в голове тот день. Пыталась понять, почему я очутилась именно там, как бы могла повести себя, где могла бы спрятаться. Я помню тот момент в мелочах, и точно знаю, как выглядела со стороны. И меня не волнует прошлое. Сейчас меня больше беспокоит мое тело. Я хочу его вернуть. А сразу после этого освободить пленников.
Хватаю вилку и остервенело накалываю очередной кусок. До конца ужина мы не говорим друг другу ни слова, а я еще и не смотрю в сторону Рина, боясь сорваться и обрушить на его голову пустые обвинения. Какой-то очень мерзкой части меня хочется обвинить его, прокричать, что это он виноват, что он отвернулся, оставил меня там, с незнакомцами, которые увели, а потом продали сумасшедшим монахиням. Хочется наброситься на Рина, сделать ему больно, показать тем самым всю свою боль. Но сейчас я пилот, я должна держать себя в руках, потому что под нами пропасть.
— Я отвернулся от тебя, — Ринар давит на меня голосом, но сейчас мои установки не поколебать даже ему.
— Мы разминулись, — отрезаю, и голос вновь наполнен силой, — это больно, но это так.
Ринар
Я узнал ее в этот момент. Поймал непреклонный взгляд, ощутил внутреннюю силу и понял, что снова не дотягиваюсь до нее. Не могу догнать, как и тогда, когда она без колебаний летела навстречу смерти. Окончательно соединились в моем сознании Гера и Лин. Белая драконица, которую я не смог остановить, и девчонка, которая расставила все по местам. Простила самую главную ошибку всего моего существования так, будто это не стоило ей как минимум одной поломанной жизни. Я сам окунаюсь в ужас, как головой в ледяную воду, стоит только вообразить масштаб катастроф, порожденных моим равнодушием. А Лин... Просто. Продолжает. Есть.
Я бы многое хотел сделать. Обнять ее, вдавить в себя, остановить бег времени и ощутить каждым нервом, что она тут, рядом. Что в этот раз не разминулись. Она так близко, но именно сейчас недоступна для меня, потому что сам я раз за разом переживаю взрыв сверхновой от мысли, что виноват так, как не мог даже представить.
Я знаю, почему не могу протянуть руку и коснуться ее. Знаю, что этим наказываю себя сам. Но также знаю, что без этого наказания сковавшее разум напряжение не отпустит. Я видел много чародеев, которых друг с другом связали два дракона. Мужчина подчиняется женщине, женщина беспрекословно слушается мужчину, равноправие, компромиссы, споры. Но я не видел ни одного недовольного своей ролью. И сейчас, глядя на Лин, я задаюсь вопросом, а какая роль у меня? Я слишком изменился без нее, она была без меня слишком долго. Во мне зреет желание упасть на колени перед ней, склонить голову и пусть делает, что хочет, и особенно остро ощущается это сейчас, под гнетом вины вину. Но я никогда и ни перед кем не преклонял колени. Никогда не хотел, не представлял. Это сбивает с толку, тормозит процесс, отшвыривает в привычное, где я тот, кому плевать на все вокруг, кто заботиться только о том, чтобы не попасться, но не потому что страшится плена, а потому что за мою ошибку ответят другие. Дракон, не чувствуя пару, но зная, что она была тут, как и я замирает на краю эмоционального падения в
Не хочу, чтобы Лин видела такими тех, с кем сидела в клетке. Не хочу, чтобы снова переживала свое собственное прошлое. Поэтому сначала я дам им чистую одежду и нормальную еду, и только затем расскажу все ей.
Лин
Когда Ринар ушел, я вдруг поняла одну важную вещь. А когда поняла, не удивилась. Новость, что именно он отвернулся тогда, когда был нужен больше всего, опустошила. И когда я осознала все то, что не скрывал Ринар, но никогда не говорил прямо, просто приняла как факт.
Спокойно встала, взяла в руки кисть и снова щедро обмакнула ее в красную краску. Подошла к картине и почувствовала вдруг, как губы мои расползаются в улыбке. Наверное с таким чувством встречают новость, что пытки закончены. Безграничное ощущение свободы. А смерть ждет теперь или освобождение уже не имеет значения, потому что слишком остро то, что принимается людьми как данность. Я закончу картину сегодня. И когда оставлю последний штрих, я знаю это уже сейчас, раствориться тяжесть прошлого. Не те жалкие пару лет, которые я провела в клетке, а то прошлое, которое не помню. Я потребую у Рина все ответы. Я узнаю, почему я чародей лишь наполовину.
Я неспеша веду кистью по стене, которая стала мне лучшим в моей жизни холстом, и мысленно перебираю факты, которые щедро подкидывает подсознание в доказательство своих выводов о моей сути. Фигура белого дракона, от соприкосновения с которой меня накрыло так, как не бывало никогда. Я не чувствую готовности стать Ринару кем угодно именно сейчас, в этом — чужом — теле, но этой ночью не узнавала сама себя. Фигура дракона, которую Ринар прятал от меня, как прячут от посторонних опасную взрывчатку, не причинила мне вреда, сработал предохранитель, который я чувствую в себе даже сейчас. Чувствую и понимаю с кристальной ясностью — мне опасаться нечего. Это пугает — связь с предметом настолько странным, что не могла и представить, но я веду недрогнувшей рукой красную линию из пустого угла через все полотно. Вспоминаю наши разговоры о жизнях, о том, что Рин живет долго, помнит прошлое благодаря объединению с черным драконом.
Я веду кистью по полотну, чувствуя, как отчищается сознание, как утихают мысли, приходят в порядок взбудораженные открытием и перегруженные событиями нервы.
Единственное, что меня волнует, когда одна красная линия встречается в конце холста с другой — кто я такая? И что стало с белым драконом?
Я закончила картину.
И едва глаза не сломала в попытке расшифровать то, что вижу. Никогда до этого я не пыталась понять, что же именно создают мои руки при подсказке подсознания. Но вот сейчас внимательно смотрю на холст, пока внутри будто происходят какие-то процессы. Процессы, не подвластные разуму, не поддающиеся контролю или анализу. Это как будто затягивается рана. Это просто происходит.
Я верчу в руках белого дракона, которого забрала из спальни. Костяная фигурка так и валялась на полу со вчерашнего вечера, и мне почему-то стало обидно за нее. Это словно брошенная любимая кукла из детства, из того далекого периода, который не сохраняется в памяти, пока не увидишь некий предмет. И тогда вспышкой сначала пробуждаются ощущения, восторг от того, что
Я так увлеклась попыткой расшифровать то, что чувствую, что прихожу в себя только когда Рин неслышно подкрадывается и встает рядом. Мы с ним плечом к плечу, задумчиво рассматриваем сложный и одновременно простой узор. И только когда я чувствую рядом того, кто является центром всех моих озарений, мне открывается истина. Две красные линии на фоне пепла и неба, которые то стремятся друг к другу, то разбегаются в разные стороны, то идут друг другу параллельно, меняют направление бессчетное количество раз, но соединяются только в одной точке, в самом конце длинных извилистых линий.
— Как тебе? — спрашиваю на выдохе. Я привыкла к жаре, выросла на юге, в тропиках мне слишком комфортно, чтобы обильно потеть, но сейчас меня кидает в жар от внезапного озарения, а руки, в которых по-прежнему зажат дракон, охватывает мелкая дрожь. Руки, которыми я, не осознавая этого, наносила на стену карту наших судеб.
— Наглядно, — Рин не смотрит на меня. Все так же стоит рядом. Я его не вижу, но чувствую напряжение, будто воздух вокруг него изменил свою плотность. Мне страшно повернуть голову, взглянуть на него по-новому, обладая пониманием, что наша встреча была не случайна. Я его искала? Не понимая, не осознавая, следуя голой интуиции, которая и рада бы была вопить о его существовании, но могла лишь снова и снова толкать меня в нужном направлении только в моменты смертельной опасности. Я вдруг поняла так же, что Ринар взял на себя ответственность за все наши неудачи. Сейчас он не возьмет меня за руку, не обнимет. Не станет повторно просить прощения, потому что мы уже все обсудили. Обсудили, но ведь даже я в мыслях его винила. Винила за то, что отвернулся тогда. Но мы оба бродили в темноте. Я подхватываю белого дракона одной рукой, а второй решительно переплетаю пыльцы с драконом черным.
Привлекаю наконец-то к себе его внимание. Он смотрит на меня долго, и я не прячу взгляд, держу его руку крепко.
— Я не заслужил тебя, — его бровь хмурятся, у губ застыла жесткая складка.
— Чушь.
— Мне было бы легче, если бы ты злилась.
— Могу разбить пару окон.
— Их и так мало.
— Ну тогда сломать вон то кресло.
— Чем тебе кресло не угодило? — Рин едва заметно улыбается.
— Ты всегда сидишь на нем один, а рядом со мной на софе полно места.
Ринар улыбается чуть шире, привлекает меня к себе, и я с облегчением оплетаю его руками.
— Ты необыкновенная.
Объятия становятся крепче, и я зажмуриваюсь от переполнившей сердце нежности.
— Необыкновенная хочет полетать на драконе. Можно? — спрашиваю максимально невинно и в награду слышу тихий смех Рина
К моменту, когда мы оказываемся на пляже, солнце находится высоко в зените. Оно выкручивает яркость моря на максимум, волны слепят привыкшие к полумраку дома глаза, и я с наслаждением прикрываю веки, сосредотачиваясь на том, как ласкает слух прибой, а воздух пахнет настолько сладко, что голова идет кругом от смеси аромата цветов и соленых брызг. А еще воздух пропитан запахом жара и огня. Согрет дыханием дракона. Он стоит рядом, терпеливо ожидая, пока я привыкну к свету.
— Ты тоже необыкновенный, Рин, — шепчу еле слышно.
Дракон рядом, прямо за моей спиной, его хвост медленно обвивает нас, отрезая меня от воды, от всего мира отрезая, заключая в круг из черной, покрытой чешуей, кожи. Его руки, как две необъятные колонны, замирают по сторонам от меня. Наши судьбы сплетаются, врастают друг в друга жизни, и теперь Рин всегда будет рядом. Он понял это раньше меня, но теперь понимаю и я.
Я смотрю на узор на коже зверя. Борозды, будто шрамы. Я разглядываю их, медленно, с неверием узнавая одну из своих работ. Не точная копия, но я знаю эти резкие черты, в которых ни намека на плавность или изгибы, одни лишь углы, штрихи и решительные линии, наизусть знаю эти сверкающие черным серебром чешуйки, размером с мою ладонь.
Чем дольше я смотрю на Ринара, тем яснее становится понимание, что он всегда был со мной. Вел за собой, был тенью, спасательным кругом, компасом и картой.
И вдруг идиллия закончилась.
Ринар вдруг исчез. И пока я, подскочив от неожиданно хлынувшего со всех сторон света, который раньше загораживало тело дракона, растерянно оглядывалась, он появился в десятках метров от меня. Я не смогла бы сказать когда стала экспертом в мимике животных, наверно и тут стоит благодарить харизматичного волка отца, но дракон определенно выглядел разъяренно. Его выдал прищур глаз, или раздувшиеся ноздри, а может индикатором его бешенства послужили хрипы, издаваемые зажатой в лапах старухой.
Рин далеко не бережно поставил пошатнувшуюся бывшую надзирательницу на песок, а затем стремительно начал уменьшаться в размерах.
Я же потрясенно взирала на эту сцену, пытаясь понять, с какой такой радости он приплел в нашу романтику вот
Превращение зверя в человека меня не удивить. Хотя оборот дракона сильно отличался от того, что я наблюдала во время трансформаций отца и его братьев — не втягивалась в тело шерсть, просто потому что шерсти не было. Зато у этого зверя черный цвет будто растворялся, впитывался в кожу, а сам оборот происходил в несколько этапов. Сначала исчезали крылья, и дракон превращался в ящерицу, огромную, но ящерицу, потом уменьшались его размеры, проявлялись человеческие черты лица. Ринар остановил оборот в тот момент, когда рост его практически достиг привычного мне, но на голове красовалась костяная корона, вдоль хребта шипы, а тело его как в броню оказалось закованным в черный панцирь. Прятались за непробиваемой шкурой зверя руки выше локтей, ноги до бедер, шея, часть плеч и груди. Черные штрихи спускались с головы на скулы, а глаза пылали красным. Обычным оборотом меня не удивить, но видя Ринара таким, я потеряла дар речи. Хотела было спросить, зачем он притащил сюда старуху, но так и застыла с открытым ртом. Дар речи потеряла и старуха. Заскулила, отползая, отталкиваясь пятками по зыбкому песку, а Ринар наступал на нее.
И когда я уже начала переживать, что сердце ее попросту не выдержит, одним мгновением он преодолел разделявшие их метры, и я вновь открыла рот, пытаясь осознать случившееся. Пытаясь в принципе осмыслить силу Ринара. Казалось, он просто вытянул руку вперед, а бывшая смотрительница за рабами сама прыгнула ему в руку. Будто с песка ее подняло что-то невидимое, вынудило двигаться навстречу смерти. А Ринар выглядел сейчас именно как ее смерть. Я не знаю, какая из его форм более пугающая. Форма дракона размером с нескромную высотку или вот это привычное искажение человека в монстра?
— Сдохнуть решила? — рычит ей в лицо так проникновенно, что даже у меня поджалось что-то внутри, просто реагируя на прозвучавшую в тихом и низком голосе угрозу. Угрозу монстра, с которым не имеет смысла бороться, потому что любая сила против него не будет стоить вообще ничего.
