Лорд Роланд Нортбридж Уайльд — для родных и друзей просто Норт — еще в глубоком детстве усвоил, что джентльмена определяет уважительное и учтивое отношение к прекрасным дамам. Никогда, ни при каких обстоятельствах джентльмен не позволит вести себя с леди грубо или непристойно! Например, не станет задавать неделикатные вопросы.

Даже (точнее, особенно) леди, которая станет его невестой.

Норт не думал, что его когда-нибудь охватит искушение повести себя иначе. Испрашивая руки мисс Дианы Белгрэйв, он не опускался на одно колено, полагая, что это недостойно будущего герцога; однако надетый в тот момент на него камзол заслужил похвалу самого короля, а кольцо, которое он преподнес ей, принадлежало его бабке, покойной герцогине Линдоу.

Норт наклонился поцеловать Диану в щеку, вновь мысленно отметив, как его завораживают ее светло-серые глаза с отливом голубизны. Диана не поняла, повернула голову, и его губы коснулись ее нежных губ.

В этот миг Норт ясно ощутил, что все его утонченные манеры — лишь тонкий покров, наброшенный на страстную натуру. Его охватило пламенное желание повести себя совсем, совсем не так, как подобает джентльмену!

В следующие недели он повторял себе снова и снова: порядочные люди не соблазняют своих невест. Видит бог, будь на его месте старший брат Гораций, тот ни за что не поддался бы столь недостойному порыву!

У Горация, кажется, недостойных порывов не случалось вовсе.

Так что, может, и хорошо, что на балу по случаю помолвки Норт старался держаться от невесты подальше. Праздник в отцовском замке Линдоу предоставлял слишком много возможностей целоваться в темных углах, а то и заниматься чем похуже. Брат его Аларик, кажется, перешел все грани приличия в своих ухаживаниях за мисс Уиллой Ффинч.

Однако Диана и сама к жениху не приближалась. Держалась в другом конце бального зала и часто выходила под разными предлогами. Аларик даже спросил Норта напрямую: уверен ли брат, что нравится своей невесте?

«Нравится»?

До сих пор Норт не задумывался, кому он нравится, а кому нет. Он же будущий герцог. Какая разница?

Но теперь не мог выбросить этот вопрос из головы.

Диана очаровала его своим звонким смехом; однако сейчас Норт не мог припомнить, когда она в последний раз смеялась. И выглядела она совсем не как невеста на праздновании собственного обручения. Не как счастливая девица, отхватившая первый приз на брачном рынке.

Она выглядела… несчастной?

Прямо сейчас его невеста, обхватив себя руками, стояла у окна в гостиной и смотрела вдаль. Он увидел, как она подняла руку — и, кажется, смахнула слезу.

Пробираясь между отцовскими гостями, Норт напряженно раздумывал. Разрывать помолвку было уже поздно. Да и не собирался он ее разрывать — ему нужна эта женщина!

Однако надо с ней поговорить.

Две минуты спустя он ввел ее в библиотеку. Диана посмотрела на него вопросительным взглядом; в этот миг Норт заметил у нее под глазами лиловые тени.

— Может быть, присядем? — произнес он. Это был не вопрос — скорее, вежливый приказ.

Диана села, сложив руки на коленях, и молча ждала, что он скажет.

Чрезвычайно благовоспитанная юная леди. «Такой и должна быть будущая герцогиня», — напомнил он себе.

Чувствуя себя все более неловко, Норт тщательно подбирал слова.

— Скажите, Диана, — он едва не назвал ее «мисс Белгрэйв», — вполне ли вы счастливы ввиду нашего предстоящего брака?

На мгновение она подняла на него глаза, но тут же снова опустила взгляд на свои руки.

— Разумеется, — ответ прозвучал едва слышно.

Черт возьми! Аларик прав: Норт ей не нравится. Этот союз будет ошибкой.

Но Норт хотел эту девушку! И слишком привык получать все, что захочет. Возможно, она просто робеет. Что, если…

Отбросив все мысли о джентльменском поведении, он приподнял ее лицо за подбородок и приблизил ее губы к своим.

На мгновение оба застыли, словно влюбленные, изображенные на картине. Она удивленно приоткрыла рот — и он, не в силах больше сдерживаться, припал к ее губам.

Языки их встретились; в ее движениях ощущалось любопытство — и невинность. Норт целовал ее более страстно, Диана обвила его шею руками. Из груди ее вырвался то ли вздох, то ли тихий стон, и этот еле слышный звук поразил Норта, как удар молнии.

Если не остановиться немедленно, он прижмет ее к стене и зацелует до умопомрачения — пока она не забудет все приличия, пока не начнет стонать в голос и умолять его о большем…

Но этого не произошло. Норт сумел остановиться.

Страшным усилием над собой он оторвался от ее губ, отстранился. Диана смотрела на него, приоткрыв рот, с изумлением в своих огромных глазах.

— Из вас выйдет прекрасная герцогиня, — хрипло прошептал Норт.

На миг в ее глазах вспыхнула неожиданная радость. Но тут же сменилась чем-то иным — скорбью? Чувством вины? Диана отстранилась и встала.

Он не успел ее остановить. Диана торопливо присела в реверансе и сообщила, что должна зайти в дамскую комнату подколоть подол.

Больше Норт ее не видел.

Диана сбежала, не оставив записки. Обручальное кольцо вместе с прочими драгоценностями бросила на туалетном столике. Взяла с собой лишь шляпную коробку. Села в дилижанс и была такова.

Норт отправился в Лондон, но оказалось, что мать Дианы не знала о ее побеге. Он разыскивал свою невесту несколько месяцев — и наконец, накануне отправки его полка в Америку, все-таки нашел. Он постучался в маленький деревенский домик вдали от Лондона, и Диана открыла ему дверь.

При ярком свете дня она казалась еще краше, чем при свечах. Солнечные лучи подчеркивали белоснежность ее кожи и тени от ее длинных ресниц. И простенький чепец, обрамляющий лицо, совсем ее не портил. Диана смотрела на него молча, в изумлении — и Норт, как это ни глупо, старался запомнить каждую ее черточку, чтобы унести это воспоминание с собой на войну.

Он мог бы поклясться, что она рада ему, хоть и удивлена, увидев его в мундире. «Быть может, еще не поздно?» — промелькнуло в его мыслях. Он выяснит, почему она сбежала, и все исправит…

Но тут из-за ее спины раздался детский плач. Хныканье маленького ребенка, готового разреветься.

И этот ребенок — точно не от него.

Взгляды их встретились.

— Простите меня, Норт, — прошептала Диана. — Мне так жаль!

Как говорят в таких случаях, это было подобно удару в самое сердце. Норт ощутил, как мир вокруг него поблек и в глубине души навеки поселился ледяной холод.

Без единого слова он развернулся и зашагал прочь, вскочил на коня и пустил его в галоп.

Пыль взметнулась из-под копыт. Норт был этому рад: офицеру и джентльмену не зазорно усиленно моргать из-за попавшего в глаза песка.

Только из-за песка, разумеется. Не от слез.

Диана Белгрэйв почти не вспоминала о днях, когда она, избалованная наследница, взяла Лондон штурмом и похитила сердце будущего герцога. А если все же и вспоминала, то начинала качать головой, сама себе удивляясь.

Молодая и наивная, она была готова на все, чтобы угодить амбициозной матери, хотя теперь, оглядываясь назад, понимала, что это была невыполнимая задача. Быть может, это один из признаков взросления: начинаешь понимать, что всем угодить невозможно.

Так или иначе, своего жениха Норта (или, более официально, лорда Роланда) она бы не сделала счастливым. Об этом Диана напоминала себе всякий раз, когда ее охватывало чувство вины. В сущности, он сделал предложение вовсе не ей — не Диане Белгрэйв. Он предложил руку и сердце тихой, покорной юной леди. Маске, которую навязала ей мать.

И что с того, что в его глазах она замечала отблеск желания? Норт хотел не ее, а куклу, созданную ее матерью. Молчаливую куклу в драгоценностях и громоздких париках.

Тогда у нее сложилось ощущение, будто его чувства к собственной невесте Норта совсем не устраивали. Они его раздражали, словно желание каким-то образом уменьшало его власть. Как будто это означало, что часть его жизни теперь принадлежит Диане — а будущий герцог Линдоу привык быть в своем мире абсолютным монархом.

И как же, должно быть, он разозлился, когда понял, что женщина, избранная им в спутницы жизни, — совсем не та, кем казалась!..

Вздохнув, Диана заставила себя вернуться к настоящему. Было время, когда она готовилась стать хозяйкой замка Линдоу, но теперь она здесь всего лишь прислуга. Но что гораздо важнее: несчастная юная леди превратилась в счастливую гувернантку. Быть может, не слишком хорошую гувернантку — но, во всяком случае, эта работа была ей по душе!

Большую часть времени.

Наклонившись, Диана подхватила на руки свою почти двухлетнюю подопечную, леди Артемизию Уайльд, и посадила себе на бедро. Затем обернулась к трехлетнему мальчугану, который, сидя на полу, размазывал вокруг себя пюре из репы:

— Годфри, тебе не нужно на горшок?

Годфри Белгрэйв, ее племянник, замотал головой. Вот и хорошо: ведь как раз в этот момент Диана заметила, что горшок не спрятан аккуратно за ширмой, как положено, а валяется опрокинутый перед камином.

Будем надеяться, что он был пустой.

Все вокруг пропахло репой. Диана страстно мечтала о чашечке чая с молоком, и покрепче; но чай остыл, а остатки молока капали со стола прямо в пюре.

Нужно прибраться, пока все это безобразие не увидела экономка! Миссис Маускин не переставала поражаться тому, какой хаос вносят повсюду дети, хотя, кажется, ее гневные вопли давно уже превратились в привычку.

По крайней мере, Диана старалась убедить себя в этом.

Детей Диана обожала, но не представляла, как добиться от двух энергичных малышей благовоспитанности и аккуратности.

— Ди-Ди! — проворковала Арти и, запустив пухлую ручку Диане в волосы, потянула за одну прядь, отчего весь тугой пучок волос перекосился и съехал на одну сторону.

Проснулась Арти задолго до рассвета и умаялась, разбрасывая еду по комнате, так что теперь ей хотелось вздремнуть. Она засунула прядь волос себе в рот и сонно склонила головку Диане на плечо.

Диана сделала глубокий вдох, всем телом и душой ощущая навалившуюся усталость. Не только от того, что позади долгий трудный день: ее силы истощало предчувствие неприятной встречи.

«Норт вернулся».

Эти два слова эхом отдавались у нее в ушах. Бывший жених вернулся с войны в колониях.

Она знала, что он едет домой. После того, как герцог объявил, что его сын выходит в отставку, она полночи проревела от облегчения — ведь это означало, что она не станет виновницей его гибели. Насколько было известно Диане, решение купить офицерский патент Норт принял после разорванной помолвки. Если бы его убили на войне…

Но он выжил.

Так что страх за него сменился чувством вины — за все, что натворила Диана с его жизнью, и о чем он по большей части пока даже не знает.

За последние несколько минут два лакея, под разными предлогами заглянув в детскую, предупредили Диану о приезде Норта — точнее, лорда Роланда, так ей теперь придется его называть. Все в доме знали, что герцог строго-настрого запретил упоминать Диану в письмах к сыну: не хотел, чтобы во время войны Норт отвлекался на домашние дела.

Короче говоря, о том, что в замке Линдоу теперь живет предполагаемый внебрачный сын Норта, знают все, кроме него самого.

Быть может, никто даже не сказал ему, что она здесь. Ведь герцог и герцогиня, родители Арти, в Лондоне, а леди Ноув, сестра-двойняшка герцога, в детскую почти не заглядывает…

Хотя нет.

Даже если остальные молчат, Будл, камердинер Норта, наверняка посвятил его во все последние новости. На хозяина Будл смотрит как на продолжение себя, и любое пятно на его репутации (а незаконный сын — еще какое пятно!) воспринимает как личное оскорбление.

Должно быть, Будл сейчас вне себя от радости. Когда Норт уехал на войну, камердинер перешел к его отцу-герцогу, однако с глубоким разочарованием обнаружил, что тот совершенно не интересуется собственной внешностью. Но теперь вернулся его наследник — человек, чьи камзолы и парики стали притчей во языках среди столичных щеголей, и ничто не помешает Будлу вновь занять первое место среди лакеев… во всяком случае, после того, как разрешится деликатный вопрос с бастардом лорда Роланда.

Во время помолвки Норт держался респектабельно до мозга костей. Ни смеха, ни шуток Диана от него не слышала. Впрочем, как не видела и взрывов гнева. Все свои чувства он держал в узде. Быть может, он считает, что смех — слишком низменное занятие для будущего герцога. А может, у него просто нет чувства юмора.

Однако любой мужчина, даже самый бесстрастный по натуре, придет в ярость, узнав, что под его крышей — точнее, еще хуже, под крышей его отца — поселили ребенка, который без всяких на то оснований считается его родственником!

Диана расправила плечи и приказала себе успокоиться. Она уже не та робкая девочка, какой была раньше. Теперь она — сильная, независимая женщина, зарабатывающая себе на жизнь честным трудом.

Ей нужно многое сказать Норту, и, как бы он ни был разъярен — а он имеет полное право на ярость, — от этого разговора ему не уйти. Не пропадать же зря бессонным ночам, когда она ворочалась на кровати, размышляя о том, что натворила! Даже если Норт сегодня же выкинет ее за дверь, сперва она все объяснит и принесет ему свои извинения.

«Соберись с духом и сделай то, что должна сделать!» — так сказал бы ее дедушка.

Тем временем Годфри подобрался к ней и схватил липкой ручонкой за подол.

На «очаровательное дитя» Годфри не тянул: он мог похвастаться лишь узловатыми коленками, угловатым личиком и волосами цвета ржавчины. Но не все ли равно, как он выглядит? Это ее малыш! Диана до сих пор не понимала, как одного взгляда на скулящего заморыша хватило ей, чтобы понять: она пойдет на все, принесет любые жертвы, чтобы уберечь его от бед.

— Пора купаться! — объявила Диана детям. На полпути по коридору она остановилась, чтобы подхватить Арти и усадить ее на своем бедре поудобнее. — Солнышко, не надо слюнявить мне шею! Годфри, ты не можешь идти побыстрее?

Диана тут же едва не застонала вслух, осознав свою ошибку. Годфри как раз в том возрасте, когда, что ни говори ребенку, он будет делать все наоборот! Разумеется, услышав предложение «идти быстрее», он встал на четвереньки и резво пополз обратно в столовую.

— Годфри! — позвала Диана, стараясь сохранять спокойный тон. По опыту она знала: если кричать, он станет только более непослушным.

— Я пойду! — сообщила Артемизия, выплюнув волосы Дианы и выворачиваясь из ее рук. — Я приведу Гоффи!

Так она называла Годфри. А сам он никак не называл свою маленькую подружку, ибо — хоть ему и исполнилось уже три года — пока не говорил ни слова.

Спуская Арти на пол, Диана услышала, как скрипят под чьими-то шагами деревянные ступени лестницы, ведущей в детское крыло. Ее охватил ужас.

О нет!

Но тут же Диана напомнила себе: ее бывший жених предпочитает высокие каблуки, вышитые узорчатые чулки и расшитые золотом шелковые камзолы. И такие парики, в которых их владельцу приходится передвигаться мелкими осторожными шажками, словно на голове у него сосуд с водой. Воплощение хорошего вкуса, респектабельности… и скуки.

Норт — творение Будла, как и сама она, когда-то была творением своей матери.

Некто показался из-за угла; сердце Дианы тяжело упало, но тут же успокоилось. Это не Норт! А всего лишь замковый дворецкий Призм.

К собственной досаде, Диана поняла, что прижалась к стене, словно преступница в ожидании ареста. Она поспешно отошла от стены и торопливо присела в реверансе.

— Добрый день, Призм… — и, кашлянув, поправила себя: — Мистер Призм.

Первые несколько недель в детской Диана постоянно совершала такие ошибки, неизбежные для служанки, которую растили госпожой. Но уже больше года она подобных промахов не допускала.

Мистер Призм был высок ростом и имел величественный вид. На взгляд Дианы, выглядел он как джентльмен, хотя сам ни за что бы с этим не согласился. Титулы и кровь составляли для Призма все; и что с того, что манеры у него были лучше, чем у большинства лордов? То, что дама, прежде посещавшая замок как почетная гостья, вернулась сюда как прислуга, глубоко оскорбляло его чувство приличия.

— Мисс Белгрэйв! — Кланяться Призм не стал, но в его позе и в выражении лица и голосе явно ощущался незримый поклон.

— Чем могу служить? — поинтересовалась Диана.

Прежде, избалованная юная наследница, она всегда чувствовала неловкость при общении со слугами — разумеется, помнившими, что ее дед сколотил свое состояние на торговле бакалеей. Но теперь, став служанкой, она обнаружила, что большинство из них — на удивление добрые и приятные люди. Вот и Призм был таким и регулярно закрывал глаза на ее промахи в детской.

Например, сейчас, когда из столовой донесся звон. Судя по звукам, там сбрасывали ложки со стола.

Призм и глазом не моргнул. Буйный нрав Годфри был известен всем в замке — и многие любили сравнивать его шалости с детскими проказами Норта.

Диана при этом вечно чувствовала себя виноватой: ведь, кроме шалостей в детстве, у этих двоих не было ничего общего. Она тяготилась выдумкой, приведшей ее сюда, и, пожалуй, с радостью покинула бы замок, не будь так тяжело расставаться с Арти.

Диана видела и первый зубик Арти, и ее первые шаги. Три ночи не спала, заботилась о ней, когда Арти заболела крупом. Поэтому, когда герцогиня вернулась из Лондона, она увидела, что ее дочурка уже сидит в постели и просит сладостей.

Новый грохот из столовой возвестил о том, что теперь ложки швыряют в железный каминный экран. Призм отреагировал — точнее, не отреагировал — с невозмутимостью истинного дворецкого.

— Хотел сообщить вам, мисс Белгрэйв, что лорд Роланд прибыл в замок и сейчас переодевается с помощью своего лакея. Остается лишь надеяться, что Будл позволит леди Ноув самой сообщить лорду Роланду важные семейные новости.

Судя по тому, как поморщился Призм при этих словах, в молчаливость Будла он верил не больше самой Дианы.

И все же ее охватило облегчение. Норт переодевается — значит, есть время выпить чашечку чая и проговорить в уме все, что она хочет ему сказать. На облачение хозяина в роскошный наряд, подобающий будущему герцогу, Будлу понадобится не меньше трех часов.

Будл не мог дождаться, когда же снова сможет поразить всех вокруг своим камердинерским искусством — так что, без сомнения, не даст хозяину выйти из спальни, пока Норт не начнет блистать как…

Попросту сказать, как призовой поросенок на выставке.

В Лондоне или у себя в замке, ее бывший жених всегда одевается безупречно. А в некоторых случаях — в этом Диана почти не сомневалась — еще и использует губную помаду. Не бывает у мужчин от природы таких сочных розовых губ!

— Большое вам спасибо за предупреждение, мистер Призм, — поблагодарила Диана, сложив руки на поясе, как делала ее собственная гувернантка.

— Поскольку лорд Роланд не знал, что вы с мистером Годфри проживаете в замке, его это, без сомнения, удивит, — добавил Призм, мастер преуменьшать. — Но хочу заверить вас, что его милость безупречный джентльмен и, несомненно, примет эти новости с подобающим хладнокровием.

В этом Диана не сомневалась! В прежние времена ей порой казалось, что она выходит замуж за журнальную иллюстрацию, изображающую английского аристократа — если вообразить, что картинка из журнала способна кланяться и в совершенстве подражать придворным манерам. Норт — джентльмен до мозга костей: при всей экстравагантности костюмов и париков, чувств у него, кажется, нет вовсе…

На лестнице послышались быстрые шаги. Оба повернули головы; и сердце у Дианы вдруг часто, болезненно заколотилось о ребра.

Никаких трех часов на подготовку.

Никакой чашечки чая.

Призм не относился к тем дворецким, которые были рады становиться свидетелями неприятных сцен.

— Пойду, поговорю с Мейбл, спрошу, почему ее не было на утренней церковной службе, — сообщил он и проследовал в столовую.

Там ему предстояло узнать, что горничная пренебрегает и более насущными своими обязанностями; но Диана об этом сообщать не стала. Дворецкий заглянул в столовую, и вместе с его полным ужаса возгласом: «Мисс Белгрэйв!!!» — в коридор вошел Норт.

Диана не ответила Призму. И не позволила себе отступить, для надежности прислонившись к стене. Просто стояла и во все глаза смотрела на своего бывшего жениха.

Норт изменился. Лицо осунулось, стало жестче, в углах глаз появились усталые морщинки, из-за которых он выглядел старше своих двадцати девяти лет.

Странно, но, кажется, он не злился. Впрочем, на лице с высокими скулами и решительным подбородком вообще трудно было прочесть какие-то эмоции: оно всегда выражало благородную сдержанность, словно Норт позировал для портрета.

Портрета герцога, разумеется.

Норт направился к ней. Тяжелые шаги походных сапог по паркету заставили Диану обратить внимание на его костюм. Будл не успел превратить своего хозяина в будущего герцога; Норт был по-прежнему в дорожной одежде — в забрызганном грязью сюртуке.

Норт остановился прямо перед ней. Сердитым он по-прежнему не выглядел — даже, кажется, слегка улыбался.

— В последний раз, когда мы с вами здесь встречались, — заметил он, — вы сказали, что хотите зайти в дамскую комнату. Долго же вы оттуда не выходили!

— Знаю, мне не следовало покидать замок, не объяснившись с вами лично или, по крайней мере, не оставив письмо… — Эту речь Диана готовила почти два года, но, заговорив, все равно обнаружила, что запинается и теряет слова. — Мне так жаль, Норт! Страшно жаль. Я поступила ужасно, и…

Тут ей пришлось прерваться; из столовой показался Призм с такой физиономией, словно съел целый лимон.

— Лорд Роланд! — с поклоном приветствовал он молодого хозяина. Затем повернулся к Диане: — Где Мейбл?

— На маслобойне, — ответила Диана. — Она скоро вернется, мистер Призм.

— Мистер Призм? — сведя брови, повторил Норт.

Будл должен был ему рассказать, что Диана работает здесь как наемная прислуга; не ждал же он, что она будет обращаться к дворецкому как леди? То, что прилично гостье, для служанки — недопустимая наглость.

— Найду ее и распоряжусь, чтобы она возвращалась к своим обязанностям, — сообщил Призм и, не обращая внимания на Норта, исчез так быстро и бесшумно, как умеют только дворецкие.

Диана повернулась к Норту, не зная, перейти ли к вопросу о Годфри или сперва еще раз извиниться за то, что сбежала от него без объяснений и вызвала скандал.

— Кто такая Мейбл? — спросил Норт.

— Горничная в детской. А я гувернантка, — объяснила Диана. — В сущности, скорее няня, но леди Ноув была так добра, что взяла меня на место гувернантки. А Мейбл влюбилась, поэтому ее постоянно нет на месте. — Поколебавшись, она добавила: — Еще раз приношу извинения за то, каким недостойным образом я разорвала нашу помолвку.

Норт не пожал плечами в ответ, но по лицу было ясно: ни извинения, ни объяснения его не интересуют. Для него все это древняя история. Забыть свой промах не в силах лишь она сама.

— Диана, — спросил он, — что вы делаете у меня дома?

В глазах мелькнул отблеск иронии, но лишь на миг. В целом и во взгляде, и в лице читалась только усталость.

А взгляд, каким смотрел он прежде? Взор, обещавший тайные наслаждения?

Исчез без следа.

Разумеется, исчез. Этого она и хотела.

— Могу добавить, — ровным голосом сказал Норт, — у моего лакея создалось впечатление, что я — отец вашего ребенка.

— На это у нас с вами не нашлось бы времени, — выпалила Диана. — Вы были слишком заняты, читая мне нравоучения об обязанностях герцогини!

И тут же, застонав про себя, добавила эту фразу в список сказанных глупостей, о которых тут же пожалела. Иногда этот список почти не рос. Но бывало… о, бывали времена, когда Диана по пятьдесят раз на дню проклинала свой длинный язык!

На лице Норта отразилось искреннее удивление. Еще бы! Он-то полагал, что имеет дело с кротким созданием, скроенным ее матерью специально под вкусы и нужды аристократа.

— Простите, зря я это сказала, — быстро добавила она. — Похоже, не только герцогиней, но и леди я быть разучилась! Слуги говорят, что думают, куда чаще господ. Так или иначе, это вовсе не оправдывает моего поведения.

— Я стремился облегчить для вас вход в круг высшей знати, — пояснил Норт. Он не поднимал бровь, но сумел передать сарказм голосом, не шевеля, ни единым мускулом. — Если вам было со мной скучно или неловко, прошу за это прощения.

— Вообразите, вы едва не женились на женщине, которой со слугами веселее, чем с господами! — неуверенно улыбнувшись, заметила Диана. — Да вы должны на коленях меня благодарить за то, что я от вас сбежала!

— Насколько помню, я не опускался на колени, когда просил вашей руки, — ответил Норт. — Но, думаю, оба мы согласны, что нам лучше оставаться неженатыми — по крайней мере, друг на друге.

Разумеется, он прав. Странно, почему от его слов больно — или, может быть, не от слов, а от равнодушного взгляда?

Что бы Норт к ней ни чувствовал, этого больше нет.

И чему удивляться? Она повела себя отвратительно. И не заслуживает больше не то что… в общем, никаких добрых чувств она не заслуживает.

Тут до нее дошел смысл одной из его предыдущих фраз, и Диана тихо ахнула:

— И вы не сказали Будлу правду?

— Я джентльмен, Диана. Я рассудил, что о ваших намерениях касательно моего так называемого сына лучше всего спросить вас саму.

Наступившее молчание прервал грохот, донесшийся из столовой: на этот раз звенели уже не ложки и вилки, а разбитый фарфор. Опыт подсказал Диане, что Годфри сумел залезть на стол и теперь скидывает с него тарелки.

Она повернулась и бросилась бежать по коридору. На пути летящей тарелки могла оказаться Арти; а кроме того, экономка уже грозилась, что начнет вычитать стоимость разбитой посуды у Дианы из жалованья.

— Диана! — рявкнул Норт у нее за спиной.

Вбежав в комнату, она обнаружила, что Годфри сидит посреди стола, а Арти рядом, и оба отнимают друг у друга тарелку. Диана снова ощутила укол страха при мысли, что их придется разделить. Арти была для Годфри связью с миром, единственным человеком, который вполне его понимал.

— Ди-Ди! — радостно завопила Арти, оставив тарелку и приветственно замахав руками. — А Гоффи опять все бросает!

Годфри швырнул тарелку в стену в тот самый миг, когда за плечом у Дианы появился Норт.

Диана схватила Годфри со стола, поставила на пол и нагнулась над ним. Трудно было не отвлекаться на Норта, но она уже усвоила: ругать Годфри имеет смысл лишь сразу после того, как он что-то натворил. Стоит немного затянуть — и он любые упреки будет воспринимать как поощрение.

— Милый, — заговорила она, глядя ему в глаза, — нельзя бить тарелки! Это очень, очень нехорошо! Из-за этого миссис Маускин сердится и на тебя, и на меня.

Норт подошел к столу.

— Ты, должно быть, Артемизия? — донеслось до Дианы. — А я твой самый старший брат. Мы с тобой уже встречались, но ты тогда лежала в колыбельке.

— Я Арти! — сообщила малышка.

Диана всмотрелась в лицо Годфри. Мальчик не говорил, но она не сомневалась, что думать он умеет — что он, пожалуй, даже умнее своих сверстников.

— Пожалуйста, пообещай, что больше не будешь скидывать тарелки со стола или швырять в стену! — Распекая племянника, приходилось очень точно указывать, чего именно делать нельзя.

Годфри поднял на нее взгляд чистых голубых глаз — сущий ангел! — крепко обнял тетю и запечатлел на ее щеке слюнявый поцелуй.

Тем временем Арти села на край стола и болтала ногами.

— Хочу вниз! — потребовала она, протянув ручки к Норту.

Человек, которого помнила Диана, щеголь-аристократ в лиловых шелках с серебряным шитьем, ни за что не взял бы на руки неумытого ребенка!

— Сразу видно, что ты тоже из Уайльдов, — пробормотал Норт, однако подхватил Арти и спустил на пол без малейших признаков отвращения.

В этот момент в столовую влетела Мейбл.

— Вовсе незачем было рассказывать Призму, где я… — Увидев Норта, горничная запнулась на полуслове. — Ох, простите, милорд! Я не знала, что вы здесь! — Она склонила голову и торопливо присела в реверансе.

— Вы отвечаете за состояние этой комнаты? — поинтересовался Норт.

Проследив за его взглядом, Диана заметила, что из перевернутого горшка на коврик перед камином капает что-то желтое. Неудивительно, что Призм так разволновался!

— Нет-нет, — быстро ответила она, — за манеры детей отвечает не Мейбл, а я. Так что, если хотите кого-то распечь, можете обращаться ко мне.

— Уведите детей, — приказал он Мейбл. Диана и забыла, с какой уверенностью Норт отдает приказы! В своем мире он повелевал всеми и каждым — разве что кроме отца и мачехи.

Еще одна причина радоваться, что их брак не состоялся, напомнила она себе. Диана всегда страшилась момента, когда жених узнает, что она вовсе не такое кроткое создание, каким притворяется.

— Разумеется, милорд, — пробормотала Мейбл и прибавила таким сладким тоном, какого Арти и Годфри прежде от нее слышать не приходилось: — Пойдемте, мои крошки!

Норт проводил их взглядом, а затем снова повернулся к Диане.

— Моя сестра сосет палец, — сообщил он обвиняющим тоном. — Не поздоровалась со мной как полагается. Едва ли она вообще знает, как полагается здороваться. Вы точно ее гувернантка?

Диана проглотила неуместный смешок. Разумеется, единственное, что в силах вызвать у Норта какое-то подобие эмоций, — нарушение этикета!

— Неужели Будл не сообщил вам все подробности моего положения?

— Мой слуга сказал, что вы живете в замке вместе с моим сыном и что вас можно найти в детской. Мне не пришло в голову, что женщина, которую я собирался сделать герцогиней, теперь трудится здесь за жалованье, — ответил он, а затем добавил сухо: — Я был слишком занят размышлениями о том, каким чудом сделался отцом.

Сердце у Дианы заколотилось до боли в груди. Но хвататься за сердце не стоило — слишком уж откровенный жест.

— В честном труде нет ничего постыдного, — выдавила она. — Уж лучше так, чем тратить жизнь, фланируя по чужим гостиным!

Едва выпалив это, она сообразила, что служба в армии Его Величества — это уж, во всяком случае, не «фланирование по гостиным». Но Норт, как видно, счел ниже своего достоинства замечать подобные шпильки.

— Так вы, в самом деле, здешняя гувернантка? А где мои остальные братья и сестры? — поинтересовался Норт с таким видом, словно его братья и сестры в любой момент могли выпрыгнуть из какого-нибудь темного угла.

— Виола, Бетси и Джоан в Лондоне с ее светлостью — ведь светский сезон сейчас в разгаре. И прежде чем вы что-то скажете, позвольте заметить: я добросовестно выполняю все обязанности гувернантки, когда девочки приезжают на каникулы домой.

— А как насчет мальчиков? Уж не претендуете ли вы на способность преподавать им латынь?

О нет, на такие подвиги Диана определенно не претендовала! Мать ее твердо верила, что знатные господа предпочитают невежественных жен, так что в образовании дочерей избегала любых знаний, по ее мнению, не подобающих леди. Мужчине, говаривала миссис Белгрэйв, куда приятнее самому учить и наставлять наивную женушку во всем, что она должна знать. И, честно говоря, Норт со своими лекциями о жизни в высшем обществе только подтвердил ее правоту.

— Спартакус и Эрик сейчас в Итоне, — сдержавшись, спокойно ответила она, — латынь и все остальное они изучают там.

— Диана, позвольте спросить еще раз: что вы здесь делаете? Вы меня бросили — что ж, ваше право. Но, будь-то из-за моей склонности к нравоучениям или нет, мы с вами определенно не занимались тем, от чего появляются дети!

Диана тяжело сглотнула. Второе необдуманное решение тоже обернулось против нее.

— Вскоре после того, как вы уехали на войну, меня навестила леди Ноув.

Он нахмурился еще сильнее.

— В письмах она об этом не упоминала.

— Она нашла меня в отчаянном положении, — продолжала Диана, сжав руки так, что побелели костяшки пальцев. — Мать вышвырнула нас на улицу, и у меня заканчивались деньги. Леди Ноув предположила, что ребенок у меня от вас, и я, к стыду своему, не стала ее разубеждать. Теперь очень в этом раскаиваюсь.

Она вгляделась в его лицо. Признаков гнева по-прежнему не было; пожалуй, не было и готовности простить. Впрочем, молить о прощении Диана не собиралась. То, что это бесполезно, она усвоила еще в детстве от матери.

— Я не живу у вашей семьи на содержании, — продолжала она с ноткой гордости в голосе. Диана и вправду гордилась тем, что честно зарабатывает себе на хлеб — пожалуй, единственное, чем она могла гордиться. — В замке требовалась няня, и я заняла это место. Ваша тетушка предложила нанять меня как гувернантку.

— Почему?

— Гувернантки относятся к высшей прислуге, — объяснила Диана. — Леди Ноув решила, что так всем прочим будет легче со мной свыкнуться; ведь гувернантками нередко становятся дамы из общества. Кроме того, это очень щедро с ее стороны, поскольку гувернанткам обыкновенно больше платят.

Наступило недолгое молчание. Затем Норт сказал:

— Должно быть, многие заключили, что я сделал своей невесте ребенка, а потом бросил ее без гроша!

— Боюсь, так и есть, но ни мне, ни леди Ноув это тогда не пришло в голову, — сокрушалась Диана. Руки у нее заметно дрожали; пришлось сцепить пальцы. — Много раз с тех пор я сожалела об этом необдуманном решении. Я могла бы уйти и найти себе другое место, но Арти… — Ее голос дрогнул. — Я полюбила вашу сестру. И не хотела ее покидать.

Только теперь, по прошествии времени, она понимала всю неразумность и эгоизм своего поступка!

— Клянусь, у меня не было никакого дурного умысла, — закончила она с тяжелым вздохом.

— Это понятно.

Когда они были помолвлены, Диана его недооценивала. Норт в самом деле джентльмен до мозга костей — человек, живущий по строгому нравственному кодексу; и это означает, среди прочего, что он старается не поступать неразумно. Любое свое решение он сперва взвешивает на весах совести и долга. А она, не раздумывая, бросилась в омут — и навредила не только себе, но и многим другим.

— Мне так жаль! — повторила она.

— Да, вы уже говорили.

— Я чувствую себя осужденной узницей, которой остается лишь выражать раскаяние.

— А кем являюсь я в этой картине, судьей или палачом? И что ждет вас — вам отрубят голову, как одной из жен Генриха VIII, или отправят на виселицу, словно простую воровку?

— Норт, я поступила с вами ужасно. Недопустимо. И вы имеете полное право стать моим палачом.

Раздеваясь, Норт не переставал думать о том, что Диана здесь.

В первые месяцы после отъезда, все еще тяжело переживая ее уход, он не раз воображал, как встретит того ублюдка, что сделал ей ребенка, и спустит с лестницы. Война безжалостно сдирает с мужчины маску джентльмена — и скоро Норт перешел к фантазиям о том, как прикончит мерзавца голыми руками.

Но этот человек умер, а Диану выгнала из дома собственная мать: два обстоятельства, которых он никак не мог вообразить. Слава богу, ее нашла тетушка Ноув!

Мысль, что Диана одинока и нуждается, все еще не давала ему покоя, когда он шагнул в ванну, сел и взял в руки мыло, источавшее сильный цветочно-ананасовый аромат.

— Я предпочитаю мыло без запаха, — сообщил он Будлу.

Камердинер уставился на него, открыв рот.

— Милорд, но оно сварено специально для вас! Я четыре часа провел в парфюмерной лавке, выбирая аромат…

— Вы потратили это время, а не я, — напомнил ему Норт.

— Когда его светлость сообщил, что вы возвращаетесь в Англию, я не то, что часы — дни потратил на то, чтобы обновить всю вашу парфюмерию и косметику! — Будл махнул костлявой рукой в сторону туалетного столика, уставленного бутылочками, флакончиками и шкатулочками. — Мне дали гарантию, что аромат, созданный для вас, в течение десяти лет не продадут никому другому…

— Обычное мыло без запаха, — повторил Норт.

Он отбросил влажный мыльный брусок, но Будл ухитрился его поймать, поднес мыло к носу и глубоко вдохнул.

— Изумительно! Великолепно! Все согласились, что маркиз Солтерсли будет пахнуть лучше, чем…

— Если помните, Будл, этот титул я не использую, — довольно резко прервал его Норт. Маркизом был его брат Гораций; Норт вынужден был унаследовать от него герцогство, но больше ничего отнимать у брата не собирался. — А теперь, пожалуйста, принесите другое мыло.

Будл вылетел в коридор, что-то бормоча себе под нос.

Откинувшись в ванне, Норт сказал себе, что пора признать очевидное: он все еще желает Диану. Быть может, даже сильнее, чем во времена их помолвки. Если бы сейчас он начал целовать ее, как в тот последний вечер, — пожалуй, не смог бы остановиться.

Неприятное открытие. Не говоря уже о том, как нелепо воображать, что она выглядела как никогда привлекательно в унылом платье служанки и поношенном муслиновом чепце.

Скорее всего, это обычная реакция на привлекательную женщину. Она доказывает только то, что он жив, здоров, что он по-прежнему мужчина — и ничего более.

Вернулся Будл с мылом, пахнущим медом. Ладно, сойдет. Норт принялся отскребать с себя грязь дороги из Лондона в Чешир — пятидневного пути, преодоленного за три дня.

Будла он нанял, чтобы завоевать Диану. До знакомства с Будлом Норт ничего не понимал в пудре, мушках и париках. Но искусные руки камердинера преобразили его в модного щеголя, идеального спутника мисс Белгрэйв во всех отношениях — разве что кроме косметики. Раскрашивать себе лицо Норт отказался наотрез. Однако носил роскошные французские наряды, танцевал бесконечные менуэты, даже отказался от бильярда в пользу ее любимого развлечения — стрельбы из лука, хоть лук и стрелы не вызывали у него ни малейших добрых чувств.

Будл взял с туалетного столика прозрачный флакон.

— Здесь заключен ваш личный аромат! — торжественно объявил он, вытащил пробку и сделал глубокий вдох. — Флакон из горного хрусталя, отделка сусального золота. В комплекте с ним чехол с открытой горловиной, который позволяет на ходу — например, перед тем, как войти на бал, или если вы окажетесь где-нибудь в толпе дурнопахнущих…

— Не надо, — коротко ответил Норт.