Я бросила взгляд на край утеса, с которого, если я поняла правильно причину действий Ринара, попыталась спрыгнуть старуха. Отсюда край скалы почти не видно, но зрение дракона очевидно отличается от человеческого. И вдруг я сама почувствовала себя настоящим чудовищем, потому что меньше всего на свете хотела бы довести кого-то до самоубийства. Я-то думала она ждет нас, терпеливо сидит в ожидании вердикта. Я не хотела ни ее смерти, ни мучений, но вот она, видимо, мыслить своими критериями, и решила, что смерть от падения лучше участи, которую придумали бы мы? Или не умереть она пыталась, а сбежать? Выжила же после первого падения? После того, как я собственными руками столкнула ее с самого края. Взгляд мой невольно упал на ладони, на которых еще виднелись пятна красной краски. По спине пополз холодок, слишком уж символично. Как кровь.
— Ринар, — голос мой дрогнул, — не надо так.
— Я не начал даже...
— Ринар, — я уверено вскидываю на него взгляд, — я не хочу так.
— По-другому не получится.
— Можно же... попросить.
Я знаю, как наивно это звучит. В моих ушах эхо издевательского смеха старух, но он только в моей памяти, в реальности же она смотрит на меня с такой надеждой, что щемит что-то внутри. Зараза. Я не хочу жалеть ее. Но и стать такой же как мои мучители не хочу. Ринар смотрит на меня внимательно, а затем рука на морщинистом горле разжимается, и старуха тяжело падает на колени в песок. Ее лицо скрыто грязными волосами, и разобрать о чем она думает не получается. А я бы этого очень хотела, потому что от нее зависит много. От нее зависит вся моя дальнейшая жизнь.
Ринар отходит от нее на шаг, шипы, корона и броня медленно втягиваются в его тело, а я только сейчас понимаю, что он обнажен. Отворачиваюсь по привычке. Пытаюсь взять себя в руки, но это как удар молоточком по коленной чашечке, нога дергается непроизвольно, и так же непроизвольно щеки затапливает краска. Наверное когда-нибудь я привыкну, но пока вот так.
Рин встает рядом со мной, плечом к плечу, складывая на груди руки, кивает многозначительно на старуху, мол «проси». Но во всей его позе, в выражении глаз видится угроза, но не для меня, а направленная на старуху.
Бросаю на него короткий взгляд и делаю шаг вперед, выходя из-под давления большого тела. Большого и обнаженного тела.
Присаживаюсь на корточки перед бывшей смотрительницей и пытаюсь поймать ее взгляд. Мы все люди, были когда-то маленькие, еще не озлобленные, беспечные. Осталось ли в ней еще что-то от той, кем все мы когда-то были? Удастся ли мне достучаться? Объяснить, что я на самом деле не желаю ей зла, что я просто хочу вернуть то, что у меня украли?
— Вы меня убьете, — хрипит обреченно.
— Нам это не нужно, — качаю головой. — Правда не нужно. Просто скажи, как исправить то, что вы со мной сделали.
— И вы меня отпустите? — она смеется, будто издевается над тем, что я пытаюсь оставаться человеком.
— Я не могу, — качаю головой с сожалением. — Хотела бы, чтобы все сложилось иначе, но не могу отпустить после того, что знаю.
— И что ты предлагаешь на обмен? — в глазах старухи проблеск интереса. Расчетливого, холодного, но уже что-то.
— Жизнь, — развожу руками. — Одинокую, но жизнь.
— Могу пообещать привычную компанию, — в прозвучавшем за спиной голосе Рина слышится насмешка, и я оборачиваюсь к нему, стараясь не опускать взгляд ниже плеч.
— О чем ты?
— О ее подругах с острова.
Я смотрю на него несколько секунд, а потом до меня доходит то, что я упускала раньше. Что делал Ринар на острове? Он был там сегодня? Поэтому задержался? И куда уходил он после завтрака? Я сверлю его тяжелым взглядом, но он коротко качает головой, как бы говоря мне «не сейчас, я все расскажу потом».
— Ты и до них добрался, — голос старухи теперь уставший. Если она рассчитывала на их поддержку, то проиграла и тут. Ринар опередил даже меня.
Ответом он ее не удостаивает, продолжает смотреть мне в глаза. Я отворачиваюсь первая, снова обращаюсь к старухе:
— Просто дай мне то, что я прошу, и мы отстанем. Ты никогда больше не увидишь нас, — оглядываюсь на Рина, и он неохотно кивает. — Вы все будете жить.
— Это не жизнь.
— Другой у тебя не будет.
Старуха долго смотрит на меня, а затем ее плечи опускаются, спина окончательно сгибается, будто только сейчас она осознает безвыходность своего положения.
— Я согласна, — выталкивает слова с трудом. Отворачивается и добавляет обреченно: — согласна. Я все исправлю.
Еще какое-то время я сижу на песке, а затем неуверенно встаю и поворачиваюсь к Рину. Хочется развести руками и промямлить «вот, можно просто попросить», но я и сама понимаю, что она согласилась слишком уж просто. Но я не умею читать по лицам, не могу предзаказать реакцию загнанного в угол, жестокого по натуре человека. Будет огрызаться как зверь или возобладает разум? Она правда осознала, что у нее нет иного выбора или придумала какой-то план, чтобы переиграть нас? Как разобраться в этом человеку, который попал в плен сразу после окончания школы?
— Что я должна сделать? — спрашиваю у сидящей на песке сгорбленной фигуры.
— Нужны реактивы из лаборатории на острове. Могу объяснить, как выглядит.
— Пойдешь со мной, — отрезает Ринар.
— С нами, — поправляю, но он упрямо качает головой.
— Ты останешься тут.
— Я должна быть там.
— Лин, — в одном моем имени слышится его просьба, предупреждение. А за ними прячется страх.
Я смотрю на него долго, вглядываюсь в серьезные зеленые глаза. Он подходит ближе, берет меня за руку, притягивает ближе к себе и, не стесняясь старуху, смягчает тон. Таким как сейчас я не видела его никогда.
— Я не смогу прожить без тебя еще столько же. Снова потерять тебя — выше моих сил.
Столько это сколько? И что значит «снова»?
— Но если ты сам...
— Со мной ничего не случиться. Себя защитить я смогу, но когда рядом ты, когда думаю, что я останусь, а ты нет... я теряю контроль.
Его пальцы переплетаются с моими, и если первые мгновения я не желала демонстрировать чувства перед той, кого привыкла считать врагом, то сейчас, видя перед собой черного дракона, глядящего на меня из недр зелени любимых глаз, все отходит на второй план. Я вижу его тоску, вижу, сколько сил прилагает он, чтобы обнажить передо мной душу, объяснить, как страшно ему. Мог бы просто приказать, запереть, надавить, но он стоит передо мной не скрывая уязвимости и ждет решения. Есть искушение продолжить упрямиться, проверить насколько хватит его терпения, но это все равно, что проверять порог боли любимого человека. Раз за разом обрушивать зажатый в руке хлыст, хладнокровно наблюдая как много он сможет вытерпеть. Жизнь еще даст нам повод проверить друг друга, но вот именно сейчас я могу не причинять ему лишнюю боль. И я не стану.
— Хорошо, — киваю, — я останусь.
Только что у меня появился еще один повод стать сильнее. Я не хочу, чтобы каждую секунду Ринар оглядывался на меня, я хочу стать равной ему. Стоять рядом с ним плечом к плечу и больше не чувствовать себя слабым звеном.
— Ринар, — я опускаю взгляд, потому что эта тема не дается мне легко, — там в подвалах...
— Я уже все сделал, — его голос — хрипловатый громкий шепот, прокатывается мурашками вдоль позвоночника, и Рин продолжает, будто следующими словами снова просит у меня прощения за то, что отвернулся когда-то: — они в безопасности и тепле. У них есть еда и чистая вода. Когда закончим тут, я отведу тебя к ним.
Третья сказка на ночь
Мы стоим на балконе. Дочь опирается локтями на кованное ограждение, теплый ветер развивает длинные волосы. Она улыбается, глядя на охваченные огнями ночные деревья. А я задумчиво смотрю на нее. Киа очень похожа на Соню. Те же серые глаза, длинные черные ресницы, белая кожа и яркие губы. И бывшие когда-то черными, но неумолимо меняющие свой цвет, волосы.
— Пап, а что стало с Герой? Почему ее не нашли в той вылазке?
Вылазке, после которой чародеи заново отстроили разрушенные временем города. Разрушенные по моей вине.
— Никто кроме нее не знает, что происходило там. Мы можем только догадываться почему она потеряла своего дракона.
— На занятиях нам объясняли, что симбиоз становится крепче лишь со временем. Сначала мы цепляем дракона, а затем он погружается в нас, и чем дольше длится процесс, тем глубже и сильнее связь.
— Все верно. Возможно у Геры просто не хватило времени на полное слияние.
— Она умерла и связь порвалась?
— Мы не знаем точно, — перевожу взгляд на ночной лес.
— Но если она умерла, а потом переродилась пусть даже без дракона, почему ее не выдала магия? Она ведь владела всеми четырьмя стихиями? Кайд рассказывал, что за пределами Гериона именно это в первую очередь отличает нас от всех остальных. Даже от самых сильных магов отличает. Нам не потеряться.
— В то время мы не умели практически ничего, и в ее распоряжении была лишь нестабильная и ограниченная множеством условий способность к перемещению.
Это позже, получив в распоряжение слишком много времени, чародеи, которые и до того представляли собой один цельный, опоясывающий планету организм, а после симбиоза со зверем завладевшие мощным источником магии, развили свои способности.
На балконе тишина. Дочь наклоняется к высокому парапету, укладывая подбородок на руки, и взгляд мой снова цепляется за изменившие цвет волосы. Концы их привычно чернеют, но чем ближе к корням, тем светлее. Нам давно следовало поговорить об этом.
— Вспомнила что-нибудь? — спрашиваю у Кии, имея в виду предыдущие жизненные циклы, но она только коротко качает головой.
Смотрю вдаль, на переливы ночных деревьев, и размышляю о том, что именно я стал отцом уникального ребенка. Все ли я сделал правильно? Какой будет ее судьба? Я не знал, что жизнь моей дочери — это первая жизнь Геры в мире, названном в ее же честь. Первое перерождение самое важное, и теперь я перебирал в памяти моменты из ее детства, надеясь, что она была по-настоящему в них счастлива. Справился ли я со своей задачей ее проводника? Любит она этот мир так же сильно, как я? Как те, кто добровольно запер себя тут?
— Я знаю, кто я, — Киа совсем уже взрослая, но так и не вспомнившая прошлое, не получившая своего дракона в указанный срок, смотрит на меня с улыбкой. — Достаточно посмотреть на мои волосы, чтобы понять, — она смеется, не скрывая удовольствия от того, что застала меня врасплох. Не тем, что волосы подстраиваются под масть дракона, это происходило со всеми нами в первое перерождение, а тем, что догадалась обо всем. — А еще мой несносный дракон в глубокой спячке, и я единственная не помню своего прошлого. Но что самое важное, — она не перестает улыбаться, но улыбка меняет тональность, становится немного грустной, задумчивой, будто предназначенная не мне, — я уже скучаю по Рину.
Я облокачиваюсь о перила спиной и локтями, вглядываясь в лицо дочери как в первый раз, осознаю вдруг, что она выросла. Выросла в один миг, потому что до этого разговора я воспринимал ее маленькой девочкой. Потому что никто и никогда на моей памяти не называл Ринара коротким именем.
— Я слышала про него только истории, сама не помню ничего, но уже так сильно скучаю, — она продолжает улыбаться своим мыслям, будто получает удовольствие даже от этих эмоций. — Ты знаешь, тут так тянет, — она прикладывает руку к груди и прикрывает глаза, — будто зовет куда-то.
Делает паузу, чутко прислушиваясь к чему-то внутри себя, но вот распахивает голубые глаза с зарождающимися в них смешинками и добавляет:
— А еще, будь он сейчас лысым и рыжим одновременно, мне не важно.
Я улыбаюсь, вспоминая тот разговор, когда маленькая еще Киа волновалась о внешности своей пары.
— Его сейчас может еще даже не существовать, — Киа снова облокачивается руками на перила, с губ ее так и не сходит улыбка, — но я так жду его.
Ничего не добавляю, потому что все слова, которые я мог бы сказать, и без того ей известны. Просто стою рядом, смотрю на ночной лес, медленно вдыхаю свежий запах влажной почвы и вслушиваюсь в тихий шелест листвы.
Я найду слова, если когда-нибудь ей будет грустно или одиноко. Но сейчас она счастлива в своем ожидании. И это главное.
В монастырь Ринар со старухой переместились прямо с пляжа, а появились уже в зале. Перемещения и поиск нужных компонентов заняли времени столько же, сколько мне потребовалось, чтобы дойти пешком через узкую полосу леса до полуразрушенного поместья, которое неожиданно стало мне домом. Домом, на столе которого осталась стоять белая фигурка дракона. В котором на продавленной софе я провела лучшие минуты за последние годы. В котором обо мне заботились, и чем дольше, тем трепетнее. И почему-то у меня стойкое ощущение, что совсем скоро я должна буду расстаться с этим местом. Расстаться, возможно, навсегда.
Когда я увидела Рина в следующий раз, он уже был в льняных брюках. Рубашкой не озаботился, но смущать меня обнаженным телом перестал. Они появились, стоило мне только присесть на софу и задуматься, отчего же мне совсем не волнительно? Ведь если все пройдет так как надо, совсем скоро я обрету свое собственное тело и смогу наконец-то увидеться с родителями. А еще Ринар взглянет на меня иначе. Отчего же настроение мое такое, будто я уже проиграла? Как букашка в сети паука, залипла, обездвижена, и осталось только ждать развязки.
При виде Ринара улыбнулась, подумав, что настроение мое перестало реагировать на присутствие старухи, а ведь раньше неизменно портилось. Смотрительница сжимала в руках шприц с длинной и толстой иглой. В колбе шприца не смешиваясь волновались две жидкости: одна прозрачная и густая, и вторая — черная и матовая, не оставляющая следов на стеклянных стенках. Под мышкой старуха зажимала перемотанный лентой будто покрытый ржавчиной кожаный чехол с инструментами. В прошлый раз я видела его разложенным на столике рядом с кушеткой и от воспоминаний о наборе, больше напоминавшем пыточный, вдоль позвоночника невольно прокатывается холодок предостережения.