— Не надо? — Голос Будла повысился на целую октаву. — Но почему?! Я так готовился к вашему прибытию! Даже заказал пиджак с узкими манжетами, как сейчас носят! — Он, прищурившись, взглянул на Норта. — Надеюсь, плечи у вас не так широки, как кажется, иначе пиджак придется перешивать. Мистер Хоукс, разумеется, кроил его по вашим прежним меркам.

— Никаких духов, — решительно сказал Норт. И, взглянув на постель, добавил: — И еще, Будл, никаких желтых камзолов, особенно с таким обилием вышивки.

— Желтых? Но какой же это желтый?! Он шафрановый!

Норт молча, помотал головой.

На лице у камердинера отразилось настоящее отчаяние.

— Это все из-за той женщины, верно?

— Из-за кого?

— Та женщина опозорила вас, унизила, и теперь вы сомневаетесь, стоит ли возвращаться в высший свет. Сочувствую вам, милорд. Я и сам стыдился показаться на Бонд-стрит, но преодолел эту слабость. И на всех, кто задавал о вас неделикатные вопросы, я смотрел вот так!

Камердинер гордо задрал нос. Норт перестал намыливаться и с иронией смотрел, как Будл потрясает сжатым кулаком в воздухе.

— Поверьте, милорд, скрываться в Чешире — не выход! О нет! Мы должны заказать совершенно новый гардероб и бывать везде, встречаться со всеми! Только не прятаться! Смелость и еще раз смелость!

Черт возьми, этого бы храбреца — да на пару недель в его полк!

— У меня нет ни малейших сомнений по поводу возвращения в высший свет, — отрезал Норт.

Имея в виду, что возвращаться туда не собирается. Военная служба научила его, по крайней мере, одному — ценить время.

Но Будл, кажется, этого не услышал.

— Сейчас, даже трудно вспомнить, почему тогда мисс Белгрэйв показалась подходящей для вас партией — с ее-то неприглядным происхождением!

Должно быть, это он про деда-бакалейщика.

— Но кровь всегда скажется, — продолжал Будл, назидательно качая головой. — Подтверждения этому мы видим снова и снова. Случись мисс Белгрэйв выступать на сцене, как актриса она могла бы прославиться!

А это, как видно, завуалированный намек, что Диана будто бы мечтала стать герцогиней и ради этого во время помолвки изображала скромницу. Норт понимал, что это не так. Ни его титул, ни он сам Диане были ни к чему.

— Я не виню вас, милорд, за то, что вы поддались ее чарам. И понимаю, как вам теперь горько. Но кто бы мог вообразить последствия… Ох уж эти последствия!

Так, а сейчас он о чем?!

— Откровенно говоря, не будь я вернейшим из слуг, едва ли стал бы дожидаться вашего возвращения, — продолжал Будл, повернувшись к кровати и похлопав по шафрановому камзолу. Он так поджал губы, что они сделались, похожи на розовый бутон. — Скандал все разрастался, вы не возвращались, и мне поневоле пришлось задуматься о том, что станет с моей репутацией, заработанной на преображении вас в модного джентльмена. Ваш батюшка, увы, не предлагает для моего творческого гения никаких интересных задач. Не раз я задумывался о том, чтобы не возвращаться к вам на службу; но чего стоит слуга, в котором нет верности?

Вопрос, как видно, риторический.

— Насколько я понимаю, вы озабочены тем, что мисс Белгрэйв вернулась в замок вместе с сыном, — предположил Норт.

— Если бы я отказался вернуться к вам на службу, для всей Англии — да что там, для всего света, ибо мое имя известно и при французском дворе! — это стало бы подтверждением, что грязные сплетни правдивы. И бросило бы тень на весь род Уайльдов.

Норт осознал, что сидит с открытым ртом, и поспешно его закрыл.

Будл развернулся к нему и ударил себя кулаком в грудь.

— Если бы я — я, один из самых прославленных английских камердинеров — вас покинул, в глазах всего мира это подтвердило бы слухи о том, что вы овладели мисс Белгрэйв насильно!

Норт уронил мыло и сел так резко, что из ванны выплеснулась вода.

— Какого черта?! Что вы сейчас сказали?

— Я думал, вас уже известили. Некоторые утверждают во всеуслышание, что вы якобы силой сорвали со своей невесты покров невинности! — Будл негодующе фыркнул. — Я, разумеется, всегда это отрицал и буду отрицать до самого смертного часа. Я верен своим господам и не раскрываю их секретов.

В первый раз с тех пор, как он услышал о скандале, Норт почувствовал, как закипает в нем гнев.

— Вы сын герцога Линдоу, — пояснил Будл. — Допускаю, что вами могла бы овладеть неистовая страсть — но уж точно не к такой, как она!

— Ни при каких обстоятельствах, — отчеканил Норт, — мною не может овладеть неистовая страсть, если дама моих чувств не разделяет!

— Разумеется, так я всем и отвечал! И прибавлял к этому, что будущему герцогу нет нужды навязывать свое внимание дамам, тем более женщине столь низкородной и столь сомнительного…

Норт встал на ноги и, не дожидаясь Будла, сам потянулся за полотенцем. Камердинер продолжал что-то болтать о своей драгоценной репутации.

Его репутации?!

Можно подумать, это Будла обвиняют в изнасиловании! Черт возьми… в голове не укладывается. И кто мог поверить в такую чушь?

— Больше всего вреда причинили гравюры, — рассказывал тем временем Будл. — Торговцы прессой — как жуки, под каждым камнем прячутся. Не успевает его светлость добиться в суде конфискации одной гравюры, как повсюду начинают продавать следующие.

С гравюрами уже сталкивался его брат Аларик, более известный как лорд Уайльд, путешественник и писатель. На дешевых офортах он то сражался с гигантским осьминогом, то побеждал пиратов; в действительности, разумеется, ничего подобного не случалось.

— Подозреваю, меня изображают совсем не в таком героическом виде, как лорда Уайльда, — сухо заметил Норт.

Будл только фыркнул.

— И что там, на этих гравюрах?

Строго говоря, волноваться об этом не следовало. Даже если Норта никогда больше не пригласят на бал или прием, где собирается высшее общество, — что с того? И потом, ему, будущему герцогу, приглашения обеспечены в любом случае.

Внутренний голос устало подсказывал: случись даже Норту в самом деле кого-нибудь изнасиловать или совершить еще какую-то однозначную мерзость — вокруг найдется полно людей, которые его простят. Постараются забыть. Сделают вид, что ничего не было.

— На одной гравюре вы вылезаете из сундука в спальне леди, по-видимому, мисс Белгрэйв. Кажется, сцена взята из какой-то шекспировской пьесы[2].

— Из сундука? — нахмурился Норт. — Я не помещусь в сундук!

— А кого это интересует? И оскорбительная подпись: «Лорд Роланд соблазняет невинность, или Растление добродетели». Судя по тому, что я слышал, эта гравюра обрела необычайную популярность и разошлась по всей стране.

Норт проглотил ругательство, вертевшееся на кончике языка. Что толку бороться с людьми, обожающими сплетничать о жизни Уайльдов? Бесполезно — в этом убедился еще отец, когда тщетно пытался уничтожить гравюры, красочно живописующие гибель Горация в болоте.

Кто, черт возьми, готов покупать подобные картинки? С человеком, тонущим в болоте, или с женщиной, которую вот-вот «растлят»?

Норт бросил полотенце в изголовье кровати и потянулся за рубашкой. Она была безукоризненно отглажена и накрахмалена: Будл не зря восхвалял себя как одного из лучших английских камердинеров.

Однако кружева на манжетах доходили Норту до ногтей.

— Нет, — отрезал он, бросив рубашку обратно на кровать. — Никаких кружев. Отпорите манжеты или принесите другую рубашку.

— В самом деле, кружева могли бы быть и получше, — с усмешкой заметил Будл. — Они изготовлены на фабрике вашего друга мистера Стерлинга. Я рассудил, что вы захотите надеть его изделие, поскольку его репутации пойдет на пользу, если люди увидят, что его кружева носит сам маркиз… лорд Роланд.

— Никаких кружев! Ни от Парта, ни откуда-то еще, — ответил Норт и взял в руки шафрановые бриджи. Цвет ему не слишком нравился, но он понимал: если наденет к ужину брюки для верховой езды, Будла, пожалуй, на месте хватит удар.

Норт не без труда натянул облегающие бриджи, сумел застегнуть ширинку — и, посмотрев вниз, сказал себе, что штаны не так уж плохи. Пожалуй, он не против показаться в таком виде перед Дианой.

Желтый шелк туго обтягивал пах, так что все, чем наградила Норта природа, оказалось на виду. Втайне он надеялся, что Диана сравнит его со своим неизвестным любовником, и сравнение выйдет в его пользу.

— Бедра у вас просто чудовищные! — простонал Будл; он смотрел немного ниже. — Огромные, словно две тыквы. Мускулистые икры — это прекрасно, но бедра не должны так выглядеть.

Несколько недель Норт и его люди укрепляли форт Стони-Пойнт бревнами — рубили их и таскали на себе. Работа была бессмысленная, и Норт это понимал, но командир ничего не желал слушать — а кроме того, лучше было чем-то занять руки, чем сидеть и ждать разгрома.

Американцы взяли Стони-Пойнт за каких-то пятнадцать минут — но не потому, что не хватало бревен! Не хватило людей, дальновидности и ума.

Норт побывал во многих битвах, но этот проигранный бой не давал ему покоя, снова и снова напоминая о себе в тихие ночные часы.

Впрочем, Норту повезло больше, чем многим другим. Он выжил.

Будл присел и потянулся застегнуть бриджи под коленями, но Норт торопливо отступил.

— Не надо, я сам.

Увы, едва он нагнулся, как громкий треск возвестил, что шафрановые бриджи разошлись по шву.

Надо отдать должное Будлу: он не завопил, даже не выругался. Только испустил душераздирающий вздох, затем молча встал, открыл гардероб и извлек оттуда пару лосин, в которых Норт обычно ходил на охоту. Простые замшевые штаны, уже изрядно поношенные, растянутые в нужных местах — им не грозило лопнуть на своем хозяине.

— Если меня увидят в кружевах Парта, это скорее повредит его репутации, — заметил Норт, натягивая замшевые лосины. — К чему людям знать, что изделия его фабрики носят сомнительные личности вроде меня?

Штаны оказались немного теснее, чем он привык, но сидели удобно — и, что еще важнее, не были, ни шафрановыми, ни шелковыми.

— Так что, мне оборвать кружева с манжет? — спросил Норт, кивнув на рубашку.

— Ни за что! — Камердинер прижал рубашку к груди, словно мать-медведица, защищающая своего медвежонка. — Не трогайте! Манжеты съемные, я завтра же все отпорю. А пока можете надеть это, — добавил он, с кислой миной протягивая самую простую рубаху, которую Норт обычно надевал под армейский мундир. — Что ж, в замке все равно смотреть на вас некому.

Норт принял рубашку, смерив лакея ледяным взглядом. Пусть леди Ноув не ездит в Лондон и не участвует в светских мероприятиях, но ему определенно важно ее мнение! И Диана… Да, мнение Дианы тоже.

— Шафрановый камзол на вас не сойдется, — с отчаянием умирающего короля Лира в голосе и на лице сообщил Будл. — Непременно треснет по швам.

— Тут вы правы.

— Если позволите, милорд, возможно, в гардеробной его светлости найдется что-нибудь…

— Хорошая мысль, — согласился Норт, сел в кресло и раскрыл книгу.

В молодости он не был книгочеем, но, покинув Англию, начал читать много и увлеченно. Лучше проводить время за книгами, чем играть в карты (этого он терпеть не мог) или ругаться с начальством (что еще хуже карт). Томительное морское путешествие он перенес лишь благодаря нескольким потрепанным томикам Плавта и Теренция, римских драматургов. И по ночам, когда не мог уснуть, зажигал свечу и читал допоздна.

Высадившись в Лондоне и услышав от власть имущих, что никто, даже американец, сражающийся за независимость, не превзойдет мужеством британского солдата, он вышел из министерства, завернул в книжную лавку и тем же вечером выехал в Чешир.

Купленная им книга рассказывала о том, как устроен ад; для того, в чьей памяти свежа война, тема вполне подходящая. Если верить Данте Алигьери, ад делится на девять кругов, и в каждом круге терпят подобающее наказание виновные в том или ином грехе.

Логично, понятно, удобно. Пожалуй, для самодовольных ослов во главе армии Норт выделил бы отдельный круг: заставил бы их вечно бесцельно скитаться по полям сражений, в едком дыму и грохоте канонады, среди стонов, воплей и изувеченных тел.

Он размышлял о том, как должно выглядеть адское наказание для шпионов и разведчиков, когда в комнату снова вошел Будл, неся перекинутый через руку черный камзол.

Затем камердинер прошелся по комнате, извлекая из двух огромных шкафов все новые и новые предметы одежды, в основном относящиеся ко временам ухаживаний Норта за Дианой. На кровати выросла огромная гора тряпок — и на каждую Норт молча, качал головой.

Нет, он не собирается в ближайшее время возвращаться ко двору, так что камзол, сплошь расшитый серебряной нитью, с рубиновыми пуговицами ему не пригодится.

— Возможно, здесь вы правы, — неожиданно согласился Будл. — Сплошное шитье уже не в моде. В нынешнем сезоне вышивка осталась только на полах, на карманах и вокруг пуговичных петель.

Нет, лимонный шелк он больше носить не станет. Как и лазурный атлас с лиловой каймой. Никаких узорчатых чулок, никаких чулок в полоску. О туфлях с красными каблуками и говорить нечего.

— Высокие каблуки в самом деле теперь не носят, — уступил Будл, откладывая туфли к прочим отверженным предметам гардероба. — И даже не буду спрашивать об этом роскошном парике! — простонал он, поднимая на вытянутых руках сооружение, о котором брат Норта Аларик отзывался так: «Не пойму, это петушиный гребень или попугайский хохолок?»

Норт был неумолим.

— Я принял решение, — объявил Будл, когда куча тряпья выросла ему по плечи. — Не могу служить человеку, способному выйти к ужину в замшевых лосинах — не говоря уж о вашей ненависти к кружевным манжетам! Простите, милорд, но, думаю, обоим нам станет легче, если я вас покину.

Норт отложил книгу.

— Очень жаль это слышать, Будл. Если вы предпочитаете служить герцогу, я найму вместо вас нового лакея моего отца.

— Нет, — трагическим тоном ответил Будл. — Мне нужно место, где я смогу проявлять и оттачивать свой талант, доводя его до совершенства. Служить его светлости было нелегко, но я утешал себя мыслью о вашем возвращении и наших с вами новых триумфах. Но теперь… Что ж, поищу джентльмена, способного оценить мои дарования.

Норт встал и похлопал его по спине.

— Будл, я вам чрезвычайно обязан. Вы из меня, можно сказать, другого человека сделали! С радостью дам вам рекомендацию.

— В мои руки попал человек, едва умеющий надеть парик, и я сотворил из него придворного, способного стать украшением двора самой Марии-Антуанетты! — торжественно подтвердил Будл.

— Без вашей помощи я никогда не привлек бы взора мисс Белгрэйв.

Это было не совсем верно. Настоящей приманкой для незамужних дам служили будущий титул и состояние Норта; именно из-за них юные девы принимались хлопать ресницами и хихикать, едва он входил в гостиную.

Норту нравилось, что Диана с ним не заигрывает; однако он и не подозревал, что она счастливее не в гостиной, а в детской, не в парике, а в муслиновом чепце. Она оказалась такой же притворщицей, как и он, со всеми своими париками и лентами!

Притворщиком? Да нет, он был просто глупцом.

— Трудно поверить, что эту женщину считали образцом хорошего тона! — покачав головой, заметил Будл. — Леди Артемизия никогда не одета как подобает дочери герцога; ни разу я не видел ее в по-настоящему элегантном платье. Я даже приносил в детскую гравюры с изображениями французских детских костюмчиков — но все напрасно. Мисс Белгрэйв предпочитает одевать детей как нищих!

На это Норту сказать было нечего. Откровенно говоря, он совершенно не обратил внимания, во что одеты дети.

— Я приглашу из Лондона портного, чтобы пошить вам новый гардероб в избранном вами стиле, если только вы не предпочитаете найти кого-нибудь в деревне, — предложил Будл, а затем добавил со щепоткой яда: — Говорят, жена пекаря неплохо управляется с иглой.

— Буду благодарен за портного, — ответил Норт, сел и снова развернул книгу.

Второй круг в аду Данте населяли влюбленные. Разговор с Паоло и Франческой Данте вел на старинном итальянском языке, и понять его было нелегко, но у Норта сложилось впечатление, что речь идет о воющем ветре. То ли ураган ревет им в уши, то ли подхватил их и несет по миру.

Пожалуй, Данте кое-что понимал в любви. Норт мог сколько угодно отрицать свою любовь к Диане, но в глубине души понимал: то, что он пережил, было либо приступом безумия, либо влюбленностью, обрушившейся на него, как яростная летняя гроза.

Да, так и было: мощный неудержимый вихрь подхватил его — и внес в ряды светских щеголей. Трудно поверить, но ради того, чтобы очаровать Диану, он надел громоздкий парик и туфли на каблуках. Да что там: мушки на лицо наклеивал!

В этот миг Будл, привлекая его внимание, потряс в воздухе целой охапкой шейных платков в кружевах и оборках.

— А обычных галстуков совсем нет?

— Слово «обычный» в моем словаре отсутствует, — задрав нос, сообщил Будл. — Остается лишь надеяться, что вы найдете мне достойную замену. Но, во имя всего святого, умоляю вас не рассматривать кандидатуру Казинса, второго лакея. Представьте, этот человек имел наглость сказать, что хотел бы меня заменить!

Норт что-то пробурчал в ответ. Сейчас он думал лишь о том, что совсем скоро сядет за стол с Дианой.

Возможно, в последний раз.

Ей придется уехать вместе с мальчиком. Тетя права. Нужно сесть и спокойно, цивилизованно обсудить ее будущее.

И больше никаких извинений!

— А я ему ответил, — пыхтя от негодования, продолжал Будл, — я ответил, что слуга джентльмена прежде всего сам должен быть безупречным джентльменом!

«Вот Казинса и найму», — сказал себе Норт.

— О, господи, что вы здесь делаете?

Услышав голос Дианы, он вздрогнул. Норт вышел из кладовой на залитую лунным светом кухню, а она стояла здесь в дверях, с подносом в руках. При виде ее он ощутил такое острое желание, что от души порадовался своей рубашке навыпуск, надежно прикрывающей ширинку.

— Брожу по замку, вспоминаю, где тут что, — ответил он. — А вы, почему несете поднос сами, а не отправили с ним лакея?

Она взглянула на поднос так, словно о нем забыла.

— Прибираюсь в учебной комнате.

— В такой час?

— Это моя обязанность.

На ней был теплый фланелевый халат, туго перепоясанный на талии. Медные волосы заплетены в лежащую на плече косу.

— Но время уже за полночь, — заметил он.

— Откровенно говоря, я забыла привести учебную комнату в порядок и вспомнила об этом уже, когда легла в постель. Пришлось вставать. — Уголки ее губ немного приподнялись. — Совсем из головы вылетело — думала только о том, что я должна была сказать вам перед ужином.

Норт слушал, и где-то глубоко внутри у него эхом отдавалось одно лишь слово: «Моя. Моя. Моя!»

Что за глупость! Ведь эта дама прямо и недвусмысленно его отвергла.

Он прислонился к потертому деревянному столу, занимавшему почти всю длину кухни, и скрестил ноги.

— А кстати, что вы собирались сказать? — поинтересовался он самым любезным тоном. Так, словно все, что происходит между ними, ему глубоко безразлично.

— Что была совершенно убита смертью Розы… поэтому сбежала, даже не оставив вам записки.

В ее голосе звучала печаль, и Норту это совсем не понравилось. Он пожал плечами.

— В следующий раз, когда соберетесь от кого-нибудь сбежать, просто учтите, что при этом принято объяснять свои мотивы на письме.

— Принято? — Ее лицо просветлело в улыбке. — Что ж, отнесем этот промах на счет моей необразованности. — Она поставила поднос на стол. — Я еще многого не умею: давать сдачу, купать детей, бросать мужчин…

Норт выпрямился; от ее улыбки его естество затвердело еще сильнее, и бриджи начали резать в паху.

— Не умеете давать сдачу? Серьезно?

Кажется, она порозовела; впрочем, в лунном свете трудно было разглядеть.

— Зато умею создавать композиции из засушенных цветов и играть на арфе. Матушка твердо верила, что любые практические задачи — для слуг, а благовоспитанным леди о них ничего и знать не надо.

— А бросать мужчин — тоже слишком приземленное искусство, чтобы ему учиться? — поинтересовался он, с каким-то болезненным наслаждением вглядываясь в ее личико сердечком и ямочку на нижней губе.

— Хотела бы я, чтобы кто-нибудь научил меня правильно сбегать из дома, — заметила она, невесело улыбнувшись. — Какой же я была дурой! Взяла с собой одну только шляпную коробку.

— И что было в этой коробке?

— Чистая сорочка, немного денег и пара перчаток. Даже не знаю, зачем я взяла с собой перчатки. Я тогда плохо соображала.

— А денег сколько было?

— Чуть больше фунта. — Она поморщилась, и Норт вздрогнул от острого желания ее защитить. — Большую часть своих карманных денег я потратила на подарки кузине Лавинии и вашей невестке Уилле Ффинч.

— Бежали из замка всего с каким-то фунтом на руках? — Ему становилось все более не по себе.

— Я вела себя как полная дура, — повторила она. — По счастью, на мне были серьги с изумрудами. Одну я отдала хозяину гостиницы в Мобберли, и он купил мне билет на дилижанс до Лондона.

— Еще бы! — прорычал Норт. В груди у него закипал гнев. — Могу поспорить, ваша серьга стоила намного дороже билета до Лондона! А приехав в Лондон, куда вы пошли? Я отправился прямиком в дом вашей матушки. Там вас не было, и я имел сомнительное удовольствие первым сообщить миссис Белгрэйв о вашем бегстве.

— Знаю! Представляю, какой это был ужас. Мне очень…

Он жестом остановил ее излияния.

— Я пошла прямиком в приют для подкидышей искать Годфри, — объяснила Диана. И, тряхнув головой, пояснила: — Матушка отослала его туда вместе с небольшой суммой, чтобы, когда подрастет, его обучили ремеслу.

— Пошли в приют для подкидышей? — повторил Норт, не веря своим ушам. Неудивительно, что он не мог ее найти! С одной шляпной коробкой она отправилась в один из самых жутких районов Лондона!

— Сперва в Крайстс-Хоспитал, но оказалось, что туда принимают только законнорожденных младенцев. На поиски ушло два дня, но, в конце концов, я выяснила, что Годфри в приюте для подкидышей в Блумсбери-Филдс.

Час от часу не легче.

К горлу у Норта подступила тошнота. И стала невыносимой, когда Диана рассказала, как отдала вторую серьгу, чтобы выкупить из приюта своего племянника. Как вернулась с ним домой — и застала свою матушку в истерике после визита Норта.

— Я как будто оказалась в дурной мелодраме. — Она попыталась улыбнуться, но не смогла.

Норт не знал, что сказать. Да что слова — он и дышал-то сейчас с трудом. По какой-то злой иронии судьбы именно эта женщина, которой не нужно ни его состояние, ни титул, вызвала в нем глубинное, нутряное желание ее защищать.

Но он ее не защитил.

— С самой смерти сестры я… наверное, просто не могла мыслить здраво, — рассказывала Диана, крепко сцепив руки. — Хотя и до того часто сперва делала, а потом думала. Но мой побег в Лондон — это, конечно, даже на общем безумном фоне выдающийся пример идиотизма!

Двумя широкими шагами он подошел к ней вплотную, положил руки ей на плечи и привлек к себе.

— Вы делали все, что могли, чтобы спасти племянника, — сказал он хрипло. — Никакого идиотизма в этом не было. — Она подняла на него огромные, широко раскрытые глаза. Мокрые ресницы блестели в лунном свете. — Куда же вы пошли, когда мать выставила вас за дверь?

— Села в почтовую карету и доехала до дома своей старой няни. Но оказалось, что ее уже нет в живых.

Норт проглотил рвущееся из груди проклятие.

— Не могу поверить, что ваша мать вышвырнула из дома без гроша и вас, и своего единственного внука!

— Она дала мне пять фунтов, — уточнила Диана. — Но злилась страшно. Из-за изумрудов, из-за Годфри и из-за смерти моей сестры — хоть в этом никогда бы не призналась. Пока вы за мной ухаживали, матушка была на верху блаженства. Пожалуй, уже готова была признать, что и я чего-то стою. А я так ужасно ее подвела.

О душевных качествах миссис Белгрэйв Норт мог бы сказать многое, но смысла в этом не видел.

— Что ж, теперь моя очередь просить прощения, — сказал он, выпуская Диану из объятий — ибо понимал, что, если не отпустит ее немедленно, в следующую же секунду поцелует.

— За что?

— За то, что увивался за вами, а вас-то и не замечал. Вел себя так, что вы не решились рассказать мне о смерти сестры. Поучал, как быть герцогиней… Ради бога, Диана, почему вы просто не велели мне заткнуться?

— Вы так наслаждались собой, что жаль было вас прерывать, — ответила она с легкой, дразнящей улыбкой, какой он никогда не видел у нее на устах во время помолвки.

Потому что был слишком занят собой.

— Так старался сделать из вас герцогиню, что даже не заметил, что у вас горе, — заключил он вдруг охрипшим голосом.

— Из меня вышла бы никуда не годная герцогиня! — с полной убежденностью ответила Диана. Наклонившись к нему, коснулась его руки. — Вы здоровы, Норт? Я думала, вы давно легли. И вид у вас страшно усталый.

— Оказывается, нелегко возвращаться с войны, — ответил он, удивив самого себя этой откровенностью. — В замке так тихо!

— А, по-моему, шумно, — наморщив нос, ответила она. — Я думала, в каменном доме не должно быть никаких звуков, но здесь страшно скрипят полы.

— И привидения любят пошуметь, — подхватил он, завороженный ее игривым тоном, которого во время их помолвки тоже ни разу не слышал.

Диана широко распахнула глаза.

— Привидения?

— Неужели вам никто не рассказывал о наших фамильных призраках?

— А они здесь есть?! — И она оглянулась вокруг, словно ожидая, что привидение вынырнет из-за буфета.

— Говорят, в коридорах иногда видят священника, несущего под мышкой собственную голову. Правда, не припомню, чтобы он забредал на кухню, — ответил Норт, а затем добавил: — Мы с братьями придумывали и других призраков. Жаль только, нет никаких свидетельств их существования.

— Что ж, этому можно только порадоваться, — чопорно заключила Диана и повернулась, чтобы уйти.

Джентльмен непременно сопроводил бы ее по темным коридорам в детскую. Но халат на ней легко распахивался, а ночная сорочка была из тонкого, почти прозрачного хлопка.

И грудь у Дианы невероятная — такая грудь, от одного взгляда на которую все внутри у мужчины напрягается и беззвучно стонет… Нет, лучше уж он отпустит ее подобру-поздорову, а сам останется здесь.

Помедлив мгновение, Диана исчезла за дверью.

А там, где она только что была, осталась пустота — призрак герцогини, которой у Норта никогда не будет.

Несколько месяцев назад Норт надеялся, что за время долгого путешествия в Англию к нему вернется спокойный, ничем не омрачаемый сон. И даже если нет — по возвращении в спальню своего детства в замке Линдоу он, разумеется, будет спать как младенец.

Ага, как же!

Способность спать спокойно он потерял в той же битве, что и большую часть своего полка. И сколько ни твердил он себе, что дал присягу и поклялся выполнять любые, даже самые идиотские приказы, — это не помогало.

Купив офицерский патент, Норт принял под свое командование двести с лишним человек. А принеся присягу, дал согласие рисковать их жизнями.

Следуя своей присяге, он слишком многих из них привел к гибели… Норт заставил себя выбросить эту мысль из головы и сосредоточился на другой причине своей бессонницы: Диане.

В ее истории много пробелов. Сестра Дианы родила вне брака, а затем скончалась незадолго до празднования помолвки. Что ж, можно понять, почему Диана сочла заботу о Годфри несовместимой с жизнью светской дамы.

Разумеется, она ошибалась. Норт позаботился бы о том, чтобы Годфри попал в добрую, любящую семью. А если бы Диана не захотела с ним расстаться — ничего страшного: ему известно несколько благородных дам, которые вырастили бастардов, собственных или своих мужей.

Во время помолвки он был отчаянно влюблен в свою невесту, буквально валялся у ее ног. Стоило ей рассказать о приюте для подкидышей — он бы без колебаний сам отправился туда и привез Годфри в замок лишь ради того, чтобы она ему улыбнулась. Несомненно, это поняла бы любая женщина, сознающая, какую власть имеет над мужчинами прекрасный пол!

Но Диана не понимала. Она была наивна как дитя — и столь же порывиста.

В голове Норта смешались все мысли, и его подташнивало — от бессонницы, от усталости, да пожалуй, что и от голода. За ужином подали три перемены блюд, но он и одну доесть не смог.

Нет, надо как-то стать прежним Нортом — беззаботным здоровяком, легко съедавшим за обедом и по четыре-пять блюд! Тем человеком, что стол без восьми-десяти тарелок на каждую перемену счел бы личным оскорблением.

Точнее, нет, не личным, поправил он себя. Никогда об этом не задумывался, пока Диана не подняла эту тему, — но это правда: он оскорбился бы за свой титул. Сам по себе Норт не отличался ни высокомерием, ни обидчивостью, но свой титул считал нужным защищать. Это выходило как-то само. Как будто в глубине души он вечно ждал, что кто-нибудь укажет на него пальцем и воскликнет: «Да какой же из тебя герцог? Вот Гораций…»

И сколько горькой иронии в том, что Диана не рассказывала ему про своего незаконнорожденного племянника по той же самой причине — чтобы защитить его титул!

А самое позорное, то, что жгло его изнутри, к чему он возвращался снова и снова, было вот что: тогда, в коттедже, он ведь ясно видел, что Диана в бедственном положении. И все равно ускакал прочь, в безумной ярости от того, что, как он думал, она предпочла ему — герцогу! — какого-нибудь лакея.

Но никакого лакея не было, как и никакого оскорбления его голубой крови. Он мог бы войти в дом, расспросить ее, все выяснить, мог бы, черт возьми, о ней позаботиться… если бы фамильная гордость не застила глаза и не ожесточила сердце.

Чтобы узнать, что у Дианы не было любовника, узнать, почему с ней Годфри и чей он сын, достаточно было спросить. Но он не спросил.

И теперь понимал, что выхода у него нет.

Диана — не проблема его отца. Она — его проблема. Кто позаботится об Арти, решать Офелии; кто позаботится о Диане, решать только ему.

Но ведь ей это не нужно! Она ясно дала понять, что не хочет, чтобы он о ней заботился!

Но что значит «не нужно»? Она же в отчаянном положении!

Ум его метался, словно крыса в крысоловке, не в силах прийти ни к какому решению. Что, если отправить Диану в их родовой замок в Шотландии? Но нет, это страшно далеко. Мало ли что может случиться — а его не будет рядом…

Норт вскочил с постели и подошел к письменному столу у окна. Внизу, в темноте, распростерлась топь Линдоу-Мосс — торфяные болота, расположенные к востоку от замка. Окно было открыто, и в ветре, дующем с востока, ощущался особый болотный запах.

В Лондоне трудно дышать от дыма и поднятой в воздух пыли. А воздух над Линдоу-Мосс пахнет торфом: запах своеобразный, не слишком приятный, но чистый.

Как же ему чертовски повезло, что его бросили! Повезло, что он больше не влюблен. Что вовремя сумел распознать в любви опасность — тот безумный ураган, о котором пишет Данте. Он был влюблен в фантазию, в женщину, которой не было. Настоящую Диану — остроумную, печальную, всем сердцем верную тем, кого любит, — он не встречал до вчерашнего дня.

Даже цвет ее волос стал для него откровением.

Прежде он мгновенно находил Диану взглядом в любом просторном зале — благодаря парику, возвышавшемуся над ней, словно белое кучевое облако. В то время он был так очарован, что, войдя в любую дверь, прежде всего, начинал оглядываться в поисках своей невесты.

Вспоминая о том, каким был глупцом, он досадливо провел рукой по волосам. Опять отрастают. Он привык бриться наголо: так удобнее носить тяжелые парики, а на войне это защищает от извечной армейской напасти — вшей.

А волосы Дианы — настоящие ее волосы — яркого красно-рыжего цвета, словно мех лисы. Только нежнее.

Он стоял у окна, смотрел на Линдоу-Мосс, считал звезды — что угодно, лишь бы не думать о собственной глупости.

Влюбиться в гувернантку?

В худшую гувернантку из всех, что видел этот замок?

Ну, уж нет!

Он просто никак не может пережить, что его бросили. Так было и в Америке: сколько раз он просыпался у себя в палатке после снов о Диане — и влечение к ней приводило его в ярость. Норт не желал питать страсть к женщине, которая предпочла ему другого!

Но, оказывается, никакого «другого» не было.

Годфри, мальчишка, швыряющийся тарелками, — ее племянник, а не сын! За одно это Норт готов был его полюбить. В конце концов, разве сам он не швырял тарелки в Горация, невыносимого старшего брата, который во всем был самым первым, всегда самым лучшим? Кто бы не запустил в него тарелкой, скажите на милость?

Он и сейчас был бы рад что-нибудь запустить в этого идиота — за то, что тот, напившись до беспамятства, побился об заклад, что проскачет галопом через Линдоу-Мосс. Но проехать по болоту верхом в темноте невозможно. Спасли только лошадь — тело Горация так и не нашли.

И теперь Гораций приходил к нему по ночам вместе с другими мертвецами. Другие люди, чтобы уснуть, считают овец — Норт повторял имена тех, кто был с ним в Стони-Пойнт. Джон Госс, у которого недоставало двух передних зубов. Уильям Пич — настолько юный, что первый пух только начинал пробиваться на его подбородке. Питер Литгоу по прозвищу Говер…

Тех из его полка, кто выжил и попал в плен, со дня на день должны обменять на американских пленников. Отец не устает требовать от министерства, чтобы людей Норта непременно включили в ближайший обмен.

Возвращаться домой им нельзя; их тут же зачислят в другой полк. Впрочем, не факт, что они захотят возвращаться. Все они пошли в армию по доброй воле. Норт никого не принуждал к военной службе — и не нанимал на недостающие места наемников-гессенцев, как часто поступают другие лорды.

Он отвернулся от окна и двинулся к дверям, не в силах даже смотреть на собственную кровать. Стоит лечь — и он вновь погрузится в сны, полные дыма, грохота пушек, рыданий и стонов умирающих.

Лучше уйти.

Куда угодно.

Он шел по темным коридорам, и его шаги в тишине эхом отдавались от стен. Подошвы стучали по каменным полам запутанных переходов и галерей, выстроенных его предками. Вверх и вниз по лестницам, снова на кухню, в бальную залу. Единственный этаж, которого он избегал, был тот, где располагалась детская.

Возможно, утром он вызовет Диану в библиотеку. Сядет за большой стол, где в былые годы проверял счета, и потребует объяснений: почему, черт возьми, она сбежала, не попросив помощи?

Или, может, пригласить ее в кабинет? Передать, что это срочно. Тогда, возможно, она не успеет заплести волосы; ее чудные рыжие волосы рассыплются по ее спине, и он будет украдкой любоваться ими, допрашивая, не единственный ли их поцелуй побудил ее бежать.

И почему она тогда оставила здесь все свои драгоценности, взяв с собой лишь пару серег? Одно ожерелье с изумрудами, что Диана носила на шее, могло обеспечить ее на годы. Но даже его она не взяла с собой, отправляясь в неизвестность.

Бежала, ни о чем не думая. Так, словно свора адских псов гналась за ней по пятам.

«А ты сам не точно так же бежал на войну?» — негромко поинтересовался внутренний голос.

Во время третьего круга по Большой портретной галерее (так ее называли, чтобы отличить от Восточной портретной галереи, поменьше и располагающейся в восточном крыле) Норт пришел к мысли, что стоит все-таки зайти в детскую.

Дианы, разумеется, там нет — в такой час она давно спит. Просто взглянет, как там Артемизия. Или Арти — сестренка предпочитала, чтобы ее называли так. Бедняжке не повезло еще сильнее, чем Бетси, чье полное имя — Боадицея. «Бетси» на брачном рынке еще приемлемо, но какой джентльмен решится ухаживать за «Арти»?

В свое время герцог решил, что все его дети будут носить имена прославленных воителей прошлого, и от своего решения не отступал. Больше всех повезло Горацию и Аларику. Сам он, крещеный Роландом, предпочитал прозвище «Норт». Леонидас сократил себя до Лео; Александр, Джоан (названная в честь Жанны д’Арк) и Эрик со своими именами смирились. Сводная сестра Виола вошла в их семью с собственным именем. Но что за жизнь предстоит Арти и Спарки? Хотя, должно быть, Спартакус больше не позволяет называть себя Спарки. Он жаловался Норту на это прозвище еще перед тем, как тот уплыл за море.

Думая об Арти, Спарки и Бетси, Норт вдруг, к собственному удивлению, рассмеялся на ходу.

Он спустился по каменной лестнице, прошел длинный коридор и оказался у подножия крутой деревянной лестницы, ведущей в детскую. Поднялся наверх и здесь, в тусклом свете, он остановился и ощупал резную головку верхней стойки перил.

Разумеется, она все еще здесь. Большая буква Г, вырезанная Горацием. Словно печать:

«Этот замок мой!» Уже и не припомнить, в какую дурацкую игру они тогда играли.

Впрочем, для Горация ничего дурацкого в этом не было. Он наслаждался ролью будущего герцога: уже в пять лет он расхаживал по замку гордо, как бентамский петух. Одевался по большей части в бархат. И берег свою курточку, пока Аларик, Норт и их приятель Парт Стерлинг валялись в грязи.

Норт крепче сжал перила. В тусклом свете лампы, горевшей на стене в детском крыле, блеснул шрам — ломаная белая линия, пересекающая правую кисть.

Пробыв в Америке всего месяц или два, он уже знал, что в этой войне англичанам не победить. Хуже того — и не стоит побеждать. Америка должна принадлежать ее жителям, людям простым, прямым и бесстрашным. Он мог потерять все пальцы на правой руке, мог потерять и жизнь — но война того не стоила. Не стоила жизни ни одного солдата с обеих сторон.

Издав какой-то странный звук — не то тихий рык, не то сдавленный стон, — он двинулся вперед по коридору. Детская спальня располагалась справа, за средней дверью. Норт толкнул дверь и остановился на пороге, привыкая к тусклому освещению.

У камина пустое кресло-качалка. Должно быть, когда Арти была еще младенцем, здесь всю ночь дежурила горничная. Вдоль стен просторной комнаты расставлены детские кроватки, каждая с собственным пологом. Их много, словно в сиротском приюте: отец женился трижды, и все его жены отличались плодовитостью.