Оставляя за спиной старуху, Рин направляется ко мне. Подходит близко, присаживается на корточки и, не тая чувств, обхватывает мои ладони своими. Его губы касаются моих пальцев, и я запоминаю этот миг, обрисовываю подробности в памяти, запоминаю эту нежность как нечто бесценное, неповторимое, потому что такого мига уже не будет. Похожие — да, но этот, окрашенный своими собственными оттенками чувств и эмоций нам не повторить.
— Все будет хорошо, — он улыбается, я чувствую это по тихому голосу. — Веришь мне?
— Верю, — киваю, не сводя взгляда с его лица, запоминая и его. — Хочу закончить с этим.
Рин кивает и прижимается губами к моей коленке, торчащей из-под полы его рубашки, которую этим утром я присвоила себе. Такое ощущение, будто это было где-то в прошлой жизни, а на деле прошло лишь несколько часов.
— Есть еще кое-что, что я должен сделать, — в его взгляде мелькает нечто, что не удается расшифровать. Сожаление?
Ринар встает, смотрит на меня, будто хочет что-то сказать, но передумывает в последний момент и... исчезает.
Я напрягаюсь в ту же секунду. Перевожу взгляд на старуху, которая удивлена так же, как и я. Я вскакиваю с софы одновременно с тем, как она пытается сделать шаг ко мне. Именно пытается, потому что вместо простого движения замирает, словно натолкнулась на невидимую стену. Ее гнев разгорается в одно мгновение, и вот она больше не побежденный враг, она снова та, которую я привыкла видеть. Морщинистое лицо искажает гримаса гнева и ненависти такой силы, что я невольно отступаю, упираясь ногами в стоящую позади меня софу.
— Маленькая тварь, — шипит, — я доберусь до тебя рано или поздно. Ты сдохнешь. Обязательно скоро сдохнешь!
Говорить с ней мне никогда не нравилось, но ответить я бы и не успела, потому что Ринар появился рядом со мной, держа за руку... девушку. Незнакомую, красивую. Русые волосы в высокой прическе, серые глаза аккуратно подкрашены, длинное, явно дорогое, светло-голубое, расходящееся от груди, платье.
— Тетя? — испуганно-удивленно спрашивает гостья, которая выглядит ненамного старше меня.
И это обращение к той, кого я в самом лучшем расположении духа называла старухой, входит в такой резонанс с моими представлениями о ней, что на меня накатывает ступор. Если до этого я не хотела говорить, не считала нужным вести диалог с той, которая может лишь плеваться ядом, то сейчас при всем желании не смогла бы выдавить из себя и звука. В голове вьется, будто желая казаться обычной, но на деле чувствующаяся абсурдной мысль, что вот это чудовище, которое с удовольствием психопата издевалось над другими людьми, о ком-то беспокоиться? Она умеет это делать? А в то, что она беспокоится, я верю сразу, стоит лишь взглянуть на в миг побелевшее лицо, на расширившиеся от ужаса глаза, на попытку рвануть вперед. Только попытку, потому что прозрачная стена между ней и нами никуда не делась, и она снова врезается в нее.
— Анабель, — побелевшими губами едва слышно произносит, разом растеряв всю свою браваду. Я с удивлением смотрю, как смягчаются острые и неприятные черты лица, делая ее почти нормальной, как исчезает из глаз огонь безумия, как неуловимо меняется атмосфера в комнате — происходит перетасовка сил. И теперь я вижу разницу, теперь я вижу, что она на самом деле готова к диалогу. Все, что было «до», лишь притворство и дешевая игра чтобы добиться нужного ей результата. Я знала это, чувствовала, но не ничего не могла поделать, потому что никогда не перешагнула бы черту. Это сделал за меня Ринар. — Что ты задумал? — короткий взгляд в сторону Рина и снова она смотрит только на племянницу.
— Проверить на ней твой выбор, — протягивает руку, но старуха не торопится вкладывать в его ладонь шприц. — Ну?
— Я соврала, — она разжимает руку и шприц падает. Для верности старуха припечатывает его каблуком потрепанных, но уцелевших ботинок отчего по старым доскам разлетаются осколки и черные брызги. Напоминая чернильное пятно клякса под ее ногами медленно расползается в стороны.
Протянутая ладонь Ринара смыкается на горле старухи, но теперь та не хрипит, она смотрит в его глаза прямо, теперь точно готовая к диалогу.
— Если ты еще не поняла, я объясню. — Его голос тих, но почему-то звучит страшнее, чем если бы он орал, — мне плевать на тебя и на нее, — короткий кивок в сторону испуганно замершей в стороне девушки. — От того, чтобы размазать вас обеих тонким слоем по стене меня останавливает только то, что это расстроит вот ее, — теперь Рин смотрит на меня, и взгляд его такой, что даже я верю в услышанное. Не хочу верить, но вижу, что он на это способен. — Мне плевать, что стало с ее телом, меня устраивает любое. И если желание Лин вернуть себе привычное будет угрожать ее жизни, я медленно, очень медленно, сверну шею вот ей, — поворот головы в сторону бледной девушки, которая держится на ногах только потому, что еще не осознала происходящего до конца, — а потом, убедившись, что ты видела все, оставлю тебя подыхать в пещере. И в этот раз я позабочусь о том, чтобы ты даже подойти к краю не смогла. Я оставлю рядом с тобой тело племянницы, и ты сама сможешь решить как скоро сдохнешь от голода. Теперь тебе все понятно?
Вместо ответа старуха только кивает. Взгляд ее больше не похож на взгляд загнанной в капкан зверушки, это больше не лиса, которой наступили каблуком на хвост. Сейчас она снова та несгибаемая, жестокая и расчетливая старуха, которая без жалости стегала плетью, запирала в карцер и лишала еды за малейшую провинность.
— Твоя родственница погостит у нас, пока все не закончится. — Ринар отпускает горло старухи, которое та инстинктивно обхватывает, растирая дряблую кожу. — Ты вколешь ей тот же препарат, который изменил Лин. А затем вернешь все назад. Ты будешь делать, а я внимательно наблюдать.
— Рин, это... — пытаюсь вмешаться, но Ринар посылает мне такой взгляд, что слова застревают в горле. И все же я делаю над собой усилие и заканчиваю мысль: — Это очень больно. Девчонка же не виновата...
Перебивая меня, мои душевные муки прекращает именно старуха:
— Я использую обезболивающее.
— Я вижу, мы договорились, — Ринар хватает старуху выше локтя и, проговорив уже мне: — присмотри за гостьей, мы, как видишь, перепутали колбы, — исчезает.
Я не видела его таким. Я должна бы разочароваться или расстроиться. Я ненавижу жестокость, не люблю, когда обижают слабых. Но сейчас вопреки всему, всем моим установкам и убеждениям, находясь рядом с тем, кто готов убить, я чувствую себя в абсолютной безопасности.
И лишь испуганный взгляд невольной свидетельницы жестокости Ринара... нет, не свидетельницы, не хочу себя обманывать, взгляд ни в чем не виноватой девушки, на которую обрушилась жестокость Рина, не дает мне в полной мере насладиться чувством защищенности.
Ринар
Я наблюдал. Внимательно. Я готовился исполнить все, что обещал старухе. Чтобы она не почувствовала в сказанном фальши, фальши быть не должно. Я это понимал, поняла это и она.
На широком обеденном столе лежат без сознания две девчонки. Руки вытянуты вдоль тел, одна девушка в платье, вторая в простой рубашке. Я наблюдал за процессом от начала, вслушивался в комментарии старухи, следил за ее поведением, мимикой, жестами. Я впал в паранойю. Я готов отменить все, оставить как есть, только бы не рисковать. Потому что еще одна бесконечность без нее сведет меня с ума. Уже свела. Я не в себе. Дракон внутри неистовствует, готов действовать, готов спрятать Лин за собой, укрыть даже против ее воли. Когда длинная игла протыкает худую обнаженную грудь, входя в плоть, выплевывая в безвольное тело заряженную магией жидкость, требуется вся моя выдержка, весь накопленный жизнями контроль чтобы не остановить, не подхватить беспомощную Лин и не открыть портал прямо на Герион, минуя все барьеры. Последняя мера, эвакуация, когда не останется больше иных выходов, когда нельзя будет ждать и необходимо действовать быстро, слепо, полагаясь на удачу, что на том конце подхватят и выдернут. Когда останется только надеяться, что умру я уже на Герионе. А умереть в этом случае придеться, потому что только так я дотянусь до скрытого, дарующего бесконечную жизнь резерва. Дотянусь и использую его как молот, вышибая голой силой запечатанный вход в свой мир.
Тормозит меня лишь мысль, что в этом случае с большой долей вероятности только Лин попадет на Герион, а я умру раньше, чем успею воспользоваться сотворенной мной же лазейкой. Слишком эгоистично — просто исчезнуть и оставить ее жить с этим. Именно поэтому я тяну, терплю и уговариваю себя подождать еще немного, прислушиваясь к ровному сердцебиение Лин, всматриваясь в пульсирующую жилку на длинной тонкой шее, сжимая на крае стола пальцы, снова и снова представляя под ними тощее горло старухи, в действиях которой продолжаю искать подвох.
— Готово, — хриплый голос выдергивает из кровавых мыслей, — обе скоро очнутся.
Трансформация не становится сюрпризом. Накидываю на принимающее женские черты тело Лин полы распахнутой до этого рубашки. Старуха делает то же самое со второй девушкой, затягивает шнуровку на платье, поправляет оборки, заботливо разглаживает ткань. Меня воротит от этой заботы, хочу вышвырнуть обеих из собственного дома, потому что невинная с виду девчонка с манерами и испуганным взглядом поддерживает старания престарелой родственницы на черном рынке и сама имеет нелегальных рабов. Я не судья, редко вмешивался в дела людей, но с приходом в мою жизнь Лин пересмотрел некоторые свои взгляды.
Установив барьер-клетку вокруг старухи и ее племянницы, подхватываю на руки пару и перемещаюсь в спальню. Укладываю на кровать и сажусь рядом. Не смотрю на нее, почему-то знаю, что Лин не захочет свидетелей, когда придет в себя. Упираюсь локтями в колени и зарываюсь пальцами в волосы. Задеваю и царапаю кожу головы и только потому замечаю черные когти вместо человеческих ногтей. Пытаюсь взять себя в руки, но химия человека и конфликтный симбиоз с драконом делают свое дело, мое тело перестает мне подчиняться. Усмехаюсь криво, замечая дрожь в пальцах. Забыл уже это чувство. Знал ли его когда-нибудь? Настоящий, неподдельный страх, зашкаливающий адреналин в крови, дрожащие как струны нервы. Было когда-то давно, видел у других. Пережил только что сам. У чародеев волосы не меняют цвет от рождения до самой смерти, потому что слишком много в нас от драконов, но я не удивлюсь, если в моих волосах появилось серебро.
За спиной слышится тихий всхлип, и я напрягаюсь. Выпрямляюсь и медленно оборачиваюсь.
Лин сидит на постели, ее большие голубые глаза влажно блестят, губы кривятся в попытке сдержать эмоции под контролем, но я слышу еще один всхлип. Замечаю, что ее руки обхватывал небольшую грудь только когда она поднимает ладони и с силой прижимает пальцы к глазам.
Привлекаю девчонку, теперь точно девчонку, к себе, прижимаю голову к своему плечу и сам утыкаюсь в светлый ежик. Я не знаю, кто кого сейчас успокаивает, но нам обоим определенно требуется именно это — оказаться ближе друг к другу. Она хватается за мою шею будто это единственное, что спасет ее, прижимается, всхлипывает в плечо, пододвигается еще ближе, обхватывает ногами за пояс, оказывается так близко, что становится тесно. Невыносимо тесно и мало одновременно.
Лин
Желание навалилось разом. Неподъемное, затмевающее собой все вокруг, не дающее времени на анализ. Будто до этого я спала. Нет, не спала, смотрела на мир сквозь мутное стекло. Провал в памяти, плен, чужое тело, остров и Ринар на нем, все было будто не со мной. И, казалось, только сейчас я будто вынырнула из глубины, поднялась с самого дна. Отстраняюсь, вглядываясь в лицо своего дракона новыми глазами, отмечая все недостатки, впервые задаваясь вопросом о его возрасте, потому что раньше я думала, что и тридцати нет, но сейчас он выглядит старше как минимум лет на десять. Так какая у нас разница? Глупости, какие же это мелкие глупости, но они лезут в голову, будто плотину прорвало.
— Сколько тебе лет? — вопрос вырывается с придыханием, против моей воли.
— Много, — он не раздумывает и секунды. Его руки на моих бедрах, пальцы сжимают кожу, я чувствую остроту его ногтей, сейчас они не человеческие, но это совсем меня не смущает. Внутри какой-то перекос, и мне остается только ждать, когда утихнет внутренняя буря, упорядочится хаос и я снова обрету равновесие. Не такое замороженное, какое оно было у меня после плена, но свое, новое, не похожее на меня прежнюю и настоящую. Я будто со стороны участвую в собственном перерождении. И не хочу сопротивляться.
Обнимаю ладонями его лицо, провожу пальцами по вискам, подбираясь к незаметным издалека лучикам морщинок у глаз, спускаясь ниже, к более глубокой складке у носа, дотрагиваюсь кончиками больших пальцев до уголков красивых губ.
— Намного меня старше?
Он прикрывает глаза, едва заметно поворачивает лицо вслед моим рукам, тянется за лаской. Закусываю губу, спускаясь ладонями к широкой шее, чувствуя жар и упругость кожи, наблюдая с чувством победителя как пробегают по ней мурашки.
— Там, где я родился, возраст измеряют количеством прожитых жизней.
Хоровод мыслей спотыкается, замирает удивленно, и я пользуюсь этой заминкой чтобы прижаться губами к его.