Только у одной кроватки полог был задернут; Норт подошел ближе и осторожно отдернул занавеску. Арти крепко спала, прижимая к себе деревянную куклу с коричневыми волосами и круглыми красными пятнами на щеках. На кукле ночная рубашка в мелкий голубой цветочек, такая же как на самой Арти. Почему-то Норт сразу понял, что сшила ее гувернантка.

Он хорошо помнил, как укладывали в постель тех его сестер, что были ближе к нему по возрасту. Их купали, а потом заплетали волосы в аккуратные косички. Личико Арти тоже сияло чистотой, но волосы спутанным облаком раскинулись по подушке.

В доме, который он собирался предложить Диане, у нее были бы и кухарка, и горничная, и няня. Может быть, лучше две горничные. Разумеется, это будет не деревенская лачуга: ведь им с Годфри должно быть там спокойно и удобно, а еще нужно место, чтобы разместить слуг…

Но главное — она поселится в его доме. Пусть хотя бы ненадолго. Пусть его самого там не будет. Все равно. В прошлом Норт мечтал сделать Диану своей на всю жизнь — и от этой мысли трудно было отказаться.

Он выпрямился и аккуратно задернул полог.

Годфри, должно быть, от полога отказывается. Сам он в детстве терпеть не мог спать за тяжелыми шторами — казалось, в этом «уютном гнездышке» нечем дышать. И сейчас он предпочитает откинутый полог и открытое окно. Даже суровая американская зима не угасила в нем любовь к свежему воздуху.

Но следующая кроватка оказалась пустой. Это его удивило. Казалось бы, Арти и Годфри должны спать рядом — но, может быть, это в самом деле не совсем прилично.

И следующая тоже пустая! Прочие кроватки Норт обошел почти бегом. В груди подымался липкий ужас, смешанный с чувством вины.

Проклятье, не могла же она во второй раз сбежать без предупреждения? Внутри у него все сжалось при мысли, что Диана снова исчезнет, теперь не со шляпной коробкой, а с ребенком на руках.

Нет, нет! Разумеется, она не бросила бы Арти на попечение той взбалмошной и ворчливой горничной!

— Черт и все дьяволы! — пробормотал Норт, проинспектировав последнюю пустую кровать, — разумеется, тихо, чтобы не разбудить Арти. Снова оглядел комнату, затем толкнул дверь в комнату няни.

Там тоже было пусто.

Детская в замке Линдоу состояла из целой анфилады помещений: здесь были спальня, ванная, классная комната, столовая и даже потайная комната.

Ему вдруг вспомнилось, что у его гувернантки мисс Рэймонд была собственная спальня; там она скрывалась, когда четверо энергичных мальчишек — Гораций, Аларик, он сам и Парт Стерлинг — выводили ее из терпения. А воспитанникам вручала сачки для бабочек и отправляла на охоту по окрестным лугам и садам. Оглядываясь назад, Норт понимал, что старушка отлично знала свое дело.

Снова выйдя в коридор, он свернул направо, прошел мимо классной комнаты и столовой. Следующая дверь вела в комнату мисс Рэймонд.

Не припомнить, чтобы его когда-то сюда приглашали. Впрочем, он и не стремился сюда попасть. Своей гувернанткой мальчишки не интересовались — хотя теперь он задумался о том, разрывалась ли она также между семьей и прислугой, чувствовала ли, что ни здесь, ни там ей нет места.

Сердце у него упало. Дверь была приоткрыта. Ни одна леди не оставит дверь своей спальни открытой, если сама она внутри.

В голове зазвенели проклятия. Все-таки сбежала! А ему придется бросаться в погоню. Норт толкнул дверь, соображая про себя, что уход Дианы не мог остаться незамеченным для Призма. Дворецкий знает обо всем, что происходит в замке. Почему же никто ему не сообщил?

Норт вошел, и его сразу окутал теплый уютный запах, который ни с чем не спутаешь, — совсем недавно здесь поджаривали хлеб на огне.

Значит, она здесь!

Сердце сделало такой кульбит, что Норт схватился за дверной косяк. Но тут же сказал себе: это просто от облегчения. Он рад, что Диана не ушла, и ему не придется гнаться за ней среди ночи, только и всего.

Комната была приличных размеров, с небольшим письменным столом у окна. В углу стояла скромная кровать — но Норт запретил себе смотреть в ту сторону, вместо этого он обратил взгляд на камин, перед которым находились два мягких кресла, изрядно потертых; должно быть, они здесь стоят с самого его детства.

Вечер был холодным, камин горел жарко, и огонь все еще давал достаточно света, чтобы разглядеть акварели на каминной полке. Судя по неумелому рисунку и кричащим цветам, это подарки от его сестер. Вся комната полна напоминаний о его братьях и сестрах: от сломанного лука до груды детских перчаток, требующих штопки.

Кресла у камина достаточно велики, чтобы худенькая гувернантка могла, устроившись в одном из них вместе с малышом, читать ему сказку. Судя по стопке детских книг на коврике, такое здесь случалось часто. На табурете лежала неоконченная вышивка, должно быть, работы Джоан или Бетси, и рядом мешочек разноцветных ниток. К одной стене прислонен грубо вырезанный из дерева кораблик — ждет, когда его создатель вернется из Итона.

Сбоку от камина — груда пухлых подушек: здесь можно уютно устроиться и читать, лежа на полу.

Широкая улыбка расплылась по лицу Норта — очень непривычное ощущение, — когда он заметил, что одна стена превращена в выставку разнообразных гравюр. Посвящены они были приключениям его брата Аларика, или лорда Уайльда — под этим именем Аларик прославился среди читающей публики, а также театралов, так как печально известная пьеса «Влюбленный Уайльд», пока ее не запретили, была настоящей сенсацией в Лондоне.

Норт пересек комнату, остро осознавая, что совершает нечто неслыханное. Вторгнуться в спальню к даме? Как можно?!

Ни одному джентльмену такое и в голову не придет. Быть может, война размывает моральные принципы. Еще пару лет назад, случись ему оказаться в покоях какой-нибудь леди без ее позволения, Норт бы немедленно ушел.

На одной гравюре Аларик водружал британский флаг на вершину необыкновенно высокой горы. На другой — сражался с морским змеем. На третьей — развлекал в спальне российскую императрицу.

Норт повернулся к рисункам на каминной полке. Несколько набросков котят, вырезанные и наклеенные человечки… А это что? Напечатанная гравюра того же типа, что украшают стену: грустная девушка сидит на скамье, и какой-то кроха стоит рядом, держась за ее юбку.

Девушка, похоже, Диана. Прямые брови — не ее, но острый подбородок и полные губы очень узнаваемы. Да, несомненно, это мисс Диана Белгрэйв. А позади нее на пороге маячит какой-то аристократ.

Это может быть кто угодно. Любой мужчина в парике и на каблуках. Разумеется, не Норт. У него никогда не бывало такого сурового лица, таких безжалостно сжатых губ… По крайней мере, он на это надеялся.

А еще у него на этой картинке рога. Час от часу не легче.

Одной руки не видно. Норт поднес листок ближе к свету, вгляделся и…

Ах, чтоб тебя!

— Вы здесь распутник и злодей, — послышался сонный голос с другого конца комнаты. — Само собой, руки у вас не добрыми делами заняты!

Норт вздернул голову. Диана уже натянула халат, который он видел на ней прошлой ночью. Лицо оставалось в тени, а вот женское тело со всеми его изгибами Норт увидел ясно — даже слишком. Один раз, заметив ее грудь, забыть это уже невозможно.

— Я думал, вы сбежали из замка, — объяснил он, вернув рисунок на каминную полку. — Простите, что к вам вторгся, но вашего племянника не было в детской, и я забеспокоился о вас… — Тут он осекся и торопливо поправился: — О нем.

— Годфри здесь, — ответила она, кивнув на кровать. — Когда он смущен или чем-то напуган, то забирается ко мне в постель. Он пока не говорит, так что обычно я не знаю, в чем дело.

— А сколько ему лет? — Норт подошел к кровати и пригляделся. Для того, кто беспокоится (якобы) о мальчике, естественно проявить к нему интерес — хотя, откровенно сказать, его интерес к Годфри не выходил за рамки обычного любопытства к другому мужчине, занявшему твое место в постели.

— Уже скоро четыре, — ответила Диана; в ее голосе явственно слышалось беспокойство.

Норта поразила сила собственного желания ее утешить; однако он не знал, что сказать.

— А когда они обычно… ну, начинают разговаривать?

— «Они» — это дети? — Теперь в ее голосе чистой золотой нитью звучал смех. — Арти заговорила еще до года, но, кажется, мальчикам обычно требуется больше времени. Возможно, она, как и Годфри, — необычный ребенок, только по-своему.

Диана зажгла лампу, подошла с ней к Норту и встала за его плечом. Малыш спал, свернувшись в кровати, словно улитка в раковине. У него были рыжие волосы и длинные ресницы, отбрасывающие на щеки тень, словно от двух крохотных вееров.

— У вас с сестрой были одинаковые волосы? — спросил Норт, чтобы хоть что-то сказать.

— О нет, она была настоящая красавица! У Розы волосы были чудесные, цвета желтой весенней примулы. Но Годфри, к сожалению, унаследовал цвет волос от отца.

Почему «к сожалению»? И почему на предположение, что ее сестра тоже была рыжей, Диана отвечает: «Нет, она была красавицей»?

— А отец Годфри был… — Норт поколебался и заключил неловко: — Он был из числа прислуги?

— Нет. — Наклонившись, она накрыла плечико малыша одеялом, которое немного сползло. — Так сложилось, что это был ее жених. Само собой разумеется, джентльмен, — добавила она строгим тоном.

Вот почему человеку чести никогда не стоит забывать о приличиях, даже — может быть, особенно — с собственной невестой.

— И он умер до свадьбы? — с нескрываемым ужасом в голосе заключил Норт.

— Именно.

— Чертовски не повезло!

С ее губ сорвалось что-то вроде сдавленного смешка.

— Во время нашей помолвки я ни разу не слышала, чтобы вы поминали черта. Мне казалось, у вас и мыслей таких не бывает!

Если после ее бегства у Норта еще оставались какие-то остатки самоуважения, в последние дни они со свистом вылетали в трубу.

Должно быть, Диана об этом догадалась, потому что, помолчав, добавила:

— Вы выглядели идеальным человеком, Норт. Безупречно правильным.

Неужто она, в самом деле, видела в нем живой идеал, неспособный даже чертыхнуться? Как-то это не слишком лестно!

Не дав ей сделать следующую попытку убавить его мужскую гордость до размеров гордости мальчугана, спящего в кровати, Норт перебил:

— И, тем не менее, я здесь. В вашей спальне, без приглашения, посреди ночи. — Собственный сарказм немного его взбодрил. — Можно сказать, в образе того самого шекспировского персонажа, каким меня изобразили… кстати, кто это был? Определенно не Гамлет.

— Понятия не имею, кто это, — призналась Диана. — Матушка считает, что театр развращает умы. Шекспир в ее глазах тоже распутник, так что я Шекспира не читала. Хотя должна сказать, что сюжет «Цимбелина», пожалуй, подтверждает ее мнение.

— Насколько я помню там, в центре сюжета насилие над женщиной, — согласился Норт.

— Но вы-то вряд ли собрались разыграть эту роль?

Норт не сразу понял, что сказала Диана. А когда понял, вздернул голову, встретился с ней взглядом, и его безумная ярость («да что, здесь все считают меня насильником?!») развеялась как дым. В ее глазах плясали смешинки.

Долю секунды Норт думал, что опрометчивые слова вот-вот сорвутся с его языка — но благоразумная сторона его натуры победила, и он криво улыбнулся в ответ.

— Чтобы напасть на прекрасную даму, я должен сперва вылезти из сундука. Это обязательное условие.

— Понимаю, — ответила она. В голосе ее откровенно звенел смех. — У джентльменов строгие правила!

— Для герцога — только сундук, полный бриллиантов, — уточнил Норт, отходя к камину.

Пора возвращаться к себе, думал он. В свою тихую темную спальню, где вместо призраков прячутся по углам воспоминания… Но вместо этого присел, подбросил в камин полено и поворошил угли кочергой, чтобы полено занялось.

— Я бы не вошел, но дверь у вас была открыта…

— Я оставляю ее открытой для Годфри, — объяснила Диана. — Видите ли, он не может рассказать, что чувствует. Поэтому с ним бывает сложно.

Норт открыл рот, уже готовый ляпнуть непростительную глупость, но в последний момент спохватился и сказал нечто иное:

— Кем был жених вашей сестры?

В голове у него уже крутились сцены, в которых он выламывал двери в дом этого повесы и принуждал его семью обеспечить незаконнорожденного внука. О Диане он позаботится сам, но заботу о Годфри, возможно, лучше предоставить его деду и бабке.

В конце концов, это их сын согрешил. Или, быть может, просто потерял голову от любви — и тут-то его и настигла смерть.

Диана отошла к другой стороне камина.

— Хотите хлеба с медом?

— Что? — нахмурился Норт.

— Поджаренного хлеба с медом. Это лакомство я даю Арти, когда вижу, что она устала — как вы сейчас.

Услышав в ее голосе жалость, он бы тут же ушел. Но Диана говорила спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся.

Подойдя к столу в дальнем конце комнаты, она принялась нарезать хлеб. Норт ворошил угли кочергой, стараясь припомнить, видел ли он хоть одну леди за таким занятием. Кажется, нет. Он привык, что ему все подают только слуги.

Через минуту или две Диана вернулась к камину с двумя длинными вилками, какие он помнил по Итону. На зубцы вилок были нанизаны толстые неровные ломти хлеба. Норт почти незаметно улыбнулся: слуги умеют нарезать хлеб как полагается, а Диану этому никто не учил.

Диана протянула ему вилку, повернув ее ручкой вперед.

— Держите, ваша будущая светлость!

Оказывается, у Дианы Белгрэйв самая прекрасная на свете улыбка. Сегодня она не заплетала волосы на ночь — осталась растрепанной, как его сестренка Арти, и густая копна рыжих волос падала ей на плечо.

— Вам показать, как жарят хлеб? — с лукавой ноткой в голосе спросила Диана, потому что он застыл как статуя и только смотрел на нее.

— Не надо, — ответил он и взял у нее обе вилки.

Диана открыла рот, чтобы возразить, но затем пожала плечами, отошла к столу и начала чем-то там греметь. Скоро комнату наполнил запах свежего масла, а с ним и сладкий аромат меда.

Норт ощутил, как к нему возвращается аппетит — быть может, потому, что еда была самая простая. С тех пор как он сошел на берег в Англии, Норт обнаружил, что его желудок стал протестовать и против грибов под соусом бешамель, и против заливного пирога с зайчатиной, и даже против бараньих котлеток с луком-шалотом, которые он раньше так любил.

От голубей а-ля пулет ему становилось плохо. А от говяжьих потрохов в пряностях… И того хуже!

Но от вида обычного крестьянского хлеба, подрумянившегося и хрустящего, у него вдруг потекли слюнки.

— Мы с братьями, — сказал он, обернувшись через плечо, — когда уходили на целый день бродить по окрестностям, брали с собой завернутый в узелок хлеб с ломтями ростбифа.

Он повернул вилки и пододвинул поближе кресло, чтобы не стоять склонившись над огнем.

— Разводить костры нам запрещали, так что хлеб мы поджаривали дома.

Норт пристально смотрел на огонь, однако боковым зрением заметил, что Диана села во второе кресло. А ведь совсем недавно она имела глупость сказать, что женщину, которой платят жалованье, невозможно скомпрометировать! Допустим, скомпрометировать нельзя — но это не значит, что мужчина не может ее… нет, не изнасиловать, боже упаси! А например, соблазнить.

Вопрос, разумеется, чисто теоретический. Он не намерен делать ни того ни другого.

— Должно быть, вам было очень весело, — заметила Диана, подобрав под себя ноги. Пальчики на ее ногах были нежные и розовые. — У меня хлеб вечно подгорает, а у вас так равномерно поджаривается. Ваши братья, так же как вы, — прирожденные повара?

— У Горация все выходило идеально, поджаривание хлеба в том числе. Ровный коричневый цвет и хрустящая корочка со всех сторон. Однако, Диана, вы не ответили на вопрос. Кем был жених вашей сестры?

— Не люблю о нем вспоминать.

Норт поднял глаза, желая удостовериться, что не ослышался: гувернантка, служащая в замке, только что отказалась ответить на его вопрос. Хотя с другой стороны: это его бывшая нареченная задумчиво помешивает мед в кувшине и игнорирует его.

Норт перевернул хлеб, немного подумал и попробовал другую тактику.

— Может быть, назовете хотя бы имя? Его качества обсуждать не обязательно.

— Зачем это вам?

Кувшин меда со стуком опустился на пол перед камином, заняв место рядом с тарелкой с куском масла и выщербленным ножом.

— Его семья обязана поддержать Годфри, — пояснил Норт, смазывая маслом идеально поджаренный ломоть хлеба. — Я им это ясно дам понять. Вашей матушке, кстати, тоже.

— У жениха Розы был только отец, и он погиб вместе с сыном. С чего вдруг кто-то другой будет принимать такую ответственность на себя?

— Кто-то же должен был унаследовать их земли? А вместе с имуществом наследуется и ответственность. Роза — не какая-то случайная женщина, она была леди и его невеста. Не понимаю, почему она не пошла к его родным, если ваша матушка выгнала ее из дома.

— Матушка не лишала ее помощи. После смерти жениха Роза впала в меланхолию, и матушка поняла, что планы везти нас в Лондон на время светского сезона лучше отложить. А потом Роза поняла, что ждет ребенка.

— Должно быть, это стало большим потрясением.

— Роза была счастлива. Матушка — нет, но в итоге с этим смирилась; когда Годфри появился на свет, она была рядом. Потом мы с ней переехали в Лондон на время сезона, но Роза, конечно, с нами жить не смогла — ведь тогда люди узнали бы о Годфри. Однако матушка сняла для них дом в Линкольнс-Инн-Филдс, и мы виделись так часто, как только могли.

Норт вытащил из кувшина ложечку и щедро намазал на хлеб меда.

— А мед из поместья?

— Да, — улыбнулась Диана с явным облегчением оттого, что он сменил тему. — Пахнет бальзамином и душистым алиссумом. Леди Ноув в прошлом году провела эксперимент: посадила возле ульев лаванду.

Норт протянул Диане хлеб с медом, стараясь не обращать внимания на то, какое глубокое внутреннее удовольствие испытывает оттого, что кормит ее.

Он чувствовал, что улыбается все шире — и это напомнило ему, сколь опасен этот импровизированный визит. Тени в комнате сгустились, словно окутали их ватным одеялом, и даже кровать, на которой мирно спал племянник Дианы, словно отступила в тень, прочь от круга теплого золотистого света.

Казалось, они вдвоем плывут на лодочке посреди бескрайнего моря. Двое — и больше никого.

Диана откусила кусочек; мед заблестел у нее на губах, и Норт поспешно отвел взгляд. Если поцеловать ее сейчас, на вкус она будет как масло и мед… Его собственный хлеб начал подгорать; Норт поспешно убрал его от огня и шлепнул на него кусок масла, который тут же растаял и потек по запястью.

Не раздумывая, Норт поднял руку и совсем по-мальчишески слизнул масло.

— Что с вами стряслось? — послышался рядом голос, полный любопытства.

Черт возьми, она опять улыбается!

— Никогда прежде я не видела, чтобы вы облизывали себе руки! Это влияние войны? Или оттого, что мы с вами больше не помолвлены? Или потому, что я уже не леди? — В тоне ее не было ни капли осуждения — только искреннее любопытство.

Черт бы побрал эти крепкие стены и глубокую ночную тишину! В спящем замке они и, правда словно на лодке посреди океана.

Норт с детства знал, что вся Англия живо интересуется Уайльдами. Общественное любопытство усилилось, когда он сделался наследником отца, и еще более возросло, когда Аларик прославился как путешественник и автор путевых записок.

Печатные станки без устали выплевывали гравюры, отражающие самые дикие представления широкой публики о жизни Уайльдов. На неприкосновенность частной жизни Норту давно уже рассчитывать не приходилось.

— С вами мне спокойно, — признался он. И поскорее откусил кусочек от хлеба, чтобы не ляпнуть еще какую-нибудь глупость.

— Думаю, это потому, что у нас с вами есть своя история, — задумчиво сказала она. — И вы мне доверяете. Уже знаете, что я не стану за вами бегать с горящими глазами, в коих читается всепоглощающая страсть к герцогскому титулу.

Норт молча, прикончил свой хлеб с маслом и медом. Слишком хорошо, черт побери, он понимал, что мечтает увидеть в ее глазах всепоглощающую страсть — любого сорта.

— Возьмите и этот тоже, — предложила Диана, протянув ему свой кусочек хлеба, пару раз надкушенный. — Я не голодна.

Несколько секунд — и этот теплый хлеб тоже оказался у него в желудке.

— Знает семья Годфри о его существовании или не знает, они обязаны его обеспечить, — сказал Норт, достав носовой платок и вытирая руки. Он откинулся на спинку кресла, вдруг почувствовав неимоверную усталость. — Он все-таки их родная кровь. И это их родственник воспользовался доверием дамы, которую должен был бы беречь как зеницу ока.

— Нам обязательно это обсуждать?

— Обязательно.

Норт чуть приоткрыл глаза. Ровно настолько, чтобы увидеть, как играют в ее рыжих волосах золотые блики и как она уютно свернулась в кресле.

Молчание длилось так долго, что он уже готов был снова закрыть глаза — но не для сна. В последние дни Норт почти не спал и уж точно не собирался засыпать в комнате женщины. Впрочем, и делиться своими мыслями ни с одной женщиной он не собирался — пока впервые не увидел Диану.

Сейчас лицо ее было непроницаемо, совсем как в те дни, когда пряталось за слоем румян и белил. Не раздумывая, он нахмурился.

— Что такое? — удивленно спросила она.

— Выражение лица у вас сейчас точь-в-точь как у идеальной герцогини в представлении вашей матушки, — объяснил он, намеренно добавив в голос нотку цинизма.

Диана дернула плечом.

— Наверное, стоит рассказать вам о Розе и ее женихе. Не так-то легко, знаете ли, быть внучкой бакалейщика, — добавила она, по своему обыкновению подходя к теме издалека.

Голос у Дианы был как бархат; ровно ничего «бакалейного» в нем не слышалось. Произношение чистейшее и такое уверенное, словно на великолепном «королевском» английском говорили поколения ее предков-аристократов.

— Дед любил пословицы, — продолжала Диана. Видимо, это имело какое-то отношение к Розе и ее жениху, хоть Норт пока не мог даже предположить, какое. — Часто повторял, например: «Один доброволец стоит двух невольников». Слышали такое?

Конечно, слышал. Хотя у него в полку «невольников» — мальчишек, выловленных где-нибудь на улице и силком записанных в армию — не было.

— Может, и правда обсудим это завтра? — пробормотал Норт. Одному Богу ведомо, когда от пословиц и невольников Диана доберется до своей сестры, а его все сильнее охватывала непреодолимая сонливость.

— Давайте сейчас, чтобы больше к этому не возвращаться, — твердо ответила Диана, и он открыл глаза. — Эта поговорка верна не только для моряков, но и для невест. Меня, так сказать, затащили на эту службу шантажом — а вот Роза пошла добровольно.

В ее голосе звучало напряжение, и это разорвало сонный туман в голове Норта.

— Я вас не понимаю. Она влюбилась?

— Не сразу. Видите ли, изначально предполагалось, что за этого мужчину выйду замуж я. Но я этого совсем не хотела. И Роза вызвалась меня заменить. Матушка пришла в ярость: ведь Роза была настоящей красавицей, при своем дебюте в Лондоне могла бы рассчитывать на самых завидных женихов — и матушка прекрасно понимала ее ценность на брачном рынке.

О том, что ее матушка оценивала своих дочерей, словно барышник лошадиные стати, Диана говорила как о чем-то само собой разумеющемся. Норт, поглощенный этим, едва заметил, что себя она, как видно, красавицей не считает. Но нет, не может же Диана вправду не понимать, как она хороша!

— Из завидных холостяков в том сезоне самым завидным был я, — бесстрастно заметил он. — Но меня она бы не получила — ведь к этому времени меня уже получили вы.

В тихой ночи, пахнущей маслом и медом, рассыпался звонкий смех.

— Вы так говорите, потому что никогда не видели Розу. Она была не только прелестна — еще и с безупречными манерами! — В голосе Дианы звучала нежность и любовь.

Норт, черт его дери, не сомневался, что в одной бальной зале с Дианой Розу бы и не заметил.

— Матушка, разумеется, не соглашалась, но Роза взяла дело в свои руки. И когда мой предполагаемый жених вместе со своим отцом нанес к нам второй визит, Роза ему улыбнулась.

Щурясь от света, Норт взглянул на нее. В Диане сочеталось все, о чем он мечтал еще мальчишкой: она очень женственная и у нее прекрасная фигура. Ее волосы сияют, словно огненная река, а ее губы… да о таких губах слагают стихи — и далеко не все из них можно процитировать в приличном обществе. В сущности, их вообще цитировать не стоит, потому что любой мужчина, читая такое стихотворение, сразу поймет… но тут Норт оборвал свои размышления.

— Мне так ее не хватает! — сказала Диана.

— А мне не хватает брата, хотя вы бы, возможно, его возненавидели, — признался он. — Вы, похоже, меня считаете напыщенным; так вот, у Горация это свойство проявлялось в пятьдесят раз сильнее.

— Вы потеряли брата, а я сестру, — сказала Диана с легким удивлением, словно это только сейчас пришло ей в голову. Подначку она словно и не заметила.

Неужели он и вправду был таким напыщенным… что уж там, будем говорить прямо — ослом?

Усталость снова овладела им, и глаза сами собой закрылись.

— Так это была помолвка по любви?

— Роза начала заигрывать с ним намеренно, чтобы спасти меня от нежеланного брака, — бесстрастно ответила Диана. — Демонстрировала все признаки пылкой влюбленности. Что же до него — он не мог поверить своему счастью.

На взгляд Норта, каких-то важных звеньев в этой истории недоставало, но он слишком устал, чтобы добиваться объяснений.

— Как его звали?

— Арчибальд Юинг.

Имя просочилось в его сознание и несколько мгновений там дрейфовало. Затем Норт выпрямился в кресле.

— Арчи Юинг, будущий лэрд Феннис?

— Да. А вы хорошо его знали?

— Нас, аристократов, не так уж много, — ответил Норт. В памяти всплыл его школьный друг, задиристый мальчишка с резким шотландским выговором и шрамом на плече. — Как он погиб?

— Из-за пьяного кучера, — ответила Диана. Она встала и обошла кресло Норта, остановившись у него за спиной. — Его вины в этом не было. И у него не осталось ни братьев, ни сестер.

— В этом замке слишком много призраков, — проговорил Норт, чувствуя, что голос звучит как у пьяного. Глаза снова закрылись; открыть их уже не получалось. — Гораций, Роза, теперь и Арчи… и все остальные.

— Остальные? — Мягкий голос, струящийся в темноте и тишине. Кажется, это не вопрос.

Но в ответ послышался его собственный голос:

— Джон Госс, Уильям Пич, Говер…

— Кто они?

Теплое покрывало легло ему на грудь. Он погружался во тьму, но тьма была не страшной — от нее пахло английским медом. Пахло домом.

— Мои люди, — ответил он. — Они уже мертвы…

Диана вытащила Арти из ванны и завернула в теплое полотенце. Сегодня она твердо решила сосредоточиться на своем будущем, а не тратить время на размышления о прошлом.

Норт — это прошлое. Когда он уснул, она взяла Годфри, отнесла его в детскую и сама легла там же, на одну из пустых кроватей. И прежде чем заснуть, твердо решила не подпускать Норта к семье лэрда.

После того как Диана прямо и недвусмысленно отказалась выходить за Арчибальда Юинга, Роза взяла дело в свои руки. Во время их второй встречи, уже через полчаса, Арчи был по уши влюблен, Роза — на все согласна, и только миссис Белгрэйв пребывала в дикой ярости.

Именно она настояла на долгой помолвке, быть может, надеясь, что вопрос о браке со временем отпадет сам собой. Но вышло иначе. Арчибальд с Розой не дождались свадьбы — а несколько месяцев спустя Арчибальд погиб, а Роза осталась беременной.

Не будь Арчибальд мертв, с каким наслаждением Диана бы его поколотила! Если бы все пошло иначе, если бы они с Нортом были уже женаты, быть может, Норт сам душу бы из него вытряс за то, что тот осмелился похитить невинность ее сестры.

Но в строительстве воздушных замков Диана никогда не видела смысла. А ее предполагаемый брак с Нортом был именно воздушным замком. Пустой фантазией.

— Все у нас будет хорошо! — сказала она вслух.

Арти похлопала ее по щеке.

— А мама приедет? — спросила она с надеждой, как спрашивала каждый день.

Герцогиня Линдоу (или Офелия — она настаивала, чтобы Диана называла ее по имени) навещала замок так часто, как только могла, и каждый раз, приезжая сюда, проводила целые дни с Арти, Годфри и Дианой.

Судя по тому, что знала Диана о великосветских обычаях, среди знатных дам такое было не принято. Ее собственная матушка навещала дочерей не чаще раза в неделю; при этих посещениях они с Розой должны были демонстрировать все, чему обучила их гувернантка, изображать юных леди, а потом отправляться обратно в детскую. Когда миссис Белгрэйв отбывала обратно в Лондон, весь дом вздыхал с облегчением.

— Твоя мама приедет очень-очень скоро! — пообещала Диана, поцеловала девочку, а потом подхватила на руки и начала кружить вокруг себя, пока Арти не завизжала от восторга. Тогда Диана поставила малышку на пол и попросила переодеть куклу, пока сама она искупает Годфри.

Но тут пушистые бровки Арти сошлись в сердитую прямую линию, и она начала пыхтеть, словно закипающий чайник на огне.

— Что такое? — спокойно спросила Диана.

— Ты обещала рассказать про Фитци!

Фитци, павлин, царящий в одиноком величии на лугах с южной стороны замка и лишь изредка наведывающийся к себе в вольер, давно уже стал у них любимым героем. В увлекательных историях, которые Диана рассказывала Арти на ночь, Фитци расследовал мелкие преступления, а в свободное время ходил в театр. Говорят, его чудесным многоцветным хвостом восхищалась сама королева!

— Расскажу вечером, когда ты ляжешь в постель. А сейчас утро, — ответила Диана.

— Нет! — запротестовала Арти. Ее личико покраснело. — Хочу про Фитци сейчас!

Прошлой ночью Годфри залез к ней в постель, и теперь Арти с чего-то вздумала капризничать. Но Годфри не может сказать, в чем дело, — а Арти-то может.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Диана села в кресло-качалку. Несколько вопросов — и все прояснилось: оказывается, Мейбл сообщила обоим малышам, что Диана скоро уедет из замка и заберет Годфри с собой.

— Я хочу маму! — рыдала у нее на груди Арти. — И хочу Ди-Ди!

— Но я же здесь! — отвечала Диана. — Я здесь, Арти!

Девочка стиснула в кулачке ее фартук и потянула с такой силой, что несколько булавок отстегнулись, и фартук обвис на груди.

— Не хочу, чтобы ты уходила! Папа тебе не разрешит!

О боже!

Девочке всего два года — а уже знает, какой властью обладают герцоги над простыми людьми!

Диана качалась взад-вперед, укачивая малышку, и шептала что-то ласковое. Скоро к ним присоединился Годфри, и Диана начала рассказывать обоим историю про нового героя — Флойда, друга Фитци.

— А это кто? — осипшим от рыданий голосом спросила Арти. Она свернулась клубочком у Дианы на груди и сунула палец в рот.

— Флойд тоже павлин, и очень-очень красивый! — ответила Диана, почему-то вспомнив при этом высокие скулы некоего лорда в свете камина, его широкую спину и мощные плечи.

Прошлой ночью Норт пришел к ней в одной рубашке; белоснежность льна вместе с теплым светом очага придала его лицу какое-то нездешнее сияние. Истощенным он не выглядел, но кожа туго обтягивала скулы, и Диане подумалось, что он плохо ест.

Ее голос журчал ручейком, и дети завороженно слушали историю Флойда, который вернулся с войны.

Норт задержался в дверях, перед тем как зайти в кабинет. В прошлом здесь часто бывало многолюдно, раздавались голоса родных и гостей, и теперь эта загроможденная мебелью комната показалась ему на удивление пустой и молчаливой.

— Ах, вот и ты, дорогой! — помахала ему рукой леди Ноув. Она сидела на диване лицом к окну, выходящему в сад.

Норт склонился в самом любезном поклоне.

— Приветствую лучшую из тетушек!

— Ладно-ладно, хватит, лучше садись! Я как раз читаю письмо от Уилкинса, управляющего поместьем в Уэльсе.

Она сложила развернутые листы бумаги и положила на дубовый стол, который принадлежал еще первому Уайльду, бесстрашному вояке, выдержавшему в этом замке долгую осаду. Легенда гласила, что пропитание ему доставляли через топь Линдоу-Мосс, болото к востоку от замка, а враги, пытавшиеся подойти к замку со стороны этого болота, там и пропадали без следа.

— Я думал, что управлять поместьями отцу помогает Аларик, — сказал Норт, опускаясь на диван с ней рядом.

— Милый мой, Аларик в таких делах никуда не годен. Твой брат — настоящий герой, но он искатель приключений, и этим все сказано. Я сразу поняла, что они с нашей дорогой Уиллой созданы друг для друга. Оставалось лишь убедить его последовать собственным инстинктам.

— Значит, теперь за землями присматриваешь ты?

— Именно, — безмятежно ответила тетушка. — Следовало бы мне сразу этим заняться, но после смерти Горация твой отец страшно боялся потерять и тебя — и необходимость управлять поместьями стала для него удобным предлогом, чтобы никуда тебя не отпускать. Разумеется, главную работу тут выполняют Уилкинс, Баттерик и Шелл.

Норт молча, переваривал эту новость. В самом деле, отец поручил ему общий надзор за управляющими своих трех поместий через несколько недель после трагедии с Горацием.

— Мне стоило отобрать у Аларика гроссбухи, — продолжала тетушка, — как только природа взяла свое. Ведь Уилла — такая же любительница приключений, как и ее муж.

— Никогда бы не подумал! — пробормотал Норт, вспоминая свою утонченную невестку. — Что ж, благодарю, что взяла мои обязанности на себя.

— Они и не твои — это обязанности твоего отца. Но раз уж я их взяла, отдавать не собираюсь, — ответила она, похлопывая веером по колену. — Сам знаешь, как люблю командовать! Кстати сказать, я распорядилась построить водяные мельницы по твоим эскизам. Доходы нашего родового имения я увеличила на одиннадцать процентов — и надеюсь выжать из него рост еще в несколько процентов в следующую пару лет.

— Браво! — искренне ответил Норт.

Итак, он свободен. Эта мысль медленно просачивалась в сознание. Его обязанности переняла тетушка, она этим вполне довольна и не собирается уступать ему место. Значит, пока он не вступит в наследство (а это, будем надеяться, произойдет еще нескоро), нет нужды оставаться дома.

В замке, где не будет Дианы и Годфри… хотя какое это имеет значение?

— Только что пришло письмо от Аларика, — продолжала тетушка. — Уилла из него веревки вьет; но, по счастью, у них есть главное, что составляет удачный брак, — общее увлечение. Оба они страстные путешественники.

Норт всегда хотел посмотреть на Колизей. И что мешает? Пара дней — и он сядет на корабль, а Диана останется на берегу…

— Да и тебе стоит куда-нибудь съездить, — добавила тетушка, заметив выражение его лица. — В наше время все ездят за границу. Диана тебе рассказывала, что ее кузина Лавиния со своей матерью переселилась в Париж?

Норт кивнул.

— Говорят, французский двор Лавиния покорила так же легко, как и английский. — Тетушка почти не выезжала из замка, но неизменно была в курсе всех столичных сплетен.

В кабинет вошел с поклоном Призм.

— Лорд Роланд, могу я предложить вам что-нибудь освежающее? Шерри, возможно, или шампанское?

Норт взглянул на тетушку; она потягивала из бокала что-то золотистое, блестящее, словно старые монеты в свете свечи.

— Я выпью то же, что и моя тетушка.

Секунду спустя Призм поднес ему внушительных размеров бокал бренди.

— Призм полагает, что дамы до обеда должны пить шерри, — заметила тетушка, когда за дворецким закрылась дверь. — Но я вечно его разочаровываю.

— А что думает Призм о роли Дианы в нашем доме?

— Ну, я в домашние дела не вмешиваюсь, — явно неискренне ответила тетушка. Насколько помнил Норт, в домашние дела она вмешивалась часто и активно: то утешала горничную, страдающую от несчастной любви, то, например, без предупреждения привозила в замок новую гувернантку. — Как-то он с ней смирился — хотя, конечно, Диана все здесь перевернула вверх дном. У нее бывают очень необычные идеи.

— Например?

— Прошлым летом, когда твои сестры приехали домой на каникулы, она решила, что детям нужно домашнее животное, и поселила в классной комнате козленка.

— А дальше?

— Козленок прожил в замке два дня. За это время умудрился съесть весь гардероб куклы Арти, три пары туфель, шторы в классной комнате, каминный коврик, несколько подгузников и пару гравюр, посвященных приключениям лорда Уайльда.

Неудивительно, что Диана сшила для куклы Арти ночную рубашку! Видимо, это объясняет и то, почему сама она носит такие безобразные туфли.

— А в августе, когда вернулись из Итона твои братья, Диана отправилась с ними на деревенскую ярмарку. Там они играли в «сбей кокос», пока не выиграли свинью и всех десятерых ее поросят.

— Впечатляет!

— Накануне днем Диана провела с ними тренировку, с репой вместо кокосов. Мальчики решили потренироваться еще и вечером залезли в теплицу, где Бакл выращивает дыни. Разумеется, не все дыни остались целы, так что Бакл потом был очень недоволен.

Норт расхохотался.

— Мальчики хотели оставить одного поросенка себе, но Диана уговорила их и свинью, и всех поросят отдать Баклу в возмещение ущерба.

— А кто платил за кокосы? — поинтересовался Норт.

— Диана, — ответила его тетушка. — Мальчики потом все ей возместили из своих карманных денег. Но еще Диана купила цветы для больной жены хозяина гостиницы и цыганское зелье от зубной боли для одного из наших лакеев.

— Помогло зелье?

— Не помогло. Еще она купила кружевной воротничок для Агнес, нашей второй горничной, у которой появился ухажер, и голубую супницу дрезденского фарфора в подарок мяснику на его свадьбу.

— Она совсем не понимает ценности денег, — заметил Норт.

— Для молодой леди это дело обычное, — ответила его тетушка.

— А что ты знаешь о ее сестре Розе?

Леди Ноув отпила бренди.