Возбуждение, привычное, мое, ощущается так сладко, что я невольно выгибаю спину. Никогда еще я не чувствовала себя так остро девушкой, женщиной, самкой в конце концов. Словно разом сконцентрировалась на каждом миллиметре вновь обретенного тела. Влажный жар между ног, слишком чувствительные соски, щекочущий ноздри запах Рина, неповторимый, без примеси химии, только его, запах песка, морской воды и кожи. Отрываюсь от губ, веду носом вдоль шеи, втягивая воздух в попытке различить тот оттенок, что так будоражит всю мою суть. Наверное, если бы огонь можно было понюхать, он пах бы именно так. Не пепел, не горящее дерево, но полыхающий до бела жар. Веду языком, убеждаясь, что и на вкус он такой же. Ринар реагирует неожиданно бурно, подхватывает под ягодицы, дергает на себя, прижимая одним движением к каменной плоти. Бесстыдно прижимая к члену, которого я больше не в состоянии стесняться. Наверное я потеряла стыд навсегда, по крайней мере такая я сейчас, когда он так близко к моей промежности, всего через тонкую ткань штанов, когда от одного этого касания перехватывает дыхание, когда глаза закрываются сами собой, а тело будто живет своей собственной жизнью, поддается навстречу, трется, настаивает, предлагает все и желает взять не меньше. Треск ткани, и я распахиваю глаза. Его лицо изменилось. Зрачки расширены, заполняют собой почти все пространство, оставляя лишь узкие полоски красных радужек по бокам. Напоминая мне о его сути от висков медленно ползет гладкая черная чешуя, покрывает часть лба, застывает на скулах. Наверное, это должно притормозить меня, но почему-то сознание снова сбоит, отмечая все перемены как очередную победу, и вместо страха я чувствую предвкушение, потому что скользнула уже взглядом ниже и теперь не могу не думать о ставших чуть ярче от наших поцелуев губах.
Когда я прижимаюсь к Рину теснее и снова целую, впитывая его дыхание, скользя пальцами по коротким волосам и желая охватить как можно больше сильного тела, он легко приподнимает меня, а в следующий миг мое собственное тело простреливает удовольствие, потому что я чувствую его
— Ты. Моя. — его хриплый шепот, тот самый, который громче крика, который до мурашек. Я его. Слова проникают, застывают где-то внутри меня, становятся моей частью. А он? Мой?
— Мой, — короткий выдох, и я притягивая его к себе, обвивая ногами бедра, чувствуя пульсацию внутри, чувствуя, как сам Ринар замирает, каменеет, утыкается мне в шею, прижимается к ней губами, пытается выровнять сбитое как после забега дыхание.
— Навсегда, — ведет носом по шее, целует плечо. Утыкается в него лбом. — Я навсегда только твой, Лин.
Даже спустя короткий перекус я чувствую слабость в ногах, а живот простреливает искрами остаточного удовольствия. Оно поселилось во мне навсегда и игриво вскидывается, стоит только ощутить Ринара рядом или просто поймать его взгляд.
Мы переместились на холм в ожидании скорого заката. Дома быть не хотелось, потому что в зале так и оставались заперты старуха с племянницей. Еду Ринар принес в кровать, принес, по моей просьбе, ужин и им. Он расширил их клетку, и в их распоряжении остались софа, камин, обеденная зона и уборная. Одно их присутствие там делало для меня дом самым непривлекательным местом на острове, но почему-то сожалений я в себе не находила. Может быть потому что то, что делало особенным любое место, находится со мной тут? Сидит рядом и запивало хлеб водой из фляги. И улыбается поймав мой взгляд.
Объевшись булочек с сыром и ветчиной, закутавшись в прихваченное из спальни одно на двоих одеяло, мы наслаждаемся прикосновениями наших обнаженных тел друг к другу. Я нежусь в кольце сильных рук, чувствуя каждое движение сидящего за моей спиной Рина, каждый тихий вдох и невесомые прикосновения губ к волосам.
— Расскажи мне о себе? — тишину снова нарушаю я.
— Что именно?
— Все? — это прозвучало как вопрос, потому что я сама не знаю, что именно мне интересно. Кто его родители? В какую школу он ходил? Имеет ли какое-то образование? Играют ли роли эти вещи в его жизни? Что вообще происходило с ним значимого? Что слепило из него того, кем он в итоге стал?
— История долгая, — ласкает слух улыбка в спокойном голосе, и я прикрываю глаза, сосредотачиваясь на звуке.
— Расскажи самое важное?
Он замолкает ненадолго, а затем отвечает коротко:
— Я искал тебя. Всю жизнь.
Мне хочется знать подробности, но одновременно я боюсь их. Закусываю губу и буквально заставляю себя задать вопрос.
— Как это произошло?
Ринар рассказывает все по порядку, и поверить было бы сложно, если бы я сама уже не догадалась. Не знала фактов, хронологии, не имела воспоминаний, но чувствовала, что Ринар для меня не просто случайный прохожий. Сложнее всего оказалось поверить в то, что у меня был свой дракон. Белый и большой хищник, которого я приручила, а затем почти сразу же потеряла.
— Без дракона у нас не так уж много времени? — этот вопрос вырывается сам собой. Я не хотела портить вечер не теми мыслями, но сложно начать сдерживаться после того, как сорвало все тормоза. И меня на самом деле беспокоит то, что без магии зверя моя жизнь будет намного короче, чем жизнь Рина.
— Герион — планета открытый и экспериментов. Мы найдем решение, — его голос по-прежнему звучит расслабленно, и это придает уверенности и мне.
— Расскажешь о своем мире?
Рин поведал о парящих островах, о хрустальных мостах между ними, о двух освещающих планету светилах в ярком голубом небе. О городах, в которых нет центра, о том, что нет стран, о том, что даже нет единого правителей, но есть совет, в который входит чуть больше сотни чародеев.
— Сознание чародея как нить, — поясняет немногословный Рин войдя во вкус повествования. — Если бы связь сознаний можно было увидеть, то весь наш мир как паутина. Каждый из нас сам по себе, но все мы связаны так или иначе. По этим каналам в совет чародеев стекается все, что происходит на Герионе.
— Но если есть паутина, то есть и паук?
— Паука нет, — Рин улыбается, — этим мы и отличны от других видов, нам не нужен лидер.
— Это как-то неправильно. Ведь лидер ведет за собой, вдохновляет, дает силы в конце концов. Например вожак волка идет впереди стаи, не важно, преодолевает он сугробы или другие сложности, он ведет. Без лидера они бы не выжили по одиночке.
— Нам не нужно выживание, — голос Рина задумчив, — не нужно искать опасности и добывать пищу.
— Потому что сильнее вас нет?
— На Герионе нет.
— И поэтому вы не покидаете планету?
— Именно так.
— Такие сильные и уязвимые одновременно.
— Иначе не бывает, — Ринар пожимает плечами.
— Рин, — я вдруг вспоминаю кое-что, что не давало мне покоя.
— М?
— А как ты узнал, что видел меня тогда? На том острове?
И Рин коротко рассказывает о том, что именно сделала Сая, и как он попал в ее ловушку.
— Отведи меня к ним? — поворачиваюсь в его руках, встречаясь взглядом с зелеными глазами, в которых царит неподдельное умиротворение.
Не знаю, что увидел он на моем лице, но в поясницу мне недвусмысленно упирается его возбуждение, которое стремительно набирает обороты. Опускаю глаза вниз и бесстыдно разглядываю то, чем еще недавно обладала сама. Вот только раньше к члену я относилась с осторожностью, сейчас же ловлю себя на мысли, что он как никогда притягателен, уверенно устремляется вверх во всем своем соблазнительном великолепии.
Закусив губу, целую секунду взвешиваю желания, сравниваю, что хочется мне больше, увидеть сейчас тех, кому не повезло так же как и мне или встретить закат с Рином? Хотя при чем тут закат?
Разворачиваюсь в объятиях Ринару оказываясь лицом к лицу с ним. У меня было мало времени оценивать свою внешность, но после того, как побывала в шкуре парня, я полюбила все, в чем могла бы найти недостатки. Слишком маленькая грудь, чересчур длинная шея, узкие бедра и практически лишенная изгибов талия. Я полюбила все, всю себя такой, какая я есть стоило только этого лишиться. Будто осыпались в труху внутренние оковы, и нагота, ни моя, ни Рина, больше не смущала.
Обнимаю ладонями колючие щеки, глажу пальцами скулы, всматриваюсь в любимые черты.
— Давай ненадолго задержимся?
Его руки скользят по спине, одна спускается ниже — прямиком к ягодицам, проскальзывает между ними, и в момент проникновения я задыхаюсь от неожиданности и захлестнувшей меня волны возбуждения, а тем временем вторая его ладонь проникает спереди между нашими телами. Подаюсь навстречу когда его пальцы накрывают ставший слишком чувствительный клитор, завороженно смотрю как затапливает красным зеленую радужку, как вытягивается в щель зрачок.
— Сколько угодно, — проникает в меня пальцами и спереди, словно в попытках утолить пылающую в глазах жажду наблюдает за полыхающими эмоциями, которые я не смогу скрыть даже если захочу.
Его пальцы во мне сзади и спереди одновременно, и я двигаю бедрами в такт его движениям, накапливая обжигающий жар, сбивая дыхание, пьянея от собственной открытости, от свободы и вседозволенности. Никто не осудит, не посмеется над моей неопытностью, над шоком от непривычных, сводящих с ума ощущений, не подумает плохо, потому что единственный свидетель моих безумий, не скрываясь смотрит прямо на меня, и один его взгляд способен отправить за грань наслаждения. Его губы накрывают мои и слизывают протяжный стон. Обхватываю его голову руками, прижимаюсь к его губам, сама целую, не переставая бесстыдно тереться о его ладони, и едва сдерживаю возмущенный возглас, когда он отнимает руки. Но в следующее мгновение Рин проникает в меня, большой, горячий, до крайней степени возбужденный и снова отправляет меня прямо в эпицентр наивысшего наслаждения. Зажмуриваюсь выгибаюсь, приподнимаю бедра навстречу, чувствую всего его, всю его длину и силу. И когда Рин опрокидывает меня на спину, я обвиваю ногами крепкие ягодицы, вдавливаюсь в них пятками, цепляясь руками за спину, будто мы летим в самую пропасть, и нельзя больше не держаться, не цепляться даже мгновение. Зажмуренные веки окрашиваются багровым, покрытую испаренной кожу обдувают порывы прохладного ветра, и этот контраст оказывается последним ощущением, толкает в бушующую бесконтрольными эмоциями реку, водоворот, который затягивает все глубже, утягивает все ниже, без шанса вынырнуть по собственному желанию. Чистая стихия, которая сдавливает сознание, вытесняет все, оставляя пустую, делает из меня накаченную эйфорией оболочку, а затем выплевывает на берег.
И тишина звенит. Лишь спустя несколько секунд я понимаю, что звенит у меня пустота в голове. Долгий, длинный, стихающий звон, во время которого я, повернув голову и не отрываясь, смотрю на самый яркий в моей жизни закат. Все вокруг: небо, море, лес и даже трава, полыхают в красном свете проваливающегося в недостижимый горизонт солнца. Это так бесконечно красиво, что реальность плывет перед глазами. Успокаиваю себя, не желая портить момент, смазывать его слезами, пусть и причина их кроется в красоте этого момента.
Горячие губы на моем виске, на щеке, в уголке губ. Я не поворачиваю голову, продолжая наблюдать за исчезновением солнца.
— Красиво, — мой голос — тихий шепот, но на большее не хватает сил.
— Очень, — в голосе его — улыбка, и я улыбаюсь в ответ, зная, что он снова смотрит на меня.
Миг, когда верхушка солнца скрывается в море, растягивается в бесконечность. Последняя, самая яростная вспышка как прощальный всплеск цвета... а затем на остров опускается серость наступивших сумерек. Я видела закат, купалась в нем, казалось была готова к его концу, но окрашенная синим реальность врезается в восприятие, замораживает и обескураживает. Смотрю растерянно на Ринара.
— Расстроилась? — спрашивает мягко.
— Немного, — смущенно ежусь, потому что это глупо, но мне очень хочется растянуть момент прощания с этим днем.
— Мы вернемся сюда завтра, — обещает, приподнимаясь, отчего я моментально замерзаю.
Мне хочется сказать, что завтра будет уже не то, что сегодня было что-то особенное в проваливающемся за горизонт огромном оранжевом диске, но какой смысл сотрясать воздух и озвучивать очевидные вещи? Но ведь будут моменты лучше и ярче? Обязательно будут.
А сейчас нужно привести себя в порядок и навестить тех, кого спас Ринар. Тех, кто напоминает мне о том, что больше всего на свете я хотела бы забыть. Но это часть меня, и чем дальше я буду убегать, тем более токсичным станет прошлое. Вдруг понимаю, что безумно, до нетерпеливого топтания на месте хочу увидеть на свободе тех, с кем сидела в соседних клетках. Тех, кому не могла сказать про побег, потому что не доверяла и за кем так и не успела вернуться. И я очень надеюсь, что они смогут простить меня за это.
Я не сразу узнала их. Чистые, в хорошей, хоть и простой одежде, настороженные при нашем появлении, но без того затравленного блеска в глазах, какой появлялся при приближении смотрительниц.
Мы провели с ними три долгих и уютных вечера. Необходимое Рину время, чтобы остановить торговлю людьми на черном рынке. Срок фантастический, если ты обычный человек. Пустяк, если ты дракон, способный влиять на умы людей.
— Почему ты раньше не делал ничего такого? — спросила я на третий день во время экскурсии на бывший рынок, где городские власти объявили строительство благотворительного пансиона для рабов, чьи права нарушаются. Узнав об этих переменах я почувствовала несвойственное мне мрачное веселье. У Ринара оказалось специфическое чувство юмора.
— Потому что считал, что не должен вмешиваться в жизнь людей. Моя сила — слишком большой перевес.