— Поскольку я понимала, что Годфри не может быть твоим сыном, то наняла сыщика с Боу-стрит и поручила ему докопаться до истины. Рано или поздно мальчик захочет узнать, кто его отец и почему он не принимает никакого участия в его жизни. Роза Белгрэйв стала матерью в пятнадцать лет.

В этом возрасте многие молодые леди уже помолвлены; однако для материнства пятнадцать лет — еще очень рано.

— Отец Годфри, Арчибальд Юинг, был единственным сыном в семье, чье происхождение относится ко временам до нормандского завоевания, владеющей поместьями как в Шотландии, так и в Англии, — продолжала его тетушка. — Если бы не пьяный кучер, со временем Арчибальд стал бы лэрдом Фенниса. А знаешь, кто теперь должен стать следующим лэрдом? — И она одним глотком прикончила свой бокал.

Норт нахмурился.

— Нет, откуда мне знать?

— В Шотландии незаконнорожденность — не основание для лишения наследства, — объяснила его тетушка. — Наследник — старший по мужской линии, независимо от того, в законном ли браке он родился. Так что в один прекрасный день Годфри станет лэрдом.

На несколько секунд воцарилось молчание.

— Почему ты не сообщила о существовании Годфри его оставшимся родственникам? Они, должно быть, и понятия о нем не имеют!

— Решила этого не делать. И Диане тоже ничего не сказала.

— Но почему?

— Наследник, который не умеет говорить? Лучше ему быть незаконнорожденным отпрыском Уайльдов, чем лэрдом, который не в состоянии править своим кланом. Хотя, надеюсь, рано или поздно Годфри заговорит. Гораций тоже до трех лет этим себя не утруждал. Но однажды няня прибежала к нам с криком и сообщила: он сказал, что суп холодный, и велел отнести его обратно на кухню.

— Да уж, в этом весь Гораций!

— Он уже из чрева матери вышел маленьким герцогом. — Голос ее не прервался, не задрожал, но глаза блеснули от накатывающих слез.

— Я рад, что ты привезла Диану сюда, — сказал Норт, взяв тетушку за руку. — Дальше заботиться о ней буду я.

— Вряд ли она на это согласится. Она упряма и горда не меньше тебя — а это, поверь, что-то да значит.

Норт стиснул челюсти. Диана должна принять его помощь — и примет! Он не будет спокоен, пока не поселит ее в безопасном месте, в обществе слуг, которых выберет сам.

В дверях снова появился Призм, дав знать, что ужин готов.

— Твой отец выслал вперед конюха, а сам прибудет завтра, — проговорила тетушка, поднимаясь с дивана. — А сегодня я хочу послушать рассказ о твоей военной службе!

Это была не просьба, а приказ, так что Норт проглотил инстинктивное «нет».

Тетушка взяла его под руку.

— От того, что ты молчишь, лучше не станет, — решительно сказала она. — Завтра утром объедем поместье верхом, и я покажу тебе, что я здесь усовершенствовала. А послезавтра можно устроить охоту. Куропатки в последнее время так расплодились, что вспархивают прямо с дороги и пугают лошадей. Два-три дня хорошей стрельбы, и сможем раздать по куропатке каждому арендатору.

Норт проворчал что-то себе под нос. Тетушка хочет, чтобы он хорошо спал; но он уже убедился, что физическая нагрузка на кошмары не влияет. Пока что, мысленно добавил Норт с улыбкой, помогло ему только одно средство — поджаренный хлеб с медом.

— У тебя есть гравюры, на которых изображен я? — спросил он. — Я увидел одну, и теперь мне любопытно.

— Леонидас привез несколько штук домой на Рождество.

— Ну и?…

— Знаешь, все не так плохо, как могло бы быть. — Тетушка похлопала его по плечу и лукаво улыбнулась. — Конечно, тебя изображают настоящим дьяволом на высоких каблуках. Вообще цель всех этих картинок — разоблачать пороки знати и предупреждать невинных дев об опасности. Так что, уверяю тебя, любая юная девица в королевстве пламенно их коллекционирует и мечтает по ночам покорить твое жестокое сердце.

Норт проглотил очередное проклятие.

— Позже покажу тебе ту, что мне особенно понравилась, — добавила леди Ноув, улыбаясь еще шире. — Называется «Уайльды не женятся». Ты там разодет как на бал, с мушками, румянами и с таким париком, что самому лорду-канцлеру впору!

Норт застонал.

— Юная дева, изображающая Диану, преклоняет колени у твоих ног, сложив руки в мольбе. Очень драматично! Осталось только, чтобы какой-нибудь драматург описал твою жизнь в пьесе и продал в театр. Комедия о твоих порочных нравах, пожалуй, будет иметь даже больший успех, чем та, что о любовных приключениях Аларика! А может, их будут давать в один вечер? Представь себе: «Влюбленный Уайльд» и «Уайльды не женятся»!

— Слава Небесам, единственный известный нам драматург сейчас занят совсем-совсем другим, — заметил Норт, а затем добавил с тревогой: — Ее ведь еще не выпустили из сумасшедшего дома?

Пару лет назад женщина-драматург по имени Пруденс Ларкин безнадежно влюбилась в Аларика и помешалась на любовной почве. Она не могла сдержать свою ревность, и в конце концов герцогу Линдоу пришлось поместить ее в комфортабельную лечебницу.

Тетушка с грустным видом покачала головой.

— Боюсь, она по-прежнему нездорова. Правда, теперь бедная девушка перенесла свое внимание на больничного капеллана.

— И о нем тоже пишет пьесу? — с интересом спросил Норт. Судя по его личным впечатлениям от Пруденс, она была вполне способна, не выходя из сумасшедшего дома, поставить новую комедию на сцене Королевского театра на Друри-Лейн.

— Хуже. Несколько недель назад в часовне она разорвала на себе одежду. Бедняга был страшно смущен, и хозяйка лечебницы написала мне, что Пруденс пришлось дать успокоительное: она была убеждена, что священник отвечает ей взаимностью, и лишь злые люди не дают им воссоединиться.

— M-да, неудобно вышло, — заметил Норт. Особого сострадания к Пруденс он не испытывал: в конце концов, эта ненормальная едва не прикончила Аларика и Уиллу.

— Да уж, особенно для капеллана! — со смехом в голосе согласилась тетушка. — Учитывая, что ему шестьдесят семь и он ведет безупречно целомудренную жизнь.

— То есть это была первая женская грудь, которую он увидел в сознательном возрасте? — Норт почувствовал, что широко улыбается. — Да уж, можно сочинить пьесу не хуже, чем про Аларика! «Что увидел викарий. Комедия в трех актах».

В ответ тетушка Ноув от души расхохоталась, запрокинув голову.

— Как я рада, что ты дома! — Она остановилась и мозолистой рукой погладила его по щеке. — Мы все так боялись, что там, за морем, с тобой что-нибудь случится!

Норт выдавил кривую усмешку.

— Как видишь, я вернулся. Здравый телом и спокойный духом.

— Главное, что телом ты невредим, а спокойствие духа придет, мой милый. Непременно придет.

Однако три часа спустя Норту казалось, что тяжесть, поселившаяся в его теле и душе, никогда не развеется. Замок становился все темнее, все тише — и все громче доносились до него голоса призраков.

Он бродил кругами по комнате, проклиная собственное бессилие. Эта слабость — не он! Он презирает слабость. Он не был слабым никогда: ни после смерти Горация, ни когда юный Уильям Пич умирал у него на руках.

Примерно через час после того, как в замке стихли все звуки, Норт быстрым шагом шел по опустевшим коридорам. На этот раз он не заходил ни в одну из двух картинных галерей, да и на кухню не заглядывал.

Единственная лампа на стене коридора, ведущего в детскую, горела вполсилы. На секунду он остановился, размышляя, не знак ли это — не приветственный ли маяк для усталых путников, приплывших с далекого континента к берегам этого тихого темного островка.

Дверь в комнату Дианы в конце коридора была приоткрыта. Он толкнул дверь: инстинкт, побуждающий войти, был сильнее гордости, побуждающей избегать женщины, которая его отвергла.

Едва Норт вошел в комнату, как стало легче дышать. Пахло здесь чем-то вроде сальных свечей. Норт мысленно напомнил себе сказать Призму: даже если сейчас Диана служанка, сальным свечам не место ни в ее комнате, ни вообще в детской, коль уж на то пошло.

Еще здесь пахло древесным дымом, медом и Дианой. Она не носила сложных духов, составленных специально для нее: ее аромат был легким и радостным — цветочный, с ноткой лимона.

Постель была пуста, но на каминной полке оставлены кувшин меда и блюдце с тающим маслом. И в одном кресле — в ее кресле — кто-то спал, завернувшись в одеяло.

Норт беззвучно приблизился и остановился спиной к огню. Диана укуталась по уши. Даже роскошные волосы скрылись под одеялом, но несколько прядей все же выбилось наружу.

Боже, как же она хороша! Такая нежная, почти прозрачная кожа: кажется, видно, как бьется пульс на виске.

Почему-то у него вдруг ослабели колени — пришлось присесть на кушетку. Неудивительно, что эта кошмарная миссис Белгрэйв рассчитывала, выпустив свою дочь в пруд, полный женихов, поймать там самую крупную рыбину!

Аристократичность принцессы сочетается в Диане со свежестью и чувственностью — подобного Норт никогда раньше не видел.

Он стоял так близко, что мог дотронуться до ее колена. Но, разумеется, не стал — это было бы неблагопристойно.

Однако при первой их встрече, похоже, его заворожили не аристократические скулы и не маленький прямой нос — его заворожил ее смех.

Он предложил ей руку и сердце, когда она еще не сказала и пары слов, а лицо ее за густым слоем румян и белил оставалось почти неразличимым.

Чем же она его привлекла, если не смехом?

Арчи Юинг был вполне добропорядочным малым; трудно понять, почему он так недостойно поступил с собственной невестой. Но если сестра Дианы была так же хороша, Норт вполне допускал, что Арчи безумно в нее влюбился — и, разумеется, не ждал, что судьба пошлет ему навстречу пьяного кучера.

Норт стоял перед Дианой, рассеянно глядя на ее растрепанные волосы, как вдруг она открыла глаза. Встретилась с ним взглядом без тени удивления или испуга. Вместо этого уголки ее губ приподнялись в улыбке — и на сердце у Норта мгновенно просветлело. Стоило бы насторожиться от такой своей реакции; но он этого не почувствовал.

— Пришли за поджаренным хлебом?

В голосе — ни жалости, ни даже сострадания. Можно было подумать, здешние мужчины каждую ночь дрейфуют по замку, а потом их, словно терпящих кораблекрушение, выбрасывает волнами у ее дверей.

— Да, — просто ответил он.

Замковый повар приготовил сегодня на ужин заливное из языков ягнят, от которых Норт полностью потерял аппетит. И теперь хотел от Дианы не только поджаренного хлеба. Где-то глубоко в нем росло иное желание, к которому он отказывался прислушиваться. Если бы послушал — поднял бы Диану, а потом сел вместе с ней в большое кресло, вполне удобное и для двоих.

Она сидела бы у него на коленях, а он уткнул бы подбородок в ее взъерошенные волосы… и что-то внутри подсказывало: близость ее теплого тела отогнала бы сны о войне очень, очень далеко.

— Я все для вас приготовила, — сказала она уже не таким сонным голосом. Она вытащила одну руку из-под одеяла и махнула в сторону камина.

Рядом с собой Норт увидел тарелку с хлебом, не слишком ровно нарезанным, кувшин золотистого нагретого меда и растаявшее масло на тарелке — невысокий бесформенный холмик, окруженный рвом.

— Сделать и для вас? — спросил он.

— Не откажусь, — ответила она, подбирая под себя ноги. — Мне снилось, что я снова в Лондоне, на балу. Казалось бы, это должен быть кошмар — но нет, во сне мне все нравилось.

Норт тем временем нацепил на вилку первый кусок хлеба. Итак, Диана знала, что он придет. Определенно, это тревожный знак. Будущий герцог навещает по ночам гувернантку. Гувернантка уверена, что лорд придет, и оставляет дверь открытой.

— А я был в вашем сне? — Резонный вопрос: в конце концов, в прошлом они были помолвлены. И вплоть до ее приезда в замок Линдоу по случаю помолвки все их беседы проходили в бальных залах и вращались вокруг балов.

И еще вокруг его поучений о роли и обязанностях герцогини, напомнила ему совесть. Но не хотел же он доставать ее поучениями! На самом деле он просто…

Просто доставал ее поучениями. Черт бы его побрал.

— Да, во сне я видела вас, — ответила она.

Склонившись над огнем, он ждал продолжения.

Диана наклонилась вперед, изящным пальцем коснулась его плеча.

— Что же, вы ни о чем не спросите?

Норт повернул голову. Медленно, осторожно — ведь на таком расстоянии он легко мог бы, наклонившись, ее поцеловать. Диана, мастерица безрассудных жестов, разумеется, ничего такого не предполагала. Он видел, как расширились ее глаза, слышал, как пресеклось дыхание, когда их лица оказались совсем близко друг к другу.

«Я мог бы зацеловать тебя до безумия!» — рычало что-то внутри него. Но лицо Норта оставалось бесстрастным.

— Надеюсь, во сне я вел себя вполне благопристойно?

Диана откинулась в кресле, словно и, не замечая, как пылают у нее щеки.

— Вы прекрасно танцевали, лорд Роланд. Как всегда.

Норт прищурился.

— Только высокого парика на вас не было, — торопливо добавила она. — Ни парика, ни шелкового камзола вместе с облегающими… — И она неопределенно махнула рукой в сторону нижней части его тела.

— Облегающими… чем? — спросил он, и в голосе невольно прозвучала улыбка.

— Бриджами.

— Кажется, юные леди не должны замечать таких вещей.

— О, это все замечают! — Она свернулась в кресле клубочком и обхватила руками колени. — Думаю, именно такого внимания вы и желали. С какой стати джентльмену надевать облегающие бриджи, если он не хочет привлечь интерес дам?

— Я готов пожалеть о том, что лишился новой пары, — заметил он.

— Какой пары? Чего вы лишились?

— Будл приготовил для меня пару желтых — нет, шафрановых бриджей, однако стоило их натянуть, как они тут же разошлись по шву.

Диана рассмеялась; этот звонкий смех омыл его душу и согрел теплее огня.

— И эту пару, и все остальные Будл увез с собой в Лондон. После того, как я сказал, что никогда больше ничего подобного не надену, — добавил Норт точности ради.

Диана изумленно открыла рот.

— Будл украл у вас штаны?!

— Предпочитаю думать, что он взял их в возмещение за труды. — Она подняла бровь, и он добавил: — Что-то вроде чаевых в особо крупном размере.

— А те модные камзолы, что вы носили раньше, он тоже забрал?

Норт улыбнулся ей через плечо.

— И кружевные жабо. И шкатулки с мушками. И узорчатые чулки, и туфли на каблуках. И изящный флакон духов, который Будл предписал мне повсюду носить с собой.

— Я стараюсь никого не осуждать, — заметила Диана таким тоном, словно признавалась в одном из семи смертных грехов. — Будл немного глуповат, но он не дурной человек. Однако, как ни крути, это воровство.

— Призм был очень недоволен его поступком, даже предлагал принять меры, — заметил Норт, переворачивая хлеб над огнем. При всем желании он не мог отнестись к этому происшествию серьезно.

— Ведь это все очень дорого стоило! — настаивала Диана. — Будл нам все уши прожужжал об этом флаконе, прибывшем прямо из Франции. Вы пошлете за ним шерифа?

Норт покачал головой.

— Будл помог мне завоевать вас.

— При сложившихся обстоятельствах, — заметила Диана, опустив взгляд на свои руки, — никто бы вас не осудил, если бы вы пожелали отправить его в тюрьму до конца жизни.

— Хм… — Пожалуй, Норт был не готов обсуждать свои чувства — и вместо этого сосредоточился на куске хлеба, ровно поджаренном, с хрустящей румяной корочкой, безупречном, как языки ягнят, которые он так и не решился попробовать.

— Кстати, о воровстве: матушка в письме обвинила меня в том, что я украла ожерелье и диадему с изумрудами, в которых была на празднике, — добавила Диана. — Но это неправда! Ничего, кроме серег, я с собой не взяла.

Его взгляд встретился со взглядом ее огромных печальных глаз.

— То же самое она твердила и тетушке Ноув — на нее, кстати сказать, как и на меня, ваша матушка произвела самое отталкивающее впечатление. И поверила тетушка ей не более, чем я. Призм вернул все ваши драгоценности нетронутыми, в сопровождении вашей горничной и одного из конюхов моего отца.

Он смазал ее кусок хлеба маслом, размышляя о том, как сладко было бы слизнуть это масло с ее подбородка. Или хотя бы посмотреть, как она облизывает губы.

— Но серьги, которые были на мне в тот день, я и вправду взяла, — упавшим голосом добавила Диана. — Так что я действительно воровка, хотя матушка и сильно все преувеличила.

— А эти серьги принадлежали миссис Белгрэйв?

— Их подарила мне бабушка на восемнадцатилетие, однако матушка всегда вела себя так, словно серьги ее.

Норт капнул на хлеб медом, думая о бессердечии и скаредности женщины, обвиняющей родную дочь в том, что та «украла» свой собственный подарок на день рождения.

— Подарок принадлежит тому, кому его подарили, — отрезал он. — А матушка ваша мне не по душе.

— Мне тоже, — совсем убитым голосом ответила Диана. — Должно быть, обвиняя меня в воровстве, она так оправдывает себя за то, что меня не поддерживает. Она не то чтобы совсем плохой человек. Она не хотела, чтобы я бедствовала.

— Все свидетельства говорят об обратном, — мягко заметил он.

Диана промолчала.

— Ешьте. — Он протянул ей ломтик поджаренного хлеба с маслом и золотистым медом.

Диана осторожно взяла хлеб.

— Догадываюсь, что вы делаете.

— И что же?

Повезло ему, что шафрановые бриджи уже встретились с Создателем: будь они сейчас на Норте — точно разошлись бы по шву, и уже не сзади! Почему из-за бархатного смеха Дианы, из-за ее серых глаз он превращается в какого-то беспутного юнца, каким никогда не был?

В человека, который никогда не слышал о герцогском титуле, да и плевать на него хотел… в обычного мужчину в темной комнате рядом с теплой женщиной…

— Хотите, чтобы я набрала жирок, верно? — шутливо упрекнула его Диана. — Должно быть, это леди Ноув вам нажаловалась. Вечно она твердит, что я слишком худая!

Сердце у Норта тревожно забилось. На его взгляд, телосложение у Дианы было именно такое, как следует. Прямо-таки идеальное. И ничего менять ей в себе не нужно.

— Что вы так свирепо на меня смотрите? — улыбнулась она. — Похоже, вы со своей тетушкой два сапога пара!

— Вам совершенно не нужно об этом беспокоиться, — отрезал он.

— То же могу сказать о вас. — Она откусила кусочек хлеба и облизнула губы.

Поджаренный хлеб с медом — пища богов! Особенно когда его ест прекрасная женщина. Все внимание Норта сосредоточилось на ее блестящих от меда губах.

— Леди Ноув вечно беспокоится, — добавила Диана и откусила еще. — Но я нисколько не похудела с нашей последней встречи. Все тогдашние платья прекрасно на мне сидят. — Она хихикнула. — Будь у меня привычка носить бриджи, они бы точно на мне не лопнули!

Диана в бриджах! Стройные ноги, обтянутые тугим шелком. Округлые бедра…

Норт поспешно отмахнулся от этой мысли. Слово «пристойность» утратило для него всякий смысл, и сам он это прекрасно понимал. Как будто он находился под заклятием, но теперь чары рассеялись — и больше не важно, насколько приличен или уместен предмет беседы.

Неважно, похудела ли Диана; а если и похудела, то это случилось из-за рабского труда у злого властелина поместья — у него самого.

Поднеся к огню следующий кусок хлеба, Норт внимательно вгляделся в ее лицо. Ни следа изможденности.

Она улыбнулась ему блестящими губами.

— Согласны со мной?

— Предпочел бы убедиться путем практического исследования, — ответил он, не видя больше ни возможности, ни нужды скрывать свое желание. В колеблющемся свете очага Диана казалась богиней. Воистину Дианой, выходящей из лесов, чтобы поразить своей красотой простого смертного.

Она фыркнула. Деликатно, как истинная леди, — но именно фыркнула.

— Ладно, доедайте остальное, — сказала она, подтолкнув к нему тарелку с жареным хлебом. — Я ужинала, а вы, наверное, нет. К тому же свой кусок вы сожгли.

И верно, хлеб с одной стороны стал черным.

— Возьмите еще один, — сказала Диана. — Я думала, у вас они никогда не подгорают!

— Отвлекся на размышления о том, точно ли вы не исхудали, — объяснил Норт, отбросив подгоревший хлеб, а затем тремя большими укусами прикончил порцию Дианы. Уже много месяцев казалось, что аппетит навеки его покинул, — но теперь он просто умирал от голода.

— Я нарезала целый каравай, — сказала Диана, носком изящной ножки подтолкнув тарелку на полу поближе к его ноге. Встретившись с его взглядом, она мило улыбнулась. — На случай, если у вас не один хлеб подгорит.

— На это я бы просто фыркнул, — ответил он, — но от джентльменов обычно ждут выражения мыслей словами. И еще, что джентльмен не станет насмехаться над замечанием леди.

Диана наклонилась вперед, поставив локти на колени и оперев подбородок на ладонь.

— Хотите, расскажу дальше о том, во что вы в моем сне были одеты?

— Кажется, вы остановились на том, что на мне не было штанов. Очень многообещающе. Надеюсь, вы тоже были в дезабилье?

— Вовсе я не это сказала! — взвизгнула Диана. — Может, вы и не были разодеты как франт, но какая-то одежда на вас точно имелась!

— Quel dommage.

— «Как жаль»? — переспросила она. И, когда он кивнул, добавила: — Я не говорю по-французски. Матушка считает, что это язык соблазнителей и развратников.

— Однако вам снятся голые мужчины.

— Я же сказала, вы были не голый! Просто на вас не было шелковых панталон. И парика не было, и драгоценностей, и даже мушек.

— Будл сказал бы: все равно, что голый, — ответил Норт. Жестом предложил ей еще один поджаренный хлеб, но Диана помотала головой, и Норт в два счета расправился с хлебом сам. После этого подбросил полено в камин, чтобы пожарить еще пару кусочков хлеба, и снова взглянул на нее.

— Надо было почаще вас целовать, пока мы были помолвлены, — высказал он вслух то, о чем сейчас думал.

— Это же совершенно непристойно! — порозовев, возразила Диана.

Такой суровый ответ его немного удивил.

— Почему? Это из-за судьбы вашей сестры? — спросил он, нахмурившись. — Уверяю вас, я способен целовать женщину, не теряя самообладания. — Эти слова он сумел произнести с благородным негодованием, хоть и понимал, что, если начнет целовать Диану сейчас, вряд ли на этом остановится.

Но только Диану. Ни одну другую женщину. И только если она будет согласна.

— Эти гравюры, на которых вы якобы меня совращаете, — полная ерунда, — сказала она, наклонившись вперед и положив ему на запястье теплую ладонь. — Ни один из тех, чье мнение важно, ни на секунду им не поверил.

Норт перевернул кусочки хлеба над огнем. Интересно, чье мнение ему должно быть важно? Что сказал бы об этом Будл?

— А чье мнение важно?

— Леди Ноув и вашей семьи, — без колебаний ответила она. — Леонидас скупил столько этих гравюр, сколько смог найти. На прошлое Рождество пририсовал вам красными чернилами рога, как у черта, и развесил по всему дому. Мне рассказывали, что так же он поступал с гравюрами, на которых изображали Аларика, — тогда меня еще здесь не было.

Странно, но это воспоминание его успокоило.

— А хвост у меня был? Помнится, Аларику что-то пририсовывали и сверху, и снизу… то есть сзади. Хотя могли бы и спереди!

— Фу, лорд Роланд, что вы такое говорите! — давясь смехом, воскликнула Диана.

Норт повернулся к ней:

— Я и не такое могу сказать… или сделать. — Он знал, что в его потемневших глазах сейчас читается страсть и голод, не имеющий никакого отношения к поджаренному хлебу с медом.

Диана нахмурилась. Поняла ли она, о чем он думает? Вполне возможно, что нет. Она, быть может, самая отважная и независимая женщина, какую он знает, но в то же время поразительно наивная. Вряд ли она способна распознать в мужском взгляде даже откровенную похоть. А на работу в дом своего бывшего жениха она устроилась, не подумав о том, какой это вызовет скандал!

— Но творения Леонидаса пришлось снять, — продолжала она. — Младшие девочки принялись разглядывать гравюру по сюжету Шекспира, где вы вылезаете из сундука; это повело к разговорам о том, как в дамскую спальню может проникнуть мужчина, а Спартакус решил, что будет очень весело спрятаться в гардеробе в детской спальне и, когда Виола уснет, оттуда выпрыгнуть.

Норт съел два кусочка хлеба, потом еще один, а голос Дианы омывал его, словно благословение, неся с собой сладостные воспоминания о доме, семье, о людях, которые любят друг друга и смеются вместе.

Можно представить, как завизжали девчонки, когда среди ночи из шкафа вылез их брат! Когда растешь с таким количеством младших сестер, тебе прекрасно известно, как звучит девчачий визг. Диана рассказывала о том, какая вышла суматоха, а он запивал хлеб оставленным на очаге теплым молоком, которого не пил уже много лет. С детства.

А теперь выпил — потому что его подогрела Диана.

Подбросил в камин еще пару бревен и орудовал кочергой, пока не убедился, что огонь будет гореть до рассвета. Диана все сидела завернутой в одеяло, и в его усталые мысли пришла идея развернуть этот рождественский подарок…

Нет, не стоит.

Она вдруг подняла на него удивленный, почти испуганный взгляд. Ясно было: она не задумывалась о том, чем закончатся их ночные посиделки. Хотя — для Дианы — вела она себя на удивление предусмотрительно. Не только принесла хлеб из кухни, но и нарезала, и подогрела молоко.

Она обо всем позаботилась. Только не о том, что настанет миг, когда мужчина будет с невольной улыбкой смотреть на нее сверху вниз.

— Вы такой… большой, — неуверенно сказала она.

В голове звучало несколько возможных ответов, но все их Норт отверг. Пока.

Вместо этого он наклонился и поднял ее на ноги. Она замерла, глядя на него округлившимися глазами; и каким же нежным, каким женственным было ее тело у него в руках!

— Нет, — тихо сказал Норт, отвечая на вопрос, которого, как он надеялся, она даже мысленно не задавала. — Я не намерен бросать вас на постель и похищать вашу невинность.

— Я и не думала… — с некоторым возмущением ответила Диана. — Это все у нас уже в прошлом…

Не выпуская ее из рук, он опустился в кресло, где она только что сидела, уложил ее голову к себе на плечо, прижался щекой к шелковистым волосам.

— Тем обиднее, что во время нашей помолвки мы даже рядом с постелью не оказывались.

— Вы знаете, о чем я. — Диана не сводила глаз с очага; ему показалось, что она робеет. Хотя вообще-то робкой ее не назовешь.

— Не знаю.

— Наш роман в прошлом, — объяснила она, по-прежнему не отрывая взгляда от горящих поленьев. — Это было, когда вы… ну когда встретились с созданием моей матери и решили, что из него выйдет хорошая герцогиня.

«Хорошая герцогиня»?

Это объясняло, почему она так свободно держится с ним сейчас, в собственной спальне. Считает себя в безопасности от его посягательств. Уверена, что настоящая Диана ему не нужна — ему нужна была «герцогиня». А он…

Осознание раскрывалось в нем постепенно: так акварельные краски расходятся в воде. Первая яркая капелька — и цветные струи во всех направлениях.

Он любил Диану. И сейчас любит. Никогда не переставал любить.

А она об этом и не подозревает! Его будущая жена (если он убедит ее рассмотреть такую перспективу еще раз) чертовски ненаблюдательна. Придется ему стать ее глазами и ушами.

Но это в будущем. А сейчас Диана, пахнущая медом и лимоном, сидит у него на коленях. В тепле, в безопасности.

— Если мы с вами не влюбленные, то кто же? — спросил он.

— Друзья, — ответила Диана с такой уверенностью, что Норт понял: она уже задавалась этим вопросом и нашла ответ. — Вам сейчас нужен друг, который о вас позаботится. Это сделал бы и Аларик, будь он здесь. Или Гораций. Или Парт: я познакомилась с ним на Рождество, и он мне очень понравился.

Норт что-то проворчал себе под нос. Ему показалось, что о Парте Диана отзывается как-то чересчур воодушевленно. И она, похоже, отказалась от мысли о браке со знатной особой — а Парт как раз не из таких.

Быть может, ему сейчас принадлежит большая часть Англии, но от высшего общества он всегда старался держаться подальше.

И правильно делал.

Однако Диане он точно не подходит! Норт крепче сжал ее в объятиях.

— Все это совершенно непристойно! — жалобно проговорила она. — Я никому бы такого не позволила, но вы, Норт…

— А я не могу уснуть, — ответил Норт, безжалостно используя правду как оружие. — И вы мне помогаете. Аларик вряд ли свернулся бы калачиком у меня на коленях, верно?

— Прошлой ночью вы уснули, хотя никто у вас на коленях не сидел, — возразила Диана; в голосе ее звенел смех.

— А сегодня буду спать еще лучше, — ответил он. — Кстати, о прошлом: расскажите мне о празднике по случаю нашей помолвки.

— А что рассказывать? — без особой охоты откликнулась Диана. — Все было отлично. Ваши родители очень добры ко мне.

— Но у вас только что умерла сестра. Вы хотя бы попали на похороны?

Диана покачала головой и вздохнула; он ощутил у себя на шее ее теплое дыхание.

— Матушка настояла, чтобы я ехала в замок Линдоу. Сама осталась похоронить Розу, а за мной присматривала леди Грей, мать Лавинии.

— Ваша матушка скрыла существование Годфри, но к чему было скрывать, что у нее скончалась дочь? Мы вполне могли бы отложить свадьбу на шесть месяцев. Или, пока вы еще в трауре, устроить скромное венчание.

— Наверное, так бы она и поступила, будь мы настоящей парой.

Норту, в то время, казалось, что они и есть «настоящая пара». Честно говоря, он и сейчас так думал.

— Если бы мы объявили траур и отложили свадьбу, вы бы могли узнать, что у Розы остался сын, — устало сказала Диана. — Его существование бросило бы тень и на меня. По мнению матушки, вы могли бы использовать Годфри как предлог, чтобы разорвать помолвку.

— Почему ваша матушка сомневалась в моей порядочности? — спросил Норт; в его голосе появилась жесткость.

Диана молчала.

— Диана!

— Вы подпали под чары «идеальной будущей герцогини», иллюзии, которую подсунула вам матушка. Но я — не она, а она — не я. Обе мы это знали. И понимали: чем дольше продлится помолвка, тем вероятнее, что вы откроете истину.

На этот раз фыркнул он.

— Вы получили специальное разрешение на брак, — тихо сказала она.

Норт нахмурился. Диана водила пальцем по его груди; волосы падали ей на глаза, мешая прочесть их выражение.

— Откуда вы узнали?

Она глубоко вздохнула.

— Матушка подкупила Будла. Она знала о каждом вашем шаге. Когда вы попросили у своей мачехи кольцо вашей бабушки, моя мать тоже сразу об этом узнала. Утром, когда вы приехали делать предложение, я встретила вас в особом платье — наряде герцогини, расшитом настоящим жемчугом. За два часа до этого ваш лакей прислал к нам посыльного.

Норт потрясенно молчал.

— Простите. Но моя матушка была не единственной. Насколько я знаю, Будл получал деньги еще от трех или четырех женщин, мечтающих сделать своих дочерей герцогинями, и всем сообщал, когда и где вы бываете, чтобы их дочери как бы случайно там с вами сталкивались.

Норт ожидал от себя неистового гнева, но почувствовал лишь усталость и опустошение.

— Когда вы узнали о специальном разрешении, это вас испугало?

— Я получила четкие указания, — тихо ответила она. — Если вы заговорите о том, чтобы венчаться немедленно, — с радостью согласиться. Все это было неправильно, и с каждым часом все хуже… Должно быть, я была не совсем в здравом уме. — Она опустила голову и снова начала водить пальцем по его груди. — Матушка не стала устраивать настоящие похороны. Розу просто зарыли в землю, и не было никого, кто бы ее оплакал…

— Кроме вас, — откликнулся Норт, крепче сжав ее в объятиях. — Кроме вас, Диана. Неудивительно, что вы сбежали! Когда погиб Гораций… первую неделю я даже почти не помню. Никто в семье не спал. И все время кто-то плакал по углам.

— Как вам повезло, что у вас такая семья! — почти шепотом ответила Диана. — И Горацию повезло, хоть он и недолго прожил.

— Мне все казалось, что это не по-настоящему, — продолжал Норт. — Думал: вот сейчас проснусь — а он, как обычно, бродит по замку, достает своими шуточками тетушку Ноув, и она бьет его веером…

— Понимаю, — просто ответила Диана. И, помолчав, добавила: — Боюсь, мысль о браке с вами смешалась в моем сознании со скорбью по Розе.

— Должно быть, вы мечтали проснуться и оказаться в прошлом, там, где еще со мной не встречались, — сказал Норт, погладив ее по спине и уронив руку ей на бедро. Накатила новая волна усталости, и он снова уткнулся ей в волосы.

Диана переплела свои пальцы с его пальцами; он ощутил, как она расслабилась и прижалась к нему теснее. Сейчас в их близости не было ничего чувственного. Просто он держал ее, а она держала его, помогая не отрываться от реальности. Жить здесь и сейчас.

В этом замке. В этой комнате. С этой женщиной.

Уже проваливаясь в сон, он услышал ее тихий голос:

— Простите меня, Норт.

— Хватит извиняться, — сонно ответил он. — Вы меня не любите. Я понимаю. Вы не властны над своими чувствами — не более, чем безумная писательница властна над своим безумием.

— Вы о той, что написала пьесу «Влюбленный Уайльд»? — недоуменно спросила Диана.

Но этого вопроса он уже не услышал.

Ближе к двум часам пополудни издалека послышался стук копыт и звуки подъезжающих экипажей. Диана мысленно вознесла благодарственную молитву, потому что терпение ее было на исходе. Арти с утра не давала ей покоя.

Они сходили в вольер, в гости к Фитци. Четыре раза навещали гнездо вьюрка. В первые три раза на яйцах сидела маленькая коричневая птичка. В последний раз, когда из окна высунулись сразу три головы, птичка вспорхнула и отлетела прочь, так что дети смогли пересчитать яйца.

Услышав шум, Арти подняла глаза на Диану.

— Мама приехала?! — спросила она за сегодня, должно быть, в пятидесятый раз.

— Да! — воскликнула Диана, быстро выглянув в окно. Облако пыли вдалеке предвещало появление целого поезда. Несколько экипажей перевозили семейство герцога Линдоу с чадами и домочадцами: самого герцога, герцогиню, по меньшей мере, четырех из семерки молодых Уайльдов, личных лакеев и горничных, шестерых или семерых конюхов, нескольких слуг и все остальное, необходимое в путешествии.

Арти пронзительно завизжала от восторга и закружилась на месте. Потом схватила за руку Годфри:

— Гоффи, пошли!

— Подождите! — Диана окинула детей критическим взглядом. Не всегда они были одеты как положено по статусу, но это не означало, что у них вовсе нет приличной одежды — как бы ни негодовал Будл по поводу их гардероба.

Оба были чистенькими, с расчесанными до блеска волосами. На Арти — очаровательное платьице со сборками и прозрачной шелковой накидкой, расшитой розовыми бутонами. Годфри одет не так роскошно — за его гардероб платила Диана, — однако на нем аккуратные коричневые панталоны, синий сюртучок с алыми отворотами и рубашка с кружевным воротничком.

Диана протянула детям руки:

— Пойдемте, покажем всем, какие у Арти выросли зубки!

Арти запрыгала от восторга и заулыбалась во весь рот, показывая новые зубы.

— Хочу перо!

— Не уверена, что к твоему платью подойдет перо павлина, — ласково сказала Диана.

Арти не согласилась и надула губы. Диана сдалась: собрала ей волосы, перевязала, и приклеенное к головной повязке разноцветное перо затрепетало в воздухе. Втроем они торжественно спустились по лестнице: Арти прижимала к себе куклу, а Годфри — деревянную лошадку.

Цепочка экипажей подъезжала к замку по аллее, усаженной столетними каштанами. Призм уже вывел всех слуг и строил их перед главным входом. Уже скоро более сотни мужчин и женщин стояли под ярким солнцем, разбившись на группы сообразно своему положению и обязанностям в замке.

Леди Ноув, в роскошном пурпурном платье и шляпе с четырьмя (а может, и пятью) перьями, переходила от одной группы к другой, для каждого находя похвалу или ласковое слово. Тем, кто работал на маслобойне: «Молоко в последнее время отличное, а чеддер выше всяких похвал!» Повару: «Пирог с мясом вчера был замечательный, а вот заливное из языков ягнят, пожалуйста, больше не подавайте. Любопытное блюдо, но мой племянник от него позеленел».

Диана оглядывала толпу, но Норта нигде не было видно. Похоже, не она одна задавалась вопросом, где он. Ветерок донес до нее нетерпеливый возглас леди Ноув: «Кстати, о моем племяннике: куда он подевался?»

Арти, Годфри и Диана прошли вперед и присоединились к Фредерику и Питеру, двум лакеям, которых особенно любили дети. Скоро Арти с восторженным визгом прыгала у Питера на плечах, а Годфри радостно махал каретам с плеч Фредерика.

Можно было подумать, что герцог и герцогиня едут в первой карете. Но нет, ее дверца распахнулась прежде, чем подошел лакей в ливрее. Из кареты выпрыгнули Леонидас и Александр Уайльды: солнце блестело на их густых черных волосах, ярко освещало упрямые подбородки, благородные носы, скулы, которым позавидовал бы сам король, и губы, от которых упала бы в обморок королева.

«Просто нечестно! Почему столько даров Неба досталось одной семье? Впрочем, — со вздохом напомнила себе Диана, — они потеряли Горация».

Наконец появился и Норт. Вышел из парадной двери и направился к братьям. Вся троица встретилась посреди двора; начались неуклюжие, грубовато-дружеские приветствия, какими обычно обменивались молодые люди.

Наблюдая за ними, Диана подумала, что Леонидас и Александр походят на молодых львов, пробующих свою силу, а в Норте чувствуется спокойная уверенность вожака стаи. Что за глупая мысль! От смущения у нее запылали щеки.

И все же она не могла оторвать глаз от Норта. Сейчас на нем не было камзола, и сквозь тонкую льняную рубашку просвечивала широкая мускулистая спина. Бриджи были совсем не так тесны, как те, что он носил в былые времена, но и они подчеркивали мышцы бедер.

В нем ощущалось нечто новое для Дианы. Что-то… дикое. Сколько бы она ни копалась в памяти, не могла припомнить в человеке, некогда предложившем ей руку и сердце, никакой дикости.