— А почему вмешался сейчас?
Ринар задумался ненадолго, а затем улыбнулся еле заметно, немного удивленно.
— Потому что в этом мире живешь ты.
В этот день произошло несколько событий. Во-первых, окончательно разобрали рынок, во-вторых, Ринар вернул племянницу старухи домой слегка изменив ее воспоминания, а затем запер смотрительниц на том самом острове, где я провела два года в заключении. Не в клетках, все же они должны как-то кормиться, но без возможности покинуть то жуткое место. Ринар сказал, что на острове есть еда и вода, и если приложить усилия, то выжить можно. Я сомневалась, имеем ли мы право решать их судьбу, но Ринар угрызениями совести не мучался.
— Нет времени опираться на местные законы когда итог не изменится — их запрут в клетках до конца жизней. Невиновных среди них нет. Я вижу каждую насквозь.
Вспомнив о его способности читать людей как книги, успокоилась и я. На вопрос о времени Ринар не ответил, сказал лишь, что это не тот разговор, который можно вести на ходу, но бояться мне нечего.
В этот же день на острове, на котором прятал пленников Ринар, появился портал-будка — самый прямой и короткий путь на территорию академии Аравана. Сами пленники не помнили как оказались тут, по Воле Рина забыли несколько часов из жизни. Сейчас он сидел у линии воды в стороне, следил издалека за нашими посиделками у костра. Костра, над которым, подвешенный на самодельную треногу, исходил паром заметно подкопченный уже казан. В нем густо булькало тушенное в ароматном бульоне мясо, но на еду никто не набрасывался, терпеливо ждали команды взявших на себя готовку близняшек. И от этой картины, от того, как привычно жались друг к другу те, кто сидел в одних камерах, внутри что-то дрожало, распирало грудь и щипало глаза. На протяжении всех этих дней я испытывала бесконечную благодарность к Ринару. Я сама не организовала бы все лучше, не смогла бы обеспечить едой почти пять десятков голодных ртов, половина из которых принадлежали детям. В Араване у них есть будущее, есть убежище, в котором по договоренности Ринара они смогут находиться столько, сколько пожелают. Спокойно жить пока не найдут свое место в каком-либо из миров — из Аравана открывается путь в любой, даже в их родной, в который, впрочем, они не желали возвращаться.
— Меня отчим продал, — тихо признается одна из девушек, имени которой я не знаю, потому что в прошлом наши клетки находились слишком далеко друг от друга, — что мне там делать?
— И у меня дома никого, — вторит ей парень, — да и дома-то больше нет... Отказался делить наследство, а утром очнулся у старух. Так что и меня там никто не ждет.
Не все рассказывают свою историю, но никто не рвется обратно.
На раздаче еды близняшки равномерно распределяют по тарелкам порции, по очереди отдают их подходящим без суеты ребятам. Я вижу сколько усилий прилагают они чтобы не суетиться, не закидывать мясо в рот, не глотать его целиком. Как тщательно и сосредоточенно жуют. Я узнаю себя в каждом. Я не знаю, увидимся мы или нет, но навсегда запомню их истории и лица. Людей, мимо которых не прошел Рин. Сам не прошел, нашел причину внутри себя, довел до убежища и не ждет благодарности. Он стер их память, они даже не знают, что помог им он, а не я. И я не могла раскрыть всю правду, не могла рассказать о нашей магии даже им, просто сказала, что это не моя заслуга, показала на Рина. Подойти к нему никто не рискнул. Косились, разглядывали украдкой, но отчего-то боялись.
Вряд ли мы с ребятами еще увидимся — я не планирую появляться в Араване. Хотела было провести там немного времени, тем более оттуда открывался прямой путь даже ко мне домой, к моим родителям, но вспомнила, что в универе меня знают как парня. Рисковать и привлекать внимание, ставя под удар Рина и таких же, как он, я не рискнула, а потому придержала собственные желания при себе.
На прощанье, стоя у портала я крепко обняла каждого. На душе было светло и легко даже несмотря на то, что Ринар так и не смог найти Саю. Та пропала несколько дней назад, сразу после неудачной попытки заманить Рина в ловушку.
— Найду, — обещает он в ответ на мои расспросы.
Он не успел. Она нашла нас сама.
Это случилось, когда остров покинул последний гость, когда затворилась простая дверь портала-будки. Все еще рабочая, но это ненадолго — сегодня Ринар растворит в эфире заложенную в простое строение магию, и со временем будка превратиться в труху, станет полноправной частью этого острова,
Ринар уничтожал следы пребывания тут человека, снял с крюка котел, сложил треногу привычным движением, будто занимался этим как минимум по выходным. Потоптавшись рядом под его насмешливым взглядом и не найдя себе работы, пробормотав что-то невнятное, решила воспользоваться моментом и сходить по нужде.
Сделать ничего я не успела. Я даже не успела что-либо понять. Просто в какой-то момент песок с редкой травой прыгнул мне в лицо. Я не смогла даже подставить руку и смягчить удар о землю, рухнула как куль.
Еще пыталась понять смысл происходящего, когда в поле моего зрения попала затянутая в высокий сапог без каблука нога какой-то девушки. Попытка приподняться не увенчалась успехом, удалось лишь скосить глаза, скользнуть взглядом до колен. Разглядеть что-то больше не получилось, из поля зрения пропали даже ноги. Я хотела позвать на помощь, закричать, сказать хоть что-то, но все мое тело, включая способность выдавливать из себя звуки, перестало слушаться.
— Наивная, наивная Каролина, — бормочет знакомый голос. Голос девушки, которую я так долго искренне считала подругой. Сая. — Думаешь я только за тобой следила? Я же не дура. — В ее голос слышится упрек. Она обхватывает мою кисть, тянет на себя, пока не удается перевернуть меня на спину. Голова моя безвольно мотается, отворачивается в другую сторону и Сая аккуратно поворачивает ее, располагает так, чтобы мы видели друг друга. Светлые кудряшки обрамляют милое лицо с чуть круглыми и немного наивными голубыми глазами, светлые веснушки украшают небольшой нос, красивые губы растянуты в улыбке. — Нет, я правда надеялась, что та клетка сдержит его. Но ты бы только видела! Дух захватывает даже когда вспоминаю. Потрясающей силы чудовище. Настоящий монстр! Знаешь, я много путешествовала, много видела, разных созданий встречала. Но
Я вглядываюсь в ее лицо не испытывая почему-то страха. Вообще ничего не испытывая, будто замерзла внутри. Будто не только мое тело одеревенело, но и душа закаменела, все чувства, эмоции будто отрезали или заперли на тысячу замков. Я смотрю словно со стороны, без оценки происходящего, как смотрят на накатывающие на берег волны, на мерцание звезд или бег облаков. Просто что-то происходит. Точка.
— Я сейчас сниму колечко, хорошо? — она сидит рядом со мной на корточках, но оглядывается за плечо, туда, где Ринар прибирает за толпой подростков. В душе просыпается что-то, вяло отзывается надеждой на страх Саи, который она безуспешно старается скрыть за бравадой, но это происходит слишком далеко, не дотянуться, — буду крепко держать тебя за руку, и попробуем убраться с этого острова. Цепочку тоже снимем. Раньше-то ее не было, кто знает что за гадость?
Откуда же она узнала про кольцо? Единственное, что приходит в голову — ей сказала смотрительница, при которой я сама сорвала это кольцо чтобы переместиться. Но как? Ведь у них не было ни малейшей времени обменяться информацией. Ленивое любопытство стихает, и интерес к вопросу пропадает. Сая аккуратно стягивает тонкий ободок с моего пальца, и я закрываю глаза в попытке окончательно отрешиться от происходящего, понимая, что единственный мой шанс — дождаться, пока Рин заметит нас.
— Так не пойдет, — в ее голосе недовольство. — Не вынуждай меня угрожать и делать тебе плохо. Я не для того продалась в рабство, не для того пичкала вас дорогущими артефактами и уж точно не для того подстроила спасение пленников. Я все продумала и обещаю, что доведу до конца. Ясно?
Я хочу спросить откуда она узнала, как вышла на Рина, почему через меня, но могу только молча смотреть на нее.
— Любопытная девчонка, — Сая улыбается, снова оглядывается, — я слышала о тебе. Ты появилась на острове ниоткуда, даже языка нашего не знала. Те мужики, ну, которые тебя нашли, обсуждали и удивлялись, но оказались слишком тупы, чтобы понять, кто сам притопал прямо к ним в руки. Продали старухам за бесценок! А я знаешь как давно вас ищу? Знаешь сколько легенд и историй слышала про вас? Да не знаешь, конечно. Откуда бы знала? Ты ж вообще не от сюда, в твоем-то мире наверно и не знают о драконах? Заболтала меня, — она хитро улыбается, — впрочем с тобой всегда было интересно поговорить. Обещаю, что еще побеседуем, но, пожалуйста, давай поспешим? Не хотелось бы попасться дракону. Настоящему, я имею в виду. Я уверена, что и ты когда-нибудь станешь таким, но пока совсем ничего не можешь, да? Каролина, пожалуйста, давай куда-нибудь сдвинемся уже? Не заставляй меня быть плохой, а? Я тебе все расскажу, но потом, хорошо? И о найденных свитках с заметками о таких как вы, и о неудачном эксперименте какого-то чокнутого. Но мне правда нужно меньше, чем ему. Что-то по моим силам.
Она снова оглядывается, а я остаюсь безучастной, хотя в душе просыпается эхо ликования от того, что кольца на мне нет, но исчезать с этого острова я не тороплюсь. Сая просчиталась, обездвиживая не только меня, но замораживая эмоции, потому что только страх способен разбудить мою магию и побудить ее действовать.
И стоит только подумать об этом, как из голенища Саи в руку ложится короткий и узкий обоюдоострый нож.
— Я правда хотела по-хорошему, — она задумчиво смотрит на кинжал, но я снова закрываю глаза, использую единственное подвластное мне действие, чтобы сбежать из реальности хотя бы мысленно. Отгородиться хоть как-то, не будить страх, отголоски которого уже ощущаю. Ей не нужна моя смерть, ей нужны секреты. Секреты, которые я сама не знаю, но, к моему несчастью, именно это ей неизвестно. Она нашла какие-то записки, что-то знает, что-то слышала, сложила два и два, получила четыре и умножила это на сотню.
— Я не все поставила на тебя, — слышу ее шипение у самого уха и понимаю, что она теряет контроль, — пойми, что я не проиграю. Мне интересна твоя сила, но моя жизнь дороже. Я уйду отсюда в любом случае, но останешься ты жива или нет, зависит только от тебя, ясно? Я могу ранить так, что это займет твоего дракона надолго, но вот не уверена, что ты это переживешь. Поэтому давай-ка по-хорошему, а? Мы сейчас отсюда уходим, путаем следы, а потом думаем как доставить нас туда, куда надо мне. Давай, Каролина, не будь дурой. Чему учил тебя папа? Если сдохнешь, кончится не только плохое, но и все хорошее. Ты же сама говорила, что не готова вот так просто умереть, что есть шанс только пока живешь. Давай же!
Я вдруг распахиваю глаза, осененная внезапной догадкой. Ведь я могу попробовать перенестись туда, где точно безопасно. Прямо к Рину!
— Уже лучше. А теперь смотри. Я вот это, — она показывает мне кинжал, — прикладываю вот сюда, — холодное лезвие касается моего горла, — и если мне не понравится место, тебе не понравятся последствия. Ты истечешь кровью быстрее, чем твой дракон успеет сообразить. А может и нет. Тут уж как повезет. Но до портала я добегу. Ясно?
Я смотрю в ее глаза, а затем коротко моргаю. Во мне ничего не дрожит. Нет ни страха, ни сомнений. И так приятно, когда ум не затмевают эмоции. Я улыбаюсь мысленно, потому что даже если умру сегодня, Рин найдет меня. После того, что мы пережили, он обязательно найдет. Не пройдет мимо и не даст пройти мне. Поймает и удержит, сколько бы времени это ни заняло. Я сама найду дорогу к нему, и в этот раз он будет знать, что я пришла. Пусть я все забуду, но будет помнить он. Пока этого достаточно. Я стараюсь не думать о родителях, потому что даже через эмоциональную анестезию пробивается жгучая тоска по ним. Ведь их я больше не увижу, не обниму маму, не прижмусь щекой к папиной груди. Даже не вспомню, что когда-то любила их. Понимаю, что именно поэтому я оттягивала возвращение домой. Просто не хотела, чтобы они теряли меня дважды. С самого начала не верила, что вся эта история закончится для меня хорошо. И сейчас мне только остается надеяться, что я переживу этот день. Нет. К черту надежду. Я должна, просто обязана выжить, потому что мои родители учили меня не сдаваться. Никогда не сдаваться, даже если у горла лезвие, даже если тело не подчиняется. Пока я могу сделать хоть что-то, я должна бороться. Я словно превращаюсь из бесформенного пятна растерянности в концентрированную каплю. Чувствую, как моя магия словно жидкий свинец, игнорируя привычные законы и представления о мире собирается в одной единственной точке, достигает такой жесткости, что если бы ее можно было взять в ладонь, я бы смогла зарядить револьвер. Я чувствую как крепко сжимает Сая мою руку, чувствую давление стального острия на горле. Я готова ко всему. Я сделаю все, что смогу.
Впервые у меня настолько четкая цель, впервые не дрожит нутро.
Впервые я перемещаюсь так просто и легко. Сама. Прямо к Рину.
— Дура, — шипит Сая.
Мгновение.
Лезвие легко скользит по горлу.
Мгновение.
Невидимая сила сметает Саю, впечатывает ее спиной в стоящее в нескольких метрах от нас дерево.
Удар сердца, мое горло словно объято огнем, грудь пылает в унисон, и Рин падает рядом со мной на колени, прижимает свою ладонь к месту, где еще две секунды назад нагревалось о кожу лезвие.
Сая оказалась права. Ринару нет до нее дела.
Она врезалась в меня, как поезд врезается в сугроб. Быстро, резко, уверено. Размазала меня тонким слоем, без колебаний разметала по вселенной, а потом собрала воедино вокруг себя как магнит притягивает к себе металлическую пыль. Заполнила собой до отказа и безжалостно захватила контроль. Как полноправная хозяйка обросла белоснежной браней, отрастила крылья и шипы. Когда я, мы, нашли в этом хаосе собственное зрение, перед нами уже стоял черный дракон.
Он медленно вытягивал в нашу сторону шею, смотрел, смотрел, смотрел. А затем ринулся навстречу. Неуклюже взмахнул крыльями, взрыл лапами песок, ударил хвостом по воде взметнув фонтан соленных брызг. Она рванула к нему. Два человека притихли в уголках сознаний драконов, которые хрипели, рычали, сплетались шеями, хвостами, лапами, хлопали крыльями будто в попытке взлететь, мешая друг другу и не замечая ничего, сминая как траву деревья, кроша телами нависшую над водой скалу, разнеся в щепки будку-портал. Драконы отдались безумию. А мы не мешали, не могли помешать, оглушенные их волей и силой. Пониманием, что подчиниться чародею, найти покой в сознании человека, утолить тем самым жажду разрушений и вечный голод — это их выбор. Осознанный выбор этих потрясающих существ. И сейчас они оттеснили человека без компромиссов, без возможности контролировать хоть что-то. Но я и не пыталась. Не пытался и Ринар, отдавая управление телом в лапы зверя. И лишь когда утихла буря, когда два зверя сплелись в черно-белое единое существо, а рык и хрип превратились в шумное дыхание, в красных глазах Ринара под нависшими костяными веками я увидела перемены. Появился смысл в диком хаосе, исчез голод, перестали яростно раздуваться ноздри. И тогда я и сама почувствовала это — желание белой драконицы отпустить контроль, ее честное намерение отойти в сторону. Я потянулась навстречу, и она отдала себя мне. Вручила так просто, будто вернулась домой и привычно положила ключи на тумбочку. Снова доверила жизнь и смерть, магию и судьбу. Свернулась в моей тени, спряталась в ней от разрушающих инстинктов. И впервые с момента нашего расставания вздохнула с облегчением. Воспоминания появились, словно всегда жили во мне, как вспоминается забытый давным-давно сон. Открылась несуществующая ранее дверь, равномерно распределились в мыслях события, и я смогла понять наконец, что же случилось в далеком прошлом, кто я такая на самом деле и кем являюсь для Ринара. И что стало с белым драконом после того, как я разрушила путь на Герион.
— Драконам пришлось приспособиться, — я сижу на софе в объятиях Ринара. Сама прижимаюсь к нему, чувствуя постоянную потребность быть рядом, ближе, ближе, ближе, бесконечно ближе! Мы так и не оделись, я не смогла скрыть чешую и мое тело хаотично покрывают сверкающие даже в полумраке вечера участки непривычно-каменной кожи, которая хоть крепче человеческой, но аномально чутко воспринимающая прикосновения Рина. Я вся воспринимала Рина острее, ярче и глубже, чем раньше. Усиленная магией привязанность сделала из нас двух оголодавших друг по другу. И сейчас мне казалось, что голод по Рину я не утолю никогда. Никогда не смогу отпустить его руку без внутренней борьбы с самой собой, всегда буду искать повод задержаться рядом, побыть чуть-чуть подольше, трогать его, вдыхать запах, смотреть, ловить эмоции, улыбки, взгляды. То, что происходило между нами раньше, походило на неумелую репетицию по сравнению с тем, что творилось сейчас. Пальцы Рина перебирали мои пальцы, гладили меня по голове, плечам, спине. Он то и дело менял объект внимания, будто хотел охватить всю и сразу, но не мог физически и вынужден был выбирать, уделяя внимание то тут, то там.
От нашего дома осталось очень мало. Потрепанная софа практически на открытом воздухе. И если раньше не хватало лишь одной стены, то теперь не хватало почти всех, уцелела лишь та, которую я расписала своими воспоминаниями. Обломки спален, ванной комнаты и кухонной зоны усыпали пол вокруг, а я даже не заметила, когда и как это все поломалось. Валялась где-то и фигурка белого дракона. Та самая часть моей второй сущности, которая послужила ей маяком, стала ориентиром для поиска в тот момент, когда я впервые коснулась ее. Именно благодаря ей белая драконица появилась в моей жизни, сама нырнула с головой в мою суть и защитила горло от лезвия Саи. Не порез и фонтан крови увидел Ринар на том пляже, а знакомую из далекого прошлого чешую, которая надежно защищала нежную человеческую кожу. Смотрел, трогал и не мог поверить вплоть до тех пор, пока я не обернулась драконом.
— Когда ты не вернулась, я подумал, что все они погибли, — Рин ведет носом вдоль моей шеи, касается губами там, где проходит линия роста волос и по телу бегут мурашки, особенно щекоча те места, на которых белеют чешуйки.
— Мы провалились в сон, — прикрывая глаза откидываю голову, давая больше места для маневров и Рин пользуется этим, неспешно покрывает нежными поцелуями чувствительную кожу. — Мертвая земля не оставила выбора. Иначе было не выжить.
— Остальные спят до сих пор? — я не уверена, что ему интересно, но он исправно задает вопросы, хоть и поглощен всецело другим занятием.
— Давно проснулись, — чуть сдвигаюсь, садясь ближе к нему, хотя казалось, что ближе просто некуда. Рин стискивает меня в ответ, мягко сжимает ладонями, подтягивая повыше. — Проснулись как только в том мире появились другие звери.
— Что было дальше? — хриплый шепот, а его губы уже целуют плечо, ключицу, скользят вдоль шеи и ниже.
Дыхание сбивается, сбивается и рассказ, но я честно пытаюсь продолжать, отвечать на вопрос.
— Мы... были вынуждены... сдерживать… себя… голод. С каждым циклом… все легче.
— Почему не вернулись домой? — Ринар отрывается от ложбинки грудей, приподнимает голову, смотрит в глаза и внутри у меня все сладко сжимается, стоит только бросить взгляд на его влажные от поцелуев губы.
— Дома больше нет.
— Поэтому вы приспособились?
— Да, — киваю, зарываясь пальцами в короткие темные волосы. — Пришлось учиться контролю. Ведь умереть навсегда не могли. Ни покинуть тот мир, ни исчезнуть.
— Потому что ты разрушила их портал, — не вопрос, утверждение.
— Да.
— Почему не построили новый?
— Мы могли двигаться лишь в одну сторону. А там запертый даже для меня Герион, — я улыбаюсь, потому что только сейчас замечаю, что воспоминания и сущности сплелись так крепко, что это все словно со мной происходило. И не найдя в себе протеста, понимаю, что и правда со мной. Потому что теперь это и есть я. Будто две половины сплавились. Кто теперь нас отличит, если даже мы не можем?
— Вот оно как, — Ринар снова опускает голову, целует грудь, скользит языком по соску и тело прошивает острым удовольствием.
— Тебе же все равно? — улыбаюсь еще шире, подставляя тело под ласки и горячие поцелуи.
— Не совсем, — уклоняется от правды, лаская пальцами соски, спускаясь губами ниже, щекотно целуя теперь островок драконьей шкуры на моих ребрах. Я дергаюсь в его руках, но он фиксирует меня крепче, прихватывает зубами тонкую кожу ниже и ниже, пока щекотка не переходит в тягучее удовольствие, отозвавшееся жаром между ног.
— Ты знаешь, как драконица нашла нас? — спрашиваю на выдохе.
— Нет. И как же? — вторит мне шепотом, и я окончательно понимаю, что он просто подыгрывает мне, желая сейчас заняться далеко не беседой, и совсем не воспоминания ему сейчас интересны.
— Почувствовала через... — мои ноги раздвигаются под давлением его рук, и я бросаю вниз взгляд из-под ресниц. Ринар так увлечен моим телом, что не замечает подглядываний, —...через фигурку...
— Обязательно подумаем об этом, — его горячий язык скользит по лобку, пальцы бережно раздвигают налившиеся жаром складки, и я снова задыхаюсь, сдаваясь Рину и его ласкам. Мы потом поговорим. Обсудим все на свете. А сейчас... боже, как же хорошо вот так.
Его язык скользит по клитору снизу вверх, пальцы ласкают следом, натягивают кожу, делая удовольствие еще более острым, а затем медленно проникают в меня, в сотый раз сводят с ума, путают мысли, думать не дают. Но думать и не хочется. А хочется раздвигать бедра шире, поддаваться навстречу удовольствию, наблюдать за тем, как ласкают меня руки, губы и язык моего Рина. Теперь точно навсегда моего дракона. Я так долго ждала этого, так тосковала, скучала бесконечно, жила этим днем. И сейчас я тоже не хочу больше разговоров, я хочу его в себе, как можно глубже, как можно теснее. Запрокидываю руки, цепляюсь пальцами за спинку софы, изгибаюсь и слышу треск порезанной когтями обивки. Ринар бросает на меня взгляд, жарко прижимаясь губами, языком, проникая пальцами, и в моих ладонях остаются лишь щепки.
Софы у нас скоро тоже не будет.
Охватывая голову Рина, притягивая к себе, впиваясь губами в его губы, слизывая свой вкус смешанный со вкусом поцелуя. Он улыбается мне так, что перехватывает дыхание. Сильные ладони подхватывают меня под ягодицы, и вот я уже на нем, медленно опускаюсь, принимая в себя горячую плоть, лаская ладонями сильное, совершенное тело, гладкую грудь с плоскими сосками, напряженный пресс, широкие плечи. Не сдерживая стона, опускаюсь бедрами до самого конца, наклоняюсь, чтобы прижаться губами, зубами, языком к коже. Чтобы всем телом к нему прижаться, потому что мне всегда будет мало, как бы глубоко ни проник, как бы крепко ни оплел собой.
Я нашла.
Про Саю я вспомнила не сразу.
А когда вспомнила, испуганно вскинулась и посмотрела на Рина.
— Что? — спросил непонимающе, косясь вниз, на подскочившую с его груди меня.
— Сая, — прошептала я одними губами. — Она живая вообще?
— Не думал об этом, — отвечает невозмутимо.
— Нужно же проверить!
Я точно помню, что до будки она не успела бы дойти, потому что я снесла ее как картонную коробку еще в первые пару секунд после оборота. Ринар приподнимается, коротко целует меня в макушку.
— Я посмотрю.
— Я с тобой, — я первая встаю с матраса, который Рин бросил прямо на голую землю. Это все, что осталось от остатков цивилизации на нашем острове, но оказалось, что в большем мы и не нуждаемся.
Отыскав в развалинах лишь один комплект одежды, под смешок Ринара делю его между нами, выделив ему штаны, а себе оставив рубашку.
— Нужно что-то с этим делать, — качаю головой, оглядывая руины.
— Зачем? — и в ответ на мой вопросительный взгляд Рин поясняет: — через несколько месяцев откроется портал на Герион. А до тех пор в нашем распоряжении горячие источники и пещеры.
Новость застает врасплох. Я уже знала, что мой родной мир закрыт, и вряд ли его откроют насовсем. И все бы хорошо, меня ничего не держит за его пределами. Ничего, кроме привязанности и любви к родителям.
— Рин, — закусываю губу, неуверенно глядя на него. — Я не смогу уйти вот так.
Ринар затягивает шнуровку на бедрах и облокачивается о валун, упираясь в него ладонями. Смотрит вопросительно, всем своим видом демонстрируя, что готов слушать.
— Мои родители, — вздыхаю, потому что вплетенная в меня драконья часть не разделяет чувств, путает их. Но это то единственное, что принадлежит лишь мне, и это позволяет мне отделиться от нее на время, снова ощутить тень той, кем я была раньше, до того, как в полной мере осознала силу и уверенность бессмертного существа.
— Мы что-нибудь придумаем, — Ринар не меняется в лице, он вообще не считает это проблемой, и я испытываю по этому поводу смешанные чувства. С одной стороны я рада, что он не убеждает меня оставить за спиной прошлое и шагнуть в светлое будущее лишь с ним одним, но с другой, как он намерен решить этот вопрос? Наверное, следует доверять ему, но это мои родители, и я буду волноваться до тех пор, пока не узнаю, что ждет нас. Но задавать уточняющие вопросы нет нужды, в ответ на мое замешательство Ринар поясняет: — На Герионе много места.
— Предложить им уйти с нами? — об этом я даже не думала. Почему-то казалось, что если мир закрытый, значит и попасть туда не так-то просто, особенно если ты не дракон.
— Это самое простое решение, — пожимает плечами Ринар, — если они согласятся.
— Они согласятся! — восклицаю запальчиво, потому что я уговорю их, даже если придеться опуститься до грязного шантажа и угроз. Еще не придумала, чем буду шантажировать, но ни за что не уйду без них. В следующую секунду энтузиазм немного утихает, и я спрашиваю растерянно. — А если нет?
В ответ Ринар улыбается, отталкивается от валуна и протягивает мне руку.
— Если нет, останемся с ними.
— И ты согласен?
— Мне все равно, — он качает головой, будто ему снова приходится напоминать мне о самом главном, — тут или там, не это важно.
— А что важно? — я уже знаю ответ, но безумно хочу услышать эти слова. Эти потрясающие слова, сказанные тихим голосом, от которого по коже снова разбегутся мурашки
— Важно только то, что ты рядом, — Ринар привлекает меня к себе. По его лукавой улыбке я понимаю, что он разгадал меня. Разгадал, но подыграл.
— Можешь сказать это еще раз? — прячу лицо на его груди, прижимаюсь щекой к горячей коже, чувствуя, как от его близости в душе разливается нежное тепло. Не хватает только голоса и этих слов. Тех самых слов.