Тот человек, в мушках и на каблуках… он был в высшей степени разумным, цивилизованным существом, жителем большого города. Безупречно себя контролировал, не допускал ни одного необдуманного шага.

А этот новый Норт едва не раздавил Леонидаса в своих объятиях. Потом, не отпуская брата, повернулся к другим экипажам. Семь карет выстроились во дворе замка, и еще три стояли прямо за воротами — внутри они бы не поместились.

Все усилия Призма пошли прахом: строй рассыпался, горничные бросились к своим подругам, лакеи — к друзьям или родным, сопровождавшим герцога и герцогиню в Лондоне. Вокруг одной лошади, повредившей копыто, собралась небольшая толпа.

Из своей кареты выпорхнули юные леди, бросились к Норту и окружили его, словно букет цветов — с той лишь разницей, что это были живые и очень голосистые цветы. Затем широкими шагами к Норту подошел герцог. Волосы у его светлости уже серебрились на висках, но выглядел он здоровым и крепким, моложе своих пятидесяти с чем-то лет: такой же широкоплечий и сильный, как его сын, только чуть сутулящийся.

Диана смотрела, как здороваются друг с другом отец и сын, и сердце ее болезненно сжималось. Как же отец любит Норта! Любовь ощущалась во всем: и в крепком объятии, и в том, как вся семья, бросив дела, приехала в замок встретить сына, вернувшегося с войны. Леонидас и Александр ради этого даже оставили Оксфорд.

«Можно спорить на что угодно, — думала Диана, — что завтра-послезавтра приедут из Итона и Спартакус с Эриком. Герцог пришлет за ними свою гербовую карету, и дирекция школы не посмеет отказать».

А сейчас его светлость, обняв за плечи старшего сына, с грустной улыбкой что-то ему рассказывал. Должно быть, сообщал новости из министерства и критиковал тех болванов, что недооценили генерала Вашингтона.

Норт оглянулся вокруг, словно кого-то или что-то искал. Взгляд его остановился на Диане. Этот пристальный, неотступный взор заставил ее вздрогнуть, потому что…

Нет.

Разумеется, с такого расстояния не распознаешь в чужом взгляде ни желание, ни что-либо еще.

И все же она не могла отвести глаз. Только стояла и смотрела. Его светлость тоже взглянул в ее сторону и кивнул. Возможно, следовало бы присесть в реверансе, но делать реверанс человеку на другом конце двора как-то неловко.

Вместо этого Диана подошла поближе к Фредерику и взяла за руку Годфри, понимая, что в любой момент — скорее всего, где-нибудь в течение следующего часа — Норт сообщит герцогу и герцогине, что Годфри не его сын.

Если только они, как леди Ноув, уже не знают.

Разумеется, знают! При этой мысли ее охватило облегчение пополам со стыдом.

Норт больше на нее не смотрел; он слушал отца. Вот чему-то расхохотался, запрокинув голову. Она уже видела, как он улыбается, но ни разу не слышала, как смеется. Оказывается, в этот момент на его щеках появляются ямочки.

Все братья Уайльды красавцы, но Норт лучше всех! Словно Адонис. Или какой-нибудь легкомысленный греческий бог, спустившийся с Олимпа поболтать со смертными.

Двор был уже полон народу, все сновали туда-сюда. Герцогиня подхватила Арти и посадила к себе на бедро. Его светлость обернулся, просияв, протянул к ней руки, и Арти с криком радости бросилась в объятия к отцу.

Как бы Артемизия Уайльд ни любила свою гувернантку, но и без нее она не пропадет. И, если Диана исчезнет из ее жизни, скоро о ней забудет. От этой мысли на душе у Дианы стало тоскливо и серо, словно на солнце набежали тучи.

Годфри отпустил ее руку, увидев, что в их сторону направляется его любимец — Леонидас. Разумеется, Леонидас снял мальчика с плеч Фредерика, посадил к себе на плечи и с ним вернулся к герцогине, которая лучезарно улыбнулась малышу. К Годфри вся семья относилась очень ласково.

Отчаянная зависть, мучившая сейчас Диану, не имела никакого отношения к тому, что у герцогини руки нежные, а у нее самой — загрубелые от работы. Она завидовала тому, что Офелия окружена любовью. Все ее любят — и приемные дети, и родные.

Вот Леонидас, улыбаясь во весь рот, рассказывает ей какой-то фривольный анекдот, услышанный в Оксфорде. Ее светлость едва не падает от смеха, ей приходится опереться на мужа. Арти снова тянется к ней. А герцог…

Герцог машинально, не раздумывая, обнимает жену за плечи.

Такая простая ласка! И вечная. Как бы говорящая: «Я всегда буду твоим. А ты всегда будешь моей».

Этот простой жест громче любых слов говорил о любви — той любви, что у этой пары переливалась через край, изливалась и на детей, родных и неродных, и даже на слуг, и, разумеется, на леди Ноув, которая сейчас, сияя, слушала рассказ Александра о его первом семестре в Оксфорде.

Призм начал просить лакеев и горничных зайти обратно в дом, и Диана решила, что ей тоже пора удалиться. Арти теперь останется с герцогиней до вечера; а когда Леонидас устанет от Годфри, час или два за ним присмотрит Мейбл.

Вечером предстоит, как сказала бы леди Ноув, нелегкий разговор. Диане придется сообщить о своем уходе, извиниться за все и придумать какую-нибудь ложь о том, что она намерена делать дальше.

Одно она знала точно — поняла это, глядя на счастливую сцену воссоединения семьи: нельзя больше жить рядом с Уайльдами. Если они с Годфри смогут быть счастливы, то только где-нибудь подальше отсюда. Не на объедках чужой радости.

Она вышла со двора, обогнула замок с западной стороны и торопливо, наперегонки с собственными слезами, пошла по тропинке, ведущей в яблоневый сад.

Пройдя сад насквозь, она спустилась с холма к пруду, ухватилась за потрепанную веревку, обвязанную вокруг пня ивы, и тянула за нее, пока старая плоскодонка не заскребла днищем о мель. Делом минуты было залезть в лодку и оттолкнуться шестом от берега, не отвязывая веревку.

Лодка заскользила по озерной глади. Длина веревки позволяла остановить ее под покровом зеленеющих ив, чьи ветви, опущенные почти до поверхности воды, образовывали идеальный природный шатер.

Под скамьями лодки пряталась пара подушек; при желании можно было соскользнуть со скамьи, удобно устроиться на плоском дне, даже прилечь там и подремать. Диана вытащила подушки, сбросила неудобные туфли, стащила с ног толстые черные чулки и положила их под планшир.

Наконец подтянула юбки и расслабилась, закинув скрещенные ноги на заднюю скамью. Лежала и смотрела, как колышется над головой зеленый лиственный полог, как сочатся сквозь него солнечные блики, — и зависть и горечь в ее душе постепенно рассеивались.

Вот и хорошо. Диана терпеть не могла уныние и жалость к себе.

Норт теперь с семьей. Родные утешат его лучше, чем поджаренный хлеб с медом. И это замечательно, что бы там ни твердило ее глупое сердце. Она счастлива, что смогла чем-то ему помочь — особенно если вспомнить, какой ущерб она нанесла перед этим его репутации. А возможно, и сердцу.

Двадцать минут размышлений в тишине подсказали, что новое место гувернантки ей найти не удастся. Ни одна респектабельная семья не станет нанимать гувернантку с внебрачным ребенком — и неважно, кем он ей приходится: племянником или еще кем-то. Какая престарелая леди захочет, чтобы ее компаньонка возилась с малышом?

Страх начал жечь в груди, но Диана приказала себе успокоиться. В конце концов, она не одна на свете. Всегда можно попросить о помощи леди Ноув.

Или Норта.

Да, можно попросить помощи у него. Ведь в последние дни они стали… вроде как друзьями.

Диана размышляла об этом, когда ее мысли прервал знакомый скрип. Кто-то тянул за веревку. Диана поспешно села и подобрала ноги под себя, спрятав босые ступни.

— Леонидас! — позвала она. — Я здесь!

Лодка выплыла из-под зеленого полога, Диана с улыбкой подняла глаза…

И уперлась взглядом в хмурую физиономию.

— «Леонидас»?

— Норт! — взвизгнула она.

— У вас здесь назначена встреча с моим братом? — Губы его сжались в тонкую безжалостную линию.

— Нет, — ответила Диана. — Я не собиралась ни с кем здесь встречаться.

— Тогда какого дьявола вы здесь делаете? Разве ваше место не в детской?

— Да, разумеется… — В первый раз он заставил ее почувствовать себя гувернанткой. Подхватив туфли и чулки, она влезла на заднюю скамью, а оттуда, стараясь не встречаться с ним взглядом, перепрыгнула на берег.

Никогда прежде она так не делала — и, едва взмыв в воздух, сообразила, что и не стоило. Норт мгновенно оказался рядом, схватил ее за плечи и помог удержаться на земле.

— Отпустите меня! — потребовала Диана. Отступить назад она не могла — тогда оказалась бы в озере, — но вовсю дергалась и вырывалась.

На мгновение ей показалось, что Норт сейчас ее встряхнет. Кажется, ей хотелось увидеть, каков он в гневе? Вот, пожалуйста! Но пусть не воображает, что ему удалось ее запугать!

— Отпустите меня, — повторила она, гордо подняв голову, — и я вернусь в детскую. Хотя могу вас заверить, что прислуге высшего разряда полагается несколько часов отдыха каждый день.

Ответ Норта был не из тех, что можно повторять в приличном обществе.

— Довольно! — гневно рявкнула она. — Отпустите меня, лорд Роланд! Вы не имеете права говорить со мной подобным образом! Вы ведете себя не как джентльмен!

— А я, черт возьми, и не джентльмен! — рявкнул Норт и в тот же миг отпустил ее.

Она отступила вбок, а затем, поскольку была на него зла, присела в реверансе.

— Всего доброго, лорд Роланд, — процедила она убийственным тоном.

Но он снова схватил ее за плечи и не дал уйти.

— Никогда меня так не называй!

И прежде чем она успела ответить, Норт накрыл ее губы своими.

Пораженная, Диана не понимала, как поступить, — и тело все решило за нее.

Поразил ее не столько поцелуй, откровенный и напористый, сколько объятия. Норт так обвил ее руками, словно готовился защищать от всякого зла. Словно стоит ей остаться в его объятиях навечно — никакие беды мира сего ее не коснутся.

«Обладатель стальных мускулов» — не то описание, которое обычно применяют к аристократам. Но Норт и вправду был таким, и его мощные плечи и большие сильные руки… Даже когда они были еще помолвлены, и Диана не хотела становиться герцогиней, она втайне мечтала о его прикосновениях.

Разумеется, в то время он к ней так не прикасался. Правда, один раз они поцеловались. Но совсем не так.

Он обнимал ее все крепче, и Диана таяла в его объятиях. Он целовал ее с такой силой, что запрокинул ее голову назад и почти впился в ее губы, выражая страсть и гнев в поцелуе так же ясно, как если бы кричал на нее.

И впервые, привстав на цыпочки и обхватив его могучие плечи, она ответила на его поцелуй. Да, она совсем потеряла голову и стала целовать его в ответ! Из ее груди вырвался невнятный хриплый стон, ее ладони легли ему на грудь, наслаждаясь ощущением мощных мускулов.

Норт целовал так жарко и жадно, что в голове у нее начало мутиться; Диана словно таяла в его мощи, в его огне. Она никогда и предположить не могла, что поцелуй может быть таким… сильным. Таким настоящим.

Наконец обоим потребовалось вздохнуть. Он оторвался от нее, слегка прикусил за нижнюю губу, не сводя с нее прямого, пылающего взгляда. Она закрыла глаза и прильнула к нему. После этого ее движения из его груди вырвался хриплый, исполненный жажды стон — звук, от которого у нее задрожали колени. Она не открыла глаз, когда он снова завладел ее губами и принялся исследовать ее рот так, словно…

Словно она ему принадлежит. Отныне и навеки.

А потом отпустил.

От этого утверждения, по мнению Норта, подавляющее большинство невинных дев рухнули бы в обморок или, по меньшей мере притворились шокированными — но Диана и головы не повернула. Только озорно подмигнула в ответ.

— Как-то несправедливо, что дама не может получить до брака такой же урок.

Секунду Норт молчал, отмечая про себя, как вскипела его кровь при одной только мысли о том, что Диана будет «получать урок» подобного рода от кого-то другого. Получать урок? Да она, пожалуй, сама любого (нет, не любого! Только его!) научит тому, чего ни из какой интрижки не узнаешь!

— Буду счастлив научить вас всему, что вы пожелаете знать, — просто ответил он.

— Ох уж эти мужчины! — воскликнула она. — Самое простое замечание вы инстинктивно превращаете в предложение! Вот и Леонидас… — Но тут она резко остановилась, словно жеребенок, что прыгал по лужайке в свое удовольствие, пока не наткнулся на слишком высокую стену.

— Мой брат Леонидас, — сказал Норт ровным голосом, чувствуя, как бухает в груди сердце, — одного с вами возраста, не так ли?

— Моложе на месяц или два, — ответила Диана, осторожно следя за ним взглядом. — Он отчаянно со мной флиртует, но не более.

Норт глубоко вздохнул, сделал непроницаемое лицо.

— Номер три: я абсолютно уверен, что Леонидас не пытается соблазнить мою бывшую невесту.

— Ложь! — с легкой торжествующей улыбкой ответила Диана. — У вас в глазах заметна неуверенность. И Леонидас пытался меня соблазнить — если можно так назвать его рискованные остроты — только один раз. Будь я зеленой дурочкой, возможно, в него бы и влюбилась. Это был номер третий, и пока что я все угадываю верно.

Норт мысленно себя одернул, подумав, что ведет себя как капризный младенец. И с этой мыслью схватил Диану за ногу.

— Не надо! — взвизгнула она и попыталась убрать ногу; при этом юбки у нее задрались, чему Норт был только рад.

Широко улыбаясь, он провел большими пальцами по ее ступне.

— Как, наверное, неудобно было ходить в этих туфлях!

Диана вдруг перестала вырываться.

— Ах, как хорошо! — выдохнула она.

Теплый, счастливый звук ее голоса пронзил его насквозь и сотворил с его естеством что-то невероятное.

— Номер четыре: я приобрел специальное разрешение на брак, поскольку надеялся уговорить вас выйти за меня замуж как можно скорее.

Она вгляделась в его лицо. Он сознательно старался успокоить дыхание, понимая, что дышит слишком часто и взволнованно — из-за того, что держит в руках ее нежную маленькую ножку, из-за того, как реагирует она на его прикосновения.

Пальцы у него дрожали от желания ее погладить — и подняться от ступни выше, выше…

— Ложь? — неуверенно спросила она.

Он не смог сдержать улыбку.

— Как вы проницательны, мисс Белгрэйв! Специальное разрешение я достал потому, что у меня было смутное ощущение, что вы попытаетесь все отменить. Я полагал — как оказалось, ошибочно, — что вас пугает то ли моя семья, то ли всеобщее внимание к герцогине.

— Первое — нет, но нужно быть сумасшедшей, чтобы желать себе второго.

Норт был знаком со множеством женщин, готовых душу продать за титул герцогини и всеобщее внимание.

— Специальное разрешение я собирался использовать, только если бы вас испугала мысль о венчании в соборе, если бы вы сказали, что не в силах выдержать толпу зрителей. Но то, что вы вообще не хотите за меня замуж, — добавил он, криво усмехнувшись, — мне в голову не приходило. Видимо, из-за характерного для герцогов самомнения.

Она не стала утешать его ложью о себе. Вместо этого грустно улыбнулась и, поджав пальчики на ногах, подтолкнула его руку левой ногой.

— Еще один пункт, и я получу туфли! — В ее голосе звучало такое неподдельное торжество, что он рассмеялся.

— Номер пятый и последний: я вас любил.

Эти слова повисли и затрепетали в сонном летнем воздухе.

— Как тут ответить? — заговорила она, не сводя с него взгляда. — С тех пор вы говорили и мне, и леди Ноув тоже, что я не разбивала вам сердце. Значит, ответ — нет.

Он молчал.

Диана чуть слышно ахнула.

— Да?!

Норт сам не понимал, что делает. В какую игру играет? Что поставил на кон: пару туфель, поцелуй — или нечто намного более ценное?

— Этот пункт пропустим, — сказал он. — Номер пять: тетушка Ноув — одна из тех, кто мне дороже всего на свете.

Диана рассмеялась с явным облегчением оттого, что напряжение между ними рассеялось.

— Это правда! Она ведь вам как мать, верно? В смысле, заменила вам мать?

Он кивнул и переменил позу — сумел встать на колени, не слишком раскачав лодку.

— А теперь я хочу получить свой поцелуй.

— Но вы же проиграли! — с негодованием возразила она. — Это я выиграла туфли!

Норт подобрался к Диане, стянул ее еще пониже — на самую середину дна лодки. Облокотившись, он склонился над ней, поцеловал в прямой нос и в розовую щеку.

— Я же сказал, что расцелую каждую веснушку, — напомнил он ей.

— Какая глупость!

— Обожаю ваши веснушки! — пробормотал он. Кожа у нее была нежная, гладкая, как шелк. — Интересно: на переносице есть, а на кончике носа нет.

— Никто не любит веснушки, и с вашей стороны жестоко мне о них напоминать.

Он запустил свободную руку ей в волосы и взглянул в глаза. Встреча взглядов почти пугала его; это было, как броситься с обрыва. Такие прекрасные глаза — теперь, когда озера не было видно, снова чисто-серые.

Но этого мало: у Дианы самые правдивые глаза, какие ему случалось видеть. Глаза, в которых истина. Глаза, что никогда не лгут. Даже там, где большинство женщин постарались бы притвориться влюбленными, симулировать нежные чувства, чтобы угодить своему нареченному.

И поступили бы очень глупо. Уступки ему не нужны — нужна погоня. Схватка. На свете есть битвы, к которым он не вернется никогда, но есть и другие, которые только радуют.

— Я вас любил, — сообщил он, решив тоже не оставлять никаких недоговоренностей.

Щекой Норт ощущал теплое дыхание Дианы. Но она молчала — также спокойно и мирно, что и в прошлую, и в позапрошлую ночь. Понимает ли Диана, что она для него — единственный источник утешения и покоя?

Молчание он расценил как приглашение. Не желай Диана, чтобы он ее целовал, — так бы и сказала. Не желай его утешать — вышвырнула бы из своей спальни, а не угощала бы хлебом с медом.

Когда она обвила его шею руками и приоткрыла губы ему навстречу, он ощутил какое-то возвышенное торжество. Возвышенное, потому что прикосновение ее языка оторвало его от всего земного. Забыв обо всем, он наслаждался ранним летним вечером и мягким покачиванием лодки.

На этот раз они целовались как исследователи, изучая вкус и звучание друг друга. Он запоминал тихий стон, что вылетает из ее груди, когда их языки сплетаются воедино. И дрожь, когда он проводит языком по ее шее. И еле слышный возглас, когда напирает на нее всем телом и прижимает бедрами ко дну лодки.

С особенным восторгом он целовал столь ненавистные ей веснушки, запечатлевая поцелуи на веках, скулах, точеном подбородке.

Но снова и снова возвращался к губам и врывался внутрь, пробуя ее на вкус так, как не пробовал ни один мужчина, и в ушах у него отдавался оглушительный стук собственного сердца.

Она запустила обе руки ему в волосы.

Потом переместила ниже, начала гладить по спине — и Норта охватила такая буря ощущений, что, не в силах больше опираться на руки, он навалился на нее всем телом.

Кажется, ей это понравилось: она выгнулась ему навстречу, слегка укусила за губу, а затем языки их вступили в яростную схватку.

Ему до дрожи хотелось положить ей ладонь на бедро и погладить ногу. Но… поцелуи — занятие относительно невинное. Его невестка с кем только из своих ухажеров не целовалась! Именно по этой причине Аларик женился на Уилле второпях, получив специальное разрешение.

Поэтому — и еще потому, что он был без памяти в нее влюблен.

— Норт! — Даже не шепот — скорее, выдох, слышный только его уху.

— Милая моя! — Поцелуи его вернулись от щеки к ее губам; на том и кончилась беседа.

Когда Диана заговорила снова, Норт уже скрипел зубами, потому что она раскачивалась под ним, выгибая спину и…

Черт, это уже не невинные поцелуйчики!

— Надо остановиться, — пробормотала Диана.

— Ммм… — Он приподнялся, опираясь на локти по обе стороны от ее головы — отличная поза, чтобы завладеть ее губами. Диана согнула одно стройное колено, и юбки ее задрались.

Ни один джентльмен не воспользовался бы этим, чтобы положить руку ей на лодыжку и повести вверх.

Она обвивала его руками, однако, когда он поступил не по-джентльменски, тут же накрыла его руку своей.

— Нет! — Короткое слово, произнесенное твердо и звучно. С примечательной силой характера.

Норт застонал.

— А можно мне сказать, что я никогда не видел ничего красивее твоих ног?

Зардевшись от комплимента, Диана взглянула вниз, туда, где его рука, покрытая золотистым загаром, обхватила ее стройную лодыжку. На ступне у себя Диана увидела прилипшие травинки… и веснушки.

— Веснушки даже там! — вскричала она, садясь. — Черт бы их побрал! Да будет ли этому конец?

Норт откинул голову и от души расхохотался. Диана впервые слышала его смех — и наслаждалась каждым мгновением.

— В комнате у меня темно, и я до сих пор не замечала, — объяснила она. — Должно быть, это оттого, что я лежала на солнце без чулок. Хорошо, что моей матушки здесь нет!

— Воистину хорошо, и не только поэтому. А представь, сколько веснушек появится в разных местах, если тебя раздеть! — И Норт так злодейски ухмыльнулся, что Диана невольно захихикала.

— Веснушки — мое проклятие, — сообщила она на случай, если самую суть дела он упустил.

— Проклятие… — повторил он задумчиво. — Какое серьезное слово для нескольких маленьких пятнышек!

— Это ужасный недостаток!

— А мне нравится. Лучше уж веснушки, чем оспины.

С такой стороны Диана на свои веснушки еще не смотрела!

— Я никогда их не видела.

— Королева Елизавета замазывала оспины толстым слоем белил, точь-в-точь как ты свои веснушки при нашей первой встрече. Но такие веснушки надо гордо показывать миру! — добавил он, чмокнув ее в нос.

Потом скользнул губами по щеке, и она снова легла, наслаждаясь этой лаской, а Норт принялся покрывать поцелуями ее щеки и скулы.

— Ты же не целуешь веснушки?

— Они очень сладкие, — мечтательно ответил он. — На вкус как крупинки сахара.

— Неправда! — выдохнула Диана. — Не верю!

На лице у нее всего пять веснушек, а поцелуев гораздо больше… Впрочем, с упавшим сердцем она поняла, что веснушки в последнее время могли размножиться.

Ее матушке веснушки были ненавистны, поэтому с раннего детства Диана носила чепцы с оборками, защищавшие лицо от солнечного света. Но здесь, в замке, у нее появилась привычка днем, когда дети спят, убегать на час-другой на берег озера и плавать на лодке. Лежать на спине, подставив лицо сочащимся сквозь ивовый полог лучам солнца.

Сальные свечи горят тускло, и, смотрясь в зеркало у себя в комнате, Диана почти ничего не могла разглядеть. Что, если веснушек стало гораздо больше?

— Они прекрасны, — успокаивающе произнес Норт, сильной рукой поглаживая ее бедро. Только сейчас Диана заметила, что застыла и напряглась. Но ее матушки здесь нет. Миссис Белгрэйв не ворвется сюда, чтобы в очередной раз выразить неудовольствие дочерью.

А дети веснушек не пугаются.

Как и Норт… хотя что ей до его мнения?

— Пора возвращаться в замок, — сказала она.

Веснушки на ногах, веснушки на лице… Диана опустила взгляд на вырез платья.

— Там веснушек нет, — любезно подсказал он. — Хотя… возможно, стоит взглянуть повнимательнее… — И потянул вниз кружевной платок, прикрывавший ее скромный вырез.

— Норт!

— Почему ты вообще… — Тут голос его прервался.

Диана едва сдержала улыбку. Норт смотрел на ее грудь непередаваемо голодным взглядом. Настоящий хищник на вершине пищевой цепи; от такого взгляда ей стоило бы забеспокоиться.

— Ты что, облизываешься? — поинтересовалась она. Хотя, откровенно говоря, встревожиться из-за непристойного поведения Норта стоило две ночи назад — теперь было уже поздновато.

— Ага! — ответил он, и с ее губ слетел смешок — уж очень выразительная была у него физиономия, он даже рот приоткрыл. — Вот Лавиния Грей обожает выставлять грудь напоказ. Все мужчины вокруг сразу замечают, как богато она одарена природой. А ты, Диана, почему так не делала, когда мы были помолвлены?

Она нахмурилась.

— А ты зачем глазел на грудь Лавинии?

Он наклонился и крепко ее поцеловал.

— Ну, знаешь ли, ее невозможно было не заметить! Но у тебя грудь еще красивее.

— И поэтому ее надо выставлять напоказ? — недовольно спросила она. — Ты этого хотел от своей невесты?

Норт замотал головой.

— У меня много сестер и сменилось две мачехи, — ответил он, театрально вздрогнув. — Ни за что на свете я не возьмусь указывать женщине, как ей одеваться!

Диана вздохнула.

— Большая грудь непристойна и аморальна. Так говорит моя матушка.

— Аморальна? — Норт с трудом отвел взгляд. — Как может быть аморальной часть тела?

Диана закатила глаза.

— Ну что ты валяешь дурака! Сам-то не ходишь, выставив на всеобщее обозрение вот это! — И она указала на его ширинку.

Губы Норта изогнулись в улыбке. Нет, он не пользуется помадой, как когда-то предполагали они с Лавинией. Этот насыщенно-розовый цвет — его собственный.

— То, что я держу свое орудие в чехле, еще не означает, что в нем есть что-то аморальное, — тоном прожженного распутника ответил Норт.

— Мне пора в замок! — повторила Диана. Но тут же невольно рассмеялась: — Орудие? Серьезно? Ты так его называешь? — Почему рядом с Нортом она, взрослая независимая женщина, все время хихикает, словно зеленая девчонка?

— А ты, какое название предпочитаешь? — В его взгляде, устремленном на нее, любопытство боролось с желанием. — Прости, мне еще не случалось обсуждать этот вопрос с юной леди.

— Никакое! Вообще не нужно об этом упоминать! — отрезала она, торопливо поправляя платок на груди.

— «Петушок»?

Глубокий голос его повис в воздухе, и наступила тишина, нарушаемая лишь пением сверчков и тихим плеском воды о борт. Щеки у Дианы запылали жарким пламенем; покраснели даже уши.

— Норт!..

Он нахально ухмыльнулся.

— Да, некоторые называют его «мой петушок»; но, по-моему, «петушок» — это что-то размером как у Годфри.

— П-понятно, — откликнулась Диана. Внутренний голос отчаянно призывал вспомнить, что она давно уже не робкая девица — она работающая женщина. Мать. Ну, все равно, что мать. Она прочистила горло. — Я… мне пора в детскую.

Любой джентльмен извинился бы за то, что смутил даму. Но Норт, как видно, джентльменом больше не был.

— Ты говоришь мне все эти слова, потому что я… — Но тут она остановилась. Потому что она теперь гувернантка? Норт считает нормальным щеголять сальными словечками перед служанкой? Нет, и она это прекрасно знает. Или потому, что считает ее падшей женщиной? Тоже нет.

— Неважно, — отрезала она.

— Как прирожденный учитель, я стремлюсь расширить твой словарный запас, — прошептал он, наклонившись к ней и касаясь губами ее губ.

Несмотря на твердое желание вернуться в замок, Диана приоткрыла рот ему навстречу. Язык Норта облизнул ее нижнюю губу, проскользнул внутрь — и тут же в ее лоне вспыхнул жар и растекся по венам на ногах. «Ох, как же Норт хорош на вкус!»

Как хорошо, когда он придерживает ее за плечи, поворачивает лицом к себе и целует так страстно, словно оба они вот-вот сольются в единое целое.

Она обвила его шею руками; его руки уже были там, где нужно. И снова они целовались, целовались, лишь иногда прерываясь, чтобы вздохнуть. Диана отрывалась от него, и Норт бормотал что-то неразличимое, а потом снова завладевал ее губами.

Прошел, наверное, час или около того, когда Норт отстранился и сказал:

— Ладно, тебе, в самом деле, пора в замок.

Говорил он хрипло и дышал тяжело, словно только что вкатил камень на гору. Как видно, немало сил потребовалось ему, чтобы прервать поцелуи.

Диана совершенно потеряла голову. Ее сердце отчаянно билось. Впервые за много месяцев — да что там, за много лет — она чувствовала себя счастливой. Улыбнувшись, она взяла руки Норта и положила их себе на грудь, а затем его руками сдвинула свой кружевной платок.

Жесткий корсет приподнял ее груди и направил вперед, превратив в единый холмик.

Но и корсет не мог укротить природного богатства Дианы; ее груди вздымались кверху, словно океанские волны, и в вырезе ясно виднелись два холмика и ложбинка между ними. Она потянула руки Норта вниз и накрыла свои округлости его ладонями.

Куда подевался бесстрастный будущий герцог? Перед Дианой стоял мужчина, снедаемый страстью, со взглядом, полным бешеного желания.

Было в нем и что-то еще, но главное — желание. Он хотел ее! С веснушками и всем прочим. Без румян, без парика, без изумрудов, без покорного молчания. Хотел Диану — настоящую.

До сих пор она стремилась дать Норту все необходимое, чтобы исцелить его душевные раны, в которых стала виновницей. Принятие. Поцелуи. Хлеб с медом.

Но она и не думала, что…

— Думаю, нам пора на берег, — вполголоса сказал Норт и убрал руки.

Диана молча смотрела, как он ловко встал и взялся за веревку. Один рывок — и лодка уткнулась кормой в травянистый берег.

Норт вышел из лодки и, стоя одной ногой на берегу, повернулся и протянул ей руку. Не поднимаясь на ноги, Диана поползла на четвереньках к задней скамье.

Норт издал какой-то сдавленный стон, и она подняла на него взгляд.

— Не хочу упасть в воду, — объяснила она. — Я не умею плавать.

— Черт возьми!

— Да, знаю, — вздохнула она, выпрямившись, но оставаясь на коленях. — Мне вообще не стоит подходить к воде. Но Арти и Годфри я к пруду не подпускаю, честное слово!

Тут она опустила взгляд — и увидела прямо на уровне своих глаз его ширинку. А под ширинкой что-то большое, очень большое. И твердое.

Снова подняв глаза, она встретилась с ним взглядом.

Норт наклонился вперед, придерживаясь одной рукой за корму, другой он обхватил ее за талию. Прежде чем она поняла, что происходит, он схватил ее, отступил на шаг, вытащил из лодки и поставил на ноги.

— Как видишь, у меня совсем не «петушок», — лукаво усмехнувшись, сказал он.

— Вижу! — выдохнула она.

— Прости, что оставил тебя без туфель, — сказал он, опустив руку. Наклонился — и не успела она опомниться, как ее чулки полетели в воду, несколько секунд маячили на поверхности, а затем утонули и пропали из виду полностью.

Разумеется. Тяжелые, жаркие, кусачие чулки, в которых у нее вечно потели и чесались ноги, — таким одна дорога на дно!

— Норт!.. — начала Диана, мысленно подбирая слова негодования против его самодовольства и бессовестности… но не против нежного взгляда, которым он смотрел на нее, словно на королеву, в безобразных чулках или вовсе без чулок.

— Теперь я должен тебе пару туфель и пару чулок, — сообщил он так, словно это его извиняло. И принялся натягивать собственные шелковые чулки, подобрав их с травы. А Диана смотрела на него и вспоминала, как в прошлом носила шелковые чулки, нежные и прохладные. Особенно нравились ей одни, расшитые незабудками, что подвязывались лентами с такой же вышивкой.

Одно удовольствие было их носить!

Норт влез в башмаки, которые побывали с ним в Новом Свете и вернулись обратно, однако были так прочны и надежны, что это им не повредило.

— Я гувернантка, — сказала Диана, твердо решив, наконец, объяснить ему, что к чему. Неважно, как она скучает по шелковым чулкам. Они ушли в прошлое.

Он взял ее под руку, словно прогуливался с ней по Гайд-парку, хотя на самом деле они поднялись на холм, а потом прошли через яблоневый сад. Иными словами, находились в полном (и совершенно непристойном) уединении.

— Вещей у меня очень немного. Ими нельзя вот так разбрасываться.

Норт нахмурил брови.

— Разве мы не платим тебе достойное жалованье?

— Жалованье просто безмерно щедрое, учитывая мои скудные навыки. Но все стоит денег. — Например, костюмчики Годфри. Лакомства, которые она покупает ему — и Арти, коль уж на то пошло. Призм просил сообщать, сколько она тратит на детей, но как это возможно? Ведь Годфри на самом деле не имеет никакого права здесь жить.

— Узнав, что Будл присвоил мою одежду, тетушка пришла в ярость, — заметил Норт.

Диана украдкой взглянула на него. Норт потирал подбородок. И почему она считала, что по его лицу ничего невозможно прочесть? Разве не понятно, что сейчас он улыбается, но на самом деле грустит?

— Ее легко понять, но…

От его затуманенного взгляда, словно устремленного в пустоту, у нее почему-то сжалось сердце.

— Будл помог мне привлечь твое внимание, — объяснил он. — Когда мы познакомились, я не мог парик отличить от снопа соломы. Он меня всему научил.

— Да я и не замечала твоих париков!

Он пожал плечами.

— Я считал, что для тебя важна мода. Теперь знаю: это была не настоящая ты.

Диана опустила взгляд на свои веснушчатые босые ноги, шагающие по густой траве. Эту лужайку каждый месяц подравнивали и подстригали двое садовников. Но почему-то сейчас Диана об этом не вспомнила.

Матушка превратила ее в идеальную приманку, расставила ловушки на герцога — и преуспела. Но до сих пор Диане не приходило в голову, что и Норт сделал нечто похожее, только не ради абстрактного титула. Ради нее.

— Это была не я, — подтвердила она.

— Я, например, не знал, что на лице у тебя веснушки.

Она бросила на него взгляд:

— А это бы все изменило?

— Еще бы! — Губы его дрогнули, словно он старался сдержать улыбку.

— А если бы ты знал, что у меня веснушки и на ногах?

Он крепче сжал ее локоть и привлек к себе.

— Тогда я схватил бы тебя, усадил в карету и помчал прямиком в Гретна-Грин[4]. — В его взгляде читалось желание, которое ни с чем не спутаешь. — Чтобы спасти других мужчин, которые могли подумать, что под этими слоями белил и румян веснушек нет. Пожертвовал бы собой ради человечества.

Они обогнули замок, и здесь Диана отстранилась от него. Слава богу, похоже, никто не заметил, как они вместе шли по лужайке! Но появляться во дворе рука об руку с наследником герцога определенно не стоит. Она направилась к боковой двери, ведущей на кухню.

Две предыдущие ночи Норт сумел пережить, не пытаясь найти убежище в детской.

Теперь замок полон его родственников. Ему уже многое пришлось выслушать за то, что он утопил в озере туфли Дианы; что же они скажут, если узнают, что по ночам он наведывается к ней в спальню?

Так не поступит ни один джентльмен! Даже он сам… должно быть, он просто сошел с ума.

Эта мысль напомнила ему о том, какие характеристики давал Аларик старшим сыновьям герцога: Гораций, говорил он, задирает нос, но, в сущности, славный малый, сам Аларик — упертый искатель приключений, а Норт — безумный повеса.

В то время с этим сложно было спорить. И сейчас, как видно, «безумный повеса» — казалось, оставшийся в далекой юности, похороненный под спудом герцогских обязанностей — ожил и вновь дает о себе знать.

Часы пробили полночь, однако спать Норту хотелось не больше, чем в девять вечера, когда он, выпив немало бренди, разбил в бильярд Леонидаса и своего отца, а потом продул Бетси. Сестренка смеялась, болтала о пристрастии Марии-Антуанетты к бильярду, а потом взяла и с легкостью обыграла всех.

Закинув руку за голову, Норт уставился на расшитый полог над кроватью. Разумеется, он уснет. Нет ничего проще: закрыть глаза и утонуть во тьме. Уснет — и утром проснется свежим и бодрым.

Черт возьми, и он еще на что-то жаловался в те времена, когда мог спать! Последние две ночи Норт лежал с широко открытыми глазами, пока темнота за окном не начинала сереть, а затем розоветь.

А ведь он еще помнил времена, когда куролесил до рассвета, а потом отсыпался часов до двух. Тогда-то он и заслужил характеристику, данную Алариком. Разумеется, стоило унаследовать титул Горация и его обязанности — и тем беззаботным дням пришел конец…

Наконец он сдался. Встал, натянул рубашку и бриджи и начал шагать по комнате.

Спальня Норта составляла сорок четыре шага в длину и тридцать восемь в ширину. Он развлекался, воображая себе идеальные спальни в идеальных особняках. Теперь, когда Норт был свободен и мог покинуть замок, он вновь задумался о том, чтобы построить себе дом по собственному плану. Спальня у него будет просторная, с прилегающей ванной комнатой и отдельным туалетом. С гардеробной для него и с будуаром для его жены.

Хоть он и решил прекратить думать о Диане, но дальше начал воображать ее платья — и понял, что будуар стоит увеличить вдвое, а также добавить к нему альков, где разместится большой гардероб.

В ванной комнате он установит керамическую ванну вроде тех, о которых рассказывал Аларик (он видел их во Флоренции). Свой воображаемый особняк Норт мысленно разместил в Италии, на склоне холма, с видом на поля оливковых деревьев с серебристой листвой. Затем увеличил окна и поднял ванну на постамент — так, чтобы, нежась в горячей воде, можно было наслаждаться видом на океан.

И ванна пусть будет большая. В самый раз для двоих.

Фантазия любезно подсунула ему образ Дианы в ванне: на лице улыбка, волосы распущены, щеки раскраснелись от горячей воды и желания…

Норт снова начал ходить взад-вперед. Сорок четыре шага, разворот. Сорок четыре, разворот. Сорок четыре… Потом отворил дверь и вышел в коридор.

Спальня Норта располагалась в одной из самых старых частей замка; коридоры здесь были из голого камня, зимой в них царил пронизывающий холод, а за окнами, разукрашенными морозом, свистел ветер. Порой снег проникал и под крышу. Норт брел по темным коридорам босиком, не слыша даже собственных шагов.

Через сто двадцать три шага он начал спускаться по крутой каменной лестнице, словно вышедшей прямиком из «Гамлета» или как минимум из какой-нибудь мелодрамы с привидениями.

На что только не способен человек в отчаянном положении! А его положение иначе не назовешь.

Решимость явилась к нему, словно надежда к умирающему, словно любовь — к охваченному желанием. Как непрошеный гость, от которого не отмахнешься и не прогонишь.