— Я люблю тебя, Лин, — он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и эта честность, открытость, к которым я оказалась не готова, сносят с ног, оставляют в мыслях лишь эхо сказанных слов, и я закусываю губу, сдерживая растекшуюся по губам глупую улыбку. — Я люблю тебя, Каролина, — повторяет серьезно, с ласковой улыбкой на губах. И впервые я слышу, чтобы эти три заветные слова произносили так, будто они не имеют значения. Нет, не так. Будто они не в состоянии передать то, что на самом деле испытывает Рин, являются лишь отблеском всего того, что скрывается в глубине зеленых глаз. Я это знаю, потому что сама ярко переживаю то же самое. Оставайся я человеком, и пролепетала бы что-то в ответ, но сейчас я только улыбаюсь. Смотрю на него и улыбаюсь, потому что драконам не нужны слова.
Протяжно вздыхаю, не скрывая собственных переливающихся через край чувств, и беру Ринара за руку, крепко переплетая наши пальцы.
— Пойдем накормим очередного негодяя.
И счастливо жмурюсь от его тихого смеха.
Сая нашлась в тени того самого дерева, к которой отшвырнул ее Ринар. Сколько прошло дней? Сутки? Двое? Она глядит перед собой, изредка моргая. Грязная, растрепанная и осунувшаяся. При нашем поведении ее взгляд обретает осмысленность, но вот то, что происходит следом, повергает меня в шок.
Неуклюже подскочив и бросившись к нам, но натолкнувшись на установленный Ринаром барьер, моя бывшая подруга как подкошенная падает на колени. Сначала я подумала, что она просто запнулась и упала, но когда ее руки простираются к нашим ногам, лоб утыкается в песок, а тело сотрясают рыдания, я перевожу растерянный взгляд на удивленного Рина, но не найдя у него ответов снова смотрю на Саю.
— Ты чего? — спрашиваю у нее сначала на русском, и лишь затем спохватываюсь и дублирую вопрос крианском.
— Я... я... я... — она громко всхлипывает, собираясь то ли с мыслями, то ли с силами, но голову так и не поднимает, продолжая мять лбом песок.
— Посмотри на меня, — присаживаюсь на корточки напротив нее в попытке заглянуть и рассмотреть выражение ее лица. Притворяется или нет?
Сая молча выполняет просьбу, медленно приподнимает голову, выпрямляется и садиться, складывая ладони на коленях.
— Я была не права, — она продолжает всхлипывать, но пытается взять себя в руки и говорить ровно. Озадаченно смотрю на Рина, который, не испытывая больше и сотой доли любопытства, разглядывает Саю так, что если бы не мое присутствие, его руки уже сомкнулись бы на ее шее.
Видя его скрытую злость, в памяти всплывают ее угрозы и сталь у моего горла. Ее злое «дура», замах и удар. Если бы не вторая ипостась, вряд ли я сейчас разговаривала бы. Вряд ли я вообще еще жила бы.
— Я тебе не верю, — морщусь и поднимаюсь на ноги.
— Подожди, — Сая вскакивает следом, снова бросается ко мне и снова натыкается на стену, но прижимает к барьеру руки, смотрит умоляюще, — прости меня! Пожалуйста, прости! Я не знала, кто ты. Нет, я знала! Но я не представляла! Вы не люди, — она удивленно качает головой, руки ее безвольно падают вдоль тела, взгляд теряет фокус, и она продолжает уже шепотом, будто сама с собой, — вы же не люди. Вы даже не звери. Я не знаю, кто...
Озадаченно разглядываю девушку растерянно ероша свой ежик. Сая продолжает бормотать что-то совсем невнятное и в какой-то момент я хмурюсь, потому что слышу в этом бормотании нелепость про богов.
Отхожу в сторону, утягивая за собой Ринара. Сая перестала реагировать на нас, продолжает стоять, глядя куда-то вглубь себя, еле шевеля губами, бубня что-то под нос.
— Она считает нас богами, — смущенно говорю Рину.
— Одной религией больше, одной меньше, — пожимает равнодушно плечами.
— Она не выглядит человеком, который врет.
— Она и не врет, — Рин смотрит на нее. Солнце бьет ему в лицо и он немного щурится.
— И правда раскаивается?
Ринар качает головой и поясняет:
— Ты ее впечатлила. Но окажись на твоем месте простая девушка, и сожалений не было бы.
Задумчиво смотрю на Саю.
— Но если я попрошу ее не делать больше глупостей?
Ринар раздумывает несколько секунд, затем спокойно произносит:
— Это может сработать, — и когда я уже почти радуюсь такому простому решению, добавляет, — а может лишь отсрочить следующую ее глупость.
Снова смотрю на Саю, сама уже кусаю губы. Мне жаль ее. Понимаю, что Рин прав, но мне правда очень ее жаль. Возможно я обманываюсь, возможно я просто привязана к ней, потому что она была единственным лучиком света в плену. Но как я смогу наказать ее? Я не могу быть непредвзятой. Как я узнаю, обида мной руководит или привязанность?
Я напряженно думаю, решая не переложить ли и это наказание на плечи Рина? Но я знаю, что он сделает. Он просто отправит ее к старухам с тем же равнодушием, с каким запер на острове их. Но между ними есть разница. Сая преследовала цель, никогда не была бессмысленно жестока, старухи же получали наслаждение от самого процесса наказания и издевательств над слабыми и беспомощными.
Сая обманула меня, угрожала, почти убила. А теперь она считает нас богами. Это не укладывается в голове, но... религия, значит?
Наверное не правильно одаривать того, кто хотел украсть, но я не знаю другого способа удовлетворить жадность Саи. Удовлетворить ее жажду знаний и чужой силы. Жаль только способ она выбрала не верный, не искала, а пыталась отнять. Но ведь если следовать логике, жадность — результат недостатка. А если будет достаток? Она ведь не хотела брать больше, чем может унести. Хочу верить, что еще не все потеряно, что я могу сделать хоть что-то. Я ведь могу попробовать? Ведь наказать ее мы еще успеем. Я так и не смогла разрешить моральную дилемму, имеем ли мы право выносить наказания, но и оставить Саю творить безумства не могу. Но даже если смогу простить ее я, то Рин нет. Я вижу это по взгляду, каким он одаривает девушку. Ни жалости, ни сомнений. В отличии от меня он хладнокровно осознает ее вину. Но он оставляет решение за мной.
— У тебя есть деньги? — задумчиво спрашиваю у Рина, который кидает на меня заинтересованный взгляд.
— Есть камни и метал.
— А золото?
— Есть и золото. Что ты задумала?
— Как ты думаешь, нам хватит времени чтобы положить начало новой религии?
Еще никогда взгляд Ринара не был настолько выразительно-удивленным.
Я вернулась.
Море.
Песок.
Чайки!
Мы с Рином стоим на берегу черного моря. Он как всегда невозмутим. Я вдыхаю полной грудью неуловимо отличающийся от всех воздух родного края. Надрывный крик чайки в небе задевает невидимые струны моей личной тоски по этому месту и я запрокидываю голову наверх, щурясь от яркой бирюзы безоблачного неба.
В нескольких шагах от меня стоит бунгало — переделанный в гостевой старый дом, в котором жили когда-то родители. Я не знаю, почему я переместилась именно сюда, наверное потому, что все самое светлое связанно именно с этим местом. Именно тут прошло мое детство. В новый трехэтажный особняк мы переехали когда мне исполнилось четырнадцать, стали жить с бабушкой, дедушкой и тремя дядями. На секунду с удивлением задумалась о том, что уже могла обзавелась парочкой братьев или сестер. Я отсутствовала слишком долго, слишком сильно изменилась не только внешне, но и внутри. Я не готова к бурной радости всех моих родственников, и именно поэтому для возвращения неосознанно выбрала родное мне крошечное бунгало. Место, которое оставалось убежищем от суеты в хоть и дружной, но слишком большой семье. Это было только наше с родителями место.
Они встретили меня, как встречают вышедшего из комы больного. Застыли на пороге, боясь протянуть руки, опасаясь сделать шаг. В отличии от меня они совсем не изменились. Лишь только вокруг маминых губ собралось пару морщин, да в черных волосах папы появилось чуть больше седины. Лопнуло вдруг что-то внутри меня, разорвалась последняя связывающая меня с кошмаром нить. Будто толкнуло что-то в лопатки, и я нетвердо сделала шаг вперед. Неуверенно протянула руку, а когда ринулась мне навстречу мама, я упала в ее объятия. Древний как сама жизнь инстинкт — прижаться к ней, вдохнуть родной запах, ощутить тепло ее ладоней. Знакомые с рождения ощущения, целебные, вытягивающие по капле, иссушающие все накопленные за годы тоску и боль.
— Я вернулась, мам, — я зарыдала первая. — Я наконец-то к вам вернулась!
Стискивая маму, пытаясь обнять одновременно папу, разрываясь между ними, боялась поверить в реальность. Убеждала себя, что не сплю, не брежу, не мечтаю и не вспоминаю. На самом деле вернулась. И не уйду. Без них не хочу даже на Герион. Рин ведь сказал, что мы можем остаться?
Разомкнув плотно сомкнутые веки, сквозь пелену слез вижу застывший в дверном проеме силуэт Ринара. Вдруг стало важно представить его родителям, познакомить как можно скорей, связать в текущем моменте мое прошлое и будущее так, чтобы не разорвать. Здесь и сейчас, когда бурлит все внутри, смешать две свои жизни так, чтобы не разделять больше никогда.
— Я не одна, — голос хриплый от слез, а я пытаюсь растянуть губы в улыбке. Не пережитые еще эмоции слишком сильны, и мои попытки остаются лишь попытками. Смаргиваю слезы, стираю ладонями со щек мокрые дорожки и поворачиваюсь к Рину. Он невозмутимо спокоен. Даже на расстоянии будто вливает в меня силы одним своим видом, лишь одной своей улыбкой. И мне наконец-то удается улыбнуться. Протянуть ему руку и дождаться, пока он сделает шаг навстречу, переплетая наши пальцы.
Вот теперь все хорошо. Теперь точно все в порядке.
И пока рядом те, кого я люблю, пока они ждут меня, пока есть надежда встретиться, я не сдамся. Никогда не сдамся ради этого момента. Сладкого момента победа. Момента возвращения.
Четвертая сказка на ночь
Киа
Облокачиваюсь локтями на кованное ограждение примыкающей к моей спальне лоджии, прикрываю глаза и всей кожей чувствую теплый ночной воздух Гериона, слушаю как музыку стрекот редких насекомых и шум заблудившегося в мерцающих кронах ветра, вдыхаю сладкий аромат трав и леса.
Тихие шаги за спиной не застают врасплох, я ведь ждала его. Сегодня ждала, вчера. Всю жизнь.
Улыбаюсь, когда горячие ладони ложатся на едва прикрытые простым платьем плечи.
Закусываю губу, когда по груди скользит прохлада каменного кулона. Недавно я отрезала волосы, избавилась окончательно от черного цвета, оставив только короткий ежик отросшего белого, и теперь ничего не мешает мужским пальцам защелкнуть крошечную застежку подарка. Укладывая кончик длинной цепочки вдоль позвонков скользят костяшки пальцев, останавливаются между лопаток, на границе с одеждой. Прикосновение еле заметно, а мурашки разбегаются по всему телу.
Я не вижу, но отчетливо чувствую, как мужчина за моей спиной наклоняется, придвигается ближе не касаясь еще моей спины своей грудью, но оставляя настолько ничтожное расстояние между нами, что я ощущаю через тонкую ткань жар чужого тела.
— В этот раз я нашел тебя, — в тихом низком голосе улыбка, и я прикрываю глаза, впитывая его новое звучание. Привыкая.
Белая драконица проникает в меня без спешки. Уверенно покидает свое временное убежище в подвеске и занимает законное место в уголке сознания. Складывает крылья, сворачивается, наблюдая за мной пылающим взглядом. Ее воспоминания разворачиваются мягко, как вспоминается давно забытый сон. Увлекают, утягивают из настоящего в давнее прошлое, когда я Каролина, когда рядом Рин. Когда мы еще не на Герионе. Я охватываю все события разом, знаю их так, будто и не забывала. Долгожданная встреча с родителями, слезы мамы и объятия папы. Вспоминаю свой страх получить отказ на уговоры отправиться со мной на Герион. Помню, как мучительно подбирала аргументы, искала плюсы и убеждения изменить всю их жизнь ради меня одной. И как не успела закончить подготовленную, но сбивчивую речь, потому что родители согласились. Согласились они, согласились бабушка, дедушка и даже дяди согласились. Они знали обо всем. Узнали не от меня, а от мамы еще в день моего исчезновения*. Воспоминания путаются, сбивается хронология, и мне приходится остановиться. Я потом разберу свое прошлое, разложу его по полочкам, вычленю главное, подробнее прокручу день моего возвращения к родителям. Возвращение к людям, которые ощущаются родными и чужими одновременно. Осознаю вдруг, что они и сейчас на Герионе. Возможно даже помнят меня в своей новой жизни, где у них наверняка уже есть другие дети. Ринар предупреждал, что так будет, предупреждал и меня и их. И все же двойственные ощущения, мимолетная вина за то, что они уже не мои, дезориентируют. Это было неизбежно, но чародеи живут с этим, значит смогу и я. Усилием воли я сохраняю позицию простого наблюдателя и продолжаю перебирать подаренные драконицей воспоминания.
Со смущением оцениваю, как встречали меня на Герионе. Нас с Рином узнавали везде, иногда скромно разглядывали издали, иногда подходили и сдержанно здоровались, но встречалось и неприкрытое восхищение. Последнее, как и названный в мою честь целый мир, ставили меня в тупик, ибо нет ничего в жертвенности для самой жертвы, и я уяснила это четко. Я не любила эту тему, избегала ее. Или пыталась объяснить, что не я заслужила все эти награды, их Рин заслужил, потому что он, именно он остался тут в то время, как я снова и снова проживала бесконечное число беспечных жизней. Но проблема заключалась в том, что Ринар привлекать к себе внимание не любил еще больше, чем я, так что нам оставалось только отшучиваться и ждать, пока все привыкнут к тому, что мы тут, и мы вместе.
Вспомнила я и об открытии пути. Единственный постоянный портал на Герионе, единственное окно в другой мир, который стал приютом для драконов. Тот самый, который я захлопнула ценой собственного бессмертия. Открыла его то же я. И это стало еще одним поводом для шуток.
Теперь на Герионе появились настоящие звери — дикие, необузданные и голодные. Они сильно отличались от чародеев в звериной ипостаси. Вместо рук лишь крылья, гораздо меньше, намного злее. Но и от тех зверей, которых помнил Герион, они отличались — у них появился контроль. Шаткий на первый взгляд, но твердо отгородивший их от тех тварей, какими они были когда-то. Они стали зверьми, которым пришлось укротить себя, которые выживали в хрупком мире и отчаянно искали укрытие. Когда на Герионе появились люди, я увидела со стороны то, что произошло когда-то со мной, как крылатый ящер стрелой падает с неба, перетекает у самый земли в ослепительный свет, как врезается он в человека, вминается его в землю так стремительно, что разобраться в происходящем получилось только где все уже произошло. Видела короткую агонию, а затем первую трансформацию. Видела как из красных глаз исчезает звериная суть. Все те, кто отправился на Герион вместе со мной, стали новыми носителями диких зверей. Носителями, которых звери сами выбрали. Так чародеи поняли, что следует делать.
Моя первая жизнь с драконицей оказалась длиной, но имела множество ограничений. Наверное я слишком долго жила без магии, а может быть помешало что-то в тех алхимических зельях, которыми кололи меня смотрительницы, но со мной случилось что-то такое, что не дало мне использовать переданные чародеями способности. Они обучили меня всему, но я походила на полный сосуд, из которого невозможно отпить ни глотка. Имелись знания и ресурсы, но я как магический инвалид за всю жизнь так и не смогла использовать ничего из необъятных умений. Не могла транслировать мысли, не могла их считывать, влиять на умы людей или управлять стихиями. Не умела призывать других чародеев и с трудом открывала порталы. И только в новом цикле появилась возможность опробовать все вплетенные в ауру способности. Я не знала, что использую магию впервые, как не помнит младенец, что его первый шаг на самом деле далеко не первый, просто предыдущие он забыл. Вот только в моем случае все наоборот, первый шаг был истинно первым, но кто бы тогда знал об этом?
Ринар придумал сохранить мои воспоминания и вторую ипостась в подвернувшемся в тот момент и превращенном в магический артефакт плоском вытянутом камне размером с фалангу пальца. И нашел меня теперь, чтобы отдать то, что сохранил для меня.
— Но почему ты... — я запинаюсь, не зная как спросить, почему же переродился он?
— Знала бы ты, с каким стариком делила жизнь, — ласковая насмешка в тихом голосе посылает россыпь мурашек по моему телу, и я жмурюсь довольно.
С тихим вздохом откидываюсь на его грудь, еле заметно потираюсь затылком о неприкрытое и клочком ткани плечо, вдыхаю свежий запах ночи. Ноздри щекотит незнакомый запах мужчины, и я сравниваю невольно с тем, который отыскивается в воспоминаниях. Нахожу отличия, но улавливаю то, что отзывается внутри трепетом, возвращением к истоку. Если бы можно было ощутить аромат огня, он пах бы именно так.
— Как тебя теперь зовут? — я так давно мечтала задать этот вопрос, представляла себе много раз его ответы, перебирала разные имена, но сейчас не придаю значения, потому что не важно ничего, кроме того, что он наконец-то рядом, стоит за моей спиной.
— Лён.
— Мне нравится, — улыбаюсь. — В старом имени слишком много рычащих.
Его тихий смех ласкает слух, а его руки крепче стискивают, обнимая, согревая и обещая всегда быть рядом.
Во дворе университета извергает из пасти воду черный дракон. Он стоит на краю чаши, вокруг сверкает водяная пыль, пенится вода в фонтане. На другом краю чаши застыл дракон белый. Сложив крылья и утопив по локоть руки в воде, он прожигает взглядом черного. В центре фонтана постамент, на котором скульптура светловолосой девушки в золотой хламиде. У нее знакомые мне черты, и я вспоминаю Саю. Символ противостояние добра и зла без вмешательства, но под присмотром ордена. Рин тогда не одобрил моей затеи освободить Саю, но сделал все, чтобы я не пожалела о своем решении. Я не доверяла подруге, но по-глупому была слишком благодарна за долгие беседы в камере, и потому оставила ей часть себя, закованную в золотую броню, чтобы не причинила время, ту самую костяную фигурку белого дракона, единственную ведущую ко мне нить, не портал даже, а средство связи. Рин превратил его в артефакт, через который я смогла присматривать за Саей и ее решениями. Мы снова много говорили. Тогда я узнала, что есть ведущий к запертым на острове старухам портал, и она несколько раз перемещалась в заброшенный монастырь, чтобы узнать про меня больше, узнать про Рина, выспросить обо всем старух. Они охотно обменивали знания на еду, потому что сами использовать настроенный только на Саю портал не могли. Именно поэтому первым делом Сая сняла с меня кольцо, потому что знала уже его свойства. После ее исповеди мы долго писали правила, новые установки, приоритеты и условия ее свободы. Мы придумали храм, который стал убежищем для тех, кто хочет что-то изменить, кому нужен еще один шанс, а она со всей ее изобретательностью успешно боролась за его выживание. И как-то незаметно белый и черный дракон стали символами вечной борьбы. Когда Рин узнал, что олицетворяет собой все худшее, сказал, что совсем не против.
Перед фонтаном приветствуют студентов монахини в золотых рясах. Безмятежно улыбнувшись в ответ, я беру протянутую ими листовку с написанным на разных языках приглашениями посетить расположенный в центре города храм ордена святой Элины. Герб в виде сплетенных черного и белого драконов, а также стоящая у них за спиной ангелоподобная девушка радуют глаз и заставляют улыбнуться еще шире. Обещаю, что обязательно найду время на посещение и, свернув аккуратно приглашение, продолжаю свой путь к академии.
Моя попытка сохранить подруге нормальную жизнь вышла из-под контроля и стала частью чужих судеб, но теперь это больше не мое, это принадлежит людям. Не будет никакого вмешательства с нашей стороны, потому что перевес сил слишком велик. Теперь я это понимаю, теперь мне хватит щелчка пальцев, чтобы менять чужие жизни, но именно поэтому мне нельзя.
Я поднимаюсь по широкой парадной лестнице университета и попадаю в залитый солнцем холл. Формируя коридор, справа и слева стоят нанятые маги, задача которых заключается в установке печати на тыльную сторону ладони. Когда подходит моя очередь, я безропотно протягиваю руку и улыбчивая девушка тонкой кистью наносит короткие штрихи и пересекающие их и друг друга два круга.
— Добро пожаловать, — говорит она, когда узор наполняется магией. Я чувствую изменения в собственной ауре, чувствую, что печать питается из моего источника, но требует так мало силы, что обычный студент этого не заметит.
За пару веков технологии Аравана определенно сделали скачок в развитии и студентам больше не нужно тратить время на изучения языка, теперь они просто носят печать, периодически ее обновляя.
— Спасибо, — улыбаюсь в ответ и, полюбовавшись на стремительно впитывающуюся в кожу голубую мерцающую краску, уступаю место следующему студенту.
На входе в огромный зал, который располагается на втором этаже, девушка сверяется со списком новых студентов и помогает прибывшим определиться с местами. Зал поделен на четыре сектора — каждой стихии отведена своя часть. Форму студентам выдали накануне, так что на торжество в первый день обучения все пришли уже в ней. Не стала исключением и я, а потому послушно следую к стульям, на которых, заполнив места у сцены, уже расположились одетые в красные цвета огненного факультета студенты.
Я сажусь в центре четвертого ряда. Оглядываюсь по сторонам, но взгляд ни за что не цепляется и я соскальзываю в собственные мысли, ныряю в воспоминания, бережно перебирая их, снова вспоминая первую встречу с Лёном. Вспоминаю как долго мы стояли, не рискуя посмотреть друг на друга, боясь не найти сходство и разочароваться. Как поворачивалась я в кольце сильных рук, которые не препятствовали, но не отпускали, будто не желая разъединяться со мной даже на эту секунду. И как я вглядывалась в новое лицо того, кого узнала по прикосновениям и запаху. Как зарывалась в короткие волосы, отмечая уже мимоходом, что они такие же жесткие, как и раньше, как гладила взглядом его лицо, и как улыбался мне Лён, терпеливо ожидая вердикта в то время, как стирался из воспоминаний Рин. И чем больше я смотрела, тем больше казалось, что он всегда был именно таким.
— Похож? — спросил тихо, не переставая мягко мне улыбаться.
— Похож, — кивнула коротко, продолжая любоваться черными волосами и зелеными глазами, прямым носом, красивой линией рта и ямочкой на подбородке, которой раньше не было, но в которую я влюбилась с первого взгляда.
С замиранием сердца я следила за тем, как склоняется он к моему лицу, как переводит взгляд с глаз на губы. Как касается, целуя. Как стискивают его ладони мое платье, и как срывается в пике мое наполненное эйфорией сердце.
Из приятных воспоминаний меня вытягивает стихший гул голосов.
— Началось! — восторженно шепчет соседка, выдергивая меня в реальность. — Я Нила, — она улыбается, в радостном возбуждении вцепившись пальцами в ткань брюк, таких же, какие надеты на мне.
— Киа, — с улыбкой перевожу взгляд на сцену, но на ней пока никого нет, лишь разъехались в сторону тяжелые портьеры.
— Ты откуда? — продолжает знакомство девушка.
— С земли, — это моя легенда. Во-первых, помимо Гериона я хорошо знаю лишь этот мир, а во-вторых, с того самого момента, как вернулись мои воспоминания, я плотно ассоциирую себя с собой прошлой, и, получается, обхожусь практически без лжи. С учетом того, что говорить правду мне нельзя, это лучшее, что я могу себе позволить.
— Ой, это же тот, который без магии?
— Почти совсем нет, — с улыбкой развожу руками.
— А я местная, из старой столицы. Там пыльно и душно! Хочу после окончания Академии задержаться тут, а потом, надеюсь, и родители ко мне переедут. Сами-то они вряд ли когда-то решатся…
Она бы с удовольствием продолжила делиться планами, а я бы с удовольствием ее послушала, потому что давно не чувствовала столько жизни в одном коротком предложении, но в этот момент глухой гонг возвещает о начале торжественной части.
В наступившей тишине на сцену выходит невысокий человек в черной мантии и со сверкающей в свете софитов лысиной, сияние которой видно даже с сидячих мест в зале. Короткое хихиканье Нилы вторит моему мысленному.
— Я думала преподавательские мантии давно отменили, — говорю ей шепотом.
— Это заведующий, — так же шепотом поясняет, — говорят страшный зануда. Он единственный все еще носит эти жуткие бесформенные тряпки.
— Заведующий чем?
— Да всем понемногу.
— Откуда ты так много знаешь?
— До поступления вела переписки со студентами.
Пока мы шепчемся, заведующий заканчивает приветственную речь и переходит к перечислению преподавателей. Я слушаю в пол уха, потому что и без того по именам знаю всех студентов и работников университета вплоть до младших смотрителей зверинцев, а потому оживляюсь только в самом конце длинного представления, когда объявляют ректора.
Уже зная, кто выступит в этой роле в ближайшие несколько лет, радостно улыбаюсь и с предвкушением подаюсь вперед.
Заведующий, который представился Маркусом, отходит в сторону, уступая место. И вот он, момент, которого я ждала так долго — в поле зрения появляется одетый во все черное мой Лён.
— Красивый, — снова вторит моим мыслям вздох Нилы. Улыбаюсь понимающе, бросая на нее короткий взгляд.
Его шаги неторопливы, но и не слишком медленные. На него определенно имеются планы у доброй половины студенток, по рядам которых проносится перемежающийся вздохами шепоток, но у них нет шансов, потому что среди источающих обаяние, которое ощущаю даже я, преподавательниц так же что-то уже запланировано.
Оглаживаю взглядом коротко стриженные черные волосы, непривычно выбритые щеки, черные брюки и рубашку без единой складки. Я привыкла к свободной одежде Гериона, привыкла видеть Рина без рубашки, с обмотанной вокруг бедер тканью. Когда вернулась память, я сравнивала его с шотландцем в юбке, но он только улыбался и пожимал плечами. Драконы, которые оборачивались зверем в любой удобный и не очень момент, не могли позволить себе носить сложную одежду. Я подаюсь еще немного вперед и впервые жалею, что сижу так далеко от сцены. Что вообще сижу, а не стою рядом с ним там. Но для того, чтобы выполнить задуманное, мы должны быть не только среди учителей, но и среди студентов. Я любуюсь его расслабленной позой. Он похож на себя предыдущего. Но есть и отличия. Он не такой равнодушный, не такой измученный. Не познавший одиночества. Свободный.
Лён стоит в центре сцены, медленно скользит взглядом по залу. Находит меня. Притормаживает на секунду, и от взгляда его все пламенеют щеки. Мне приходится с силой закусить губу, чтобы вернуть себя в ту реальность, где я ученица, а он ректор. Он уже отвернулся, а у меня продолжают дрожать коленки.
— Будем работать, — лаконичное, сказанное с едва заметной улыбкой.
Не работать. Совсем не работать мы будем. Сегодня так точно.
Эти мысли проносятся, пока я прожигаю взглядом улыбающегося Лёна, пока эхом в его словах намек только для меня, пока пальцы мои стискивают ткань брюк на коленях.
Кто-то скажет, что искать людей для переселения на Герион в Академии слишком сложно. Что можно пойти каким-то более легким путем и не притворяться ректором и его студенткой.
Но у драконов свои ролевые игры.
А еще... мне тут нравится!