Кратчайший путь в детскую из восточного крыла вел через гулкую пустоту бального зала, затем через дамскую гостиную, на один пролет вверх, на один пролет вниз и дальше по длинному извилистому коридору. В детскую он поднялся по черной лестнице, такой же узкой и крутой, как и парадная.

На этот раз в коридоре не мерцал приглашающий свет лампы.

И дверь в спальню Дианы была закрыта. Но, конечно, не заперта, чтобы к ней мог прийти Годфри, если ему приснится кошмар. Мальчик, преследуемый кошмарами, в поисках единственного исцеления — как и он сам.

За дверную ручку Норт взялся так уверенно, словно входил в спальни уже к сотне спящих дев. Но все было совсем не так: даже будучи отчаянным повесой в молодости, Норт не покушался ни на чью невинность. А Диана невинна, в этом он не сомневался.

Останется ли она невинной к утру? Это уже ей решать.

Диана спала, свернувшись клубочком под одеялами и отвернувшись от двери. Огонь в камине едва теплился; бросив в ту сторону быстрый взгляд, Норт не увидел ни кувшина с медом, ни почти растаявшего масла — и ощутил до нелепости острое разочарование.

Есть ему не хотелось. Как и положено в герцогской резиденции, замковый повар готовил для каждого приема пищи шесть или семь перемен блюд. И среди изысканной французской кухни порой проскакивали безыскусные английские кушанья, которые он любил в детстве.

Так что сегодня Норт поужинал творожной запеканкой, пирожками с восхитительной хрустящей корочкой, а затем съел еще немного пудинга с салом.

Он подбросил полено в огонь, а затем бесшумно, едва дыша, двинулся к постели Дианы. В лунном свете ее кожа как будто светилась — ни дать ни взять внутренняя сторона перламутровой морской ракушки, той, что в детстве хранилась у него в спальне.

В мгновение ока он скинул свои бриджи, и они оказались на полу. Но рубашка…

Норт не хотел выглядеть как тот шекспировский персонаж, в образе которого его нарисовали на печально известной гравюре. А если он разденется и голышом нырнет к ней в постель, то чем будет отличаться от того насильника?

Но ведь, не насильник.

Он никогда не посмеет даже попытаться взять то, чего не хотят отдавать по доброй воле.

Поэтому он решил остаться в рубашке. Норт приподнял одеяла и скользнул под них. Диана приняла это как должное. Это удивило Норта, но лишь на миг: он вспомнил — она ведь привыкла, что ночью кто-то (пусть и маленький мальчик) забирается к ней в постель.

Не открывая глаз, она пробормотала что-то, перевернулась на спину, протянула руку, чтобы обнять…

И застыла.

Норт молча, ждал. Такого восторга, такого упоения он не испытывал, кажется, с тех пор, как, едва окончив университет, свободный от всех обязанностей и забот, он щедро делился своими богоданными талантами с любой женщиной, готовой ему улыбнуться.

Диана медленно открыла глаза. Он поднес пальцы к ее губам. На озере ее глаза казались голубыми, но при лунном свете они были прекрасного серебристо-серого цвета.

— Я, должно быть, сплю, — пробормотала она.

Он наклонился и поцеловал ее, осторожно и нежно раздвинув языком ее губы, а затем проскользнув внутрь. Он горел желанием, его орудие было в полной боевой готовности с той самой секунды, как он, войдя в комнату, услышал легкий аромат, в котором смешались нотки полевых цветов и меда. Аромат Дианы.

— Наверное, я сплю, — хрипловатым со сна голосом повторила она. — Ведь ни один сын герцога не способен настолько забыть о приличиях, о морали, об элементарных правилах поведения, чтобы залезть в кровать к женщине, которая его туда не приглашала!

Слова звучали гневно, но голос — вовсе нет. И смотрела Диана не ему в глаза, а на его губы.

— Эту идею подала мне гравюра, купленная в Лондоне моей сестрой Бетси, — с самым серьезным видом пояснил Норт.

— Кто бы мог подумать, что у будущего герцога обнаружатся театральные наклонности? — И снова в словах упрек, но в голосе — нескрываемое желание, на которое его тело сразу же откликнулось.

Во второй раз он поцеловал ее медленно, нежно и не стал раздвигать ей губы — он предпочел подождать, пока она приоткроет их сама.

Долго ждать не пришлось.

Они целовались, и у него внутри все ныло от нестерпимого желания войти в нее. Его пальцы дрожали, а орудие набухло и затвердело сильнее, чем когда-либо прежде.

— Диана, — прошептал он, — можно мне поцеловать тебя… в других местах?

Она отстранилась. Ее глаза потемнели от лунного света до… цвета оружейной стали. Или мыши с мехом цвета потускневшего серебра.

— О чем ты просишь?

— О том, чтобы тебя поцеловать.

— Где именно поцеловать?

— Везде.

Он придвинулся ближе, ощутив приглашающее тепло ее тела, подтолкнул ее немного, и Диана легла на спину. Норт поблагодарил ее поцелуем: жадным, голодным, собственническим.

Подняв голову, он увидел, что она смотрит на него затуманенными глазами.

— Только если ты ясно понимаешь, что твоей герцогиней я никогда не буду.

— Я тебя услышал, — отозвался он, не позволив себе нахмуриться.

— Этого мало. Мне нужно, чтобы ты принял услышанное.

Он застонал.

— Диана Белгрэйв отказывается стать герцогиней! Да, знаю — как знает и большая часть Англии. Эта странная леди предпочитает выносить горшки за детьми и выполнять другую черную работу и даже не позволяет купить ей туфли, каких заслуживают ее прелестные ножки.

Диана рассмеялась; взгляд ее смягчился.

— Мои ноги вовсе не заслуживают модных туфель!

— Шафрановые для тебя недостаточно хороши, — прошептал Норт, подсунув руку ей под голову. — Твои туфельки должны быть усыпаны бриллиантами и расшиты жемчугами.

Он поцеловал ее в щеку. Затем в подбородок. И еще ниже. И еще… Диана еле слышно ахнула и вцепилась ему в волосы.

— Последние два дня я провела с герцогиней, — сказала она. — Каждый час или два его светлость заглядывал к жене. Иногда чтобы спросить что-то по хозяйству, но часто просто чтобы поцеловать.

Норт пробормотал что-то неразборчивое. Он уже расстегивал на ней ночную рубашку, и Диана его не останавливала.

— А вчера увел ее с собой под каким-то нелепым предлогом, — шептала Диана. — Кажется, они пошли к нему в спальню. В середине дня!

Норт поднял голову.

— Уверен, так оно и было.

— По мнению почти всей Англии, ты уже меня соблазнил, — продолжала Диана. — Так что, пожалуй, ты даже запаздываешь. Хотя твоей герцогиней я не стану: это решение твердо и обсуждению не подлежит.

Наступило изумленное молчание. Диана смотрела на Норта выжидательно и с улыбкой.

Да она серьезно! Крохотный участок его мозга, еще способный к рациональному мышлению, отметил, что она не шутит и не колеблется. Это действительно серьезное, обдуманное решение.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — ответил Норт. — Чтобы увлекать тебя в спальню среди бела дня под нелепыми предлогами.

— Знаю… то есть знаю, что прежде ты этого хотел, — ответила она, опустив руки. — Норт, ты мне очень нравишься. Очень! Но я не люблю тебя так, как должна жена любить своего мужа. И теперь, когда матушка больше надо мной не властна, я выйду замуж только по любви — никак иначе.

В ее взгляде, чистом и ясном, не было ни колебания, ни задних мыслей. Диана говорила ровно то, что думает.

Норту показалось, что ему нанесли удар, способный свалить с ног, хотя, строго говоря, Диана не сказала ничего такого, чего бы он и сам не знал.

Она вгляделась в него, и на лице отразилось беспокойство. Норт наклонился, коснулся губами ее губ. Его мозг лихорадочно работал.

Диана хочет выйти замуж по любви и никак иначе. Отлично. Но разве поджаренный хлеб с медом среди ночи — это не способ сказать: «Я тебя люблю»? А готовность заняться любовью?

— Ты не хочешь становиться герцогиней, — мягко подытожил он.

Она кивнула, глядя ему в глаза.

— В этой роли я была бы страшно несчастна. — Она погладила его по щеке. — Но если бы кто-то и был способен меня уговорить, это был бы ты, мой милый друг.

— Ты потеряла Розу, я — Горация, — ответил он и снова ее поцеловал. — Вот мы и держимся друг за друга, словно потерпевшие кораблекрушение на одном плоту.

Она рассмеялась и обвила его шею руками.

— Не хочу задевать твои чувства, но вообще-то я наслаждаюсь свободой.

— Я знаю, что ты меня не любишь, — пытаясь произносить это спокойным тоном, ответил Норт. — Просто знай: я тебя люблю. И, должно быть, это на всю жизнь.

Глаза ее наполнились сожалением, но он покачал головой.

— Нет, о любви жалеть не стоит! Но быть может, Диана, в будущем ты пожалеешь о сегодняшнем вечере. Ты хочешь выйти замуж по любви. Но что, если избранный тобой мужчина будет ждать от невесты невинности?

И неважно, что стать этим мужчиной страстно желает он сам. Даже если Диана согласится за него выйти — кто знает, какие сюрпризы преподнесет им судьба? Вспомнить только, что случилось с отцом Годфри! Или со многими в его полку. Жизнь никогда не следует воспринимать как нечто само собой разумеющееся.

— Тот, кто на мне женится, наверняка будет знать, что в моей биографии была скандальная история с будущим герцогом, сорвавшим мой цветок, — ответила она с лукавым блеском в глазах.

Кто бы мог подумать, что его меланхоличная невеста способна так задорно улыбаться?

— Мой муж будет меня любить, а все остальное будет ему не важно, — добавила она; взгляд ее сиял верой.

У Норта похолодело в груди от мысли, что Диану будет любить кто-то другой. И сама она будет любить кого-то другого. Он прочистил горло и постарался успокоиться, потому что подозревал, что его желание заранее разыскать и прикончить этого незнакомца не встретит у Дианы понимания.

— Мисс Белгрэйв, дозволяете ли вы мне сию же минуту сорвать ваш цветок?

Она просияла улыбкой.

— О да, лорд Роланд! Не просто дозволяю — прошу об этом!

Может ли джентльмен отказать в такой просьбе? Впрочем, идеальный джентльмен вряд ли стал бы так стремиться к победе. Ведь чтобы победить, порой приходится нарушать правила. Рисковать. Мыслить нестандартно.

Диана ждала, украдкой посматривая на его губы.

— Истинный джентльмен никогда не отказывает даме, — приняв решение, объявил Норт. Приподнялся на колени, стянул с себя рубашку и бросил ее на пол у кровати. — Что ты знаешь о близости между мужчиной и женщиной? — спросил он, наслаждаясь тем, с каким изумлением и восторгом она смотрит на его обнаженную грудь.

— Все.

Такой ответ стал для него неожиданным.

— Приятно слышать, что среди нас есть специалист! — заметил Норт, подавляя желание улыбнуться. Он готов был поспорить на собственную жизнь, что Диана невинна.

Склонившись, он обвел языком контур ее губ. Прекрасная специалистка явно робела; поцелуй Норта стал требовательнее, и наконец, она приоткрыла губы ему навстречу.

Он властно ворвался языком в ее рот — и в то же время дал волю рукам.

От каждой его ласки Диана вздрагивала всем телом, а затем застонала. Когда он провел рукой вверх по ее роскошному бедру, она замерла, а затем с улыбкой раздвинула ноги ему навстречу.

— Ты само совершенство! — прозвучал в ночной тиши его хриплый голос. Рука скользнула ниже, жадно сжала ее бедро. — Мне нравится, когда есть за что потрогать!

— Люблю булочки с маслом.

— Распоряжусь, чтобы и булочки, и масло каждое утро приносили тебе в постель.

Рука его проскользнула дальше, в угодья необычайно мягкие и гладкие — такой шелковистой нежности под пальцами Норт не ощущал еще никогда в жизни. Все в нем трепетало от жажды поскорее сорвать ночную рубашку и покрыть ее белоснежное тело поцелуями.

Он погладил пальцем ее самое нежное местечко, и Диана тихо вскрикнула. Норт молчал, но в голове его кружились нечленораздельные возгласы, складывались в самые причудливые непристойности, образованные от слов «мягкая», «влажная», «трепещущая», «горячая»… Ох, какая горячая!

С каждой лаской Диана все шире раскрывала глаза. Норт остановился, накрыв ее местечко ладонью.

— Так хорошо? — прошептал он.

— А так можно?! — изумленным шепотом ответила специалистка.

Она приподняла бедра ему навстречу, так что подушечка пальца проскользнула внутрь.

— О-ох! — простонала Диана, впившись ногтями ему в плечи.

Норт снова ее погладил; ему очень нравилось, как она при этом двигает бедрами.

— Мне нужно тебя поцеловать, — прошептал он, и голос его стал бархатным.

Диана подняла бедра ему навстречу. Ее тихое «ах!» он расценил как согласие, так что он сел и убрал руку.

— Норт! — воскликнула она вполголоса, но с яростью раненой воительницы.

Он приподнял подол ее ночной рубашки, и лунный свет озарил мягкие, щедрые бедра. Само совершенство.

Из груди его вырвался стон, и он привстал на колени, дав ей взглянуть на все, чем одарила его природа. Могучее тело, тугие мускулы груди и плеч. Никакой мягкости: если когда-то она здесь и была, то ее уничтожила война.

Его мощное, крепкое мужское естество вызвало у нее восхищение. Норт видел: Диана смотрит на него, как завороженная. Словно измеряет глазами.

— Даже у специалистки вроде тебя сейчас должны возникнуть вопросы, — заметил Норт, сжав свое естество в кулаке. Его орудие словно горело огнем.

Изумленными, расширенными глазами она следила, как он проводит ладонью вверх и вниз. Все, что ему сейчас оставалось, — смотреть только ей в лицо. Ни в коем случае не ниже. Иначе не выдержит.

Диана села и сомкнула ладони поверх его ладоней.

— Сделай так еще раз! — прошептала она. А миг спустя отвела его руку и попробовала сама; тоненькая рука ее оказалась на удивление сильной и уверенной и делала с ним именно то, что нужно.

Норт заставил себя не шевелиться: пусть играет с ним, как пожелает. Диана гладила его, сжимая одной рукой, а другой свободно бродя по его телу. Всякий раз, когда с губ его срывался стон, она повторяла свои действия быстрее и увереннее — и скоро превратила его в восторженного пятнадцатилетнего мальчишку. Запрокинув голову, дрожа всем телом, Норт полностью сосредоточился на том, что творилось в самой середине его существа.

Черт возьми! Единственная долгосрочная любовница, с которой он расстался много лет назад, так и не научилась ублажать его по-настоящему. А Диана все поняла за пару минут.

Наконец, чувствуя, что больше не выдержит, он одним плавным движением приподнялся над ней и уложил на спину.

— Будешь продолжать в том же духе и доведешь меня до пика наслаждения. Потом я могу сделать то же для тебя, а срывание покровов тогда отложим на следующий раз.

— А это еще не срывание покровов? — Взгляд ее искрился, на губах играла та самая улыбка, в которую он влюбился с первого взгляда. Словно Диана дышала радостью, как воздухом.

— Я вот-вот сорвусь, — честно признался он.

Диана надула губки (этого выражения ее лица он еще не видел, но немедленно одобрил) и сказала:

— Мне этого мало!

И тут же тело его вспыхнуло пламенной решимостью дать ей все, чего она пожелает.

— Пожалуйста, Норт!

Без колебаний он сдвинулся в изножье кровати, раздвинул ее сказочные бедра и опустил голову, чтобы пройтись языком между ними. На вкус Диана оказалась как молодой мед. Истинная Диана: свежая, терпкая, не похожая ни на одну другую женщину.

Но эту мысль он изгнал из сознания. Со дня встречи с Дианой у него никого больше не было. И теперь Норт не хотел даже думать ни о каких других женщинах — ни за что, никогда.

Все свое внимание, все силы души он вложил в этот миг, в чудный розовый «цветок» перед ним, в Диану, которая извивалась под ним, взвизгивала, хватала его за волосы, не позволяя отстраниться. Подкидывала бедра ему навстречу, крепче сжимала руки. Издала один крик, другой…

А дальше наступило молчание: Диана так дрожала, что не могла издать ни звука. Быть может, во многих вопросах она была специалисткой, но сомневаться не приходилось: это случилось с ней впервые.

— Что это было? — Она села на постели, с разметавшимися волосами и шальными от счастья глазами.

— Это только начало. — Больше он ждать не мог. — А теперь мы с тобой займемся любовью. Готова? Это твой последний шанс изменить свое решение.

Диана откинулась на спину.

— Если это было только начало — как можно отказаться от продолжения?

— Видимо, это значит «да».

И все же он медлил, стараясь поймать ее взгляд. Как бы там ни было, но, черт возьми, они все-таки не женаты. Он рискует, затевает опасную игру — и она тоже. Он играет с собственным сердцем, она — со своей добродетелью, в которую уже никто не верит.

— Именно! — Она счастливо вздохнула и, запустив руки ему в волосы, притянула к себе. — Поцелуй меня, Норт!

После завтрака Арти нацепила свою повязку с павлиньим пером и принялась вышагивать по классной комнате, изображая Фитци.

Мейбл, вернувшаяся с маслобойни не в духе, закатила глаза.

— Ох, как голова разболелась! Что за мучение!

— Я могу сходить с детьми в деревню, а вы пока поспите, — предложила Диана.

— Не забудьте купить ткань! Да такую, чтобы казалось, что она не доживет до следующего Рождества.

— Зачем?

— Вам нужно такое платье, чтобы его мог сорвать и унести любой легкий ветерок, — авторитетно объявила Мейбл. — Правда, что лорд Роланд утопил в озере ваши туфли?

Диана кивнула.

— Ну, вот видите! — удовлетворенно заметила Мейбл. — Вы думаете, это поступок взрослого человека? Ни в коем случае! Так поступает лишь семнадцатилетний мальчишка, потерявший голову от любви! А пока вы будете в деревне, я спущусь вниз и поздороваюсь с Джеком: может, от этого и голова пройдет.

— Из нас с лордом Роландом не выйдет хорошей пары, — упрямо повторила Диана.

— А когда мы пойдем в деревню? — поинтересовалась Арти. Она прыгала на одной ножке, придерживаясь за плечо Годфри. — Я хочу купить павлина! Пусть у Фитци будет друг!

— В повозке у мистера Калико вряд ли сыщется павлин! — заметила Мейбл.

— Обязательно найдем там что-нибудь интересное, — пообещала Диана, натягивая на Годфри нанковый сюртучок.

— Только не покупайте детям лакомства на свои деньги, — напомнила ей Мейбл. — После того, что было на ярмарке, мистер Призм несколько раз повторил, чтобы вы предоставляли ему счета. — Взглянув на Арти, она добавила: — В прошлом году ты была еще слишком мала, а вот теперь другое дело: скоро увидишь, сколько у мистера Калико в повозке разных кукол!

На этот раз восторженный визг Арти был настолько громким, что мог превзойти даже пронзительный крик павлина. Мейбл поморщилась.

— А я, пожалуй, выпью чашечку чая, — пробормотала она и направилась прочь из комнаты.

— Ну что, пойдем? — предложила Диана, протянув обе руки.

И у Арти, и у Годфри глаза вспыхнули радостным предвкушением. Однако Арти твердо скомандовала:

— Сначала к Фитци!

— Ты хлебные крошки взяла? — спросила Диана.

— Ага! — Арти показала маленький тряпичный мешочек.

Обычно на террасу, на лужайке перед которой прогуливался Фитци, Диана с детьми выходили через библиотеку. Но сейчас ей пришло в голову, что, пойдя этим путем, можно встретить Норта.

Сегодня ночью он снова попросил ее выйти за него замуж. А она отказала.

Впрочем, не поэтому, сегодня утром она чувствовала себя застенчивой. Причина была в том, что ночью она открылась Норту полностью, во всех отношениях — и телом, и душой. А он в ответ подарил ей такое тепло, такое чувство безопасности, какого она никогда в жизни не ощущала.

Неужели так и бывает, когда тебя любят? Ведь он любит ее — вчера сказал и это. Не только сказал, но и показал: каждым прикосновением, каждым поцелуем.

От этой мысли у нее кружилась голова.

— Сегодня выйдем через боковую дверь, — объявила Диана, когда они спустились вниз по лестнице. — Но сначала, конечно, поздороваемся с Фредериком и с Питером.

— Доброе утро! — завопила во весь голос Арти; эта девочка, кажется, просто не умела говорить тихо. И добавила себе под нос: — Реверанса не надо!

— Правильно! — широко улыбаясь, одобрил Фредерик. — Передо мной никаких реверансов. А будь я лорд Фредерик, что бы ты сделала?

— Реверанс! — закричала Арти.

Годфри ничего не сказал, только помахал рукой.

— Поклона не надо! — на всякий случай подсказала ему Арти. А потом повернулась к Фредерику: — Мы идем смотреть на Фитци, а потом покупать кукол! — С этими словами она запрыгала от восторга, да так, что повязка с пером съехала ей на глаз, а потом и вовсе свалилась. С буйными золотистыми кудряшками и с восторгом в глазах, Арти была такой забавной, что все трое парней, двое больших и один маленький, покатились со смеху.

— Не смейтесь! — потребовала Арти.

Ее слова рассмешили Годфри еще сильнее; тогда Арти набросилась на него и начала щекотать. Он отбивался, извивался и хихикал, как безумный, пока Питер его не выручил, посадив к себе на плечо.

Диана сумела успокоить Арти и заставить стоять смирно ровно столько, сколько требовалось, чтобы заново повязать ей повязку и сдвинуть перо на затылок.

— А мастер Годфри, кажется, никуда сегодня не пойдет, — грустно заметил Питер. Он держал Годфри за ноги, перевернув вниз головой, а малыш хохотал, извивался и старался ухватить лакея за пояс.

— Питер, — с некоторым беспокойством заметила Диана, — не забывай, он только что позавтракал!

— Да ничего, я же… о, лорд Роланд! — Питер ловко перевернул Годфри головой кверху и поставил на ноги.

— Доброе утро, Питер. — Норт повернулся к Диане: — Доброе утро, мисс Белгрэйв, дети.

Лицо у него снова было суровое.

«На самом деле он вовсе не такой!» — напомнила себе Диана, лелея это знание, как драгоценность. Всего несколько часов назад он спал, закинув на нее ногу и положив ладонь на ее бедро.

Спал безмятежным сном.

— Доброе утро, лорд Роланд, — поздоровалась Диана, приседая в реверансе. — Мы идем поздороваться с Фитци, а потом собираемся в деревню.

— Да, слышал, в Мобберли приехал мистер Калико, — кивнул Норт. — Я составлю вам компанию. С детства очень его люблю.

Арти выпрямилась, уперла руки в бока и сурово уставилась на брата.

— А к Фитци пойдешь?

— Непременно, — ответил Норт. — Ты у нас кто? Павлин?

— Ага, — ответила Арти. — Фитци один, ему скучно. У меня для него угощение. — И она показала свой мешочек.

— Молодец, он наверняка обрадуется!

Диана взяла за руку Годфри.

— Лорд Роланд, у нас и в мыслях не было отвлекать вас от дел. Уверена, вам есть чем заняться. — Вежливый способ сказать: «Пожалуйста, возьми свое предложение назад».

Не обращая на нее внимания, Норт повернулся к Арти:

— Арти, хочешь прокатиться до лужайки у меня на плечах?

— Нет! — твердо ответила Арти, схватив Годфри за другую руку.

— «Спасибо, нет», — подсказала Диана.

— Угу! — откликнулась Арти, пританцовывая от нетерпения. — Пошли, а то Фитци проголодается!

Фитци уже ждал их возле террасы, хотя голодным, при его внушительных габаритах, вовсе не выглядел.

За прошедший год он привык, что Диана, Арти и Годфри каждое утро появляются в его владениях. Однако Норт был для него человеком новым. Фитци склонил голову набок и уставился на него с подозрением.

— Пожалуйста, не подходи близко, — вполголоса попросила Диана. — Фитци не слишком-то любит мужчин.

— Не думаю, что прям не любит, — заметил Норт, — скорее, чует соперников. — Однако послушно остался на террасе.

— Фитци, Фитци, сюда! — заворковала Арти. Павлин подошел, медленно переступая тонкими ногами и волоча за собой по росистой траве роскошный хвост. — Какой ты хороший! — похвалила Арти, протягивая ему хлебные крошки на ладони. — Ты самый лучший павлин на свете!

Годфри не интересовался павлином; вместо этого он решил пропрыгать вдоль всей террасы на одной ножке.

Норт подошел к Диане вплотную, подтолкнув плечом.

— Почему с этой птицей Арти намного любезнее, чем с собственным братом?

— Павлина она знает всю жизнь, — напомнила ему Диана. — А с тобой совсем недавно познакомилась.

— Мне нравится, как она его кормит. Сразу видно, они друзья! — В его голосе прозвучал невысказанный, но ясный намек.

— Хороший Фитци! — ласково сказала Арти и похлопала павлина по клюву. Они установили, что Фитци не любит, когда его гладят по голове — быть может, опасается за свой роскошный венец из синих перьев.

По южной лужайке они двинулись к тропинке, ведущей в деревню. Дети весело бежали впереди.

— Кто тебе больше нравится, павлины или герцоги? — как бы невзначай поинтересовался Норт.

— А это точно не одно и то же? — с лукавой улыбкой ответила Диана. — Обожаю безумные наряды, хоть и предпочитаю любоваться ими издалека. Но Лондон был бы слишком мрачным местом, не встречайся в нем разряженные павлины.

— Я к нарядам равнодушен, — искренне ответил Норт. А потом, наклонившись к ней, добавил: — Конечно, если не стремлюсь привлечь внимание дамы!

В Мобберли вела ровная утоптанная дорога меж двух лугов. Едва башни замка скрылись из виду, Норт взял Диану под руку. При этом взглянул вызывающе, словно ожидая какой-то реакции, но Диана приняла это как должное, и тогда он привлек ее к себе поближе.

— Веди себя прилично, — предупредила она. — Значит, тебя не интересуют наряды. А что интересует?

— Прекрасная дама, которая и в поношенном черном платье умудряется выглядеть королевой.

Диана хмыкнула; однако комплимент согрел ее сердце. Дети убежали уже далеко вперед. Время от времени Арти сходила с дороги, срывала очередной цветок и добавляла его к букету — целому венику, который тащила под мышкой.

— «Олмак»[5] полон женщин, мечтающих стать герцогинями, — с усмешкой в голосе заговорил Норт. — Все рыбы в море сами плывут ко мне в сеть — лишь та единственная, что мне нужна, вечно ускользает.

— Ты страшно высокого о себе мнения, — сказала Диана.

— Хочешь сказать, я неправ?

На это она предпочла не отвечать.

— Когда становишься, хоть и без всякого своего желания, наследником герцогского титула, стаи рыбок с блестящей чешуей принимаются сами прыгать к тебе в лодку — того гляди перевернут! — Он покосился на нее, но она молчала. — В первый год после смерти Горация меня осаждала одна особенно упорная форель. Тебе она, возможно, известна под именем леди Кэтрин Уэзерсби.

Диана фыркнула.

— «Осаждала»?

— Однажды заперлась со мной в библиотеке своего отца и сделала все возможное, чтобы меня скомпрометировать.

— И как ты сумел сбежать?

— Она думала, джентльмен не станет выпрыгивать в окно. И ошиблась.

— Это… — Диана задумалась, подыскивая подходящее слово, и наконец закончила: — Прискорбно слышать.

— Вот так я спас свою добродетель, — с едва заметной улыбкой заключил Норт.

— Хорошо, что твоя честь не пострадала, — заметила Диана. — Арти, солнышко, не лезь в канаву! Запачкаешь фартучек!

— Да он уже грязный, — сказал Норт.

С этим спорить не приходилось.

— А можно узнать, что это торчит у моей сестры из-за пазухи?

— Ее кукла Гортензия. Она уже несколько раз терялась. Так что теперь путешествует в мешочке, повешенном на шнурке на шею.

— Ясно, — кивнул Норт. — Ладно, вернемся к рыбкам и павлинам. Я малость запутался в сравнениях, но вот главная мысль: если только не вывалюсь за борт и меня не сожрет какая-нибудь акула в парике, ни на рыбе, ни на птице я жениться не собираюсь.

— Серьезно? — откликнулась Диана. — Теперь вокруг тебя еще и акулы плавают? Кстати, по-моему, акула не рыба.

— Рыба, конечно. Хочешь сказать, биологию твоя матушка тоже считала непристойной наукой, неподходящей для леди?

— Да, но я восполняю недостаток знаний. Читаю Годфри вслух книгу о животных, которую нашла в библиотеке.

— Должно быть, это Горация, — сказал Норт, обводя Диану вокруг кроличьей норы на дороге. — Он любил птиц и всякое такое. Думаю, акула его бы тоже заинтересовала.

— А ты что читал в детстве?

Он сжал губы.

— Где-то на тех же полках ты найдешь подборку книг о классической архитектуре. Я собирался строить дома.

— Правда? — Диану это изумило. Разумеется, она знала, что для постройки дома нужен архитектор, слышала о знаменитых архитекторах — в знак признания их заслуг посвященных в рыцари, — но ей не приходило в голову, что этим может заниматься аристократ.

Норт наблюдал за ней с грустной улыбкой.

— А какую профессию мне следовало избрать, по-твоему?

— У аристократов не бывает профессий! — не раздумывая, ответила Диана. — Они вообще ничего не делают. Точнее, не совсем: утром они наносят визиты, после обеда едут в клуб, а вечером — в оперу или на бал. Еще делают ставки на скачках. И время от времени бывают при дворе.

— Аристократы правят нашей страной, — ровным голосом ответил Норт. — Возможно, в будущем более серьезную роль начнет играть палата общин. Но сейчас ни одно решение премьер-министра не принимается без участия палаты лордов. Во многих частях страны мы — судьи и присяжные; мы организуем ополчение, посылаем своих людей на войну, сотням и тысячам даем работу…

— Признаю, я ошибалась, — негромко и серьезно ответила Диана.

Дети уже достигли Крыжовенной речки — небольшого ручья, отделявшего герцогские земли от деревни. Они сидели на невысоком каменном мостике, болтая ногами, и смотрели в воду.

— Вот черт! — вдруг остановился Норт. — Кажется, я снова принялся тебя поучать!

— В теме аристократии я прискорбно невежественна, — призналась Диана. — А поучения лишними не бывают — по крайней мере, так считает моя матушка.

— Сердца у тебя нет! — простонал он. — Сравниваешь меня с женщиной, которая выставила за дверь родных дочерей и присвоила их приданое!

Диана нахмурилась.

— В завещании отец распорядился только, чтобы матушка достойно нас обеспечила. Ничего конкретного о размерах или составе приданого он не говорил. И в любом случае, я ведь так и не вышла замуж.

— Но она тебя не обеспечивает. Ты работаешь.

— Согласна, я зря сравнила тебя с матушкой. Это несправедливо, — признала она, не отвечая на его последнее замечание.

— Просто хочу сказать, — продолжал он, всходя вместе с ней на мост, — я знаю, ты не из тех женщин, что распускают хвосты и хлопают ресницами. Но иногда об этом жалею.

Они стояли плечом к плечу, глядя вниз, на Крыжовенную речку, которая полностью соответствовала своему названию: вода, протекающая в ней, имела странный красновато-зеленоватый оттенок. Река текла неторопливо; еще более замедляли ее ход заросли хвостника.

— Спасибо тебе, — сказала, наконец Диана.

Что ей еще оставалось? Либо поблагодарить, либо поцеловать; но целоваться на людях неприлично, да и вообще она решила бороться со своей импульсивностью. Хватит уже сперва говорить или делать, а потом об этом жалеть.

Присев на корточки между Арти и Годфри, она вгляделась в воду.

— На что вы там смотрите?

— Я не вижу рыбку, — сообщила Арти. — А Годфри видит.

Хотелось бы Диане знать, как Годфри сообщил об этом Арти?

— А вон, кажется, повозка мистера Калико! — объявила Диана, кивнув в сторону деревни.

Дети вскочили на ноги и побежали к другому концу моста.

Повозка была выкрашена в ярко-зеленый цвет; желтые борта ее поворачивались на петлях и откидывались, открывая доступ к полкам, заваленным всевозможными товарами. Сам мистер Калико был маленький старичок в чудном сюртуке, сверкающем и переливающемся на ярком солнце всеми цветами радуги.

Когда они подошли ближе, Арти попятилась и взяла Диану за руку, но Годфри смело направился прямо к торговцу, вежливо ему поклонился, а потом подергал за полу блестящего сюртука.

— Он весь утыкан булавками, — объяснил ему мистер Калико. — Блескучие булавки со всех концов света! Доброе утро, мисс Белгрэйв.

— Доброе утро! — с улыбкой ответила Диана. — Хочу познакомить вас с леди Артемизией. Она очень рада наконец с вами встретиться!

Арти исполнила вполне приличный реверанс, не вынимая пальца изо рта — такого в «Олмаке» отродясь не видывали!

Норт, шагнув вперед, отвесил такой глубокий и любезный поклон, словно здоровался с местным сквайром.

— Мистер Калико, рад снова вас видеть!

Торговец низко склонился в ответ.

— И я, лорд Роланд, счастлив видеть, что вы вернулись домой, выйдя целым и невредимым из столь опасного приключения!

— Война — не приключение, — сухо ответил Норт.

— Другие, кто там побывал, говорят так же, — согласился мистер Калико. Затем он повернулся к Годфри и Арти: — А вам, мои юные друзья, я сейчас кое-что покажу! — Он достал с полки в повозке большую корзину и поставил на землю.

Арти плюхнулась на землю перед корзиной.

— Куклы!

Годфри не сказал ничего, но весь прямо-таки затрепетал от восторга — и, сунув руку в корзину, немедленно завладел раскрашенной деревянной лошадкой.

— А вам чего недостает, мисс Белгрэйв? — спросил мистер Калико, широким жестом указывая на полки. — У меня есть все, чего может пожелать душа молодой леди: булавки, пудра, кружева, даже пара париков найдется — и, конечно, самые разные ткани!

— Мисс Белгрэйв в последнее время жалуется на меланхолию, — с самым невинным видом сообщил Норт. — Может, у вас найдется что-нибудь бодрящее? Я слышал, рыбий жир — отменное лекарство!

Диана возмущенно ахнула — правда, не слишком громко.

Мистер Калико понимающе поиграл кустистыми бровями.

— Еще бы не найтись! Рыбьего жира, правда, нет, но есть отличный травяной сбор: и самого злобного зверя усмирит, и взбодрит упавшую духом юную леди! Правда, я почти все распродал — но, кажется, остался флакончик…

Он отошел в дальний угол своей повозки и, громко звеня бутылочками и флакончиками, принялся что-то там разыскивать.

— Маленькая месть, — объяснил Норт Диане на ухо.

— Чем я навлекла на себя такую жестокую участь?!

— Сравнила меня со своей матушкой, — ответил он, неотрывно глядя ей в глаза.

У Дианы перехватило дыхание. От его взгляда внутри что-то вскипало, жар рождался в животе и распространялся по всему телу, до кончиков пальцев. От счастья кружилась голова. Диана чувствовала аромат цветущего жасмина, доносящийся от сада при церкви, слышала счастливый голосок Арти, ведущей беседу и за Годфри, и за себя… все слышала и видела, но замечала только одно.

Норта.

— Мы, аристократы, вообще любим страшно мстить, — добавил он.

С дальнего конца повозки донеслось бормотание мистера Калико, свидетельствующее о том, что, возможно, он распродал весь свой чудесный эликсир.

Что ж, оно и к лучшему. Деньги у Дианы с собой были, но тратить их на эликсир совсем не хотелось.

— Если найдет, пить будешь ты, — сообщила она Норту.

— Подарю его тетушке Ноув. Она уверяет, что в повозке у мистера Калико всегда найдется какое-нибудь сокровище, исполняющее твои заветные желания — даже те, о которых ты и не подозреваешь. Сама она, например, как-то раз купила у него шляпу для верховой езды. Думать об этом не думала, но едва увидела эту шляпу, то сразу поняла: это как раз то, что ей нужно!

— По-моему, на чудо не тянет, — сказала Диана.

— Тогда другой пример: Уилле мистер Калико подарил Душку — и что же? Эта мелкая пушистая вонючка спасла ей жизнь. Это случилось уже после твоего отъезда из замка, но, должно быть, ты слышала об этой истории.

Диана кивнула, ощутив укол вины. Но только легкий укол.

— Скажу больше. Когда мы были еще маленькими, как-то раз мистер Калико привез Аларику коллекцию редкостей, которая, по его словам, и зародила в нем страсть к путешествиям. Так что в каком-то смысле мистеру Калико мы обязаны всеми приключениями лорда Уайльда.

— А что он привозил тебе? — спросила Диана.

— Те книги по архитектуре, о которых я тебе рассказывал. Из Лондона, каждый год по книжке. До самой смерти Горация, пока наследником титула не стал я.

— А потом? Что он тебе предложил тогда?

На секунду Норт помрачнел, затем грустно улыбнулся.

— На следующий год тетушка Ноув купила мне в подарок чулки цвета канарейки. Я сразу сказал, что никогда в жизни такие не надену. Но все-таки надел — чтобы очаровать тебя: ведь я был уверен, что расцветка как у канарейки тебе по вкусу.

С каким облегчением Диана улыбнулась ему в ответ! С того самого дня, как Норт сделал ей предложение, их неудачная помолвка оставалась для нее лишь источником тоски, тревоги, а затем и чувства вины. И как же радостно было теперь над ней смеяться.

Норт улыбался ей, черные волосы его блестели на ярком солнце, и рядом с ним Диана была так счастлива, словно…

Нет. Приглядевшись к Офелии, она окончательно убедилась, что в роли герцогини была бы несчастна. Так что хватит глазеть на губы Норта, и на его плечи, и глаза…

Хватит!

Она отошла на несколько шагов и вместе с детьми присела над ящиком с игрушками, когда издалека донесся стук копыт по булыжной мостовой. Быстро взглянув в ту сторону, Диана заметила, что к ним едет тележка, запряженная пони, — замковая тележка, та самая, на которой она сбежала в деревню с собственной помолвки.

А в следующий миг Диана едва не упала от потрясения, осознав, что рядом с Леонидасом на козлах сидит и правит тележкой Лавиния! Ее кузина Лавиния, которую Диана не видела с тех пор, как сбежала в Лондон с одной лишь шляпной коробкой.

Разодета Лавиния была, видимо, по последней французской моде — не зря же последние два года прожила в Париже! Ее сияющую золотистую шевелюру венчала пурпурная шляпа-цилиндр, лихо заломленная под каким-то невероятным углом. Глубокую синеву дорожного платья подчеркивал широкий пурпурный пояс, четыре пуговицы на груди привлекали внимание к тому, чем Лавинию щедро одарила природа.

Диана застыла, с болезненной остротой сознавая убогость и поношенность собственного наряда. Пылая, словно в лихорадке, от унижения и стыда. Одно дело — работать гувернанткой и гордиться, что зарабатываешь на хлеб своими руками, и совсем другое — встретиться со своей блестящей кузиной в платье, которым побрезговали бы даже иные горничные!

На ней даже чепчика нет — что уж говорить о модных французских шляпках вроде той, что сейчас у Лавинии на голове! Взамен чепца, куда-то спрятанного Нортом, экономка одолжила Диане широкополую шляпу с обвисшими полями, и та с утра приколола ее к волосам парой булавок, даже не посмотревшись в зеркало.

Лавиния бросила вожжи Леонидасу и спрыгнула на землю.

— Норт, привет! А где моя кузина? — воскликнула она, не утруждая себя формальным приветствием. — Призм сказал, ее надо искать здесь! Какая красота! Даже дождя нет. Обычно в мае всегда льет дождь, но не сегодня!

Пока Лавиния, Леонидас и Норт здоровались друг с другом, Диана собиралась с духом, чтобы встать и встретить судьбу с гордо поднятой головой.

Арти не обратила на новых взрослых никакого внимания. Она выпрямилась, прижимая к груди четырех кукол.

— Можно мне вот этих? — вскричала она в восторге. — Можно, Ди-Ди? Пожалуйста! Ну пожалуйста!

Годфри молча, протянул свою добычу — лошадку, вставшую на дыбы, с кроваво-красным ртом и неправдоподобно голубыми глазами.

— Как мы до сих пор жили без этого неукротимого жеребца! — заметил Норт, бесшумно появившись у нее за плечом. — Арти, выбери одну, четыре — это слишком много. И, может быть, вы не заметили, но у нас гости: Леонидас и мисс Лавиния Грей.

Диана поднялась, почувствовав, что у нее по-старушечьи хрустнули колени. Натянула на лицо улыбку и повернулась к кузине.

— Рада тебя видеть, Лавиния, — выдавила она из себя.

— Диана!.. — выдохнула кузина, окидывая ее взглядом с ног до головы.

Да, именно так унизительно, как Диана и предполагала.

— Оставлю вас двоих поболтать, — сказал Норт и вместе с детьми и Леонидасом двинулся в другой конец повозки.

Диана сделала глубокий вдох.

— Лавиния, отлично выглядишь. Что за прелестная шляпка!

Кузина снова осмотрела ее с головы до ног, с нескрываемым ужасом на лице.

— Ох, милая моя! Почему же ты мне не написала? — Глаза ее наполнились слезами; она шагнула вперед и заключила Диану в объятия. — Я бы тебе помогла! — воскликнула она дрожащим голосом. — Почему ты ничего мне не сообщила? Почему не попросила помощи?

— Я писала, но не знала твоего точного адреса в Париже, — ответила Диана, обнимая ее в ответ. — Не плачь, Лавиния! Я очень счастлива, что забочусь об Арти и Годфри.

— Все еще хуже, чем я думала! — со слезами в голосе продолжала Лавиния. — Это кошмарное платье… и ты вынуждена служить, чтобы прокормить себя! — Она отстранилась и вгляделась в кузину. — И что же, ты в самом деле… работаешь? Бедная моя! Прости, Диана, умоляю — хоть и не знаю, можно ли такое простить!

— Разумеется, прощаю! — поспешно откликнулась Диана. О собственном унижении она уже и думать забыла. — Я сама во всем виновата. Надо было постараться выяснить, где ты живешь в Париже, — хотя бы спросить леди Ноув.

— После замужества Уиллы маме словно шлея под хвост попала — решила, что нам непременно надо ехать в Париж. — Тыльной стороной ладони Лавиния смахнула слезы. — Если бы я только знала о твоих бедах! Но я была уверена, что, покинув замок, ты вернулась к своей матери. Могла ли я вообразить, что она отречется и от тебя, и от своего единственного внука!

Диана достала носовой платок и утерла Лавинии слезы. Сердце ее таяло.

— Я знаю, ты непременно мне помогла бы, если бы могла.

— Нет-нет, я худшая кузина на всем белом свете! Дважды тебе писала, но ты не ответила. Надо было догадаться, что что-то не так!

— Матушка не переправляла мне твои письма, — подтвердила Диана. — Как же ты узнала, что случилось?

— Что за ужасная женщина эта миссис Белгрэйв! — с жаром воскликнула Лавиния. Обычно веселая и беззаботная, сейчас она выглядела просто фурией.

Диана сумела выдавить из себя еще одну улыбку.

— Матушка иногда принимает поспешные решения, о которых, я уверена, потом жалеет. — В сущности, недостаток предусмотрительности Диана унаследовала от матери. — Ладно, неважно. Так как ты узнала, что со мной?

— Недели две назад в Париж приехала леди Хофстра и привезла с собой одну из этих кошмарных гравюр о твоих бедствиях. На следующий же день мы начали собирать чемоданы, — объяснила Лавиния. — Но твоя мать… у меня просто слов нет!

Диана и хотела бы сказать что-нибудь в защиту миссис Белгрэйв, но ничего не приходило на ум.

— Два дня мы провели в Лондоне, отдыхали после путешествия. И все, с кем мы там разговаривали, знали: твоя мать лишила тебя наследства и выгнала из дома за то, что ты взяла на себя заботу о сыне умершей сестры. Это гораздо лучше того, что рассказывала в Париже леди Хофстра: она уверяла, что это твой собственный ребенок от Норта!

— Все очень запутанно, — вставила Диана.

— Но миссис Белгрэйв теперь, ни в одном порядочном доме не примут! — с мрачным удовлетворением сообщила Лавиния. — Мама всем своим подругам ясно дала понять, что думает об этой женщине.

У Дианы упало сердце. Несмотря на все произошедшее, она жалела мать, утратившую свое самое драгоценное сокровище — положение в свете.

— Но откуда все узнали, что Годфри не мой сын? На всех этих гравюрах Норт показан как мой соблазнитель.

Лавиния снова обняла Диану и прижала к себе, укачивая, как ребенка.

— Не могу видеть тебя в этом платье! — со слезами в голосе воскликнула она. — Ведь в Лондоне ты была образцом моды!

Диана поцеловала ее в мокрую щеку и протянула еще один носовой платок. Всякая разумная гувернантка носит за поясом несколько носовых платков — как правило, не меньше трех.

— Мне не следовало сдаваться, но я представления не имела, где ты живешь в Париже, а слать письма за границу так дорого. И потом, когда разразился скандал… — Голос ее дрогнул. — Я подумала: может быть, твоя матушка теперь предпочтет со мной не знаться.

— С мамой иногда бывает сложно, но она хороший человек! — воскликнула Лавиния. — Будь мы в Англии, ни за что бы она этого так не оставила! Подлость твоей матери поразила ее до глубины души. И мы ведь даже не знали о смерти Розы! Соболезную тебе, дорогая! — По щекам Лавинии вновь заструились слезы, и Диана утерла их последним сухим платком.

Норт стоял неподалеку и смотрел на них пристально, прищурив глаза. Диане показалось, что он готов поспешить на помощь, если заметит, что разговор с кузиной ее расстроил.

«Для этого и нужны друзья», — напомнила она себе, и эта мысль озарила ее сердце тихим счастьем.

— А как ее светлость допустила, чтобы ты, леди, сделалась у нее в доме прислугой? — требовательно спросила Лавиния.

— Герцогиня больше месяца ничего не знала, — объяснила Диана. — К тому времени, когда она прибыла в замок, я уже прочно обосновалась в детской, заботилась о ее дочери и не хотела ее бросать. Мне нравится быть гувернанткой.

— Нравится?!

— А ты? Я думала, ты уже вышла замуж, — сменила тему Диана, вспомнив, сколько предложений руки и сердца получила Лавиния за первый свой светский сезон.

— Мама решила, что перед следующим сезоном мне стоит приобрести парижский лоск.

Диана рассмеялась.

— Ты и так была одной из самых элегантных лондонских дам, а теперь можешь соперничать с самой королевой!

Подошел Норт, не сводя глаз с Дианы.

— У вас все хорошо?

— Настолько хорошо, насколько может быть, учитывая, что моя кузина, мисс Белгрэйв, теперь проводит вечера у вас в людской, — не без яда в голосе ответила Лавиния.

— Последние годы я был в Америке, а родные предпочли не сообщать мне, что Диана теперь работает у нас в детской, — объяснил Норт.

Лавиния вгляделась в его лицо.

— Так вы ничего об этом не знали?

— Не знал.

— Похоже, все в Лондоне уже знают правду о родителях Годфри, — вставила Диана, желая развеять напряжение.

— Вопрос в том, чего они НЕ знают, — с лукавой улыбкой заметила Лавиния.

— Не смей! — воскликнула Диана и ущипнула ее.

— Ой! — взвизгнула Лавиния. — Кстати, я ведь еще, толком, не поздоровалась с твоим…

— Он не мой, — отрезала Диана.

— Большое счастье увидеть вас снова, мисс Грей, — с поклоном сообщил Норт.

Внутри у Дианы что-то похолодело, и она будто немного забеспокоилась. Она не хочет быть герцогиней. И никогда не хотела. А вот Лавиния…

Лавиния определенно хотела! Как-то раз она сказала Диане: лучше бы, мол, Норт в нее влюбился с первого взгляда. Разумеется, это была шутка… всего лишь шутка…

— Надеюсь, вы не возражаете, если я буду называть вас Нортом, как мы с Уиллой обращались к вам два года назад, — блестя глазами, говорила между тем Лавиния. — Осмелюсь спросить, вы уже видели все гравюры, на которых вы изображены на первом плане? Одна из них сейчас продается вчетверо дороже изначальной цены.

Норт издал стон.

— Та, что с шекспировскими мотивами?

— Именно. На которой вы вылезаете из сундука, словно джинн из бутылки: грудь у вас там богатырская, а ног, кажется, нет вообще! — И Лавиния смерила оценивающим взглядом его грудь.

— У меня есть такая гравюра, но я ее оставил в Оксфорде, — сообщил, подходя к ним, Леонидас. В свои двадцать лет он походил на юного Норта: те же семейные брови вразлет, те же поразительные синие глаза — только пониже и поуже в плечах.

— Непременно вам куплю! — пообещала Лавиния. — От гравюр с лордом Уайльдом я избавилась, оставила себе только две любимые, но, пожалуй, теперь начну заново собирать коллекцию Уайльдов. Когда-нибудь покажу ее детям Уиллы, пусть порадуются!

Норт заскрежетал зубами.

— Может, та гравюра со сценой из «Цимбелина» найдется у мистера Калико? — предположил Леонидас. — У него там огромная стопка всяческих гравюр! Я видел несколько с Алариком и одну с папой, ту, где он едет на псовую охоту. Глупость, правда? Папа не охотился уже много лет!

— Что ж, «вперед, Макдуф!»[6] — приказала Лавиния, взяв Леонидаса под руку.

— Это из другой пьесы, — сухо заметил Норт.

Лавиния повернулась к Диане:

— Вот что, дорогая моя: сейчас подберем у мистера Калико какую-нибудь симпатичную ткань, чтобы тебе ни дня больше не пришлось ходить в этом убожестве! А пока не сошьем тебе пристойный гардероб, можем ввести моду на тоги.

— Мисс Белгрэйв, могу я попросить вас к нам присоединиться? — обратился к ней мистер Калико.

— Я сейчас вернусь, — сказала Диана Лавинии, на ходу размышляя о том, может ли принять в дар ткань на платье. Все в ней восставало против идеи благотворительности. Но, с другой стороны, Лавиния примчалась из Франции ей на выручку.

— Пойдем, у него есть друг для Фитци! — сообщила Арти, схватив Диану за руку и потянув к торговцу.

— Нет-нет, моя милая, у меня нет, — поправил мистер Калико, когда они подошли ближе. — Но прямо за околицей я видел павлина, привязанного к забору. А заметив на голове у юной леди это чудное перо, сразу сообразил, что замковый павлин, должно быть, скучает в одиночестве.

— Привязанного к забору? — нахмурившись, повторила Диана. Фитци терпеть не мог, когда его запирали или привязывали.

— Пойдем! Скорее! — кричала Арти, в нетерпении прыгая на одной ножке.

Годфри энергично закивал и схватил Диану за другую руку.

Диана и сама рада была сбежать. Лавиния очень добра — но блистает красотой, доступной лишь тем, у кого есть горничная, а лучше две. И очень много свободного времени. Что же до самой Дианы — ей по утрам едва хватает времени умыться, а об ананасовом тонике и масках из розовой воды и говорить нечего.

Она не сомневалась, что веснушки сейчас бросаются в глаза не хуже чернильных пятен. Лавиния наверняка их заметила. А как неловко, когда тебя спасают! Чувствуешь себя беспомощной, а вовсе не сильной и независимой.

Боковым зрением она заметила, что Норт и Лавиния, соприкасаясь плечами, вместе склонились над гравюрой. Словно две фигурки китайского фарфора. Пара аристократов — удивительно подходящих друг другу!

— Можем дойти до конца деревни и спросить хозяина птицы, не продаст ли он ее нам, — решила Диана.

— Да-да! — в восторге завопила Арти. — Пожалуйста, Ди-Ди, пойдем скорее!

Лавиния, Норт и Леонидас перебирали гравюры, откладывая те, что были посвящены бурной и разнообразной жизни семейства Уайльдов.

— Мистер Калико, не хочу отвлекать ваших покупателей. Сможете им передать, что мы с детьми прогуляемся на другой конец деревни? Пусть возвращаются в замок, не дожидаясь нас.

— Разумеется, — ответил торговец. — Игрушки можете взять с собой: лорд Роланд за них заплатит.

— За лошадку я заплачу сама, — возразила Диана, доставая пригоршню монет.

Мистер Калико, кажется, хотел что-то возразить, но Диана ответила ему твердым взглядом, и он принял деньги.

— Прежде чем уйдете, мисс Белгрэйв, хочу показать вам один отрез ткани, — предложил он. — По-моему, к вашим волосам такая пойдет.

Он вытащил с нижней полки рулон материи. Глазам Дианы предстал тонкий, как паутинка, шелк, расшитый серебряными нитями; ее матушка, несомненно, сказала бы, что такое носят только публичные женщины.

— Красиво! — в восторге воскликнула Арти. Годфри, плюхнувшись на землю, возил по пыли свою деревянную лошадку.

— Должно быть, она очень дорогая… — нерешительно проговорила Диана, с острой неловкостью понимая, что даже отдаленно не представляет, сколько может стоить такая ткань.

— О, сущие пустяки! — поспешно отозвался мистер Калико. — Фунт и десять пенсов.

Диана едва проглотила свое изумление. Это больше ее двухнедельного жалованья!

— Не выйдет, — сказала она с сожалением и протянула ему ткань.

— Тогда просто фунт? — спросил он.

Диана покачала головой.

— Гувернантки не зарабатывают столько, чтобы ходить в шелках.

— Что верно, то верно, — согласился он, снова укладывая материю на нижнюю полку, где лежали в беспорядке рулоны шелка и ситца. — Что ж, мисс Белгрэйв, идите прямо мимо церкви, и скоро увидите вашу птичку!

С другого конца повозки Леонидас размахивал книгой; похоже, они с Нортом спорили о каком-то древнегреческом авторе.

Во время ухаживания Норту не удалось узнать Диану — но верно и то, что и она сама его совсем не знала. Норт казался ей человеком действия: никогда она бы не подумала, что он много читает. Или мечтает проектировать дома.

— Благодарю вас, — сказала Диана мистеру Калико и удалилась, а Арти и Годфри пошли за ней следом.

А у герцогини, напомнила себе Диана, почти наверняка целых две горничные. Ведь герцогини то и дело бывают при дворе.

Проскользнув к себе в спальню, Диана обнаружила там Норта: он сидел у камина и листал одну из ее книг.

— «История Пелопоннесской войны»? — поинтересовался он, показывая ей книгу.

— Занимаюсь самообразованием, — объяснила Диана. — Как видишь, я ничего не знаю о павлинах. Или о Шекспире. — Поколебавшись, она добавила: — Или о войнах.

Норт встал, отложил книгу и, подойдя к Диане, без лишних слов начал расстегивать на ней платье.

— Видишь, как удачно вышло, что мы уже сблизились: теперь тебе нет нужды меня стесняться.

Диана все равно стеснялась. Одно дело — заниматься любовью в глухую полночь, и совсем другое — раздеваться посреди дня, при солнечном свете, бьющем в окно.

— Ты рада, что Лавиния приехала?

— Конечно, рада.

— Черт возьми, сколько пуговиц у этого платья?!

Диана посмотрела вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как он двумя руками берется за материю у горловины и разрывает мешковатое платье пополам. Она едва сдержала крик, который могла бы услышать Мейбл.

— Что ты делаешь? — От утомления и досады к глазам подступили слезы. — Ты не понимаешь… Как с туфлями…

Норт отбросил то, что осталось от платья, быстро снял с Дианы корсет, оставив в одной легкой сорочке, и сел в кресло, усадив ее к себе на колени.

— Ненавижу эту тряпку.

— Но это моя тряпка! — дрожащим голосом ответила Диана. — У меня было всего три платья. Теперь осталось два.

— Ты забываешь, что с нами теперь Лавиния, — заметил он. — Твоя кузина в обморок упадет, если снова увидит тебя в этом тряпье.

Как Диана ни боролась со слезами, они все же потекли по ее щекам.

— Я много работала, — сказала она прерывающимся от рыданий голосом. — Сама обеспечивала себя и Годфри. А теперь все изменилось, и нам с Годфри придется жить с леди Грей…

Норт крепче прижал ее к груди и сунул ей в руку носовой платок. Ему снова захотелось как можно скорее купить ей дом в любой части страны, где она пожелает. Просторный дом с комнатами для слуг. Пусть она его не любит, пусть не хочет выходить за него замуж — все же не помешает ему позаботиться о ней.

— Нет, леди Грей мне нравится, — со слезами в голосе продолжала Диана. — Просто не хочу ко всему этому возвращаться. Опять одеваться-раздеваться по десять раз на дню, вечерами эти бесконечные ужины, приемы, карты… Ненавижу карты! — всхлипнула она и затихла.

Норт опустил подбородок на ее запыленную макушку и покачивал ее взад-вперед, как ребенка в колыбели. Каждое произнесенное ею слово ножом вонзалось в сердце, но лишь укрепляло его решение. Он должен отпустить Диану. Нельзя привязывать ее к забору, где она сотрет себе шею до крови, пытаясь вырваться на свободу.

— Вовсе не обязательно жить с леди Грей, — сказал он, когда ее рыдания стихли.

— Норт, я не… не выйду за тебя!

— Знаю, — ответил он. Это короткое слово свинцом упало на его сердце. — Знаю, что не выйдешь. Понимаю.

— Уверена, твой отец проживет до ста лет, но… сам понимаешь, Норт, порой люди умирают неожиданно. Ты это знаешь, и я тоже.

— Это правда, — ответил он, крепче сжав ее в объятиях.

— Как бы я хотела!.. — прошептала Диана. — Хотела бы, чтобы не было препятствий! Но ты ведь сам видишь: герцогини из меня не выйдет. И рано или поздно ты меня возненавидишь. Как моя ма… — Она умолкла.

— Твоя мать тебя ненавидела? — Норту пришлось напомнить себе, что миссис Белгрэйв — не враг на поле боя, и желать ей лютой смерти — это уж слишком.

— Я вечно все делала не так, — ответила Диана, уткнувшись лицом ему в грудь. — Матушка считала, что единственный способ выдать меня замуж — взять с меня обещание не открывать рот.

— Твоя мать просто дура.

— Лавиния рассказала, что матушку теперь нигде не принимают. — Тело Дианы вновь сотряслось от рыданий. — Представляю, какой это удар для нее!

Норт молчал и укачивал ее, словно мать младенца. Он понимал: будь у Дианы выбор, она ни за что бы не согласилась выйти замуж ради титула. В этом она не отличалась от его тетушки.

Причина могла быть только одна: ее заставили.

— Чем миссис Белгрэйв добилась от тебя повиновения? — Голос его упал на целую октаву. — Она не вредила тебе?

— Что ты, конечно нет! — воскликнула Диана.

— Тогда как же?

Молчание.

— Диана!..

— Пригрозила, что оставит Розу и Годфри без гроша, — ответила Диана голосом, от которого разрывалось сердце. — Я пообещала делать все, что она скажет. Носить платья, которые она выберет. А потом, после того, как я выйду замуж, матушка отдаст Розе ее приданое.

Из груди Норта вырвалось тихое рычание.

— Она считала, что у меня все равно ничего не выйдет. Но, как ты знаешь, вышло. Ради Розы я бы сделала что угодно. И ради Годфри тоже.

— Розе очень повезло с сестрой, — тихо сказал Норт.

В голосе Дианы вновь задрожали слезы.

— Не понимаю, почему она не выздоровела. У нее ведь были деньги на врача.

— Люди — хрупкие создания, — тихо ответил Норт. — Нас очень легко убить. Не вини себя.

— Но ведь ты сам себя винишь? Лежишь по ночам без сна и думаешь о своих людях, которых не спас, верно?

Он потерся щекой о ее волосы.

— Да, что-то в этом роде.

— Когда я сбежала из замка Линдоу, когда бросила тебя… ничего страшнее для матушки и быть не могло. Уверена, я разбила ей сердце. — Она тяжело вздохнула и утерла слезы.

— По-моему, чересчур оптимистично предполагать, что у твоей матери есть сердце, — ровным голосом заметил Норт. Он встал и поставил Диану на ноги. — Вода остывает. Диана, позволишь мне тебя искупать?

Она положила руки ему на грудь. Норт очень старался не смотреть вниз, на ее груди, едва прикрытые легкой сорочкой. Совсем как тогда, перед отъездом на войну, он смотрел ей в лицо и пытался запомнить каждую черточку от чуть выпяченной нижней губы до длинных, загнутых кверху ресниц.

— Боже, какая же ты красавица! — хрипло сказал он.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его в губы.

— Я буду очень благодарна, если поможешь мне помыться.

Норт кивнул и, повернувшись, запер дверь. Затем последовал за ней в альков для умывания. С ванной Диане повезло: вместо неустойчивой жестяной лохани у нее стояло деревянное корыто, тяжелое и прочное. Оглянувшись через плечо, Диана стянула с себя через голову сорочку и отбросила в сторону.

Если бы орудие Норта не восставало от одного ее присутствия, оно точно бы восстало прямо в эту секунду! Ее тело напоминало чудный музыкальный инструмент: плавные линии груди, изгиб талии, женственные очертания бедер, длинные стройные ноги…

Глядя, как она наклоняется и проверяет пальцем температуру, Норт едва удержался от стона. Диана снова сверкнула улыбкой через плечо и шагнула в ванну, не забывая держать правую руку подальше от воды.

Всю свою одежду Норт сбросил с невиданной скоростью. Диана смотрела на него, подняв брови.

— Ни одна из моих горничных до сих пор при мне не раздевалась.

— Купаться проще без одежды, знаешь ли.

Никогда Норт не чувствовал себя таким большим и неуклюжим, как сейчас, когда втиснулся в тесное корыто и усадил Диану между ног, упираясь возбужденным естеством ей в бедро. В сравнении с ним она была маленькой и нежной, а наслаждение от ее близости — почти нестерпимым. Взяв в руки кусок мыла с медовым ароматом, он заметил, что пальцы у него дрожат.

Сжимать Диану в объятиях — в этом было какое-то болезненное, почти невыносимое наслаждение. Как удар молнии. Тем более острое и драгоценное, что это не повторится. Холодный разум — тот, что управлял Нортом на поле боя — теперь подсказывал: это в последний раз. Диана ему не принадлежит и никогда принадлежать не будет.

Норт взял мочалку, наклонился вперед и принялся намыливать нежный изгиб ее правой ступни.

— Ты ушла, оставив даже обручальное кольцо, — сказал он. — А ведь могла бы выручить за него кучу денег.

— У нас, внучек бакалейщиков, не принято продавать кольца, которые дарит нам джентльмен в честь будущей свадьбы. — Правую руку Диана высунула из ванны и отвела подальше, но пальцами левой ласкала его запястье, нежно пробегала по руке вверх, к локтю и обратно.

— Ты предпочла нарушить обещание, данное матери, лишь бы не рассказывать мне правду, — заметил он. — Диана, я бы поехал с тобой. Я бы заставил твою мать обеспечить и тебя, и Годфри.

— Я запаниковала. Думала рассказать тебе, но как? «Простите, очень жаль, но мне нужно спасти незаконнорожденного ребенка своей умершей сестры и вырастить его как собственного сына»?

— Я бы что-нибудь придумал. — Он приподнял и начал намыливать ее левую ступню.

Диана почувствовала, что неохотно улыбается. Норт еще упрямее ее самой!

— Ну да, отослал бы Годфри в деревню, а когда подрастет, выучил бы какому-нибудь честному ремеслу — например, пастуха.

— Ты считаешь, что я — да и любой Уайльд — мог бы так поступить с членом нашей семьи?

Она повернулась к нему и поцеловала в плечо.

— Я ведь тебя совсем не знала, как и ты меня. Ты был для меня незнакомцем. Как тебе довериться?

— Как мне довериться? — повторил Норт.

Диана запрокинула голову и взглянула на него снизу вверх. Он смотрел перед собой, лицо его было задумчиво. Руки уже закончили намыливать ей колени и теперь неторопливо скользили вверх по бедрам.

— После сегодняшнего дня, — сказал он негромко и размеренно, — мы больше не будем заниматься любовью. Если не поженимся. Я понимаю, Диана, что ты не сможешь стать герцогиней. Понимаю. Но не будь у меня обязанности стать герцогом, я бы схватил тебя в охапку, посадил в карету и увез в Гретна-Грин.

— И что бы мы делали дальше? — прошептала она.

— Тебе никогда не хотелось отправиться в путешествие?

— Всегда об этом мечтала.

— Я бы повез тебя и Годфри в Грецию и в Италию. И вообще я когда-то хотел съездить в гран-тур[7], но я был нужен дома. А теперь поместьями управляет тетушка. — Его движения замедлились. Не спеша он описывал круги на внутренней стороне ее бедер, и Диана с трудом сдерживалась, чтобы не податься ему навстречу.

— А через несколько лет мы бы вернулись домой. Может быть, уже с ребенком. Я бы снял для нас жилье, выбрал подходящее место и там построил бы дом по собственному плану. Для тебя.

Диана едва дышала. Сердце ее было так полно, что, казалось, вот-вот разорвется.

— Детей у нас было бы много-много. За ними бы присматривали няни, веселые и добрые — не такие, как Мейбл.

— Мейбл не такая уж плохая, — возразила Диана. — Просто не любит свою работу.

— Ездить в Лондон на время сезона мы бы не стали, так что папа с Офелией оставляли бы Арти у нас.

— А еще мы могли бы завести целую стаю павлинов, — подсказала Диана.

Пальцы Норта плавно приближались к ее самому нежному местечку и вновь отдалялись, приближались — и отдалялись; и она, не в силах совладать с собой, извивалась под его прикосновениями и раздвигала колени, словно распутница.

— Диана, — прошептал он, — можно мне к тебе прикоснуться?

— Да, пожалуйста! — ответила она, судорожно втягивая воздух.

Правая рука его скользнула между ее ног, а левая в то же мгновение легла на грудь, двумя пальцами захватив в плен сосок. Стон, сорвавшийся с уст Дианы, словно эхо, вторил хриплому стону Норта.

— Не могу… не могу! — задыхаясь, шептала она.

— Смотри! — приказал он.

И Диана смотрела, как его рука, покрытая золотистым загаром, ласкает ее сосок. А другая рука тем временем накрыла самую интимную часть ее тела, и сильный палец…

— О-о! — выдохнула Диана.

Сколько ни твердила она «не могу» — разумеется, смогла.

Наслаждение, странно схожее с болью, раскрывалось в ней — так роза под лучами утреннего солнца разворачивает лепестки. Струи жара распространялись вверх по телу и вниз, до кончиков пальцев на ногах. Она откинула голову ему на плечо, стиснула его палец внутренними мышцами; из груди ее вырывались стоны, которые непременно бы ее смутили — если бы рядом не был Норт, которого стесняться незачем.

Норт наслаждался тем, как Диана трется задом о его восставшее естество, молчаливо умоляя о большем. Взгляд ее затуманился, подернулся нежной дымкой. Когда, наконец, она обмякла у него в руках, Норт тщательно вымыл и сполоснул ей волосы, а потом поднял ее из ванны, вытер большим полотенцем и осторожно уложил на край постели, лицом вниз.

Диана не успела спросить, что он будет делать дальше; руки Норта уже легли ей на бедра, а потом…

И потом… и потом… и еще потом.

Они любили друг друга несколько часов, и лишь под конец Диана по-настоящему поняла, что это в последний раз.

— Защита не слишком надежна, — сказал Норт. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на нее. Волосы у Дианы уже высохли, но торчали в разные стороны, разметавшись по подушке причудливыми завитушками, и он с наслаждением пропускал их сквозь пальцы.

Диана опьянела от наслаждения и усталости; смысл его слов доходил до нее медленно, словно сквозь вату.

— Больше мы с тобой не будем заниматься любовью. Иначе дело кончится беременностью. А я, Диана, никогда не стану отцом незаконнорожденного ребенка. — В его голосе не было ни гнева, ни даже печали. Просто принятие.

— Понимаю, — ответила она, зная, что это правда. Норт никогда не сделает ничего, что может навредить ей — или их предполагаемому ребенку.

Он нежно погладил ее по плечу, словно обещая сказку на ночь.

— Знаешь, я все вспоминаю вечер нашей первой встречи.

— В экипаже по дороге домой матушка была на седьмом небе от счастья, — со вздохом сказала Диана.

Лицо Норта снова сделалось непроницаемым, словно никакие новые известия о миссис Белгрэйв не могли его поразить. Вполне возможно, так оно и было. В конце концов, он уже много лет наследник герцогского титула — и уловки мамаш, мечтающих выдать дочку замуж, изучил как свои пять пальцев.

Впрочем, кое-что в его глазах все же читалось. Сострадание.

— Ты пригласил меня на танец, — продолжала она, потому что хотела, чтобы он знал правду. — Матушка заранее выяснила, что в тот день ты купил лошадь. Поэтому я спросила тебя о происхождении арабских скакунов. Мы знали, что ты очень близок со своими братьями, однако морщишься от всеобщего обожания сочинений лорда Уайльда. Я сумела сообщить тебе, что слышала о твоем брате, но книг его не читала.

Большой палец Норта остановился, прервав свою ласку, в уголке рта снова мелькнула улыбка.

— Как предусмотрительно!

— Предусмотрительно было другое: матушка в самом деле не позволяла мне читать книги лорда Уайльда. Как ради тебя, так и на случай, если решит избрать мишенью самого знаменитого путешественника. Матушка полагала, что на даме, читавшей его книги или смотревшей пьесу о нем, лорд Уайльд ни за что не женится.

Теперь Норт откровенно улыбался.

— Моя невестка Уилла тоже не читала его книги. Да что там, слышать о них не могла! Считала, что все свои приключения Аларик выдумал.

— Моя матушка полагала, что незнание книг лорда Аларика подействует на него неотразимо.

— А что, по ее мнению, должно было неотразимо подействовать на меня? Вряд ли незнание книг моего брата.

— Нет, конечно.

— Любопытно узнать, какой ключ она подобрала к моему сердцу? Что, по ее представлениям, должно было заставить меня влюбиться?

Диана подняла на него взгляд, пристыженная до глубины души. Норт всегда был с ней прям и честен, а она с самого начала его обманывала. И давление матери ее не извиняет: она взрослый человек — и сейчас, и тогда была взрослой.

— Диана!

Мягкий, ласковый голос — но в нем слышатся нотки будущего герцога. Человека, которому отказывают очень редко — и очень немногие. Что ж, он вправе узнать правду.

— Матушка пришла к выводу, что важнейшая черта твоего характера — стремление защищать, — ответила она. — Ты потерял старшего брата из-за несчастного случая, который можно было предотвратить.

Лицо Норта напряглось, он плотно сжал губы.

— Она рассуждала так: когда Гораций выпил лишнего и заключил безрассудное пари, ты был где-то поблизости — и, должно быть, винишь себя за то, что не остановил его. Хотя все говорили, что в том зале и даже в таверне тебя не было, она стояла на своем: ты был где-то рядом, значит, мог его остановить.

— Я был в гостиничном номере наверху, с одной развеселой блондинкой, — поникшим голосом ответил Норт. — С тех пор я не люблю этот цвет волос.

Она кивнула и, потянувшись к нему, взяла за руку.

— Вот почему матушка решила, что я смогу тебя привлечь.

— Потому что у тебя волосы рыжие?

— Что ты! Мои волосы она терпеть не могла. Но считала, что твое сердце откликнется женщине, которая не уверена в себе и не чувствует себя своей в обществе. Это пробудит в тебе инстинкт защитника. И в самом деле, ты ведь немало времени потратил, объясняя мне, как стать менее…

Тут она осеклась:

— Нет, не менее, а более. Более аристократичной. Все эти лекции о том, как быть герцогиней…

— Твоя мать ошибалась.

— Но все произошло именно так, как она предсказывала. Во второй раз, когда мы танцевали вместе, я призналась, что до меня дошел чей-то недобрый отзыв о моем происхождении — точнее, о деде-бакалейщике.

Норт нахмурился.

— Ты решил вознести меня на вершину успеха, доказать снобам, что они ошибаются, и защитить от критики. Потому и убедил себя, что ты в меня влюблен. То, что я одевалась и выглядела точь-в-точь как герцогиня с французского портрета, тоже помогло делу. К тому же я никогда с тобой не спорила, говорила лишь о том, что тебя интересовало, и с благодарностью — по крайней мере, внешней — принимала советы.

— Каким же я был ослом! — простонал он.

Диана покачала головой.

— Ты был человеком, чьей добротой бессовестно воспользовались.

— Хочешь, теперь расскажу, что я помню о том вечере? — Голос его звучал по-прежнему мягко: ни гнева, ни горечи.

— Не надо. — Она вдруг заметила, что до боли сжимает его руку, и отпустила. Но он не отпускал; мало того, взял ее и за другую руку.

— Меня привлек вовсе не высоченный парик. На мой вкус, он выглядел скорее нелепо. Привлекли твои глаза и губы. Смеющиеся глаза, губы цвета пиона. Я уже рассказывал: на самом деле я тебя приметил еще за несколько недель до того. Но на следующем балу, где встретил тебя — уже преображенный в щеголя трудами Будла, — тоже не сразу подошел знакомиться, сначала некоторое время за тобой наблюдал. Ты смеялась из-за чего-то, что рассказывала Лавиния. Подозреваю, она делилась с тобой каким-нибудь неприличным анекдотом.

Диана почувствовала, как розовеют ее щеки. Лавиния тогда рассказывала ей об интимной игрушке, которую изготовил для своей жены один из ее предков. «Вот такой толщины!» — говорила Лавиния и показывала на свою руку.

— Ты за мной наблюдал?

Он кивнул.

— Не хочешь рассказать, над чем ты тогда смеялась?

— Нет, — торопливо ответила Диана. — Это была… ну, просто шутка. Ничего особенного.

— Я разыскал хозяйку и попросил меня представить.

Диана слушала, неотрывно глядя ему в глаза.

— Все махинации миссис Белгрэйв оказались ни к чему. — Голос его звучал мягко, но в глазах никакой мягкости не было: они излучали огонь. Яростное пламя, не имеющее ничего общего с хитрыми планами ее матушки.

— А… — только и выдавила Диана, чувствуя себя идиоткой.

Норт медленно обвел ее взглядом, от лба до кончиков пальцев на ногах и обратно. Когда вновь посмотрел ей в глаза, взгляд его горел почти невыносимым жаром.

— Все, что от нее требовалось, — поставить тебя передо мной.

— Сколько сил и денег потрачено впустую! Знала бы матушка, что для успеха хватит моей груди и рыжих волос!

В лице Норта не было ничего изящного, утонченного. Жесткое, мужественное лицо — все, кроме глаз, словно ласкающих Диану взглядом. Склонив голову, почти касаясь губами ее губ, он сказал:

— Я возжелал тебя, едва увидел. Настоящую Диану ты почти не показывала, и все же я увидел достаточно. И с радостью снова превратился бы во франта ради тебя.

— Мне жаль, что из меня не выйдет герцогини! — прошептала Диана, уткнувшись ему в грудь.

— Знаю, — ответил он почти беззвучно, но с какой-то скрытой мощью в голосе. — Ты слишком порывиста, к тому же не умеешь отличить самца павлина от самки. А если собираешься управлять замком, как обойтись без основ биологии?

— Есть вещи и посложнее, чем распознавать пол у птиц. Например, входить в число высшей английской аристократии. Знать, что на тебя постоянно смотрят, судят, замечают все, что делаешь не так…

— Герцогиня стоит на вершине общества, — кивнул Норт. — Она для всех пример и образец.

— Это-то и ужасно! Страшно даже подумать, что во мне станут искать образец. Я же… я ничего не смогу сделать как надо!

Помолчав, Норт сказал:

— Я спрошу тебя еще раз. Третий. — Он не уточнял, но и без слов было ясно: если она откажет и теперь, четвертого раза не будет.

— Диана, ты станешь моей герцогиней? Будешь со мной в болезни и в здравии, в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас?

— Нет. Хотя, кажется, я тебя люблю, — с отчаянием добавила она.

На долгий миг воцарилось молчание; лишь весело чирикала за окном какая-то птичка.

Во взгляде Норта было что-то невыносимое; чтобы не смотреть ему в глаза, Диана отвернулась и уставилась в окно.

— Ты меня не любишь, — почти ласково сказал он наконец.

Диана открыла рот, чтобы возразить, но Норт чуть качнул головой, и она остановилась.

— Если бы любила — отважилась бы. Думается мне, Диана, что твой гнев на мать перевешивает то, что ты чувствуешь ко мне. Ты отказываешься стать герцогиней, потому что она этого хотела. Ради этого хитрила и строила козни.

Кровь отхлынула от лица Дианы. Неужели он прав? Ум ее лихорадочно работал, пытаясь понять. Да, она очень злится на мать, но…

Он кивнул, не сводя с нее внимательных глаз.

— Твоя мать чудовищно поступила с твоей сестрой. На твоем месте любой бы ее возненавидел.

Он встал, оделся. Поцеловал ее в последний раз.

И вышел.

Диана не смогла сказать ни слова. И сейчас сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Часть ее хотела бежать за ним с криком и плачем, готовая согласиться на все, лишь бы его удержать.

Но другая часть…

Она ясно понимала, насколько несчастной будет в роли герцогини. И к правоте или неправоте матушки это не имеет никакого отношения. Первый сезон она как-то сумела пережить лишь потому, что матушка буквально подсказывала ей каждое слово. Без этого… без этого Диана обречена совершать ошибку за ошибкой. Купить павлина вместо павы — самое меньшее, что ей грозит.

Главная ее беда не в том, что она следует своим порывам. Куда серьезнее то, что у Дианы попросту нет никакого желания управлять замком, или несколькими поместьями, да и вообще никаким большим хозяйством. Как и ни малейшего желания знакомиться с королевой.

Она хотела бы сидеть на солнышке и рассказывать детям придуманные на ходу сказки про павлина — искателя приключений. И летом жить в маленьком домике на острове Уайт, а не в герцогском особняке в Шотландии.

Неужели это значит, что она не любит Норта — настоящего Норта, такого как есть? Эта мысль потрясла ее до глубины души. Но часть ее — та часть, что в свое время склонилась перед требованиями матери — теперь протестовала.

И не давала от себя отделаться.

Ради нее Норт встал на высокие каблуки и обсыпал себя пудрой — но это совсем не то же, что взвалить на себя обязанности длиною в жизнь. Что такое жизнь герцогской четы? Он много рассказывал ей о работе, управлении поместьями, палате лордов. И ни разу в его голосе не слышалось ни радости, ни даже интереса.

На этот раз Диана не стала глотать слезы. Она навзрыд оплакивала свой эгоизм. Человек, которого она любит — да, она любит Норта! — попал в западню, а она отказалась разделить с ним его ношу. Отказалась пойти с ним вместе дорогой, которую он не выбирал, но обязан пройти до конца.

Диана плакала, пока не кончились слезы, и долго еще лежала без сна, глядя сухими глазами в молчаливую пустоту.

За последние дни Норт убедился, что Данте упустил из виду один круг ада — тот, где пребывал сейчас он сам. Тот, в котором постоянно видишь Диану, но не можешь, ни лечь с ней в постель, ни даже поговорить.

Она не отходила от Годфри и Арти. Леди Ноув так и не удалось уговорить ее хоть раз присоединиться к семейному ужину — да и к любой другой семейной трапезе.

У Норта получалось заснуть, лишь убаюкав себя мыслями о ней — и то ненадолго. Как и сон, Диана ускользала от него.

Никто не поймет, что значит быть герцогиней — или герцогом, — пока сам не попробует. Никто не узнает, каково все время, когда ты не в кругу семьи, быть под прицелом сотен глаз.

Какое в этом страшное одиночество.

Диана права: такого никому не пожелаешь. И, разумеется, она вправе от этого отказаться.

На пятый день, зайдя в детскую, чтобы забрать Годфри для ежедневного визита в конюшни, он нашел Диану в классной комнате, занятую штопкой детских перчаток. Ее племянник, сидя рядом на полу, тихо играл с лошадками.

— Годфри уже был в конюшне с Леонидасом, — сказала она, едва взглянув на него.

Сегодня на Диане было легкое пурпурное платье, по подолу расшитое фиалками. Видимо, от Лавинии — с характерным глубоким вырезом, который Диана скромно прикрыла косынкой. Лавиния свою роскошную грудь выставляла напоказ, а Диана свою предпочитала прятать.

Норт подошел к Годфри, присел на корточки с ним рядом.

— Этими лошадками, — сказал он, — в свое время играли мы с Алариком. Как же, помню этого горячего жеребца! Его звали Кристофер. — И он поднял лошадку с выцветшим красным седлом и треснувшей задней ногой.

Годфри помотал головой.

— Ты его назвал по-другому?

Годфри молча, смотрел на него.

— Да, конечно. Понимаю.

Годфри взял у Норта Кристофера и поставил в ряд с другими лошадками. Норт заметил, что у каждой из них приторочена к седлу кособокая матерчатая сумочка.

— Это ты сшила им седельные сумки? — спросил Норт, оглянувшись через плечо на Диану. — Кажется, узнаю те же смелые стежки, что и на кукольной ночной рубашке.

Диана вздохнула.

— Мне плохо дается шитье.

Норт встал и подошел к ней, думая о деревянных лошадках. Почему бы не отдать Годфри этот потрепанный временем табун? Пусть этот серьезный маленький мальчик, куда бы ни отправился он после замка Линдоу, возьмет с собой часть его детства.

Годфри уезжает. И Диана вместе с ним.

Это и есть ад: любишь женщину так, что готов за нее умереть — но вместо этого должен с ней расстаться.

О чем думал Данте, когда поместил своих влюбленных в ад попарно? Что же в этом адского? Норт готов был вечно кружиться в этом вихре, если бы мог при этом держать Диану за руку, утешать ее, защищать, любить. Он прижал бы ее к себе, своим телом закрыл бы от пронзительного ветра. Не позволил бы ей страдать.

— Жду возможности снова с тобой потанцевать, — сказал он, хотя говорить это вовсе не собирался.

— Я не та женщина, с которой ты танцевал в Лондоне два года назад.

Верно, не та. У этой новой женщины гордый взгляд и щедрые губы, в любой миг готовые сложиться в улыбку. И он так ее хочет, что руки дрожат от желания ее обнять.

Кашлянув, Норт ответил:

— Хоть мы в то время почти не разговаривали, танцевать друг с другом у нас получалось неплохо.

Диана с улыбкой подняла на него глаза.

— Да, правда.

Норт поклонился и вышел.

На следующий день он вернулся в детскую. В этом смысл ада Данте: ты обречен снова и снова повторять то, что приносит боль. Присутствие Дианы в замке было как зуд там, куда не достаешь и где не можешь почесать. Чертовски раздражает. Да что там — сводит с ума.

В детской Дианы не было, но откуда-то снаружи донесся ее смех. От его звучания что-то в Норте притихло, успокоилось. Нахмурившись, он пошел на звук.

Лавиния и Диана сидели на диване. Между ними, положив голову Диане на колени, спала Арти. Лавиния, наклонившись, шептала Диане на ухо — судя по лукавой усмешке и чертикам в глазах — что-то не слишком приличное.

Если они и услышали, как вошел Норт, то виду не подали. Пышное шелковое платье Лавинии раскинулось по обе стороны от нее и ниспадало до пола. В волосах сверкали жемчуга, роскошная грудь вздымалась из декольте, словно гора фруктов на блюде.

На Диане было то же пурпурное платье, что и вчера. Оно шло к ее цвету лица, придавая ему бледную лунную безупречность. Рыжие волосы не напудрены, но собраны в элегантную прическу с локонами, спадающими на одно плечо. Глаза блестят смехом, щеки сияют не румянами, а естественными красками.

Неудивительно, что Норт захотел жениться, едва увидев Диану на другом конце бального зала! Еще не зная, какая она — бесстрашная, умная, верная.

Все бросила, от всего отказалась ради сестры. Норт никогда не встречал Розу и не знал, заслуживала ли она таких жертв. Но Диана оставалась бы безоглядно верна сестре в любом случае: любить иначе она не умеет.

Диана не отдала свое сердце Норту (об этом известно всей Англии), но, должно быть, однажды отдаст его кому-то другому… Норт стоял, глядя на женщин и размышляя об убийстве этого, пока незнакомого ему, соперника, когда Лавиния подняла взгляд.

Она с улыбкой протянула руку. Норт подошел ближе, поклонился, поцеловал тыльную сторону протянутой руки.

— Добрый день, дамы.

Диана пробормотала приветствие и поскорее опустила глаза на Арти.

— Мы говорили о том, как сложно управляться с джентльменами, — хихикнув, объяснила Лавиния.

Вбежал Годфри; Норт поймал его на бегу, поднял в воздух и усадил себе на плечи.

— Дамы, — сказал он, — мы вас оставляем и идем по своим джентльменским делам.

Норт повел мальчика на конюшню: они обошли все стойла, с каждой из лошадей поздоровались, каждую погладили по носу и угостили горстью овса. Вернулись только когда Годфри начал тереть глаза кулачками.

В детской Годфри подбежал прямо к Диане и уткнулся ей в колени.

— Устал, мой маленький! — проворковала она.

На этом бы и уйти — но Норт не ушел. Опустился на диван и смотрел, как Диана умывает Годфри, а затем укладывает отдохнуть. Малыш свернулся клубочком, закрыл глаза и через минуту уже крепко спал.

Это завораживало. Норт все смотрел на детскую кроватку, когда Диана подошла и присела рядом.

— Ты все еще не спишь?

— Мне уже лучше, — солгал он. Черт бы побрал эту слабость!

— Чувствую себя так, словно я в этом виновата, — сказала Диана, нервно ломая пальцы.

Он повернулся, чтобы на нее взглянуть, и улыбнулся.

— Откуда такая мысль?

— Я тебя бросила, и ты уехал на войну, — ровным голосом сказала она. — Хотя во время помолвки ни разу не упоминал, что мечтаешь командовать полком.

Как ни странно, Норт почувствовал, что ему становится легче. Становится по-настоящему весело.

— Не смейся надо мной! — воскликнула Диана. А потом спросила с надеждой: — Так это неправда?

— Наверное, бывают мужчины, готовые бросаться в бой из-за разбитого сердца.

— Но ты не из таких?

Он покачал головой.

Диана ощутила, как, словно прохладная река, разливается по ее сердцу облегчение.

— Это из чувства вины ты занималась со мной любовью? — спросил Норт.

Она взглянула на него, не веря своим ушам, но по лицу поняла, что он спрашивает серьезно. Диана чуть придвинулась — ровно настолько, чтобы к нему прислониться. Он обнял ее, а она прильнула щекой к его плечу.

— Это значит «нет»?

— Я предложила тебе хлеб с медом в надежде, что полный желудок подействует как снотворное. Когда Арти голодна, она не может уснуть. Но ради этого заниматься… нет!

После недолгого молчания он сказал:

— Пудинг с салом я не люблю, но все остальное, что ты заказала повару, было превосходно.

— Просто предложила готовить больше простых английских блюд.

Он крепче сжал ее плечи.

— В детстве у меня было две мечты: строить дома и воевать. Аларик вернулся домой и предложил взять на себя управление поместьями, так что я был свободен.

— Не совсем — ты ведь только что сделал мне предложение, — ответила Диана. Она сразу поняла, в чем проблема: Норт не из тех, кто покинул бы невесту или молодую жену и отправился рисковать жизнью за океан. Как правило, наследники герцогского титула вообще не рискуют собой без крайней нужды.

— Я хотел послужить своей стране. Когда ты разорвала нашу помолвку, я был глубоко несчастен — но и получил свободу купить офицерский патент.

Из груди Дианы вырвался тихий смех; глубоко в душе разрасталось облегчение.

— А я с ужасом думала, что тебя могут убить или искалечить, и я буду в этом виновата!

Он поцеловал ее в макушку.

— Так же, как винила себя в смерти Розы?

— Если бы я согласилась на Арчибальда, она не решила бы выйти за него. — Следующие слова она произнесла шепотом: — Матушка считала, что Роза погибла из-за моего эгоизма. Вряд ли я когда-нибудь об этом забуду.

Норт тихо выругался.

— Что за чудовищная нелепость! Разумеется, она не права. Скажи, хорошо ли Роза знала Арчи, когда его выбрала?

— Он один раз у нас отужинал. Я все твердила, что не хочу ехать на сезон в Лондон. Матушка считала, что мне нужен муж-шотландец — только он смирится с моими волосами. Арчи был самым знатным холостым шотландцем в округе, имел поместье в Англии неподалеку от нас, к тому же матушка была знакома с его отцом.

— Если Роза была хоть немного похожа на тебя, — сказал Норт, — свое мнение об Арчи она составила уже в этот первый вечер. Подождала, чтобы быть уверенной, что тебе он не нужен — думается мне, эта страсть к самопожертвованию у вас семейная, — и при второй встрече ему улыбнулась. Видимо, этого хватило.

Диана нахмурилась, стараясь вспомнить тот ужин. Она так злилась на мать, что едва обращала внимание на ухажера, приглашенного миссис Белгрэйв.

— Я даже не помню, разговаривали ли они друг с другом.

— Держу пари, еще как разговаривали. И она сделала хороший выбор: Арчи был добрым малым. Им просто не повезло. Он был упрям, как настоящий шотландец. Держу пари, если бы он обручился с тобой, а потом решил, что ему нужна твоя сестра, — бросил бы тебя и сбежал с ней в Гретна-Грин.

Интересная мысль… И снова ее окатила волна облегчения и прощения, прохладная, исцеляющая раны. В знак благодарности Диана поцеловала Норта в шею — сильную, жилистую, совсем не похожую на цыплячьи шейки придворных.

— Ты расскажешь мне, почему вышел в отставку?

— Да рассказывать-то особенно не о чем, — с хрипотцой в голосе ответил он.

Диана прижалась к нему и ждала.

— Эта война с колониями — несправедливая война. Мы должны отдать колонии их гражданам. Вторая проблема — наша некомпетентность. Ведем войну с армией, состоящей в основном из немецких наемников, и постоянно недооцениваем врага.

Диана подождала еще немного. В другом конце комнаты засопел и перевернулся с боку на бок Годфри.

— Последнее расположение моего полка было в Стони-Пойнт. Мой командир считал, что янки не смогут взобраться по крутому утесу и атаковать. А они смогли. И разбили нас за четверть часа. Враги могли бы расстрелять весь мой полк — ведь моих людей схватили с оружием в руках.

Диана вздрогнула.

— Но они были к нам милосердны. А наши приказы гласили: расстреливать любого, кого возьмем в плен с оружием. После этого я распустил полк и вернулся домой.

Три фразы, в которые уместился целый мир боли.

Неудивительно, что в армии он пробыл так немного. Такому человеку, как Норт, не под силу долго выносить чужую глупость, жестокость и бесчестие.

Диана молчала; молчал и Норт. Некоторое время спустя, взглянув на него, она увидела, что глаза у него закрыты.

Быть может, он наконец уснул.

За время, что Диана провела в здешней детской, многолюдные праздники в замке случались уже дважды; однако этот, несомненно, был самым грандиозным из всех. Зеленый салон, гостиная и бальный зал сияли сотнями свечей; букеты лилий в вазах высотой с десятилетнего ребенка источали благоухание. Кроме лилий, были здесь целые корзины колокольчиков и тюльпанов, а в одной из галерей над бальным залом — даже сказочная рощица карликовых ив.

Диана пряталась в детской до последней минуты. Отказалась от приглашения на ужин с членами семьи: она не член семьи, и забывать об этом не стоит.

Лавиния и леди Ноув составили целый план очищения ее доброго имени. После сегодняшнего вечера Диана вернется в Лондон и под покровительством леди Грей продолжит светскую жизнь.

При одной мысли об этом у нее сжималось сердце.

Для Дианы перешили одно из вечерних платьев кузины. Шелковое, цвета, который Лавиния, знавшая о моде все, именовала «сдерживаемым вздохом». Диана назвала бы его светло-сиреневым.

Скудную верхнюю часть платья с лихвой восполняли пышные юбки, расшитые тончайшим кружевом — ровно такой длины, чтобы при малейшем дуновении сквозняка взвиваться в воздух и обнажать лодыжки. Но лучше всего были туфельки, которые одолжила ей Джоан: из блестящего шелка с кружевными вставками, с маленькой розой на каждом носке, и, как завершающий штрих, в чашечке каждой розы — россыпь крошечных аметистов.

В этих легкомысленных туфельках на высоких каблуках ноги Дианы выглядели удивительно тонкими и хрупкими. Она влюбилась в эти туфли с первого взгляда.

Парика Диана не надела. Ни перьев, ни корзины с фруктами, ни целого корабля — ни одного из тех предметов, что матушка принуждала ее во имя моды носить на голове. Лишь здесь и там в прическу воткнуты несколько шелковых роз, и каждая усыпана блистающими аметистами.

Перед первым ее балом вокруг Дианы с утра до вечера суетились две горничные. Накинув на барышню поверх платья белый халат, одна красила ей щеки, губы и ресницы, а другая трудилась над париком.

А теперь только Мейбл заглянула, чтобы помочь затянуть корсет, а заодно пожаловаться, что Годфри притащил в детскую двух лягушек, и слугам удалось найти пока лишь одну из них.

— Вот увидите, рано или поздно она выпрыгнет из кувшина с молоком! — с кислой миной заявила Мейбл. — Пожалуй, еще и прямо мне на ногу. Или спрячется в кровати.

Диана бормотала в ответ что-то подходящее к случаю, пока Мейбл припудривала ей волосы, сперва сзади, потом спереди. Диана подумала было о губной помаде — но тут же вспомнила, что помады у нее нет.

— Да вы у нас просто красавица! — с легким удивлением воскликнула Мейбл.

Диана подошла к зеркалу — и оттуда ей улыбнулась дама в платье цвета «сдерживаемого вздоха».

— Он еще пожалеет, что вас бросил! — удовлетворенно заметила Мейбл. — А теперь пойду к Годфри — а то кто знает, что этот мальчуган еще может выкинуть!

Пора было идти в зал. На секунду Диана ощутила себя крестоносцем, готовым вступить в бой за честь Норта и свою собственную. Но в следующий миг оцепенела от стыда; сердце сжалось при мысли, что ей предстоит здороваться с людьми, которые помнят ее невестой будущего герцога.

На бал съехалось все окрестное дворянство; гости прибыли даже из Манчестера и Рочдейла. Оба крыла замка были переполнены гостями, которые останутся здесь на ночь: будут танцевать до рассвета, а потом, после ленивого позднего завтрака, сядут в кареты и разъедутся по домам.

Дольше прятаться в своей комнате невозможно; того гляди, явится Лавиния и потащит ее на бал силой. Нужно спуститься по лестнице и сделать вид, что с самого начала жила здесь как гостья герцога и герцогини, а слухи о работе гувернанткой — прискорбная и совершенно необоснованная клевета, порожденная ее любовью к осиротевшему племяннику.

Сглотнув, Диана заставила себя перешагнуть порог.

У подножия мраморной лестницы, выходящей в холл, ждала Лавиния. Увидев Диану, подруга в восторге схватила ее за плечи и закружила, расточая похвалы ее красоте.

Диана никогда не чувствовала себя красивой, особенно в сравнении с Розой. И уж тем более не во время светского сезона, когда всеобщее внимание привлекали ее экстравагантные наряды и огромные парики. Но сейчас в сияющих глазах кузины она прочла истину. Диана действительно прекрасна — когда не боится быть самой собой.

На Лавинии было белое платье, покрытое прозрачной шелковой сеткой, расшитое чайными розами оттенка, изумительно подходящего к цвету ее губ. Выглядела она точь-в-точь как один из тех шаловливых ангелов с французских полотен, что нежатся на облаках, прикрытые лишь тщательно выписанными лоскутками шелка… Стоп, а точно ли это ангелы?

О живописи Диана знала немногим больше, чем о хвостах павлинов.

— Ты только посмотри! — прошептала Лавиния, подводя ее к большому зеркалу в холле. — Как мы похожи!

— По-моему, не особенно, — возразила Диана.

— Должно быть, грудь нам обеим досталась по наследству от какой-нибудь знаменитой родственницы. Надеюсь, она своим бюстом гордилась не меньше нашего! — Лавиния захихикала, и тончайший шелк, прикрывающий ее грудь, опасно заколыхался. — О боже мой! — воскликнула она вдруг. — А где помада? — Сунув руку в карман, извлекла оттуда коробочку размером не больше ногтя на большом пальце. — Да вот же она!

— Матушка всегда приказывала мне красить губы темной помадой, — с сомнением заметила Диана. — Говорила, что от яркой рот будет казаться еще больше.

— Твоя матушка — просто дура! Запомни это раз и навсегда, чтобы больше нам к этому не возвращаться, — резко ответила ее кузина. — Ничто так не привлекает мужчин, как губы чертенка на лице ангела!

Диана послушно стянула правую перчатку и накрасила губы алой помадой, стараясь не думать о том, что они будут выглядеть опухшими. Словно зацелованными.

— Ожидания в приемной сегодня не будет, — снова заговорила Лавиния, — так что мы с тобой сразу попадем в гущу джентльменов. Не забудь наш план: флиртуешь со всеми, с кем я тебя знакомлю. А я буду танцевать с Нортом все танцы подряд — и маму порадую, и заткну рот сплетникам, болтающим о вас с ним.

Диана кивнула, отчетливо понимая: она не хочет, чтобы Норт танцевал с Лавинией. Но тут же мысленно упрекнула себя, не в первый раз обозвав «собакой на сене». Просто стыдно: сама его не хочет — и другим не отдает.

— Советую протанцевать несколько танцев с лордом Хоном, бароном Хьюстоном, — сказала Лавиния, вглядываясь в ее губы. — Выглядишь на редкость аппетитно!

— С кем танцевать?

— Лорд Хон, мой кузен с материнской стороны. Но очень дальний, так что ты, скорее всего, с ним не знакома. Титул у него шотландский, кажется, из Ренфрушира. Я вас познакомлю. Тебе достаточно ему улыбнуться и сказать что-нибудь умное — он сразу будет очарован. Хон не бесполезный аристократ, не из тех, кого ты презираешь. Он взбунтовался против своей семьи, получил степень в Эдинбурге и теперь практикует как врач. Можешь даже называть его «доктор Хон», если вашей высоколобости так больше понравится.

— Я вовсе не высоколобая! — запротестовала Диана. Но надо было признать, история лорда Хона ее заинтриговала.

— Примерно в середине вечера я подведу Норта и положу его прямиком к твоим ногам. Потанцуй с ним, но делай вид, что страшно скучаешь. Обменяйтесь двумя-тремя словами — больше не надо. Вы с ним теперь как брат и сестра — или как там выразился герцог за ужином.

Диана сделала глубокий вдох и мысленно призвала на помощь дух деда-бакалейщика.

Едва девушки вошли в бальный зал, навстречу им поспешила леди Ноув.

— Мисс Грей, мисс Белгрэйв, добрый вечер! — поздоровалась она, приседая в реверансе. Девушки ответили тем же; при этом юбки Дианы разлетелись в стороны, чего никогда не случалось с жесткими парчовыми платьями, какие предпочитала ее мать.

— Я не бываю в Лондоне, так что уже и забыла, какое у тамошних жителей богатое воображение, — сказала леди Ноув. — Одна женщина только что мне рассказала, сославшись на сведения из первых рук, что Годфри — сын герцога Камберленда, брата короля Георга!

— Возможно, этот слух распустила мама, — ответила Лавиния. — У нее очень пылкая фантазия, и она считает потерянным день, когда не запустила в свет какую-нибудь историю собственного сочинения. Но посмотрите на Диану: правда хороша?

Леди Ноув оглядела Диану с ног до головы.

— В пятьдесят раз лучше, чем во время вашего первого сезона — если вы, дорогая, простите мою прямоту. Полагаю, Лавиния, честь этого успеха принадлежит вам?

— Мне, — без ложной скромности ответила Лавиния.

— Моя кузина — настоящая фея-крестная! — добавила Диана. — Если бы Лавиния одевала весь высший свет, балы выглядели бы куда привлекательнее, чем сейчас.

— Перед следующим балом непременно спрошу вашего совета, — обратилась к Лавинии леди Ноув. — А теперь, милая моя, почему бы вам не пойти потанцевать с кем-нибудь из тех джентльменов, что пожирают вас взглядами? А мне его светлость поручил дать Диане наставления о ее роли в сегодняшней драме.

Лавиния улыбнулась им обеим, сверкнув ямочками на щеках, присела в реверансе, сделала шаг в сторону — и двое мужчин тут же бросились ей навстречу.

Появился Питер с шампанским на подносе. Диана взяла бокал, но леди Ноув отмахнулась.

— У меня в фижмах спрятана фляжка на случай, если захочу промочить горло. Диана, Лавиния объяснила, какую роль вы сегодня должны сыграть?

— Она сказала, что мне нужно протанцевать с Нортом всего один танец, и при этом сохранять скучающий вид.

— У вас расстроены нервы, — принялась наставлять ее леди Ноув. — Вы не сбежали от Норта: эта сплетня не имеет никакого отношения к действительности. Просто из-за нервного расстройства, усугубленного горем от потери сестры, вы принуждены были удалиться на отдых в поместье своей матери. А затем вернулись в замок, где вас должны были холить и лелеять как будущую герцогиню.

— Холить и лелеять? — невольно улыбнувшись, повторила Диана.

— Поскольку вы обожаете своего осиротевшего племянника, то много времени проводили с ним в детской. Однако, когда Норт вернулся с войны, вы с ним решили расстаться, оставшись друзьями.

Немного поразмыслив над этой историей, Диана кивнула.

— Слухи о том, что вы будто бы работаете в детской, пошли оттого, что вы ночуете в этом крыле — просто потому, что там тише. Никто из моих друзей не был удивлен известием о разрыве помолвки; все они заметили ваше прохладное отношение к жениху. Разумеется, — добавила она, — именно поэтому Норт вообще начал искать вашей руки.

— Понимаю, — пробормотала Диана, хоть ничего и не поняла.

— Норт не воспринимает свой титул как действительно свой, поэтому не одобряет юных леди, которые вешаются на него, словно на вешалку, из-за его титула, — объяснила леди Ноув. — А вы никогда себя так не вели, поскольку он вам не нравился.

— Но это неправда! — воскликнула Диана, прежде чем успела подумать над своими словами.

Леди Ноув ухмыльнулась, оголив зубы, и напомнила Диане греющуюся на солнышке старую крокодилицу.

— Да неужели? По тому, с какой скоростью вы от него сбежали, трудно было предположить, что вас волнуют его чувства!

— Я это сделала не подумав, — признала Диана. И добавила мстительно: — Как и вы, когда наняли меня гувернанткой.

— Что ж, туше. — Леди Ноув пожала плечами. — Верно, мы с вами вместе умудрились погубить доброе имя Норта — нам его и восстанавливать.

Взглянув пожилой леди через плечо, Диана увидела Норта; он разговаривал с Партом Стерлингом, своим другом детства и заклятым врагом Лавинии. Диана не сводила с него глаз; Норт обернулся, увидел это — и немедленно направился к ней.

Лицо его было бесстрастно, парик самый простенький, камзол и бриджи траурно-черного цвета. Казалось бы, такой унылый костюм не должен подчеркивать ширину груди и плеч… но все равно подчеркивал. А белоснежные чулки привлекали внимание к мускулистым икрам.

Ни одной мушки. Ни пудры, ни румян, ни помады. Его губам помада и не требуется; им достаточно естественного цвета.

Норт подошел ближе. Лицо его сделалось задумчивым, словно он старался прочесть мысли Дианы.

— Диана! — с упреком проговорила леди Ноув.

— Простите, — ответила Диана и повернулась к ней.

Леди Ноув издала стон.

— И ты туда же! — прикрикнула она на племянника.

Норт поклонился и поцеловал ей руку.

— Чем ты недовольна, о лучшая из тетушек?

— Я твоя единственная тетушка, — отрезала она.

— О да, ты блистаешь в гордом одиночестве.

Она хлопнула его веером по плечу.

— Хватит! Я как раз напоминала мисс Белгрэйв о ее жалобах на расстроенные нервы и о том, как перед твоим отъездом в колонии она лечилась отдыхом в деревне.

— О жалобах мисс Белгрэйв на нервы я с интересом послушаю подробнее, — с самым невозмутимым видом сообщил Норт. — Может быть, это реакция на агрессивного павлина? Кстати, Призм только что мне сообщил, что Фитци очень взбодрился и гоняет юного Флойда как молодой!

— Ты должен вести себя так, — продолжала леди Ноув, не обращая внимания на его выходки, — как будто сочувствуешь горестям мисс Белгрэйв, но нисколько в ней не заинтересован. Не вздумай пожирать ее глазами, словно она газель, а ты голодный лев.

Норт смотрел только на Диану.

— От расстроенных нервов учащается сердцебиение. Я знаю много способов борьбы с этим симптомом!

От него чудесно пахло. «Аромат чистого мужчины», — мечтательно подумала Диана… насколько же лучше запаха грязных подгузников или пюре из репы!

Леди Ноув негодующе фыркнула и повернулась, чтобы уйти.

— Вы оба совершенно не способны делать то, что вам говорят! Не понимаю, как мой брат упустил это из виду в своем плане. Вы должны сыграть свои роли, иначе все испортите!

— Я бы мог показать тебе способ-другой… — продолжал Норт, не сводя глаз с Дианы.

Она подняла бровь.

— Борьбы с сердцебиением? Хотела бы я знать, какие у тебя найдутся лекарства!

Он улыбнулся так, словно ласкал ее взглядом.

— С радостью покажу все до единого, — с этими словами он взял ее за руку и поднес к губам.

— А я предпочту выслушать второе и третье мнение, — ласково ответила она и отстранилась.

Синие глаза Норта потемнели, словно грозовое небо над морем.

— Тем более, — продолжала Диана, наслаждаясь собой, — что я получила указания флиртовать сегодня со всеми, кроме тебя. Поскольку ты мне наскучил.

Норт сжал челюсти.

— Ты недавно перенесла нервное расстройство, — заметил он. — Если начнешь флиртовать со всеми подряд, будешь не слишком-то похожа на выздоравливающую больную.

— А ты не смотри на меня так, словно съесть хочешь! — прошипела она. — Мы больше не помолвлены!

— Во время помолвки я никогда так не смотрел, — парировал он.

Что верно, то верно. Если бы смотрел — пожалуй, она бы не сбежала.

Возможно, эта мысль отразилась в ее глазах, потому что Норт сказал:

— Черт, я еще тогда все испортил, верно?

«Как он хорош, когда хмурится! Эти надменные черные брови вразлет… Просто неотразим».

Под жарким взглядом Норта у нее кружилась голова, пылали щеки, охватывала слабость — как будто в самом деле приближался нервный припадок, который можно исцелить только в постели.

— Дорогая моя, — воскликнула Лавиния, втискиваясь между ними и намеренно загородив от Дианы Норта, — позволь представить тебе лорда Хона! Уверена, в обществе друг друга вам будет очень весело!

Диана недоуменно заморгала. Перед ней склонился статный джентльмен с высоким интеллигентным лбом и добрыми глазами.

Тот самый. Доктор.

Не герцог.

Она присела в реверансе и любезно улыбнулась в ответ.

— Мама, у меня ужасные новости, — объявила Лавиния, поздоровавшись с матерью и вручив ей привезенную из Манчестера шляпку.

Ее мать отложила шляпу и тяжело опустилась в кресло.

— Я уже знаю.

— Знаешь?!

— Диана Белгрэйв увела лорда Роланда из-под самого твоего носа! Теперь ты точно останешься старой девой, а моя кошмарная кузина будет хвалиться дочкой-герцогиней!

— Я не о Диане, — ответила Лавиния.

Мать открыла рот и капнула себе на язык «Настойку для здоровья» от доктора Роберта.

— Что может быть ужаснее того, что моя дочь упустила еще одну возможность стать герцогиней? — Она со вздохом запрокинула голову и прикрыла глаза. — Просто не знаю, что бы я со своими несчастными нервами делала без этих капель!

— У меня украли жемчуг, — напрямую сообщила Лавиния. — Жемчужную нить, подарок тети Милдред. Подменили все жемчуга стекляшками. И с рубиновыми серьгами та же история.

Мать не ответила, даже не открыла глаза. Лавиния взяла ее за руку.

— Мама, ты меня слышишь? Я почти уверена, что и твои драгоценности, если их проверить, окажутся поддельными.

— Разумеется, они давным-давно поддельные, — ответила ее мать, не открывая глаз.

Лавиния открыла рот, но не смогла издать ни звука.

— Того, что ты позволила Диане запустить свои когти в лорда Роланда, я тебе долго не прощу, — раздражительно проговорила леди Грей. — Тех изумрудов надолго не хватило, а ты, эгоистка этакая, не вышла замуж ни за одного из этих французов!

— Изумрудов? Ты о чем? — переспросила Лавиния. У нее изумрудов никогда не было, у ее матери тоже. А вот…

Ужасная мысль поразила ее.

— Изумрудное ожерелье Дианы! — выдохнула она, чувствуя себя так, словно ее ударили с размаху. — Ты… это ты его взяла? И… продала?

Леди Грей шумно втянула носом воздух, открыла глаза и заморгала, глядя на Лавинию.

— А на что, ты думаешь, мы жили все это время? Только потому, что мы переехали во Францию, я сумела сохранить деревенский дом и городской особняк. У нас нет денег.

Это известие она сообщила самым обыденным тоном, каким жалуются на дурную погоду.

— Что значит «нет денег»? — вскричала Лавиния, вскакивая на ноги.

Леди Грей помахала перед носом флаконом с нюхательной солью.

— Именно это и значит, — ответила она знакомым трагическим тоном. Только на этот раз жаловалась не на яйца всмятку и не на сквозняк. — У нас нет денег. Мы разорены.

— Но что случилось? Ты… тебя кто-то убедил вложить деньги в ненадежные инвестиции?

— Господи, что еще за инстиции? — воскликнула леди Грей. — Ненавижу длинные сложные слова, и ты это прекрасно знаешь. У нас просто нет денег. Уже много лет.

— Не может быть!

— Поначалу нас очень выручала Уилла, — продолжала мать. — Бедное осиротевшее дитя, которое я приняла к себе.

На Лавинию нахлынула тошнота.

— Пожалуйста, только не говори, что ты воспользовалась наследством Уиллы!

— Воспользовалась? Да я не покладая сил заботилась о сиротке, выполняя последнюю волю ее родителей!

— Хочешь сказать, из наследства Уиллы мы оплачивали слуг, одежду, путешествия… школу… экипажи… все?

— Никто не вправе говорить, что я не выполнила свой долг по отношению к ней: ведь она вышла замуж за сына герцога! Будь ты хорошей дочерью, а не такой эгоисткой, тоже была бы уже помолвлена с наследником герцогства, и все это не имело бы значения. Почему, ты думаешь, я позволила тебе покинуть Париж, где мы так хорошо устроились, и приехать в замок Линдоу? Чтобы ты вышла замуж за наследника!

— О нет! — прошептала Лавиния.

Уилла ничего не знает, в этом она была уверена. Придется все ей рассказать. И как-то возместить. И, разумеется, сказать Диане об изумрудах! Но, ради всего святого, как расплатиться за изумруды? Они же, судя по всему, стоили целое состояние!

— После замужества Уиллы поверенные лорда Аларика отказались платить по нашим счетам, — сообщила леди Грей с такой обидой в голосе, словно Уилла обязана была обеспечивать ее всю оставшуюся жизнь.

Лавиния потерянно оглянулась вокруг. На кресле лежала дорогая нарядная шляпка — одна из трех, привезенных в подарок матери. За все три заплатил герцог. Лавиния пообещала, что леди Грей потом возместит ему эти расходы…

— Вопрос в том, что же нам теперь делать? — продолжала мать. — Не будь ты такой привередой, не вороти нос от всех женихов — сейчас была бы уже замужем, и никто бы не заметил разницы!

— Мое приданое, — поникшим голосом спросила Лавиния. — А с ним что?

Мать не торопилась с ответом.

Прикрывая рукой глаза от жаркого итальянского солнца, Диана вышла в просторный огражденный сад позади палаццо. Здесь Норт надзирал за возведением восьмиугольной беседки из кованого железа, по его собственному наброску; сейчас пара рабочих, забравшись по лестницам на крышу, устанавливали там, в самом центре, величественный и причудливый флерон.

На миг Диане вспомнилось прошлое: Норт в пудре, парике, на каблуках… Как не похож на мужчину, стоящего сейчас перед ней! И не в том дело, что кожа Норта теперь покрыта золотистым загаром, что на нем лишь тонкая льняная рубашка, торопливо заправленная в бриджи, или что парик он теперь надевает лишь по большим праздникам.

Даже не в том, что левой рукой он прижимает к себе сверток, из которого высовывается крошечный кулачок.

Нет: главное различие — в выражении лица. Теперь по лицу Норта ясно читается: он счастлив. Спокойным и прочным счастьем, которое рождается и укрепляется, лишь когда ты не один. Когда рядом надежный спутник, дорогой человек, вместе с которым ты принимаешь пищу, путешествуешь, спишь.

Которого любишь.

Муж подошел к Диане.

— С Розой все хорошо, — сказал он. — И шум, и грохот ее совсем не беспокоят. Стойкая малышка: сразу видно, она из Уайльдов!

Диана взяла дочь на руки, поцеловала в носик-кнопку, украшенный тремя очаровательными веснушками. У Розы были отцовские голубые глаза, материнские рыжие волосы, нрав тихий и нежный, словно унаследованный от ее покойной тетушки и тезки. Увидев мать, девочка радостно заворковала и широко улыбнулась, продемонстрировав ямочки на пухлых щеках.

Диана подняла взгляд на беседку.

— Норт, выглядит великолепно!

— Уже почти закончена, — ответил он, указывая на экстравагантный флерон на крыше. — После обеда рабочие натянут полог, повесят шторы и поставят мебель.

— Я все думаю, может быть, стоило сделать полог и шторы из прозрачного шелка, чтобы в беседку проникал солнечный свет? — заметила Диана. — Если шторы окажутся слишком тяжелыми, давай так и сделаем.

Тут она вспомнила, зачем вышла в сад.

— А где Годфри? — спросила она. — Пришло письмо от тетушки Ноув, а Арти вложила в него рисунок — чудесную акварель, на которой Фитци бьется с Флойдом, а с ветки смотрит на них новое семейство вьюрков. Оказывается, пара вьюрков снова свила гнездо в плюще под окном Прусской столовой, и недавно у них вылупились трое птенчиков.

Норт задрал голову вверх и громко позвал:

— Годфри!

В густых ветвях ближайшей сливы раздался какой-то шорох, из листвы показалась пара грязных ног, а за ними и их обладатель целиком. Годфри легко спрыгнул на землю.

— Арти прислала тебе рисунок, — сказала Диана.

В обмен на акварель Годфри вручил ей нагретую солнцем сливу и рысцой убежал по извилистой садовой дорожке.

— Когда станет лэрдом, — пробормотал Норт, — держу пари, задаст он жару никчемным болтунам из английского правительства!

Медовый месяц в Италии для них так и не окончился. Теперь вся семья — к которой прибавилась Роза и ее трехлетний брат — жила в элегантном особняке близ флорентийской площади Строцци; Норт сам и спроектировал его, и построил. Частенько здесь гостил кто-то из Уайльдов; герцог и герцогиня приобрели привычку каждый год в конце лета, взяв с собой Арти и еще кого-нибудь из детей, отправляться морем в Италию. Разумеется, Норт это предвидел — поэтому сделал дом светлым, просторным, способным вместить множество гостей.

— Офелия прислала три новые гравюры, — сообщила Диана, прижимаясь к мужу, чтобы его поцеловать. — Бедная Бетси! Сплетники никак не оставят ее в покое. Уверена, она не делает и половины тех безрассудств, что ей приписывают.

— А я уверен, что она делает вдвое больше, — сказал Норт, целуя ее в ответ.

Позже, уже ночью, Диана лежала в беседке на тахте, застеленной тонким льняным бельем. Неподалеку на столике стояла бутылка шампанского. Единственный фонарь давал достаточно света, и летний ветерок колыхал тяжелые шелковые шторы.

Теперь она понимала, что прозрачные шторы в самом деле сюда бы не подошли.

Норт по-прежнему лучше всего спал на открытом воздухе — или по крайней мере с широко открытыми окнами.

Но эта постель предназначалась не для сна.